Попова Надежда Александровна

Ведущий в погибель.

Ведущий в погибель

intrate per angustam portam quia lata porta et spatiosa via quae ducit ad perditionem et multi sunt qui intrant per eam

quam angusta porta et arta via quae ducit ad vitam et pauci sunt qui inveniunt eam

(Mt.7:13,14).[1]

Пролог

Мокрый снег налипал на сапоги, отчего ноги становились тяжелыми, точно закованными в колодки, а подошвы норовили съехать на сторону и запрокинуть тело в растоптанную мартовскую слякоть. Снега никто не счищал ни теперь, ни во все время зимы, а тренировочный плац был засыпан мелкими камнями и огромными, неровными глыбами, не оставляя, куда ступить шаг; когда же Курт попытался намекнуть старшему инструктору, что его подопечным надлежало бы поднапрячься и привести территорию вокруг монастырского корпуса в порядок, тот нехорошо усмехнулся и заметил, что бегать и драться на ровной чистой площадке может любой засранец, каковому следовало бы умолкнуть и исполнять, что велено. Велено было, как и всякий проведенный в этих стенах день, «бегом!»…

У стены Курт остановился, едва не упав, упершись в камень дрожащими ладонями и опустив голову; своих заляпанных липучей снежной кашей сапог он не видел — в глазах было темно. Горло горело, обжигая каждым выдохом, и даже при вдохе холодный весенний воздух прорывался в легкие режущими кипящими глотками. Привычного уже приступа тошноты на сей раз не случилось, но распрямиться не было сил и, что главное, желания — даже такой отдых настойчиво требовал своего продолжения, и организм не просил уже — повелевал не переставлять больше ноги, не тащить неведомо для чего вперед ноющее тело.

Когда при его появлении здесь старший инструктор посулил «истязать до потери сознания» и «гонять до кровавой блевотины», Курт счел это фигурой речи, в каковом предположении жестоко разочаровался в первый же день своего обучения. Выпитая вместо завтрака вода оказалась на снегу после того, как он нарезал десять кругов окрест корпуса. Сознание он потерял на тринадцатом круге, даже не успев подумать о символизме данного числа…

— Стоишь на ногах?

Голос звучал неведомо откуда, заглушаясь звенящей в ушах кровью, и того, как сквозь надсадный хрип выдавил «да», Курт почти не разобрал, расслышав зато четко до зубовной боли удовлетворенное:

— Славно… Тогда — бегом. Еще круг.

Возражать он не пытался, и полученному приказу подчинился не тотчас лишь оттого, что соскребал обломки сил; оттолкнувшись от шершавого серого камня стены, распрямил готовую сломаться пополам поясницу и двинулся снова вперед, не чувствуя ног, головы и себя самого. Мыслей в голове уже давно не осталось — даже грез об отдыхе, даже нехитрое по своей сути действие — отсчет дыхания — пробуждало боль почти физическую.

Вдох на четыре шага — задержка — на четыре шага выдох; снова вдох, задержка, снова выдох…

… — Ты все делаешь неверно, — пояснял его мучитель в первый день, когда, стоя на четвереньках в снегу, Курт пытался собрать легкие для очередного глотка воздуха. — Ты все время думаешь о том, что делаешь, а мозги ты должен держать пустыми, как выскобленный пергамент, затем чтобы вписать в них намертво то, для чего ты, собственно, бежишь. Навряд ли когда-нибудь ты получишь приказ пробежать пятнадцать миль и рухнуть на все четыре точки; ты пес Господень, а не сучка в течке. Приказ будет — мигом перевести дух и заняться делом.

— А кони на что? — обдирая горло каждым звуком, возразил Курт.

— Рухнул конь. Оказался таким же дохляком, как ты. Или пристрелили его. А для следователя с опытом работы вопрос и вовсе идиотский. Все, что угодно, может быть, и ты должен сохранять ясность рассудка и твердость в руках. А кроме того, вполне возможно, что тебе придется и отдавать приказы другим, то есть, думать за пару-другую оболтусов, причем обдумывать детали операции ты должен будешь на ходу.… Ну-ка, родословную Христа. На латыни и быстро.

— Не могу, — вытолкнул он с напряжением, и тот повысил голос:

— Таких слов не знаю. Что я велел вчера прочесть и запомнить?

— «Debes, ergo potest[2]»…

— Верно. Это не просто врезано в камень над главным входом — всякий, кто проходит под этой надписью, должен столь же глубоко выцарапать это в себе, на лбу написать, если иначе не может усвоить. Кому это не по силам, тот через те же двери вылетает вон. Думаешь, ты в ином положении? Осознай одну простую вещь, Гессе: здесь ты не инквизитор. Там, за этими стенами, встреться мы по службе, ты, может, и будешь иметь право спорить со мной и отдавать мне приказы, но здесь — здесь приказываю я. Здесь мне плевать на твои полномочия, на твой первый ранг, на императорское благоволение и прочую хрень, здесь в моей воле решать, останешься ли ты в должности следователя вообще. Что? — с наигранным участием уточнил инструктор, когда Курт вскинул голову, глядя на него растерянно. — А ты мнил, что тебе прописали отпуск на альпийской природе?

— Вы не можете решать… — начал он, и тот оборвал:

— Могу. Для того ты и здесь. Все твои подвиги описаны в сопроводительных документах, Гессе, я знаю о тебе практически все; и какой вывод следует из этого? Вывод такой: тебя мне отдали, чтобы я решил, насколько готов ты к продолжению службы. В ней ты уже сошелся и еще не раз сойдешься с теми, кто перешибет тебя одним плевком, если ты не сумеешь противопоставить их силе — свою. Сила же твоя всего-навсего в выносливости и боевых навыках.

— Не только, — возразил Курт уже чуть увереннее и нахальнее.

— Да, — не стал спорить тот. — Еще ты умеешь заградить мозги от попыток в них залезть; и это тоже недурно, однако — как ты будешь это делать, если уже теперь ты не можешь натужить их даже для того, чтоб просто зачитать хорошо тебе известный кусок Евангелия?.. Любой мало-мальски неленивый малефик-мозгодолб сейчас мог бы сделать из тебя куклу, готовую по его приказу отплясывать нагишом на алтаре. И вот что ты должен уяснить: если я не увижу подтверждения хваленой двужильности, о которой такими восторгами кишит твоя recensio[3] — твоему начальству я рекомендую отстранить тебя от оперативной работы. Сейчас я вижу, что ты не выносливей любого из моих парней. Чего я не вижу? не вижу смысла в твоем пребывании здесь; у меня и так есть чем заняться вместо того, чтоб расходовать время на доходяг. Сегодня день испытания, в который я вынесу свой вердикт — стану ли я натаскивать тебя вообще или вышлю обратно с припиской «не годен». Словом, Гессе, если служба тебе дорога, и остаток дней ты не желаешь провести в архиве в обнимку с чернильницей — бегом вперед; остановишься раньше, чем я велю — прощайся со Знаком следователя на веки вечные. Итак, встал или собирай пожитки.

Он встал…

Десять кругов ада, медленно проползло в голове, когда его вывернуло наизнанку. Когда же сознание внезапно отключилось, подумать он не успел уже ничего.

— Будем считать, ты не безнадежен, — без каких-либо предисловий подытожил инструктор, когда он пришел в себя. — Продышался?

— Да, — отозвался Курт настороженно, и тот кивнул:

— Славно. Еще полкруга — до плаца. Бегом.

Утро следующего дня он встретил полутрупом — каждая мышца трещала при малейшей попытке шевельнуться, ноги отказывались передвигаться вовсе, а покрывающие все тело синяки и глубокие ссадины, оставленные старшим инструктором при их недолгой стычке на плацу, вгоняли и без того ниспавший дух в состояние унылой тоски — стоило лишь задуматься о том, что каждый из этих ударов мог быть (и был бы в действительном бою) нанесен заточенным лезвием. До сих пор Курт почитал себя неплохим бойцом — и, надо сказать, не без оснований, возможностей испытать и подтвердить это практически была масса; и неспроста любой в Германии, от студента до капитана городских стражей (ну, кроме, быть может, господ рыцарей, коим, как известно, и адово серное озеро по колено…), рискнет столкнуться в драке с выпускником академии святого Макария лишь по суровой необходимости либо же по непроходимой глупости. С инквизитором лучше не связываться — и не только по причине страшной кары за покушение, это знает всякий. Знал и он сам — до вчерашнего дня, когда Альфред Хауэр объяснил, насколько глубоко было его заблуждение…

— Не стану понапрасну порочить ваших наставников, — заметил тот, пока Курт, кривясь и шипя, приседал и размахивал руками, пытаясь пробудить окаменевшие мышцы к жизни. — Для рядового следователя, быть может, этих умений и довольно — довольно, чтобы заломать рядового вояку; а малефики, они ведь частенько имеют гнусное обыкновение шляться в окружении доброй охраны — тебе ли не знать. И неспроста ведь в обстоятельствах чрезвычайных руководство обращается к кому?.. Верно, к нам. Когда речь идет о нешуточных вопросах, прибывает зондергруппа. Вот только наши парни посвящают этому годы, день за днем, а я должен сделать из тебя человека за три месяца; задача невозможная…

— Возможно все, — возразил Курт угрюмо, скосясь на инструктора исподлобья. — Кроме того, позволю себе напомнить, если уж вы должны — следовательно, можете.

— А ты не умничай, — осадил Хауэр. — Я не смогу ничего, если ты станешь отлынивать и перечить.

— Не стану, — заверил он коротко. — Не приучен.

Прекословить Курт действительно перестал, возмутившись лишь однажды, когда инструктор, принарядив его в кольчугу, увешав оружием и снабдив тяжелой дорожной сумкой, скомандовал свое обычное «бегом». Пытаясь следить за словами и понимая при том, что обороты избирает не самые учтивые, Курт заметил, что отдавать приказы несложно, и сам он постиг сию науку в совершенстве, каковой факт несомненно даст прочувствовать майстеру инструктору, когда им доведется повстречаться в будущем в иных обстоятельствах.

— Не доведется, — безрадостно усмехнулся Хауэр. — Покомандовать мной вам не светит, майстер инквизитор, на оперативную работу меня не выпускают — берегут. Я умею делать хороших бойцов из таких вот олухов, и заменить меня некем… Намекаешь, Гессе, что я требую от тебя невозможного? Знаешь, всем здесь рано или поздно приходила в голову мысль, что Хауэр заплесневел, разгуливая по плацу и покрикивая на других. Ты не первый… Жди. Переведи дух — сейчас не помешает.

Инструктор возвратился спустя четверть часа — так же облаченным в тяжелую кольчугу, так же вооруженным до зубов, с такой же до отказа набитой сумой.

— Подержи, — сбросив мешок на руки Курту, предложил тот, ухмыльнувшись, когда он присел, едва не выронив. — Дабы ты не думал, будто я насовал туда перьев… А теперь — вперед. И учти: за каждый шаг, на который ты отстанешь, бежишь лишний круг.

Лишних кругов было три, но более всего убивало не это, а то, что Хауэр одолел и их тоже — все так же впереди. Не запыхавшийся старший инструктор, когда он, пробежав последние шаги, повалился в холодный снег коленями, покровительственно хлопнул по плечу, заметив с одобрением:

— Ведь можешь. Можешь и больше, когда надо. А раз можешь, значит, впредь и будешь. А теперь, если не хочешь завтра плеваться кровью, поднимись на ноги и отдышись.

… — Не хватай ртом воздух, как полудохлая рыба — возьми себя в руки и заставь вдыхать медленно. В этом все дело, — пояснял инструктор наутро, когда Курт снова стоял на четвереньках в хрусткой снежной крупе, поднимая себя на ноги с невероятным усилием. — Потому ты сейчас готов издохнуть на месте, а я в силах говорить. Потому ты отставал. Натренировать ноги резво переступать — ерунда, не это главное; если ты решил, что я норовлю сделать из тебя бегуна на ярмарочную потеху, ты ошибся. Дыхание — вот за чем ты должен следить. Как певец на клире. Дыхание — средоточие жизни, Гессе, и от того, как ты дышишь, зависит и состояние твоего тела, и состояние духа. Вынуди разгневанного человека сделать несколько глубоких вдохов — и половина гнева уйдет. В бою лишь на минуту сбей дыхание…

— Знаю, — оборвал Курт довольно невежливо, и тот кивнул:

— Ну, хоть этому вас научили… Эти дни мы состязались в скорости, лишь чтобы показать тебе, что такое возможно — быстро, далеко и не уставая, однако впредь я стану обучать тебя не этому. Вот так, обвешанный железом и барахлом, человек может бежать целый день. Тронувшись в путь с рассветом, остановиться на отдых лишь вечером, и это не отголоски легенд о древних воинах, могущих взгрузить на плечи осадную башню. Я это могу. Поверь на слово. И мои парни это могут; кто хуже, кто лучше, но могут. Запомни еще одно. Это не выбито в камне, но должно быть прописано в твоем разуме, в памяти, в существе твоем, осознано и прожито. Человек может все. Создавая венец природы, Господь заложил в него многое, заложил главное — способность учиться, и учиться всему. Нужно лишь желание, время и верный подход, но — человек может все. Запомни. А теперь я поясню: я истязаю тебя этой, как тебе может показаться, бессмысленной беготней, потому что именно этот подход в твоем случае и является верным, если у тебя действительно есть желание учиться. Ты научишься правильно дышать, что пригодится в боях, каковых, я так мыслю, на твоем веку будет немало. Вам говорили в академии, что задача инквизитора не сводится к тому, чтобы уметь выстаивать по два часа в схватке?.. Плюнь и забудь. Чушь. Ты должен это уметь. Вот тебе пример. Ворвавшись в дом очередного малефика, ты видишь, что он один — ни стражи, ни наемников с невообразимыми мечами, ни арбалетчиков, лишь он один, вооруженный одним клинком. Правда, управляется с ним дай Боже… Ты убил на него четверть часа времени и уйму сил и, наконец, сумел пробить. Вот только твой меч не пускает ему кровь, а проходит сквозь него, как сквозь дым. Иллюзия. Злой, уже задыхающийся, ты вламываешься в следующую комнату, где этот самый малефик похохатывает над твоими потугами. И снова стычка. И — что? Снова иллюзия. Когда, в конце концов, ты доползаешь до него самого, он может брать тебя голыми руками.

— Случай из практики? — уточнил Курт кисло; тот усмехнулся:

— В практике — чего только не случается, Гессе, припомни лишь свое последнее дело. Да, ты запросил зондергруппу, однако же, у тебя просто не было времени дожидаться ее появления. Когда наши парни прибыли, ты уже все закончил сам — пришлось. А если бы не повезло? Если бы нарвался на окруженного охраной некроманта, который тут же поднимает убитых тобой? А тебе надо взять его — хоть тресни? Сколько ты продержался бы в долгом бою с твоими академическими выкрутасами?.. Итак, это первое. Если не будешь отлынивать на плацу, при верно поставленном дыхании ты у меня замок в одиночку зачистить сможешь. Второе: эти пробежки вкупе с кое-чем другим попросту сделают тебя чуть сильнее физически; при твоем сложении этому грех не уделить больше внимания. Врожденная выносливость — это неплохо, однако и ее надо развивать и обучать. И третье. Самое важное. Когда ты сумеешь забыть, что за тобою надзирает инструктор, когда перестанешь считать круги, перестанешь думать, куда и как ставить ноги, как держать руки, когда ты вообще забудешь о том, что бежишь — вот тогда наступит момент истины, Гессе. Наступит озарение. Ты сильно удивишься, но только после этого ты будешь чего-то стоить на плацу; хитрые приемы — это немаловажно, отрабатывать их ты у меня тоже будешь от зари до ночи, а если потребуется — то и от ночи до зари, но основная хитрость не в том, как повернуть руку или куда ткнуть клинком. Главное — в том, чтобы достичь этого озарения. В том, чтобы и во время боя не думать, куда ступить и как двигаться, чтобы дышать спокойно и свободно, в то время как противник будет обливаться потом и задыхаться, в том, чтобы не утратить четкость и выдержанность мысли, чтобы видеть каждое его движение, замечать оттенки его взгляда, от перемены в котором может зависеть твоя жизнь. Однажды ты внезапно осознаешь, что видишь противника насквозь. Видишь его удары еще до того, как они будут нанесены, успеваешь сделать два движения и обдумать еще четыре, пока он совершит одно.

— И для этого — бег? — уточнил Курт, не скрывая скепсиса.

— Это не бег, — возразил тот. — Это священнодейство. Как молитва. Не мне тебе рассказывать о монахах, стоящих на чтении по двое суток, и не всякий из них после этого падает без чувств — кое-кто кладет последний поклон, прячет четки и отправляется в монастырский огород, где копается еще целый день. Что дает им силу? Молитва? Помощь Господня? Душевный подъем — откуда он берется? Отсюда, — сам себе ответил Хауэр, хлопнув по его груди ладонью, отчего Курт едва не запрокинулся снова в снег. — Сила Господня — это штука, может, и впрямь хорошая, майстер инквизитор, вот только Господь ее куда попало не растрачивает; к чему, если в самом человеке есть его собственная сила, которую надо лишь пробудить. Монахи это совершают при помощи молитв. И знаешь, что они во время этих молитв делают, Гессе? То же, что будешь делать ты, наворачивая круги по этой тропке. Они находят верный ритм дыхания. Произнося слова, чередуют звуки, вдохи и выдохи так, чтобы не пересыхало горло, не утомлялись мышцы языка и губ, а в итоге — не утомляются и они сами, потому что рано или поздно наступает это озарение. Тогда их молитвы произносятся сами собой, и сознание отслеживает уже не каждое слово в раздельности, а все сполна, одним ощущением. Когда же молитва окончена, когда он идет по своим делам, если по дороге ты заговоришь с ним — беседуя с тобою, он будет продолжать произносить все то же самое мысленно. Точнее, оно будет произноситься само. Оно просто будет. В нем.

… — Оставь свою хваленую логику в стороне. Она сейчас ни к чему.

На плацу все было так же — так же стоя на четвереньках, так же упираясь подрагивающими руками в снег, утоптанный до твердости льда поверх вмерзших в землю камней. Различие было одно — ко всему в довесок болели от удара ребра или колено, или поясница, или едва не свороченная набок челюсть, или все это вместе…

— Прочувствуй то, что делаешь; не сознанием — телом. Оно будет исполнять за тебя все, что потребуется. Взять тело под контроль — да, ты должен уметь это сделать в любой миг, но так же должен и уметь дать ему свободу. Пусть действует. Ты раздумываешь прежде, чем закрыть глаза, если в лицо вдруг подул ветер и бросил пыль навстречу? Нет. Ты просчитываешь, как отдернуть руку, уколовшись иглой? Сомневаюсь. Когда просто идешь по улице, неужто размышляешь о том, как согнуть колено, на какую высоту приподнять ногу, как перенести на нее вес?.. Не думай. Помни все, что я тебе показывал, но — не думай. Чем ты вчера тут занимался до самой полуночи?

— Тренировался, — выдавил Курт сквозь зубы, заставив себя приподняться на одно колено. — Как было велено.

— Не похоже, — отозвался тот скептически. — Спал — в это охотно верю… А вот злиться не надо, майстер инквизитор. Это вредно для здоровья. Злость, если уж она прорывается, должна быть холодной, тогда она может и помочь. Что ты сейчас рвался мне доказать? Что со следовательских курсов выходят не неумехи? Что ваши наставники не зря хлеб едят? Что ты драться умеешь?.. Брось. Ты выглядишь глупо. А сейчас — еще глупее, потому что снова злишься… Важная вещь, Гессе: мы на одной стороне, помнишь? Я тоже служитель Конгрегации. Не неприятель. Единомышленник. А глядя на твое лицо, можно подумать, что перед тобой пьяный привратник, осмелившийся обозвать отца Бенедикта церковной крысой, или кто еще похуже.

На ноги Курт сумел подняться не сразу и отвернулся, отряхивая снег с колен и плеча, согласившись тихо:

— Виноват. Увлекся.

— И это все? — уточнил тот с подозрением. — Прекословить, хорохориться, огрызаться — не станешь?.. Впервые на моем веку, обыкновенно большая часть времени уходит на пререкания с курсантами.

— Я уже не курсант, — болезненно усмехнулся он. — И всем этим успел пресытиться в академии. В меня уже успели вбить тот простой факт, что наставники и в самом деле не зря едят хлеб, et ergo, их надо слушать. Пререканий не будет.

— Жаль, — вздохнул Хауэр показно. — Это в своем роде даже забавно… Что ж; коли так, Гессе, бегом круг — и снова на плац. Я жду здесь.

… — «Волчий шаг». Знаешь, что это?

— Теоретически, — отозвался Курт хрипло, глядя под ноги, где под мерзкой лужицей протаивал стоптанный снег; во рту и пересохшем горле остался привкус кислоты.

— Заметно, — покривился инструктор, отступив в сторону. — В этом тоже есть смысл — выжимать себя до последнего предела, пока не вывернет, пока ноги не перестанут держать — и с каждым днем этот предел будет отступать все далее. Но. Теперь я перейду к тому, о чем говорил прежде. Тренировку пошлого мускула теперь оставим для иных занятий; ты у меня, пес Господень, научишься бежать, как волк — долго, вдумчиво и без устали. Научишься или подохнешь… Видел волка?

— Доводилось…

— Когда он бежит — не в последнем рывке, настигая добычу, а просто куда-то — он расслаблен. Всем телом. Каждая лапа, поднимаясь в воздух, расслабляется, напрягаясь лишь тогда, когда приходит доля момента, в каковую на нее переносится вес тела. Расслаблены все мышцы, не надобные для перемещения. Расслаблены легкие, Гессе, и воздух идет в них сам — ты его лишь чуть подталкиваешь туда или обратно; и вот так, научив себя отдыхать в процессе, ты и в самом деле сможешь преодолеть расстояние сколь угодно протяженное и не околеть в конце пути, как загнанный жеребец. Скорость, разумеется, в этом случае не слишком велика, но цель этого способа — не быстрота, а — что?

— Выносливость? — покривился он; тот кивнул:

— Она самая, гадина. В один прекрасный день, когда я увижу, что ты все понял, что ты готов — я выгоню тебя на эту тропку с рассветом и позову обратно, когда станет темнеть. И ты вернешься в главный корпус, спокойно дыша, не валясь с ног и не шатаясь, потому что озарение — оно придет… круге на пятнадцатом.

— А если не придет?

— Если не придет — по твоем выходе из лазарета мы все начнем сначала… А теперь слушай, что я буду говорить, и смотри на то, что я буду делать. Пусть рассудок осознает слова, а движения — их должно повторять тело, само, без вмешательства разума. Дай ему свободу.

… — Не давай воли телу. Отпускай его, когда нужно, но не позволяй командовать. «Тело — одежда для духа», не более; помнишь это? Ты ведь не позволишь своим штанам указывать тебе, что делать?

Наставления Хауэра уже снились ночами; в последние дни тот не отходил ни на шаг и сегодня поглощал свой ужин в комнате Курта, куда его определили на время обучения. Ужин давно был съеден, и теперь под легкое, как нектар, пиво при огне светильника у стены и свечи на столе инструктор говорил, не умолкая.

— Мне препоручили тебя, чтобы я занялся тем, что делаю обычно — а именно, натаскивал тебя физически; как мне было сказано, развитием иных твоих талантов будет заниматься другой эксперт — когда такого отыщут и поймут, что им вообще с тобой делать. Как развивать сверхобычное чутье следователя и врожденную способность к сопротивлению чарам, воздействующим на разум, я не знаю. Но кое-чему я уделю внимание. Не могу не уделить. Как я уже говорил, сведения о тебе мне предоставили самые полные, и мне известны все твои достоинства и недостатки… Затуши свечу.

Глоток пива застрял в горле, словно сухая корка зачерствелого хлеба. В том, что дойдет и до этого, Курт не сомневался; нельзя сказать, что он ожидал подобных слов ежечасно, но убежденность в том, что рано или поздно их услышит, его не покидала ни на миг…

— Нет, — ответил он тихо; Хауэр нахмурился:

— Гессе, это…

— Глупо, я знаю, — оборвал он — впервые за многие недели своего обучения возразив инструктору. — Но — нет.

— А кто давал слово, что будет исполнять все мои указания?

— Все. Но не такие. Лишние пять кругов? Пожалуйста. Лишний час на плацу. Что угодно. Но не забавы с огнем.

Мгновение тот сидел неподвижно, глядя с сострадающим укором и, поднявшись с места, медленно сжал пальцами фитиль, пронаблюдав за тем, как Курт, поморщившись, отвел взгляд в сторону.

— Это просто, — произнес Хауэр негромко; взяв свечу, подошел к светильнику и, вновь усадив на нее огненную бабочку, поставил ее обратно на стол. — Это делают дети. Чего ты боишься? Что этот маленький огонек спалит тебя дотла? Просто обжечься?.. На тебе кожаные перчатки. Чтобы их прожечь, над этой свечой руку надо держать минуту, не меньше. Да и без них — твои ладони один сплошной шрам, плотная кожа, сожженные нервы; ты этими руками котел с огня снимать можешь! Брось, Гессе; инквизитор с пирофобией — это смешно.

— Смейтесь, — отозвался он хмуро. — Не вы первый.

— Вот он, тот момент, когда пора дать телу окорот, — наставительно выговорил Хауэр, чуть смягчив тон. — Разумом ведь ты осознаешь, что я прав? Ты ведь понимаешь, что твои страхи — чушь? Понимаешь. Ты свое тело не можешь вынудить сделать такую простую вещь, тело — не разум.

— Может, потому что боль он причиняет телу? — огрызнулся Курт; тот отмахнулся:

— И боль — чушь, майстер инквизитор.

— Да, — отозвался он, покривившись в улыбке. — Так мне все говорили — первые две минуты допроса.

— Ну, — кивнул тот, снова усевшись напротив, — я предвидел, что разговор повернет в эту сторону.

За тем, как Хауэр выложил на стол длинную иглу, он пронаблюдал, хмурясь все больше, и уточнил опасливо:

— Это — что?

— Фокус хочешь, Гессе? — улыбнулся тот и медленно, аккуратно, словно добросовестная швея, ввел острие под ноготь, с нескрываемым удовольствием глядя на то, как Курт снова скривился, на сей раз не отведя, однако, взгляда. — И боль — чушь, — повторил он ровно, приподняв руку и демонстрируя ее со всех сторон. — И заметь, я не скриплю зубами, не кусаю губы, не обливаюсь холодным потом. Я ее просто не чувствую, этой боли. Я могу и проткнуть себе ладонь насквозь, и даже — твой кошмарный сон! — взять в руку горячий уголь, но кожи жалко, после долго зарастает и мешает работе. Однако, если не веришь на слово — ради такого дела могу пожертвовать.

— Не надо, — поморщился он. — Верю. Выньте.

— Могу, — повторил тот, выдернув иглу, и стер пальцем выступившую каплю крови. — И при этом, Гессе, я буду травить тебе байки и смеяться над ними вместе с тобою. Повторяю: и боль — чушь.

— До известных пределов, — уточнил Курт; тот согласно кивнул:

— Разумеется. Я ведь не Господь Бог, да и Тому, я полагаю, на кресте было несладко… Это лишь шаг — на долгом пути.

— К чему?

— Откуда мне знать. Я всего лишь инструктор зондергрупп. Я не знаю, где пределы человеческим возможностям. К сожалению, у меня недостанет времени на то, чтобы обучить тебя вот такому, а ведь и это умения немаловажные. Ты следователь первого ранга, имеешь доступ к некоторым тайнам Конгрегации, и если уж твоей подготовке уделяют столь пристальное внимание — будешь иметь доступ все больший. Как полагаешь, не захотят ли некоторые из наших недругов эти тайны выведать? Не сегодня, не завтра, не те, что известны тебе сейчас, но… Пускай ты сможешь закрыть мозги от их поползновений, но есть кое-что проще для этих целей: вот такое. Никто просто не станет напрягаться и лезть в твой разум, тебя не мудрствуя лукаво прикрутят к стулу и выпотрошат из тебя то, что их интересует. Скажи откровенно — все, что применял на допросах, сам-то выдержишь? Думаю, и половины не стерпишь. Сломаешься. Возразишь?

— Не возражу, — отозвался он согласно. — Лгать не стану. Я оставляю как вариант любой исход событий в такой ситуации, но — следует признать, особенной терпеливости в этом смысле за мною прежде не замечалось. В академии — я ведь чрезмерным миролюбием и соблюдением правил не грешил, а потому побывал всюду, и на скамье под розгами, и во дворе под плетью… Когда ты знаешь, что тебе полагается десяток горячих — достаточно сжать зубы и терпеть, и это довольно легко, потому что знаешь, когда все закончится. А в некоторых случаях наставники поступали образом довольно скверным. К примеру, когда курсант не нарушает режим или брякает скабрезную шуточку о Деве Марии, а, скажем, изобьет того, кто слабее, пытаясь таким образом утвердиться; тогда главное не сама кара — главное сломать такого морально, дабы у него не осталось гонору ломать других. Вот и я однажды обрел подобное внушение — не десять ударов, не двадцать, просто-напросто до первого крика. Собственно, можно этот самый крик издать при первом же ударе, и наказанию конец… Но гордость… а репутация среди сокурсников… Мне было тринадцать, я еще сохранил остатки былой заносчивости и шел с уверенностью, что буду держаться до потери сознания.

— И как? — с интересом осведомился тот; Курт усмехнулся:

— Заорал на третьем десятке; тамошний exsecutor свое дело знал. Но правды ради следует заметить, что за мной — рекорд.

— Однако же на одной гордости далеко не уедешь, — заметил Хауэр наставительно. — Ты, как и все, пытался победить боль, а я с ней подружился, втерся в доверие и гнусно предал. Разумеется, я не всесилен, и если взяться за меня всерьез, никакие мои ухищрения мне не помогут, однако я убежден, что возможно все. Возможно взяться рукой за раскаленный металл и не просто не ощутить боли, но и не оставить на коже следов; и, уж простите за ересь, майстер инквизитор, ни Божий суд, ни дьявольское вмешательство здесь никаким боком. Все зависит от самого человека, от его воли; я еще не понял, как этого добиться, но уверен, что — и это можно.

— Что человек все может? — уточнил он с улыбкой и для самого себя неожиданно спросил: — Как вы попали в Конгрегацию?

— Не заговаривай мне зубы, Гессе, — посерьезнел тот, кивнув на пляшущий над восковым столбиком огонек. — Протяни руку и затуши треклятую свечку.

… — Нет.

— Согласен, я не знаю, каково это, — вздохнул Хауэр устало, медленно поведя ладонью над свечой и, ненадолго задержав ее почти в самом пламени, убрал, отирая копоть с кожи. — Обжигался, как все люди — о горячую посуду, об уголь в костре, о кочергу, но такого, как ты, не переживал. Это верно. Понимаю, что у всех свои страхи. Кто-то боится мышей, кто-то змей… Девки, в основном.

— Если это — попытка ударить по самолюбию, — предупредил Курт кисло, — понапрасну стараетесь. Я проделывал это сам — не раз. Помогает слабо.

— Слабо? — уточнил тот. — Выходит, нельзя сказать, что не помогает вовсе? Возьми, стало быть, свое самолюбие на вооружение, возможно, оно поспособствует?.. Знаешь, Гессе, когда я начал читать твою сопроводиловку, я стал подумывать, хотя этого мне поручено не было, отвадить тебя от этой блажи, и мне даже показалось, что я знаю, как это сделать. Клин вышибают клином…

— Уже пытались, — вымученно усмехнулся он. — Не сказать, что стало хуже, но и не лучше.

— Когда дочитал, — кивнул тот на его слова, — понял, что такой метод не годится. Хотя, я так мыслю, если пару раз в неделю запирать тебя в горящем доме, спустя полгода ты бояться попросту замаешься, отчего и перестанешь. Правда, существует вероятность и того, что, в конце концов, рехнешься. Это было бы досадно… Чего ты боишься, Гессе? Боли? Чушь; судя по тому, что я знаю, тебя не раз резали, ты умудрился словить пару стрел — так что же? Ведь ты не начал бояться стычек, не прячешься под стол при виде арбалета? Ты не боишься огня; ты его ненавидишь. Как противника, который сбил тебя с ног, отнял оружие, приставил клинок к горлу и — не стал убивать… — на мгновение Хауэр умолк, глядя на него сквозь прищур, и кивнул: — Ага. Я попал в точку… Ну, Бог с этим. Разбираться в твоей душе должен не я, а отец Бенедикт, самовольно же предпринимать попытки целительства я не могу — если с твоим умственным или душевным состоянием после моих препараций и впрямь станет неладно, с меня живого шкуру стянут и прибьют ее все у того же отца Бенедикта на стене. Я дал тебе мысль, обдумай ее, коли есть желание; более я не стану на тебя давить. Вот только покажу тебе еще один фокус… Что ты делаешь с противником, когда не хочешь или опасаешься приближаться к нему? Достаешь арбалет. Победить этого врага тоже возможно, не входя с ним в соприкосновение. Смотри. Так погасить огонь сможешь даже ты; можно сказать, способ нарочно для тебя.

От стола со свечой Хауэр встал на расстоянии трех шагов, глядя на дрожащий огонек пристально, точно и впрямь арбалетчик на укрепленную перед ним мишень; правая ладонь поджалась в кулак, тут же расслабившись снова, и тот повторил — тихо и серьезно:

— Смотри на свечу.

Инструктор выбросил правую руку вперед отчетливым, коротким движением, словно оттолкнув от себя ладонью тяжелый кувшин с зерном; до маленького трепещущего язычка пламени от этой ладони, будто упершейся в невидимую стену, оставалось еще локтя полтора, а потому в первые мгновения подумалось, что это попросту игра теней или обман утомившегося за прошедший день зрения. Миг прошел в тишине, прошел второй, и лишь тогда Курт осознал, что свеча и в самом деле погасла.

— Это не волшба, — снова заговорил Хауэр под его потрясенное молчание. — У меня нет никаких врожденных способностей, я ничем не одарен свыше, я обыкновенный человек, такой же, как тысячи других, обитающих в Германии. Этого я достиг сам. Сможешь и ты.

— Как вы это сделали? — сумел он выговорить не сразу. — Если не способность, если не… Как?

— Мы привыкли к тому, что воздух — нечто невесомое, бесплотное, нечто, чего и вовсе нет; однако же, птицы бьют по нему крыльями, отталкиваются от него — и подымаются выше. Взгляни, как падают листья. Словно сквозь воду. Снизу их подталкивает воздух, в который они упираются своей поверхностью. Вспомни парус — будь воздух так бесплотен, был бы от паруса толк? Вспомни ветер, валящий целые деревья и сносящий крыши с жилищ. Вспомни еще одно: человек проходит мимо свечи, проходит излишне быстро — и от движения воздуха, созданного его телом, огонь гаснет. Я делаю это одним ударом.

— Снова ваше пресловутое дыхание?

— Оно самое, потешаться здесь не над чем. Озарение, Гессе. Озарение — и я знаю, как, с какой силой, насколько резко ударить рукой воздух, чтобы он убил огонь вместо меня. Не рассчитываю, не продумываю, я просто начинаю знать, чувствовать, как это сделать — так же, как давно перестал отсчитывать дыхание во время бега, как ты не задумываешься, садясь на табурет — тело само знает, как согнуть колени, как примостить твою ленивую задницу. Разумеется, это — несколько сложнее, но с каждым разом дается все проще.

— Руководство в курсе ваших изысканий? — уточнил он тихо, и тот рассмеялся, снова усевшись за стол напротив:

— Инквизитор…

… — Я родом из провинциального городишки. С детства мечтал о подвигах, а повзрослев, сдуру записался в городскую стражу и все продолжал мечтать. Все нормальные люди, отпахав свое, шли спать или пить, или есть, на худой конец, а я — на плац. Отрабатывал те два удара и три замаха, что нам всем показали в начале нашего славного служения родному городу; вот только никому этот город не сдался — на нас даже соседские владетели не смотрели. Стражу держали, потому что положено, ну, и на всякий случай… Разумеется, и ни одного кулачного боя не пропускал. В противниках недостатка не было: кто ж откажется на законном основании набить морду стражнику?.. И снова на плац… Надо мною, ясное дело, смеялись, особенно когда я начал извращаться и выдумывать собственные приемы — позаковыристей, помудреней, да еще чтобы и покрасивее; смеялись, пока я не пригласил одного из таких шутников доказать, что он имеет право смеяться. Помимо всего прочего, надо ведь было на ком-то опробовать все, что насочинял… Словом, более не насмехались в открытую, даже в некотором роде зауважали, однако же, все равно продолжали крутить пальцем у виска. И вот однажды — мне тогда было, наверное, сколько тебе сейчас — в нашем городе появился инквизитор. Вечером нас собрали и сообщили, что в нашем тихом омуте проездом задержался скрывающийся от розыска преступник, да не простой, а самый что ни на есть настоящий оборотень. Нас, от страха готовых выть не хуже этого оборотня, выставили в оцепление вокруг квартала, в котором, по сведениям приезжего инквизитора, он обосновался; нам было велено стоять и не рыпаться, вмешиваться только в самом крайнем случае, а главное — подохнуть, но преступника взять живым. Тому, кто посмеет его смертельно повредить, тот следователь посулил множество интересных развлечений, отчего у нас окончательно развеялись последние остатки храбрости… Парня загоняли — буквально, как зверя загоняют на охоте, и так сложилось, что выгнали прямиком туда, где стоял я. — Хауэр усмехнулся. — «Не вмешиваться»… Я вовсе примерз к месту. От того, чтобы удрать, я был далек, но столь же мало желания имел и для того, чтобы ввязаться в потасовку. Он не оборачивался, дрался в нормальном человечьем виде, но — как! Они с тем инквизитором схлестнулись прямо передо мною, в десяти шагах, и мне было видно все. Такого, Гессе, я не видел еще никогда — да и откуда было? Провинциальный солдафон из задристанного гарнизона задристанной дыры; что я вообще знал, кроме пьяных драк по вечерам?.. После этого я не смог заснуть. Многие из нашего оцепления в ту ночь спали плохо, вот только я не вскакивал с криками — я просто не спал, смотрел в потолок, проворачивал в мозгах то, что видел, и понимал, что я с моими потугами на плацу — вша… Жгли этого парня тоже у нас, перевозка была слишком опасной; мы узнали, что он тем вечером успел перебить не то четверых, не то шестерых из тех, кто прибыл вместе с инквизитором, а взять для его охраны в пути кого-то из нас — это даже не анекдот. Разумеется, я пошел смотреть. Тебе доводилось уже выносить приговоры, доводилось наблюдать это не раз, скажи — видел тех, кто горел молча? Нет? А я — видел. Молча, Гессе. Ни звука. Он даже не пытался вырваться. Не дернулся ни разу. Это было жутко и завораживающе. Словно изваяние… Народ расходился так же молчком, инквизитор был явно недоволен, а я — я был сражен. Возможно, он и был оборотнем, возможно, он был и сильнее, и быстрее, но у него те же кости, нервы, плоть; должно же и ему быть больно, а тем паче — в человеческом обличье! Значит, было. Значит, боль он просто переносил. Значит, это возможно. И тем вечером, в бою, которому я был свидетелем, он хватанул инквизитора по руке клинком — до кости и почти вдоль, почти срезав, а тот продолжал делать, что делал. Уж тот-то точно человек, обыкновенный, такой же, как все, как я. Ведь когда-то и он был, как я, ничего не умел, ничего не знал, когда-то он был мальцом, хнычущим от царапины, оставленной соседской кошкой! Ведь он не родился бойцом, плюющим на раны, на боль, на кровь? Ведь он таким стал. Это лишило меня остатков покоя. Значит, человек может это. Может все. Будучи никем, стать великим… да кем угодно. Я хотел быть великим бойцом. Как те двое. И начал им становиться. Сейчас в подробности лезть не стану, просто скажу, что парился я над этим ежемесячно, ежедневно и ежечасно, пробовал все, любую бредовую теорию, возникающую в моем мозгу, и добился в конце концов кое-каких результатов. Однажды вечером, было это года два спустя после тех событий, спьяну я вздумал поделиться с собратьями по оружию своими грандиозными думами относительно величия человеческого. Показал вот этот самый фокус с иглой, после чего пустился в долгие рассуждения о том, что человек может добиться всего, чего только вздумает пожелать, и как пример имел глупость упомянуть того самого оборотня… Откровенно говоря, сегодня я не вспомню, что я тогда нес. Да я уже и наутро не помнил; а кто-то из моих собутыльников запомнил сверх меры хорошо, и примерно через недельку в наш городок снова нагрянул инквизитор — теперь уже по мою душу. Попервоначалу я перетрусил. Все эти перемены в Конгрегации, они ведь во дни моей юности только-только завязались, и не всегда и не везде можно было уповать на то, что тебе попадется не говнюк старой закалки. Но мне повезло; инквизитор оказался тот самый, что пару лет назад, собственно говоря, и подвиг меня на мои изыскания, посему столковались мы быстро. Уехали мы вместе следующим же утром. Мечта сбывалась — я выбрался из этой ямы с мышами, которая была моим домом… Только меня не бросили на борьбу с оборотнями и стригами, как я полагал по наивности. Провели краткий курс по ликвидации безграмотности в области «малефики и их разновидности», месяц тренировки со старшим инструктором и — долгая нудная работа по отлову этих самых малефиков. Мне никто не потрудился растолковать, что произошедшее в нашем городе — редкость, исключение, что твари не ходят табунами по всей Империи… Я злился, что моих достоинств не ценят, и оные достоинства старался усовершенствовать — быть может, тогда оценят и заметят… Заметили. Когда я показал выходку со свечкой, у руководства едва не приключился сердечный приступ. Не знаю, не видел, но предположить могу, что буза наверху началась немалая. Как только меня ни допрашивали, о чем только ни говорили, чего только ни предполагали — я и подозревать не мог даже, что в богословии могут быть такие выверты и закоулки. В первую очередь мне предъявили гордыню; ну, не обвинили напрямую, но упомянули. Логика такая: поскольку я продолжал твердить, что человеку все под силу, сие можно было истолковать как самомнение, от которого до дьявольского прельщения один шаг. Я, знаешь ли, и теперь не слишком много времени провожу за науками — некогда. Чтоб не быть совсем идиотом и не позорить Конгрегацию, что-то узнал, что-то выслушал, что-то даже и прочел, но — сам понимаешь, я не философ и не мудрец; а тогда и вовсе знал лишь, что Господь — Бог наш, мы — дети Его, а из Евангелия запомнил только одно: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: „перейди отсюда туда“, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас». Там же не сказано, что Господь эту гору передвинет или кто-то еще, чья-то сила, так? сказано — «она перейдет». Только имей веру. Уверенность попросту — в том, что это получится. И не будет невозможного для вас. То есть — что? Ясно сказано, что человек может всё, если только оставит сомнения. Да Создателем и должно быть в нас это заложено: где живем-то? На земле, для жизни опасной, в тяжелых условиях, среди врагов зримых и невидимых, а стало быть, арсенал, которым мы снабжены, чего только не содержит, надо лишь покопаться в нем как следует, найти, что нужно, и научиться с этим обращаться… В общем, говоря откровенно, все эти выкладки — не мои измышления. Просто, когда обсуждение наверху закончилось, что-то подобное они и вывели; ну, другими словами, само собою. Уж как суть запомнил, так и излагаю. Надо думать, наши мыслители навернули и еще что-то; этого уже не знаю. А поскольку теория это теория, подтвердить это дело решили практикой. Ты об этом монастыре знаешь, что к чему — в курсе, посему секрета никакого не выдам… Abyssus, верно. Где подвизается братия, чьи молитвы прикрывали тебя на том деле в Кельне. Меня попросту посадили среди них; братия заняла круговую оборону, а я в центре повторил свое представление со свечкой. Это, собственно, и подтвердило тот факт, что бесами дарованных способностей во мне ноль. Зато вполне человеческих старший инструктор нашел массу, после чего мои мечты и начали сбываться всецело. Зондергруппа, потом — шарфюрер[4]… Вот только своих экспериментов я не оставил. Когда вот на этом самом плацу вздумал поделиться с сослуживцами кое-чем из моего опыта, старший инструктор написал запрос и — с тех пор на оперативную работу меня более не выпускали. Теперь старший инструктор — я… Отдышался? Бегом.

Глава 1

— Стоишь на ногах?

— Да.

— Славно… Тогда — бегом. Еще круг.

Оттолкнувшись от шершавого серого камня стены, Курт распрямил готовую сломаться пополам поясницу и двинулся снова вперед, не чувствуя ног, головы и себя самого. Мыслей в голове уже давно не осталось — даже грез об отдыхе, даже нехитрое по своей сути действие — отсчет дыхания — пробуждало боль почти физическую.

Вдох на четыре шага — задержка — на четыре шага выдох; снова вдох, задержка, снова выдох…

Круг.

— Довольно. Всё.

Хауэр сегодня был необыкновенно благодушен и незлобив, посему к концу дня Курт ожидал некоего особенно утонченного измывательства. К инструктору он приблизился, едва переставляя ноги, пытаясь усилием воли заставить дыхание не скакать, словно заяц в мешке, и готовясь услышать все, что угодно, вплоть до «сегодня ты пройдешь сквозь строй».

— Всё, — повторил тот, глядя оценивающе на то, как Курт прислоняется к стене спиной, упираясь в колени подрагивающими ладонями. — Не то ты на детали рассыплешься.

— Не идет ко мне сегодня озарение, — отозвался он сквозь резь в горле, и тот укоризненно вздохнул:

— Потому что ты его ждешь. А ждать его нельзя; это как Господне благословение, как просветление на молитве — нельзя, читая «Ave…» каждое мгновение думать о том, что вот-вот должна низойти на твою душу благодать и осиять тебя, грешного, с ног до головы… Припомни, как это было. Ты же провел на этой стежке весь день.

— И в постели пластом — следующий.

— Неважно, — отмахнулся Хауэр. — Дело в самом факте — ты смог это. Ждал ты этого? Нет. Думал ты об этом? Нет. Заметил ли сразу, что — вот оно, пришло? Убежден, что — тоже нет. Ты просто никак не можешь расслабиться; не сейчас, не сегодня — в жизни. Ты смотришь на мир, ища в нем подвоха; неплохо для инквизитора, но временами, Гессе, надо думать и о себе, а временами — не думать вообще ни о чем… Ну, да Бог с тобой. Идем-ка.

— На плац? — уточнил он, переводя дыхание; тот качнул головой в сторону двери:

— Идем, присядем. Побеседуем.

По темной и тесной, как рукав, лестнице Хауэр шел в безмолвии — по все той же лестнице, чьи ступени вели Курта каждое утро вниз и уводили после наверх, к его комнате; более он ничего здесь не видел за все три месяца — комната, отрезок коридора до лестницы, ступени, тропка вдоль каменной стены главного корпуса, плац и — все то же в обратном порядке. В первый же день ему непрозрачно намекнули, что бродить по зданию и совать любопытствующий нос повсюду не следует; двери его обиталища, однако, не запирали за ним, полагаясь целиком на его честность. И, скорее всего, на пару-другую стражей где-нибудь за поворотом плохо освещенного коридора…

— Ну, — заговорил Хауэр вновь, когда оба уселись к столу, — вот ты и снова майстер инквизитор, а я всего лишь инструктор. Теперь можешь хамить и на меня покрикивать… Сегодня являлся курьер с документацией на тебя — новое назначение, подтверждение присвоения первого ранга и самое приятное — жалованье следователя этого самого ранга за эти три месяца. Говоря проще, твое обучение закончено, и завтра ты свалишь отсюда вон.

— «Закончено»? — переспросил Курт, нахмурясь. — Не сказал бы.

— Рад, что и ты это понимаешь. Вот об этом я и хотел побеседовать, Гессе. Ничего, что все еще на «ты» и без должного именования?

— Бросьте издеваться, — поморщился он раздраженно.

— Я, — отозвавшись ему усмешкой, продолжил тот, — намереваюсь написать в ректорат академии пару рекомендаций и надеюсь, что ты согласишься с их необходимостью. Первое — касательно тебя лично. Ты сам заметил, что твое обучение завершенным считать нельзя, что ты не достиг того, чего мог бы достичь, будь у тебя больше времени; и я вполне с этим согласен, а посему хочу в своем заключении указать, что рекомендую сделать твои визиты сюда регулярными. Станешь этому возражать?

— Не стал бы, — неуверенно произнес Курт, — однако же… Я провел здесь три месяца, верно? Если и впредь…

— Понимаю, — оборвал тот, — служба, борьба со зловредными малефиками, officium vocat[5]; все понимаю. «Впредь», Гессе, я не буду настаивать на том, чтобы держать тебя здесь по три месяца. Будет довольно одного, но пару раз в год; да хоть и один раз… — на миг Хауэр умолк, глядя на своего подопытного оценивающе, и вздохнул. — Вот что, парень; обыкновенно я такого не говорю — никому, это пробуждает гордыню, ученик расслабляется, и учебе крах. Но тебе скажу; хотя бы потому, что служба твоя такова — можем больше не увидеться, и ты должен знать это, чтобы понимать, чего ты можешь требовать от себя.

— Неужто подаю надежды?

— И немалые, — кивнул тот серьезно. — Скажу правду. В первый день — ты помнишь? — я устроил тебе испытание, и ты не просто прошел его — ты меня сразил, Гессе. Тринадцать кругов; ты второй, кто не отрубился на десятом круге — из всех прошедших через мои руки. Тринадцать кругов, час на плацу, еще три круга и еще полчаса в первый же день; это не показатели для новичка, это для тех, кто провел здесь не одну неделю. Три промаха из пятнадцати на стрельбище после двух часов бега. Здесь ты первый. Ты первый, кто словил это озарение, которым я продолбил тебе все мозги — первый, кто сумел это не через полгода; пусть повторить пока и не смог, это ерунда. Сумел раз — оно вернется снова. Я мог бы петь тебе псалмы бесконечно, но попросту выскажу свою мысль, которую ты должен осознать. Ты можешь.

— Могу — что?

— Все, — отрубил тот и, перехватив его взгляд, повторил: — Ты можешь все. Поверь опытному взгляду; я видел в этих стенах многих, и о тебе говорю — ты можешь. И, Гессе, это будет даже не безответственно — преступно — не уделить хоть жалкую часть твоей весьма увлекательной жизни тому, чтобы ты действительно смог. Я надеюсь, что там, наверху, правы, что все, написанное о тебе в твоих бумагах, есть истина, надеюсь, что они там найдут того, кто сумеет развить и иные твои способности; я же могу сделать лишь то, что могу. Надо только, чтобы мне дали возможность это сделать. Итак, ты согласен с этой мыслью?

— Ergo, — подытожил Курт с усмешкой, — все эти дифирамбы — чтобы к вашей рекомендации можно было приложить упоминание о том, что и я сам настаиваю на дальнейшем обучении?.. Да, Хауэр, можете приписать и это. Моя и впрямь увлекательная жизнь показала, что никакие умения лишними почитать нельзя.

— Приятно говорить с разумным человеком, — кивнул тот. — А коли так — второе, не менее важное. Важное на сей раз не для тебя, а для Конгрегации.

— Господи, — с преувеличенным испугом пробормотал он, и Хауэр коротко рассмеялся:

— А иначе не выразишься, Гессе. Итак, можешь ты сказать, что обретенные здесь умения пригодятся в твоей следовательской службе? Что все мучения, что ты тут претерпел, не напрасны?

— Разумеется.

— Ты начал с наскока, и мне пришлось втискивать в три месяца maximum; но, согласись, если бы все это ты постигал в академии — понемногу, с самого начала, с юности, с детства, постепенно увеличивая нагрузку…

— Ясно, — перебил Курт. — Судя по тону, каким вы это произносите — это высказывалось уже не раз; и уж наверняка не вашим курсантам. Стало быть — вы говорили это руководству. Вы уже не раз пытались убедить вышестоящих в том, что подобную систему обучения следует ввести в самой академии, для рядовых служителей. Верно?

— Но хотя бы для следователей, — согласно кивнул тот. — Да и курьерская служба — разве не нуждается в том, чтобы их люди могли при необходимости отстоять то, что везут? Знаешь, Гессе, скольких курьеров мы потеряли за последние пять лет?

— Нет. Сколько?

— Ну, раз не знаешь, значит, и не положено… Просто скажи — я прав?

— Вы правы, — согласился он серьезно. — В том, что осваивал здесь я, нет ничего неисполнимого и для рядового курсанта — при условии, что к этому его действительно будут подводить исподволь, год за годом. Если вы призывали меня в союзники — я на вашей стороне. Но если вы надеялись на мою помощь… Не понимаю, как я могу ее оказать.

— Могу я в своем… ты прав — не первом уже… запросе указать на то, что ты придерживаешься того же мнения?

— Конечно, — согласился он, не медля, — однако же как мое слово может на что-то повлиять?

— О, — усмехнулся тот, — ты просто не осознал еще и не свыкся с тем, что начинаешь кое-что значить в Конгрегации. Не за каждого, поверь мне, ректор святого Макария будет просить меня лично; как правило, все обходится сопроводительным письмом. Не каждого знают и не о каждом даже мои парни говорят «а, тот самый». Ты знаешь Эрнста Хоффманна, следователя?.. А он тебя знает. Откуда? Понятия не имею. Могу предположить, что — от руководства; но это не моего ума дело. Он сейчас внизу, в основном лагере; уедете вы вместе, некоторое время вам будет по пути, и, полагаю, в пути этом он намерен к тебе присмотреться, если судить по тому, как он на этом настаивал. Что бы это ни значило, за одно можно поручиться — ты пойдешь на повышение, а стало быть, Гессе, вес твое слово иметь будет. Хоть какой-то. Имеет и мое, однако один голос — это один голос, а testis unus, testis nullus[6]…

— Упоминайте меня в ваших рекомендациях, — благословил Курт. — Если вы полагаете, что это поможет, могу написать отдельный нарочитый запрос от собственного имени, ибо идею вашу разделяю всецело. А теперь — еще раз: что это там за следователь, который напросился мне в конвоиры?

***

— Эрнст Хоффманн, следователь первого ранга.

— Курт Гессе… — отрекомендовался он в ответ, оборвав сам себя: — Но наверняка вы сами знаете.

— Верно, наслышан, — кивнул тот, — и немало.

Его попутчик оказался в точности соответствующим образу, представившемуся в его воображении — уже немолодым человеком, перешагнувшим свой полувековой рубеж уверенно и твердо, сохранив осанку и взгляд сжившегося со своей неспокойной жизнью бойца. Он ожидал у главных ворот подле двух нетерпеливо топчущихся коней; инструктора Хоффманн поприветствовал, как старого знакомого, тут же обратясь к Курту, и, пока он приторачивал сумку к седлу, воспроизвел в подробностях уже слышанную им новость о их совместном путешествии.

— Наслышаны… — повторил он, не скрывая неудовольствия. — Откуда?

— От отца Бенедикта, — пояснил тот по-прежнему приветливо, не замечая его враждебности и даже, кажется, несколько забавляясь ею. — Он весьма вас ценит, Гессе; или предпочитаете «фон Вайденхорст»?

— Не предпочитаю, — отозвался Курт хмуро. — Наше совместное путешествие — его распоряжение, ваша задумка или?..

— Просто так сложилось. Вы направляетесь в Аугсбург, я — в Ульм, и какое-то время у нас будет одна дорога; не станете же вы возражать, что вдвоем гораздо безопаснее — особенно, если учесть тот факт, что вы привлекли к себе внимание довольно опасных личностей, каковые не единожды уже пытались вас устранить.

— Если им захочется повторить попытку, при всем уважении, ваш надзор моей шкуры не спасет; к слову, и вашей тоже. Я бы сказал, ваше пребывание со мною рядом само по себе можно рассматривать как риск для жизни.

— Это следует понимать как ваше непременное желание избавиться от моего общества? — уточнил тот, и Курт отмахнулся одной головой:

— Нет, если вы ответите на один вопрос. Не думаю, что моя биография изучается, как Жития, стало быть, о подробностях моей жизни вас намеренно поставили в известность. Вопрос такой: к чему?

— Славный паренек, — усмехнулся тот, переглянувшись с Хауэром, наблюдавшим за сборами в молчании. — Я вам отвечу, Гессе. К тому, что на вас возлагаются большие надежды, а стало быть, у вас впереди и большие дела; а оные дела, в свою очередь, предполагают общение с агентами, обладающими более секретной информацией, и со следователями, имеющими доступ к более закрытым тайнам. Я один из таких следователей; и если в будущем нам доведется повстречаться на каком-либо расследовании, мы уже будем в некотором роде знакомы. Предваряя ваш следующий вопрос — нет, я не тащился сюда нарочно ради вашего сопровождения. Попросту срок нашего обучения здесь истек одновременно, пути сошлись, чем руководство и не преминуло воспользоваться.

— Обучения? — переспросил Курт недоверчиво, смерив человека напротив придирчивым взглядом. — Я — понятно, но вы…

— Спасибо, — иронично поклонился тот. — Лесть приятна всякому… Учиться всегда есть чему, Гессе, в любом возрасте и на любой должности.

— Я и не знал, что здесь, кроме меня, истязают еще кого-то, — заметил он уже более дружелюбно, обернувшись к Хауэру, и тот развел руками:

— Не положено было до поры — вот и не знал.

Курт промолчал, вновь отвернувшись к седлу и бросив на упряжь последний ревизующий взгляд; удивление он высказал не столько в связи с тем, что остался в неведении относительно и впрямь не касающихся его секретов, сколько поражаясь тому, как Хауэр, уделявший ему почти круглые сутки своего времени, умудрялся находить какие-то прорехи в своем плотном расписании.

Против присутствия Эрнста Хоффманна в пути он более не возражал; впрочем, навязавшийся ему следователь оказался попутчиком интересным и приятным, умеющим, что Курт ценил в собеседниках особенно, уловить момент, когда пора смолкнуть и не досаждать более разговорами. Тогда оба подстегивали коней, переходя на легкий галоп, и в молчании преодолевали час или два пути, вновь сбавляя скорость или останавливаясь вовсе, давая отдохнуть жеребцам от седоков, а седокам — от седел. Вечер застал их уже на полпути от цели, в небольшом поселении, каковое городом, строго говоря, не являлось, но и назвать попросту деревней не поворачивался язык — прежде, чем остановиться у дверей довольно оживленного трактира, следователи миновали широкие улицы, поразительно чистую площадь с колодцем, поворот к высокой каменной церкви и нескольких прохожих, не обративших на чужаков ни малейшего внимания.

В просторном зале трактира было шумно и тесно, однако свободный стол все же обнаружился — основной гам и толкотню создавала компания не вполне трезвых, однако весьма дружелюбно настроенных вояк, перекрикивавшихся меж собою со всех концов и бродящих по залу от одной маленькой группки к другой, натыкаясь на двух разносящих заказы девиц и мешая хозяину слышать требования прочих посетителей. Всю ночь доносящиеся снизу хохот и крики подбрасывали Курта с постели, однако спуститься вниз и призвать два десятка вооруженных нетрезвых воителей к порядку он так и не решился; казнь за посягательство на жизнь или здоровье инквизитора, разумеется, всем известна своей жестокостью, однако вспомнят они об этом лишь утром, протрезвев и осознав весь ужас сотворенного. Устраивать же показательные выступления с оружием он не желал, а кроме того, помня десять лет в академии и проведя в учебке три с половиной месяца, проникался к орущим и грохочущим кружками парням искренним пониманием.

Тишины не было и утром — с невероятной стойкостью, достойной, по мнению Хоффманна, и лучшего применения, пирующие воители все еще держались, по-прежнему оглашая зал криками, опустошая тарелки и кружки, натыкаясь на девиц-разносчиц, и, пользуясь тем, что их руки заняты, пощипывали оных за всевозможные места.

— Пятнадцатое марта, — произнес Курт медленно, когда заказанный ими завтрак довольно нескоро возник на столе. — А ведь сегодня мой день рождения…

— В самом деле? Примите поздравления, — кивнул тот, поднимая стакан. — Двадцать три, я не ошибаюсь?

— Мне порой кажется, что мою биографию не знает только ленивый… Двадцать три, все верно.

— Неплохо, — отметил Хоффманн искренне. — Всего два года на службе, и уже в первом ранге, уже замешаны в таких делах, рыцарское звание выслужили… Вы что творите, святотатец? — нахмурился он грозно, когда Курт поднес кружку к губам. — Вздумали такое событие отметить пивом? Ересиарх…

— Да бросьте, — отмахнулся он, когда тот придвинул к нему наполненный пряным горячим вином стакан. — Не отмечаю уже давно; так, вспоминаю, что прошел еще год, не более.

— Ну так выпейте здоровья ради; впереди еще pro minimum[7] двое суток пути, на улице холод, мокро и ветер. Давайте, Гессе. За дальнейшие успехи. Может статься, лет через пять я уже буду звать вас «майстер обер-инквизитор»… или раньше?

Он лишь покривился, однако стакан послушно опустошил, не отказавшись и от второго — глювайн был приготовлен на редкость удачно, оставшись на языке и небе приятным терпким послевкусием.

Трактир они покинули тотчас же после завтрака, устремившись по выезде из поселения сразу в галоп; гористая и неровная дорога, местами исчезающая вовсе, вскоре окончилась, сменившись сплошным лесом по обе стороны от нее, отдохнувшие кони шли свободно, и, если путь будет лежать столь же легко и впредь, с попутчиком Курт должен был разминуться к вечеру. Спустя еще час бега уже по лесной плохо проезженной стезе, еще укрытой утоптанным снегом, кони начали коситься на седоков недовольно, и Хоффманн призвал замедлить ход.

— Мне тоже что-то не по себе, — нехотя сознался следователь. — Судя по всему, утренняя порция жаркого была не к месту… Да и стар я уже для таких дел, как верховые путешествия; мне надо сидеть в городе, перемещаться по ровным улицам степенно и греть старые раны у очага по вечерам.

— Старые раны?.. — переспросил Курт. — Не вы ли тот следователь, что когда-то и привел Хауэра в Конгрегацию?

— Хм, а вас и впрямь не перехвалили, — заметил тот одобрительно. — С чего сделали такой вывод?

— Ваша правая рука гнется плохо, и несколько раз в день вы потираете плечо — похоже на то, что этого движения вы уже не замечаете; с Хауэром вы общались весьма дружественно, да и несколько слов в вашем с ним разговоре навели на эту мысль… Возраст совпадает.

— Excellenter[8], — кивнул тот и, поморщась, прижал ладонь к груди под желудком. — Треклятое жаркое с треклятым перцем; пора переходить на водяные кашки… Да, Гессе. Вы правы.

— Значит, — неведомо отчего понизив голос, уточнил Курт, — вы в самом деле… История с оборотнем — это правда, или же Хауэр попросту прогнал мне байку для олухов?

— Ох, молодость, молодость, — мечтательно протянул тот. — Нет, Гессе, он вам не лгал. История была. Эта самая история до сих пор ноет в сырую погоду и не дает руке работать должным образом; благодарение Богу хоть за то, что со службы не погнали.

— Года два назад я сказал бы, что вам завидую и что хотел бы увидеть живого оборотня или стрига…

— А теперь?

— Теперь не скажу.

— Умнеете, — усмехнулся Хоффманн, тут же покривившись и, стиснув пальцы прижатой к груди ладони, пригнулся почти к самой луке седла; Курт нахмурился:

— Вы в порядке?

— Не сказал бы, — отозвался тот болезненно, с усилием распрямляясь, и неловко усмехнулся. — Великий победитель оборотней страдает язвой, Гессе, и временами с довольно паршивым чувством пытается вообразить, что случится, если вот так прижмет когда-нибудь в бою. Смерти глупее выдумать невозможно — подставить шею из-за рези в желудке.

— Что вы забыли в учебке? — с искренним непониманием спросил он, когда Хоффманн тронул коня дальше. — По тому, как мне описывал вас Хауэр, я сделал вывод, что ему до вас, как до луны пешком, и вдруг… Не могу представить, чтобы он покрикивал на вас на плацу или читал наставления.

— Хауэр парень занятный, верно? — улыбнулся тот, поморщась и снова прижав ладонь к груди. — Ведь он добился неплохой должности, хлебной и безопасной, другой на его месте давно бы успокоился и делал свою работу, не пытаясь выпрыгнуть выше головы и вывернуться из собственной шкуры. А он продолжает что-то придумывать, изыскивать, испытывать, все пытается выжать из себя больше, выжать все, что может и чего пока не может… Когда-то — да, когда-то мое появление в его жизни научило его кое-чему; теперь я приезжаю учиться у него. Он показывал вам это представление со свечой?

— Да. Надо признать, впечатляет.

— Я пытаюсь повторить этот фокус уже не первый год. Никаких успехов. А под рукой Хауэра, к слову замечу, который не оставляет своих стремлений шагнуть дальше, уже пригибается пламя в очаге. Есть чему поучиться у него, Гессе, и не только таким вот довольно… так скажем — сложным вещам. Как вы полагаете — за кем победа в трех наших поединках из пяти на плацу? Быть может, и возраст сказывается, и поврежденная рука не дает разойтись как следует; можно сочинить для себя уйму отговорок, но фактом остается одно — у него будет что перенять любому, от следователя до курьера, от шарфюрера до обер-инквизитора. Эти амбуляции[9] еще многое и многим могут дать. Мой вам совет: не пренебрегайте этой возможностью. Вцепитесь отцу Бенедикту в глотку и не отпускайте, пока он не согласится направлять вас к Хауэру регулярно.

— Он сказал и мне примерно то же самое, и я с ним согласен, — кивнул Курт и усмехнулся: — С вами он делился своей идеей внедрить его систему обучения в академию — для рядовых следователей?

— Мне отчего-то кажется, что проще перечислить тех, с кем он ею не делился, — отозвался тот со вздохом. — Не вижу, отчего бы его не послушаться. Вообразите, Гессе, умения зондергрупп в руках инквизитора; а ведь нам оные умения едва ли не важнее, чем им — зондергруппа прибывает, заранее предупрежденная об опасности, вооруженная до зубов, а мы можем столкнуться с необходимостью ввязаться в бой с неведомо кем неведомо в какой момент. Именно мы и — прав Хауэр — курьеры должны уметь защитить себя. Ну, и напасть при необходимости.

— Отчего-то он решил, будто мой голос что-то значит…

— Верно решил, — серьезно кивнул тот. — Вы становитесь приметной фигурой, Гессе. Ну-ка, сознайтесь, могли вы предположить лет тринадцать назад, что сделаетесь не последним человеком в Конгрегации?

— Смеетесь, — констатировал Курт, прокашлявшись, чтобы изгнать из горла привкус выпитого не один час назад глювайна; приятный пряный аромат за эти часы превратился в щиплющий горький осадок, от которого горло словно склеилось и пересохло. — Тринадцать лет назад никто не мог сказать, что я вообще сделаюсь человеком; я был убежден, что останусь уличной крысой вечно. Бог с ней, с карьерой; Конгрегация мне дала жизнь как таковую.

— Не вы один это осознали, Гессе. Знаете, что стали вытворять добрые христиане, в чьих городах имеются наши отделения?.. Подбрасывать младенцев к дверям. Считаные разы удавалось выяснить, чьи они.

— И что говорили родители?

— Догадайтесь, — вздохнул тот, приостановясь и снова согнувшись пополам. — Что желают своим отпрыскам лучшей жизни… Вот ведь гадство, это уже не шутки; не хватало приступа посреди глухого леса…

Вопрос о том, не в его ли силах оказать помощь, застрял в слипшемся горле — где-то в желудке острой жарящей болью толкнулось что-то похожее на раскаленную иглу, а в глазах на миг потемнело, словно от удара.

— Либо это заразно, — продышавшись, сумел выговорить Курт, наконец, — либо хозяину того трактира следует повесить своего повара, пока он не отравил кого-нибудь из постояльцев…

Последнее слово он проглотил вместе с саднящей горечью, обложившей горло, и застыл, повстречавшись с таким же окаменевшим взглядом своего спутника.

— А вот это, Гессе, — заметил тот сипло, не распрямляясь, — мысль интересная, не находите?

— Зараза… — выговорил Курт, похолодев. — Вы думаете… Хоффманн?

Тот не ответил; зажмурясь, застонал, совершенно ткнувшись лицом в конскую шею, и, пошатнувшись, медленно соскользнул с седла наземь, едва не угодив головой под копыта.

— Хоффманн! — вскрикнул он, рванув на себя поводья; жеребец возмущенно взбрыкнул, не пожелав остановиться сразу, и он спрыгнул на ходу, бросившись к упавшему бегом.

Его попутчик не пытался подняться, скорчившись на мокрой холодной земле; когда Курт перевернул его лицом вверх, тот застонал снова, не открывая глаз и прижимая обе ладони к груди.

— Хоффманн? — окликнул он; раскаленная игла в желудке остыла, оставив лишь все тот же привкус в горле и слабую надежду на то, что немолодой следователь впрямь испытал приступ одолевающей его болезни, а он сам — он всего лишь пал жертвой скверного повара…

— Прости, парень; похоже, я тебя подставил… — проронил тот тихо, и надежда растаяла, как снег на углях, когда вокруг его посеревших стиснутых губ Курт увидел едва заметные пятна цвета сливы.

— Почему вы решили, что дело в вас? — возразил Курт сквозь зубы, распрямившись и пытаясь не дышать. — Почему не во мне?

— Глювайн, — пояснил тот чуть слышно. — Единственное, что мы употребляли оба, но заказал его только я… и бес меня дернул с тобой делиться…

— Мы можем что-нибудь сделать? — спросил он тихо и осекся, подавившись словами, когда пронзительная боль вновь толкнулась где-то под грудью.

Хоффманн с усилием разлепил веки, подняв к нему мутнеющий взгляд, и выговорил, еле шевеля губами:

— Боюсь, нет… Все. Точка…

— Но я держусь; еще неизвестно, быть может, вы тоже…

— Ты выпил меньше, — возразил тот, оборвав его на полуслове. — Возможно, у тебя все и образуется… Слушай меня, — по-прежнему тихо продолжил он. — Ты парень крепкий, может быть, ты действительно вывернешься, а мне точно крышка…

— Я… — начал Курт, и тот нахмурился, повысив голос:

— Помолчи!.. И слушай. Это важно. Если обойдется, если… Наплюй на Аугсбург. Езжай в Ульм. Меня ждут там… — Хоффманн умолк, снова закрыв глаза и явно собирая последние остатки сил, и продолжил уже на грани слышимости: — Ульм, Гессе… Меня будут ждать еще с неделю, прежде чем заподозрят неладное… да и тогда — о случившемся узнают нескоро, если вообще узнают… а когда пришлют мне замену, будет поздно, дело уйдет… Понял меня?

— Да, — выговорил Курт, чувствуя, как жгущая боль возвращается, нарастая, словно катящийся с вершины горы обвал. — Я понял.

— Прибудешь в город — зайди в «Риттерхельм»[10]… С тобой свяжется местный агент… Он… довольно своеобразная личность, так что не удивляйся ничему; понял? ничему…он не работает ни с кем, кроме меня, но с тобою — будет. Не скрывайся — инквизитора в Ульме ждут… Сядешь за второй стол от стойки; будет занято — жди, но сядь именно туда, понял?.. сделаешь заказ и через четверть часа, не притронувшись к нему, велишь унести. Закажешь другое. Понял?.. Слышишь? — уже неразборчиво шепнул Хоффманн. — Не вижу тебя… ты меня слышишь?..

— Слышу, — сдавленно откликнулся Курт, сдерживаясь, чтобы не застонать от все разгорающейся боли в груди. — Все понял.

— Приходи туда вечером, понял?.. Не появится — иди снова, жди… Дело важное, Гессе, запомни, не вздумай ехать в Аугсбург, это не бред умирающего… Дело очень важное, нельзя упускать время… Ты ведь в порядке?..

Он ответил не сразу, несколько долгих мгновений глядя на серое, как нерастаявший снег, лицо перед собою, видя в этом лице отчаянную надежду, и сказать, что сам он так же медленно, но неизбежно умирает тоже, язык повернуться не смог…

— В полном порядке, — согласился он хрипло.

— Хорошо… — вымолвил тот уже одними губами, и прижатые к груди ладони расслабились, соскользнув с тела наземь.

Еще миг Курт сидел неподвижно на корточках, не глядя на мертвое тело, не находя в голове ни единой мысли, и медленно, тяжело уселся в холодную мартовскую слякоть, упираясь в стылую мокрую землю подрагивающей ладонью.

Привкус неведомых пряностей совершенно сменился горечью, растекшейся по языку, горлу, губам; жжение в груди осталось, но словно бы отодвинулось куда-то вдаль, и теперь по всему телу разливалось изнеможение почти блаженное, точно неспешно подступающий сон. Силуэты коней, непонимающе и настороженно косящихся на него, расплывались перед глазами, заграждаясь пеленой мрака; деревьев по ту сторону узкой лесной дороги Курт уже не видел, и редкие мысли в голове ползли медленно, как беременные змеи.

Смешно и пошло — умереть в день рождения, подумал он вяло, чувствуя, как упирающаяся в землю рука ползет в сторону, и кони вместе с дорогой опрокинулись, перевернув небо набок и укрыв его темнотой.

Глава 2

Темнота подступила с готовностью, приняв в плотные, крепкие объятья; сколько довелось пребывать в них, Курт не знал — время остановилось, вместе с тем растянувшись в вечность, и в этой вечности и темной пустоте медленно, искра за искрой, вновь стало разгораться пламя. Он рвался, пытаясь встать, уйти, выбраться из сжигающего его жара, но не было сил; а когда, наконец, он сумел приподнять голову, увидел каменные стены и огонь — огонь со всех сторон, неумолимый, неотступный…

Курт распахнул глаза, рванувшись встать снова; в груди прострелило болью, и он упал, видя только серый камень и слыша тишину. Тишина была такой совершенной, что ненадолго даже стало больно ушам. А затем в тишине пророс звук, которого сразу было и не узнать, лишь спустя долгое, немыслимо долгое время Курт понял, что слышит пение птиц.

Пели птицы…

Сердце остановилось на миг и понеслось снова, неистово разгоняя кровь — он лежал в знакомой до щемящей тоски келье лазарета академии святого Макария.

Этого не могло быть… или могло?

Стало быть, прав оказался Эрнст Хоффманн? Значит, ему впрямь повезло; неизвестно, что защитило его, хваленая ли выносливость его организма, о которой все столько говорят вокруг него последние месяцы, впрямь ли меньшая доза яда, однако — он жив… Значит, все обошлось…

Кто-то притронулся к плечу; Курт вздрогнул, обернувшись, и некоторое время безмолвно глядел на парня лет шестнадцати в такой же знакомой, как и эти стены, простой рубашке — в такой он сам проходил много лет. За его спиной была измятая постель соседней кровати; стало быть, оставили здесь курсанта — нести дежурство у ложа больного. Значит, его жизнь вне опасности — иначе подле него безотлучно был бы сам лекарь…

— Выпей, — настойчиво потребовал тот, протянув ему огромную трапезную чашу, до краев наполненную остро пахнущим вином. — Ты должен это выпить.

Курт приподнял голову, склонившись к чаше, и отшатнулся, увидев разбавленную чем-то кислым кровь, тускло блестящую в свете солнца — приправленную травами и подогретую до пара.

— Что за… — растерянно начал он, попытавшись отодвинуться, и не смог.

Курсант нахмурился, приблизив чашу к его лицу, и повторил строго и непреклонно:

— Пей. Надо.

— Нет, — возразил он решительно, наконец, заставив себя подняться с подушки и сесть, но команды «встать» тело исполнять не желало. — Что за чушь; кто ты такой? Почему нет лекаря?

— Вот сейчас я побегу тебе искать лекаря, — язвительно отозвался тот поющим девичьим голоском и с неожиданной силой ухватил его за затылок, приблизив губы к ободку чаши. — Пей, сказано.

Курт оттолкнул его обеими руками, но вырваться из стальной хватки так и не сумел; чаша опрокинулась, заливая его с головой, тягучая жижа полилась сквозь губы, обжигая язык и горло…

— Еt quartus effudit fialam suam in solem, — прогремел над ним вновь окрепший голос, отдающийся в голове, словно в пустой бочке, — et datum est illi aestu adficere homines et igni[11]!

В груди вновь вспыхнуло, не утихая, пламя, и сердце словно кто-то насадил на вертел, проворачивая раскаленный металл в замершей мышце; непроницаемый мрак упал на глаза разом, словно камень, мешающий видеть испепеляющий его гудящий, как боевая труба, огонь…

Курт распахнул веки, устремившись встать снова; в груди прострелило болью, и он упал, видя только серый камень и слыша тишину. Тишина была такой совершенной, что ненадолго даже стало больно ушам. А затем в тишине пророс звук, которого сразу было и не узнать — пели птицы…

Сердце остановилось на миг и понеслось снова, когда он увидел вновь все то же — стены лазарета академии святого Макария.

Этого не могло быть… или могло?..

Кто-то притронулся к плечу; Курт вздрогнул, обернувшись, и некоторое время безмолвно глядел на сухощавого старика, сидящего у его постели.

— Отец Бенедикт, — выдохнул он с облегчением, на миг прикрыв глаза. — Господи, я думал, что все еще сплю…

— Ты болен, — отозвался тот понимающе. — Снова кошмары?

— Да, — кивнул он, передернувшись; тело все еще помнило пригрезившееся миг назад пламя, и боль в груди не давала позабыть его совершенно. — Снова замок Курценхальма, и я на полу… Давно уже не снилось, и вот вдруг… А потом — наш лазарет и помощник лекаря, который пытался напоить меня кровью.

— Твой мозг отравлен, и яд вызывает видения, — пояснил наставник и печально вздохнул: — Ты разочаровал меня, Курт. Очень разочаровал.

— Что?.. — проронил он оторопело, непонимающе глядя на духовника, и тот сурово нахмурился:

— Я полагал, ты и в самом деле уникален, в самом деле способен на многое, а ты вздумал загнуться посреди леса от каких-то несъедобных травок. Для чего тебе пожаловали первый ранг? Чем ты это заслужил?

— Отец… — потерянно начал Курт, и тот жестко оборвал:

— Нет. Я тебе не отец. Мои духовные дети — достойные люди, а ты слаб. Здесь не нужны неумехи, Гессе. Вот, — продолжил духовник, протянув ему наполненную кружку. — Здесь то, что ты не допил; допей. Нельзя бросать начатое на половине.

— Вы не можете такое говорить всерьез, отец… — пробормотал он чуть слышно, пытаясь отодвинуться и едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Вы не можете так… это же просто бред!

— Пей, — повторил наставник угрожающе, так же, как курсант в минувшем кошмаре, ухватив его за затылок и притиснув кружку к губам. — Пей!

Курт отпрянул, стиснув зубы, и крепкие пальцы вцепились в подбородок, сжав до боли и отдернув его вниз, точно крышку ящика для подаяний.

— Да пей же, наконец, сволочь! — закричал духовник тонко, и в рот снова плеснула горькая плотная, как кисель, жидкость.

Он закашлялся, забившись в удерживающих его руках, как рыба в сети, отшатнувшись от наставника, и едва успел схватиться за край кровати, чтобы не рухнуть на пол в тихой, полутемной комнате с одним-единственным табуретом у стола — в той самой комнате, где он провел три с половиной месяца, в тесной комнатушке в учебке; в узкую бойницу окна заглядывало слабое весеннее солнце, наполовину загражденное укрытой снегом горою неподалеку, на столе застыла никогда им не зажигавшаяся свеча, и в очаге у противоположной стены, к которому он сам тоже никогда не прикасался, горел огонь, натапливая обыкновенно холодную угловую комнату.

— С ума сойти… — пробормотал он утомленно, отерев ладонью взмокшее во сне лицо, и обессиленно упал обратно на подушку, закрыв глаза и с трудом переводя дыхание.

Кто-то притронулся к плечу; Курт вздрогнул, обернувшись…

Полуобгорелое тело с выпирающими почернелыми костями черепа, с кусками сморщенных, покрытых слоем топленого жира грудей, придвинулось ближе, осыпая коросту с перевивших кости мышц и пытаясь обнять его за шею.

— Мой милый, — прорвался свистящий шепот сквозь остатки покрошившихся зубов. — Не поцелуешь меня на прощание?

Собственное тело подчинилось не сразу, еще мгновение пребывая в оледенелой неподвижности, и лишь когда пахнущий горелым мясом череп оказался у самого лица, Курт оттолкнулся, ударив обеими руками, и опрокинулся назад; от удара о пол в глазах потемнело и тишина раскололась звоном, бьющим по нервам наотмашь. Он попытался подняться, но не смог даже повернуть головы, не видя, здесь ли еще этот жуткий призрак, зато видел отчетливо и ясно, как из очага, подобно водному потоку, на деревянный пол изливается пламя, напитывая комнату и его самого нестерпимым жаром.

Горячая тонкая ладонь, царапая кожу сухой обгорелой коркой, перевернула его лицом вверх, и у губ вновь возник наполненный сосуд.

— Будь хорошим мальчиком, — попросил тихий голос. — Выпей.

Неведомая сила прижала тело к полу, не давая шелохнуться или отвернуть лицо, и мерзкое питье пролилось в горло, перекрывая дыхание; он зажмурился, чтобы не видеть того, что было перед глазами, и, собрав последние силы, рванулся в сторону, прочь от удерживающих его рук…

Прохлада и тишина настали внезапно, словно летний ливень.

Тишина была такой совершенной, что ненадолго даже стало больно ушам. А затем в тишине пророс звук, которого сразу было и не узнать, лишь спустя долгое, немыслимо долгое время Курт понял, что слышит пение птиц.

Пели птицы…

Он вскочил, сев на кровати, озираясь вокруг и тяжело дыша, чувствуя, как стекает по виску холодная капля и все еще ощущая во рту вкус пригрезившегося ему зелья.

Стены вокруг были незнакомыми, пахло травой и слабо прогретым воздухом; он сидел в сугробе из скученных простыней и шерстяного одеяла, а сбитая его головой подушка валялась на полу у постели. Несколько секунд Курт пребывал в неподвижности, ожидая неведомо чего и пытаясь понять, завершилась ли чреда кошмаров. Реальность воспринималась отчетливо и полно, однако подобный аргумент стоил немногого; промедлив еще мгновение, он поднял руку и от души ущипнул себя за запястье, болезненно покривившись и зашипев, когда под кожей моментально вспухло красное пятно.

Итак, это не сон…

— О, Господи… — облегченно пробормотал Курт, опустив голову и отерев влажный лоб чуть подрагивающей ладонью.

Наклонившись, он подобрал и положил обратно подушку, продолжая оглядываться уже чуть спокойнее и внимательнее. Подле его постели стоял табурет с отпечатавшимися на сиденье темными окружностями, какие остаются от мокрого дна кружки или стакана; итак, кто-то и впрямь поил его в беспамятстве каким-то снадобьем, стало быть, хозяин этого жилища настроен не враждебно. Вот только кто этот хозяин и где сейчас находится он сам, Курт сказать затруднялся. Дом был явно не городским; разогретый очаг ровно светил тлеющими углями, согревая большую комнату, ограниченную деревянными стенами, в окно напротив сквозь тусклый пузырь, натянутый на раму, виднелись ветви деревьев и слышался птичий гомон, громкий и несмолкаемый, словно в глухом лесу. Деревня? Похоже на то, если судить по развешанным на стенах пучкам трав, по тишине, пробивающейся сквозь крики и переливы птиц, по плотной завесе деревьев подле дома…

Ощущения собственного тела пришли позже и оказались малоприятными. Первое, что Курт осознал, когда мозг проснулся совершенно, это факт полнейшего отсутствия на себе одежды, и ни первый беглый, ни второй более пристальный взгляд вокруг не выявил ничего похожего на нее, брошенную ли небрежно в угол, сложенную ли на какой-нибудь скамье или стуле. А главное — кожа шеи не ощущала касания цепочки и привычной тяжести стальной бляхи Знака, что было уже не просто неприятно, но и настораживающе.

С постели он поднялся опасливо, боясь резким движением опрокинуть себя на пол — голову плавно кружило, а тело шевелилось вяло, точно бы он пребывал под толстым слоем воды. Укрывавшую его простыню Курт набросил на себя, завернув вокруг, и, обратившись таким образом в подобие ветхозаветного святого, сделал несколько осторожных шагов по выложенному деревянными досками полу.

У порога лежала потрепанная шкура какого-то животного, явно служащая для того, чтобы вошедший оставил пыль и грязь на ней, а не на полу, доски которого были выметены и вымыты с немужской тщательностью; однако нигде в комнате не было иных атрибутов, свидетельствующих о пребывании в этом доме женщины — ни пестрых занавесок, в которых обыкновенно души не чают хозяйки, ни вязаных покрывалец на табуретах и скамьях, ни прялки или забытого на столе клубка. Скорее Курт предположил бы, что очнулся в жилище охотника, если судить по звериным шкуркам, развешанным в связках по стенам тут и там средь ножниц и ножей устрашающего вида; битком набитый колчан пристроился у самой двери рядом с луком работы довольно кустарной, но, надо признать, качественной.

Две низкие дверцы по правую руку вели в другие комнаты либо же в кладовые, однако Курт еще не решил для себя, насколько он может позволить себе обнаглеть в предпринятом им обследовании дома, а посему заглядывать за них пока не стал. В очаге готовилась закипеть вода в небольшом котелке, подвешенном к крюку; стало быть, хозяин где-то неподалеку и вот-вот должен возвратиться, ergo — с осмотром жилища стоило поспешить.

Противоположная стена рядом с окном сплошь была завешана травами и сушеными ветками, с листьями или без оных, низками каких-то ягод и матерчатыми мешочками с неизвестным содержимым, а под самой стеной, упираясь в нее, стоял узкий невысокий столик. Этот предмет мебели не мог служить для хозяйственных нужд — слишком низким и непросторным он был, заставленным к тому же всевозможными мисочками, стаканчиками и крошечными бутылочками вроде тех, где дамы побогаче хранят благовония, только выполненными самостоятельно и не слишком гладко. Что же привлекало внимание особенно — это два самодельных же подсвечника с одинаковыми восковыми огарками и маленький светильник, более похожий на лампаду и горящий ровной огненной каплей. К столику Курт приблизился медленно, уже за несколько шагов от него поняв, что именно видит.

Пространство перед лампадой было освобождено от этой необычной утвари, и на ровной поверхности стола, столь же тщательно вымытого, лежали четыре коротких обрезка осиновой ветки, образуя собою нечто вроде низкого колодца; за верхним пределом этого квадрата, уставясь острием в стену, покоился маленький, похожий на перочинный, нож с узкой деревянной рукояткой. В центре колодца из веток, растопырив руки и ноги, возлежал восковой человечек, поперек груди которого пролегал прочерк завязанной плотным узелком красной нитки.

Минуту Курт стоял неподвижно, разглядывая это творение искусства; вопроса о том, кого изображает собою эта корявая фигурка, не возникало — вмятые в воск волоски на лысой голове человечка совершенно явно принадлежали ему. Нерешительно, не зная, чего опасается, он протянул руку к фигурке, осторожно коснувшись пальцем восковой поверхности, и едва не подпрыгнул, когда за спиной прозвучало суровое:

— Не трогай.

Курт обернулся рывком, отступив назад и припоминая, что своего ремня с оружием он также нигде не увидел.

— Не трогай, — требовательно повторил тихий, но уверенный голос.

В первые два мгновения он решил, что это мальчишка, лишь спустя несколько секунд осознав, что перед ним юная, годами пятью младше него самого, девушка с остриженными по самые плечи светлыми волосами, в охотничьей одежде, изготовленной так же без привлечения иного труда, кроме своего собственного. В узкой ладони был зажат нож немногим меньше его пропавших в безвестность кинжалов.

— Отойди, — приказала она, и Курт попятился, когда хозяйка дома прошагала к столику, окинув его сомнительную сервировку придирчивым взглядом. — Вернись в постель, тебе нельзя вставать, — продолжила она в прежнем тоне, бросив нож на стол посреди комнаты.

— Где я? — отступив еще на два шага назад, спросил он, и та нахмурилась.

— В постель. До этого говорить с тобою не буду.

Не дожидаясь исполнения своего указания, она развернулась и вышла, прикрыв дверь за собою.

Помедлив, Курт возвратился к узкой кровати; в любом случае, эта во всех смыслах странная девчонка была права — пребывание в вертикальном положении вправду доставляло некоторое неудобство вроде головокружения и легкой тошноты, посему на подушку он откинулся с облегчением, продолжая озираться лежа. Нож она так и оставила лежать на столе, а значит, опасности в своем госте не видит или желает показать ему, что это так. Для человека с ведьмовскими забавами поведение довольно странное — не заметить выжженной на его плече Печати мог только слепой и безрукий; или она попросту надеется, что в благодарность за спасение инквизитор не станет особенно придираться?..

— Где я нахожусь? — повторил Курт, когда она вернулась, неся в руках внушительную миску, наполненную кроваво-розовыми кусками тушки какой-то живности. — И кто ты?

— Меня зовут Нессель, — отозвалась она и, склонившись к очагу, вывалила содержимое миски в котел. — Ты в моем доме.

— А где дом? Это какая-то деревня?

— До деревни часа четыре, если пешком. Это — лес. Охотничий дом. Как себя чувствуешь? Грудь еще болит?

— Нет, — ответил Курт, подбирая слова медленно и осмотрительно. — Благодаря тебе, верно?

— Тебе просто повезло; если бы я шла не той дорогой или шла чуть раньше или позже, ты бы умер. Твоему спутнику повезло меньше, — вздохнула Нессель, бросив горсть шишек под котел, и выпрямилась, глядя на своего пациента оценивающе. — Выглядишь и впрямь лучше, и жара, похоже, уже нет… Не подходи больше туда и ничего там не трогай. Все испортишь.

— Испорчу — что? — уточнил он осторожно.

— Себя, — огрызнулась она; сняв с полки над очагом узкогорлый кувшин, отмерила в маленький стаканчик темно-бурую жидкость и, приблизившись, подала ему. — Пей.

Пей…

Вот он, тот голос, которым вещали его видения, голос, который прорывался сквозь беспамятство…

— Что это за дрянь? — усомнился Курт, не протянув руки навстречу, и девушка насупилась:

— Дрянь — это то, что ты выпил или съел, прежде чем оказаться полумертвым на этой дороге. А здесь — лекарство.

— Здесь жучки, — заметил он недовольно, и та покривилась:

— Это почки, идиот. Пей. Если ты снова вознамерился отбрыкиваться, мне опять придется применить силу.

«Да пей же, наконец, сволочь!» — припомнился ему отчаянный возглас одного из являвшихся ему призраков; похоже, спасительница и впрямь с ним намучилась…

— Дрянь, — повторил Курт, опустошив стаканчик и снова улегшись. — Нессель… Это ведь не имя. Как тебя зовут на самом деле?

— Не вставай с постели больше; я на тебя угробила столько сил, а ты порываешься пустить все мои труды псу под хвост. На самом деле я Готтер, но зовут меня именно так.

— Не удивляюсь[12], — буркнул он тихо.

— Деревенские обзывают меня, кроме того, еще и неотесанной дикаркой; теперь вижу, что я просто королева с манерами, если сравнивать с прочими, — заметила Нессель недовольно, и он спохватился:

— Извини. Все еще слабо соображаю; я Курт… Так ты что же — живешь тут одна? И одна меня… выхаживала?

— Одна, — согласилась та и, перехватив его взгляд, усмехнулась: — Мой брат перед тем, как умереть, неделю лежал в беспамятстве, и ухаживать за ним, кроме меня, было некому, посему — ничего нового я у тебя не увидела. Кроме, разве, этого клейма у тебя на спине; что это?

«Что это»?..

На лице Нессель был искренний интерес, и никакого лукавства в темно-серых глазах он не увидел; однако же, ни один человек в Германии подобного вопроса задать попросту не мог: Конгрегации могли припоминать дела прежней Инквизиции, ее могли не любить, ей могли не доверять, могли ненавидеть, но не знать — не могли. И, тем не менее, перед ним был человек, совершенно не имевший представления о том, что значит Печать; а стало быть — и что она значит для нее в первую очередь.

— У меня, — не ответив, произнес он неспешно, — был еще медальон с такой же чеканкой и деревянные четки. Где они?

— Вместе с твоим оружием в кладовой; эта железяка мешалась — тебя ведь тошнило. Не отмывать же мне ее всякий раз… У твоего спутника тоже была такая; это что — какой-то духовный орден?

— Да, что-то вроде, — согласился Курт; она кивнула:

— Я так и подумала, поэтому сняла с него медальон перед тем, как похоронить — обыкновенно ведь подобные штуки после смерти хотят передать детям или женам, или кто там из родичей…

— «Перед тем, как похоронить»? — переспросил он с сомнением, смерив взглядом невысокую тонкую фигурку. — Ты его… Господи, как ты сумела? Земля еще каменная.

— Прогрела костром; не оставлять же мне его было валяться посреди дороги?.. Если захочешь о нем помолиться или что там полагается делать с усопшими в вашем ордене — он погребен за домом, рядом с моими родителями.

Рядом с родителями…

Итак, вывод из этого краткого разговора был довольно невеселым и странным. Потерявшие родителей брат и сестра обитали в лесу, пока некая болезнь не оставила Нессель в одиночестве; если же взять во внимание тот факт, что вид Печати и Знака ни о чем ей не говорит, то можно утверждать с уверенностью, что из лесу она не выходила больше десяти лет, быть может, и родившись здесь же. Классическая лесная ведьма второго типа — юная, привлекательная и довольно стервозная, если судить по прозвищу, данному ей людьми. Кстати, этот факт, в свою очередь, говорит о том, что пределы леса она все же покидает, пускай и ненадолго, и с родом человечьим общается. Наверняка торгует травами или оберегами, а то и ворожит по случаю — деревенские в этом смысле до сих пор сохраняют двоякий подход к вере, от мессы идя в ближайшую рощу за березовой ветвью, чтобы отогнать сглаз от скота. Странным образом те же крестьяне отличаются и особым рвением по части самовольного отлова, осуждения и изничтожения таких, как эта Нессель…

— Постой-ка, — спохватился Курт, лишь сейчас осмыслив ее слова полностью. — Как ты изощрилась притащить сюда нас обоих?

— На лошадях, — пожала плечами та, и он недоверчиво нахмурился:

— Одна — взгрузила на седло… ладно — меня, но — его?

— Я попросила лошадей лечь.

— Лошадей, — повторил Курт. — Попросила.

— Не ломай голову, — снисходительно улыбнулась Нессель. — Тебе сейчас вредно. Сейчас спи больше и — повторяю, не поднимайся с постели без нужды.

— А с нуждой? — многозначительно уточнил он, и та, снова обозрев его придирчивым взглядом, кивнула:

— Думаю, можно. Обожди.

На одежду, принесенную ею из кладовой, Курт взглянул, нахмурясь.

— Это не моя, — заметил он недовольно, и та покривилась:

— Да что ты? И как же я не поняла… Это моего брата. Твоя сейчас сохнет; ты был весь в грязи, и тебя рвало кровью, я только вчера смогла все отскрести.

— «Только вчера»? Сколько я был в беспамятстве?

— Третий день, — пожала плечами та, и, возвратившись к котлу, бросила в него снятый со стены пучок высохшей зелени. — То, что тебе нужно — слева от дома. Не заблудишься.

В поданную ему одежду он проскользнул, как в мешок и, утопнув в сапогах, хмыкнул:

— Не хотел бы я повстречаться с твоим братом на узкой лесной тропинке…

— Уже не повстречаешься, — отозвалась Нессель просто. — Ступай осторожнее, не упади. Если что — кричи. Не ерепенься, — пояснила она, когда Курт оскорбленно покривился. — Здесь звери ходят, а тебя они не знают.

Углубляться в обсуждение взаимоотношений хозяйки дома со звериным царством он не стал, лишь вздохнув, и, тщась держать себя прямо, медленно переступил за порог. Чахлое весеннее солнце, полуприкрытое голыми мокрыми ветвями, ударило в глаза, словно яркая вспышка, отозвавшись резью где-то в мозгу, а от первого глотка свежего холодного воздуха слегка повело, точно от шнапса натощак.

Совершив необходимое, в дом Курт возвратился не сразу, пройдясь округ него, остановясь ненадолго у свежей могилы позади дома подле трех уже просевших холмиков, где следователь Эрнст Хоффманн обрел свое пристанище. В том, что, оправившись полностью, он исполнит предсмертное повеление собрата по Конгрегации, Курт не сомневался, но обдумывать его слова и свои действия подробнее пока не хватало сил; все, что сейчас было возможно, это прочесть над могилой хотя бы «Sed et si ambulavero in valle mortis…»[13] и повторить данное cogente necessitate[14] обещание теперь уже искренне.

От этого небольшого погоста он двинулся дальше, осмотрев приземистый сарайчик, полный дров и всевозможного хозяйственного добра вроде лестницы, корыта, плашки с воткнутым в нее топором гигантских размеров, деревянных рам для сушки шкур и прочих мелочей. На одной из них Курт узрел и свою одежду, бережно расправленную; черная кожа была вычищена впрямь аккуратно и со знанием дела — в этой старой куртке, пережившей несколько стычек и три с лишним месяца учебки, с заплатами на некогда прожженных рукавах, сейчас вполне можно было, не совестясь, показаться на улицах приличного города. Если к вязанию и шитью занавесок покойная матушка Нессель не успела или не сумела ее пристрастить, то прочие умения, необходимые при ее образе жизни, она переняла как должно — надо полагать, от папы. Судя по всему, он же научил ее управляться с лошадьми — здесь же, под низким потолком в небольшом закутке, топтались оба жеребца, расседланные и явно накормленные должным образом.

Справа от дома невдалеке от тонкого, в полтора шага, ручейка простерся прямоугольник перекопанной земли, сейчас голой, но поздней весной наверняка чем-то засеваемой. Ни ограды, ни хотя бы плетня вокруг этих скромных грядок не было, никаких страшащих летающую живность чучел на нем не стояло, и на слова этой юной ведьмочки о зверях, которые не знакомы с ним (и, надо думать, наверняка хорошо знают ее саму), Курт взглянул несколько пристальнее и под другим углом.

Чуть в стороне от двери обнаружился старый и уже потрескавшийся местами стол, точнее, козлы, крытые двумя сколоченными досками, повсюду изрезанными ножом, но столь же тщательно вымытыми, как и все в этом хозяйстве; половина стола и сейчас еще была мокрой, а на земле подле него в деревянной помеси корыта и таза валялись обрезки сухожилий, голова и убогая, по-весеннему облезлая, шкурка зайца. По крайней мере, этот краткий осмотр прояснил хотя бы, чем сегодня будут кормить…

— Я думала — ты там утоп, — поприветствовала его Нессель, когда, вернувшись, Курт с облегчением опустился на постель. — Нечего сидеть, ложись и засыпай.

— Не хочу; я спал почти три дня, — возразил он, однако все же пристроил голову на подушку; та скривилась:

— «Спал». Ты не спал, а валялся в бесчувствии и путался в кошмарах, это большая разница. Теперь же ты должен уснуть как положено — во сне выздоровление идет скорее; а чтобы твои видения тебе не мешали… Подвинься, — скомандовала она, пихнув Курта в бок коленом, и, присев на кровать, прижала ладони к его вискам, строго предупредив: — Не дергайся.

Увернуться от крепких прохладных рук он сначала не успел, а спустя мгновение — не пожелал, ощущая, как уходит головная боль, самого наличия которой не замечал до сего момента, умеряется тошнота, и лишь слабость одолевает все больше и больше, захватывая все тело — ноги, руки, слипающиеся веки, сам рассудок…

Курт зажмурился, вдохнув глубоко, полной грудью, подобравшись всем телом, и показалось даже, что его засыпающий мозг — просто такая же мышца, напрягшаяся перед ударом; словно в тумане перед памятью проплыло ухмыляющееся лицо Хауэра и насмешливое «в голове мышцы не накачаешь»…

— Прекрати, — осадила Нессель, довольно ощутительно шлепнув его ладонью в лоб, отчего в затылке прострелило короткой резкой болью; он зашипел, поморщась, и та наставительно кивнула: — Сам виноват. Прекрати. Ты мне мешаешь.

— Мне не по душе то, что ты делаешь.

— Ага, стало быть, тебе по душе выкрикивать всякий вздор и вскакивать в холодном поту?.. Прекрати рыпаться и расслабься, я пытаюсь тебе помочь — ты должен уснуть, причем уснуть спокойно.

— Не хочу, чтобы копались в моих мозгах, — отозвался Курт твердо. — Неужто у тебя не найдется какого-нибудь сонного снадобья — средь таких-то запасов?

— Вот когда уйдешь отсюда, тогда и станешь лечиться, как вздумается, а покамест — делай то, что я говорю. Да перестань, — чуть смягчилась Нессель, когда он дернул головой, снова увернувшись от ее ладони. — Нигде я не копаюсь, всего лишь пытаюсь успокоить твои нервы. Не надо меня бояться. Желай я тебе зла — у меня была бы куча возможностей сделать с тобою что угодно, пока ты был без сознания. Усек? Лежи смирно, закрой глаза и вообрази что-нибудь хорошее; если уж ты в силах мне воспрепятствовать, стало быть, можешь и помочь.

Глава 3

Вообразить что бы то ни было не вышло, и снов в этот раз не было вовсе — отдавшись на волю своего лекаря, Курт успел заметить лишь то, как расходится по телу приятное расслабляющее тепло; веки сомкнулись и тут же поднялись, и лишь по чуть потемневшему квадрату окна стало ясно, что в действительности он проспал не один час. В теле снова ощущалась слабость, но на сей раз не тяготящая, не гнетущая, а блаженная, словно эти несколько часов он пролежал на берегу под греющим, но не палящим солнцем, и лишь под грудью давило что-то на ребра, но тоже едва-едва, растворяя теплоту по всему телу. Скосив глаза вниз, Курт замер, глядя в яркие, как две свечи, глаза серой кошки с большим белым пятном на шее. Кошка смотрела в ответ пристально и словно оценивающе, так же неподвижно, как и он, еще мгновение; наконец, неспешно поднявшись, она выгнула спину, потянувшись, и перебралась выше, подвернув под грудь лапы и деловито устроившись у него под самым подбородком.

— Quam belle[15], — пробормотал он с усмешкой, и мохнатая грелка закрыла глаза, уложив голову рядом с его ухом. — Очень мило, — уточнил Курт, осторожно погладив теплую шерсть на загривке. — Даже предположить боюсь, откуда ты взялась.

— Подарил один парень из деревни, — пояснил насмешливый голос, и он вздрогнул, рывком повернувшись набок и тем сбросив обиженно взмякнувшую зверушку на пол. — А ты уже решил, что я в кошку перекидываюсь?

— Не удивился бы, — не стал спорить он, и Нессель, сидящая у стола, пренебрежительно фыркнула, поднимаясь:

— Люди…

— «Люди»… А ты кто?

— Ведьма; не заметил? Я не только в кошку перекидываюсь, я еще и летаю после полуночи — верхом на скамье. Возможно, ем младенцев, не знаю; это надо спросить у деревенских. Петер мне всего не рассказывает, опасается, что оскорблюсь и не стану больше приходить.

— Петер — это даритель кошки? — уточнил Курт; та кивнула.

— Лелеет мечту вытащить меня отсюда, — пояснила Нессель иронически и продолжила уже серьезно: — Не пугай ее. Она тоже лечит. Напугаешь — может обидеться и больше не подойти, кошки твари довольно своенравные. И не делай такие глаза, это правда; их нельзя привязать к больному месту, как припарку, но они могут захотеть сами улечься туда, где болит — на ноги, на живот, могут лечь у тебя над головой на подушке — и перетягивают болезнь на себя.

— И не жаль тебе ее?

— Ничего с ней не случится, — возразила та, установив на пол миску с кусками вареного мяса и любовно погладив свою питомицу, с урчанием принявшуюся за поглощение. — Она умная. Умеет все это переварить; котенок какой-нибудь глупый — тот может сдохнуть, потому что не знает, когда пора остановиться.

— Все это весьма увлекательно, — заметил Курт, глядя на то, как кошачьи зубы вонзаются в мясо, — и я не желал бы показаться сверх меры бесцеремонным, однако же, хотел бы узнать, не полагается ли и мне пары кусочков?

— Не полагается. Тебе полагается бульон и овсяный кисель. Сможешь встать к столу?

— Бульон — из зайца? — покривившись, уточнил он с омерзением. — Кисель? почему не отвар из жаб?

— Надо будет — и жабу тоже, потребуется — сожрешь сырую, — отозвалась она строго, зачерпнув из котла бледно-серую жижицу и перелив ее в кружку. — Но, если ты желаешь покончить с собой, можешь моих советов не слушать — вон котел, хватай и ешь… Ты едва остался в живых, соображаешь это? Ты не принимал нормальной пищи почти три дня; кроме того, сейчас все твои потроха выглядят, как коленка, которой проехался по камням, и все, что грубее очень жидкой кашки, тебя попросту убьет. Так что вставай, если в силах, и пей свой заячий бульон.

— Я в силах, — отозвался Курт хмуро, переходя к скамье у стола, и осторожно, слово боясь отравиться, отхлебнул из кружки.

Несоленое и нежирное питье с привкусом какой-то маслянистой травы вызвало тошноту, голова закружилась, а в груди вновь пробудилась боль, и от пристального взгляда хозяйки дома стало не по себе.

— Что? — не выдержал он, наконец; Нессель вздохнула, отведя взгляд.

— За этим столом, — пояснила она чуть слышно, — в этой одежде давно никто не сидел…

— Что случилось с твоим братом? — спросил он так же тихо. — Что — раз уж даже ты не сумела излечить?

— «Даже я»… — повторила Нессель с невеселой усмешкой. — Тогда я не умела всего, что умею теперь — это во-первых. А во-вторых… Его поломал медведь. Каждая косточка была в мелкую дребезгу. Вылечить такое — даже мне не под силу.

— Почему ты живешь вот так? Одна, в лесу… Как так вышло?

Та ответила не сразу; вздохнув, присела напротив, глядя недружелюбно и придирчиво.

— Я ни о чем не спрашивала, — произнесла она, наконец. — Нашла издыхающим — выдернула с того света. Задавал вопросы — отвечала. Ты ничего не говоришь о себе и желаешь все знать обо мне; не довольно ли? Быть может, для начала ты мне расскажешь, почему ты оказался на пустынной дороге в обществе трупа, отравленный явно не плохо приготовленным ужином?

— Завтраком, — поправил Курт, отставив кружку в сторону. — Я был отравлен за завтраком. Вот только кто это сделал, я знаю не больше тебя. Человек, которого ты нашла рядом со мною уже мертвым — ведь мы даже почти не знакомы, попросту нам с ним было по дороге; мы, как ты сама заметила, принадлежим к одному ордену, посему и решили проделать путь вместе. Безопаснее на дорогах, да и не так скучно… Судя по тому, что он успел сказать перед смертью, убить хотели его, мне яд достался по нелепой случайности — он угостил меня вином, заказанным для себя. Я выпил меньше, потому и сумел дожить до твоего столь своевременного появления. Если же ты опасалась, что мои враги явятся в твой дом, чтобы добить меня, а заодно и тебя…

— Нет, — усмехнулась Нессель пренебрежительно. — Этого я уж точно не боюсь. Пути сюда никто не знает и не найдет сам, и нет тех, у кого этот путь можно выведать или выпытать — никто никогда не видел этого места. Ты первый чужак, оказавшийся здесь.

— А меня — ты не боишься? — уточнил Курт осторожно. — Не думаешь, что я могу, уйдя отсюда…

— Инквизиции меня сдать? — оборвала та, тут же ответив: — Нет. Не думаю.

— Я произвожу впечатление беспорочного человека? — хмыкнул он скептически, и Нессель качнула головой:

— Нет. Но ты меня не сдашь. Вернее скажу — не хочешь сдать. Я это вижу. Вот здесь, — пояснила она, неопределенно поведя рукой над его макушкой.

— Неужто у меня нимб?

— Он у всех есть, — убежденно кивнула та. — Только не все его видят; у святых он просто настолько явственен, что не заметить нельзя. У заурядных же людей он другого цвета, в зависимости от мыслей, от чувств, от состояния души…

— И какой же у меня?

— Темно-серый, — отозвалась Нессель, не задумавшись, и он уточнил, по-прежнему не скрывая усмешки:

— И что это значит?

— Значит, что ты человек не добросердечный; вот что это значит. Иногда я вижу оттенок багрянца, из чего делаю вывод, что — не просто не добросердечный, а порою жестокий; когда ты смотришь на меня, этот цвет проявляется всего чаще. Ты наверняка уже не раз думал, как поступить по отношению ко мне, и мысль сдать меня в тебе зарождалась, можешь даже не спорить. Вот только ты эту мысль не принял. Когда же ты спокоен, серый цвет светлеет, но такое бывает редко, даже во сне. Тебя постоянно что-то тревожит, ты всегда над чем-то раздумываешь, чего-то опасаешься, и ты ото всех таишься, посему чаще всего ты именно темно-серый. Но не до черноты, иначе я, возможно, даже и не стала бы с тобою возиться, а прошла бы мимо, позволив тебе околеть. Умирающий с таким цветом мыслей наверняка получил бы по заслугам.

— Господи, — выговорил Курт почти серьезно, — спаси и помилуй того, кто станет твоим мужем. Жена, которая видит тебя насквозь — худшего ночного кошмара и придумать невозможно… Этот бедолага, что задаривает тебя кошками — он знает, что ты это умеешь?

— Вот сейчас — снова, — заметила Нессель, не ответив. — Опять этот багрянец. Тебе не нравятся такие, как я… Хотя, к этому я уже привыкла. Такие никому не нравятся.

— Поэтому ты здесь? Потому что тем, в деревне, ты не по душе?

— Потому что там — все смотрят на меня вот так, как ты, — отрезала та хмуро. — Тем же взглядом, с теми же мыслями, лишь в том и отличие, что они — меня еще и боятся. А то, что боятся, люди рано или поздно уничтожают, как когда-то едва не уничтожили мою мать.

— От которой ты унаследовала свои умения?

— Многовато задаешь вопросов, — недовольно отозвалась Нессель, и он вскользь улыбнулся, беспечно пожав плечами:

— Я любопытный.

— Поэтому однажды ты выпьешь яд, предназначенный уже тебе, — предрекла та и, отмахнувшись, произнесла уже чуть спокойнее: — А, все равно никакой тайны в этом нет… Да, унаследовала от матери. Когда-то мы жили там — в деревне. Мама лечила и наших соседей, и их животных, и скот, она всегда знала, что и как надо делать, и все всегда ходили за советами к ней. А один не пошел. Наслушался от прохожего монаха всякой чуши… Он всего-навсего повредил ногу мотыгой, если бы он позволил маме заняться его лечением, потребовалась бы какая-то пара припарок, и все. А так — нога вспухла, а после и вовсе отмерла, и — пошло дальше и дальше, и в конце концов дошло до того, что ее надо было уже резать. Но он и тут решил обойтись своими силами, без помощи «этой ведьмы».

— И что же? — поторопил Курт, когда та умолкла; Нессель покривилась, отозвавшись уже раздраженно:

— Ну, что — как думаешь? Умер, истеча кровью. И его жена подняла крик на всю деревню, обвинив мать в том, что она наслала на ее мужа порчу за то, что тот не пожелал пользоваться ее услугами и тем лишил ее дохода. Из всей деревни только один человек пытался их образумить — наш сосед, охотник; он вообще редко жил там, среди этих людей, все чаще — в этом доме… Может, просто дело было в том, что он давно положил глаз на маму, а тут вдруг подвернулась возможность ее получить, и он ею воспользовался. Мне, в общем, все равно. Главное, что он нас спас. Вывел через задний двор своего дома и привел сюда.

— Так значит, в одной из тех могил — не твой отец? Отчим?

— Отец, — возразила она строго. — Растил, как родную. Заботился. Учил, чему мог, что сам знал. Маму любил. Отец.

— И брат, стало быть…

— Его сын. Он надеялся, что, когда я подрасту, у нас с ним что-то сложится, но ничего не сложилось. А потом родители умерли — немолодые уже были оба, потом и брат тоже.

— И тебе не приходило в голову выйти отсюда?

— Куда? — уточнила Нессель, пренебрежительно ткнув пальцем в сторону. — К этим? Которые едва нас не убили? В смысле — чтобы они свою задумку довели до конца и все-таки меня прикончили? Спасибо, не хочу. Я тогда была совсем девчонкой, все помню плохо — только обрывками, но одно запомнила навечно и очень явственно: то, как мы убегали. Отец держал меня на руках, и я видела лицо мамы за его спиной. Перекошенное. Как будто ее уже убили. Не хочу, чтобы такое было у меня.

— Но ведь, как я понял, ты все же выходишь из этой глуши время от времени? — уточнил Курт наставительно. — Общаешься с ними. Какой-то Петер и вовсе, насколько я вижу, клинья подбивает, а у него наверняка родители и прочие родственники, которые этому, похоже, не препятствуют; стало быть, не так все и плохо.

— Это сейчас, — уверенно возразила та. — Сегодня они не вспоминают, что я дочь ведьмы и сама такая, сегодня они принимают от меня помощь, просят ее, этой помощи, а завтра ветер переменится, и им снова взбредет в голову какая-нибудь гадость. Да и теперь — да, они не пытаются причинить мне вреда, не выказывают вражды открыто, однако и особой дружественности в них нет. Терпим друг друга. Я им необходима, потому что умею то, что они не умеют, знаю, что они не знают, а они мне дают за это то, чего в лесу не найдешь — полотно, к примеру, соль… ерунду всякую, которая тоже нужна. Да и вряд ли и они, и я забудем, что они когда-то сделали. Они будут враждебно смотреть на меня, а я — коситься на них. Я — не забуду уж точно.

— При твоих способностях, — тихо заметил Курт, разглядывая увешанную травами стену, — можно было расквитаться с ними давным-давно, ничем при этом не рискуя. Если все эти игры с фигурками, нитками и осиновыми сучками не чушь, в чем я лично сомневаюсь…

— Да, можно было, — согласилась Нессель с недоброй усмешкой. — Можешь сомневаться сколько угодно, я не намерена ничего доказывать; просто — знай, что в моих руках это действует. И — да, можно повернуть все, что я сделала для твоего излечения, в обратную сторону, этим можно спасти, а можно убить. Вот только это не для меня.

— Не умеешь или нацеливаешься в святые?

— Если угодно — боюсь.

— Вот уж не сказал бы, что ты кого-то в этой жизни боишься, — усомнился он, и Нессель нахмурилась:

— Ерунда; все боятся, кто чего. А ты не боишься, что огребешь в иной ли жизни, в этой ли уже за все, что натворил когда-то? Ведь на твоей совести не одна смерть, я вижу. Ты — не боишься?

— Ты что же, — скептически уточнил Курт, — страшишься кары небесной? Ты это серьезно?

— Этого просто нельзя делать, — жестко выговорила она. — Непомерно большая ответственность. Не по мне.

— «Ответственность»?.. Довольно странное определение. И довольно неясное. Перед кем — ответственность?

— Все вокруг связано, — нетерпеливо пояснила Нессель. — Все судьбы и все жизни, и все поступки, дурные и добрые. Когда я делаю что-то, это связывает меня с чем-то, что произойдет в будущем, быть может, даже и не со мною. Мать говорила мне так: жизнь — как озеро, и любое наше деяние — как брошенный в него камень, от которого расходится волнение. Волна идет от тебя, ударяется в другой берег и возвращается, а вернувшись, бьет по тебе. Можно и вовсе не входить в воду, стоять на берегу, а можно просто следить за тем, чем швыряешься. Вот — монахи в монастырях. Выбрались на берег и стоят там, на всех прочих поглядывая со сторонки. Наверняка и среди подобных мне есть те, кто сидит себе вот так же в какой-нибудь глуши потихоньку, и о них никто даже и не знает; они живут сами по себе, ни с кем не связываясь, не делая ни добра, ни зла — ничего. Я так не могу и не хочу, так можно закончить свои дни сумасшедшей старой… — она помялась, подбирая слово, и криво усмехнулась: — ведьмой. По-твоему, это мечта всей моей жизни — куковать тут в одиночестве? Это всего лишь безопасности ради, и все… Но я не бросаю в воду того, от чего волна собьет меня с ног и утопит. Но и такие, полагаю, есть. Полагаю также, что их немало — искушение больно велико. Все это не по мне. Так — я тоже не хочу. Не хочу связываться с последствиями, оно того не стоит.

— Как сказать, — заметил он полувсерьез, и Нессель поморщилась:

— И ты туда же.

— Эти люди вынудили твою мать бросить собственный дом, — перечислил Курт, — заставили остаток жизни провести в глухом лесу, тебя — в этом лесу вырасти и продолжать жить в полном одиночестве, ибо покинуть его ты опасаешься — из-за них же. Лично мне кажется, это стоит того, чтобы им стало хоть вполовину так же скверно в жизни. Те, к примеру, кто доставлял неприятности мне, на столь благодушное отношение рассчитывать не могли.

— Не сомневаюсь в этом, — отозвалась она почти снисходительно. — Только мы в разном положении. Тебя оклеветали — ты подал в суд. Тебе наступили на ногу — ты дал в морду. Это просто. Это можешь ты, но могут и они — при желании и довольной смелости. А то, чем могла бы отомстить я, слишком… изощренно. Это, как отец говорил, тонкие материи. Туда лучше не лезть, потому что круги по воде пойдут такие…

— Однако влезаешь ведь. Почему для того, чтобы избавить больного от кошмаров — можно, а чтобы ими одарить — нельзя?

— Нож можно использовать, чтобы срезать ветку и примотать к ней сломанную руку, а можно для того, чтобы воткнуть его под ребро. Почему одно — дозволительно, а другое — нет?.. Знаешь, я не праведница. Просто не хочу себе проблем. А небесная кара на тех, кто выгнал из дому нас с матерью, легла и так: они остались без целительницы, и долгое время некому было избавить их от горячки, принять роды или сказать, чем помочь единственной в хозяйстве издыхающей корове. Им тоже было плохо. Без моего вмешательства, но справедливость соблюдена.

— И милосердие проявлено, — пробормотал Курт тихо; она нахмурилась:

— Это к чему ты?

— Ни к чему. Справедливость — и милосердие. Их, как правило, выказать совместно весьма затруднительно.

— Знаю, это девиз Инквизиции, — покривилась Нессель неприязненно. — Мать рассказывала. Она мне об этих ребятах много рассказывала.

— И мало хорошего, я так понимаю.

— А что хорошего могла сказать о таких, как они, такая, как она?

— Однако пострадали вы не от них, — заметил Курт, и та отмахнулась:

— Не от них, так от их проповедей; какая разница. Они пичкают людей своими поучениями, а это все равно что науськивать, травить, как собак на зайца.

— К слову замечу, ты несколько отстала от жизни, — возразил он. — Сейчас все изменилось. За то, что ты умеешь вылечить зуб прикосновением руки, уже не арестовывают.

— Да, — признала та нехотя. — Я слышала. Мне деревенские рассказывали. Намекали, что теперь я могла бы и выйти… Уверена, это — потому что им лениво таскаться в лес всякий раз, как я нужна. Хотят, чтоб под боком была. Чтоб позвали — и вот я.

— Так воспользуйся возможностью. Науськивать никто никого на тебя более не намерен, в тебе нуждаются; да и с пяток Петеров, я так полагаю, еще отыщется. Неплохая возможность наладить жизнь.

— Загробную, — возразила та мрачно и, поднявшись, прошагала к окну, сняв с подоконника наполненную вязкой массой миску. — На, — подбодрила Нессель, установив нервно вздрогнувший всей поверхностью кисель перед ним и вручив ему ложку. — Трескай.

***

Остаток вечера Курт провел в постели, выслушивая краткие и довольно разрозненные повествования хозяйки дома о ее жизни. Вопросов он уже почти не задавал — Нессель, к человеческому общению явно не привычная, но столь же явно по нему стосковавшаяся, говорила теперь сама, все более подробно, многословно и охотно; сам он, слушая эти во многом знакомые ему и довольно типичные для всей Германии рассказы, прислушивался и к себе, отмечая с неудовольствием, что выздоровления придется ожидать долго. Какие бы похвалы ни расточали ему наставники и даже противники, сколь бы ни был уникален его необыкновенно стойкий организм, а все же пребывание на пороге смерти бесследно для него не прошло — голова при излишне резких движениях или долгом пребывании в вертикальном положении по-прежнему кружилась, в висках время от времени простреливала нездоровая пульсация, а в груди нет-нет, да и просыпалась вновь пусть слабая, но все же довольно ощутимая боль.

Поданное ему перед сном питье Курт принял, уже не переча и не споря, так же безропотно приняв и очередную порцию омерзительно пресного бульона и столь же безвкусное овсяное варево. «Зови, если что», — предупредила Нессель напоследок и, затушив свечу, удалилась за одну из дверей в дальней стене. В темноте осталась гореть лишь лампада на ее самодельном алтаре, на котором сегодня, поминутно оглядываясь на своего пациента, она что-то переставляла и перекладывала. Теперь, как он рассмотрел, когда Нессель ушла, осиновых веточек осталось две, а красной нити поперек груди его воскового подобия уже не пролегало; говорило ли это о том, что, по ее мнению, миновал кризис, Курт сказать затруднился.

— А ты быстро выправляешься, — подтвердила его мысль Нессель, поутру милостиво позволив полакомиться раздавленным почти в паштет кроликом, столь же пресным, как и употребленные прежде кушанья. — Занятный ты человек, как я посмотрю… — мгновение она помедлила, словно решая, следует ли произносить это вслух, и тихо, серьезно вымолвила: — На тебе проклятье. Ты знал?

Курт тоже заговорил не сразу, всматриваясь и вслушиваясь в то, что было в памяти — крик в спину, отдавшийся эхом от каменных стен подвала. «Будь проклят!»…

— Догадывался, — отозвался он, наконец.

— Предсмертное проклятье, — уточнила та, скосившись в его сторону исподлобья, и, не услышав ни возражений, ни согласия, докончила: — Предсмертное проклятье женщины.

— Хочешь, чтобы я рассказал, как это могло произойти? — уточнил он, и Нессель отвернулась, нервно передернув плечами:

— Не особенно. Всего лишь намеревалась предупредить. Я пыталась снять его, но она, кем бы ни была, много сильней меня, я даже не могу нащупать, к чему оно привязано, это проклятье.

— В каком это смысле?

— Я не знаю, что оно делает, если тебе так понятней. Просто — словно туча над тобой, и она ждет поры, когда ей позволено будет разразиться молнией. Покамест тебя что-то ограждает — какая-то сила, которой ты угоден; когда ты сделаешь что-то, что этой силе не по нраву, ты лишишься ее покровительства, и тогда… Я не знаю, что случится. Знаешь, вообще, это можно снять, если найти кого-то более опытного или — хорошего священника, с понятием. К слову, — заметила Нессель, кивнув на деревянные четки, возвращенные минувшим вечером в его владение, — их хозяин — тот сгодился бы.

— Четки мои, — возразил Курт, и та пренебрежительно покривилась:

— Не заливай. Они намолены, аж светятся, а ты не похож на человека, любящего хотя бы изредка поминать имя Господне не всуе. Их ты получил, уж не знаю, каким путем, от того, кто их носил не ради красоты.

— Признаю, права. Это дар. Вот только, к сожалению, тоже — предсмертный.

— Значит, — развела руками та, — предсмертное благословение против предсмертного проклятья. Поглядишь, что будет сильней. Опять скажу, что человек ты занятный; как в твое прошлое ни загляни — рядом все время чей-нибудь труп…

— Хорошая причина избавиться от моего общества поскорее, — заметил Курт наставительно. — Не хочу отплатить тебе за твою заботу тем, что ты станешь очередным трупом из моего прошлого. Происшествие с ядом — да, имело целью не меня, однако и без того в моей жизни врагов предостаточно, и в последнее время они проявляют к моей персоне особенно нездоровый интерес. Страдают же при этом, как ты верно заметила, другие.

— Сейчас я тебя выпустить не могу, — категорично отрезала Нессель. — Ты оправляешься быстро, это точно, однако недостаточно быстро для того, чтобы встать и уйти — ты от ветра шатаешься. А здесь, как я тебе уже сказала, никто тебя не найдет; и значит, меня тоже. Тревожиться не о чем.

— Никто не знает сюда дороги, ты говорила? — усомнился он. — Но как же тогда твои деревенские соседи находят твою помощь, если она им вдруг безотлагательно требуется? Стало быть, кто-то все же знает, как тебя найти.

— Никто, — отрезала она. — Ни одна людская душа. Я узнаю, когда требуюсь. Они просто входят в лес, если им что-то нужно…

— … а тебе их просьбы сороки на хвостах приносят? — договорил Курт, не скрывая усмешки; та нахмурилась:

— Это не шутка. И ничего я тебе объяснять не стану, ты все равно не поймешь и не поверишь.

— Расскажи, — попросил он примирительно. — Обещаю более не насмехаться. Просто все это…

— Странно, знаю, — покривилась Нессель. — Для меня самой было странно, когда осознала, что я могу. Я, конечно, не разговариваю со зверями так, как с людьми, но… Знаешь, я сама не до конца понимаю, как это происходит. Если бы ты имел некоторое представление об охоте и поиске следов…

— Представление о поиске следов я имею неплохое, — заверил он. — И об охоте в некотором роде — тоже.

— Тогда — это похоже на то, как ты понимаешь, что здесь прошел кто-то, хотя никак не можешь указать, какой именно след говорит об этом; это — словно знаешь, что за тем кустом притаился кто-то, хотя ты его не видишь и не слышишь. Так я знаю, как посмотреть на зверя или как заговорить с ним, чтобы он меня не тронул, или узнаю, что в этом лесу меня ищет кто-то, кому я нужна. Это…

— Чутье?

— Да. Что-то вроде… Послушай; я не сумею этого объяснить словами, — оборвала она сама себя. — Себе я этого растолковывать не пыталась, а другим не приходилось, сам понимаешь — некому было. До тебя никого особенно не интересовало, что я делаю и как, что при этом думаю и говорю. Просто поверь мне — здесь ты в полнейшей безопасности, а уйти тебе сейчас никак нельзя.

— Однако я должен, — возразил Курт уже серьезно. — Я ехал по делу — по важному делу, и меня ждут. Я должен быть в Ульме не позднее, чем дня через три. Далеко отсюда до Ульма?

— Не знаю; деревенские, быть может, скажут, однако до деревни ты не дойдешь и в седле тоже столько не высидишь, поверь мне.

— Верю, что самое скверное, — вздохнул он. — Но идти — должен. Неужели у тебя не найдется способа поставить меня на ноги быстро?

— Поставить на ноги быстро? Могу, — кивнула та раздраженно. — Сделать из тебя чучело. Сойдет?

— Я серьезно, Готтер; быть может, есть какое-нибудь особое снадобье на подобный случай? Хоть что-нибудь, что, пусть и не исцелит, но хотя бы придаст сил, чтобы добраться до Ульма? а довершить лечение ведь можно и на месте.

— Я целительница, а не чародейка, — отозвалась Нессель недовольно. — И далеко не святая чудотворница. И знаю еще далеко не все травы и не все рецепты и…

На миг ее голос запнулся, взгляд скользнул в сторону, возвратившись к пациенту нехотя, и Курт нахмурился, вопросительно заглянув ей в лицо.

— Что такое? — уточнил он взыскательно. — Что-то припомнила? Есть такое средство, верно?

— Не суетись, — внезапно упавшим голосом осекла та, оглядывая его пристально и словно бы оценивающе; долгие полминуты в домике стояла тишина, и, наконец, Нессель выговорила нерешительно и тихо: — Есть средство. Но оно… непростое.

— В каком смысле?

— Во всех. Я говорю не о настойках и мазях, чтоб ты понял. Я говорю о том, что пробуждает в тебе багрянец. Готов ты поступиться своими воззрениями ради дела, к которому так торопишься?

Курт отозвался не сразу, и тишина вернулась снова, протянувшись еще дольше, еще тягостнее; он смотрел в сторону, но взгляд Нессель на себе ощущал всей кожей — внимательный и настороженный. Если правдой было все, сказанное ею, над его головой в эту минуту наверняка вертелся целый вихрь багряных мыслей…

— Это, — сказал он, наконец, осторожно подбирая тон для каждого произносимого слова, — нечто более серьезное, чем твои веточки и нитки? Я понимаю верно?

— Верно, — кивнула та, уже не отводя взгляда. — Тебе придется мне довериться. Придется открыться. Если попытаешься снова начать эти выкрутасы, не впустить меня, отгородиться — ничего не получится; мало того, может стать лишь хуже, потому что лишит тебя и тех малых сил, что есть сейчас.

— В этом и заключается сложность? — уточнил Курт, и она поморщилась:

— Нет. Не только. Это будет непросто для меня; во-первых, я этого еще ни на ком не пробовала, и боюсь, что может не удаться. Тогда ты сляжешь еще на неделю.

— Иными словами, я должен тебе раскрыться, зная, что этим самым могу вогнать себя на несколько дней в недуг заново, — подвел итог он. — Однако ж… Ты сказала — это «во-первых». Что во-вторых?

— Во-вторых, если все получится, слягу я. И пока ты раздумываешь, насколько ты готов принять помощь, оказанную не травницей, а ведьмой, эта самая ведьма будет решать, насколько в ней сильна мысль жертвовать ради малознакомого чужака, ненавидящего ей подобных до глубины души, своим драгоценным здоровьем. Когда ты обитаешь в глухом лесу в полном одиночестве, телесное благополучие, знаешь ли, штука весьма важная.

— «Ненавидящий до глубины души» — это излишне сильно, — возразил он, и та поморщилась:

— Неважно. Пусть бы и любящий всех чародеек и колдунов Германии, как мать родную; излечив тебя, я сама окажусь в постели дня на два, а это весьма несподручно — мне-то некому будет принести воды или растопить очаг и приготовить ужин. Кроме того, я должна буду еще соскрести толику сил, чтобы вывести тебя к дороге, потому как сам ты пути не отыщешь.

— Стало быть, последнее слово все же не за мной — решать тебе.

— А ты, значит, согласен рискнуть?

— Я уже четыре дня возлежу у тебя на столе в окружении каких-то сучков, ножей и прочей дряни, о назначении которой даже и догадываться не могу, — заметил Курт с усмешкой. — До сих пор ничего дурного из этого не вышло. И если, творя все это, ты не учиняла моления Сатане или древним темным богам… Упомянутые тобою мои убеждения, Готтер, в течение моей жизни не так чтобы очень переменились, однако же, порою претерпевали некоторые трансформации в соответствии с обстоятельствами.

— Эта заумь обозначает, что в случае нужды ты примешь помощь от кого угодно?

— Нет, — ответил он уже серьезно. — Не от кого угодно и не всякую помощь. От тебя — эту — приму. Если, разумеется, ты ее окажешь. Из того, что я услышал, я делаю вывод, что ты намерена поступить, как твоя кошка — перевести мою болезнь на себя? Не стану говорить, что я того не заслуживаю — я человек не скромный и, как ты сама заметила, не слишком добросердечный; однако, если скажу, что меня уже не начала мучить совесть по этому поводу, это будет неправдой. И не спросить, чем я должен расплатиться за такую жертвенность, я тоже не могу.

— Если ты о деньгах, — с внезапным озлоблением отозвалась Нессель, — то можешь засунуть их… к себе в сумку. Денег не беру никогда; к чему они мне тут… А от тебя не возьму тем более.

— Почему?

— Слишком ты мутный, — пояснила она коротко. — Таким, как ты, лучше ничего не давать или давать, ничего взамен не получая, иначе может выйти беда. Лучше же всего, когда собственная судьба с твоей никак совершенно не перекрещивается.

— И после таких заключений ты нянчилась со мною четыре дня? А теперь и вовсе намереваешься жертвовать собственным здоровьем?

— Я — целительница, если ты не заметил, — огрызнулась та. — Мое дело — лечить тех, с кем меня свел Господь, для того Он и дал мне мое умение; и если Он подбросил тебя на моем пути — стало быть, так надо. Если при тебе нет того, что я могла бы попросить в плату за свою работу — значит, и так тоже надо. Плата придет сама — в этой жизни или нет.

— Поставить бы тебя, ведьма, посреди церкви, — вздохнул он с сожалением. — Как пример для полагающих себя добрыми христианами; пускай бы задумались над своим исполнением заповедей Господних… Что ж, самаритянка, действуй. Если ты и впрямь готова ради моего исцеления на такие жертвы. Как знать, может, я все же смогу в обозримом будущем ответить на твою заботу хоть сколько-нибудь равноценно.

Глава 4

Сказать, что о своем решении Курт пожалел, было нельзя, однако спустя пару часов после этого разговора в душе поселилось нехорошее чувство; нельзя было говорить с убежденностью и о том, что чувство это было предощущением беды, однако, ловя на себе все более частые пристальные взгляды хозяйки дома, он ощущал себя потрошеным гусем, выложенным на прилавок в птичьем ряду, к которому приглядывается покупатель, пытаясь соотнести должным образом две вечные истины «цена — качество». Прошедшую беседу он прокрутил в памяти не раз и не три, пытаясь отыскать в своих словах то, что могло бы ее насторожить или вызвать ненужные подозрения. Мысль о том, что оружие лежит по-прежнему за дальней, пусть и не запертой, дверью приходила еще не раз, в то же мгновение, однако, уходя ни с чем — ножей, развешанных по стенам в свободном доступе, было великое множество, да и вряд ли вообще для макарита, прошедшего муштру учебки, могла представлять реальную опасность эта девчонка, которой наверняка нет и восемнадцати, будь она хоть тысячу раз ведьмой. С другой стороны, в ее распоряжении было тайное оружие в виде настоек и отваров, принимать ли которые и впредь, Курт еще не решил, а потому в неуверенности замялся, когда та протянула ему очередную порцию.

— Снова начнешь прекословить? — нахмурилась Нессель, силой впихнув стакан в его руку. — Раздумал?

— С чего бы?.. — передернул плечами он, все же приняв снадобье, и та хмуро кивнула:

— Тогда прекращай показывать норов. Условимся сразу и бесповоротно: слушать меня и исполнять, что говорю, или я просто ничего делать не стану. Договорились? — уточнила она требовательно и, дождавшись кивка, кивнула в ответ: — Хорошо. Встань, поешь. Можно.

— Снова кисель? — пробормотал он, присев к столу и заглянув в миску. — А где утреннее мясо?

— В отхожем месте, полагаю, судя по тому, сколько ты гулял… Нельзя больше, — пояснила Нессель почти сочувствующе. — Имей это в виду, когда уедешь; чувствовать себя ты будешь хорошо, болеть больше не будет, однако вот так просто взять и исцелить тебя совершенно, чтобы ты мог жевать жареных куропаток с перцем, я не сумею. Я всего лишь прибавлю тебе сил, чтобы ты мог делать свое дело, что бы это ни было, и бороться с остатками хвори успешнее. Но я тебя не вылечу; понял?.. Избирай пищу помягче. И никакого спиртного — даже пива. Только вода или молоко.

— И долго?

— Хотя бы еще пару-тройку дней, — пожала плечами та и, установив на стол каменную ступку с обломками ароматно пахнущих веточек и травы, сбросила свою охотничью куртку на скамью, завернув рукава мужской рубашки. — Умереть ты от этого, конечно, уже не умрешь, однако поиметь больной желудок на всю оставшуюся жизнь можешь вполне… Куда смотришь? — вопросила она строго, замерев со ступкой в руках, и, проследив взгляд Курта, поджала губы, умолкнув.

— Разреши? — уточнил он и, не дожидаясь ответа, привстал, подняв свободный рукав ее рубашки выше, рассмотрев три широких шва, идущих от плеча и спускающихся под локоть. — Вот это да; кто так тебя?

— Медведь, — ответила Нессель нехотя, рывком высвободившись, и ударила в жалобно хрустнувшие веточки пестом. — Тот, который брата.

— Не хотел бы тебя задеть, однако же, мне казалось, ты можешь договориться с любым зверем в этом лесу…

— Шатун, — пояснила она немного спокойнее. — Не столковались. Пришлось убить.

— Я уже мало чему в тебе удивляюсь, — произнес Курт недоверчиво, — однако… Верю, — поспешно согласился он, когда навстречу вскинулся острый, как два ножа, взгляд. — Верю. Ты могла. А кто швы накладывал?

— Я, кто же еще.

— Знаешь, весьма умело. Швы кладешь профессионально, умеешь вылечить почти уже мертвого, снимаешь боль, при виде крови явно в беспамятство не впадаешь — тебе в ином месте попросту цены бы не было. При какой-нибудь армии… при государственных службах… Ты самородок; а если тебя еще и подучить — те, кому по долгу работы требуются лекари, тебя на части рвать будут.

— Вот-вот, — согласилась Нессель желчно, с ненавистью вдавив пест в травяные крошки. — На части. А ошметки — на костер.

— Брось, — покривился он, — ты поняла, что я хотел сказать.

— В любом случае — в этих самых службах и без меня народу полно, — отмахнулась она одним плечом. — Уже «подученных», с важными документами с печатью, в которых написано, что они лучшие лекари во всей Германии, а может, и по всему белому свету; к чему им безграмотная ведьма из лесу? Погреться возле нее?

— Вообще говоря, — заметил Курт осторожно, — кое-какие связи у меня есть. Если надумаешь — могу замолвить словечко.

— У тебя связи, куча врагов, — перечислила та, на миг приостановив свое занятие и глядя на него сквозь прищур, — проклятье ведьмы, благословение святого, опасная судьба и множество ран… И я вижу огонь подле тебя — все время. Ты все-таки так ничего о себе и не рассказал, хотя не перестал задавать вопросы мне.

— И, — уточнил он как можно беспечнее, — что ты хотела бы узнать?

— Ну, к примеру, что с твоими руками. Когда я тебя нашла, ты был в перчатках, и все время здесь ты стараешься не держать рук на виду; стало быть, без них тебе неуютно, и обыкновенно ты носишь их днем и ночью… Кстати, это вредно для кожи.

— Смешно, — отметил он, бросив взгляд на свои покоробленные руки и убрав их на колени; Нессель нахмурилась.

— Это все равно кожа, пусть и поврежденная, и ей надо дышать… — осадила она наставительно и вновь принялась за работу. — Не заговаривай мне зубы. Или ты просто не хочешь рассказать? Или это какая-то тайна? Скажи прямо, чем вот так вывертываться, меня это бесит.

— Это не тайна, — отозвался Курт неохотно. — Просто вспоминать об этом не люблю, а перчатки ношу именно для того, чтобы всякий встречный не задавал мне подобных вопросов… Это выходка одного из моих многочисленных врагов. Я попался ему в руки и оказался связанным и запертым в полупустой комнате, где единственным, что могло мне помочь освободиться, был факел. Связан я был не веревкой, а широким крепким куском полотна, и горело оно долго.

— Господи, — поморщилась та, болезненно передернувшись. — Какая гадость… я бы не смогла.

— Смогла бы, — возразил он уверенно. — Мы вообще не можем даже предполагать, на что способны, пока жизнь не припрет к стенке. Ты же, судя по тому, что я успел о тебе узнать, девочка сильная.

— Сам ты девочка, — огрызнулась она, поднявшись, и с грохотом установила ступку на столешницу. — Больно много ты меня старше, можно думать… Поел? В постель, нечего рассиживаться.

— Силы беречь должен не я, как я понимаю, — заметил Курт, однако на подушку все же перебрался, следя за тем, как Нессель заливает растолченную траву кипятком из котла — на сей раз огромного, словно походный чан для небольшой армии, и мелькнула невзначай мысль о том, что в котле этом, пожалуй, можно сварить его целиком. — Не скажешь, что мне предстоит?

— Нет, — категорично мотнула головой та и, не набрасывая куртки, вышла за дверь.

Нессель возвратилась через минуту, прикатив с собою огромную бадью, и глядя на то, как ее ворочают эти тонкие руки, он даже на миг усомнился в своих выводах относительно собственной безопасности…

— Раздевайся, — распорядилась она, с вряд ли большим усилием перетащив с огня котел, и бросила на дно бадьи большой деревянный ковш. — Сейчас принесу холодной воды. Сам справишься или помочь?

— Еще не хватало, — отозвался Курт оскорбленно, не зная, смеяться ли над припомнившимися сказками о лесных ведьмах, тщательно отмывавших своих гостей, прежде чем полакомиться оными.

Вода в котле оказалась слабым отваром какой-то травы, от аромата которой ощутилась удивительная легкость в голове, точно до сих пор он пребывал в душном и спертом воздухе какого-нибудь подвала и вдруг шагнул на продуваемую легким ветерком улицу; вряд ли купание в этом зелье и было обещанным лечением, однако некоторая в чем-то даже неестественная бодрость появилась уже теперь. Нессель, однако, направила его в постель снова, собственноручно укрыв — тщательно и со всех сторон, словно ребенка или парализованного престарелого отца, внушительно шлепнув по руке, попытавшейся сдвинуть одеяло в сторону. Когда вновь наполненный котел вскипел, все так же ультимативно Курт был выставлен за порог и усажен на исполняющую роль табуретки широкую плашку; на ехидное замечание о том, что ему следует пребывать в постели в состоянии плотной укутанности, было услышано обвинение в непристойности и похабных намерениях, из-за порога вылетел комок одеяла, и дверь за его спиной захлопнулась.

Плеск воды из-за двери был тихим и умиротворяющим, только что ощущавшаяся бодрость медленно и неприметно перетекла в полное расслабление, руки и ноги стали тяжелыми и неподъемными, и того, как он погрузился в слабое подобие сна, Курт попросту не заметил. Глаза он открыл, повинуясь невнятному тяжелому чувству, ощущая опасность подле себя и не умея определить словами или хотя бы мыслями, в чем она, и замер, глядя в темные собачьи глаза в десяти шагах от себя. У границы вырубленного свободного пространства перед лесным домиком неподвижно, прижав к задним лапам метелку хвоста, стоял огромный волк, медленно и словно нехотя поводя боками в клочьях линялой весенней шерсти. До двери было рукой подать, однако зверю все равно потребуется куда меньше времени на прыжок, чем ему на то, чтобы подняться, выпутываясь из наброшенного на себя одеяла, открыть створку и захлопнуть ее за собой…

— Явился.

От голоса рядом с собою он вздрогнул, волк дернулся, сделав шаг назад и тут же — два вперед, припав к земле и прижав уши; Нессель, облаченная в одну рубашку и сапоги, торопливо выступила вперед, заслонив гостя.

— Прекрати! — строго велела она, и тот вновь подался вспять, косясь на Курта настороженно и даже, кажется, с явственным оттенком гастрономического сожаления. — Не двигайся, от греха, — добавила она чуть тише и, приблизясь к зверю, опустила ладонь на жесткий загривок. Волк, подумав, завалился набок и с готовностью растопырил передние лапы. — Давно не приходил, — пояснила она монотонно, почесывая светлое звериное брюхо. — Сиди там и не рыпайся, он скоро уйдет. Убедится, что я здесь и все как надо, и убежит.

Волк ушел лишь спустя несколько минут, напоследок бросив на чужака еще один пристальный взгляд; Нессель поднялась, стряхивая шерстинки с пальцев, и обернулась, усмехнувшись:

— Ты ему не понравился. Так надолго он в последнее время не задерживался — наверняка сегодня ждал, когда же я разрешу ему тебя задрать…

— Это вместо домашнего духа — в дополнение к кошке? — уточнил Курт, слыша, как подрагивает голос; та покривилась:

— Это не волшба. Просто однажды нашла в лесу помет из трех щенков; матери не было — я провела возле них полдня, чтобы убедиться… Двоих выкормить не удалось, а один — выжил. Сначала жил здесь, а потом, само собой, убежал; теперь приходит. Прикармливать я его давно перестала, чтобы не избаловался и не разучился пропитание добывать сам, посему — не знаю, для чего он является. Может, скучает. Или думает, что я его матушка… Подымайся, — посерьезнев, повелела она с прежней жесткостью. — Идем.

В домике, когда Курт перешагнул порог, его встретил аромат каких-то курений и запах горячего воска; на кустарном алтаре у стены, кроме лампады, горели и обе свечи, а вот изображающей его фигурки в наличии не было.

— Раздевайся, — скомандовала Нессель, и он уточнил, не спеша исполнить распоряжение:

— Опять?

— Мы договорились, что ты будешь выполнять мои указания, — напомнила та хмуро. — Стало быть — разделся и в постель. Целиком, — уточнила она и, встретив недовольный взгляд, раздраженно покривилась: — Я разглядывала тебя три дня, и вряд ли за последние сутки выросло что-то новое. Не валандайся и не вынуждай меня все повторять по два раза.

— Знаю-знаю, — пробурчал Курт, вновь чувствуя себя гусем, только теперь в процессе вышеупомянутого потрошения. — Тебя это бесит.

— И молча, — дополнила Нессель, подтолкнув его в спину, когда он замешкался у кровати.

Голова опустилась на подушку, как камень, и пребывающая в конечностях тяжесть мгновенно растеклась по всему телу, словно огромная каменная плита придавила его к жесткому матрасу, покрытому свежей простыней, тоже, как и все в этом доме, пахнущей какой-то травой. Нессель остановилась рядом, ненадолго замерев, словно в нерешительности, и одним движением сбросила свою рубашку на пол.

— Боже правый, — пробормотал Курт невольно, остановившись взглядом на том, что было перед ним. Смотреть особенно было не на что, однако три с половиной месяца учебки выявили, что слабость, как оказалось, захватила далеко не все тело.

— Ни звука больше, — предупредила Нессель с явной угрозой. — И не вздумай давать волю рукам. Не дергайся. Это — не забава. Ясно?

Отвечать он не стал, но ответа никто, похоже, и не ожидал.

Подчиниться предписаниям своего лекаря всецело в этот раз не сложилось. Отгородиться от проникающего в его сознание чужого разума Курт уже не пытался, понимая, чувствуя, что в эти минуты ему не угрожает ничто и никто, однако исполнить последнее распоряжение оказалось довольно сложно…

— Болван, — с усталой злостью выговорила Нессель, упав на подушку рядом и отирая взмокший лоб чуть подрагивающей ладонью. — Было сказано лежать спокойно.

— Было сказано не дергаться, — возразил он с улыбкой, прислушиваясь к тому, как свободно дышит грудь, а в теле просыпается уже забытая легкость. — И все, кажется, было сделано спокойно и без суеты.

— Ты вообще ничего не должен был делать, придурок, — осадила та, закрывая глаза. — Все мог испортить…

— Однако не испортил же. У тебя все получилось, я уже это чувствую, — заметил Курт, склонившись губами к ее щеке, горячей, как раскаленный камень, и та отшатнулась, сонно простонав:

— Уйди, Бога ради, похабник… Мне надо спать. Но обязательно растолкай меня к вечеру, иначе будет скверно.

— Хорошо, я… — начал он и умолк, поняв, что Нессель его уже не слышит. Минуту Курт лежал неподвижно, подперев голову рукой и глядя на разом побледневшее лицо рядом с собою, и, вздохнув, уселся на постели, потирая глаза ладонями. — О, Господи… — пробормотал он, косясь на две догорающие свечи на столике. — И все ведьмы Германии мои. Медом им, что ли, возле меня намазано…

***

Почти все время до вечера Курт провел в праздности, наслаждаясь самой возможностью ходить, не спотыкаясь, дышать, не ощущая поминутно головокружения или боли в груди. Ближе к сумеркам, убедившись, что хозяйка спит беспробудно в самом прямом значении этого слова, он таки заглянул за две двери в дальней стене. Одна из них вела в комнату, все еще жилую либо же обжитую по необходимости, связанной с его появлением, вторая же каморка была давно и, судя по всему, навсегда превращена в кладовую, где у стены на огромном сундуке стояли обе сумки — его и почившего следователя Эрнста Хоффманна. Осмотр последней не выявил ничего особого, ничего примечательного, могущего натолкнуть на мысль о том, что же его ожидает в Ульме, куда тот так спешил и куда кто-то настолько не желал его допустить; пожитками Хоффманна был обычный дорожный скарб всякого странника, отличавшийся лишь письменным набором и тонкой, писаной мелким четким шрифтом, книги Евангелия — такой же, как у него самого или любого другого следователя Конгрегации. Страницы были порядком истрепаны, из чего можно было сделать вывод о том, что отсылать шифрованные сообщения покойному доводилось частенько, при этом он явно не относился к тем, кто, подобно Курту, давно запомнил нужное расположение глав и строк в нужных ему местах томика. Либо же Хоффманн просто-напросто испытывал частое желание перечитать на досуге благое повествование…

Евангелие он переложил в свою сумку, куда перекочевал и кошелек усопшего, коему теперь явно был без надобности. Оба Сигнума висели на вбитом в стену гвозде поверх какого-то мешка, и Курт, уложив в свою сумку Знак Хоффманна, возвратил собственный на его законное место. Его одежда, спрятанная от нечаянного дождя под крышей низенького сарайчика, уже давно высохла, и он с удовольствием выбрался из чужого одеяния, лишь теперь ощутив себя собою в полной мере.

Отыскав запасы с зерном и оценив их количество как явно малодостаточное даже для самой хозяйки, Курт попросту вывел коней из их импровизированного стойла и, стреножив, выпустил под деревья, добрых два часа до сумерек просидев непотребнейшим образом на столе снаружи домика, поглядывая попеременно то на жеребцов, то, за неимением иного занятия, в текст собственного Нового Завета. По временам, перелистывая страницы, пальцы запинались о гладкие деревянные бусины, и он ненадолго останавливался, глядя на перевешенные через ладонь четки с неясным чувством. До слов Нессель ему не приходило в голову воспринять обретенную им когда-то вещь иначе, нежели просто предмет, пусть и столь возвышенный, пусть и полученный в дар от человека не заурядного, чьим явно исключительным деяниям он сам же был свидетелем. До ее слов не задумывался и над брошенным ему вслед проклятьем, не вспоминал, как кольнуло тогда под ребрами, словно от удара тонким, как шило, лезвием. До встречи с этой необычной девчонкой не воспринималось всерьез многое, в том числе и собственные мысли и слова, на которые лишь теперь взглянул иначе и всерьез…

Нессель он добудился не сразу — на тихий оклик по имени она не отозвалась, не обратив внимания и на осторожное встряхивание за плечо, и на более настойчивые попытки привести ее в чувство — медленно и тяжело она открыла глаза, лишь когда Курт усадил ее на кровати, довольно ощутимо хлопнув по обеим щекам. Болезненный и блеклый взгляд осмысленным стал не сразу, с трудом собравшись на его лице, и он поспешно напомнил, не дожидаясь вполне возможной гневной отповеди:

— Просила разбудить вечером. Вечер.

— Пусти, — проговорила она тихо, высвободившись, и, вздрагивая, словно на ветру, закуталась в одеяло по самое лицо, не с первой попытки попав ногами в сапоги. — Пусти, — повторила Нессель настойчиво, когда он попытался поддержать ее под локоть.

К очагу она прошла, пошатываясь, сняв с полки над ним заваренную утром траву, и нетвердыми руками, едва не проливая, отпила несколько глотков. Минуту она стояла недвижимо, закрыв глаза, а потом, отставив сосуд с настоем обратно, спотыкаясь, выбежала из домика прочь, зажав ладонью губы. Ее не было довольно долго, и когда Курт уже направился к двери, дабы отыскать где-нибудь на холодной мокрой земле ее бессознательное тело, Нессель перевалилась через порог, глядя под ноги сосредоточенно и мутно.

— Господи… — выдавила она почти шепотом, сев на кровати и уронив лицо в ладони.

— Если б я знал, что будет так плохо… — начал он, и та хрипло усмехнулась, не поднимая головы:

— То что? Отказался бы?.. помалкивай лучше. Дай кувшин с очага.

После еще нескольких глотков приступ тошноты одолел ее снова; на то, как она поджала губы и зажмурилась, Курт взглянул, поморщась, и предложил осторожно:

— Быть может, до дороги я и сам смогу добраться? Не стоит тебе…

— Это тебе не стоит, — отозвалась та, поставив кувшин на пол и откинувшись на постель, не открывая глаз. — Без меня не выйдешь… Утром я оклемаюсь. Не навороти тут глупостей, — велела она уже почти беззвучно, вновь проваливаясь в сон.

В этот раз Нессель спала тревожно, вздрагивая и пытаясь приподняться, и от стиснутых зубов порою доносился отчетливый громкий скрип, от звука которого начинали болезненно ныть собственные челюсти. Проснулся Курт первым и, перевалив ее со своего плеча на подушку, долго лежал, всматриваясь в притихшую к утру девушку. Сейчас, при свете солнца, пробивающегося в окно, еще отчетливей различалось, как она осунулась за эти часы; бледная кожа сомкнутых век была почти прозрачной, лежащие поверх одеяла руки наверняка светились бы мраморной белизной, если бы не покрывающий их загар, скулы выступили остро, словно у высеченной из камня статуи, и лишь нездоровый румянец и обжигающий жар, ощутимый при прикосновении, нарушал это сходство. Поднявшись, Курт еще минуту стоял у постели, глядя на измученное лицо на подушке, и, вздохнув, отправился одеваться.

Нессель проснулась ближе к полудню, уже гораздо менее неживая, нежели минувшим вечером; усевшись на постели, потянулась к стоящему на полу кувшину и надолго приникла губами к широкому горлышку, не замечая сползшего одеяла.

— Как ты сегодня? — поинтересовался Курт как можно сочувственнее; та отставила полупустой кувшин снова на пол и, перехватив его взгляд, подтянула одеяло на плечи.

— Как ты — вчера, — отозвалась Нессель тихо, на миг снова прикрыв веки. — И я тоже не думала, что это будет настолько погано…

— Тебе снились кошмары?

— Да. Ты.

— Готтер… — начал он укоризненно, и та открыла глаза, воззрившись на Курта, как на неразумного ребенка.

— Судя по тому, что вокруг меня все время что-то горело, — пояснила она терпеливо, — мне мерещились твои сны. Ничего связного, только везде огонь и страх. Видно, тот случай с факелом тебя зацепил не на шутку. Или было что-то серьезнее?

— Я лежал обездвиженным, истекающим кровью на полу коридора в горящем замке, — пояснил он неохотно. — Да, полагаю, это серьезно… Может, сегодня тебе никуда выходить не стоит?

— Тогда к чему было все это? — огрызнулась она устало. — Чего ради я это устроила? Ты говорил — на счету каждый день и час.

— И сейчас говорю; растолкуй, как идти, и я выберусь сам.

— Да пойми ты, не в тропинках дело, — пояснила Нессель, со вздохом поднимаясь и натягивая лежащую на табурете рубашку. — Ты просто не сумеешь пройти там, где надо — покружишь и возвратишься сюда; если же пожелаешь отыскать мой дом, будет та же история, только в обратную сторону — точно так же походишь кругами и выйдешь туда, откуда начал.

— Вот оно что… А снять это ты не можешь?

— Нет. Мама ставила. Посему сиди и жди, — повелела она с прежней жесткой требовательностью и скрылась в обжитой комнате.

Она вернулась спустя несколько минут, облаченная снова в свою охотничью одежду; пройдя к кровати, вновь приложилась к кувшину и, допив, недовольно выговорила, глядя на то, как Курт водит пером по листу пергамента перед собою:

— Уже весь в своих делах… А в доме колотун; не мог огня разжечь?

— У тебя жар, — возразил он убежденно, не отрываясь от писания. — Потому зябнешь.

— Ты бездельник, — возразила она много более уверенно. — Потому отлыниваешь.

Нессель выждала минуту; ее настойчивый и рассерженный взгляд Курт ощущал макушкой, но головы не поднял, продолжая тщательно выводить буквы и завитки, имеющие для знающих людей особенный, второй смысл, говорящий лучше подписей и печатей о том, кто и в каких обстоятельствах составлял тот или иной документ. Учитывая ситуацию, этот должен быть написан скрупулезно и аккуратно, с применением всех возможных способов идентификации составителя. А главное заключалось в том, что лучше показаться хамом и белоручкой, нежели раскрыть этой девице, и без того узнавшей о нем слишком много, очередную и самую главную из своих слабостей…

— Захребетник, — вытолкнула Нессель и, зло топая сапогами, вышла из домика, от души хлопнув дверью.

Несколько принесенных с собою полешек она шваркнула в очаг, разведя огонь дрожащими руками, и с видимым усилием дошагала до табурета, изнеможенно опустившись на потертое сиденье и упершись локтями в столешницу. Ее заметно пошатывало, румянец, пусть и болезненный, пятнами, сошел со щек, вновь оставив кожу почти серой и, казалось, сухой, словно бумага.

— Мне надо будет прилечь ненадолго, — уже без прежнего ожесточения сообщила Нессель, следя за тем, как он оттирает от чернил полированную поверхность чеканки Знака, которую только что приложил к пергаменту как печать. — Спать уже не буду, только прилечь — пока подействует. Скоро выйдем… Не скажешь, чем это ты тут занимаешься? Не настаиваю, просто любопытно.

— Скажу, — отозвался Курт, сдвинув составленный им документ на дальний конец стола. — Дай мне минуту.

За тем, как он тщательно складывает письменные принадлежности, Нессель следила озадаченно, а когда Курт переставил свой табурет ближе, почти вплотную к ней, на расстояние протянутой руки, в ее взгляде проглянула откровенная настороженность.

— Что такое? — уточнила она опасливо, стараясь держать себя твердо и прямо, как прежде, и не особенно преуспевая в своих попытках. — Что-то мне не нравится, какое серьезное у тебя выражение лица.

— Потому что разговор у нас с тобою пойдет серьезный, Готтер, — пояснил он, стараясь отмерять слова и тон осмотрительно и тщательно, словно дорогостоящую пряность. — Но вначале — самое главное: спасибо. Я благодарен за все, что ты для меня сделала, и не забуду этого никогда.

— Ну, конечно. Судя по тому, в скольких местах ты продырявлен, лекарей в твоей жизни было немало и будет еще с полсотни…

— Немало. Но не столь привлекательных, — вскользь улыбнулся Курт и договорил уже серьезно: — И не столь самоотверженных. И не всякий выдергивал меня из могилы, Готтер. Ты спасла меня от смерти, а тех, кому я обязан жизнью, выбрасывать из памяти не в моих правилах. Спасибо за все. Это первое. А теперь второе. Ты хотела знать обо мне больше…

— Отчего-то мне начинает казаться, что уже не хочу.

— И тем не менее, узнаешь, — с мягкой настойчивостью возразил он. — Ты спрашивала, что это за медальон и что за эмблема выжжена на моем плече…

— Ты сказал — это духовный орден.

— Я сказал — «что-то вроде». Вот это, — тихо пояснил Курт, приподняв цепочку с шеи, — называется Знак. Это, — продолжил он, коснувшись плеча ладонью, — Печать. Такие, Готтер, сейчас есть у каждого инквизитора.

Упавшее разом безмолвие было ожидаемым; он был готов ко всему — от немедленной попытки нападения до слез и обморока, а потому успел подхватить Нессель под локоть, когда та отшатнулась и, потеряв равновесие, едва не упала с табурета, однако не стал ее удерживать, ощутив попытку высвободиться — тоже вполне ожидаемую. Она отступила назад, глядя на своего недавнего пациента с ненавистью и страхом, и Курт поднялся, сделав медленный короткий шаг к ней.

— Присядь, Готтер, — попросил он тихо.

Та вздрогнула, словно его голос был криком, внезапно разбудившим ее средь ночи; панический взгляд сместился в сторону, и он качнул головой:

— Не надо.

— Не надо — что? — уточнила Нессель едва слышно и сорванно, и Курт вздохнул:

— Не надо смотреть на оружие с таким вожделением. Сегодня расстановка сменилась: я в силах, а ты ослаблена. Ты не успеешь. Присядь, пожалуйста.

Она не двинулась с места, не произнося более ни слова, все так же стоя в двух шагах напротив и стиснув в кулаки дрожащие пальцы; глаза все так же горели ненавистью, все так же плескался в них страх, и из глубины медленно и неотвратимо всплывало отчаяние. И все так же взгляд срывался вправо, на развешанные на стене ножи…

— Предположим, ты сумела взять оружие, — продолжил Курт по-прежнему спокойно. — И что же? Неужели сможешь убить меня?

— Проверь, — отозвалась та напряженно.

Мгновение он стоял недвижимо; наконец, отступив, подошел к стене, снял один из ножей и, возвратившись к совершенно оцепеневшей Нессель, поднял ее руку и вложил рукоять в ладонь.

— Вот нож, — выговорил Курт все так же тихо и сделал еще шаг, остановившись вплотную и понизив голос до шепота: — Вот я.

Еще один миг протянулся в каменном молчании и бездвижности, внезапно разбившихся в прах от удара лезвия о доски пола. На оброненный ею нож Нессель даже не взглянула, лишь вздрогнув от глухого звона, и выдавила, обессиленно прикрыв глаза:

— Сукин сын…

— Присядь, — повторил Курт настойчиво и, потянув ее к табурету, усадил, прислонив спиной к столу. — Тебе тяжело стоять.

— Мать предупреждала, — тихо проронила она, глядя на свою руку, словно на предателя, внезапно возникшего рядом. — Она говорила — когда это происходит впервые, стоит проявить слабость, потерять контроль — и конец…

— Не кори себя, — возразил он, снова присев напротив. — Слабость здесь ни при чем; просто я тебе понравился. Это нормально. Я всем нравлюсь. Нас этому учат.

— Она попалась так же? — не поднимая глаз, спросила Нессель тускло. — Та, чье проклятье над тобой. Она была такой же, как я?

— Она была не такой, как ты. Ты спасаешь жизни. Она — отнимала их.

— И что теперь будет со мной?

— Ты забыла, что я сказал тебе минуту назад, — вздохнул Курт укоризненно. — Я благодарен тебе. Обыкновенно такого не говорят тем, кого намереваются убить, разве нет?.. Я повторю твои же слова: если бы я желал тебе зла, я имел возможность сделать с тобою что угодно, пока ты спала. Ты жива до сих пор. Почему?

— Я должна вывести тебя отсюда — вот почему, — ответила та, по-прежнему глядя мимо его лица; Курт качнул головой:

— Не убедительно. К чему бы тогда я открылся тебе сейчас? Будь в моих планах что-то дурное, я сделал бы это, когда перестал бы зависеть от тебя.

— А что же тогда в твоих планах? — уточнила Нессель, подняв, наконец, глаза. — Для чего ты рассказал о себе — теперь? Чего ты хочешь? Поглумиться напоследок?

— Ты говорила, что видишь меня, — заметил он с упреком. — Посмотри и скажи — неужели в моих мыслях есть сейчас что-то, что несет для тебя опасность?

— Я не вижу тебя больше. С той минуты, как я сказала об этом — ты не позволяешь мне видеть.

— В самом деле? — не скрывая искреннего удивления, переспросил Курт, улыбнувшись. — Еще раз спасибо. Приятный комплимент и весьма полезная информация. Из общения с тобой, Готтер, я вообще вынес много полезного — это кроме собственной жизни.

— И что это значит?

— А знаешь, ты молодец, — заметил он, ненавязчиво взяв Нессель за руку; пальцы под его ладонью вздрогнули и вновь стиснулись в кулак, но вырваться не попытались. — Я ожидал истерики, слез, паники…

— Паника есть, — вяло откликнулась та. — Просто на слезы и крик у меня не осталось сил. У меня не хватило их даже на то, чтобы остаться выдержанной… вчера. Сегодня я за это расплачиваюсь.

— Брось, неужели смогла бы зарезать того, кого четыре дня сама же и выхаживала?.. Ты не подняла на меня оружия не из-за того, что вчера было. Ты просто не можешь этого сделать. Это не твое; ты просто не сможешь вот так убить человека. Быть может, к несчастью для тебя, но — ты не убийца. Ты целитель, и, — Готтер, целитель от Бога.

— А это что означает?

— Итак, — уточнил он, — ты все же веришь в то, что я не намерен тебя арестовывать, убивать или чинить какие бы то ни было иные непотребства?

— Не знаю, — ответила Нессель, все же высвободив руку. — Я уже ни в чем не уверена. Мне плохо. У меня кружится голова, я устала, я туго соображаю и хочу спать… И узнать вот так вдруг, что в моем доме инквизитор… Вот, значит, для чего было столько вопросов? — с внезапным озлоблением вытолкнула она. — Приглядывался? Допрашивал — исподтишка?

— Отнекиваться не стану, — согласился он. — Да. Присматривался. Да, решал, как с тобою быть. Да, испытывал. Проверял. Провоцировал. Да.

— Сволочь, — прошипела она с чувством, и Курт невесело усмехнулся:

— Поверь, я прекрасно понимаю, что ты испытываешь. Зло разбирает. Оскорбленное самолюбие. Обида на преданное доверие… Я хорошо знаю, что такое быть обманутым, Готтер, и сейчас далек от того, чтобы торжествовать и упиваться собственным превосходством. Да, это моя работа — присматриваться, проверять. Влезать в душу.

— И убивать таких, как я.

— Таких, как ты, Готтер, Конгрегация набирает на службу, — возразил Курт и, встретив недоверчивый изумленный взгляд, кивнул: — Твои соседи были правы — сейчас все иначе. Все изменилось.

— Изменилось?.. — переспросила Нессель с ненавистью. — Полгода назад деревенские, вернувшиеся с ярмарки, взахлеб рассказывали мне, как в Эхингене жгли старика — заживо!

— Четыре месяца назад я тоже сжег одного старика, — отозвался он. — Ему было под две сотни лет, а любимым его развлечением было — поднимать из праха умерших и делать из них своих служителей. Правда, он называл это паствой. Да, я забыл упомянуть о том, что вышел на него, расследуя смерть троих детей, изуверски зарезанных с целью жертвоприношения… Таких — да, убиваю. — Нессель промолчала, отвернувшись, и он вздохнул: — Я понимаю, что сейчас ты не скажешь «да, конечно, вы славные ребята», я не жду, что ты разом выбросишь из головы все, что слышала и копила в душе всю предшествующую жизнь…

— А чего тогда ты ждешь? — оборвала она устало. — Чего ты, в конце концов, хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты подумала. Над тем, что услышала от меня, от других, над тем, что узнала; просто подумай. Признай: ты не выходишь отсюда не только потому, что опасаешься вражды деревенских соседей. Просто все, что тебя ждет за пределами этого леса — это не твое, эти всевозможные Петеры с кошками, грядки с капустой, загоны со свиньями и дерьмом; твое дело — помогать людям. Это твое призвание. Ты этого хочешь. Признай — ты радуешься, когда кто-то из этих людей ищет твоей помощи, потому что это позволяет тебе делать то, к чему единственному у тебя лежит душа.

— И как это понимать? — уточнила она тускло; Курт пожал плечами:

— Это решать тебе. Ты ведь умная девочка, Готтер, и я не стану ходить вокруг да около, пытаясь сбить тебя с толку; скажу сразу — я надеюсь склонить тебя к мысли о службе в Конгрегации. По мне судя, ты должна понять, насколько такие лекари нам необходимы.

— Меня — в Инквизицию? — выдавила Нессель возмущенно и удивленно; он кивнул:

— Да, тебя. Да. В Инквизицию. Знаю, что ты сейчас хочешь сказать; ты молчишь лишь потому, что теряешься в словах — их множество, весьма нелестных. Знаю. И я не намерен требовать от тебя ответа теперь же, не буду соблазнять всеми теми преимуществами и благами, каковые ты обретешь, поступив на службу в Конгрегацию. Ты просто не станешь меня слушать. Не буду запугивать. Сейчас это не принято.

— Врешь, — проронила она тускло; Курт усмехнулся, покаянно прижав ладонь к груди:

— Верно. Это неправда. Точнее — полуправда; и сейчас подобные методы применимы, но не всегда и не ко всем. И не всеми. Правда в том, что я не хочу и не буду запугивать тебя. Я всего лишь дам тебе возможность выбрать самой из множества возможных путей. Путь первый — приходи к нам. Поверь, это не страшно, и к прочему — откроет тебе множество новых знаний, тех самых, что известны этим эскулапам с важными документами, а также тех, что им не известны и известны никогда не будут. Только вообрази, сколького ты не знаешь, и что это даст — в дополнение к твоим собственным познаниям. Путь второй — живи, как жила.

— И мне позволят? — криво усмехнулась Нессель, тяжело приподняв голову. — Ты не пошлешь сюда кого-нибудь, кто меня вытащит из леса силой, посадив в какой-нибудь подвал и там заставив врачевать твоих приятелей? Или — на помост, когда откажусь?

— Ты, как будто, упоминала о том, что дорогу к твоему дому отыскать невозможно.

— Если у вас на службе мне подобные — раз плюнуть…

— Я вообще никому не скажу о том, что здесь произошло, — заверил Курт твердо. — Никто не узнает о тебе. И если тебе впрямь захочется остаться здесь, в этом лесу… Не скажу, что я это понимаю, что одобрю это в душе, тем не менее неволить тебя не буду. Поступай, как знаешь. Однако, если ты не захочешь принять мое предложение, но и обитать здесь в одиночестве тебе тоже приестся — у тебя есть третий путь. Нечто среднее между двумя вариантами, предложенными ранее. Живи сама по себе и занимайся любимым делом, но только среди людей, а не в окружении волков, медведей-шатунов и кошек. Ведь рано или поздно одну из этих дорог тебе придется выбрать. Ты сама сказала — это не мечта всей твоей жизни, такое существование. Ты еще девочка, Готтер, однако вскоре повзрослеешь; и тогда это одиночество станет тяготить еще больше. Тогда оно выгонит тебя к людям или же добьет, наконец, и сделает похожей на одну из тех, о ком ты же и упомянула — кто живет в глуши всю свою жизнь, превращаясь в старую ведьму из людских преданий, полусумасшедшую и одичалую. Мне не хотелось бы узнать однажды, что именно это с тобою и произошло… Это единственное, чем я могу отплатить за то, что ты для меня сделала. Могу помочь тебе устроить свое будущее. Если ты решишься оставить свою отшельническую жизнь, тогда вот это, — Курт кивнул на составленный им документ, однако Нессель на лежащую поодаль трубку пергамента не обернулась, отведя от нее взгляд еще дальше, — это будет твоей охранной грамотой. Если к тебе прицепится не в меру благочестивый священник или мирянин, если какой-нибудь инквизитор станет докучать вопросами — просто ткни их в это носом.

— Я не могу прочесть, что там написано, — с прежней враждебностью, однако уже менее убежденно возразила та. — Быть может, там сказано «убить на месте»…

— Там сказано, Готтер, что ты имеешь право заниматься тем, чем занимаешься, где угодно, в любом городе, деревне или в чистом поле, хоть посреди пустыни, если б таковые в Германии имелись, и что у Конгрегации к тебе нет никаких претензий. И ты ведь знаешь, что сейчас — я откровенен. Знаешь, что теперь я не сказал ни слова лжи. Ты видишь это, верно ведь?

— Так значит, вас учат нравиться… — болезненно усмехнулась Нессель. — Ты был недурным учеником. Это заметно.

— А тебя мать этому не учила? — спросил Курт, вновь взяв ее за руку, и, не дождавшись ответа, улыбнулся: — Стало быть, это талант от природы.

— Ты омерзительный, гнусный, двуличный подлец, — отозвалась та тихо, не высвободив, однако, ладони из его пальцев. — Что ты сделал со мной, что я не могу просто послать тебя куда подальше, а сижу и слушаю все это? И кому, что такого сделала я, что ты свалился на мою голову…

— Ты сама сказала — так было надо, — ответил он серьезно и, взглянув в ее совершенно посеревшее лицо, поднялся. — Мне кажется, настало время сейчас окончить этот разговор; я сказал все, что мог, тебе же остается лишь думать над моими словами. Ты и в самом деле должна прилечь, Готтер; я вижу, тебе дурно.

— Голова кругом… — прошептала Нессель обессиленно, когда он бережно, словно слепую, довел ее до кровати; подушка, покрытая выбеленным полотном, была одного цвета с ее лицом, и пересохшие губы едва шевелились, выталкивая слова через силу. — Не буду думать. Не могу сейчас. Не хочу. Плевать на все… Уйди, — попросила она едва слышно. — Видеть тебя сейчас не могу… Уйди, Бога ради. Мне нужен час покоя, иначе сегодня я с места не сдвинусь, и ты завязнешь здесь еще самое малое на сутки.

— В иных обстоятельствах я бы сказал, что это не так уж и плохо.

— Уйди, — повторила Нессель, отвернувшись к стене, и закрыла глаза, подтянув одеяло к самому лицу.

Она проспала два с половиной часа; проснувшись, долго смотрела в потолок, словно припоминая что-то, а потом вскочила, сев на постели и глядя на Курта напряженно и остро, будто хищный зверек, внезапно застигнутый в доме.

— Как чувствуешь себя? — спросил он участливо. — Выглядишь лучше.

Нессель сидела молча и неподвижно еще полминуты, сминая одеяло в пальцах, и, поднявшись, выговорила строго и жестко:

— Напрасно ты дал мне уснуть. Потеряли время.

— Тебе это было необходимо, — возразил он. — Бывает, что лучше думается так.

На мгновение она замерла, глядя в сторону, и, не ответив, кивнула на дверь:

— Подготовь коней. Я сейчас соберусь.

О прошедшем разговоре Нессель не помянула ни словом; она избегала говорить и вовсе, ограничиваясь скупыми сжатыми, как кулак, фразами, необходимыми по делу, и тогда в ее голосе слышалась явственная обида, потерянность и усталость…

Сборы были недолгими — дорожная сумка уже была приторочена к седлу, оружие, лежащее все эти дни в кладовой, возвращено на свое обыкновенное место; сумку Эрнста Хоффманна и его жеребца Курт предпочел оставить, дабы не отягощать себя излишним грузом и заботами. Сквозь лес шли пешком; ведомый в поводу жеребец недовольно мотал головой, фыркая, когда голые невысокие деревья задевали его по морде, и несколько раз по оной же обрел и майстер инквизитор, когда идущая впереди молчаливая проводница отпускала низкие ветки раньше, чем он успевал подставить руку. О том, делалось ли это с умыслом, Курт даже не гадал.

Трижды за время пути Нессель останавливалась, приседая на упавшее дерево или высохший пень, опустив на руки голову и медленно, опасливо переводя дыхание; возвратившийся было цвет лица вновь потускнел, и было видно, как дрожат ее руки, когда она поправляет сбившуюся куртку или отводит в сторону ветви, преграждающие тропу. Дорога возникла впереди внезапно, казалось, для нее же самой; несколько долгих секунд она стояла, не двигаясь, придерживаясь ладонью за ствол прямой, как стрела, сосны и глядя на плотно протоптанный тракт в пяти шагах от себя. Конь, завидя свободное пространство, рванул вперед, и Курт дернул повод, осадив его назад.

От громкого фырканья за спиною Нессель вздрогнула, обернувшись, и медленно, словно сквозь силу, кивнула через плечо вправо.

— Тебе туда, — пояснила она коротко. — В деревне подскажут, в какой стороне твой Ульм.

— Не прощаясь? — укоризненно произнес Курт, когда она развернулась, уходя, и та пожала плечами, не глядя в его сторону:

— Прощайте, майстер инквизитор. Желаю успехов.

— Прекрати, — осадил он, перехватив Нессель за локоть; та, споткнувшись, упала на его плечо, и снова он не стал задерживать внимания на том, было ли это движение и в самом деле невольным и нечаянным.

— Уходи, — попросила она тихо, не поднимая головы. — Или дай мне уйти.

— Неужели мы не можем расстаться добрыми знакомыми, потому что все дело в Знаке?

— Нет. Просто надо было слушать маму, — возразила та, неловко улыбнувшись. — Но это пройдет. Прощай… Курт.

— Курт Гессе, — уточнил он. — Запомни. Если вдруг будут неприятности (всякое может случиться, понимаешь ведь); Курт Гессе. Следователь первого ранга. В любом отделении Конгрегации скажи — и меня отыщут, если буду нужен.

— Если будешь жив, — оборвала Нессель, оттолкнув его от себя, и отступила назад сама. — Смотри внимательней за спину, — договорила она серьезно и, развернувшись, зашагала прочь.

Курт стоял неподвижно, глядя вслед, пока она, так ни разу и не обернувшись, не скрылась за плотными стволами голых темных деревьев. В седло он вспрыгнул, все еще ожидая приступа рези в груди или головокружения, но скорее по сложившейся за последние дни привычке тела, нежели всерьез воспринимая возникшую вдруг мысль. Мысль же невзначай шепнула о том, что оскорбленная дезинформацией Нессель могла возыметь желание отобрать подаренные силы назад; требуется ли для подобных действий нечто аналогичное произошедшему накануне, он не имел представления, а посему теоретически готов был и к подобному повороту дела.

Работа с агентурой во всех ее проявлениях вообще никогда не была сильной стороной следователя Гессе; вербовать походя кого угодно, вне зависимости от взгляда на Конгрегацию или на него самого, как то ухитрялся делать один из бывших сослуживцев, Курт не умел — практически каждый из привлеченных им к сотрудничеству принимал предложенную сторону исключительно на основе личного отношения, будучи (или полагая себя) другом, приятелем или добрым знакомым. В вербовке же особей женского пола, как предостерегал некогда все тот же сослуживец, всегда есть определенный риск, степень которого следует точно, а главное вовремя определить; градаций, разновидностей и типов этого риска суть великое множество — от опасности получить по физиономии до угрозы потерять агента, информацию, а то и собственную жизнь. Во всем прочем Курт, однако, вполне мог похвастать способностью верно и почти сходу определять психологический тип собеседника, а посему надеялся, что его премьерное выступление в этой роли прошло достаточно успешно, чтобы не беспокоиться о том, что своими действиями и словами он нажил врага себе лично и Конгрегации в целом. Однако между вынуждением к признанию и вербовкой имелось одно весьма существенное отличие. В беседах с арестованным можно не церемониться ни с методами, ни со словами, ни с посулами, ибо конечный результат — раскрытое дело — остается неизменным, и от ненависти к следователю или внезапной перемены задержанным своего мнения не зависит. В работе же с потенциальным агентом и слова, и даже взгляд или тон следует контролировать и вымерять, ибо, если уже после начала работы агент или новый служитель внезапно ощутит себя одураченным, если заподозрит, что данные ему обещания не исполняются либо же не соответствуют его чаяниям, если, в конце концов, проникнется по какой-либо причине антипатией к своему вербовщику — рухнуть может все.

Собственно говоря, между агентом и привлеченным к службе также была своя, причем немалая, разница: агент вполне может не испытывать к своему работодателю ни теплых чувств, ни особенной преданности, и безопасность в подобных случаях блюдется точной дозировкой информации, известной ему; служитель же, работающий исключительно за плату либо лишь из соображений личной симпатии, есть явление скверное, нежелательное и, вообще говоря, опасное. Примерно по той же причине майстер инквизитор с крамольным неприятием относился к древним христианам, начавшим карьеру святого со смены язычества на веру Христову, лишь услышав от потенциальной невесты либо жениха требование принять крещение и отречься от прежней веры. Упертый язычник в этом плане вызывал гораздо большее уважение.

О том, стал ли для упрямой ведьмы подобным обстоятельством он сам, думать было уже поздно, однако думалось само собою; снова и снова прогоняя в голове собственное поведение и слова, Курт вынужден был признать, что именно так он и действовал, стремясь выманить эту одаренную девицу из ее норы. Возымели ли его попытки хоть какое-то действие, или же, возвратившись в свой одинокий домик, Нессель швырнет написанный им документ в очаг, снабдив его самого очередным проклятьем, можно было лишь догадываться. В конце концов, оставалась и немалая вероятность того, что ее сегодняшняя подавленность и несдержанность есть не более чем следствие утомления; отоспавшись и восстановив силы, она вполне может посмеяться над собою, над своим гостем и, отчитав себя за временную слабость и утрату самообладания, заживет, как прежде, попросту выбросив все произошедшее из головы и приспособив пергамент с печатью в качестве подставки под сковороду.

Глава 5

Спустя четверть часа застоявшийся жеребец затребовал галопа, и препятствовать ему Курт не стал — коря себя за мнительность, во все время пути он преодолевал настойчивое желание обернуться; казалось, за ним наблюдает чей-то неотрывный взгляд, следя за каждым движением. Была ли то в самом деле игра воображения или Нессель и впрямь следит неведомым образом за всем, происходящим в ее лесу, сказать он не мог, однако, когда стена деревьев осталась за спиной, вздохнул с облегчением.

Задерживаться в деревне, где дорогу на Ульм пришлось вызнавать путями окольными, с применением наводящих вопросов и проклятий в адрес оседлости и домоседства, Курт не стал, как не стал и останавливаться на ночлег спустя несколько часов, когда сумерки как-то разом перешагнули в темноту. Холодное небо было безоблачным, половинка луны освещала тракт вполне приемлемо, к тому же, сейчас рядом не было никого, кто взял бы на себя разведение огня, ложиться поблизости от которого, к слову заметить, он все равно бы не стал. Что же касалось безопасности, то в данной ситуации одиноко спящий путник мало (и невыгодно) отличался от одиноко едущего, а кроме того, вывешенный открыто Сигнум должен был предохранить его обладателя от людей благоразумных, а малый арсенал при себе — от тех, в ком здравый смысл и осторожность окончательно затмились жаждой наживы либо вконец отчаянным положением. Передохнуть коню Курт позволял, по временам спускаясь с седла и идя рядом, когда начинал откровенно клевать носом или мерзнуть от неподвижности. Ближе к утру попалась еще одна деревенька, где под натиском Знака удалось вытребовать постель и завтрак себе и должную заботу жеребцу. Злоупотребив гостеприимством хозяев не более четырех часов, Курт тронулся в путь снова, подбодренный уведомлением о том, что до Ульма он должен добраться уже этим вечером, если ехать в прежнем темпе, перемежая короткий отдых и шаг с галопом.

Стены города, однако, он увидел лишь ближе к ночи, почти уже укрытые тьмой и пришедшим с Донау туманом; ворота были наглухо заперты, каковая досадность довольно легко была преодолена с помощью все того же Знака. Готовность, с которой охранители спокойствия и безопасности Ульма бросились отпирать засовы и опускать мост, была скорее делом привычным, однако то, с каким радушием приветствовали они майстера инквизитора, в рамки обыкновенного поведения уже не укладывалось, ergo, слова Хоффманна о том, что следователя от Конгрегации в этом городе ждут, начинали получать свое зримое подтверждение.

Погружаться в беседу излишне подробную Курт не рискнул, однако на минуту у ворот задержался, пытаясь обиняками и намеками, стараясь не выдать собственной неосведомленности, вызнать у стражей причину столь противоестественной радости. Те говорили охотно и не по делу, многословно сокрушаясь над «этим непотребством»; в иных обстоятельствах вояк можно было бы призвать к порядку и вдумчивости, заставив прекратить пустой треп и доложить обстановку как положено, но сейчас Курт лишь кивал, слушая и тщась вычленить из потока скорби толику полезной информации. И лишь когда, распрощавшись, он двинулся прочь к улицам, плохо освещенным редкими окнами, вслед ему донеслось:

— Бог даст, майстер инквизитор, хоть вы отыщете чертова кровососа.

Курт стиснул пальцы на узде, едва не дернув потертый ремень на себя, едва не заворотив коня, едва удержавшись от того, чтобы, остановившись, обернуться и переспросить, не поверив ушам и вместе с тем понимая, как эта новость логична и в какой-то мере ожидаема. Эрнст Хоффманн, повстречавшийся будущему инструктору зондергрупп, проводя арест оборотня — его ждали в Ульме. Спеца по тварям. Эксперта по оборотням и стригам. И теперь вместо него заниматься этим будет майстер инквизитор Гессе, осведомленный о подобных существах не более любого другого выпускника академии, покинувшего ее стены вчера или год назад, не более любого курсанта, еще не окончившего обучение, лишенный явно немалых знаний своего убитого спутника — опыта, скопленного тем за годы подобной работы.

Темные улицы, до сего мгновения не вызывавшие никаких вовсе чувств, вдруг стали мниться бездонной пропастью в Преисподнюю, ходами, ведущими из небытия в этот мир, норами, откуда в любое мгновение может вымахнуть одним прыжком неведомой, противоестественной силы и проворства хищник и вцепиться в горло…

Курт встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и двинулся дальше, погружаясь в узкие проходы меж домов, как в воду жарким днем — неспешно и осмотрительно, медлительно, опасливо, осознавая притом, что его предосторожности никчемны и глупы. Не станет тот, кого не могут отыскать без участия следователя Конгрегации, вот так, открыто, словно голодный волк в ущелье, прыгать на спину, не будет вовсе на этих улицах появляться, покуда не разойдется по домам большинство горожан — нежелательные глаза и уши; и ни малейшего внимания не станет он уделять тому, кто, не скрывая этого, вооружен до зубов, и сидит в седле, позвякивая при каждом движении кольчугой под курткой. Такие поджидают припозднившегося работягу или дамочку определенных занятий. Да и вовсе — эти опасения есть лишь въевшиеся в кровь, в нервы, в душу древние страхи, живущие вместе с человечеством и усугубленные свойственными его службе особенностями…

От пронзительного вопля чуть поодаль Курт вздрогнул, схватившись за приклад арбалета мимовольно, не с первой секунды распознав в неразборчивом реве ругань и пожелание собеседнику удалиться по непристойному адресу; в ответ послышалось столь же гневное ответствие, и спор стал стихать, заглушившись иными голосами — надо полагать, приятелей тех двоих. Убрав руку с оружия, он тронулся дальше, чувствуя, как уходит возникшая где-то в позвоночнике дрожь и расслабляются напрягшиеся нервы. Ульм, напомнил он себе, объезжая спешащего прохожего. Пограничный с Баварией город, город немаленький, шумный и многолюдный, превосходящий в этом смысле даже недавно покинутый Кельн. Вечерами шумят проезжие дельцы, заводящие нужные знакомства, ночами — молодежь, оные знакомства уже имеющая. В подобных городах появление на улицах после темноты — явление не предосудительное, хотя и не совсем приличное в глазах старшего поколения, каковое в любом городе, деревне и стране вообще является оберегателем устоев едва ли не более действенным и назойливым, нежели какие бы то ни было законы и управители.

Сейчас Курт согласился бы с кем угодно, пожелавшим выпроводить лишний люд с улиц, ибо вот так расхаживать в темноте, прорезанной лишь кое-где светом редких фонарей у домов и низких окон, есть деяние неразумное и небезопасное, если уж даже городские блюстители, судя по услышанному сегодня у ворот, опасаются ходить поодиночке. Расследуя убийства детей в Кельне, о которых он упомянул в разговоре с Нессель, Курт попросту поставил магистрат перед фактом, каковой гласил, что следует объявить комендантский час, и после наступления темноты уже следующей же ночью на улицах нельзя было встретить никого, кроме патрулей и бродячих котов. Явиться поутру в ратушу, разумеется, следует, как ad imperatum[16], так и для того, чтобы выяснить, наконец, подробности дела не только из слухов и пересудов, однако надеяться на то, что в этом городе удастся достичь столь же полного взаимопонимания со светскими властями, навряд ли приходилось; Кельн в этом плане — случай уникальный.

Свое бывшее место службы он помянул еще не раз, одарив открывшийся ему город недобрым словом. Под копытами коня хрустели выброшенные на улицу осколки костей, чавкали какие-то очистки и ошметки, обращаясь в грязь и грозя при следующем дожде превратиться вовсе в болото; мощеную улицу он увидел лишь дважды — перед крыльцами домов довольно богатого облика, кое-где попадались уложенные в ряд доски, а на перекрестке старая балка лежала поперек темного клочка мокрой земли — после вышеупомянутого дождя там наверняка пребывает огромная лужа, переходить которую предлагалось вот таким балансирующим манером. Перед перекрестком с колодцем Курт ненадолго приостановился и, поморщась, пустил коня в сторону, объезжая слякотную мешанину впритирку к близстоящим домам, едва не царапая колено о камень стен. К тому времени, как, руководствуясь пояснениями, полученными от стражей у ворот, он добрался до указанного Хоффманном трактира, уникальность родного города в сравнении с прочими из простого утверждения превратилась в непреложную догму.

«Риттерхельм» оказался трактиром без гостиничных услуг, а посему коновязь была номинальной и полупустой, и никого, кому можно было препоручить утомленного жеребца, Курт не увидел, однако внутренность заведения была вполне приемлемой для посетителя не средней руки. Шагнув в просторный зал, он не увидел затертых пищей столов, изрезанных и побитых, или скопившихся в кучки отрепышей, покупающих одно блюдо на троих; пол был значительно чище улицы за порогом, столы — оттерты, светильники наполнены, ругань не слышна, невзирая на многолюдье, а снующие в проходах разносчики и разносчицы спокойны и даже опрятны. Не обмолвись Эрнст Хоффманн о том, что скрываться не имеет смысла, пожелай Курт проникнуть сюда потихоньку и встретиться с агентом, не привлекая внимания — и его затея провалилась бы с треском и оглушительным грохотом. Пестрая в буквальном смысле публика, ограниченная не сословным, но финансовым рубежом, была не лучшим фоном для того, чтобы в ней затеряться: закрыв за собою дверь и отойдя от порога на два шага, он ощутил на себе с десяток взглядов, от пренебрежительных до опасливых, выражающих крайнее недоумение по поводу того, что это делает в таком месте. На фоне разноцветья камзолов последнего писка, ярких плащей и вычурных облачений Курт смотрелся довольно сумрачно и неуместно в дорожной куртке, некогда порезанной и чиненой не раз, в темно-сером шерстяном плаще, плохо скрывающем навешанное на него вооружение, и с туго набитой сумкой на плече. То, как из-за стойки тихо выскользнул распорядитель, он заметил, приблизившись к нужному столу, каковой, по благоволению свыше либо банальной случайности, оказался незанятым; бросив сумку на пол у ноги, Курт расстегнул пряжку плаща, высвободившись из намокшей в тумане шерсти, и уселся, вытянув ноги, ожидая, когда явится потревоженный распорядителем вышибала.

К его удивлению, огромных детин с незначительным словесным набором, но красноречивым взглядом, у стола не появилось — распорядитель приблизился в одиночестве, знаком руки отогнав прочь растерявшегося разносчика, и, многозначительно кашлянув, осторожно подступил, стремясь при том держаться на почтительном расстоянии.

— Доброго вечера, — пожелал тот с обходительным равнодушием, и Курт коротко кивнул, уже зная, что воспоследует далее:

— И вам того же.

— Благодарю, — отозвался тот без особенной любезности. — Позволю себе заметить, однако, что вы нарушаете правила пребывания в стенах этого заведения. Если вы обратили внимание, то снаружи висит нарочитое указание, и для не умеющих прочесть его все разъяснено наглядно; здесь не принято находиться при оружии.

— Я обратил внимание, — кивнул Курт снова, неспешно расстегивая воротник; распорядитель нервно дернул углом рта и, опять кашлянув, продолжил, тщательно складывая слова и косясь на рукояти его клинков:

— В таком случае, я прошу вас либо отдать его на хранение на время вашего ужина, либо подыскать заведение, более соответствующее вашему… роду занятий и образу жизни. Здесь приличное место и достойная публика, и я боюсь, что не сумею подобрать кушанье, соответствующее вашему… уровню дохода. Если желаете, я смогу посоветовать вам заведение, в котором, полагаю, собирается более привычное вам общество.

— Иными словами, «пшел прочь, солдафон»? — уточнил он, вытягивая за цепочку тяжелую бляху Знака, и вывесил ее поверх куртки, с удовлетворением пронаблюдав за переменой в лице распорядителя. — Но я все же останусь. Обещаю, что не стану размахивать оружием, буйствовать и матерно лаяться. Мой род занятий подобное поведение не приветствует, а уровень дохода вполне позволяет отужинать там, где мне покажется нужным. Если же изысканные взоры ваших посетителей настолько оскорбляет мое присутствие…

— Простите, — проникновенно выговорил тот, поспешно замахав рукой позади своей спины, подзывая изгнанного ранее разносчика. — Простите, майстер инквизитор; прошу вас понять нашу озабоченность — с нахальством нынешней молодежи… Уже бывали происшествия, доводилось и звать стражу…

— Сочувствую, — прохладно улыбнулся Курт, и распорядитель умолк. — Как нетрудно заметить, я только с дороги, а посему был бы чрезмерно благодарен, если бы ужин появился на этом столе как можно скорее. Что это будет — мне не особенно важно, лишь бы это было быстро.

— Да, майстер инквизитор, — с готовностью отозвался тот, отступив на шаг назад. — Смею предложить наше особое блюдо — невозможно сказать, что вы видели Ульм, если не отведали его. Позволите?

— Я жду, — милостиво согласился он, и разносчик испарился вместе с распорядителем, оставив его наедине с достойной публикой, сменившей опасливость и презрительность во взглядах на настороженность и замешательство.

Особое блюдо было принесено практически немедленно, и Курт, прикипев взглядом к глубокой тарелке, окаменел в молчании, пытаясь решить для себя, есть ли повод возмутиться и обвинить обслугу в не слишком изощренном глумлении над гостем. Разносчик уже удалился, а он все сидел недвижимо, глядя на то, что было перед ним; выпятив кверху голые животы, на блюде ровной горкой расположились усыпанные укропом и петрушкой виноградные улитки монструозных величин, исходя паром и странным, непривычным ароматом.

Наконец, справившись с некоторой оторопью, Курт осторожно обозрел зал, с удивлением обнаружив несколько подобных блюд у своих соседей, причем кое-где уже высились горки пустотелых улиточных панцирей, распотрошенных и смятых. Некстати размышляя над тем, где хозяин сумел раздобыть эту мерзость в таком количестве и таких размеров в середине марта, он перевел взгляд на свое блюдо, чувствуя, как голод сменяется неприятием даже мысли о какой-либо пище вообще. В сложившейся ситуации была лишь одна положительная сторона: выдержать четверть часа, в течение коих он должен сидеть над кушаньем, не прикасаясь к нему, будет легко и отдавать его назад непочатым — не жаль.

Зал тем временем постепенно погружался в ровный гул стихнувших с его появлением разговоров, направленные на него взгляды частью отвратились в сторону столов и собеседников, и Курт, отодвинув тарелку с печеными созданиями Хаоса, исподволь косился вокруг, пытаясь предугадать, кто из присутствующих спустя оговоренное время подойдет к его столу.

Ничему не удивляться, предупредил Хоффманн… Удивляться в этом зале, собственно говоря, было некому, посему вполне могло статься, что сегодня нужного человека нет вовсе, и этот вечер Курт потратит зря. Если же он явится в сие заведение еще несколько раз, при каждом посещении требуя унести заказ несъеденным, хозяин, чего доброго, начнет на него коситься и задавать вполне понятные, но крайне ненужные вопросы.

Или все же…

Но кто?

В его сторону все еще смотрели или посматривали, посматривали многие, однако это как раз и не являлось признаком того, что один из любопытствующих и есть агент Конгрегации в этом городе; человек, работающий с Эрнстом Хоффманном, работающий в таком нешуточном деле — тот не станет вести себя подобным образом, разглядывая связного в упор. С другой стороны — именно так ведут себя почти все здесь, и такое поведение не будет заметным…

Кто?

Двое горожан в дальнем углу отводят глаза всякий раз, как на них падает его взгляд; однако, это понятно — судя по довольно сдержанному покрою и цвету одежды, эти — не кутилы, люди степенные и солидные, да и в трактире до такого часа задержались, судя по лицам, обсуждая что-то деловое, явление инквизитора им понятно, но неприятно, а внимание — тем паче. Не удивляться… Делец-агент — ерунда. Ничего удивительного. Мастера, купцы, ремесленники — всех их среди агентурного сонмища не перечесть, явление рядовое. Кто из присутствующих, оказавшись нужным человеком, может вызвать удивление этим фактом?

Сам хозяин? Тоже неудивительно. Типично, даже можно сказать.

Несколько молодых повес за двумя столами, но явно одной группой — навеселе, поглощены игрой, однако ведут себя довольно тихо; при установленных здесь порядках и выставленном к задней стене (ненавязчиво, но показательно) большом парне с большими кулаками, особенно не пошумишь. А заведение, похоже, и впрямь благопристойное — не для всякого встречного; возможно, днем здесь можно повстречать даже мамаш с детьми, которые проголодались за время долгих походов по лавкам. В таком месте смело можно появляться всей семьей, не опасаясь за нравственную безопасность любимого чада…

Кто?

В углу, за столом у очага, в таком же одиночестве, как и он сам — еще один представитель молодой поросли от местной знати; платье в обжимку, согласно последней моде, уйма золотого шитья на камзоле и внушительный кинжал у пояса. Либо он имеет законное право пребывать здесь с оружием, вопреки установленному правилу, либо папаша из особенно заметных граждан ульмского общества, либо он просто постоянный посетитель, желанный гость для держателя этого заведения. Наверняка оставляет здесь немало. Агент из знати… Не столь типично, однако не так странно, чтобы предупреждать об этом намеренно, тем паче собирая для этого силы на пороге смерти.

Кто?

Одинокий и не вполне трезвый юнец с плотным загаром крестьянина, в богатом, но совершенно безвкусном наряде за соседним столом. Новая волна — разбогатевшее пригородное крестьянство; точнее, их отпрыски. Пока предки пашут, детки пляшут. Проматывают нажитое в ближайшем городе; на этих Курт насмотрелся еще в Кельне, где тем, правда, довольно скоро прививали и вкус, и должные нормы поведения, либо же нечто, напоминающее оные в достаточной мере. Этот? Тоже заурядно. Удивление может вызвать лишь тот факт, что подобная личность имеет хоть какие-то полезные сведения или мысли…

Девица за столом слева; сидит чуть поодаль от относительно взрослого существа из все того же крестьянского сословия, все чинно, без прилюдных обниманий. Скорее всего — любовница, а если и трактирная девка, явно из дорогих… Эта? Удивляться и вовсе нечему. Эта часть людского сообщества знает все и обо всех, работает на всех и всегда, если подобрать верную цену или должный подход…

… Вдоль спины спустилась внезапная дрожь, отдавшись уколом в мозгу, стиснув лоб мгновенной мимолетной болью, и Курт вскинул глаза, пытаясь перехватить направленный на него взгляд…

Посетители сидели спокойно, уже не глядя в его сторону, осознав, что немедленных допросов не будет; однако чей-то же пристальный взгляд заставил вздрогнуть, чье-то внимание он ощутил кожей, нервом, сутью. Кто-то не просто взглянул на зашедшего отужинать инквизитора, кто-то не просто проявил интерес к новичку, возникшему в хорошо знакомом доселе окружении — кто-то мгновение назад смотрел с пристрастием, вдумчиво. Кто?

Крестьяне, девица, желторотая рыцарская зелень, дельцы…

Кто?

Хозяин, вышибала, разносчики…

Кто?..

Четверть часа. Все…

— Будь любезен!

На негромкий оклик разносчик отреагировал мгновенно, возникши у стола и предупредительно склонившись; на нетронутое блюдо он смотрел с неодобрением, однако заговорил учтиво и предельно обходительно.

— Что вам угодно, майстер инквизитор?

— Уж слишком особое блюдо, — слабо улыбнулся Курт, указав на остывших слизней, скукожившихся в своих витых раковинах. — Боюсь, к таким экспериментам над собственным организмом я еще не готов.

— Напрасно, осмелюсь заметить, — вздохнул тот. — Понимаю ваше замешательство, приезжие зачастую не приемлют сразу, однако после жалеют… На вкус, как рыба.

— Я задержусь в городе, — отозвался он благодушно, — посему у меня еще будет шанс. Кроме того, в предшествующем трактире повар явно перестарался с перцем, и я бы предпочел что-нибудь не слишком грубое…

— Тем паче, майстер инквизитор! Для желудка…

— …и более привычное.

— Как угодно, — не стал более спорить тот и испарился вместе с блюдом.

… И вновь — взгляд в упор, прямой, не рассеянный, взгляд, который он опять не успел перехватить…

Кто?

Крестьяне, девица, юнцы, торгаши…

Хозяин, вышибала, разносчики…

Кто?..

— Прошу, майстер инквизитор.

Обслуживание в этом месте явно стоило тех денег, которые с него, несомненно, сдерут беззастенчиво — вареная в травах курица явилась перед ним на столе, не прошло и двух минут. То ли любое блюдо здесь имеется в готовности на всякий случай (только что делать с невостребованным?), либо птичку уварил для себя хозяин и предпочел угодить приезжему инквизитору, заместив свой ужин, возможно, теми самыми печеными тварями.

Аппетит вернулся не сразу, требуя приложения некоторых усилий для того, чтобы изгнать из мысленного видения образ пожирателей винограда; съел Курт немного и, памятуя наставления своего лекаря, наотрез отказался от спиртного, чем привел разносчика в совершенное замешательство…

… Взгляд…

Снова. Снова этот взгляд…

А главное — никто не подошел к нему.

Что это может значить? Хоффманн предупреждал — если агента не будет в первый вечер, приходить снова и снова; стало быть, это не повод забеспокоиться? Просто, возможно, сегодня нужного человека не было здесь?

Но этот взгляд… Он не почудился, это не игры утомленного воображения, не последствия усталости, он был, этот взгляд, кто-то в этом зале сидит здесь не только ради ужина. Агент? Не подошел? Почему? Потому что ждал другого, того, с кем работал всегда? Но, коли уж существует сообщенный ему покойным способ связи, значит, он должен быть готов к тому, что однажды, быть может, придется работать с другим. «Он не работает ни с кем, кроме меня, но с тобою — будет»… Ergo, агент из особо доверенных, из тех, кто, подобно Хоффманну, поставлен в известность о существовании следователя Гессе — на всякий случай?.. Или умирающий имел в виду что-то иное, что-то, о чем попросту не успел сказать?

Умирающий… Убитый. Убитый кем-то, кто знал о его намерении направиться в Ульм. Знал ли и об агенте? И, возможно, агент не подошел потому, что и его тоже нет уже в живых? А тот, чей взгляд он ощущает вот уже около получаса — исполнитель обеих смертей?..

Наверняка тот, кто сделал это, сидел за одним из столов в том трактире, наблюдая за тем, выпьет ли Эрнст Хоффманн поданное ему вино. Наверняка видел, как тот принял отравленное питье. И наверняка видел также, что два стакана с ядом достались и другому, тому, кто не был целью, но вынужден был разделить участь старого следователя. И если сейчас, здесь, находится он же, в душе убийцы царит смятение, непонимание, удивление — ведь тот, кто должен лежать мертвым на лесной пустынной дороге, сейчас был перед ним, живой и с виду здоровый. Возможно, они, кем бы ни были, забеспокоились и раньше, когда, направившись следом за отравленными, дабы убедиться в исполнении работы, не увидели тел на земле, но не повстречали их и нигде более на пути. И теперь — что же? Они захотят закончить дело? Или выберут момент, чтобы захватить его и заставить ответить, где сейчас Эрнст Хоффманн и каким образом сумел спастись он сам?..

За ужин он расплатился, не глядя, не считая доставшихся в наследство от покойного денег, и о гостиничных услугах осведомился, не повышая голоса, но и не скрываясь; разносчик сходу назвал постоялый двор, с которым наверняка существовал сговор на подобный случай, и Курт, прихватив сумку, вышагал в зябкую мартовскую темь.

У двери он задержался на несколько минут, однако следом никто не вышел. Собственно говоря, полагать, что люди, связанные с этим необычным делом, поведут себя, как новички-грабители, было бы глупо, однако и этого исключать было нельзя и проверить данную возможность было необходимо — проколы случаются у каждого, временами такие же удивительно глупые. Садиться в седло Курт не стал тоже; по улицам он побрел неспешно, ведя усталого жеребца в поводу, не оборачиваясь и напрягая все силы слуха, дабы успеть уловить возможное движение или шаги за спиною. Свою дорожную сумку он снова пристроил к седлу, дабы держать руки свободными, и теперь пальцы тихо ныли от напряжения, готовясь в любой момент схватиться за оружие — за арбалет, если поодаль внезапно возникнет что-то подозрительное, за меч, если кто-то вышагнет из-за поворота, или за кинжалы, если неведомый противник успеет прорваться сразу вблизь…

Фонари или факелы горели почти у каждого дома поблизости от покинутого им трактира, а посему, мгновение подумав, Курт свернул в проулок по левую руку от него, где мрак сгущался плотнее и возможным преследователям предоставилось бы больше искушений, связанных с его персоной. Следить за ним, иметь желание устранить или захватить, и не воспользоваться такой возможностью — просто глупо. Одинокий человек, бредущий в полнейшей темноте, усталый и настолько беспечный, что идет пешком, игнорируя относительную безопасность высоты седла…

Курт так и не сумел понять, как это могло произойти, не успел услышать шагов, не заметил ни единого движения до того, как чья-то рука перехватила его за локти, заведя далеко за спину, а рот, прижав голову затылком к чьему-то плечу, зажала ладонь в замшевой перчатке, пахнущей сухой мягкой кожей.

Курт рванулся, пытаясь вывернуться вниз и в сторону, как учили, как умел, как всегда получалось до сих пор и — не вышло теперь, словно он был прикован к крепко вкопанному в землю столбу даже не цепью — железными обручами, не двинувшимися ни на волос.

«Отыщете чертова кровососа»…

Человек не мог подкрасться так тихо. Не мог напасть так внезапно. Не мог захватить его врасплох — так. Не мог удержать — с такой силой…

Он дернулся снова, конвульсивно, судорожно, бездумно, позабыв все, чему учили и что знал, понимая, что выбиться не сумеет; держащие его руки не разжались, не шелохнулись, а захвативший его — не отступил, даже не покачнулся от его рывков.

Глупо, пролетело в мыслях, словно стайкой осенних сухих листьев. Единственный и неповторимый Курт Гессе, гроза малефиков, молодая надежда Конгрегации — убит стригом на темной улице Ульма в первый же час своего расследования. Глупо и бессмысленно…

Он зажмурился, напрягшись, уже предощущая, как в шею входят острые, как иглы, зубы, понимая, что сделать не может — ничего…

— Итак, — вдруг прошелестел у самого уха тихий, похожий на шорох, шепот, — теперь, когда вы завершили ваши упражнения, майстер инквизитор, и убедились в том, что освободиться не сможете, предлагаю вам бросить эти подергивания. К чему совершать бессмысленные действия, вы согласны?

Курт окаменел, не умея собрать мысли вместе, не понимая, что происходит, почему он все еще жив, для чего это существо говорит с ним…

— Будем считать, это «да», — констатировал шепот. — А теперь, майстер инквизитор, я попрошу вас выслушать меня очень-очень внимательно. Я понимаю, что вам сейчас не по себе, однако же соберите остатки самообладания для того, чтобы воспринять мои слова и осмыслить их. Итак. В эту минуту вы — всецело в моей власти. Одно маленькое усилие пальцев — и я сверну вам шею при желании. Я могу убить вас в любой момент; ведь вы это понимаете. Мог бы, если бы намеревался это сделать. Я дам вам время это осознать, — с подчеркнутым дружелюбием добавил стриг, умолкнув на мгновение, и продолжил: — Надеюсь, вы не поддались панике совершенно и в состоянии связно мыслить. Повторю на случай, если вы недопоняли: ваша смерть не входит в мои планы. Теперь второе. Я предпочитаю говорить, глядя собеседнику в глаза… а к прочему, у меня нет никакого желания стоять еще полчаса в темном переулке, срамно прижавшись к дрожащему мужскому телу. Посему, майстер инквизитор, сейчас я отпущу вас. Не вздумайте кричать или бежать, а также предупреждаю: не хватайтесь за оружие. Повредить мне вы не сможете — даже если допустить чудо и предположить, что вам по чистой случайности удастся нанести мне рану. Тем не менее, мой камзол стоит двух ваших месячных жалований с премиальными, и его починка обойдется еще в один месяц вашей напряженной работы. Такую мелочь, как рубашка из египетского шелка, я не упоминаю… Я не скряга, но не намерен входить в затраты лишь из-за того, что у приезжего следователя сдали нервы. Подведем итог, майстер инквизитор. Попытка нападения бессмысленна. Я хочу лишь поговорить с вами. А теперь я убираю руки, и мы продолжим нашу беседу.

Когда держащие его ладони исчезли, Курт метнулся в сторону, развернувшись к стригу лицом и пытаясь заставить себя не пятиться назад; пальцы позорно подрагивали, замерев на полдвижении к рукоятям, а горло отказывалось родить хоть один внятный звук.

— Рад, что вы не впали в панику, — кивнул стриг. — Уберите руку от арбалета, майстер инквизитор, не нагнетайте ситуацию. Кроме того — подумайте: разве вы успеете его хотя бы разложить?

Он стоял в пяти шагах напротив, стоял спокойно, словно беседуя с приятелем, повстречавшимся воскресным утром на торжище, расслабленный и непринужденный — тот самый одинокий юнец в шитом золотом узком платье по последней моде. Так вот чей взгляд не давал ему покоя этим вечером…

— А теперь, майстер инквизитор, — произнес тот уже без былой раскованности в тоне, — покажите Печать. Быстро, — повысил голос стриг. — У меня впереди долгая жизнь, но я не желаю провести ее, стоя в этом переулке. Покажите Печать.

Он стоял неподвижно еще два мгновения, собираясь с силами, собираясь с духом, и, срываясь пальцами с крючков, расстегнул куртку, повернувшись полубоком и пытаясь держать неподвижно стоящего стрига в поле зрения.

— Хорошо, — кивнул тот. — А теперь покажите руки.

Курт подчинился нехотя, чувствуя, как испуг уходит, сменяясь раздражением на собственную беспомощность и это принужденное послушание; сдернув одну за другой обе перчатки, он стиснул их в кулаке, сжатом до боли в костяшках, и поднял взгляд к лицу перед собою, лишь теперь, когда на него не падал отсвет очага, заметив его неестественную бледность.

— Шрамы старые, — кивнул стриг и тяжело вздохнул, словно получивший печальное известие родственник. — Три с половиной локтя росту, темно-русые волосы, карие глаза; Знак за номером тысяча двадцать один, ожоги на кистях рук, плечо рядом с Печатью прострелено… Приметы — четче некуда; так стало быть, знаменитый Гессе Молот Ведьм? Что вы делаете в Ульме, майстер инквизитор?

Глава 6

«Знаменитый Гессе»?..

Итак, его здесь знают. И его ждали. Он оказался прав…

— А откуда, — не сразу заговорил Курт внезапно охрипшим, севшим голосом, — взялось это противоестественное убеждение, что я стану тебе отвечать?

Стриг тихо рассмеялся одними губами — лицо осталось бесстрастным и серьезным, а в голосе пробилось легкое раздражение, когда тот заговорил, приблизясь на шаг.

— Ну, — предположил он угрожающе, — я мог бы сказать, что выбор у вас, майстер инквизитор, невелик. Что вы по-прежнему в моих руках — фигурально выражаясь, что я по-прежнему в любой момент могу снова заключить вас в крепкие дружеские объятья, избежать коих вы не сумеете и вырваться из которых не сможете. Что оторву вам голову, как цыпленку, если не добьюсь нужного ответа… Только это бессмысленно, майстер Гессе, верно? Вы ведь юноша заносчивый, самонадеянный и — отчаянный. В безвыходной ситуации вы готовы держаться до последнего, а попытки принуждения вас только раззадоривают. Посему… Как вам такой резон: сейчас я попросту исчезну. Этому вы тоже помешать не сможете. Я исчезну и оставлю вас стоять посреди этого переулка, как полного дурака. И более вы меня никогда не увидите. Вы ведь от любопытства задохнетесь, майстер инквизитор, и проклянете себя за то, что не воспользовались моментом, когда у вас была возможность со мною побеседовать. Сгодится вам такая причина?.. А теперь я повторю вопрос: что вы забыли в Ульме?

— Тебя, судя по всему, — отозвался Курт, распрямившись и все-таки совладав, наконец, с дрожащими руками и голосом.

— Судя по чему? — уточнил тот.

— Не прикидывайся, — зло вытолкнул он; стриг снова вздохнул, отмахнувшись от него, точно от назойливой мухи, и продолжил в прежнем тоне:

— Что вы делали в этом трактире, майстер инквизитор, и что за нелепое поведение за столом? Почему отправили блюдо назад?

— Так ты управляющий у этого парня? — усмехнулся он, храбрясь собственным страхом. — Обида взяла?

— Я задал вопрос.

— Я не питаюсь подножными тварями, — отрезал Курт, и стриг пожал плечами, на миг сбавив тон:

— Напрасно, на вкус это лучше, чем на вид… Спустя какое время вы должны были отправить назад заказ? — спросил тот, вновь посерьезнев, и, когда он замер в растерянности, продолжил: — Вижу, я не ошибся… Вас ведь не должно быть в Ульме, майстер Гессе. Почему вы здесь?

— Много знаешь, — отметил он. — Хорошо поставлено осведомление… Ваша затея провалилась, инквизитор в город все-таки прибыл. Не ожидал?

— «Наша затея»? — переспросил тот, и в холодном голосе промелькнула настороженность. — Почему здесь вы, майстер Гессе? — повторил стриг жестко. — Почему не Эрнст?

Он не ответил, оторопело глядя на существо перед собою, пытаясь судорожно и торопливо сопоставить факты и слова, увиденное и услышанное; «почему не Эрнст»?.. В этом городе ждали Хоффманна, ждали, судя по произошедшему, не только его обитатели, однако здесь, сегодня, сейчас, происходит что-то явно не то, что-то непонятное, этот разговор не имеет смысла — разве что стриг и в самом деле не знает, что произошло по пути сюда…

Именование погибшего следователя по имени, точно старого знакомого… «Не вы должны здесь быть»… И он сидел в том зале, обратив внимание на эти игры с заказанной снедью…

Бред. Не может быть…

Это попросту невозможно — то, что кажется логичным, что пришло сейчас в голову…

— Где Эрнст? — вновь повторил тот, и Курт отозвался как мог тверже, тщетно перебарывая растерянность:

— В могиле.

Стриг умолк, на миг опустив глаза, и когда заговорил, лед в голосе подтаял.

— Господи, — вздохнул тот тоскливо, словно человек, услышавший о смерти крепко держащегося за жизнь, но давно пребывающего на одре болезни родича. — Как это случилось и когда?

— По пути сюда, — удивляясь собственной откровенности, пояснил Курт. — Отравлен.

— Стало быть, вы не направлены сюда начальством? — с еще большей тоской уточнил стриг. — Попросту Эрнст, умирая, передал вам пароль?.. Господи Иисусе, — подытожил тот уже обреченно, — это просто немыслимо…

— Что… — проронил он, подавившись звуками несказанных слов, лишь сейчас сообразив, что это создание дважды упомянуло имя Господне, оставшись при том спокойным и невредимым; а кроме того, его предположения — фантастические, невозможные — подтверждались. — Что тут происходит? — вырвалось у него почти беспомощно. — Кто ты такой?

— В дело не по рангу вы влезли, майстер Гессе, — вздохнул тот, расстегивая ворот своего раззолоченного камзола. — Снова. Однако следует возблагодарить Бога хотя бы за то, что влезли вы, а не кто-то другой. Что ж, придется ладить с вами… Александер фон Вегерхоф, — представился он, и Курт остолбенел, когда в бледном, как его лицо, свете луны в тонких пальцах блеснул Знак. — Барон Александер фон Вегерхоф, — уточнил стриг. — Особо уполномоченный агент, номер Знака — сто восемнадцать.

— Что за бред… — пробормотал он потерянно; в голове мельтешило, точно стая ласточек, скопище бессвязных мыслей — стриг — агент… не просто агент — агент со Знаком, что фактически приравнивает его к следователю первого ранга… стриг, на шее которого висит освященное изображение Распятия… номер сто восемнадцать; в сравнении с его тысяча двадцать первым — это существо попросту отец-основатель…

Фон Вегерхоф вздохнул, приподняв Сигнум за цепочку и сделав еще один шаг к нему, скучающе предложив:

— Удостоверьтесь, майстер Гессе; имеете право и — обязанность по предписанию. Ну же, — подбодрил стриг, — я не кусаюсь… Бросьте вы, — покривился тот почти раздраженно, когда Курт, подавшись вперед, тут же замер, не имея сил вынудить себя идти дальше, — две минуты назад ваша шея была в неприличной близости от меня, и вы до сих пор живы. Не тяните время, майстер инквизитор. Нам предстоит еще долгое знакомство, обвинения с вашей стороны, оправдания с моей — c'est-à-dire[17], все то, что с Эрнстом мы уже прошли. Как с вами работать, отлавливая дикого стрига, если даже к дрессированному вы не можете собрать смелости подойти?

Курт решительно шагнул вперед, стиснув зубы до боли, чувствуя, как снова начинают подрагивать руки от страха и злости на себя за этот страх и на это существо за его снисходительность; Знак он взял опасливо, глядя не на чеканную поверхность, а на плотно сжатые губы, кривящиеся в усмешке на расстоянии ладони от его запястья…

Для того, чтобы перевести взгляд на изображение, выбитое в стальной бляхе, потребовалось напряжение воли, сравнимое с невозможным, и увиденное было невозможно также. Мелкие, неведомые непосвященным, приметные лишь знающим детали — особенности чеканки, мелочи, словно случайные вмятины — все было, и было там, где положено, и таким, как надо…

— Этого не может быть, — выговорил Курт, на миг позабыв о своих опасениях, склонившись к Знаку ближе, и видя теперь, что поверхность его щедро посеребрена. — Он…

— Подлинный, — кивнул фон Вегерхоф, пряча Сигнум, и одобрительно отметил: — Неплохо видите в темноте; врожденная способность?

— Приобретенная привычка, — механически отозвался Курт, отступив вновь назад, и с усилием провел по лицу ладонью, словно надеясь, что видение богопротивной твари со Знаком исчезнет, оказавшись очередным кошмаром. — Знак похож на подлинный, — вынужденно согласился он, наконец. — Однако отличается от принятого.

— Это нарочно для меня, — пояснил стриг подчеркнуто доверительно. — Это, erue Domine[18], не для glamour’а, хотя и выглядит, на мой взгляд, довольно стильно, это в некотором роде напоминание мне и указание таким, как вы. Если вы пришли в чувство окончательно, майстер инквизитор, то замечу уже серьезно, что я, как вы не можете не заметить, несколько своеобразная личность даже среди мне подобных. Не стоит пытаться украдкой перекрестить меня в спину, облить святой водой или воткнуть серебряный кол в сердце — от первого мне не будет ничего, а второе и третье испортит, как уже упоминалось, мой довольно недешевый наряд.

— Это ничего не доказывает, — упрямо возразил Курт, снова отступив назад, но понимая при том, что никакое расстояние не будет безопасным. — Знак можно подделать, и твоя уникальность не является свидетельством чего-то большего, нежели твоя большая угроза.

— Увы, Печати показать не могу — не имею оной, — развел руками фон Вегерхоф. — Я агент, действующий sub praetextu[19], а Печать, как вы понимаете, вряд ли сойдет в обществе стригов за оригинальный наворот. К слову замечу, это не я должен добиваться вашего расположения, майстер Гессе; я вообще ни с кем, кроме Эрнста, не работал вот уже семь лет, и ваше внезапное появление совершенно не соответствует установленному плану. Я имею не большее желание сотрудничать с запальчивым юнцом, имеющим склонность к авантюрам, нежели упомянутый юнец — со стригом, однако… Однако же, майстер Гессе, ваша характеристика просто-таки курится фимиамом в вашу честь, посему я готов стерпеть вас.

Он не работает ни с кем, кроме меня, но с тобой — будет…

Личность своеобразная, ничему не удивляйся… Хоффманн повторил это дважды; но этого попросту не может быть…

— Этого не может быть, — повторил он снова; фон Вегерхоф вздохнул.

— Certum est, quia impossible est[20], — отозвался он серьезно. — Deo volente[21] в этом мире возможно все, майстер инквизитор, вам ли этого не знать… А сейчас, если вы расположены, наконец, заняться делом, предлагаю вам пройти в гостиницу, порекомендованную разносчиком; невзирая на то, что у него договор с хозяином — направлять постояльцев именно к нему — гостиница и впрямь неплоха. На первом этаже вполне прилично кормят и — поят; там и продолжим нашу беседу. Согласны?

— Нет, — поникшим голосом выговорил Курт, не с первой попытки попав в перчатку. — Но мне не из чего выбирать.

— Отчего же, — возразил стриг, — вы имеете выбор. Можете разворачиваться и уходить. Я узнал все, что мне было нужно, идите; я же тем временем пошлю запрос на другого следователя, который явится, быть может, еще через неделю. Дело тем временем, pardon, протухнет, виновные уйдут, зато вы сохраните свои принципы в неприкосновенности.

— Благодарю, — кисло усмехнулся Курт. — Откуда бы ни было тебе столько обо мне известно, признаю одно: ты знаешь, как загнать меня в угол.

— Давайте-ка решим вопрос так, майстер инквизитор, — предложил фон Вегерхоф примирительно. — Ведь вам уже случалось вести работу, будучи внедренным в среду преступно настроенных малефиков; так? Вообразите себе, что сегодня внезапно возникла подобная же ситуация. Я втираюсь к вам в доверие, полагаю вас своим единомышленником; войдите в мое доверие и вы, прикиньтесь союзником. Попытайтесь выяснить у меня то, что знаю я и что не известно вам, тем паче, что я так рвусь поделиться информацией. Совместная работа наладится после, а сейчас примем как факт наше вынужденное взаимодействие. Только одна просьба: на людях, ayez l'obligeance[22], не коситесь на меня так откровенно и не шарахайтесь в сторону, когда я приближаюсь. Неверно могут понять.

— А ты от себя прешься, да? — с внезапным озлоблением бросил Курт; стриг пожал плечами, вновь покривившись в усмешке:

— Мне под сотню лет, майстер Гессе, и я устал биться головою о стену, если вы об этом. Идемте.

***

Трактир с гостиницей, названный разносчиком, впрямь оказался не последней категории — публика здесь была примерно та же, отреагировавшая на появление Курта приблизительно тем же образом, столь же скоро потеряв желание беззастенчиво его разглядывать, каковой терпимости наверняка был причиной вывешенный теперь открыто Знак. Хозяин на сей раз подошел сам, однако основанием для подобного радушия послужила не должность посетителя, а его сопровождение; с фон Вегерхофом тот поздоровался приветливо и учтиво, с небывалой расторопностью накрыв стол неподалеку от стойки, вдали от прочего шума. На самого майстера инквизитора тот косился столь явно, что Курт, не выдержав, поморщился, уточнив довольно резко:

— Что?

— Простите, майстер инквизитор, — поспешно оговорился владелец, — однако же в свете последних событий… Скажите — вы прибыли из-за этого кровопийцы?

— Верно, — согласился он, едва удерживаясь от того, чтобы обернуться к сидящему по ту сторону стола фон Вегерхофу. — Смотрю, в этом городе от стригов ступить некуда.

— О, нет, — возразил тот с улыбкой, — лишь единичный случай, и такого здесь раньше не случалось, да и было давно, однако явлению инквизитора мы весьма обрадованы. Если и вы подтвердите, что опасаться более нечего, мы совершенно успокоимся.

— Увидим, — отозвался он туманно, и хозяин, поклонившись, улетучился.

— Вот такие двусмысленные шуточки, — заметил фон Вегерхоф, придвигая к себе низенький кувшинчик, — и выдают однажды агента. Советую отвыкнуть.

— Я не агент, — буркнул Курт; тот тихо усмехнулся, качнув головой:

— Ошибаетесь, майстер Гессе. Менять легенду уже поздно, остается лишь порадоваться тому, что, готовя ее, я обошелся без подробностей… Вы мой давний приятель, прибывший в этот город пусть и по службе, однако попутно — и желая провести время со мною; я изучаю богословские труды, это всем известно, и с вами свел знакомство именно на этой почве. Являясь моим добрым знакомым, вы одариваете меня советами и следите за чистотой моих помыслов при прочтении opus’ов, попахивающих ересью.

— Это означает, что я должен буду каждый вечер появляться в твоем обществе на людях, блюдя легенду? — уточнил Курт неприязненно, и стриг вздохнул.

— Стало быть, мы бесповоротно переходим на «ты», — отметил он и беспечно передернул плечами: — Пусть так. Мне так привычней, в мое время все было куда проще, а в сложившейся ситуации это даже логичнее — мне двадцать пять лет, то есть, с пренебрежительно малой поправкой я твой ровесник; запомни это, дабы невзначай не брякнуть какую-нибудь столь же неумную двусмысленность в здешнем обществе.

— «В здешнем обществе»?

— Курт Гессе фон Вайденхорст, верно ведь? Местная знать сбежится посмотреть на инквизитора, выслужившего себе рыцарское звание; представление почище говорящего осла. Имей это в виду. Наверняка будет пара приглашений, уйма вопросов и пристальнейший интерес к твоей персоне.

— И для чего было раздувать этот самый интерес? — уточнил он недовольно; фон Вегерхоф фыркнул:

— А тебя здесь, напомню, никто не ждал. Эрнст же императорским благоволением не обласкан, а дело требует наблюдения за ульмским цветом рыцарства с близкого расстояния, а лучше — изнутри; и как иначе человек иного сословия может обрести такую возможность? Через знакомство. То есть, через меня. Но теперь здесь — ты, и придется мириться с большим вниманием, чем мы рассчитывали, а также проявлять больше осторожности.

— Стало быть, дело сложнее, чем просто…

— … банальный кровосос? — уточнил тот. — Да. Гораздо сложнее. Но давай по порядку.

— Давай, — согласился Курт, кивнув вслед хозяину заведения. — Он сказал, что был лишь единичный случай, причем давно. Ульм — город в некотором отношении характерный, вполне возможно, что сотворивший это уже давно покинул здешние места. Перекусил в пути, так сказать.

— Исключать нельзя ничего, — полусогласно отозвался фон Вегерхоф, — в этом мире случиться может все, что угодно, однако есть некоторые сведения, говорящие о том, что стриг — из местных.

— В таких случаях, как правило, первым делом принято подозревать местных замковых владетелей, — заметил Курт; тот улыбнулся:

— Попали в точку, майстер инквизитор… С одним из них ты сейчас говоришь.

— И впрямь, — буркнул он, — поневоле задумаешься над тем, все ли ярлыки, навешанные людской молвой, являются суевериями и пережитками. С какой, собственно, величайшей радости было решено, что это не твоя работа?

— Поскольку мое служение в Конгрегации ставится тобою под сомнение, — кивнул тот спокойно и даже чуть скучающе, — приведу другие обоснования. Во-первых, я не убиваю. Это неразумно и не необходимо. Во-вторых, я живу здесь не первый год; полагаешь, я внезапно поддался старческому слабоумию? Ничем иным объяснить тот факт, что мне пришло бы в голову бросить тело жертвы посреди улицы, объяснить нельзя.

— Пусть так, — согласился он неохотно, пытаясь удержать мысли в рамках дознания, всеми силами заставляя себя забыть, с кем говорит, хотя бы на минуту, однако выходило это не столь хорошо, как требовалось бы. — В таком случае, начинай с начала. Что здесь приключилось?

— Выпей, — предложил стриг настойчиво. — Слишком ты взбудоражен; боюсь, сейчас ты будешь смотреть, а не слушать.

— Нет, — отозвался Курт, не сумев смягчить резкость в тоне, и пояснил, вынуждая себя говорить спокойнее: — Тот яд, что убил Хоффманна… Мне он тоже достался — по нелепой случайности. Но досталось меньше, и мне повезло, я выкарабкался; меня подобрал и выходил местный травник. Однако питаться я еще долгое время буду, как немощный старец — вареной преснятиной, запивая водой.

При упоминании о погибшем следователе фон Вегерхоф помрачнел, опустив глаза в стол, и понизил голос, вздохнув уже без прежней усмешки:

— Как он умер?

— Не стану врать, что быстро, — не сразу ответил Курт, и тот зло поджал губы. — Но и не скажу, что терзался долго.

— Где это случилось и как? В трактире?.. Наверняка глювайн…

— С чего ты взял? — с подозрением уточнил он.

— Логично, — передернул плечами тот, глядя в наполненный стакан, зажатый в пальцах; настороженность собеседника стриг упорно игнорировал, и, не будь он тем, кем был, Курт поручился бы за то, что подобные мелочи фон Вегерхофа сейчас тревожат мало, и произошедшее в самом деле воспринято им болезненно. — Яд; надо полагать, не посреди дороги вам предложили выпить или съесть нечто. Значит, трактир. Отравить можно пищу или питье; ты сказал, что и тебе досталось, что досталось случайно — следственно, досталось то, что предназначено было лишь для него, что было заказано им для себя… Не могу вообразить, чтобы вы поделили его блюдо, точно пара бродяг; вот угостить вином — это в порядке вещей, это мог предложить Эрнст и это вполне воспринял бы как должное ты. А вина он не пил. Пил пиво, бывало — что покрепче, но простого вина — никогда, уже много лет. Эрнст любил глювайн. Особенно в холод. Однажды он даже посмеялся по поводу своего пристрастия, сказав, что это — наиудобнейшее питье для того, чтобы незаметно добавить яду: за таким количеством трав и специй можно и не заметить… А из того, что ты не возразил, а полез с ответными вопросами, я делаю вывод, что не ошибся. Где он похоронен?

— Не знаю, — ответил он нехотя и, встретив вопросительный взгляд бледно-голубых, почти прозрачных, точно ледниковая вода, глаз, пояснил: — Где-то в лесу, чуть поодаль от жилища того травника; это такая глушь, что я никакими судьбами не найду вновь это место, посему — не знаю. В случае необходимости, разумеется, можно попытаться…

— К чему? — отстраненно возразил фон Вегерхоф. — Пусть лежит, где лежит. Ради успокоения его души следует не перезакапывать, а завершить дело, которое ему не позволили исполнить… Следовательно, к делу, — отмахнувшись от самого себя, встряхнулся стриг, и Курт неловко согласился:

— Да, хотелось бы. Итак, как я понимаю, найден обескровленный труп со следами… укуса?

— Найден труп, — подтвердил фон Вегерхоф. — Femme de mœurs légères[23] — обнаружена возле того трактира, где обыкновенно паслась, за углом. Возле тела были брызги крови и крохотная лужица размером с пол-ладони — то, что осталось после фактически полного опустошения. Следы же — отдельная история. Артерия не прокушена, она почти порвана…

— Кто определил стрига? — перебил Курт скептически, на мгновение и в самом деле позабыв, кто перед ним; тот вздохнул:

— Я. То есть, безусловно, молва разлетелась тут же, как только обнаружили тело, однако правдоподобность этой версии установил я.

— Осматривал тело?

— Осматривал, — кивнул фон Вегерхоф и, перехватив удивленный взгляд, пояснил: — Девицу, разумеется, поначалу намеревались попросту спалить от греха, и как можно быстрее, однако я ухватил за шиворот святого отца, на чью совесть повесили эти заботы, и пожелал оплатить расходы, связанные с ее должным отпеванием et cetera. Результат: ее тело оставили в церкви на ночь… ну, а уж проникнуть внутрь — не вопрос.

— И священник не заинтересовался столь необыкновенным проявлением христианского милосердия? — усомнился Курт; стриг усмехнулся:

— В Ульме у меня слава чудика. Подобная репутация защищает от нежелательного внимания и расспросов лучше, чем попытки запереться у себя в замке, ни с кем не общаясь и каждый месяц рассчитывая слуг… Итак, раны. Тело омыли, посему видно было вполне четко, невзирая на рваные края: это следы зубов, ни малейшего сомнения. Эти отметины я узнаю всегда.

— Допустим на одну минуту, — без особенного рвения предположил он, — что все, тобою мне о себе сказанное, является истинным. Допустим, что ты в самом деле агент Конгрегации. Из этого допущения не может ли вытекать вывод, что кто-то инсценировал подобную смерть, зная о тебе и желая подставить?

— Убийца — стриг, — возразил фон Вегерхоф убежденно. — Настоящий. Очень молодой, очень неопытный. Если ты перестанешь прерывать меня, я скажу, из чего я делаю подобные умозаключения. Первое, — продолжил тот, когда Курт умолк, демонстративно подняв руки. — Это сами следы. В устном предании, всем известном и ставшем уже непреложным, всегда упоминается о двух отверстиях напротив яремной вены, однако — след от укуса подлинного стрига выглядит чуть иначе. Человеческая кожа ведь штука довольно прочная, а стенка артерии и подавно; зубы же стрига, вопреки общему мнению, остроты далеко не бритвенной, и для того, чтобы прокусить и кожу, и артерию, требуется немалое усилие. Я этого усилия не замечаю просто потому, что я de facto сильнее, однако, кроме отверстий от верхних зубов, остаются еще глубокие отпечатки от нижних, которые в момент укуса упираются в тело. На мертвой обескровленной коже их несложно обнаружить. И я обнаружил. Второе. Подобное поведение у трапезы — отличительная черта молодых, очень молодых; им не до того, чтобы блюсти пристойность, они нетерпеливы и поспешны, а бывает, что и слегка невменяемы. Они плохо переносят голод, а потому зачастую не думают ни о безопасности, ни о благоразумии. И съедают больше, чем требуется. После им становится дурно, но в следующий раз они поступают так же — не останавливаются вовремя.

— Поверить не могу, что я все это слушаю, — пробормотал Курт тихо, с тоской покосившись на наполненный стакан в руке стрига; глоток-другой сейчас точно не помешал бы. — Бред… — выдохнул он, подперев ладонями голову, вдруг ставшую тяжелой, словно наполненная камнями бочка. — И что же, по-твоему, означает остановиться вовремя?

— Я объясню, — кивнул фон Вегерхоф, глядя на него с состраданием. — В академии ты наверняка постигал некие основы анатомии; верно? Сколько крови в человеческом теле? Если проводить соотношения с пивными кружками — пять. Сколько пива ты можешь выпить прежде, чем тебя затошнит? Не медленно, в течение вечера, под копченые колбаски, а — залпом? Бог с ним; пусть хотя бы воды. Сколько воды?.. Не больше двух кружек. Две с половиной, если сделаешь над собою усилие. Желудок попросту больше не вместит — физически. Разумеется, в обсуждаемом нами случае все несколько иначе, часть выпитого сразу расходится по собственным сосудам, и лишь малая доля остается в желудке, однако ведь, для того и пьется. И вот так досуха — это слишком. Только после очень длительной голодовки. Или сдуру.

— Почему отметается версия взрослого… или зрелого, или старого, или как там у вас? — ожесточенно выговорил Курт, вдруг осознав, что в данную минуту злится на Вегерхофа не за то, кем он является, а за то, что стриг спокойно попивает вино, в то время как ему самому позволено лишь обонять терпкие ароматы. — Почему не древняя особь вроде тебя — как ты сам сказал, с голодухи?

— Я не древняя особь, — возразил тот со своей неизменной полуусмешкой. — Я, если сравнивать, скорее особь зрелая. Не столь давно покинувшая пределы юности. Зрелая же особь, майстер инквизитор, как правило имеет на подхвате тех, кто доставит ему обед в постель, как и полагается ослабленному тяжелобольному. Но даже если слуг, друзей, помощников и прочих соучастников нет, опытный стриг не совершил бы такой ошибки, как оставление тела на виду. Даже если предположить, что от голода временно помутился разум, утратился самоконтроль, и жертва была убита так… неэстетично, после насыщения, когда нервы успокоятся, за собою все равно следует прибрать.

— Быть может, кто-то ему помешал? Прохожий припозднившийся, к примеру. Спугнул.

— Спугнуть стрига… это занятно, — хмыкнул фон Вегерхоф, неспешно отхлебывая из стакана, и, посерьезнев, тяжело вздохнул: — Господи Иисусе, все сначала… Вот почему я работал лишь с Эрнстом: он уже имеет опыт, уже знает подобные мелочи, тебе же все придется растолковывать снова.

— Если твои слова правда, — заметил Курт, — если ты действительно сотрудничаешь с нами — таких «снова» у тебя будет еще немало. Люди, знаешь ли, смертны.

— Все смертны, — отрезал тот. — Вопрос лишь в способах… А теперь к делу. Спугнуть возможно лишь, опять же, новичка, который пока не знает своих сил; а это — только подтверждение моей версии. Средств же избавиться от лишних глаз, случайно застукавших тебя над трупом, множество. Если нет желания убивать свидетеля, что проще всего, то можно попросту сделать шаг в сторону, в тень, и никто, пусть самый зоркий и чуткий, тебя не заметит; разумеется, он заметит тело, но это легко исправляется ударом по голове. Даже если успеет что-то увидеть — пускай, когда очнется, думает, что ему пригрезилось, а что нет.

— Хорошо, — допустил он. — Тогда такой вопрос — так, ради любопытства и общего развития: куда деть тело?

— В реку — проще всего, — пожал плечами фон Вегерхоф. — Благо большинство городов стоит на них. Даже если найдут после, труп будет в таком виде, что ни опознание, ни версии убийства не будут иметь смысла. Можно сжечь… Однако это удобно для тех, кто питается дома. Закопать, в конце концов.

— Тебе самому не противно? — неожиданно для себя самого вдруг прервал его Курт и прикусил язык, ожидая вспышки ярости, быть может, даже и того, что стриг, вспылив, плюнет на навязавшегося ему следователя и, махнув рукой на попытки завязать контакт, попросту встанет и уйдет прочь.

Фон Вегерхоф, однако, не двинулся с места, не впал в буйство, не приступил к гневной отповеди, даже не нахмурился — лишь прежняя усмешка стала чуть более заметной.

— Юность… — вздохнул он ностальгически, смерив собеседника взглядом почти отеческим, отчего внезапно стало не по себе. — Я не намерен оправдываться — во-первых, бессмысленно, во-вторых, порядком поднадоело. Я вполне трезво оцениваю собственный жизненный путь, однако же не имею тяги к публичному самоистязанию и не намерен быть смиренной мишенью для обвинительно-высокомерных острот, а посему — так, смеха ради — припомню одну историю, имевшую место быть лет так тринадцать-четырнадцать назад. История эта о маленьком мальчике, который, не колеблясь, убивал не желавших поделиться с ним своим добром; к одиннадцати годам в его активе было трое.

— Четверо, — сумрачно поправил Курт; стриг поморщился:

— Четвертый был таким же, как ты, малолетним преступником, и убит был, насколько мне известно, в честной драке за право жить вообще. Ты сам, часом, не флагеллант?.. Теперь этот мальчик носит Знак, отправляет на костер малефиков и относится к правонарушениям столь нетерпимо, что временами оторопь берет.

— Может быть, стоит мое жизнеописание переписать с буквицами и миниатюрами, — хмуро предположил Курт, — и расклеить на каждом доме в каждом городе? И без того оно ведомо всем, кому не лень.

— Не станем углубляться в прегрешения прошлого, — предложил фон Вегерхоф, и на сей раз он промолчал, ни словом не возразив. — Вернемся к делу. Итак, первый вывод: опытный — не стал бы так неаккуратно рвать артерии, не стал бы бросать тело на улице и не стал бы опустошать жертву. Подумай сам: если бы для полноценного питания всякий раз требовалось убивать, сколько утопленных трупов, пропавших без вести и погибших загадочным образом обнаруживалось бы ежегодно? Для того, чтобы быть в норме, достаточно одного раза в две недели, и требуется для этого не пять кружек, а одна, а то и половина. После такого события человек самое большее проспит лишних часа три и съест лишний кусок. Неприятно, признаю, однако не смертельно.

— А ты сам? — все же не сдержался он. — Ты — как часто это делаешь?

— Я вино пью, не заметил? — благодушно отозвался фон Вегерхоф. — Мясо ем. Рыбку. От хорошо приготовленного овощного блюда и доброго куска хлеба тоже не откажусь… Мне для того, чтобы жить, этого довольно.

— И много вас таких?

— Таких, как я, нет, — коротко ответил тот. — Есть те, кто не разучился принимать обычную пищу, кто сохранил к ней тягу и вкус, но не те, кому иного не требуется. Без крови они слабеют, чахнут и, в конце концов, впадают в спячку.

— А ты?

— Я теряю в скорости, в силе. В регенерации.

— Сколько откровенности, — заметил Курт; тот с улыбкой пожал плечами:

— Чем я рискую? Даже в таком состоянии я быстрее и сильнее тебя или любого другого. Сегодня ты не мог этого не заметить.

— Не хочешь ли ты сказать, что отказался от крови вовсе?

— Не вовсе, — согласился стриг, наполнив свой стакан снова. — Но сейчас — Великий пост. И для меня тоже.

— А когда он закончится? — не унимался Курт; тот пожал плечами:

— Сейчас я в деле. И слабостей себе позволить не могу; если случится противостоять кому-то из подобных мне — да, придется отойти от рыбной диеты. Но за мною не остается трупов, — напомнил фон Вегерхоф наставительно. — Как я только что упомянул — это лишнее. В таком случае, что тебя так раздражает?

— Неприятно думать о том, что сидящий рядом рассматривает тебя как снедь, — пояснил Курт с преувеличенно дружелюбной улыбкой. — Как ты попал в Конгрегацию? На ком-то погорел? Не в того зубы запустил? Чем тебя прижали?

— Это история длинная, майстер инквизитор, — выговорил тот, как ему показалось, с неудовольствием. — Однако для разговора по душам мы еще слишком мало знакомы; кроме того, не мое печальное прошлое сейчас имеет значение, а — наше не менее удручающее настоящее. Ты намереваешься слушать дальше, или тебя постоянно будет сносить в пространные и несвоевременные рассуждения?

— Не сказал бы, что они столь уж неуместны, — возразил он настойчиво. — Ты назвал меня запальчивым юнцом со склонностью к авантюрам; чем лучше такая…

— … тварь, — подсказал фон Вегерхоф снисходительно; он поджал губы.

— … личность, — докончил Курт с усилием, — которая живет среди говорящих кусков ветчины?

— Говорящая ветчина, — задумчиво вымолвил стриг, — это, скорее, к ликантропам.

— Мне отчего-то не так весело, — оборвал он хмуро. — Быть может, гордыня и относится к грехам, и даже грехам смертным, однако мое самолюбие решительно восстает против подобного ко мне отношения. Ergo, вопрос: чем надежнее меня личность, постоянно примеривающаяся ко мне и окружающим — как бы так посподручней…

— Твое самолюбие утешается при мысли о том, что старый больной человек оправдывается перед тобой? — усмехнулся фон Вегерхоф и, не дав ему возразить, повторил, чуть повысив голос: — Человек. Не станем устраивать диспутов о видовом различии; эти диспуты ведутся и более светлыми головами Конгрегации, нежели твоя. Это во-первых; во-вторых же — я ни к кому не примериваюсь. Если ты из чего-то вывел заключение (скорее всего — из сказок, слышанных в раннем детстве), что я всеми силами сдерживаю нервную дрожь, чуя кровавые ароматы, доносящиеся сквозь кожу и плоть до моего чрезвычайно тонкого обоняния, и всякую минуту помышляю о том, как бы этак испить — ты ошибаешься. Спорить, доказывать, оправдываться снова — тоже не буду; прими это как факт. Из-за моих гастрономических предпочтений дознание не сорвется, и это главное. А вот твои горячность и упертость вполне способны причинить массу неприятностей как делу, так и тебе лично. И последнее: не нравится — не ешь.

— Да, — с неожиданным для себя самого внезапным спокойствием подтвердил Курт, — человек; ты прав. И ничто человеческое не чуждо… Я полагал, что существа подобного типа должны испытывать к прочему человечеству, возможно, и разнообразные чувства, однако в некотором роде одного порядка — от презрения, пренебрежения и высокомерия до снисхождения и покровительственности. И дело не в видовом различии, все те же чувства по отношению к молодежи живут в любом старике. Но ты — разозлен; ты крепился до последнего и пытался не выказать этого, ибо злиться на простого смертного смешно и бессмысленно, но сейчас сдержаться не смог. И дело не в том, что я цепляюсь к тебе, ты злишься на меня не за мое неприятие, а за то, что я не он. Тебя выводит из себя мысль о том, что человек, чье благополучие тебя тревожило — мертв, а я, на кого тебе наплевать, жив. Что повезло мне, а не ему. Что не он сидит с тобой за столом, что — я. Тебя бесит, что ты не можешь мне высказать того, как тебя это злит, потому что сам понимаешь, насколько это глупо, ибо я не виноват в том, что оказался счастливее Эрнста Хоффманна, что я не работал с тобою семь лет, что мне надо втолковывать все то, что ты уже говорил ему. И я ничего не могу поделать с тем, что его смерть не затронула меня так глубоко, как тебя — я едва знал этого человека. Есть желание поплакаться — выслушаю, это моя работа; но прекрати на мне отыгрываться. И последнее: если возраст, по-твоему, изъян — со временем, можешь мне поверить, он исправится.

— Да… — не сразу отозвался фон Вегерхоф, медленно подняв взгляд от стакана в своей руке к собеседнику. — Я и забыл. Великий Hexenhammer[24], знаток душ человеческих, второй Альберт Майнц…

— Прекрати, — поморщился Курт раздраженно.

— Ты прав, — решительно кинул тот, одним глотком опустошив стакан и со стуком отставив его в сторону. — Прекратить на сегодня — это мысль неплохая. Ты прав и в другом; я ждал не тебя, и я… разозлен?.. нет, скорее — расстроен тем, что здесь именно ты. Но прав и я: ты и сам не в особенно безмятежном расположении духа, и меня — ты тоже не ждал. Заключение? заключение следующее: сегодня мы оба получили по одной нежданной вести, которую надо переварить и осмыслить. Ты, ко всему прочему, утомлен и все еще болен, посему наилучшим выходом будет пока разойтись по домам; полагаю, твоя комната уже готова. Отоспись и остынь, — чуть повысил голос стриг, когда Курт попытался возразить, сам еще толком не успев понять, чем и как именно. — Остынь, — повторил фон Вегерхоф настоятельно, поднявшись из-за стола и изобразив дипломатичную и неправдоподобно белоснежную улыбку. — Договорим завтра.

Глава 7

Комната впрямь оказалась уже приготовленной по высшему разряду, и Курт вынужден был признать, что своей цены здешнее обслуживание стоило — вопреки опасениям, на узкой кровати обнаружилась простыня, причем чистая, причем, что удивительно, не латаная; изнутри двери к услугам безопасности постояльца был внушительный засов, вдвигающийся в петли, и, в дополнение к нему, крючок из толстой проволоки. Врезной замок, выглядящий так, словно был переставлен с двери местной тюрьмы для особо опасных преступников, уже казался чем-то само собой разумеющимся.

Прежде, нежели основательно устроиться в своем новом жилище, Курт воспользовался всем вышеперечисленным. Это давно стало обыденным действием — запереть дверь, войдя в комнату или покинув ее, однако сегодня не оставляло смутное чувство, что его нынешняя скрупулезность в этом вопросе имеет и иную причину, выглядящую как юнец ста лет от роду со своеобразными привычками в питании. Конечно, вряд ли эти засовы остановят подлинного стрига, буде тот возжелает их преодолеть, и в истинности преданий, согласно коему подобная тварь не может переступить порога без приглашения хозяина, Курт сильно сомневался. Вместе с тем он понимал, что вряд ли стриг станет прорываться в запертую комнату, поднимая шум, и вряд ли, в конце концов, барон Александер фон Вегерхоф солгал о себе, хотя поверить в подобное и было непросто. До чрезвычайности непросто, предельно сложно, однако же, следовало признать, не невозможно. Вероятно, в первое время своей работы, в первые месяцы после выпуска, Курт бы и не поверил — не поверил бы ни единому слову, приняв как единственно верное объяснение хорошо поставленную разведку противников Конгрегации. Сейчас он готов был поверить. Готов, однако… однако…

Оная разведка оставалась основным подозрением и теперь, и теперь казалась объяснением наиболее верным. Знание его биографии, как показали прошлые дела, не являлось доказательством близости знающего к высшим сферам Конгрегации, технику изготовления Знака, гарантирующую установление его подлинности, вполне можно было выведать, а личность новоявленного агента даже не довершала — возглавляла список странностей, укрепляющих подозрение. На противной чаше весов возлежало предупреждение, данное следователем Хоффманном перед смертью, а также покинутая им несколько дней назад вполне классическая представительница тех, из-за кого, собственно, и создавалась Конгрегация как таковая — представительница, в целом, вполне лояльная к прочему человечеству. На какую из чаш следует положить тот факт, что фон Вегерхоф, имея такую возможность, не лишил его жизни любым приглянувшимся тому способом, Курт еще не определился.

Уснул он, невзирая на довольно бурно проведенный вечер, практически в тот же миг, как, устроившись на подушке, накрылся одеялом; засыпая, Курт успел подумать о том, что при иных обстоятельствах немалое время перед сном было бы посвящено обдумыванию сообщенной ему информации, а также составлению плана действий в грядущем расследовании. Неведомо, что именно было тому причиной — усталость после долгого пути, не покинувшая его до конца болезнь или же как раз сегодняшнее нервное утомление — однако мыслей по делу в голове не появилось вовсе…

Курт проспал не более четверти часа до того внезапного мига, когда словно щелкнуло что-то в мозгу, и глаза сами собою раскрылись, уставясь в темный потолок комнаты.

Все сложилось.

Если в один день с тобою произошли две странности, говорил наставник в следовательских науках, пойми, как они связаны…

Не в один день, и странностей куда более двух, но — одна за другой, стремительно и неожиданно, не оставив ему времени на раздумья…

Начинать ход своих размышлений надо было с самого истока — не с момента встречи с фон Вегерхофом, даже не с той минуты, когда умирающий Эрнст Хоффманн потребовал от него ослушаться указаний начальства и направиться не в Аугсбург. Начинать надо с того дня, когда старый дознаватель явился за ним в далекий альпийский лагерь.

Это было просто, это было сложно и — просто. Указаний вышестоящих, согласно коему Хоффманн должен был проделать часть пути вместе с ним, Курт не читал и не видел, как не видел и не знал до сих пор самого следователя. Не видел он, строго говоря, и его тела. Видел, как тот упал, как умолк, оборвав разговор, как закрыл глаза и обмяк, но не видел, как перестал дышать — к тому моменту он уже почти не владел собственным телом. Эта девчонка Готтер, она же Нессель, по ее словам, похоронила погибшего — но это лишь слова. Безымянный и безликий холм земли — вот что он видел. Был ли под ним человек, какой именно, да и была ли вообще эта гибель, или же все, произошедшее на той дороге, было хорошо сыграно? Ему самому вполне могли подлить, подсыпать или каким угодно иным путем, вплоть до простого прикосновения отравой к коже, ввести снадобье, вызвавшее боль, беспамятство и слабость, но не смерть, после чего (случайно?..) он был обнаружен так кстати подвернувшейся ведьмой, излечившей его и (якобы) спасшей от верной гибели. «Излечение», к слову заметить, было нетрадиционным для лекаря, но вполне традиционным для агента. Такое с ним уже проделывали. Мало того — они несложным и испытанным путем получили для своего агента разрешение на свободу действий за подписью инквизитора. Ничему его жизнь не учит — знаменитого Молота Ведьм снова развели, как младенца. И вот — он в Ульме, исполнил указания Эрнста Хоффманна, встретился с Александером фон Вегерхофом. Стригом. Предатель-следователь, лесная ведьма, стриг с поддельным Знаком — одна шайка; и все для того, чтобы заманить и удержать его, Курта Гессе, в приграничном городе Ульме… Для чего, чего от него ждут, чего хотят добиться — неизвестно, однако и нечто подобное тоже уже бывало с ним, взять хотя бы прошлое расследование, когда его руками подобные же личности пытались отыскать и присвоить опасный артефакт. Есть ли в этот раз нечто схожее?

Или это паранойя, и он попросту не в курсе еще всего, происходящего в Конгрегации, невзирая на все те знания, какие наставникам пришлось ему открыть после пары расследований…

— О, Господи… — простонал он зло, перевернувшись лицом вниз и накрывшись подушкой; неистово разболелась голова, и это выводило из себя совершенно.

Головная боль одолевала всегда — всегда, когда вот такие смутные догадки проскальзывали где-то в глубине мыслей, но боль появлялась до того, как предположения эти оформятся в четкие выводы, сейчас же это была просто боль в висках от усталости, свалившихся на него внезапных волнений и избытка событий и противоречивой информации, требующей разрешения. Именно тот факт, что во все предшествующее время та самая, неестественная, рвущая боль над переносицей не преследовала его, не пыталась обратить внимание на упущенные мелочи, и бесил всего более, более всего раздражал и настораживал.

Последней каплей было то, что теперь сон упрямо не шел.

***

Утро Курт встретил тяжело. Нельзя было сказать, что болезненное ощущение в груди возвратилось в прежней силе, однако же неприятная пустота и слабое жжение в желудке заставили спуститься и потребовать завтрака в комнату как можно скорее. Явившемуся представителю обслуги, важному и учтивому, словно чужеземный посол, он препоручил заботу о своей дорожной одежде, вчерашним вечером повергавшей в шок представителей местного трактирного света. Пропыленную потрепанную кожу тот принял с видом крайней брезгливости, скрытой, к его чести сказать, довольно неплохо. Возвратить майстеру инквизитору его одеяние он пообещал спустя час, испытав явное облегчение, когда Курт милостиво позволил не спешить.

Он не сомневался в том, что, пусть не шок, но все те же косые взгляды будет вызывать и его сменное облачение, приберегаемое для ношения не в дороге, бою или прочих вредоносных для одежды обстоятельствах — в последние годы кожа исподволь, но непреклонно вышла из употребления среди всех, кроме солдат, курьеров и прочих представителей подобных же служб, по опыту знающих, что от полотна, сколь угодно дорогостоящего и качественного, в их работе толку мало. Объяснить нынешнему щеголю, что одни только штаны, красующиеся сегодня на майстере инквизиторе, стоят дороже всего его платья вместе взятого, было невозможно, да и не нужно, а Знак позволял зверски удавить еще в зародыше любую пренебрежительную усмешку.

Надев куртку, новенькую, почти ни разу не носимую, еще скрипящую при каждом движении, он вздохнул почти с тоской. Если взять во внимание завершение его предыдущих расследований, то и на ней вскоре появится пара порезов, прожогов, ссадин или еще какой пакости, благодаря которой и это его одеяние постепенно перейдет в статус дорожно-боевого…

На стук в дверь Курт обернулся с раздражением, отперев не сразу, и застыл на пороге, вцепившись в начищенную медную ручку окаменевшими пальцами — по ту сторону, осиянный падающим из окна ярким весенним солнцем, стоял Александер фон Вегерхоф, приветственно улыбаясь и явно наслаждаясь оторопевшим видом майстера инквизитора.

— Bonjour, — пожелал стриг, шагнув глубже в широкий солнечный луч. — Замечательная сегодня погода, верно? Наконец-то настоящее весеннее солнце.

Курт молчал, осознавая, что выглядит до крайности нелепо, но не находя в себе сил выговорить хоть слово, все так же глядя на ночную бестию, красующуюся в дневном свете, долженствующем убить ее на месте одним лишь касанием…

— Войти — не пригласишь? — вкрадчиво осведомился фон Вегерхоф, и он, наконец, коротко выцедил:

— Нет.

— Что ж, придется без приглашения, — пожал плечами тот и, отстранив хозяина локтем, неспешно прошагал в комнату, остановясь у окна и подставив солнцу лицо с подчеркнутым блаженством. — Нет, положительно, погодка отменная.

— Что ты делаешь… здесь? — с грохотом захлопнув дверь, выговорил Курт, окончательно справившись с первой растерянностью; стриг усмехнулся, обернувшись.

— Ты хотел сказать «сейчас», — уточнил он снисходительно и пояснил: — Не смог отказать себе в удовольствии увидеть твое лицо. Надо признать, ты меня немного разочаровал — Эрнст в этой же ситуации отпрыгнул, как от огня, и едва не загремел на пол… О, — хмыкнул фон Вегерхоф, окинув новое облачение хмурого майстера инквизитора придирчивым взглядом, и отступил назад, словно живописец, оценивающий только что набросанный ландшафт. — Стильненько. Брутальненько. Местный свет будет сражен наповал. Особенно дамы. Особенно замужние… Нечего на меня коситься, Молот Ведьм; здесь тебе не Кельн. Там — Вавилон, и стерпят все.

— А здесь?

— И здесь — Вавилон, — согласился стриг и, подумав, докончил: — Только после столпокрушения. В Ульме подобает блюсти некие правила — негласные, однако от этого не менее значимые, и от твоего облика будет зависеть первое впечатление о тебе — и оно останется навеки. Да, конечно, город пограничный, и повстречать здесь можно всякое, всякий наряд, говор и всякую разновидность, но это все проезжие, пришлые et cetera, и отношение к ним соответственное — словно к плесени, которая пройдет сама весною. На сословия здесь смотрят мало, но местную моду ты блюсти обязан, иначе сочтут неуважением, а за сим следует строгая кара в виде неприятия и нежелания общаться, что для следователя, согласись, довольно удручающая будущность. Посему жечь меня взглядом не стоит, а стоит слушать моих советов.

— Улиток есть не стану, — предупредил Курт, и фон Вегерхоф рассмеялся, отмахнувшись:

— Станешь. И есть улиток, и появляться в ульмском свете, и корчить из себя имперского рыцаря, и дамам улыбаться — все будет, Гессе; если дело потребует.

— В данный момент дело требует явления в магистрат, посему…

На недвусмысленный кивок в сторону двери стриг внимания не обратил, с готовностью отозвавшись:

— Разумеется, требует; идем — представлю. Кстати замечу, имей в виду: здесь ратушу магистратом не называют. Не принято.

— Благодарю за ценные указания, однако в конвое не нуждаюсь, — не скрывая неудовольствия, покривился Курт; тот усмехнулся:

— Я помню, на чем мы условились, Гессе: ты действуешь так, будто внедрен в среду враждебных сил, представителем коих я являюсь, и ех difinitione[25] предполагаешь, что я не тот, за кого себя выдаю. Ты мне не веришь и разрываешься между желанием начать, наконец, расследование и практической невозможностью работать; и каждое мое слово пробуждает в тебе массу подозрений… Сейчас я усугублю эти подозрения, ибо скажу, для чего мне нужно появиться в ратуше с тобой вместе. Размахивать моим Знаком у носа ульмских бюргермайстеров — это уже non-sens, а я должен принимать участие в расследовании так, чтобы никто не смотрел на это косо. Приятель-инквизитор, который поручится за мою благонадежность — это и есть то, что нужно.

На глумливо усмехающегося стрига он взглянул мельком, отвернувшись к окну и с интересом глядя на галдящую улицу, спиной продолжая ощущать снисходительный любопытствующий взгляд, явно отслеживающий, какую реакцию вызвали произнесенные слова.

Вот оно?.. Вот то, что им надо? Вмешаться в дело… для чего? Замять ошибку кого-то из своих? Или убийство и впрямь совершил некто, не известный фон Вегерхофу, и его хозяева, покровители или приятели дали ему поручение отыскать собрата раньше Инквизиции, дабы прибрать к рукам? Навряд ли стриг попросту допустил оплошность, и теперь исправляет собственную ошибку…

Стриг…

Стриг?

Курт осторожно перевел дыхание, уставясь в уличную суету с еще большей заинтересованностью и стараясь не замечать направленного в спину взгляда, захваченный внезапно возникшей мыслью. А с чего, собственно говоря, он решил, что Александер фон Вегерхоф — стриг? Незаметно подкрался… Ерунда. Кое-кто из воспитанников Хауэра наверняка может и не такое. Удержал с необыкновенной силой… Да, слово «нечеловеческие», несомненно, зарождается при воспоминании о каменных тисках, захвативших его вчерашним вечером, однако — неделю назад он видел обыкновенного человека, гасящего пустой ладонью огонь на расстоянии трех шагов. В Конгрегации — чего только теперь не увидишь, что же говорить о ее противниках?.. Бледен… И вовсе не доказательство. Бесцветные волосы и почти прозрачные глаза — у человека это всего лишь черты вырождения, типичные для германских родов, свято блюдущих знатность и «чистоту крови», либо же признаки болезни этой же самой крови. А вот свидетельств, говорящих в пользу человечности барона фон Вегерхофа, довольно. Он принимает обычную пищу, пресловутых клыков не имеет, а главное — самое главное! — свободно разгуливает при дневном свете…

— Что за сенсационная мысль осенила? — с неподдельным интересом осведомился фон Вегерхоф, демонстративно втянув воздух и прислушавшись. — Сердце заколотилось, давление подскочило… Поделись, какие ужасы вообразились на сей раз?

— Припомнил, — отозвался Курт, вновь обернувшись, — твою весьма познавательную лекцию о зубовных отметинах. Того, чем можно эти отметины оставить, я у тебя, к слову заметить, не вижу. У тебя я не вижу вообще многого из того, что должен бы видеть.

— Ах, вот оно что. Внезапно усомнился в собственных выводах… Откровенно говоря, я был удивлен уже тем фактом, что вчера ты сумел эти выводы сделать. Приметы моей сущности были и впрямь довольно смутные.

— Так что скажешь? — оборвал Курт нетерпеливо. — Уж коли я допускаю твою неблагонадежность, отчего не допустить и мысль о том, что ты ввел меня в заблуждение относительно этой самой сущности?

— Для чего?

— Почем мне знать. Хоть бы и развлечения ради. Приятно иметь дело с болваном — ощущаешь собственную важность.

— Словом, тебе нужны доказательства? — уточнил фон Вегерхоф уже почти серьезно. — Хочешь видеть эту сущность въяве?

— Хочу, — кивнул Курт, и тот вздохнул.

— Как угодно, — коротко вымолвил стриг.

Стриг. Теперь сомнений не осталось — сомнения разлетелись в прах, как сожженная до пепла бумага под порывом ветра.

Голос не изменился, но что-то все же иное явилось в произносимых звуках, словно в стальной коробке перекатывались ледяные осколки, и тот же лед застыл в глазах, похожих теперь на прихваченную морозом воду в пруду ранним зимним утром, и эта невидимая, неощутимая стужа приковывала к месту, не давая шевельнуться, мешая мыслить…

— Это ты хотел увидеть? — со змеиным шуршанием прозвенели ледяные осколки, и фон Вегерхоф подступил на шаг ближе, растянув в показательно широкой улыбке бледные губы, демонстрируя верхнюю пару клыков во всей их красе. — Смотри. Смотри внимательно. Это еще доведется увидеть, если ты доживешь до конца расследования. И, если успеешь, это будет последнее, что ты увидишь, если не доживешь… Ты удовлетворен?

— Вполне.

На то, чтобы удержать голос у предела дрожи, ушло не меньше сил, чем мгновения назад — на то, чтобы не попятиться, вжавшись лопатками в стену, этой детской привычкой сотворив иллюзию защищенности от того, что впереди. Фон Вегерхоф тихо выдохнул, прикрыв глаза на миг, и на тонкие губы вновь возвратилась прежняя легкомысленная усмешка.

— В темноте, — заметил тот беспечно, — это и вовсе bien imposant. Имей это в виду — на случай, когда повстречаешься с нашим подозреваемым.

— Французские корни? — уточнил Курт, и стриг вяло отмахнулся:

— Факультет права в Пуатье. Весьма познавательно, невыносимо утомительно и местами предосудительно. Кроме того, в Орлеане я принимал участие в одном расследовании… однако же, в эту тему мы углубляться не станем — ведь я агент твоих страшных врагов, выдающий себя за союзника, а стало быть, беспременно солгу. А главное, мне покуда неизвестна степень посвященности, коей ты обладаешь.

— Ну, знаешь ли… — не сдержался Курт, запнувшись и не находя слов, дабы выразить возмущение; фон Вегерхоф покровительственно улыбнулся:

— Не сокрушайся. Ты непременно достигнешь моего уровня доступа — у тебя еще все впереди. К слову, впереди у тебя посещение местных властей, посему предлагаю завершить со словопрениями и демонстрациями и перейти к делу. Поразмыслить о несправедливости того, что какая-то кровососущая пакость спорит с тобою рангом, ты сможешь и по пути в ратушу. Идти недалеко, — сообщил стриг уже на за дверью гостиницы, когда они окунулись в гомон и шум давно пробудившегося города. — Если отвлечешь свой взор от оскорбленного самолюбия и устремишь его одесную себя, будешь иметь удовольствие лицезреть кровлю этого прибежища законности и порядка. Выстроено совсем недавно. Прошу обратить внимание — типичный образчик романского стиля; на мой вкус, непомерно превыспренне, однако теперь люди разучились ценить простоту и строгость, и именно подобная прихотливость облика отчего-то вызывает в них ощущение значимости. Когда в Ульме будет выстроено здание, где разместится новообразованное отделение Конгрегации, полагаю, существующий архитектурный ensemble будет существенно расстроен, если приверженности высшего руководства по сию пору не претерпели существенных изменений.

— И когда же оное здание будет выстроено?

— Смета фактически утверждена, строители найдены, осталась пара-другая формальностей, — пояснил тот охотно. — Вся эта суета с образованием здешнего отделения до удачного неудачно попала на некие перестановки сил в Ульме. За последние почти двести лет местный фогт впервые не выбран и приглашен городом, а назначен Императором. К прочему — он ландсфогт, а Ульм по всем законам город вольный, хотя, по все тому же закону, и стоит на земле, подвластной юрисдикции ландсфогта. Посему надлежит прежде дождаться, пока утрясется пересмотр проблем собственности, полномочий и прочих увлекательных вещей, и вопрос о выкупе городской земли под строительство — одна из них. В подобных вопросах имперские города до чрезвычайности императивны.

— Надеюсь, не с вышеупомянутым фогтом я сейчас говорю? — уточнил Курт; стриг пренебрежительно покривился:

— Я, разумеется, принимаю некоторое участие в бытии города — мне здесь жить, и жить долго — однако, pardon, впрячься в подобное ярмо — благодарю покорно. Такое предложение мне, признаюсь, поступало от избранных властей пару лет назад, когда они еще пребывали в блаженном неведении относительно ожидающих их политических перемен. Вероятно, отцы города решили, что юнец со средствами и ветром в голове — неплохое приобретение для Ульма; в соответствии с городскими законами, у меня была бы уйма обязанностей и миниатюрный перечень прав. Однако, столь щедрое предложение мною было отвергнуто.

— Что ж так? — усмехнулся он недоверчиво. — Такой потенциал. Столько власти. Неужто твои руководители… кем бы они ни были, пусть даже (допустим) и конгрегатское начальство… не повелели воспользоваться возможностью?

— Будь я членом подполья стригов и малефиков, я бы, разумеется, этой возможностью не пренебрег, — согласился фон Вегерхоф. — Свой человек в таких сферах — это недурно, и лет через сто Ульм стал бы прибежищем всевозможной нечисти, кишмя киша мне подобными. Однако для Конгрегации фогт-стриг — скорее проблема, нежели подспорье. Свой человек куда практичнее. Сейчас я фактически волен поступать, как мне взбредет в голову, сообразуясь лишь с собственными желаниями и продиктованной вышестоящими необходимостью, любой же более или менее официальный пост лишит меня значительной доли этой независимости, а в сложных случаях — привлечет ненужное внимание окружающих. В данный же момент мое положение крайне благоприятно. У меня замок неподалеку, в Ульме — дом, взятый в аренду на тридцать пять лет, некоторые знакомства, кое-какие деловые связи и существенная свобода действий.

А у меня — дырка от кренделя, подумал Курт мрачно, сворачивая на относительно широкую улицу вслед за своим проводником…

В отличие от стрига, майстер инквизитор пребывал в полном одиночестве. В Аугсбурге он должен был работать в сотрудничестве с местным обер-инквизитором, в чьем распоряжении при необходимости был бы по меньшей мере один курьер, а то и голубиная почта, и, реши он связаться с макаритским руководством даже и через голову начальника, при большом желании и небольшом усилии это вполне можно было бы сделать. Кстати заметить, не в том ли их план — не удержать его в Ульме, а не допустить в Аугсбург?.. Быть может, никакого стрига нет и вовсе, кроме лишь вот этого, идущего рядом и беззаботно повествующего об истории архитектуры города? Быть может, все расследование это — всего лишь игра, инсценировка, исполненная для того, чтобы он оставался здесь как можно дольше? Или же распроклятая тварь говорит ему правду, и начальство у них одно…

Следовало бы обратиться с этим вопросом к упомянутому начальству; но как? Голубей в его распоряжении нет; ранг позволял запросить подобный инструмент работы, однако, вообразив лишь ежедневную возню с этими славными гадящими созданиями, Курт подобную мысль отбросил еще в момент ее зарождения, и сейчас жалел об этом как никогда. Курьеров, что понятно, под рукой также не имеется; воспользоваться же гонцами, существующими на службе местного магистрата, опасно. Факт взаимодействия светских властей или даже служителей Конгрегации с упомянутыми фон Вегерхофом малефиками есть res probata[26], и — как знать, нет ли среди ратманов[27] подобной личности? Согласно всем законам бытия, именно на такого он и попадет, обратившись за помощью. Да и, пусть бы даже местные власти оказались самыми искренними и невинными ревнителями веры и порядка — это все равно не выход. Любой гонец пробудет в пути столько времени, что вся эта затея окажется попросту бессмысленной. Хотя, конечно, успеть описать руководству события, предшествующие безвременной кончине майстера инквизитора первого ранга — уже немало…

— Нам направо, — на миг оборвав повествование о сложностях, связанных с мощением улиц, бросил стриг мимоходом, и Курт молча свернул вслед за ним.

Интересно, что скажет фон Вегерхоф, если прямо потребовать связи с вышестоящими? Если на минуту принять как истину его служение в Конгрегации, то отсюда проистекает следующий вывод: агент такого уровня и подобной уникальности должен иметь хоть что-то, хоть какое-то средство, дабы в случае надобности быстро снестись с руководством. Если барон Александер фон Вегерхоф и впрямь из числа служителей — а такой вариант допускать приходится — такое средство у него есть наверняка, и он предоставит оное по первому требованию. Если же выкладки, произведенные минувшей ночью, имеют под собою большее основание, то стриг из кожи вывернется, чтобы не оказать ему ни малейшей помощи, что и будет нагляднейшим доказательством справедливости сделанных выводов.

— Прошу, — торжественно объявил тот, когда Курт остановился у первой ступени широкого каменного подъема. — Оплот порядка сего славного града. Имей в виду еще кое-что, — продолжил фон Вегерхоф уже чуть серьезнее, ступив на лестницу первым. — Зная ситуацию, к каковой ты наверняка привык, а оттого и избаловался, хочу предупредить: здешние бюргермайстеры — не то, что в Кельне. Ульмские, как и полагается по закону, избраны на год. И их двое. Как и полагается по закону. Воли у них немного, с прибытием же в эти места поставленного Императором фогта от нее и вовсе мало что осталось, а посему на особенно большую помощь от них не надейся. Кроме того, светские власти Ульма к Конгрегации относятся не столь радушно, и все, на что ты можешь уповать, это расчетливая учтивость. В лучшем случае. И самое главное: нынешние бюргермайстеры — оба полные болваны. Городу на это наплевать, ибо в дела горожан они не мешаются, добра не делают, однако и худа не творят, переизбрание уже на носу, посему никто и не суетится. Говорить тебе надо не с ними. Твоя цель — благоволение канцлера. Это единственный, кто знает свое дело, знает город и горожан. Полагаю, это — оттого, что письмоводитель не избирается на столь короткий срок, а служит многие годы до конца дней своих… Однако, сейчас не станем погружаться в общественно-политические диспуты, — повысил голос стриг, когда Курт поморщился и попытался было возразить. — Иоахим Зальц. Вот кто тебе нужен. Подводя итог сказанному, я бы заметил, что он единственный, имеющий в этом городе истинное влияние и положение — не столько de jure, сколько de facto. Если в данный момент не проводится какое-нибудь сложное судебное заседание, где необходимо наличие нотариуса, он сейчас свободен, а посему, минуя главную залу, мы направимся прямиком в его рабочую комнату. Нет, — удержав Курта за локоть, одернул стриг, когда он двинулся вперед по широкому освещенному коридору. — Не сюда. Этим путем ты попадаешь именно в главную залу; а там, судя по тому, что я слышу, сейчас вовсю идет обсуждение горестной судьбы какого-то нечестного торгаша. Стало быть, народу — не протолкнуться: эти заседания обыкновенно заканчиваются чем-нибудь любопытным вроде запускания подсудимого в воды Донау или изгнания négligé, а то и nu за городские ворота… Сюда.

Не будь рядом фон Вегерхофа, он ни за что бы не подумал отворить маленькую дверцу, с виду ведущую никак не более чем в кладовую; за дверцей, однако, открылся другой коридор, чуть уже, освещенный не факелами, а рядом частых окошек не шире средней бойницы. Стриг шагал вперед уверенно и не задерживаясь подле иных дверей, остающихся по левую руку, не озираясь и не припоминая пути.

— «Деловые связи», ты сказал? — усмехнулся Курт, с некоторым трудом поспевая за его стремительным шагом. — Теперь понимаю, откуда столь тесное знакомство с ульмским канцлером. А ведь, насколько мне известно городское законодательство, местным замковым владетелям запрещается иметь в городе собственность и вмешиваться в торговые дела?

— Собственности в Ульме у меня нет, — возразил тот. — Как я упомянул уже несколько минут назад, мой городской дом арендован. И ни единая буква закона мною преступлена не была.

— А дух?

— А spiritus, Гессе, ubi vult spirat[28]… Сюда.

В дверь, пригнувшись под низкой притолокой, фон Вегерхоф прошел первым, не замешкавшись на пороге; Курт, войдя, прикрыл створку за собою и замедлил шаг, исподволь оглядывая светлую комнату, уставленную полками, все свободное место от каковых занимали два внушительных стола, один из которых был завален свитками, стопками бумаги и книгами. За другим, чуть более свободным, восседал грузный сутулый, как мост, человек, низко склонившийся над разверстой перед ним книгой устрашающих размеров. На скрип двери он оглянулся с раздражением, при виде фон Вегерхофа поморщась, точно от внезапного приступа ревматической боли.

— Господин барон… — без особенной радости поприветствовал он, и стриг широко улыбнулся, коротко кивнув:

— Майстер Зальц. Доброго вам утра.

— Дня, — поправил тот, с неудовольствием обронив взгляд на замершего поодаль майстера инквизитора. — За полдень, позвольте заметить, и у людей занятых — день, господин барон.

— Сии слова означают, что мое присутствие нежелательно? — уточнил фон Вегерхоф, усевшись на скамью у окна, и, закинув ногу на ногу, привалился спиной к подоконнику; канцлер нахмурился.

— Что это с вами за юноша, глядящий на меня так, словно я новая статуя с фонтаном?

— Дайте подумать, — попросил тот неспешно, заведя глаза к потолку. — Мрачный, как смерть, весь в коже, точно наемник, оружием увешан, словно праздничная ветвь — сластями… ах, да, на шее у него Знак инквизитора; что б все это значило?

— Александер! — осадил Курт, и тот умолк, с нарочитой обидой отвернувшись. — Курт Гессе, следователь первого ранга, — представился он, подступивши к столу ближе, и Зальц болезненно покривился снова. — Насколько мне известно, мое появление в Ульме не является неожиданностью.

— Верно, рат[29] направлял просьбу прислать к нам инквизитора, — согласился тот со вздохом и, упершись в стол ладонью, начал грузно подыматься с низкого глубокого стула; Курт вскинул руку:

— Сидите, сидите.

— Благодарю вас, — искренне произнес канцлер. — Эта работа убьет меня когда-нибудь… Весьма рад, майстер Гессе; однако — отчего вы почтили вниманием мою скромную персону, а не кого-либо из бюргермайстеров? Я всего лишь нотариус и архивист, и городские дела подобной серьезности — не сказал бы, что они входят в число моих полномочий и обязанностей.

— Я не diplomat, — отозвался он с дипломатичной полуулыбкой и, придвинув стоящий у соседнего стола табурет, уселся напротив. — Посему не стану погружаться в околичности и скажу как есть. До меня дошли некоторые сведения, говорящие о том, что оба бюргермайстера люди… занятые, по каковой причине ожидать от них особенно большого внимания к подобным проблемам, а также ощутимой помощи — не следует, и что именно в ваших руках сосредоточено некоторое влияние на жизнь города. Кроме того, полагаю, собственно помощь архивиста мне весьма пригодилась бы в этом деле, ибо — кому как не вам знать, не происходило ли в истории города нечто подобное в прошлом, как часто и как давно.

— «Влияние на жизнь»… — повторил Зальц, бросив взгляд на стрига, и вздохнул. — Сдается мне, я понимаю, откуда подул этот ветер. Однако господин барон человек молодой, майстер инквизитор, и временами спешит с выводами. Как архивист (вы правы) я знаю многое, что проходит мимо внимания прочих должностных лиц ратуши, а также то, что оные уже не помнят или не могут помнить, и как нотариус — да, я слежу за соблюдением законности также и вышеупомянутыми лицами. Если вам кажется, что я могу оказать какое-либо содействие, я, разумеется, к вашим услугам, хотя и слабо представляю, чем могу вам помочь.

— Не отбрыкивайтесь, майстер Зальц, — усмехнулся стриг, — скромность — не ваш конек. Вы загнали его в стойло лет двадцать назад, где он благополучно издох от недостатка ухода и полнейшей обездвиженности…

— Господин барон, — тщательно скрывая раздражение, оборвал тот, косясь на Курта с нервозной настороженностью, — я не ваш духовник и не желал бы обсуждать ваши манеры, однако…

— Обсуждать манеры других — это единственно верный путь держать в узде собственные, — отмахнулся фон Вегерхоф беззаботно. — Поскольку же вас как человека добродетельного, судя по всему, весьма тревожит данный вопрос, я со всем христианским смирением готов предоставить себя в качестве оной узды.

— Наверняка майстер инквизитор имеет какие-то планы в отношении вас, господин барон, однако позволю себе заметить, что, с моей скромной точки зрения, сие дело мало вас касается, и находиться здесь вы, вообще говоря, не должны. И без того ваше вмешательство в дела Ульма носит характер излишне настойчивый.

— Вы правы, — сокрушенно кивнул тот, с неподдельным вниманием и придирчивостью изучая ногти на бледной тонкой руке. — В самом деле. Наверняка мощеные улицы — это непотребное излишество; кто я такой, чтобы спорить с вековыми традициями?.. Кстати сказать, майстер Зальц, когда я получу, наконец, финансовый отчет о моем последнем взносе на эту мою назойливую блажь?

Взгляд, брошенный в сторону Курта канцлером, был уже не просто нервным — почти несчастным.

— Ведь вы знаете, что эти вопросы — не ко мне, — в голосе канцлера прорвалось явное смятение, и пухлые пальцы, испачканные чернилами, сцепились в плотный замок, теребя обложку лежащей на столе книги. — Городской камерарий всегда на месте; будьте любезны обратиться к нему. А теперь, если вы не возражаете, я бы желал продолжить беседу с майстером инквизитором; вернее сказать, — обратясь к Курту, уточнил тот, — я хотел бы задать вам вопрос. Не сочтите за неуважение, однако у меня вызывает некоторое недоумение факт присутствия при нашем разговоре господина фон Вегерхофа. Разумеется, как человек, проживающий в пределах Ульма, господин барон оказывает некоторую благотворительность ради благоустройства города, однако…

— Он хочет спросить, что я тут делаю, — перевел стриг с усмешкой; Курт поморщился:

— Александер! Не лезь, сделай одолжение.

— Предатель, — укоризненно выговорил тот, и Зальц взглянул на обоих с нескрываемым удивлением.

— Прошу простить, если я выскажу нечто неразумное, майстер инквизитор, — произнес он нерешительно, — однако из ваших слов я делаю вывод о том, что вы состоите с господином бароном в приятельских отношениях.

— Увы, — вздохнул Курт с непритворным сожалением. — Всякому дается свой крест. Не могу сказать, насколько я заслужил столь тяжкий, но Господу, полагаю, виднее. Что же до вашего первого вопроса — да, я уже успел понять, насколько тесно, скажем так, Александер взаимодействует с городскими властями и… некоторыми деловыми кругами, а посему понимаю вашу озабоченность, майстер Зальц. Понимаю, что его навязчивость способна довести до белого каления; поверьте, я это знаю не хуже вас, однако в его внимании к этому делу нет ничего предосудительного с точки зрения законности. Главное, что движет им, это простое желание устранить factor, делающий жизнь Ульма опасной и неприятной; а в том, чтобы в городе все шло, как прежде, он, прямо скажем, кровно заинтересован. Вторая причина несколько менее важна, но не менее понятна — любопытство. Наверняка вы станете меня осуждать за потакание оному, и я с вами даже соглашусь…

— Мне весьма жаль его преждевременно почивших родителей, — с неудовольствием заметил канцлер, — и не могу не заметить, что, будь над господином бароном во время оно крепкая отцовская рука, его привычка получать желаемое любой ценой наверняка приобрела бы менее сильный характер.

— Вы хотите сказать — менее сильный характер приобрел бы я, — поправил фон Вегерхоф. — Лукавый старый лис; вы бы об этом мечтали, майстер Зальц, верно? Немного в округе имущей знати, которая раскошеливалась бы на городские нужды; если б только еще я не требовал отчетов о своих деньгах — вот это был бы вовсе рай, а?

— Все ваши взносы — единственно ваша воля, господин барон, — оскорбленно произнес тот, распрямившись. — Город вам безмерно благодарен, однако никто и никогда не просил…

— «Набатный колокол, господин фон Вегерхоф»… — передразнивая чей-то трескучий голос, выговорил стриг. — «Изволите видеть — трещина»… Наверное, некоторая слабость характера во мне все же наблюдается; с чего б еще я стал приносить в дар городу то, на что раскошеливаться должны были бы сами горожане? А мои средства, заметьте, получены тяжким трудом; вам ли не знать, что за проходимцы ульмские дельцы — норовят облапошить при всяком удобном случае; вести с ними дела решительно невозможно.

— Вы вообще не имеете законного права вести торговые дела в городе! — возмущенно напомнил канцлер; фон Вегерхоф удивленно приподнял брови:

— Вести дела? Я? Господь с вами, майстер Зальц; сверьтесь с данными камерария — у меня нет никаких дел в Ульме.

— А кому же, в таком случае, принадлежит торговый дом Фельса?

— Фельсу, надо полагать, — пожал плечами стриг. — Я, разумеется, имею некоторое представление о том, что творится в Ульме, однако проникать в тайны негоциации — для этого у меня недостанет терпения и познаний. Мои увлечения находятся в сфере скорее возвышенной. Теология, религиозные диспуты — это по мне; прения же о взаимоотношении курса талера и лиры есть занятие беспокойное и дурно сказывающееся на здоровье. Замечу, что расследование, начатое майстером инквизитором, как раз и лежит в пределах моих интересов. Так сказать, usu peritus[30] после длительной теоретической подготовки; если повезет, у меня будет chance увидеть живого стрига.

— После чего торговый дом Фельса действительно будет принадлежать исключительно ему самому, — заметил канцлер.

— Что за мрачные мысли, — пренебрежительно фыркнул фон Вегерхоф. — Кроме того, если иметь в виду тот факт, что расследование ведет Молот Ведьм, живым я этого стрига навряд ли успею увидеть.

— Прошу прощения?.. — несколько удрученно уточнил Зальц, вновь обратясь к Курту. — Постойте-ка; майстер инквизитор, не доводилось ли вам служить в Кельне?

— Я покинул его чуть более трех месяцев назад. Это что-то меняет?

— Шутить изволишь? — не позволив канцлеру ответить, вклинился стриг. — Ты отправил на костер князь-епископа и герцога; полагал — молва сюда не дойдет?

— Что ж, — окончательно сникнув, подытожил Зальц, — на одно, по крайней мере, в свете данной новости можно полагаться почти с уверенностью: немала вероятность того, что дело все же будет раскрыто. Однако я настоятельно рекомендовал бы вам ради вашего же душевного здравия не вовлекать господина барона в участие в данном расследовании.

— Бросьте, майстер Зальц, вовлечь меня против моей воли ни во что нельзя; отвлечь, впрочем, тоже…

— Я думаю, — стараясь удерживать в голосе выражение крайнего дружелюбия, оборвал его Курт, — вы уже заметили и сами, что отговорить его невозможно. Если Александер вцепится вам в глотку, то не отпустит до тех пор, пока не получит свое сполна. Кроме того, некоторая практическая польза от него все же будет. Я в Ульме человек новый, не знаю здесь никого и ничего, Александер же прожил в этом городе некоторое время и уж наверное знаком со многими, ему известны некоторые тонкости, каковые могут ускользать от моего внимания, местная специфика; если при всякой сложности и любом возникшем у меня вопросе я стану наведываться в ратушу, вскоре здешней страже дадут указание при моем приближении захлопывать входные двери. Александера же я смогу поднять хоть с постели, хоть из гроба, дабы справиться о чем-либо, интересующем меня или вызывающем сомнения, и жаловаться он не станет, ибо его к этому делу будет привязывать не служебная надобность, а нечто, что держит куда крепче — собственное увлечение.

— Что ж, это ваше решение, это, в конце концов, ваше дело, и мешаться в него я не имею права и желания, — тяжело вздохнул Зальц. — Со своей стороны обещаю вам любую помощь, на какую лишь хватит моих полномочий, сил и знаний. Как я понимаю, в данный момент вас интересует, не происходило ли подобных бед в обозримом прошлом Ульма?

— Все верно. Также мне нужны имена и адреса свидетелей по этому делу, а именно — того, кто обнаружил тело, адрес жертвы и того трактира, подле коего она проводила свое свободное… или рабочее, как угодно… время. Кроме того, я хотел бы иметь доступ к архиву, дабы изучить его самостоятельно, если появится необходимость. Вполне вероятно, что я, согласно опыту своей работы, смогу увидеть то, на что вы или кто-либо другой попросту не обратит внимания.

— О, — неловко проронил канцлер, на миг опустив глаза в стол. — На это, прошу простить, требуется разрешение рата, посему…

— Да бросьте, — оборвал его Курт. — Они ведь занятые люди, как я уже успел узнать; к чему им лишняя морока со мною? Убежден, никто из членов городского совета не станет возражать — ведь сие будет делаться исключительно во благо города. Открытость же ваша для сотрудничества будет ничем иным как проявлением добропорядочности и верноподданничества, в то время как поведение, обратное этому, будет выглядеть — согласитесь — несколько странно. Вы согласны со мной, майстер Зальц?

— Не могу не согласиться, — невесело и натянуто улыбнулся канцлер. — Что ж, архивы в вашем распоряжении, майстер инквизитор. Господин барон наверняка покажет вам, где располагается мой дом; если потребуется, можете поднять с постели и меня — моя заинтересованность в налаженной жизни города ничуть не меньше его.

— Разумеется, он заинтересован, — усмехнулся фон Вегерхоф уже в узком коридоре за дверью. — Как знать, кто станет следующей жертвой? Быть может, кто-то, кто, подобно мне, отстегивает ему долю от своих деловых доходов. Для него это было бы по меньшей мере обидно.

— Почему ты уверен, что следующая жертва вообще будет? Вчера разговор не состоялся как должно, и у меня из головы вылетели твои слова; ты сказал, будто есть какие-то указания на то, что здесь действует местный. Какие?

— Был еще один случай, о котором не известно ни рату, ни городской страже, никому из горожан, — посерьезнев, пояснил фон Вегерхоф; Курт остановился, глядя на стрига пристально и недоверчиво.

— А тебе, стало быть, известно, — проговорил он медленно, и тот вздохнул:

— Мне известно, потому как я едва ль не в буквальном смысле споткнулся о труп около трех недель назад, за неделю до последнего происшествия. Это было уже под утро, я возвращался домой…

— … с кормежки?

— С попойки, — отозвался стриг с любезной улыбкой. — Не скажу, что я заводила местной молодежи, однако, случается, провожу время с кое-кем из ульмского света нового поколения. Это помогает быть в курсе дел, которые минуют око прочих горожан и замковых старожилов. В ту ночь я оказался на улицах в третьем часу, и неподалеку от трактира, где происходил кутеж, наткнулся на тело. Все та же история — femme légère[31], что, впрочем, и понятно — ночами чаще всего именно они появляются поодиночке.

— Или это говорит о том, что наш любитель выпить — мужского пола, раз уж предпочитает девочек?.. Кстати, а почему? — поинтересовался Курт с искренним любопытством. — Не все ли равно? Или женщина вкуснее?

— Почему? — переспросил фон Вегерхоф и, остановившись, произнес с нехорошей усмешкой: — Я скажу, почему. Представь, — чуть понизив голос, произнес тот, подступив ближе, и Курт, попятившись, ткнулся спиною в стену. — Так это происходит, — уже шепотом продолжил стриг, приближаясь на шаг с каждым словом. — Ты подходишь вплотную — вот так… прижимаешь к себе… А потом твои губы прижимаются к шее — долго-долго…

— Шаг. Назад. Быстро, — угрожающе вытолкнул он сквозь зло сжатые зубы, и фон Вегерхоф рассмеялся, отступив:

— Вот почему. Примерно по той же причине содомия в среде стригов цветет буйным цветом. Психика не выдерживает… Большинство же — да, предпочитают противоположный пол; надеюсь, тебе не доведется познать это на собственном опыте, лучше просто поверь на слово — процесс этот весьма неоднозначен. Для обоих, и для жертвы в том числе. Это не то же самое, что ткнуть иглой или ударить ножом в шею. Это… в некотором роде единение, и не только в примитивном физиологическом смысле… Тот же факт, что обе наши жертвы — женщины, может, тем не менее, ни о чем не говорить. Новички в большинстве своем предпочитают девиц по той простой причине, что своих сил еще не знают, не уверены в них и на кого-то физически более-менее сильного нападать опасаются, а посему их начальный ration — все больше женщины и дети.

— А твой?

— Это не относится к делу, — на мгновение утратив свой беззаботно-повествовательский тон, отрезал фон Вегерхоф, отвернувшись, и вновь двинулся вперед, не задерживаясь, чтобы проверить, поспевает ли за ним Курт. — В деле же вывод следующий: личность жертв может означать что угодно.

— Пусть так, — не стал спорить он, выйдя в широкий коридор следом и зашагав теперь рядом с собеседником. — А тело?

— Пришлось вспомнить молодость, — покривился стриг, пояснив в ответ на непонимающий взгляд: — Унес с улицы и сжег.

— Чувствуется большой опыт, — неприязненно усмехнулся Курт. — Почему ты не сообщил об этом в магистрат?

— Я сообщил об этом тем, кому следовало. Второе убийство произошло, когда я уже ожидал появления Эрнста в городе.

— «Сообщил, кому следовало», — повторил он размеренно, выходя следом за фон Вегерхофом на залитую весенним солнцем каменную лестницу ратуши. — Кстати. Как ты это сделал? У тебя есть связь?

— Желаешь ею воспользоваться, дабы получить доказательства моей благонадежности? — с вновь возвратившейся беспечной улыбкой уточнил тот и кивнул, не дав ответить: — Получишь. Связью уже воспользовался я, и доказательства ты получишь завтра, если навестишь меня в моем доме (его тебе любой покажет) где-то около полудня. До тех же пор, как я вижу, работа совершенно невозможна; ты меня не слушаешь, а если слушаешь, думаешь не о том. Если ты и впредь станешь растрачивать ресурсы своей хваленой интуиции не на те выводы, мы завязнем в этом деле, pardon, намертво. На сегодня я избавлю тебя от своего общества; отдохни, оглядись, прогуляйся по городу, ознакомься с местностью, отоспись, в конце концов — судя по твоему лицу, этой ночью ты не спал, пытаясь выстроить цепь догадок относительно моих недобрых намерений. А завтра — завтра обсудим дело должным образом. Adieu! — махнул рукой стриг и, по-прежнему не ожидая ответа, развернулся, мягко и легко, словно кот, сбежав по ступеням вниз.

Глава 8

Совету фон Вегерхофа он последовал, сообразуясь также и с собственным желанием или, точнее, с неизбежностью — ничем иным, кроме странствия по улицам города, заняться сейчас было попросту нечем.

«Ознакомление с местностью» носило характер скорее номинальный: во всем, кроме мелочей, Ульм походил на покинутый им не так давно Кельн — та же набережная, разве что не вымощенная по всей ее протяженности, те же улицы, то же торжище, заполоненное всевозможным людом, те же церкви и кварталы, четко делящиеся на бедняцкие, типичные и дорогостоящие, в одном из которых, надо полагать, располагалось и жилище стрига. Выяснить, где именно, оказалось и впрямь несложно — первый же встречный в ответ на вопрос Курта ткнул пальцем влево, в сторону трехэтажной постройки с гонтовой крышей и окованной тяжелой дверью. За незадернутыми окнами не было заметно ни движения, посему нельзя было сказать с уверенностью, находится ли хозяин в доме либо же от здания магистрата направился прямиком на встречу со своими хозяевами или приятелями. Был бы Александер фон Вегерхоф человеком, Курт, несомненно, проследил бы за ним еще от самой ратуши, однако сесть на хвост стригу он не рискнул, и теперь умирал от любопытства, еще долго пытаясь незаметно для частых прохожих высмотреть в окнах дома хоть какие-то признаки жизни.

Найти дом единственного свидетеля по этому мутному делу оказалось чуть сложнее и потребовало некоторого времени и усилий; возвратиться пришлось едва ли не к самой ратуше, по тесным и довольно извилистым улочкам пройдя еще с полгорода. Отыскивая «дом с синим лебедем на флюгере», Курт не в первый уже раз подумал о том, что к улицам и жилищам надлежало бы применить те же правила учета, что и к книгам в больших монастырских или университетских библиотеках. «Улица горшечников, дом пятый», «сапожный переулок, дом третий» — вот это было бы куда как отчетливее и ясней, чем неопределенное «такой вот с поцарапанной дверью напротив вяза, как свернете»…

Разговор со свидетелем, отыскавшимся с таким трудом, затраченного времени ничем не оправдал. Праздный бюргер, запинаясь и пряча глаза, отвечал скупо и вяло, поминутно озираясь на застывшую в дверях соседней комнаты жену, каковая, очевидно, его поздними походами по трактирам довольна не была и, судя по всему, не единожды уже об этом высказалась. Ничего внятного добиться Курт не сумел, и рассказ, им услышанный, в точности повторял то, что он уже предчувствовал услышать. Выходя из круглосуточно открытого заведения, горе-свидетель был уже изрядно навеселе, чтобы не сказать сильней, и в темный проулок за углом трактира завернул по понятной нужде; увидя тело в грязи и решив, что девица пьяна, попытался добудиться ее, узнав в оной постоянную обитательницу вышеупомянутого заведения (здесь хмурая супруга насупилась еще более, из чего Курт сделал вывод, что по его уходе беднягу ожидает пренеприятнейшая беседа). Осознав, что обнаружил бездыханное тело, тот возвратился в трактир, подняв посетителей на ноги, и уже те во главе с хозяином, осветив труп, изобличили причину смерти. Попытки выяснить, не подсаживался ли кто-либо к убитой тем вечером, окончились ничем — судя по сбивчивым и не вполне внятным ответам, подсесть норовил сам допрашиваемый, однако по причине изрядного охмеления исполнить задуманное не сумел, после чего уже слабо разбирал, что происходит вокруг него.

Дом с синим лебедем на крыше Курт покинул, не испытав даже разочарования — весь этот разговор вообще был проведен более pro forma, нежели с чаянием и в самом деле выяснить нечто полезное; на беседу с хозяином трактира также больших надежд не возлагалось, хотя ad imperatum[32] и она тоже должна была состояться. Собственно говоря, вопрос о том, не уделял ли убитой кто-либо повышенного внимания в тот вечер, задавался все так же ради очистки совести; кем бы ни был на самом деле Александер фон Вегерхоф, что бы тот ни задумал, а его заключения, тем не менее, казались логичными, и следовательно, сложно допустить, что стриг-новичок, мучимый жаждой крови и потерявший голову настолько, что набросился на человека поблизости от многолюдного места, станет подбираться к жертве заранее, соблазняя и выманивая…

В гостиницу Курт возвратился ближе к вечеру, одолеваемый усталостью, голодом и унынием. С какого конца браться за это расследование, было совершенно неясно, свидетель был бесполезен, жертва безлична, познания следователя в предмете — крайне скудны, и единственным источником информации являлся субъект, полагаться на которого было полным сумасшествием и одно только существование коего в этом мире было совершенно непозволительно.

Заснул он довольно рано и проспал до позднего утра — как бы ни терзали разум всевозможные гипотезы и догадки, утомленный этим долгим днем и не оставившей его до конца болезнью организм все же взял свое. Проснувшись, Курт поднялся с постели не сразу, еще долго глядя в потолок и хмурясь собственным мыслям.

Мысли были унылые. Сегодняшняя встреча с фон Вегерхофом могла означать лишь две вещи: либо в полдень он узнает доподлинно и достоверно, что стриг не лгал, говоря о своей службе в Конгрегации, либо спустя малое время после полудня следователя первого ранга Курта Гессе попросту не останется по эту сторону бытия. Вообразить себе то, что могло бы его убедить бессомненно, Курт не мог, а потому к столу перед письменным прибором сел в настроении мрачном и фаталистичном. Обер-инквизитор Кельна, под чьим началом ему привелось отслужить почти год, сейчас наверняка заподозрил бы, что конец этого мира близок либо уже свершился, ибо, по его мнению, ничто иное не было способно заставить его подчиненного сесть за написание отчета по делу по доброй воле.

Отчет, более походящий на завещание, отнял без малого два часа — боясь упустить какую-нибудь значимую деталь, он перечитывал каждые пять строчек, припоминая любую мелочь, каждое слово и каждый косой взгляд, брошенный в его сторону Александером фон Вегерхофом. Готовое сочинение Курт запечатал по всем правилам, тщательно и скрупулезно, и, разыскав хозяина гостиницы, вручил ему с просьбой в случае его исчезновения немедленно отослать в Кельнское отделение Конгрегации — кому, кроме своего покинутого начальства, в подобной ситуации можно доверять еще, он более не смог придумать.

Хозяин гостиницы в ответ на его просьбу покривил губы, словно услышал нечто непристойное, и на запечатанный свиток в своей руке взглянул, точно на дохлую крысу.

— Простите, — проговорил тот с надменной неохотой, попытавшись отдать письмо обратно. — Я не желал бы показаться невежливым, однако хочу заметить, что подобные действия не входят в число моих обязанностей как держателя постоялого двора. Я не знаю, где вам доводилось служить до сего дня, и вы, наверное, превратно себе представляете, каково положение вещей в порядочных заведениях.

— Не понял, — проронил Курт сухо; тот распрямился, еще настойчивее вытянув руку с письмом:

— В нашем городе, видите ли, не принято втягивать в сомнительные деяния добропорядочных горожан, и…

— «Сомнительные деяния», — повторил он медленно, чувствуя, что леденеет от злости, и сдерживая жгучее желание ухватить этого напыщенного харчевника за шиворот, приложив как следует о каменную стену его бесценной забегаловки. — Стало быть, такого мнения добропорядочные горожане о работе Конгрегации?.. Кажется, отсутствие в Ульме постоянного отделения дурно сказывается на умственных способностях упомянутых горожан, да и на добропорядочности тоже — причем в первую очередь… Господин …?

— Вайгель, — отозвался тот оскорбленно; Курт кивнул:

— Вайгель… Господин Вайгель, вам доводилось слышать обо мне?

— А должен был?.. Прошу прощения, майстер инквизитор, однако у меня нет времени для…

— Курт Гессе, — напомнил он холодно. — Гессе Молот Ведьм; слышали про такого? Вижу по вашему лицу, что слышали. Наверняка вам рассказывали обо мне всевозможные мерзости и ужасы, одни других страшней. Так вот, господин Вайгель, хочу заметить вам, что все это — правда, и если в Ульме я не встречу понимания со стороны местных обитателей, эти ужас и мерзость воцарятся здесь надолго. Уж я постараюсь. Благорасположение Конгрегации к пастве, как я вижу, добрых плодов не приносит, а всякое древо, господин Вайгель, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. Перечтите Писание на досуге, дабы при нашем следующем разговоре мне не пришлось выслушивать от вас подобных речей. А теперь, — повторил он, когда хозяин, медленно белея щеками, потупился и отступил, спрятав за спину руку с письмом, — я напомню, что вы должны сделать. Если этим вечером я не возвращусь в вашу гостиницу, вот это вы должны передать в Кельн, обер-инквизитору лично. Это — понятно?

— Но как? — беспомощно воспротивился тот. — Ведь я не имею посыльных, я не торговец…

— Найдете, — оборвал Курт, и тот вздохнул, с ненавистью глядя в стену:

— Да, майстер инквизитор. Найду.

— И напоследок: не вздумайте просто бросить этот свиток в очаг, если я не появлюсь здесь. Вы ведь не настолько глупы, верно?

— Не извольте сомневаться, майстер инквизитор. Если того потребуют обстоятельства — отошлю в сохранности.

— Благодарю вас, — улыбнулся он, и хозяин покривился, точно кто-то невидимый от всей души саданул его по почке.

Из гостиницы Курт вышел в расположении духа еще более угнетенном и подавленном. Кельнские жители также утратили, как и большинство городского населения Германии, былой страх перед некогда ужасающей всех Инквизицией, однако те хоть сохранили нечто вроде уважения, это же обиталище вольных торговцев, ремесленников и прочих человеческих разновидностей, судя по всему, от излишней вольности распустилось вконец. Учинять поголовную расправу он, разумеется, не намеревался, однако откорректировать текущее положение дел и вправду следовало. Для чего, впрочем, стоило как минимум постараться остаться сегодня в живых.

К дому фон Вегерхофа Курт направился верхом — измерять собственными ногами этот галдящий запутанный муравейник он сегодня был не в настроении, а кроме того, так, с вывешенным поверх куртки Знаком, ничтоже сумняшеся расталкивая прохожих конской грудью, он привлекал к себе внимание. Если стриг и обнаглеет настолько, что убьет его в собственном доме, свидетелей того, что новоприбывший инквизитор в оный дом входил перед своим исчезновением либо гибелью, будет немало…

На стук отперли почти мгновенно; подтянутый, похожий чем-то на гостиничного хозяина прислужник склонился с важностью, достойной придворного.

— Вас уже давно ожидают, майстер инквизитор, — произнес тот с видимой укоризной, и Курт, не сдержавшись, бросил:

— Не страшно. Времени у него много.

Тот дернул бровью, однако на сей раз промолчал и отступил назад, пропуская гостя внутрь.

Дом фон Вегерхофа был старой постройки, и внутренний двор являлся скорее передней, огромных размеров и множества предназначений — у левой стены разместились несколько бочек, рядом — одинаковые холщовые тюки, вполне вероятно, что и с товаром, принадлежащим пресловутому торговому дому Фельса, у противоположной стены один на другом выстроили собою колонну три колоссальных сундука. Наверх уводила лестница, немногим более узкая, чем каменный подъем ратуши. По тесному коридору, расточительно освещаемому великим множеством светильников, Курта увел другой слуга; от обилия близкого пламени бросило в холодную дрожь, руки под перчатками заныли от позабытой боли, и на ум пришла мысль о том, что фон Вегерхоф, явно осведомленный о нем в мелочах, снабдил этот длинный проход таким количеством огня нарочно.

В небольшую комнату, пестро освещенную сквозь разноцветный витраж окна, Курта ввели торжественно, словно его ожидал pro minimum прием в пиршественной зале, объявив полное имя и должность. Фон Вегерхоф, сидящий у небольшого стола над раскрытой книгой, поднялся навстречу с показательным радушием, и слуга испарился.

— Ты задержался, — заметил стриг, и Курт покривился:

— Твой холуй мне уже это высказал. А я бы сказал, что это не его собачье дело.

— Согласен, — кивнул тот, не задумавшись. — Давненько не порол. Разбаловались… Присаживайся; скоро обед. Имея в виду состояние твоего здоровья, пища сегодня будет нежная и полезная для организма.

— Не уводи разговор. Ты знаешь, для чего я пришел.

— Fi, — наморщился фон Вегерхоф. — En voilà des manières[33]. Обсуждать дела на голодный желудок…

— У тебя, полагаю, за этим дело не станет, — оборвал Курт, по-прежнему стоя на пороге и пытаясь услышать, не щелкнет ли в закрывшейся двери за его спиной потихоньку запираемый замок. — Я хочу видеть доказательства твоих слов, если, конечно, они существуют в природе.

— Господи Иисусе, — вздохнул тот, развернувшись к столу, и повел рукой, указывая на стул против себя: — Присядь. Нечего дергаться, Гессе — вооруженная орава за дверью не притаилась, оружия в комнате у меня нет, при мне — тоже; при этом оба мы понимаем, что, пожелай я твоей смерти, мне оно и не понадобится. Но ты ведь, полагаю, нарочно красовался в седле перед всем городом, да еще и подождал у моей двери, демонстрируя прохожим, куда входишь. И наверняка оставил где-нибудь письмецо начальству с описанием всего произошедшего, посему, даже если б я и собрался тебя устранить, я это сделал бы не здесь и не теперь. Присядь; стоя так, ты смахиваешь на одного из моих лакеев.

К стулу Курт прошагал медленно, настороженно и нехотя опустившись на сиденье; фон Вегерхоф приподнял страницы раскрытой книги, вынув крохотный листок, заложенный у самой обложки, и, выложив перед ним, аккуратно пристроил рядом узнаваемый с первого же взгляда томик Евангелия.

— Своего ведь при себе нет, — уверенно сказал тот. — Разумеется, ты можешь отправиться в гостиницу, взять его и возвратиться сюда, однако видишь и сам — книга такая же, как твоя; словом — подлинная. Основную часть послания я уже дешифровал, нераскрытой осталась лишь одна фраза — она только для тебя, выявится только на твой личный ключ. Но ведь ты захочешь расшифровать все сам, полностью, верно?.. Прошу, — не услышав ответа, вздохнул фон Вегерхоф, придвинув ближе чернильницу. — Бумага — вот. Я обожду, не спеши.

То, как стриг уселся поодаль, уставясь в книгу, он увидел краем глаза — все внимание было сосредоточено на маленьком клочке, испещренном убористым текстом, и томике Евангелия — и в самом деле таком же, как и у него самого. Страницы явно перелистывались частенько — края остались ровными и не обтрепавшимися, но в месте сшива разгибались легко. На последней странице у самой обложки был тщательно выписан номер Знака Александера фон Вегерхофа.

За перо Курт взялся неспешно, преодолевая желание порывисто схватить, и текст перекладывал из шифрованных фраз в истинный их смысл, соотносясь с книгой, не позволяя себе положиться на собственную память, с небывалой точностью закрепившей все для того необходимое уже давно. На то, что выходило в итоге, он старался не смотреть, не видеть складывавшихся одно к другому слов, и даже когда работа была закончена, сперва аккуратно вставил перо в чернильницу, отложил шифрованный листок в сторону, лишь тогда окунув взгляд в составленный им текст — разом, точно нырнув зимою в прорубь.

«Пишу лично, — гласило послание, — ибо иным ты не станешь верить. Барон Александер фон Вегерхоф, особо уполномоченный агент, стриг, номер Знака сто восемнадцать, положение легитимно. Доверия достоин. О твоем отсутствии руководство Аугсбургского отделения уведомлено. На совместное проведение дознания благословляю. Зная вас обоих, прошу: дети мои, не вздорьте. Postscriptum. Огонь не преследует тебя».

Подписи не было, но этого было и не нужно — последние слова этого послания были ответом на высказанную на исповеди мысль, мысль, никому и никогда более не раскрываемую.

— Вижу, прочел, — без былой насмешки в голосе констатировал фон Вегерхоф, отложив книгу; Курт медленно поднял взгляд, молча сидя еще мгновение, и, наконец, с усилием переспросил:

— «Зная обоих»?.. «Дети мои»?..

— Да, — вскользь улыбнулся тот. — Отец Бенедикт мой духовник уже не первый десяток лет.

— Не может быть…

— Что за оскорбленный тон? — вздохнул тот сострадающе. — Вот он — еще один подводный камень на пути макаритского корабля. Надежда на армию никому не нужных служителей не оправдалась — наставники свыклись с вами, стерпелись и, в конце концов, прикипели сердцем. Упования на то, что вы сами станете жить без оглядки на кого бы то ни было — также не сбылись. В отсутствие семьи, родителей, близких вы все ухватились когтями и зубами за единственного отца, который у вас был, и теперь ревнуете его друг к другу и ко всему, что дышит… Да, Гессе, есть, кроме тебя, и другие, кому отец Бенедикт отдал часть души, и бесноваться оттого, что ты не в курсе всех его тайн, неумно. А для хваленого Молота Ведьм — и вовсе постыдно.

— Как ты сумел — за сутки? — спросил Курт, в ответ на психологические изыски стрига лишь промолчав; тот улыбнулся с прежней беспечностью, махнув рукой вверх:

— У меня голубятня. Ведь я говорил, что в городе меня считают парнем с заскоками; один из них — голуби. Я их развожу, покупаю при случае — у особых instructor’ов, должным образом натренированных. Это, помимо просто прикрытия, тоже одно из моих капиталовложений: голубиная почта. Не поверишь, сколь многие дельцы пользуются моими… pardon, услугами торгового дома Фельса для того, чтобы передать информацию своим помощникам или партнерам в Аугсбурге, Кельне, Нюрнберге; перечень впечатляет. Я даже подумываю расширить дело… Но это не к теме. Ради тебя я вчера запустил своего любимца; обыкновенно берегу его для особых случаев — скорость просто сногсшибательная, даже для почтовика. Но это, судя по всему, того стоило. Благословения отца Бенедикта тебе довольно?

— Вполне, — все еще пребывая в некоторой оторопи, произнес Курт и вздохнул: — Вот зараза, а я возвел такую стройную теорию заговора…

— Всего лишь теорию? — усмехнулся тот. — Ерунда. Что в свое время вытворял Эрнст… И это при том, что он-то знал заранее, с кем предстояло работать. Не знаю, насколько хорошо ты успел с ним сойтись, но, полагаю, о его отношении к стригам, оборотням и прочей живности осведомлен.

— Как же так сложилось? Почему ты — и вдруг в Конгрегации; откуда ты такой?

— О, нет, — невесело улыбнулся тот, поднимаясь. — Дело этого не требует, а сам я не имею пока желания откровенничать. Считай мое существование и служение Господним чудом; в некотором смысле, так оно и есть. А теперь предлагаю перейти в залу и наконец-то позавтракать. Ты ведь, полагаю, не успел за всей этой суетой с попытками оставить наследие начальству?

— А ты? — все же не сдержался Курт; фон Вегерхоф, вопреки ожиданиям, не оскорбился на его выпад, напомнив о только что прочтенном послании духовника, в коем недвусмысленно намекалось на законность любых предпринимаемых им действий.

— А я — сегодня ужинаю, — отозвался тот с широкой улыбкой, от которой нехорошо похолодело в ребрах, и коротко кивнул на дверь: — Прошу за мной. За столом и продолжим разговор. Полагаю, — уверенно предположил фон Вегерхоф, идя по все тому же узкому освещенному коридору, — на присутствии обслуги ты настаивать не будешь? Ни к чему лишние уши.

— Твои слуги не знают, на кого работают?

— Разумеется, нет. Из всех обитателей этого дома обо мне знает лишь один человек, и… О, Господи, — тоскливо пробормотал стриг, толкнув дверь трапезной залы и замерев на пороге. — Как некстати…

Курт шагнул чуть в сторону, бросив взгляд поверх его плеча, и приветливое лицо миловидной девицы, стоящей у огромного накрытого стола, утратило существенную часть своей благожелательности.

— Ма souris[34], — проворковал фон Вегерхоф, поспешно прошествовав к ней и взяв за руку. — Я полагал, ты сегодня обедаешь в своей комнате.

— Скучно, — поморщилась та. — Надоело. Но ведь и ты, вижу, велел накрывать на двоих?

— Извини, mа choute[35], но обедать тебе все же придется у себя, — сокрушенно возразил стриг. — У меня деловая встреча.

— Снова? — возмущенно начала она, и тот мягко, но непреклонно развернул ее за плечо в сторону двери.

— Извини, — повторил он, настоятельно подтолкнув девицу к выходу. — Это очень важно. À ce soir, ma petite chatte[36].

— Но к ужину ты освободишься? — многозначительно уточнила та уже на пороге, и фон Вегерхоф улыбнулся:

— Ну, разумеется. Ужин пройдет в точности согласно планам.

Девица плотоядно закусила губку. Фон Вегерхоф щелкнул зубами. Курт покривился.

— Какая гадость, — вынес вердикт он, когда дверь закрылась. — У этой помеси грызуна с кошкой не все дома, или она лечится кровопусканием?

— Занятно; а о знании языков меня не предупреждали, — заметил стриг, усаживаясь во главе стола, и он, пристроившись рядом, отмахнулся:

— Нет знаний. Tout peut arriver[37], как говорил наш наставник по безоружному бою, а посему я не упускал возможности выяснить, что именно он и прочие instructor’ы бормочут под нос, передавая нам свои умения. От вышеупомянутого наставника, правда, в памяти осталась все больше одна фраза — «cela ne vaut rien»[38].

— Произношение хромает, — приговорил фон Вегерхоф, — но если поработать…

— К чему?

— Tout peut arriver, повторяя слова твоего наставника.

Сказанное хозяином дома Курт пропустил мимо ушей — он смотрел на блюдо перед собою, всерьез решая, следует ли выбирать выражения или лучше всего высказать оному хозяину все то, что сейчас вертится в мыслях.

— Ты смеешься, — выговорил он, наконец, оторвав взгляд от запеченных улиток, выложенных на тарелке с издевательским изяществом.

— Ты обязан это попробовать, — не скрывая глумливой улыбки, возразил тот. — Во-первых, как знать, в какую ситуацию ты попадешь в будущем, и не придется ли употреблять чего похуже; начинай привыкать. Во-вторых, тебе предстоит жить некоторое время в обществе тех, кто будет посмеиваться над тобой, глядя, как ты давишься и кривишься. Вопреки всеобщему мнению, ульмцы вполне осознают, скажем так, непривычность сего блюда, а также тот факт, что требуется определенное волевое напряжение, дабы отведать его впервые, и всякого, неспособного на это, будут почитать слабым. Ну, а в-третьих, Гессе, это действительно вкусно.

— Где вы берете эту дрянь такой ранней весной? — поинтересовался Курт, нехотя опустив взгляд снова в блюдо перед собою.

— Из подвала, — с готовностью пояснил стриг. — Разводятся в больших бочках; если поддерживать нужное тепло, они прекрасно переживают зиму. Правда, сейчас они много дороже, нежели будут через месяц-другой; ко всему прочему, в «Риттерхельме» их готовят и подают неправильно. Вкусно, но немного не то. Мой повар выдерживает их над углями на решетке, отчего они приобретают неповторимый аромат, какого не добьешься просто в печи. А кроме того, к этому блюду полагается одно дополнение, — с видимым удовольствием продолжил фон Вегерхоф, указав гостю на крохотную серебряную тарелочку с тонкими, прозрачными, как стекло, ломтиками лимона. — Enchiridium[39] для новичков: аккуратно подхватываешь улиточку вилкой, потом на ту же вилку накалываешь дольку… И самое важное — после всего этого глоток темного пива. Попробуй. Не пожалеешь.

— Говорить о деле ты, судя по всему, не станешь принципиально, пока я этого не сделаю, — пробурчал Курт недовольно, с омерзением выуживая плотный комочек из раковины. — Придется.

— Ну, как? — уточнил стриг, когда он, готовясь к приступу тошноты, проглотил кисловатый кусок, почти не жуя.

— Странно, — вынужденно сознался Курт, не спеша делая глоток терпкого горьковатого пива. — Однако, должен признать, не столь омерзительно, как я ожидал.

— Сказать, что очень вкусно, самолюбие не позволяет?

— Вкусно, — сдался он. — Fateor[40]. И даже доем до конца… Как я понимаю, я только что видел того единственного человека, который знает, кто ты такой? Возможно, не мне тебя учить, однако же, не кажется ли тебе, что это несколько… неосторожно? Женщины существа переменчивые, и как знать…

— Эта — не проболтается, — возразил фон Вегерхоф уверенно. — Даже если не брать во внимание тот факт, что она влюблена в меня до потери памяти, она искренне полагает, что, случись что, встанет на костер вместе со мною, а это, согласись, стимул неплохой. О моей службе в Конгрегации ей, разумеется, не известно.

— Это что же — твоя заначка, чтобы не бегать на охоту лишний раз? — покривился Курт. — Что-то вроде бутылки на полке? И что ты станешь делать с этой бутылкой, когда по ней пойдут трещины?

— Что-то от меня ускользает тайный смысл твоих иносказаний. Что ты подразумеваешь под этим?

— То, что со временем молодая любовница с извращенными наклонностями становится старой нянькой-кормилицей. Что ты будешь делать, когда ей стукнет лет сорок? Выгнать — начнет болтать; продолжать прежнюю линию… — Курт передернулся. — Бр-р… Я понимаю, что ты и сам не мальчик, однако сомневаюсь, что тебя особенно привлекают ровесницы.

— Ну, так долго я ждать не намереваюсь, — разъяснил тот уже менее охотно. — Выдам ее замуж; это довольно просто. Первое — познакомить ее с тем, кто ей точно придется по душе. Второе — напомнить о традиционных женских мечтах; муж, семья, пироги, дети… Ну, а третье — сделать так, чтобы она захотела сменить загадочного вечного любовника на вполне понятного, родного и близкого мужа. Наскучить же женщине настолько, чтобы она возжелала от тебя уйти — несложно. После чего ею же совершается долгий тяжелый разговор, бурное прощание, и все остаются довольны. От упреков в мою сторону удерживает тот факт, что она ушла сама, переполненная даже, быть может, чувством вины по этому поводу; от желания откровенничать — страх перед Инквизицией.

— Отработанная схема?.. А какого мнения отец Бенедикт о твоих вычурах?

— А о твоих? — парировал стриг. — Я, замечу, кроме, как ты выразился, бутылки на полке нахожу в происходящем и простые удовольствия, без которых коротать вечность, согласись, довольно тоскливо.

— И много попадается таких мышек, тяготеющих к роли пайка?

— А тебе — неужто мало встречалось любительниц парней со Знаком? Отчего, думаешь, инквизиторы имеют такой успех у дам?.. Кроме того, — продолжил фон Вегерхоф серьезно, — я уже упоминал, что данный процесс не столь тривиален и прост, как кажется. И, чтоб ты знал, жертва испытывает не меньшее удовольствие, хотя и несколько иного характера; в том случае, разумеется, если не стоит цели вызвать страх и усугубить боль намеренно.

— Откуда тебе-то знать? — не сдержав откровенной неприязненности, бросил он, и стриг тяжело усмехнулся:

— Не забывай — я сам через это прошел.

Курт умолк, глядя в как-то незаметно опустевшее блюдо перед собою. Вообразить фон Вегерхофа в роли жертвы не выходило, и представить себе, каким он мог быть человеком, тоже не удавалось никак.

— Да, верно, — с усилием выговорил он, наконец, подняв взгляд. — Как это случилось?

— Все не оставляешь надежды меня расколоть? Бесполезно. Слишком мало пива для откровений… Попробуй, — возвратив в голос прежнюю беззаботность, предложил стриг, — постная телятина. Если после этого ты не скажешь, что мой повар волшебник…

— Хозяин — стриг, повар — колдун, — пытаясь вторить беспечному тону фон Вегерхофа, подсчитал Курт. — Меня здесь явно недоставало… Ну, что ж; в таком случае, я готов выслушать еще массу приятных новостей. Как я понял вчера, обнаруженное тобою тело — не единственное из того, что известно тебе и не известно городским властям?

— Не единственное, — согласился тот. — Сегодня, когда ты, наконец, способен думать о деле, расскажу все с самого начала, и начнем думать уже вместе… Итак, примерно два месяца назад, в середине января, в Регенсбурге произошел забавный incident. На улице местные головорезы прижали к стене некоего субъекта, однако субъект оказался упрямым и со своими богатствами расставаться не пожелал, посему головорезы вполне разумно рассудили, что забрать оные богатства у трупа будет куда легче. Субъект поднял крик, на который примчалась городская стража. Головорезов повязали, однако до того момента кто-то из них успел-таки пырнуть субъекта ножом. Истекая кровью, тот поразительно активно противился попыткам стражей оказать ему помощь, на вопрос о том, в какой дом или гостиницу его препроводить, отнекивался и темнил, при упоминании о враче забеспокоился… Когда до парней в шлемах дошло, наконец, что дело нечисто и надлежало бы, вообще говоря, доставить субъекта в местную тюрьму, тот достал что-то из потайного кармана и сунул в рот.

— Отравился?

— Отдал душу за минуту, а то и меньше. Вместе с ядом он закусил также клочком бумаги, который, благодарение Богу, стражи догадались таки из него выковырнуть. Половину он все же успел сжевать, остались в целости лишь несколько неполных фраз, прочтя которые, городские власти обратились в местное отделение Конгрегации. Написано было следующее: «Это последнее предупреждение. Полагаю, вы…». Это — уцелевшие первые две строки. Далее: «… все прелести вашей новой жизни». Следующие строчки расплылись и искрошились, после чего: «… Император не будет…», «… один из его…», «… стриг…», «… выбора у вас нет…», «… позор рода фо…» и, наконец, «… аши люди в Ульме с вами свяжутся».

— С первого взгляда улов неплохой, — задумчиво заметил Курт. — Кому-то предлагается оценить «все прелести» положения, в которое он попал — надо думать, на это ему было отпущено некоторое время. «Фо…» — скорее всего, «фон»; «Император», «один из его»… Один из его подданных; возможно, прежде там упоминался даже титул. «Стриг»… Один из родовитых подданных Императора — стриг?

— Судя по перехваченному письму — так.

— Но ведь это подстава, — возразил Курт убежденно. — Написано на бумаге, не на пергаменте; допустим, чтобы легче было уничтожить, случись что. Но — не шифрованное? Не переданное с гонцом, не имеющим представления, что везет? Не через голубя «… нашим людям в Ульме»? Вот так, открыто, простым и ясным немецким языком?.. За милю разит провокацией.

— Разумеется, — усмехнулся фон Вегерхоф. — Leurre[41], провокация или, как ты весьма самобытно выразился, подстава. Сколь бы ни была Конгрегация еще молода и не обучена многим премудростям, а все же кое-какие достижения в ее истории имеются; и уж коли даже следователь-выпускник не пишет донесений иначе, чем с использованием Евангелия, и только так — то предположить, что наши противники станут вести себя иначе, просто глупо. Умнее будет допустить, что у них в разработке либо уже использовании такие шифровальные системы, о которых в Конгрегации не знают и даже не умеют вообразить и перед которыми «Tawil»[42] — головоломки для детей.

— Id est[43], там, — кивнув в потолок, уточнил Курт, — всерьез это представление не восприняли?

— Восприняли, отчего же, — пожал плечами стриг. — Конечно, дезинформация видна насквозь, и вполне понятно, что ни для кого в Ульме эта записка не была предназначена, а обречена была попасть в руки Конгрегации… Однако ведь нельзя же попросту бросить ее в очаг и забыть. В любом случае следует проверить, что и как. Проверить надо даже самую безумную мысль, хоть даже и мысль о том, что господа малефики зарвались и потеряли всяческое соображение о безопасности и осторожности. И если хоть часть этой инсценировки — правда, быть может все, что угодно. К примеру, как тебе такое истолкование уцелевших строчек: «… Император не будет…» доволен, узнав, что… «один из его…» подданных предатель (вор, убийца, ненужное вычеркнуть). Нам нужен (или на нас должен работать, или вами должен быть убит) ульмский… «стриг»?.. То есть, вполне возможно, «позор рода фон» Вегерхоф. Или же — после этого «фон» стоит и вовсе мое настоящее имя.

— Настоящее, — повторил он медленно. — Ergo, кое-что из столь тщательно тобою оберегаемого прошлого все же придется мне раскрыть. Если есть вероятность того, что это известно даже противнику… Колись, Александер. Уж эта информация — важна для дела.

— Не поспоришь, — нехотя согласился тот. — Это одна из немаловажных причин, по которым я и должен был работать именно с Эрнстом. Тот знал обо мне все. Сейчас же… Фон Лютцов. Александер фон Лютцов, барон.

— «Лютцов»… Откуда ты? Это тоже может оказаться значимым, согласись.

— Либерец, — через силу выговорил стриг. — Это в Богемии. Большего тебе пока знать не надо. И то, что узнал, Гессе, запомни и — выбрось из головы. Тем более, что данное предположение из самых невероятных. Тех, кто знал меня когда-то, не осталось в живых.

— Но ведь, как я понимаю, нельзя исключать того, что им о тебе известно, даже если стриг, упоминаемый в письме, не ты.

— Исключать нельзя, — согласился фон Вегерхоф. — И мы не исключаем.

— Если продолжать эти предположения… И много в округе Ульма титулованной знати?

— Два замка неподалеку от города — мой и одной вдовствующей баронессы преклонных лет. Чуть дальше — еще три: два графских и баронский, и еще чуть в стороне — замок ландсфогта. Всевозможную безземельную рыцарскую мелочь я в расчет не беру — тех шантажировать не имеет смысла; что с них взять.

— Не согласен. Наверняка я в этом деле на положении того самого яйца, которое норовит быть умнее курицы, однако смею заметить, что именно от подобной «мелочи» можно при желании многого добиться. Если это человек еще молодой, уже обладающий рыцарским званием, однако за душой не имеющий ни медяка и ни пяди земли, зато — неизмеримую пропасть тщеславия… Посули такому имение и денег — и он сделает, что угодно, убьет кого угодно, пойдет на все, что только можно придумать.

— Вот только навряд ли Император будет особенно расстроен, узнав о таком что-либо порочащее, — усомнился фон Вегерхоф. — Рыцарем больше или меньше; таких, pardon, как ты — у него сотни.

— А если так, — предположил он. — «… Император не будет…» усердствовать ради вашего благополучия, особенно узнав, что вы, «… один из его…» рыцарей, «… стриг…». Если не желаете прозябать всю свою жизнь, то «… выбора у вас нет…». Альтернатива — огласка… суд… позор рода… и так далее. Однако, — оборвал он сам себя, — все эти измышления имеют важность только в том случае, если воспринять историю с перехваченным письмом всерьез, что довольно сложно, учитывая уже обсужденные нами подозрительные странности.

— Учитывая же два опустошенных тела, я бы отнесся к происходящему с известной долей вдумчивости, — напомнил тот настоятельно. — Что бы ни происходило в Ульме, один факт налицо: кроме меня, в этом городе есть еще pro minimum один стриг; весьма неопытный, обращенный совсем недавно.

— Который вскоре выйдет на охоту снова. Я понимаю верно? Раз в две недели, говорил ты. Две недели истекли.

— Не знаю.

От того, какая неуверенность прозвучала в голосе фон Вегерхофа — впервые за время их полуторадневного знакомства — Курт нахмурился, настороженно уточнив:

— В каком смысле?

— Раз в две недели, — медленно пояснил тот, — довольно тому, кто уже свыкся со своей жизнью. Уже приспособился, перебесился, успокоился, можно сказать. Это — размеренный, выверенный, оптимальный режим питания.

— Id est[44], тот, к которому приходят уже опытные?

— В том-то и дело, Гессе. То, как выглядят тела, говорит о буйстве, однако столь редкие происшествия… Новички обыкновенно весьма неумеренны в этом плане. Здесь объяснений может быть несколько. Первое — он в Ульме не один, и за ним есть кому присматривать, есть кому растолковать, что чаще выходить на охоту не имеет смысла; здесь есть кто-то, кто его удерживает. Например — его мастер. Тот, кто обратил его. Второе — убийств вправду больше, просто наш подозреваемый действительно из числа владетельных господ, а стало быть, имеет под рукой наполненный прислугой замок, и мы не узнаем ничего нового, пока не пойдут слухи, пущенные этой самой прислугой, когда исчезновение пяти горничных и десяти конюхов, наконец, вызовет у них недовольство. И третье. Он может быть из тех, кто стремится перебороть происходящее с ним. Тогда понятны и долгие перерывы, и жестокость при убиении. Если долго крепиться, если пытаться не позволить себе поддаваться голоду, после, когда наступает критический момент, когда голод все же одолевает и берет свое — теряешь голову.

— Опыт? — уточнил Курт, и тот, помедлив, чуть заметно кивнул.

— Опыт, — подтвердил фон Вегерхоф негромко, глядя мимо собеседника в растворенное окно трапезной залы. — Если мы имеем дело с кем-то подобным — с таким можно и договориться, пока не наступил перелом.

— Договориться? — переспросил он, невольно покривив губы. — Как? Пообещать обратное превращение я не в силах; что еще такому можно предложить? Регулярное питание в обмен на лояльность?

— В любом случае, это решать не тебе, но обещать нечто подобное можно, если до того дойдет… Знаешь, один капитан во время бури поднял всю команду на молитву и молился сам, обещая, если шторм прекратится, поставить свечу высотой с мачту. На вопрос же боцмана о том, как он сумеет исполнить такой обет, капитан ответил: «Молчи, дурак. Пусть только буря утихнет». Так вот, Гессе: пусть утихнет буря. А там посмотрим… — на мгновение стриг приумолк, по-прежнему глядя на озаренный солнцем кусок крыши в окне, и, встряхнув головой, натянуто усмехнулся: — Однако, mon ami, я бы не особенно надеялся на столь благополучный исход событий. Кроме всего этого, в деле есть еще множество нестыковок. Первая из них — смерть Эрнста. Предположим, что мы правы, что эта записка не более чем приманка, которая должна была привлечь внимание Конгрегации к Ульму, но в таком случае возникает вопрос — для чего убивать посланного по этому следу инквизитора?

— Не знаю, — отозвался Курт, предупреждающе вскинув руку, когда тот попытался продолжить, — однако есть предположение. Точнее, не предположение, а — так, пришли на ум некие аналогии. Как я понимаю, о моих расследованиях ты поставлен в известность, стало быть, знаешь, что творилось в Кельне минувшей осенью?

— В деталях.

— Все происходящее там имело одну цель: привлечь к расследованию меня, вынудить отыскать артефакт, а после, заполучив его, меня устранить. Что, если сейчас мы имеем то же самое? С одной поправкой — от Хоффманна им ничего не было нужно, кроме его гибели.

— Не сходится, — возразил фон Вегерхоф. — Убить Эрнста можно было в любом ином месте и в любое иное время. Он никогда не скрывался, работал, как обычный следователь, над всяким делом, каковое выпадало на его долю, имел место постоянной службы и покидал его, когда его присутствие требовалось где-то, как теперь. Эрнст был нарасхват, и по Германии разъезжал частенько, посему подходящих к случаю обстоятельств было предостаточно.

— Он был настолько хорош?

— Он был уникален, — невесело улыбнулся тот. — Таких, как он, в Конгрегации немного; как знать, быть может, теперь и вовсе нет. Никаким даром свыше он наделен не был, однако каким-то невероятным чутьем распознавал мне подобных едва ли не с первого взгляда. Стриги, ликантропы — это было по его части. А кроме этого необъяснимого инстинкта, Эрнст обладал и еще одним немаловажным качеством — мог выстоять в бою с кем-то из них больше полуминуты.

— Да, об этом наслышан… Тогда, быть может, все дело в том, что они, кем бы они ни были, попросту не рассчитывали на именно его появление? Надеялись на то, что пришлют кого-то менее сведущего в подобных вопросах? Ты же на весь Ульм раззвонил о том, что сюда направляется твой приятель; если с Хоффманном, как ты говоришь, ты работаешь уже семь лет, стало быть, тебя с ним видели — да вы, полагаю, не особенно и скрывались. А приятелей-инквизиторов у барона фон Вегерхофа, я так мыслю, не десяток, и понять, кто именно здесь появится, им было несложно; понять — и испугаться, что уж этот-то раскроет всю их затею в два присеста. Однако, — заметив мелькнувшую в прозрачных глазах стрига тень, оговорился он, — если б им не выпала возможность устранить его заранее, его убили бы уже в Ульме. Если, разумеется, я прав, что еще не доказано.

— Щадишь мои чувства? Не стоит. Легенда была придумана не мною, и то, что я «раззвонил» о нем, есть указание вышестоящих. Хотя, конечно, мне бы следовало подумать о том, что такой вариант развития событий вполне вероятен… Если же ты прав, если Эрнст был устранен по упомянутой тобою причине — твоя жизнь в не меньшей опасности. Молот Ведьм, участвующий в расследовании, едва ли обрадует их больше, чем гроза тварей Эрнст Хоффманн.

— Я всегда превозносился перед кельнским бюргермайстером, — заметил Курт недовольно, — тем фактом, что, в отличие от его солдафонов, служители Конгрегации не болтают лишнего. Что утечка информации в нашем деле — вещь редкая и исключительная. Я слишком хорошо о нас думаю? Что еще может объяснить тот факт, что на расстоянии сотен миль от города, где я прослужил меньше году, при упоминании моего имени люди бледнеют и заикаются?

— Нет, Гессе, здесь иное. Конгрегация, видишь ли, еще молода, и ей требуются свои легенды. Требуются имена. Твое — подходит к случаю как нельзя лучше; выпускник, за два года службы внесший в свой актив два раскрытых заговора, пфальц-графиню, князь-епископа и герцога, столкнувшийся с демонологом и выживший, лично знакомый с новопрославленным святым — что лучше можно измыслить? измышлять и не стали.

— Это что же — очередная светлая идея начальства? — уточнил он. — После каждого расследования уговаривая меня все бросить и уйти на службу в архив, они при том пускают обо мне слухи, всем и каждому разъясняя, насколько я опасен?

— Слухи пошли бы так или иначе, — возразил фон Вегерхоф. — Тем же, кого это интересует, все равно не составит труда о тебе узнать; да они, как ты понимаешь, и без того знают. Светлая идея начальства лишь ускорила твою известность среди обывателей. Гордился бы. Неужто не грезил, покидая стены святого Макария, прославиться первым же делом, entrer dans la légende[45], заслужить упоминания наставниками академии на лекциях как пример для подражания?

— И это уже есть?.. — поморщился Курт. — Боже. Разумеется, грезил, как и всякий зеленый, глупый и самонадеянный сопляк, каковым является любой выпускник.

— Вот она, самая большая подлость, какую только может совершить судьба по отношению к нам — исполнить наши желания.

— Свежая и глубокая мысль, — неприязненно отметил он. — Возвратимся к делу?

— К делу — так к делу, — усмехнулся стриг снисходительно. — Вот следующий вопрос, вплотную связанный с первым: если наш подозреваемый реален (а два тела об этом свидетельствуют), если в деле замешан кто-то из местной знати (что пока не доказано), то для чего привлекать внимание к происходящему? Для чего en principe[46] была нужна затея с этим письмом?

— На поверхности лежит объяснение явно неверное, — отозвался Курт, на мгновение замявшись. — Id est[47] — что записка попала в руки Конгрегации воистину случайно, что все так, как кажется… Но это глупо.

— Глупо, — кивнул тот. — До крайности. Объяснений, как я понимаю, у тебя нет.

— А у тебя — есть?

— Ни единого.

— Вдохновляет, — кисло хмыкнул он, без особенной охоты ковыряясь в остатках нахваленной постной телятины; фон Вегерхоф развел руками:

— Hélas[48]. Ах, нет, что ж это я; за одно можно поручиться: письмо имело целью привлечь внимание Конгрегации к Ульму.

— Письмо… — тоскливо проронил Курт, бросив вилку на блюдо и резким движением отодвинув его от себя; стриг поморщился:

— Не делай так больше. Если не намерен больше есть, а подле нет прислуги — аккуратно отставь; не дай повода к тому, чтобы местный beau monde отпускал колкости в твою сторону.

— Решил взяться за мое воспитание? Невостребованные отцовские инстинкты?

— Это règlement, — терпеливо возразил фон Вегерхоф. — Étiquette. Разумеется, кое-кто из старшего поколения принципиально не терпит «этих изысков», однако тебе — постыдно; в твоем лице здесь будут видеть Конгрегацию. Твой позор — ее позор. А теперь продолжай. Что с письмом?

— Не знаю даже, насколько прилично уйти сразу же после поглощения пищи, — с уязвленной насмешкой отозвался Курт, — однако я должен ненадолго покинуть сей гостеприимный дом. Votre permission, барон фон Вегерхоф, я хотел бы возвратиться в гостиницу, где меня ожидает одно неотложное дело.

— Avec votre permission [49], — поправил тот меланхолично. — Не скажешь, какое именно?

— Говоря благопристойно, хочу отобрать назад кляузу, которую я оставил хозяину на случай, если тебе придет в голову меня упокоить. Как бы он в мое отсутствие не наворотил чего с перепугу.

— На довольно унылой ноте завершается беседа. Я надеялся, что твой свежий взгляд сумеет привнести пару новых идей или увидеть мелочь, ускользнувшую от моего внимания.

— Я вернусь, — возразил он, поднимаясь. — Не увлекись тут мышкованием, я скоро.

Глава 9

Курт возвратился лишь спустя час. Этот перерыв в разговоре, кроме вынужденности, имел и некоторые черты необходимости — все услышанное следовало взвесить, разложить на составляющие детали и осмыслить; путь от гостиницы к дому фон Вегерхофа он проделал, пустив коня шагом и не глядя по сторонам, без особенного удивления отмечая, что прохожие сторонятся, уступая дорогу. Вопросов, крутившихся все это время в голове, было множество, и каждый удручал либо тем, что ответ был известен, но бессмыслен, либо тем, что ответа не имел вовсе…

— Можешь ли ты поручиться, — с ходу спросил он, едва лишь дверь комнаты фон Вегерхофа отгородила их от лакейского слуха, — что кому бы то ни было со стороны не удастся вызнать о твоей службе в Конгрегации?

— Ручаешься за благонадежность отца Бенедикта? — отозвался стриг и, встретив убивающий взгляд, улыбнулся: — Значит, могу. Этот факт можно считать непреложным.

— Однако быть уверенным в том, что им не известно также, кто такой на самом деле вертопрах фон Вегерхоф, нельзя, верно? Что твои прежние знакомства? Ты говорил, что знающих тебя не осталось в живых. Это точно? Понимаю — люди; но ваши — живы, полагаю?

— Надеюсь, нет. По крайней мере, на родине.

— «Надеюсь», — повторил Курт недовольно. — «На родине». Однако и ты провел во Франции… сколько?

— Шестнадцать лет.

— Гарантии того, что кое-кто из них тоже не решил попутешествовать — где? Их нет. Стало быть, есть вероятность того, что кто-то из твоих приятелей может тебя опознать. Или уже опознал, и они выстроили все это дело, в чем бы оно ни состояло, имея в виду тебя.

— Вероятность — есть; le monde est petit[50]… — неопределенно кивнул тот и, помедлив, вздохнул: — Присядь. Сначала я вновь пожалуюсь на судьбу, сожалея о том, что ты — не Эрнст, который уже все это знает, а после ты выслушаешь краткую лекцию. Есть вполне определенные règles de conduite[51], Гессе. Некая norma. Эти правила не нарушаются, ибо они — единственное, что способно удерживать сообщество стригов на грани мирного сосуществования; ведь там нет войск, судей и адвокатов, нет тех, кто следит за порядком, оставаясь неприкосновенными сами. Правила одинаковы для всех, в любой точке мира, в любой стране, городе — везде. Есть предписания, которые желательны, однако не обязательны для исполнения, а есть такие, которые преступить нельзя. Одно из них: явившись на чужую территорию, прежде чем даже подумать о том, чтобы выйти на охоту — представься. В применении к нынешней ситуации это имеет следующий смысл. О моей принадлежности к Конгрегации им не известно и известно быть не может; стало быть, если кто-то узнал меня, он узнал Александера фон Лютцова, и только. Это означает, что в отношении меня действуют общепринятые законы, и, приехав в Ульм, он должен был прийти ко мне. Здесь — моя территория. По всем правилам хозяин — я, и ни одного облезлого воробья никто не может тронуть в этом городе без моего ведома.

— И эти правила так уж ненарушимы?

— Вообще говоря — да. Обыкновенно в нарушении нет смысла; не припомню, чтобы кто-либо отказал вновь прибывшему в праве на охоту — разве что могут высказываться кое-какие пожелания, предостережения; к примеру, совет держаться подальше от некоторых домов или заведений. И подобное положение дел, как правило, недолгое, ибо стриг поопытней предпочтет все же свой собственный город или, быть может, деревеньку, в поисках которых вскоре и удалится; тот же, кто еще не определился в своих планах на будущее, либо поступит так же, либо примкнет к хозяину данной территории. Если даже новичок пожелает остаться сам по себе, город вполне можно поделить полюбовно. Любой вопрос, связанный с этим правилом, вполне решаем, а посему поводов к неисполнению нет.

— Словом, чем лезть на рожон, проще соблюсти приличия, — подытожил Курт, и тот кивнул:

— Словом — да.

— Однако же, — продолжил он настойчиво, — они задумали, я так понимаю, пакость с точки зрения любого стрига. Привлекли к городу внимание, затащили сюда инквизитора, спровоцировали расследование; что бы ты сказал, если бы кто-то явился к тебе с подобными планами?.. Быть может, оттого и не стали показываться на глаза?

— Я не знаю о существовании «их», не забывай. Откуда мне? Я старый больной человек, живу спокойно и ни во что не вмешиваясь, и в особенности — не читая перехваченных Конгрегацией писем. Я узнал бы лишь, что есть «он»; и все, что я мог бы сделать, прослышав о найденном теле, это прочесть новичку гневную отповедь и порекомендовать быть сдержанней. Ни о каком его участии в заговорах, тайных обществах и прочем я не имел бы ни малейшего понятия. Это первый вариант развития событий. Но есть и второй, и третий.

— К примеру?

– À titre d'exemple[52] — так. Новоприбывший является, отрекомендовывается по всем правилам и ведет себя вполне мирно, ибо имеет в виду одну из важных причин к соблюдению данного обычая, кроме абстрактных рассуждений об общественном договоре. Для начала, ему (или им) неизвестно, каковы мои планы на этот город. Быть может, я намерен обживать его.

— В каком смысле?

— В том, чтобы создать птенцов. Быть может, в данный момент мною подыскивается нужная candidature. А возможно, я такую уже нашел, и сейчас в процессе подготовки к самому действу.

— «Птенцов» — это..?

— Да. Если я мастер (а ему неизвестно с точностью, так ли это), я вполне могу создать собственное гнездо.

— «Птенцы»… «гнездо»… Как, однако, у вас все изысканно, — заметил Курт. — Ну, что ж, пусть гнезда и птенцы. Если я верно понял, на твой город никто не сможет наложить лапу, если ты вот-вот снесешься или оных птенцов уже высидел. Так?

— Неверно. Не сможет — если не сможет. Видишь ли, здесь, как и при исполнении любого закона, вступают в действие пути его обхода. То есть, второй вариант. Мне представились, однако на мирное сосуществование я надеяться не могу по одной простой причине: он сильнее или их больше. Мне могут прямо заявить, что город теперь будет принадлежать им, что я могу убираться отсюда прочь либо же присоединиться — само собою, на правах подчиненности. Есть, конечно, вероятность и того, что дозволят остаться, если я буду соблюдать установленные ими правила.

— И на этот счет в ваших законах ничего не сказано?

— Отчего же, — чуть усмехнулся фон Вегерхоф. — Сказано. Выживает сильнейший. Пока мои предполагаемые соперники не опустились до беспредела, никто даже не взглянет в их сторону. Поддерживать слабые ветви искусственно никто не станет — для чего портить породу?

— А то, что они гадят в твоем доме и привлекают внимание Инквизиции к твоему месту обитания — это все еще в пределах?

— Да. Это в пределах. Если (теоретически) мне придет в голову отыскать старших мастеров, дабы пожаловаться им, они вполне могут заметить, что задуманное нашими неведомыми гостями — на благо всем, ибо, пусть и незнаемо как, нанесет вред Конгрегации. Что же до моих неприятностей, с этим связанных, то — у тебя есть приятель-инквизитор, скажут мне. Используй его, чтобы решить свои проблемы.

— А ты — теоретически — знаешь, где находятся представители вашего племени? — уточнил Курт, и стриг развел руками:

— Я этого не сказал. Есть, Гессе, определенные места (и они мне известны), в которых раз в определенный отрезок времени появляется agent. Причем не «нашего племени»; смертный. Слуга. Если у меня есть важное дело — действительно важное — мне назначат новую встречу, от которой со всевозможными предосторожностями, не позволяющими увидеть и запомнить дорогу, меня доставят на аудиенцию к старшим.

— Не особенно-то вы компанейские ребята, как я посмотрю. А если мне просто-напросто тоскливо? Сидеть в каком-нибудь городишке лет сто, одному, среди простых смертных… Попросту пообщаться — не сойдет как аргумент для встречи?

— Тоскливо — ищи такого же, как ты. Или такую же. Или троих, пятерых — создайте клан. Создай гнездо; времени скучать не останется. Не поднялся до уровня мастера — поднимайся; тоже занимает не один год. Не способен ни на что — дождись рассвета, и хандра развеется.

— Круто. Могло бы стать неплохой ересью в людском сообществе. Монастырь со старой братией, кучка монашествующих в миру по всей стране и полное самообеспечение пищей духовной и телесной. Нарушения устава разбираются путем кулачных боев между братьями — стенка на стенку.

— Règle du sécurité[53], — пожал плечами фон Вегерхоф. — О них никто не знает, их невозможно найти, а следовательно — уничтожить. Однако должен заметить, что подобное поведение — не распространенная среди стригов точка зрения на жизнь. Это, я бы сказал, очень по-немецки. Во Франции я наблюдал полнейшую противоположность; те, с кем мне довелось общаться там, ведут весьма активную светскую жизнь, не таятся от своих и вполне радушно принимают всякого новичка, будь то обращенный десять лет назад молодняк или же мастер, чей стаж исчисляется столетиями — главное обладать хотя бы зачатками манер, дабы с тобою было не противно общаться и не зазорно появиться в обществе. Скажем так, от простых смертных французских стригов отличает лишь протяженность жизни и часы появления на публике.

— Иными словами, их гнездо или как там… тебе известно? Известно место сбора, известны имена, известно все?..

— Хочешь узнать, не было ли обнаруженное мною гнездо зачищено? Нет. Не было. Во-первых, Франция — не наша юрисдикция, и для более или менее пристойной боевой операции на территории иного государства германская Конгрегация должна провернуть нечто невообразимое. А во-вторых… Гессе, не впадают они в спячку с наступлением рассвета. Забудь все то, что слышал от мамы или приятелей по академии. Попросту сон — хороший способ убить время и дать отдых мозгу и нервам, однако никакого оцепенения, в период коего стриг неподвижен и беспомощен, не происходит. Есть задача — укрыться от дневного света; и для этого довольно закрыть ставни. После чего можно заниматься, чем душе угодно. Книжку почитать, скажем, пока стража, состоящая из хорошо обученных людей и членов клана пониже полетом, оберегает твой покой. Посему мысль, пришедшая в твою голову, а именно — зачистка гнезда с наступлением утра, hélas[54], бесплодна.

— Иными словами, зондергруппы, ориентированной на борьбу со стригами, у нас нет?

— Отчего, есть. Учти, к слову сказать, что сейчас я раскрыл тебе информацию, уровень секретности которой намного превышает твой ранг.

— Многое из того, что мне известно, намного превышает мой ранг, — возразил Курт уверенно. — Что ж, это утешает; пусть хоть что-то. Итак, подводя итог сказанному: если бы присутствующие в Ульме знали о твоем здесь существовании, они давно объявились бы. Так?

— Pour cela[55]. Кроме всех вышеперечисленных причин к тому, есть и еще одна, прямо связанная с задуманным ими делом. Попав во внимание Инквизиции, я могу запаниковать и натворить глупостей, которые могут столкнуть один из кирпичиков возводимой ими башни, отчего все их планы пойдут прахом. Предупредить меня о проводимой ими операции на моей территории следует хотя бы для того, чтобы велеть мне, pardon, не путаться у них под ногами, если уж не привлечь к сотрудничеству.

— Стало быть, если ты перед ними засветишься, если, пусть среди них и нет твоих прежних знакомцев, в тебе признают сородича… Они вступят с тобою в контакт?

— Не задавайся, — с невеселой снисходительностью усмехнулся фон Вегерхоф. — Эту мысль я обдумываю уже не первую неделю. Да, если так — вступят. И тогда мы будем знать о них пусть не все, но многое. Одолеваемый сей мыслью, я брожу ночами по Ульму округ трактиров, коли уж он их так любит, пытаясь выследить его или заметить хотя бы улицу, если не дом, откуда он появляется, или самому, au pis aller[56], попасть ему на глаза; словом, брожу à l'aventure[57] и пока, как видишь, тщетно.

— Днем ты беседуешь со мной… книжки читаешь, как погляжу, покуда стража тебя оберегает, ночами бродишь по городу… Когда ты спишь? Вы вообще спите? Не для того, чтобы убить время, а — необходимость в этом есть?

— Разумеется. Сон — ведь это не только отдых тела, это и отдых рассудка. И то, и другое даже у новообращенного гораздо сильнее человеческих, действовать могут лучше и дольше, ergo, они имеют в передышке даже большую необходимость. Хотя, и более редкую. Само собою, я сплю, однако мне для восстановления сил требуется меньше времени, но это — мне. Я не имею своего гнезда и не растрачиваю сил на поддержание мысленной связи с птенцами — а ведь она постоянна. Что же касается текущего расследования, то я вполне могу позволить себе провести в делах пару дней, в патрулировании города — пару ночей и уделить сну час-другой наступившим утром, не теряя работоспособности.

— А прочее? — честно пытаясь следить за тем, чтобы вопрос не прозвучал излишне резко, поинтересовался Курт. — То, что еще нужно для поддержания твоей работоспособности? Это ты тоже выискиваешь ночами, или с сей незавидной ролью управляется твоя лоретка?

— Обыкновенно — да, — отозвался тот спокойно, однако почудилось, что на сей раз обычная усмешка фон Вегерхофа была не вполне искренней и принужденной. — Сейчас же, как я уже упоминал, Великий пост; для меня это значит нечто большее, чем для кого-то иного.

— Судя по словам твоей мыши, пост ты все же нарушаешь.

— Это лишь игра, — пояснил тот коротко. — Не более. Этим не насытишься и это… не выводит из равновесия так, как охота. Это — постные булочки на растительном масле, если тебе будет понятней в сравнении.

— И когда пост закончится… Но как тебе удается избежать паники или хоть слухов? Ведь не первый год ты живешь здесь и за это время наверняка перепортил кучу народу.

— Вовсе нет, — возразил фон Вегерхоф через силу. — Единицы. Больше — не было необходимости.

— Но вот что интересно: живут же другие, живут в городах… Как они с этим справляются? Они наверняка не постятся годами, как ты, от дела к делу.

— Люди просто не помнят. Если не ставить себе обратной цели, человек забывает все, что происходило с ним. Нанесенные раны затягиваются за два-четыре часа, а болезненные ощущения незначительны.

— Значит, стриг обладает способностями к внушению? И может…

— Может, — кивнул тот. — Я пока не могу — слишком мало времени я мог уделить тому, чтобы учиться владеть своими силами, однако настоящие мастера — да, они повелят тебе одеться, выйти из дому и принести себя на блюде, сами находясь при этом через улицу от тебя.

— Вообще говоря, зло берет, — внезапно для самого себя оборвал Курт. — Почему я, выпускник святого Макария, всего этого не знаю? Почему следователь Конгрегации, приступая к службе, не в курсе подобных вещей? Почему справка на эту тему, полученная мною из учебника, занимала полстраницы и содержала в себе народные предания вместо достоверных сведений? Сколько ты уже в Конгрегации? Мог бы за это время учебник написать — ну, хоть справочник!

— Справочник составлен, — возразил фон Вегерхоф. — Сейчас у архивистов — переписывается, и уже следующим годом он поступит в академию. Пока краткий — лишь основные, я бы сказал, жизненно важные сведения, посему на очереди, само собою, более пространный учебник. Составление его — процесс долгий и сложный; я ведь, как ты сам понимаешь, не совсем типичен в своей среде, и с вышестоящими приходится обсуждать любой вопрос, доказывая, à titre d'exemple[58], что предоставленная мною информация касается племени стригов вообще, а не только лишь меня в частности. Или — что она верна en principe[59]. Особенно нервически наверху относятся к сведениям, начинающимся со слов «в отдельных случаях», «некоторые» и «иногда». Это приходится переписывать по два-три раза, после чего править и сочинять внушительные «Supplementum»[60]… Спустя лет пять-семь, Гессе, о тебе станут говорить «старая гвардия», поражаясь тому, как тебе удавалось работать и даже — mon Dieu! — раскрывать дела.

— Сам удивляюсь, — пробормотал Курт недовольно. — Скорее всего — непостижимой Божьей милостью.

— Это одно стоит многого, — заметил стриг столь серьезно, что он взглянул на собеседника с подозрением, ожидая в продолжение колкости либо откровенной издевки. — Эту истину я прочувствовал.

— Личный опыт? — уточнил Курт, и тот вновь усмехнулся:

— Ставить опыты на Господней милости — дело неблагодарное, Гессе. Хотя, следует признать, у меня сей опыт удался… Присоединишься к обеду? Не люблю есть в одиночестве.

— Ну, еще бы… — невольно хмыкнул он, переварив широкую улыбку хозяина дома на сей раз уже привычно и почти спокойно.

***

В гостинице задумчивого майстера инквизитора ожидал, как наверняка выразился бы фон Вегерхоф, surprise agréable[61] — за полчаса до его возвращения хозяину было передано тщательно запечатанное письмо с просьбой вручить беспокойному постояльцу лично в руки. Со своей судьбой владелец, судя по его понурой физиономии, решил смириться, и никакого укора в его взгляде Курт, как ни старался, не обнаружил.

Краткое послание было подписано ульмским канцлером и содержало сведения о том, что ничего, подобного происходящему в городе теперь, за последние сто тридцать восемь лет замечено не было; за более дальние сроки Зальц не ручался, ибо составленные до упомянутого периода хроники грешили явными приукрашиваниями незначительных событий и столь же неприкрытым замалчиванием происшествий важных, имеющих, правда, все более социально-политический смысл. Поразившись и порадовавшись столь исполнительной готовности к сотрудничеству, Курт спрятал эпистолу в томик Евангелия и улегся на постель, подложив под голову руки и глядя в потолок. Полученная сегодня информация требовала осмысления, однако вместо стройной систематизации в голове крутились бури мыслей и шквалы эмоций.

Доносящийся из открытого окна шум вечернего города казался чем-то чуждым и противоестественным; близким, пусть и плохо понятным, но едва ли не привычным мнился мир иной — тот, в котором по ночным улицам бродят бессмертные создания, таясь днем за плотно запертыми дверями домов и творя десятилетие за десятилетием и век за веком свою собственную историю, храня собственные предания, выстраивая свои, особые законы и создавая свое общество, стоящее в стороне и над обществом смертных, чья жизнь — преходяща, а судьба — предрешена. Прохожий, чей пронзительный голос выкрикнул сейчас что-то, наполовину заглушенное множеством других слов и звуков, хозяин этой гостиницы, торговец на рынке, женщины у колодца — все они существуют словно в иной сфере бытия, словно за толстым и кривым стеклом, не ведая, что творится вокруг них, как не знают о том, какие твари копошатся и какие тайны сокрыты в земной тверди под их ногами. Воистину подлинным был мир ночных тварей, человеческой крови и смерти, мир этих законов и преданий, в котором существует теперь и он сам, столь же чуждый им…

Смертный человек в мире тьмы и теней…

Тьма упала на глаза разом, словно покрывало, и лишь по этой внезапности Курт понял, что уснул, не заметив сам, как — уснул без снов и видений, проспав до позднего вечера. Близящееся полнолуние исподволь распаляло почти уже сглаженный диск, озаряя комнату пробивающимся сквозь холодный ночной воздух ровным сиянием, город затихал, уступая свои улицы иному шуму, редкому и случайному, и — тишине, за которой укрывался беззвучный неясный мир…

Распорядитель возник у его стола, стоило лишь успеть усесться поодаль от прочих любителей ночной жизни, и ужин появился на столе немедленно. Проведя эксперимент с пивом и запеченной говядиной у фон Вегерхофа, Курт решил рискнуть и пойти дальше, заказав поджаренный шницель. Никаких возражений по этому поводу желудок, кажется, не высказал, из чего он сделал вывод, что о здравии неприветливой лесной ведьмы стоило бы при случае как следует помолиться.

О том, что, отужинав, майстер инквизитор не поднялся вновь в свою комнату, а вышел прочь, владелец наверняка задумался, возможно, решив даже, что оный вздумал отловить бродящего по улицам стрига собственноручно и в одиночку. Вообще говоря, нельзя было утверждать, что хозяин ошибся бы в подобных мыслях; что еще он мог бы предпринять, наткнись сегодня на упомянутое существо, Курт не представлял. Разумеется, самым верным было бы, если б и впрямь повезло увидеть уже знакомые кошачьи движения одной из теней на ночных улицах, отследить ее перемещения, вычислив, куда именно она направится, однако в самой возможности этого он сильно сомневался. Приди в голову, скажем, фон Вегерхофу пройтись по Ульму и возвратиться домой, оставшись незамеченным — и у него это получилось бы без какого бы то ни было напряжения и даже особенного старания. Оставалось надеяться лишь на то, что тот не ошибся в своих выводах, и его незаконопослушный собрат впрямь еще неопытен, неосторожен и не обучен всем тем умениям, что довольно скоро постигает любая подобная тварь…

Луна, зацепившись за конек крыши дома через улицу, озаряла каменные переходы неправдоподобно насыщенно, ярко, явственно рисуя очертания темных окон, кое-где — с полосами света, пробивающимися сквозь плотные ставни, дверей, запертых и недвижных, обломков камня под ногами, блестящих темной жижей луж, отражающих в себе подобие небесного светила. Любая тень казалась непроницаемо-черной, словно вход в горную каверну, в пещеру, ведущую в подземелье, преисполненное Неизвестным…

С другой стороны, увидев стрига перед собою, не предпринять попытки к задержанию (что должно быть, по иронии судьбы, много проще, нежели убить его), рискнуть, позволив ему уйти… Для себя Курт еще не решил, что в его ситуации будет глупее. Вычислить расположение местного гнезда, не имея четкой статистики перемещений хотя бы одного его члена по городу, фактически невозможно; захватив же одного из них, это можно будет узнать уже через пару недель, когда голод даст в руки допросчиков неоспоримое и явное преимущество.

Если верить выкладкам фон Вегерхофа, то с молодой особью проблем будет еще меньше — тот не протянет и недели. Главное — найти подвал поглуше с дверью, желательно решетчатой, покрепче. Вполне возможно ожидать, что ради такого дела местные власти с радостью одолжат один из тюремных…

Холодный дух еще не воскреснувшей весны убивал запахи уличной грязи, придавая жизни слабо пробивающимся ароматам вспухших почек и ранних цветов, облепивших чуть выступающие кое-где под окнами балкончики и карнизы; звуки ночного города ощущались чеканно и внятно, словно не слухом, а всей кожей, словно даже являлись зримо в звенящем от лунного света воздухе. Собственная поступь, сколь ни неспешная, ударяла в тишину, разбивая и остро шурша ее осколками под подошвой. Шаги того, кто сейчас же, в эту же минуту, обходит этот же город в других его улицах — они не слышны; его шаги не услышатся даже за самой спиной, даже у самой спины. Рядом — они не слышны. Так же, как не слышно касания земли тем, другим, пусть и столь пока неопытным, пусть и не искушенным еще в искусстве смерти; даже он, еще не постигший всех тайн собственной жизни — самое опасное из всего, с чем можно столкнуться здесь.

Самое опасное — если только неверны догадки о том, что подле него мастер. Тот, кто старше, опытнее, сильнее. Опаснее…

Песий лай неподалеку сквозь чей-то громкий голос… Что означает он? Что мимо дверей, за которыми четверолапый страж жилища еще минуту назад мирно спал, сейчас промчалась быстрая тень, которой тот не увидел, но запах которой ощутил? Или попросту нетрезвый ночной кутила прошел слишком близко от чужого дома, быть может, даже задев дверь и тем побеспокоив пса? Или не означает ничего.

И откуда знать, быть может, и впрямь почуяв ночную бестию, охранитель человеческого обиталища, напротив, замолчит и присмиреет, позабыв даже и дышать…

А возможно, сегодня на этих улицах и вовсе лишь один стриг — живущий днем в доме за тяжелой дверью с голубями на верхнем этаже под крышей.

И сколько их будет теперь — таких ночей, когда от всякого шороха вздрагиваешь, любое движение или хоть призрак его вызывает холодную дрожь во всем теле, а утром — возвращение в освещенную солнцем комнату, где все опасения будут казаться глупыми, за собственный страх будет невыносимо перед собою совестно, а за бесплодные блуждания по городу — на себя же будет подыматься бессильная злость…

Тень…

Снова тень. Быстрая, тонкая, едва видимая глазу — тень, соскользнувшая с крыши почти уже за пределами видимости, в темноте, в сгущенном луною мраке, где смыкаются две стены соседних домов. Тень, мелькнувшая и — исчезнувшая…

Того, как ноги понесли следом за нею, не замечается — словно тело стало двигаться само по себе, словно без участия воли и разума, ибо, если дать волю разуму — он не позволит телу двигаться. Разум скажет, что это не имеет смысла, разум придумает что угодно для того, чтобы не пустить тело навстречу возможной смерти. Но разум молчит — и тело движется.

Ноги стараются ступать тихо, но собственный слух, словно гвоздями, пробивается шорохом песчинок и хрястом уличного мусора под тяжелой толстой подошвой сапог. Руки пытаются взвести арбалет неслышно, но тишину режет, как нож, скрип струны и лязг цельностальной стрелки в ложе. Легкие пытаются впускать воздух, не дыша, но самого себя оглушает шум и стук крови в собственных висках. Чуть отпущенный с привязи разум говорит, что так лишь кажется, хотя тут же и спорит сам с собою, замечая, что — так кажется ему, а тому, другому, слышится…

Теней две.

Бесформенное скопище темноты в темноте покоится на земле, а другое, склонившись, медленно, словно бы опасаясь чего-то, опускается рядом на корточки, протягивая руку…

Подойти ближе неслышно уже нельзя, уже услышит кто угодно, даже и человек; слишком близко…

— А ну, встать, тварь, и шаг назад — живо!

На стиснутый шепот тень обернулась рывком, оставшись, как была — на корточках перед неподвижным человеком, лежащим неподалеку от стены, и Курт повторил, осторожно приблизясь еще на два шага:

— Я сказал — встать и отойти от него назад!

Тот все же поднялся — неспешно и напряженно, отступив чуть в сторону, шагая неслышно и мягко, и Курт так же медленно и настороженно сделал еще три шага к неподвижному телу, пытаясь не отвести прицела и взгляда от молчаливой тени и в то же время увидеть, что с тем, на земле…

— Мертв, — безмятежно сообщил тихий голос, и направленный на тень арбалет чуть дрогнул в руках от неожиданности. — Только это не ваш случай, майстер Гессе: зарезан. Ограбление, судя по состоянию одежды.

Еще мгновение он колебался, все так же стоя чуть в стороне от неподвижной тени, и, наконец, чуть шевельнул рукой с арбалетом, указуя направление:

— В сторону. К свету. Медленно и без выкрутасов.

Тот подчинился тут же, послушно отойдя от стены дома на середину узкой улицы, под свет наполняющегося диска луны, и Курт приблизился, уже начиная осознавать разумом то, что видело око — пусть и были движения этой тени плывущими и невесомыми, пусть и ступала она беззвучно, как кот, и все же чего-то в них не хватало для того, чтобы хотя бы сравнить со словно ускользающими от взгляда движениями фон Вегерхофа. Перед ним был человек — поднаторевший в своем деле куда лучше него, но — человек…

— Оружие? — уточнил он коротко, и тот кивнул:

— Разумеется. Но против вас я его применять не намереваюсь, майстер Гессе. Можете подойти и рассмотреть меня, если желаете; я вас вижу, а вы меня — нет. Довольно нечестно.

— Нечестно, — согласился Курт, приближаясь. — Как и то, что ты меня знаешь, а я не знаю тебя.

— Познакомимся, — пообещал тот, чуть отведя руки в стороны, демонстрируя всем своим видом полнейшее дружелюбие, и он опустил арбалет, готовясь, однако, вскинуть оружие в любой миг.

Ночной незнакомец оказался невысоким парнем чуть младше него — это легко виделось даже в призрачном лунном свете. Выходя на улицы Ульма, тот готовился явно не к посещениям трактиров и кабаков; одежда сидела плотно — короткая куртка и штаны из хорошей крепкой ткани, подошвы плотно охватывающих голень сапог была тонкой и беззвучной, пальцы облегали высокие замшевые перчатки, а голову обтягивала низко сидящая на лбу шерстяная шапка.

— Ну, что ж, познакомимся, — согласился Курт, подойдя на расстояние вытянутой руки, и, на миг приумолкнув, чуть повысил голос: — А теперь брось свои игры, подруга, и давай в открытую. Что тут происходит?

Несколько секунд тишины были ответом и, наконец, прозвучала чуть растерянная усмешка:

— Надо же… На чем я прокололась?

— Сначала ответы на мои вопросы, — хмуро отозвался он. — Что тут происходит? Кто ты и откуда меня знаешь? Что делаешь на улицах? Что делаешь у трупа?

— Я с вами на «вы», — заметила незнакомка укоризненно, но по-прежнему без враждебности; Курт молча приподнял руку с арбалетом, и та улыбнулась: — Бросьте, майстер Гессе. Не в ваших это правилах — убивать, не разобравшись… Итак; пройдемся по списку ваших вопросов. Что происходит. Происходят убийства, как вам известно — некто мнит Ульм своим охотничьим уделом. На улицах я делаю то же, полагаю, что и вы — я пытаюсь выследить его. Труп? обнаружила случайно.

— Один вопрос оставлен, — напомнил он; та кивнула:

— Верно. Мое упущение. Адельхайда фон Рихтхофен, имперская разведка… Судя по вашему растерянному виду, майстер Гессе, Александер обо мне не упомянул. Что ж, узнаю паршивца. Вечная жизнь — вещь временами скучная, посему он развлекается за счет окружающих. Он уже устраивал вам эффектное явление ясным днем в солнечных лучах? Александер проделывает это со всеми, кому доводится с ним работать; он полагает это забавным.

— Я уже начинаю свыкаться со всем, — не сразу выговорил Курт, — однако…

— Понимаю, — улыбнулась она. — О вашей подозрительности наслышана, майстер Гессе, посему к скепсису готова. Тем не менее, к своему великому сожалению, доказать свои слова наглядно не имею возможности; пароли и ключевые фразы нашего ведомства вам ничего не скажут и будут лишь пустым звуком, и в отличие от Александера, я не могу показать вам Знака или предъявить шифровку с личным благословением отца Бенедикта. Вам остается поверить мне на слово. Ну, или довериться логике: никто из ваших врагов всего мною сказанного знать не может. Допускаю, что им может быть известно о многом, но не о колкостях, каковые вы отпускали вчерашним днем в доме Александера в адрес его несчастной возлюбленной. Произошло это, если я верно помню его рассказ, сразу после прочтения вышеупомянутой шифровки… Напрасно вы так с ним. Он пережил многое и заслужил лучшего.

— Взаимодействие имперских и конгрегатских служб предполагает это — сплетни напарников за спиной друг друга?

— Я не сплетничаю, — серьезно возразила она. — Лишь призываю вас несколько сбавить обороты и не обобщать данных, о которых не осведомлены в полной мере. Что же до вас — мы обсуждали не ваши достоинства и недостатки, а лишь пытались решить, следует ли посвятить вас во все детали. Было решено, что следует. Александер по сию пору этого не сделал… быть может, выдумывая очередную остроумную, с его точки зрения, выходку с моим явлением. А возможно, надеялся именно на такую нашу встречу. Не удивлюсь, узнав, что в данный момент он наблюдает за нами и от души веселится, хотя, согласно нашей договоренности, его сектор обследования — восточнее.

— Что вы делали на крыше? — на ее слова никак не ответив, по-прежнему неприветливо осведомился Курт; Адельхайда фон Рихтхофен передернула плечами:

— Наблюдала за улицами, разумеется. А теперь ответьте и на мой вопрос: на чем вы меня поймали? До сих пор все проходило гладко.

— Запах, — пояснил он; та с затаенной оскорбленностью изогнула бровь:

— Простите, не поняла?..

— Мыло. Пахнет дорогим мылом. Даже Александер при всех его заскоках не станет пользоваться таким, а уж тем паче — какой-то мальчишка, любящий бегать ночами по крышам. Кроме того, этот сорт мне хорошо известен. Довольно популярен у дам высокого сословия.

— Возьму на заметку, — кивнула та. — И, раз уж у нас сложился столь непринужденный светский разговор, майстер Гессе, позволю себе также добрый совет: если намерены и впредь разгуливать по ночному Ульму, купите себе охотничьи сапоги. Ваши колодки, конечно, удобны для боя и путешествий, но это лишь ко мне вы сумели подкрасться (примите искреннюю похвалу от профессионала — немногим это удается), однако же, будь на моем месте тот, кого вы разыскивали, ваш топот он услышал бы еще по ту сторону улицы. Кроме того, выслеживать его на земле — плохая идея. Так и вы в большей опасности, и упустить его из виду проще. Крыши — вот что нужно. Для чего, опять же, требуется совсем иная обувь.

— Учту, — отозвался он коротко, разряжая арбалет и злясь на себя за то, что упомянутого этой дамочкой оружия никак не может разглядеть в ее экипировке. — Как я уже сказал, я начинаю свыкаться со всем в этом деле, верить начинаю почти всему и почти всем, даже странным девицам в одежде ночного вора, однако — не будете ли вы столь любезны сообщить мне, где и когда я сумею увидеть вас днем? Дабы убедиться в подлинности хотя бы вашего положения «по легенде».

— Мое положение официально не только согласно легенде, майстер Гессе, — улыбнулась Адельхайда. — Имя, названное мною — подлинное, и de jure, и de facto. Графиня фон Рихтхофен, в Ульме уже более месяца. Увидеть меня днем вы сможете, если посетите «Моргенрот»; название, на мой взгляд, несколько неподходяще для гостиницы, предназначенной родовитым постояльцам, каковые не просыпаются раньше полудня[62], однако — не мне давать советы дельцам. Мною снят весь второй этаж, посему, если у вас возникнет желание обсудить что-либо, касающееся текущего расследования, лишних ушей и глаз не будет. Ну, или — если вам придет в голову арестовать меня за самозванство, на каковую глупость, надеюсь, вы не отважитесь прежде, нежели переговорите с Александером, который подтвердит мои полномочия; ведь в его-то полномочиях вы уверены?

— «Александер»… — повторил Курт медленно. — Давно работаете вместе или попросту плотно сотрудничаете?

— Вы бестактны, майстер Гессе. Но я не в обиде.

— Ergo?

— В первом случае — это не ваш уровень доступа, во втором — не ваше дело, — пояснила та с подчеркнутым благодушием. — Ведь я не спрашиваю, откуда человеку вашего положения известно, что за сорта мыла предпочитают высокородные дамы.

— Наверняка не спрашиваете потому, что это — известно вам.

— А знаете, майстер Гессе, по тому, что я слышала, я вас представляла себе иначе — таким, знаете ли, брутальным красавцем с огнем в глазах.

— Рад разочаровать.

— Любите разочаровывать женщин, майстер Гессе?

— Смотря по тому, какой смысл вы вкладываете в это понятие.

— «Разочарование»?

— «Женщина», — пояснил он предельно любезно. — Всякое понятие в нашем несовершенном мире весьма зыбко и туманно, а это — уж тем паче.

— Вы женоненавистник?

— Не обобщайте данных, госпожа фон Рихтхофен, о которых не осведомлены в полной мере.

— Не недооценивайте тех, о ком не осведомлены хоть в какой-либо мере вы сами, майстер Гессе.

— Переоценить порой опаснее, особенно данные о понятиях зыбких. Предпочитаю взвешивать.

— Ваши весы столь надежны?

— Последняя корректировка выправила все недочеты.

— Самонадеянность — скверный советчик, майстер Гессе.

— Убежден, вы превосходно знаете, о чем говорите, госпожа фон Рихтхофен, — кивнул Курт с холодно-учтивой улыбкой. — Приятно принимать советы от человека, близко знакомого с предметом. Наверняка будет весьма самонадеянным продолжать наш столь познавательный разговор и далее, стоя здесь, среди этой живописной улицы, и надеясь, что искомое явится само с поднятыми руками. Опасаясь вновь показаться женоненавистником, госпожа фон Рихтхофен, вынужден, тем не менее, проявить бестактность и прервать беседу, каковую мы продолжим завтра, если, разумеется, завтра я все еще застану вас в гостинице или хотя бы в Ульме вообще.

— Я повременю с побегом, — пообещала Адельхайда фон Рихтхофен с раздражающе незлобивой улыбкой. — Раз уж вам столь полезны мои советы.

— «Приятны», — возразил он. — Увы, не всегда то, что приятно, так уж полезно, чаще наоборот.

— А вы не привыкли уступать, верно, майстер Гессе?

— У меня еще много полезных для здоровья привычек, — отозвался Курт, совершенно неучтиво развернувшись к ней спиной и двинувшись прочь. — К примеру, вечерние прогулки перед сном. До завтра, госпожа фон Рихтхофен.

Позади осталось молчание, однако он сильно сомневался в том, что у этой дамочки попросту подошел к концу запас колкостей. Это добро она производила на месте в неограниченных количествах, как войсковой обоз — камни для орудий. Сегодня на нем явно испытали мелкий калибр, лишь прощупывая броню, каковая начала давать трещины, ибо в одном из утверждений этой особы была немалая правда. Женоненавистником он, разумеется, не стал, однако вполне определенные представительницы дщерей Евиных вызывали в нем теперь раздражение и неосознанное, противное логике неприятие.

Глава 10

В свою гостиницу Курт явился задолго до наступления утра, поняв всю тщетность своих блужданий. В одном графиня Адельхайда фон Рихтхофен (имперская разведка, надо же…) была права: увидеть хоть что-то в переплетении углов и улиц было попросту невозможно; повторить же ее подвиги и взобраться на крыши он действительно не мог — уже через четверть часа проснулась бы половина города, разбуженная топотом тяжелых сапог по крышам над головою. Уснул он, как ни удивительно, почти сразу, проспав оставшиеся до рассвета (до утренней зари…) время опять без снов и раздумий. Порыв наведаться в «Моргенрот» немедленно Курт преодолел, отметив с очередной порцией недовольства, что и здесь ее замечание вполне справедливо: говорить о чем бы то ни было с нею не имеет смысла до тех пор, пока не получены разъяснения от фон Вегерхофа, чья лояльность удостоверена несомненно.

Однако любопытство требовало удовлетворения, и за завтраком, подозвав к себе владельца гостиницы, Курт непререкаемым тоном велел присесть напротив и ответить на несколько вопросов. Хозяин уже не перечил, послушно исполнив указание, и в его «майстер инквизитор» теперь проскальзывали не пренебрежение и равнодушие, а обходительность и существенная доля опаски.

Для разогрева Курт задал вопрос о примерном количестве постоялых дворов в Ульме, об уровне обслуживания в каждом из них, о расслоении оных на сословные особенности, после чего невзначай поинтересовался личностью графини Адельхайды фон Рихтхофен. Существенного тот не сумел сказать ничего; «Моргенрот» сдавал комнаты исключительно особам родовитым и имущим, бывало — одну-две на пару ночей тем, кто бывал проездом, чаще — пол-этажа или весь этаж тем, кто являлся в Ульм проведать друзей, не желая при том селиться в их замках, как то было и с графиней фон Рихтхофен. Судя по тому, что слышал владелец, та прибыла навестить родственницу покойного мужа — ту самую вдовствующую баронессу, о коей упомянул фон Вегерхоф. Старуха была одинока уж немалое время, отчего неудивительным являлся тот факт, что молодая графиня пожелала поселиться в отдельности от повествований о былом, ушедшей молодости, нынешней молодежи и подвигах покойного барона. Оставалось надеяться на то, что ночная незнакомка не воспользовалась попросту этой информацией, дабы отвязаться от легковерного следователя…

Либо фон Вегерхоф отдал нарочитое указание впускать майстера инквизитора без прекословий, либо же его челядь испытывала безоговорочное почтение к Конгрегации — отперший ему дверь слуга на требование впустить лишь послушно кивнул и отступил в сторону, давая гостю войти. К комнате хозяина дома он направился один, велев слуге убираться по своим делам, каковой приказ тот, поколебавшись, исполнил.

Стриг сидел у стола спиною к двери и на вошедшего не обернулся, лишь махнув рукой в сторону стоящего перед собою стула:

— Присядь. Судя по тому, что ты явился с утра, у тебя ко мне наверняка есть важный разговор.

Курт не ответил, прошагав к столу, и, рывком придвинув стул, уселся. Фон Вегерхоф изобразил приветственную улыбку, на миг оторвав взгляд от шахматной доски перед собою, и вновь обратил взор на фигуры, продолжив расставлять их в нужном порядке.

— Партию? — предложил стриг радушно.

— Знаешь, — отозвался он не сразу, — будь ты кем другим, этот разговор я начал бы с хорошего удара в челюсть. Но ведь ты же, гад, увернешься, и я буду выглядеть глупо — еще глупее, нежели минувшей ночью.

— О, не следует принимать все так близко к сердцу. Со всяким может случиться. Наверняка ты просто-напросто перебрал со спиртным. Или недобрал.

— Прекрати, — потребовал Курт, понимая, насколько беспомощно звучит невольная угроза в его голосе. — Я говорю серьезно.

— Пока ты не говоришь, — возразил тот, по-прежнему глядя лишь на доску. — Ты жалуешься. Не пояснишь, на что именно?

— Графиня Адельхайда фон Рихтхофен. Что-нибудь говорит?

Стриг аккуратно установил башню на ее место, подправив, дабы фигура занимала клетку ровно по центру, и неспешно поднял взгляд к собеседнику.

— Вот оно что, — протянул он с усмешкой. — Ну, и как она тебе?

— «Как она мне»?!. Я полноправный участник расследования, если мне не изменяет память! Почему я не знал о какой-то девчонке, которая…

— Эта «девчонка» старше тебя пятью годами, да и допуском, чтоб ты знал.

— В этом городе есть хоть кто-то, кто не выше меня допуском и не знает больше меня?

— М-м… — задумчиво протянул тот, вертя в руках крестьянина и, поставив его на доску, предположил: — Стражи на воротах?

— Смешно, — согласился Курт мрачно. — Тебя это веселит — вредить делу сокрытием важной информации?

— Да, несколько не в настроении я был вчерашним вечером бежать к тебе в гостиницу с рассказом о третьем в нашей группе. Это вполне могло повременить до сегодняшнего дня, ибо вчерашний вечер у меня был занят другим.

— Ужином, — уточнил он; фон Вегерхоф кивнул:

— Ужином. Содержание моей казны в должном объеме требует немалых усилий, а также больших затрат времени, проводимого вне дома либо же в оном, но с посторонними, хотя и крайне полезными людьми. При этом, Гессе, в моем доме есть один не посторонний и также крайне нужный человек, которому тоже надо хотя бы время от времени уделять внимание. Не явиться к обеду или ужину раз или три — еще в некотором роде допустимо, но сделать это в шестой раз — попросту непристойно. Итак, все разрешилось само собою, и мне не придется шагать через половину Ульма, дабы навестить тебя. И где же вам случилось свести знакомство?

— На улицах, когда этой ночью я вышел обследовать город.

Черный скороход замер в пальцах, оставшись висеть в воздухе над своим полем, и мгновение стриг сидел неподвижно, глядя перед собою; пальцы стиснулись, зажав фигурку в кулак, фон Вегерхоф медленно поднял глаза и тихо, четко выговаривая слова, переспросил:

— «Этой ночью ты» — что?..

— Вышел на улицы, — повторил Курт, и тот повысил голос:

— Вопрос был риторическим, Гессе. Я не глухой. Мой слух, позволь заметить, куда как лучше твоего, равно как и зрение, и реакция, и тупая физическая сила! И так — с любым из мне подобных! — почти рявкнул тот, и Курт вздрогнул от неожиданно резкого голоса. — А если бы ты впрямь нашел его — что тогда?!

— Не знаю… — проронил он, внезапно опешив. — На месте придумал бы…

— Сосунок! — прошипел тот, сдерживая крик, и в обыкновенно безмятежных насмешливых глазах цвета родника сейчас была настоящая, непритворная злость. — Сопляк, мальчишка, щенок беззубый, где были твои мозги, когда ты это делал?! Ты рехнулся, или попросту надоело жить?! Ты… ты даже не котенок перед ними, ты — никто! Любой, пусть и лишь месяц назад восставший от обращения — даже такой тебя порвет, вякнуть не успеешь!

— Не ори на меня, — пытаясь соблюдать спокойствие, начал Курт, и тот пристукнул кулаком по столу:

— Молчать! И слушать, когда я говорю! Ни шагу на улицы ночью! Даже мысленно! Окна — закрыть, двери — запереть, оружие — под подушку! И ни шагу в ночь! Ей — можно, ты ей в подметки не годишься, она хоть удрать сумеет, а ты…

— Я не Эрнст, — тихо довершил он. — Знаю.

Фон Вегерхоф осекся, еще миг глядя на него ожесточенно и зло, и прикрыл глаза, отвернувшись и медленно переводя дыхание. Кулак разжался, и на стол высыпались мелкие каменные крошки, некогда бывшие черным скороходом.

— Сурово, — заметил Курт все так же негромко. — Наглядная demonstratio? Мороз по коже, честно… А кельнский обер-инквизитор тебе, часом, не родственник? Знаешь, на миг даже возникло чувство, что я у него в рабочей комнате; или это у всех с возрастом вырабатывается привычка орать на сослуживцев? Неужели и я так же буду? представить страшно.

— Дурень малолетний, — вздохнул стриг обессиленно. — Ведь тебе на мои слова плевать; завтра или послезавтра ночью снова возьмешься за свое… Я прав?

— Даже и не знаю, — отозвался он почти всерьез. — Учитывая столь пламенную речь, я полагаю, над этими самыми словами следует хотя бы подумать.

— Ты подумаешь, — отмахнулся тот. — Подумаешь — и сделаешь по-своему.

— Переубеди, — предложил Курт, поднимая взгляд от россыпи черных крошек камня. — Разумеется, тот факт, что в прямом противостоянии меня разделают — сомнению не поддается; так ведь я и не намеревался лезть в лоб. Если, к примеру, расстрелять его издали…

— Ты просто не представляешь себе, о чем говоришь, Гессе. Что такое «издали» для тебя? А что — для меня?

— Но ведь, как я понял, наш подозреваемый — младше и необученней, а кроме того…

— А кроме того, вполне вероятно, что он здесь не один. Что ты стал бы делать, если бы наткнулся на его мастера? Или — если таких необученных двое? Трое? Да пускай и один. Как я и говорил, стриг месяца от роду — даже это страшно; Гессе, ты… Ты не знаешь, что это.

— Зато знаешь ты, верно? — уточнил он, пытаясь перехватить взгляд прозрачных глаз. — На собственном опыте. Так? Ты сам спустя месяц после обращения что-то наворотил. Я прав?

Фон Вегерхоф установил на доску последнюю фигуру, не поднимая к собеседнику взгляда, и снова предложил, все так же глядя в стол:

— Партию?

— Набор неполный, — возразил Курт. — Ты не ответил.

Стриг молча поднялся, пройдя мимо него куда-то за спину, и возвратился к столу, шлепнув на место убиенного им скорохода серебряную монетку.

— Партию? — повторил он, усевшись. — Играешь белыми и два хода форы.

— Ну, как знаешь, — вздохнул Курт, придвинув стул ближе и сдвинув крестьянина на клетку вперед. — Не отвечай. Расскажи о фон Рихтхофен. Кто она и какова ее роль в нашем деле?

Тот сидел молча еще мгновение и, встряхнув головой, кивнул на доску:

— Еще ход твой… Адельхайда фон Рихтхофен. Графиня. Приятная дама во многих отношениях; мне уже доводилось с нею работать. Роль ее всегда одна — она слушает, говорит…

— Это я заметил, — покривился он. — Поговорить она любит.

— Полезное умение, особенно в ее случае. Sphère d'activité[63] Адельхайды — сборища знати; она вдова, и потому ей позволено многое. À titre d'exemple[64], она может иметь приятелей, а не только приятельниц, посещать, кого вздумается, не изобретая для этого даже видимых поводов, говорить, с кем вздумается… И слушать.

— Имперская разведка? Так это правда?

— Что именно? Что она — оттуда, или что такое ведомство действительно существует?

— О том, что в Германии уже давно есть то, чего не существует, я знаю и без тебя, — покривился Курт. — И личная разведка Императора не существует тоже. Итак, она на самом деле оттуда? Стало быть, и они в курсе происходящего?

— В перехваченном письме упоминается Император, — напомнил стриг, походя снимая его башню. — Как полагаешь, должны они знать об этом?

— Я? Полагаю — нет. Но начальству виднее… И с какой такой радости имперский агент имеет больший допуск, чем я?

— Потому что этот имперский агент — служитель Конгрегации.

Курт замер, занеся руку над доской и позабыв, за какую фигуру намеревался взяться; стриг с усмешкой кивнул:

— Твой ход.

— Я пытаюсь не удивляться ничему, — проговорил он, наконец, — однако это уж что-то слишком. С каких пор мы начали набирать в Конгрегацию имперских шпионов?

— О, нет, pas du tout[65]… История эта долгая и занимательная, Гессе. Началась она несколько лет назад, когда Адельхайда вышла замуж. «Вышла», а не «была выдана»; ей посчастливилось с отцом. И с мужем. Вышла par amour[66] и жила с ним, как в песне, счастливо, вот только недолго — спустя примерно год после свадьбы ее муж был найден мертвым в собственной постели. Комната его была, что интересно, заперта, причем изнутри; окно оставалось открытым, однако стена замка… Сам знаешь, что это такое. Второй этаж. Город, неподалеку от которого располагался замок, не сказать, чтобы имел в себе отделение Конгрегации — просто инквизитор там наличествовал. Слухи о странной смерти хозяина поползли довольно скоро и, когда доползли до города, дошли и до слуха инквизитора, каковой был, что называется, старой закалки, c'est-à-dire[67] — не обременял себя долгими изысканиями и размышлениями. Инквизитор, разумеется, решил, что не все так гладко, как кажется — человек умер во цвете лет, никаких болезней прежде за ним не отмечалось, стало быть — малефиция. Как показало время, в этом он был почти прав, однако же, поисками обвиняемого тот долго не занимался, руководствуясь старым и привычным принципом «cui prodest?»[68]. А выгодна его смерть была единственно лишь его жене, ибо по нарочитому завещанию все отходило ей, минуя прочих родственников.

— Ее арестовали?

— Попытались, — улыбнулся фон Вегерхоф. — Она бежала во время ареста. Инквизитор со сломанной рукой остался буйствовать, страж с сотрясением мозга — лежать évanoui[69].

— Довольно глупо, — заметил Курт, пожав плечами. — С ее-то положением, в наше-то время — надо было действовать иначе; вполне законными методами можно испортить жизнь арестовавшему тебя следователю так, что тому мало не покажется. По себе знаю. Как я понимаю, ее таки оправдали, раз уж она с нами; однако при ее действиях — это лишь везение.

— Отнюдь, — возразил стриг, сдвигая вперед башню. — Шах… Именно ее действия и принесли ей оправдание.

— Каким образом?

— Ты, вероятно, решил, что, бежав, она кинулась к родственникам или в ближайший монастырь, дабы спрятаться и там répandre des larmes[70]? Нет, Гессе, она руководилась истиной «l'affliction ne guérit pas le mal[71]». Адельхайда начала расследование.

— Одна? Сама, вот так, на пустом месте?

— Одна, — кивнул тот, — сама. Шах… Но отчего же — на пустом месте; ведь она знала мужа, и в отличие от прочих наших дам — знала хорошо. Знала, где и когда бывал, с кем общался, какие вел дела; она сама в этих делах и была ему первейшим помощником. Она была в курсе всех расходов и доходов, а также их источников, разбиралась во всем, чем занимался покойный супруг. Словом, вдаваться в детали не стану, это — история еще более долгая и значения сейчас не имеющая. Шах.

— Зараза… — проронил Курт, уже видя неминуемое пленение своего короля; сдаться не позволяли только лишь остатки гордости и азарта.

— В бегах она была несколько месяцев, в течение коих узнала о том, что последняя финансовая операция ее мужа втянула его в историю с некими темными личностями. Шах. Сдавайся.

— Подавишься.

— Это грубо, mon ami, весьма грубо. И что за бессмысленное упрямство.

— Не отвлекайся.

— Comme tu veux[72]… Адельхайда, завершая свое расследование, вышла на небольшой и довольно молодой клан стригов (всего четверо желторотых дурней), который в те дни как раз разрабатывал и я.

— А, — проронил Курт, обреченно следя за тем, как его король жалко жмется к краю доски. — Так вот почему имперская разведка знает о твоем существовании.

— Имперская разведка и даже Император лично — не знают. К чему правителю отягощать свой и без того полный забот ум столь приземленными вопросами. О моем существовании узнала Адельхайда, и узнала, как я сказал, случайно, посему во избежание утечки этой информации ее взяли на службу в Конгрегацию. Разумеется, ее можно было бы и убрать, однако вышестоящие разумно рассудили, что подобными агентами не разбрасываются, и, когда дело было раскрыто и закончено, прислали к ней человека, который должен был соблазнить ее службой на благо веры и государства. Шах. Сдавайся, Гессе.

— Продолжай.

— Упрямец… Но посланного ждало в некотором роде разочарование. Он приготовился уговаривать и даже, быть может, запугивать, составил задушевную речь, однако Адельхайда согласилась с первых же слов. Je suis d'avis[73], что ей попросту было скучно жить. Не так уж много развлечений в жизни женщины.

— А кроме того, наверняка хотелось отомстить за смерть мужа — уже не только тем, кто сделал это непосредственно, но и прочим, таким же.

— Полагаю, и это имеет место, — согласился фон Вегерхоф, помедлив. — Об этом она особенно пространно говорить не любит. Но когда видишь Адельхайду за работой, понимаешь, что она — человек на своем месте, занимается своим делом, занимается им с душой и полной отдачей. Шах.

— Кстати, — заметил Курт, заграждая короля последним скороходом, приберегаемым на безвыходный случай, — об отдаче. «Александер», «Адельхайда»… Давно работаете вместе?

— Как это вульгарно, — покривил губы стриг. — Ничего иного тебе в голову прийти и не могло. Вообще говоря, между порядочными людьми не принято обсуждать подобные вещи, касаемые женщины.

— Ясно.

— Ничего тебе не ясно, mon vulgaire ami[74], — отмахнулся тот со вздохом. — Не скажу, что меня подобное развитие событий совершенно не интересовало бы, однако белокурые вечные мальчики не в ее вкусе. И, по ее мнению, это мешает совместной работе. Причин было высказано еще немало, хотя я полагаю, что в ней говорит скорее неприятие физиологическое, но — с подобным ко мне отношением я уже свыкся, главное, чтобы это не мешало делу. Мат.

— Вижу, — отозвался он кисло, и стриг улыбнулся:

— Брось, Гессе, я играю больше полувека; исход был предрешен. Revanche?

Курт скептически обозрел доску; треть фигур фон Вегерхофа так и стояла на его половине, ни разу не двинувшись с места.

— Qui a peur des feuilles ne va point au bois[75], — подбодрил его тот, глядя насмешливо и снисходительно, и Курт вздохнул:

— Расставляй… Ну, допустим; но как она попала в имперскую разведку? За какие заслуги?

— Это отдельная история, — пожал плечами тот. — Не знаю, известно ли тебе или догадывался ли ты об этом, но — среди приближенных к императорской особе есть люди, искренне почитающие Конгрегацию, а также те, кто в оной состоит; à vrai dire[76], не обо всех из них Императору известно…

— Говоря проще, мы приставили своих людей шпионить за ним, — подытожил Курт, и стриг бросил на него взгляд, полный осуждения.

— Fi. Как ты несносно циничен. Присматривать, Гессе. Дабы не отвратился, не соблазнился, не прельстился. Исключительно из заботы о духовном здравии и — должном состоянии державы, вверенной правителю Господом… Словом, человек, занимавшийся ее вербовкой, как раз и имел связи при дворе. А уже там Императору отрекомендовали Адельхайду как личность, которая имеет несомненную ценность для государства и на которую можно положиться. Разумеется, о том, что она уже состоит на службе в Конгрегации, упоминать не стали…

— Да, я понял. Дабы не отягощать и без того обремененный заботами императорский ум.

— Быстро схватываешь, — одобрил стриг и кивнул на выставленные фигуры: — Твой ход… Император рассудил здраво: женщина умная, сметливая, умеет принимать решения в сложных ситуациях; при словах «политико-экономические корреляции» не спрашивает, с каким хлебом это подают, тем для разговора, которых она не может поддержать, попросту не существует. К тому же, при виде направленного на нее меча не падает в обморок, что делает ее агентом просто уникальным — учитывая, что всего вышеупомянутого от женщины никто не ожидает. Женщина-агент такого уровня в высшем обществе явление невероятное, а потому — крайне полезное.

— Теперь, — продолжил Курт, — у нас есть резидент среди императорских агентов, что позволяет нам отслеживать, что происходит в их среде, а кроме того, хорошего агента приобрели и мы сами… или в Конгрегации она нечто большее, чем просто агент? Знака, как я понимаю, у нее нет.

— Если твой вопрос означал «носит ли она его на шее» — нет. Таким, как я или она, носить его постоянно опасно; я, к примеру, свой надеваю в особых случаях. Ее Знак лежит запертым в шкатулке… или в шкафу, или под подушкой… понятия не имею, где; не мое дело. Печати, разумеется, нет; у нее есть номер. При необходимости — крайней необходимости — этого довольно.

— Иными словами, она, как и ты, агент особо уполномоченный.

— Нет, — усмехнулся тот. — Она — как ты. Следователь. Первого ранга. Но — особо уполномоченный.

— Девка-следователь… — фыркнул Курт, стукнув конем по доске с неожиданным для самого себя раздражением. — После стрига с Сигнумом я уже ничему не удивляюсь.

— Ксенофоб, — приговорил фон Вегерхоф с улыбкой. — Что именно тебя раздражает — то, что она стоит выше тебя по рангу, или все же что-то другое?

— С подозрением отношусь ко всякого рода вдовам-графиням, особенно слишком умным.

— Стало быть, «что-то другое».

— Александер, слушай…

— Нет, послушай ты, — мягко оборвал тот. — Твои неприятности в прошлом — je demande pardon, твои проблемы. Мало ли было подобного у меня; уж наверняка побольше твоего, согласись. Однако что будет, если впредь я стану скалить зубы на всякого, кто чем-то напоминает мне моих прошлых недругов? Адельхайда, замечу, могла бы с подобным же неприятием относиться к Конгрегации, ибо именно ее представитель едва не отправил ее на костер когда-то; но ведь ей хватает ума не впадать в крайности. Нам работать вместе, Гессе, помни об этом. Адельхайда — отменный специалист. Это — имеет значимость, все прочее — нет. Можешь ее не любить, сколько душе угодно, но ты должен ей доверять, прислушиваться к ее мнению, как это было бы с любым другим сослуживцем ее ранга и ее опыта; и — прикрыть спину, случись что. Не пойми превратно, сейчас в этом вопросе я скорее доверился бы ей, чем тебе.

— Merci, — покривился Курт; тот вздохнул:

— Попросту ее, Гессе, я знаю. Возможно, завершив это дело, я так же смогу сказать и о тебе — если выживешь.

— Да ты просто ангел-утешитель, — заметил он недовольно. — Вот уже второй раз за последние двое суток ты пытаешься подбодрить меня, внушив уверенность и оптимизм, упоминая о моей скорой встрече с Господом.

— Бодрости поменьше, — потребовал тот непререкаемо. — И уверенность убавь. Оптимизм лучше вообще jusqu'à un certain temps[77] выбросить — потом найдешь себе новый. Если выживешь… Так я загоню тебя в угол ходов через пять. Переходи.

Курт посмотрел на своего коня, скакнувшего наперерез башне противника, и неуверенно проговорил, пытаясь прикинуть, где стриг увидел потенциальный шах:

— В самом деле?.. Ну, все равно; нет, правила запрещают.

— Брось это, — поморщился тот. — Что ты хочешь, в конце концов? Честно и с шиком продуть мне или чему-то научиться?.. Переходи.

Убрав коня на прежнее место, он примолк, пытаясь увидеть логику в другом ходе и не видя ее, и фон Вегерхоф неопределенно повел ладонью над доской.

— В любом деле не следует недооценивать пешек, — посоветовал тот. — Сейчас ты можешь создать довольно выигрышную позицию; увидишь ее и сумеешь развить — мне придется несладко. Я не тороплю; думай.

— Играет она тоже лучше меня? — проворчал Курт, тупо глядя в доску, и стриг уточнил:

— Играет она неплохо. Но у меня давно не было соперников лучше самого себя. А чем еще было убивать время? — пожал плечами фон Вегерхоф, когда он покривился в усмешке. — Составление упомянутого учебника — процесс долгий и не только от меня зависящий, к тому же, начатый не так давно; хорошие книги встречались редко, да и плохие были перечтены все, что попадались… Долгая жизнь — скука смертная, Гессе.

— Н-да. Фон Рихтхофен сказала этой ночью то же самое. «Вечная жизнь скучная штука».

— Вечной жизни не бывает, — возразил тот уверенно. — И меня тоже прикончат — рано или поздно.

— Что за мрачные планы на будущее.

— Логичные, — возразил фон Вегерхоф. — Ожидать смерти от старости мне не приходится. Самоубийство пока не входит в мои планы. А кроме того, сие есть смертный грех, ведущий туда, куда когда-то я не угодил воистину лишь чудом. Предположить же, что я и впрямь буду жить вечно — глупо. Чем дольше я живу, тем большее количество людей узнает о моем существовании; по теории вероятий среди них найдутся те, кто захочет это существование прервать. Ну, а неуязвимых не бывает, Гессе, и никто не убережен от случайностей и оплошностей, посему, по все той же теории, найдется и тот, у кого это однажды получится. Вывод из всех этих выкладок — понятен. Хотя, не отрицаю, несколько невесел… У любого человека передо мной имеется одно неоспоримое преимущество: его судьба ему неведома. Что-то в этом есть, не находишь?.. Échec et mat[78].

— Ты издеваешься, — усомнился Курт, растерянно глядя на доску; на сей раз с места не двинулось больше половины фигур противника. — Этого не может быть… за две минуты?

— Около того.

— Это невозможно.

Стриг широко улыбнулся, аккуратно опрокинув его короля набок, и вкрадчиво уточнил:

— Еще партию?

Глава 11

Из плена игры, сдав в плен короля восемь раз, Курт вырвался лишь час спустя, усвоив, что сможет собою гордиться уже в том случае, если однажды каким-то чудом сумеет добиться ничьей — Фон Вегерхоф громил его легко, не прерывая беседы и не задумываясь над ходами. В последней партии тот и вовсе, издевательски сочувственно вздохнув, перед началом игры убрал с доски башню и коня вкупе с половиной крестьян, загнав короля противника в кусты менее чем за пять минут.

От дома с голубятней Курт направился в «Моргенрот», на всем пути пытаясь если и не настроиться на дружелюбный лад, то хоть попросту призвать самого себя к порядку; в чем стриг был бессомненно прав, так это в том, что его неприязнь к новоявленной сестре по служению носила характер иррациональный и безосновательный. К дверям гостиницы он подошел почти уже в дипломатическом состоянии духа, каковой едва не разлетелся в пыль при первых же словах владельца, повторившего своими манерами поведение хозяина постоялого двора, давшего приют господину следователю. В ответ на поначалу вежливую просьбу доложить о приходе и препроводить майстера инквизитора к госпоже фон Рихтхофен Курт выслушал отказ, составленный весьма многословно, но от этого не менее неучтиво, и высокомерная ухмылка какого-то парня из низшей обслуги была последним камешком на чаше весов, противоположной той, где покоилось его терпение. Хозяина он подтянул к себе за воротник его недешевого одеяния, другой рукой изобразив грозящий кулак в сторону встрепенувшегося парня.

— Этот городишко начинает меня раздражать, — пояснил он, глядя в глаза владельцу; тот был выше майстера инквизитора на полголовы, отчего стоял теперь, пригнувшись к удерживающей его руке. — Отчего-то здесь почитается нормой дерзость по отношению к представителям Конгрегации, что не может не беспокоить меня как ее служителя.

— Вторжение в личную жизнь моих постояльцев… — начал тот, все еще пытаясь соблюсти достоинство, явно попираемое своим расположением в пространстве, и Курт оборвал, чуть повысив голос:

— …будет по первому моему слову, если потребуется! Если я спрошу, что заказал на завтрак один из них — я должен услышать ответ; если мне надо будет знать, когда и кто ложится или встает, что и кто бормотал вчера во сне — я буду это знать, и когда я требую указать нужную мне комнату — ты должен сказать «да, майстер инквизитор» и проводить меня немедленно. В противном случае я буду расценивать твое поведение как попытку помешать ведению следствия, от чего полшага до соучастия, каковое карается. И поскольку отделения Конгрегации нет в этом городе, подвергать наказанию я имею право, избирая вид кары по собственному усмотрению — начиная штрафом и кончая казнью на месте. А теперь, если ты осознал мои слова, скажи «да, майстер инквизитор».

— Да, майстер инквизитор, — не сразу сумел выдавить тот, пряча глаза от закаменевших чуть поодаль своих работников. — Я вас понял.

— Имя, — потребовал Курт, разжав пальцы, и владелец, распрямившись, поспешно отступил на два шага, судорожно расправляя воротник.

— Штрайхер, майстер инквизитор. Отто Штрайхер.

— Хорошо, господин Штрайхер, — перейдя к подчеркнуто вежливому тону, кивнул Курт. — Начнем заново. Итак, графиня фон Рихтхофен. Дабы я не бродил по вашей гостинице, распугивая обслугу и прочих постояльцев, будьте столь любезны — укажите мне, где я могу найти ее.

— Но ведь вы понимаете, что, не доложив, я не могу вас… — подавившись последним словом, вновь попытался возразить владелец, и он нахмурился:

— Вы полагаете, что о понятии «приличие» служители Конгрегации не осведомлены, господин Штрайхер?

— Я этого не говорил.

— И не надо, — одобрил Курт, развернув его за плечо в сторону лестницы и легонько подтолкнув в спину. — Прошу вас.

По широким ни разу не скрипнувшим ступеням тот поднимался торопливо, не оборачиваясь на майстера инквизитора, каковой разглядывал это пристанище путешествующих с интересом и пристрастием, отмечая, что, если обычные, привычные ему трактиры и постоялые дворы смотрелись, мягко говоря, скромно рядом с тем, где пребывал он сейчас, то в сравнении с его временным обиталищем владения Отто Штрайхера казались едва не дворцом. Этажей в гостинице было три, и тот факт, что снаружи здания последний не выступал далеко за пределы первого (экономя, как у большинства прочих домов, затраты на выкупленную у города землю), говорил о том, что она изначально строилась как помещение, долженствующее приносить немалый доход. Остановясь у вычурной тяжелой двери, Курт подумал с усмешкой, что сейчас коридоры не всех замков отличаются столь же расточительным украшательством, и высокородные гости видят в «Моргенроте» ту роскошь, каковой уже не осталось в их собственных жилищах. Подстроиться под новые времена с их новыми законами жизни сумели не все; большинство из родовитой знати всю ту товарно-денежную суету, в которую столь легко вписался фон Вегерхоф, почитает за урон достоинства потомственного воителя и землевладетеля, разбираться в ней упрямо не желает, и те из их потомков, кто является хотя бы ровесником Курта, уже не застали времен, когда их крестьяне не были богаче своих хозяев…

На просьбу владельца доложить о приходе господина следователя, высказанную сквозь частые запинки, горничная графини фон Рихтхофен кивнула без тени удивления во взгляде и ненароком отстранила Отто Штрайхера с порога, словно смахнув муху, кружащую над выставленным к окну пирогом.

— Доброго утра, майстер инквизитор, — проговорила она невозмутимо, указав внутрь богато обставленной светлой комнаты широким жестом. — Сюда, прошу вас.

Закрывая за собою дверь, Курт успел увидеть растерянное и чуть побледневшее лицо хозяина, наверняка испытавшего немалое облегчение от того, что доходная постоялица совершенно явно не станет сыпать громами и молниями и немедленно съезжать, сетуя на докучливость окружающего мира.

— Сюда, — повторила горничная, ведя его к двери, соединяющей между собою две соседние комнаты. — Вас ожидают.

Перед третьей дверью та остановилась, придержав гостя ладонью, и открыла незапертую створку без стука, заглянув внутрь.

— Он пришел, — как-то запросто сообщила она и, выслушав ответ, раскрыла дверь шире, отступив в сторону.

Шагнув в комнату, Курт приостановился, рассматривая обстановку и выложенные деревом стены, расцвеченные отраженным от витражей в распахнутых ставнях солнцем, и от негромкого голоса, прозвучавшего где-то в стороне, едва не вздрогнул.

— А вы задержались, майстер Гессе, — насмешливо заметил голос. — Я ожидала, что с рассветом увижу вас у порога.

— Стало быть, вы есть вы, — отозвался он, оборачиваясь. — Это уже что-то.

Временная хозяйка этих комнат сидела чуть поодаль на скамье, покрытой весьма вольно разбросанными подушками, и крутила в руке стило; пальцы вертели тонкую свинцовую палочку легко узнаваемыми движениями человека, привыкшего использовать нож по большей части не для нарезки хлеба. Перед нею, расстеленный на низеньком столике, лежал внушительный лист бумаги, исчерченный линиями и фигурами.

Это было единственным, что Курт успел сказать и заметить, прежде чем замереть, позорнейшим образом онемев и примерзнув к месту.

Если и иные умения, кроме науки смены облика, графиня фон Рихтхофен воплощала столь же даровито, то удивляться покладистости Императора при принятии ее на службу и заинтересованности в ней Конгрегации отнюдь не приходилось. Этой ночью на улицах Ульма Курт столкнулся с мальчишкой — самым настоящим, и, не выдай ее этот тонкий, едва уловимый и так ему хорошо знакомый аромат, ему бы и в голову не пришло заподозрить обман. Так же, как, не зная истины, не сумел бы и найти нечто общее между своей ночной собеседницей и сидящей напротив него черноволосой женщиной, при взгляде на ухоженный облик которой лишь сумасшедший выдумщик мог вообразить ее бегущей по крышам домов темной ночью. «Ну, хотя бы не блондинка…», — промелькнуло в мыслях невзначай, и растерянность сменилась внезапной злостью.

— Бросьте, — укоризненно возразила Адельхайда фон Рихтхофен, легким мановением руки указав ему место по ту сторону столика. — Бросьте, майстер Гессе; обо мне вы выяснили уже все, что можно — точнее, то, что Александер счел возможным вам раскрыть. Ведь именно посещение нашего общего знакомого и не позволило вам нагрянуть сюда ранним утром, дабы удостовериться в том, что «я есть я». Присядьте, — поторопила она, когда ее гость не двинулся с места. — Возможно, поможете мне дельной мыслью, хотя Александер, должна заметить, полагает мои старания напрасными.

— Что это? — сумел, наконец, выговорить Курт, усевшись по ту сторону стола; от того, как просто его взяли в оборот, он чувствовал себя подчиненным, невовремя явившимся на службу.

— План Ульма, — пояснила та охотно. — Александер по моей просьбе сумел выклянчить его у канцлера, и я скопировала. План, правда, грешит неточностями — ему уже полсотни лет, и внимания ему все это время никто не уделял, однако за проведенное здесь время я внесла все нужные коррективы. Здесь и здесь — места обнаружения тел. Все в районе трактиров, причем довольно недорогих; пристойных, но недорогих. Не могу сказать пока, о чем это говорит, однако факт непреложен: тела не нашли у харчевен с плохой репутацией или заведений вроде «Риттерхельма», оба убийства совершены подле забегаловок средней руки. Для полной картины, конечно, этого мало; если и третья жертва будет там же…

— А вы убеждены, что будет? — уточнил Курт скептически.

— Нет. Вполне возможно, что он возьмется за ум или сменит способ питания, или его мастер немного окоротит его активность… Все возможно. Вам — ничего не приходит в голову в связи с этим, майстер Гессе? Из того, что я о вас слышала, от вас должно ожидать невероятных идей и проницательнейших теорий.

— Врут, — возразил он хмуро. — Я не гений и не пророк. Что думает имперская разведка о перехваченном письме?

— Ничего, на что стоило бы обращать внимание, — передернула плечами Адельхайда. — Мое же мнение таково: что бы они ни хотели получить от своей операции в Ульме, она для них весьма и весьма важна. В деле, помимо неизвестных нам личностей, был задействован pro minimum один человек, сознательно пошедший на гибель и выдержавший свою роль чисто, от всей души и до конца. Им требовалось, чтобы эта записка дошла до нас во вполне конкретном виде, с сохранением вполне конкретных слов — дабы Конгрегации хватило их для заинтересованности, но недостало для раскрытия истинного смысла. Стало быть, письмо было истреплено и ненужные слова были затерты заранее. Изображать же судорожное жевание тайного послания на пороге гибели, истекая кровью — для этого надо работать не за деньги, а за идею.

— Видел таких, — заметил Курт неохотно, рассматривая довольно четко вычерченный план города. — Один из них у меня держался более двух часов, прежде чем заговорить. И заговорив, явно чувствовал себя виноватым; не обозлившимся на меня за то, что я сломал его, а — виноватым перед ними за то, что проболтался.

— Подобными людьми не разбрасываются. Они полезны. Найти тех, кто будет предан, пока платят — легко. Чуть сложнее с теми, кто готов страдать за идею, но не способен идти до конца. А вот таких, как этот, с письмом — таких приберегают для серьезных дел.

— Как сейчас?

— Как сейчас. Знаете, майстер Гессе, что мне представляется интересным? Это «фон» в письме. Если воспринять на веру хоть долю этих сведений… Будь новообращенный из «высших слоев», он пасся бы подле заведений, которые знакомы ему, id est[79], которые посещал при жизни, а это наверняка не те трактирчики, у коих обнаружены тела. Это было бы нечто полетом повыше. Александер упомянул, что вы высказали мысль, касающуюся многочисленной орды рыцарства без земли и богатства; вот такие — да, им более знакомы именно те места. Выводы делать я бы пока остереглась, однако что-то интересное в вашей мысли есть.

— Благодарю, — кисло отозвался Курт; та улыбнулась.

— А вы от меня не в восторге, майстер Гессе, верно?

— Я ничего не имею против лично вас, госпожа фон Рихтхофен; всего лишь нет привычки к работе с… агентами подобного типа.

— Следователями, — исправила Адельхайда с усмешкой, и он кивнул:

— Тем более.

— И чем же вам так претит мой тип следователей?

— Своей нетипичностью, в первую очередь.

— Вы все же женоненавистник.

— Наверняка так вы и скажете, когда мне вздумается возразить вашим выводам.

— Стерпеть критику от Молота Ведьм в своем роде даже почетно, — кивнула та с улыбкой, от которой, словно от ледяной воды, свело зубы. — Вам есть чем возразить? Так возражайте же.

— Как скажете, — отозвался Курт, всеми силами пытаясь удерживать себя в пределах спокойствия. — Вот возражение первое. Вполне может статься, что не серьезное дело затевается в Ульме, а — серьезными людьми.

— Занимательно. Поясните видимую вами разницу.

— Вы можете себе позволить снять на неопределенный срок этаж дорогой гостиницы, госпожа фон Рихтхофен. Я себе этого позволить не могу. Параллель здесь следующая: для кого-то один или двое фанатиков, отдающих идее жизнь и душу — это роскошь и невероятная ценность, расходуемая лишь в крайних случаях, а для кого-то и два десятка подобных личностей есть не более чем расходный материал. И употребить их можно в любом деле, при первой же необходимости. Это primo. Второе возражение касается охотничьих пределов нашего подозреваемого. Он может быть императорским наследником или сыном местного рыболова, кем угодно; если его охота совершается под надзором мастера, то и проходит она, соответственно, в привычных для мастера местах. О личности самого новообращенного в этом случае ваши заметки нам ничего не скажут, хотя — да, вы правы, при наличии третьего трупа можно будет с убежденностью говорить о системе, а не о совпадении.

— Встречное возражение, — не сразу ответила Адельхайда фон Рихтхофен, задумчиво постукивая стилом по столу. — Контролируй его мастер эти вылазки — неужто тот совершил бы такую оплошность, для стригов почти непозволительную? Бросить тело вот так, на улице… Ведь вы говорили с Александером, знаете, что опытный — такого себе не позволит.

— Если только это не было сделано нарочно.

— Для чего?

— Для того же, для чего было и подброшенное письмо.

— Однако, и в этой мысли тоже что-то есть… Я вполне способна воспринять любое возражение, майстер Гессе, — миролюбиво улыбнулась Адельхайда. — Если оно логично. И я не стану обвинять вас в предвзятости к моему положению, полу, способностям и прочему, пока возражения ваши отвечают логике. Мало того, я бы очень хотела, чтобы их было как можно больше и они были как можно дотошнее; ваша паранойя все более входит в легенду наравне с вашей прозорливостью, посему вы, возможно, вместе с совершенно безумными теориями однажды выскажете и нечто правдоподобное. Хотя, как я заметила, именно самые сумасбродные из ваших идей на поверку и оказывались самыми истинными.

— А что здесь? — не ответив, спросил Курт, поведя ладонью над прямоугольником, испещренным мелкими крестиками и несколькими крестами побольше, заключенными в квадратные рамки. — Кладбище, как я понимаю? Что вы отметили?

— Склепы. Александер обошел их все, когда завязалось это дело, и теперь проверяет время от времени. Случается, что, прибыв в город ненадолго, стриг не загружает себя заботами, связанными с поиском и содержанием дома. Эти господа умеют быть довольно неприхотливыми, если есть к тому нужда, и спать могут где угодно. Разумеется, они тоже предпочли бы мягкую постель и приятную обстановку, но при желании могут провести довольно долгое время и на жестком камне в окружении пауков и пыли. Мое мнение — это не наш случай. Во-первых, «наши люди в Ульме», упоминаемые в письме; если правда все, написанное там, то нет оснований сомневаться и в их существовании. Стало быть, наш подозреваемый — в чьем-то доме. Во-вторых, обитая в подобных местах, сложнее уследить за новообращенным птенцом; стоит отвернуться — и только его и видели. Однако ради очистки совести обследования совершаются.

— А проверки самих трактиров, возле которых нашли тела — они были?

— Первым делом, — кивнула та. — Среди постояльцев нет никого, кто не показывался бы днем; кроме того, Александер затратил немало времени, чтобы оказаться рядом с каждым из них в достаточной близости. Будь среди них стриг — он бы его почувствовал. Трактиры вычеркиваются. Жаль. Это бы весьма упростило дело.

— Наверняка и они подумали так же, — на мгновение позабыв о своей неприязни, усмехнулся Курт. — Потому и не стали там селиться.

— С домами же — сложно, — вздохнула Адельхайда, последовательно ткнув стилом во множество мелких фигур на плане. — Арендуемых домов не счесть, к тому же, мы не знаем, сняли ли новоприбывшие отдельное жилье либо нашли приют у людей, живущих здесь давно (те самые «наши люди в Ульме») — связных или даже руководителей этой операции. Как показало ваше последнее кельнское дело, не всегда организатор наблюдает со стороны — бывает, что участвует в деле лично. В таком случае, этот дом может быть и вовсе в собственности, причем давно. И как пограничный город Ульм привык к постоянно сменяющимся лицам; здесь никто не удивится, если вместо своего соседа внезапно поутру увидит в его доме совершенно постороннего человека или армию, вставшую на постой.

— Александер был прав. Вавилон.

— Потому его и определили сюда, — пожала плечами Адельхайда. — Здесь он незаметен; здесь никто и ни на кого не обращает внимания, жизнь бежит сама по себе, никто ни за чем и (главное) ни за кем не следит. С некоторым усилием поддерживается некий порядок на улицах, кое-какая налаженность на торгах, и это все. Заметили — здешние трактиры игнорируют Великий пост? На носу Страстная неделя, а горожане уплетают жареных гусей, масляную выпечку, и никто не пеняет им на это, кроме, быть может, бродячих проповедников. Местное священство — и то замечено оскоромленным.

— То-то хозяин моей гостиницы на меня даже не покосился… И Александер без зазрения предложил мне телятину на обед; какие только слабости не переймешь от рода людского.

— Александер, — возразила та строго, — постится всю свою жизнь. Вы и понятия не имеете, чего ему это стоит, майстер Гессе. Что же до вас самого, то навряд ли, думаю, вы перестанете потреблять живность, даже оправившись от своего недуга; для таких, как мы с вами, никакие законы вообще не писаны, к чему кривить душой… Я же говорю о простых смертных.

— Правила и им дозволяют послабления — к примеру, путешествующим, — пожал плечами Курт, и та кивнула:

— Вот именно. Ульм — город путешествующих; и обыкновенная практика расследований, когда собираются сведения по рассказам и сплетням соседей друг о друге, здесь не работает. Никто никого не знает и всем на всех наплевать.

— Но ведь есть же коренные жители, я полагаю, — усомнился он, и Адельхайда кивнула с усмешкой:

— Разумеется. Их тоже никто не интересует. Они общаются между собою, пренебрегая прочими; тех, кто обращает внимание на окружающих, немного — торгаши да магистратские служащие, контролирующие налогообложение. Если вы приезжаете в Ульм с сумкой вещей, не пытаясь влезть в местную торговлю, вы им безразличны, и вас даже не заметят.

— Словом, ничего иного, кроме воплощения плана Александера в жизнь, нам не остается? — подытожил Курт безрадостно. — Но так можно бродить вечно.

— Если мой вывод верен (все же две смерти на одном и том же участке — вряд ли совпадение), то рано или поздно мы их повстречаем.

— «Или поздно», — покривился он. — Вот это замечание немаловажное.

— На исходе вторая неделя. Скоро он выйдет на улицы снова.

— Не факт. Если обнаруженные тела не оставлены нарочно, если это и впрямь оплошность новообращенного, недосмотр мастера — тот вполне может попросту перестать выпускать свое исчадие на улицы вовсе.

— Вы задавали этот вопрос Александеру? — уточнила Адельхайда снисходительно и, не слушая его ответа, кивнула: — Наверняка нет. Задавала я. Так вот, майстер Гессе, не выпустить своего птенца вовсе он не может. Это им необходимо — новичкам; затворничество для них равносильно пытке. Накормить новообращенного дома можно раз, можно два, но вскоре придется дать ему волю хоть бы и ненадолго, хоть бы и под присмотром; охота — часть его воспитания, часть его новой жизни. Часть самоосознания. Ну, а кроме того, они выходят из дому и просто так, даже когда время очередного питания еще не подошло.

— Прогуляться? — усмехнулся Курт; та вздохнула, отложив стило и сняв с правой руки испачканную свинцом нитяную перчатку.

— Они не видят дня, — пояснила Адельхайда фон Рихтхофен терпеливо. — Они не уходят по делам поутру, не посещают трактиров и пивных — ни к чему; они не навещают друзей, не бывают в церкви или на торге. Это все, что у них есть — ночь и бесцельные прогулки. Вам это кажется бессмысленным, майстер Гессе, но поверьте, когда вы просидите взаперти и в безделье год, три — вы и эту малость оцените.

— А вы, кажется, сострадаете им?

— Всего лишь пытаюсь постичь образ мыслей наших противников. Это, знаете ли, помогает в работе. И посему — вывод такой: ради охоты ли, ради простого развлечения ли — но на улицах он появится. Или они.

— В соответствии с вашей логикой, госпожа фон Рихтхофен, на улицах они могли быть и в любую из минувших ночей, когда вы и Александер несли свою стражу и, позвольте заметить, никого не встретили.

— Тем больше вероятность повстречать их теперь. Увы, майстер Гессе, эти ночные дежурства — наша единственная надежда. К слову заметить, вам я бы посоветовала не следовать нашему примеру и не ходить по ночному Ульму. Я понимаю ваше нетерпение, ваше желание сделать хоть что-то — безделье убивает в подобных обстоятельствах; однако, если вы желаете непременно принять участие, не производите ваши вылазки в гордом одиночестве. Разгуливать ночами со мною вы наверняка не пожелаете, стало быть, возьмите в пару Александера, но не выходите один. Не стоит одаривать меня испепеляющими взглядами, майстер Гессе, — попросила Адельхайда примирительно, — я ни в коей мере не желаю задеть вас. Попросту у вас нет соответствующего опыта.

Благожелательно улыбающейся собеседнице Курт не ответил, мысленно скрипнув зубами и вновь приложив немало усилий, дабы не брякнуть неумную и примитивную грубость; как ни крути, а оба они — и стриг, и эта несносная женщина — во всем правы. Ни разу еще ему не случалось принимать участие в подобном деле, не доводилось выслеживать в темных закоулках существо неслышное и невидимое и, что главное, не приходилось сталкиваться с подобной тварью в открытую, что вполне может произойти. Из всей их маленькой следственной группы именно он — самый неподготовленный, самый неискушенный и, если уж признавать честно, самый бесполезный…

От Адельхайды фон Рихтхофен он вышел в расположении духа подавленном и скверном; просвета в деле не виделось, а собственное участие в этом расследовании все более казалось никчемным и тщетным. На укоряюще-настороженный взгляд хозяина гостиницы Курт ответил взором безмолвным, но красноречивым, едва удерживаясь от того, чтобы высказать ему одному свое мнение относительно всех местных нравов и обычаев, и тот поспешно отвернулся, исчезнув из поля видимости неведомо куда и как.

Возвратившись в свое временное жилище, сегодня кажущееся особенно неоправданно роскошным и дорогим, Курт остановился посреди комнаты, оглядывая огромную пустую комнату. Заняться сегодня было решительно нечем, времени до ночи оставалось немало, и даже до вечернего богослужения, посетить каковое требовали приличия и должность, было еще далеко.

Бросив в окно тоскливый взгляд, Курт решительно отмахнулся сам от себя и, вздохнув, вынул свою дорожную одежду, и в самом деле отчищенную усердно и тщательно. Оружие он, переодевшись, закрепил по-походному и, выйдя на улицу под косыми настороженными взорами обслуги и редких посетителей, направился к ближайшим воротам города. Удивленные взгляды привратных стражей он, перейдя ров, ощутил всей спиной, однако на облепивших площадку дозорной башни солдат не обернулся и, не останавливаясь, перешел на бег, пытаясь хотя бы на время выбросить из головы все мысли и волнения.

Держась в нескольких шагах от рва, Курт видел еще множество любопытствующих физиономий над кромкой стены; отвлечься от происходящего вокруг и внутри себя самого полностью никак не выходило, не выходило повторить то, что произошло единожды в альпийском лагере под надзором Хауэра — озарение не шло. Во все четыре часа, что заняло возвращение к тем же воротам, он видел своих нечаянных зрителей, видел блеклый от весенней дымки альпийский хребет по ту сторону реки, прошлогоднюю траву под ногами, лишь чуть разбавленную редкими зелеными стрелками; видел распростертый на приземистом столике план этого города, исчерченный пометками, равнодушные лица прохожих, насмешливое — фон Вегерхофа, и четыре ряда фигур, движущихся по клетчатой доске по неясным, не ведомым ему правилам…

Глава 12

В эту ночь данных ему советов Курт предпочел послушаться — на то, чтобы бродить по ночному городу, не было ни физических сил, ни душевных; и те, и другие истощились после прогулки по городу дневному. Накануне воскресного дня, предваряющего Страстную неделю, Ульм выглядел непомерно оживленным и беззаботным. Никто не пытался призвать к хотя бы видимому благочестию зевак, радостными гиками приветствующих уличную танцовщицу, устроившую свои демонстрации прямо напротив церковной площади, всем было глубоко наплевать на выкаченную к дверям одной из пивнушек огромную бочку — сия propaganda собрала подле себя не менее двух десятков и без того изрядно подогретых горожан; мелочи вроде жонглеров и дрессировщиков всевозможной живности он и вовсе перестал учитывать. Последней каплей в этом бедламе стала выходка владельца его гостиницы, предложившего майстеру инквизитору очередное «особое местное блюдо» — завернутое в тесто мясо, каковое именовалось «Herrgottbescheißerle»[80]; и лишь произнеся это вслух, хозяин спохватился, наткнувшись на оледеневший взгляд своего постояльца.

По дороге на воскресную мессу поутру горожане и гости города, спешащие в ту же сторону, попадались нечасто. По чести говоря, Курт и сам не относился к числу добросовестных прихожан, однако, когда речь шла о местных жителях, столь безучастный взгляд на обязательные обряды был лишь отражением общей вольности во всем остальном — вплоть до равнодушия и даже предосудительности в отношении блюстителя германского престола. Даже если перехваченное письмо и окажется измышлением и несусветицей от и до, все равно где-нибудь, за одной из стен одного из домов Ульма, наверняка в этот самый момент произносится нечто крамольное в адрес Конгрегации или Императора, а то и зреет самый настоящий заговор. Начиная свою службу, выпускник номер тысяча двадцать один злился на трясущихся при виде Знака собеседников, раздражаясь на пережитки прежних страхов, однако всего за два года этой службы Курт ясно и четко понял одно: без этого страха перед грозной и всемогущей Конгрегацией или чем бы то ни было иным, способным покарать слепо и сурово, спокойствие скоро сменяется гордыней, надменностью и, в конце концов, вольнодумством, от чего один шаг до измены.

Древняя церковь, ближайшая к самым многонаселенным кварталам города, стояла в окружении кожевенных и красильных мастерских, отчего, идя in domum Domini[81], приходилось затаивать дыхание и ускорять шаг. Куда смотрела городская administratio, когда эта часть города устраивалась подобным образом, оставалось только гадать.

Зарождающийся снаружи храмовых стен утренний городской шум не стихал и внутри, невзирая на начавшееся богослужение, и от того, как запросто прихожане во время молитвословий обсуждают вчерашнюю погоду, нимало не смущаясь соседством человека со Знаком, в душе закипало не приличествующее сему месту озлобление, дошедшее к концу мессы едва не до бешенства. Того, что говорилось на проповеди по завершении службы, было почти не слышно — вокруг воцарился равномерный гул голосов, кое-кто из горожан уже начал расходиться, не дожидаясь окончания пастырских наставлений. Еще минуту Курт оставался в неподвижности, пытаясь совладать со все растущей злостью, и, наконец, решительно прошагал к кафедре, отстранив изумленного священнослужителя и встав на его место. Тот попытался возразить и умолк, уткнувшись взглядом в Знак, поднятый за стальную цепочку ко всеобщему обозрению.

— Служба не окончена, — четко выговорил Курт, и двое прихожан, уже подошедших к самым дверям, остановились, обернувшись на него с оторопелым удивлением. — Служба не окончена, — повторил он, повысив голос, — пока с этой кафедры слышится хоть одно слово. Это — понятно?

Тишина разнеслась по рядам собравшихся волною, прокатившись от кафедры к дверям и возвратившись обратно, и в устремленных на него лицах Курт увидел весь набор чувств, от любопытства и искренней заинтересованности до раздражения.

— Вы слышите своего священника еженедельно, — произнес он, все так же четко печатая слова, — и потому, быть может, знаете все, что он мог бы сказать. Возможно, отсюда столь невнимательное отношение? Возможно, я скажу вам то, чего вы еще не слышали.

Двое у порога, с видимым сожалением обернувшись на выход, тяжело вздохнули и потоптавшись, нехотя возвратились на свои места

— Святой Августин, — продолжил Курт, дождавшись полной тишины, — говорил так: «Душа уподобляется тому, что она любит; любит ли она земные вещи, она становится земной». А я скажу, вслед за Псалмопевцем — «вот человек, который не в Боге полагал крепость свою, а надеялся на множество богатства своего, укреплялся в злодействе своем». Говорю ли это о ком-то одном среди вас? Нет. Повторю ли вслед за Христом притчу о верблюде, уподобленном богачу у входа в Царство Небесное? Нет. Соломоновы закрома ломились от запасов, а ларцы от слитков, но возьмете ли на себя смелость сказать, что в райском пребывании ему было отказано? Не думаю. Не в серебре будет препона, когда придет время протиснуться в узкие врата; и библейские святые цари, и кое-кто из святых Нового Времени вовсе не отличались ни бедностью, ни пренебрежением к богатству. Просто перед райским порогом они бросили раздутый мешок с добром, могущий застрять в тесных вратах. «Не тленным серебром или золотом искуплены вы» — это слова апостола Петра. Помните ли вы их или нет — неважно; это не имеет значения, потому что всякий из вас и без того знает это. Он это слышит с детства, осознает пусть не духом, но разумом, ибо — а чем же еще искупляется человеческая душа на последнем суде? Уж наверняка не монетами или дорогими тканями, не недвижимостью, не «деловой репутацией» и тем паче не связями, обеспеченными мздой или как-либо еще. Не всем тем, на что вами полагается столько сил, трудов и времени. Для этого искупления вам вообще ничего не надо делать — оно уже совершено за вас. Искупление Кровью — самое большее, чего только может требовать любой закон, любая традиция, любой мир; это плата кровью за грех. И подумайте — не вашей кровью, не чьей-либо из людей, от человечества вообще ничего не было взято и ничего не было истребовано для того, чтобы прегрешения его были забыты, проступки прощены, жизнь получила надежду, а смерть — жизнь из жизней. Ведь все было сделано за вас. Единственное, чего ждет Искупивший — того, чтобы вы это искупление приняли. Всего лишь протянули руку и взяли. И что я вижу? Вам попросту лениво сделать даже такую малость! Вообразите: ваш отец сделал нужные взносы, оформил за вас все эти многочисленные бумаги и договорился вместо вас с власть имущими — то есть, дал вам в руки готовое дело, и все, чего он ждет в благодарность, это воспоминания о нем. Все, что от вас требуется, это почтить его вниманием. Пару раз в неделю потратить на него два часа своего времени. Знаю по долгу своей службы, что взывать к совести — занятие бесполезное. Совесть пробуждается сама или же упорно молчит. Поэтому сейчас я призову в союзники ваш разум. Разумное ведение дела — это всегда знание; вы исследуете, подкупаете, подслушиваете или размышляете сами, высчитывая, что принесет верный доход, а что оставит вас без гроша. Что надо, а что не должно делать, куда вкладывать и о чем заботиться. Если у вас есть данные о том, что через год наибольшим спросом будет пользоваться нечто, вы, пусть и не оставляя своего основного занятия, начнете понемногу вкладывать в это свои капиталы. Так вот вам деловой прогноз от настоящего эксперта: спустя недолгое время ваши капиталы истощатся, ваши векселя потеряют силу, ваши вложения прогорят, и в цене будут иные вклады. Пусть вы не испытываете нежных чувств к отцу, давшему вам ваше самое большое богатство — вашу душу! — подумайте хотя бы об этом. Так приходите к Нему не потому что хочется, а потому что после, когда настанет время, Он спросит — «отчего ты не приходил?». Принимайте данное вам искупление не потому что признательны, а чтобы после не услышать «уйди прочь, неблагодарный». Исполняйте закон не из уважения к нему и не по благородству души, а для того, чтобы не обрести кару. Выкажите уважение Тому, от Кого зависит ваша судьба — и не на ближайшие годы, а навеки. Вы платите налог потому, что радеете о процветании государства? Нет. Не грабите впрямую вашего конкурента потому, что уважаете его? Да бросьте. Вы делаете все это, потому что иначе к вам явится ревизор, каковой вынесет вам порицание, а после передаст свой отчет тем, кто придет после него — уже не предупреждать вас, а карать. Так учтите: ревизор уже здесь. Ревизор уже видел ваши дела и слышал ваши слова. Подумайте об этом. Подумайте о том, что будет внесено в перечень ваших дел. Благочестие? Человеколюбие? Пусть не смирение — хотя бы скромность? Хоть что-нибудь? Нет. Зато там будут записаны измышления человеческого разума, который силится обмануть Господа Бога. Все здесь знают, о чем я говорю, все знают, что это не просто образный оборот речи. Человеческий разум сочинил еще немало сказок, которые призваны скрыть от самих же людей истину, которые лгут в первую очередь самому человеку. Что еще есть в копилке людских выдумок? «Гуси возникли из упавших в реку веток деревьев, поэтому гусиное мясо можно есть в пост перед Рождеством». Небылица, измышленная для того, чтобы оправдать собственную слабость и пренебрежение. «Чтобы весь год быть здоровым, в зеленый четверг[82] надо есть зелень и вешать зеленые ветви в доме». Вчера я уже видел съезжающихся сюда крестьян и торговцев, нагруженных лиственными пряностями так, что их запасами можно было бы выкормить быка. Неужто практичные ульмцы впрямь полагают, что эта побасенка правдива? И — что бы вы ни думали, накануне страстного дня ринетесь скупать пучки травы, исполняя никчемный ритуал, просто потому что он приятен и необременителен — ведь приправа всегда пригодится, да и так или иначе что-то понадобится в рыночных рядах. Да, в этом храме вы не найдете товаров со скидкой, а обменщиков из Дома Господнего изгнал еще Христос. Зато здесь вы можете заключить выгодный договор, и такого предложения, поверьте, вам не сделает больше никто и никогда. Я вижу, вы, наконец, обратили внимание на то, что происходит под этими сводами. Я слышу, наконец-то воцарилась тишина, которая здесь и должна была быть изначально. Почему? Вы надеялись услышать от меня что-то новое, чего не слышали еще прежде? Что нового я мог сказать? Все это вам уже известно. Или эти тишина и внимательность — потому что на вас, гордецов, прикрикнули? Потому что повелели проявить почтение? Если с вами нельзя иначе, что ж, я это учту. Если иначе вы не способны думать, как только после стука кулаком по столу, если ничего иного не привыкли уважать, кроме силы, превышающей вашу. В вас нет почтения к этому клиру, к самому богослужению, к Правителю небесному, а посему я не удивлен уже и тому, что видел в этом городе еще — полнейшее отсутствие уважения к власти земной. Зато вижу, как покривились сейчас ваши лица… Неблагодарные свиньи. Да, вы не ослышались, господа властители людских кошельков. Я назвал вас свиньями — неблагодарными тварями, которые с удовольствием забывают все то, что мешает им жить, как заблагорассудится. Вы забыли разрушенный Ульм? Вы забыли едва было не разразившуюся на всю Германию войну вольных городов с курфюрстами? Забыли войска австрийского герцога, стоящие под вашими стенами? Кто уберег ваш город от вторичного разрушения, кто встал на вашу защиту, кто оградил ваши трясущиеся от страха животы от клинков солдат? Император. Рудольф Второй фон Люксембург, если кто-то здесь забыл его имя, чему я бы не удивился. Его слова хватило для того, чтобы вы ощутили себя на высоте — как же, сам Император в лицо курфюрстам бросил, что он на стороне свободных городов! Император прислал свои войска для защиты! В те дни он был хорош, верно? И стал ненавистен, когда возвратилась мирная жизнь, и все, чего он просит теперь от вас — это помнить об оказанной помощи и быть готовыми, если придется, ответить тем же. А я вижу, что здесь зреют совсем иные помыслы. Ждете, когда же я вслух произнесу слово «предательство»? Ждете, знаю, ибо впервые вижу на ваших лицах тень подлинного чувства. Вижу страх. Итак, я говорю это: я вижу в этом городе предательство. Я скажу, что отличает предателя, изменника от противника, от оппонента: правдивость. Прямой противник говорит о своей вражде открыто, прямо и стойко встречая ответ на свои слова, каким бы он ни был. Изменник плетет заговор втихомолку, исподволь, готовя удар в спину. Это я и вижу здесь. Так вы ведете себя с царем земным, так вы относитесь и к Вседержителю небесному. Так имейте достоинство. Имейте смелость спросить себя самих, кто вы и для чего проходит ваша жизнь. Обратитесь, наконец, к вере и верности, о которой столько написано в законах мирских и церковных, или открыто провозгласите: мы по ту сторону. Не входите в эти двери, если не готовы — оскверняя собою дом Господень, вы лишь, по слову Соломонову, сами собираете себе на голову горящие угли. Не называйте себя верными подданными, выпрашивая у императорского трона очередную привилегию — после, когда настанет час, каждая буква вам зачтется. Подумайте. Пока — у вас есть еще время.

Последнее слово он бросил, как камень, коротко и ожесточенно, и сошел с кафедры, не остановившись и не оглядевшись, дабы увидеть, что выражают лица людей вокруг. Толпа расступалась перед ним, пропуская к двери, будто опасаясь, что, найдя преграду на пути, он остановится и возвратится обратно, продолжив свои наставления. Под тишину и неподвижность Курт вышагал на провонявшую дубильнями улицу, отойдя в сторону от паперти, и остановился, глядя в затянутое весенними сквозистыми облаками небо.

Тотчас следом за ним никто не вышел, но он был далек от мысли, что причиной сему были внезапно пробудившиеся у паствы совесть и религиозное рвение. Сейчас они просто ждут, когда майстер инквизитор отойдет подальше, дабы с ним, не дай Бог, не пересечься и не обрести в довесок к общей проповеди нотацию персональную…

— Сильно. Но глупо.

От голоса за спиною Курт вздрогнул, рывком обернувшись к стригу, намереваясь ответить резкостью, и осекся, видя в лице фон Вегерхофа серьезность и не замечая даже тени насмешки.

— Ты — здесь? — уточнил он только, и тот пожал плечами:

— А где мне быть? Начинается Страстная, как ты верно заметил, и Великая среда на носу. Время поста и молитв. Нам не помешает особенно, ибо, кроме высшего благоволения, как я посмотрю, надеяться в нашем деле более не на что.

— «Время поста»… Неужто и ты перестанешь потреблять виноградную живность и печеную говядину?.. Никак не могу с этим свыкнуться, — от души признался Курт, чуть сбавив голос. — Постящийся стриг в церкви; вынос мозга. Неужто и Причастие принимаешь?.. Что? — уточнил он, когда фон Вегерхоф мимолетно усмехнулся, глядя себе под ноги. — В моих словах есть что-то особенно веселое?

— Даже и не представляешь, — согласился тот туманно. — Однако, хочу тебе заметить, не только я столь бестрепетно вхожу под церковные своды. Стриг — вовсе не всенепременно существо с проданной темным силам душой; не на всех (я бы сказал даже — мало на кого) подействует кропление святой водой или Распятие, большинство — на подобные потуги лишь рассмеются тебе в лицо.

— А каким был ты до того, как покаяться и исправиться?

— Адельхайда сказала — ты не оставил мыслей о прогулках по ночному Ульму?

— Наверняка твое прошлое — история занятная, — заметил он, и фон Вегерхоф чуть заметно покривился — не то болезненно, не то раздраженно. — Только нечто весьма любопытное замалчивают с таким упорством.

— Сегодня я выхожу, — продолжил стриг, не ответив. — Если желаешь, можешь присоединиться. В крайнем случае, будешь служить приманкой. Это тоже весьма увлекательно.

Наверняка фон Вегерхоф в своих оценках реальности ошибался нечасто, однако на сей раз его пророчество не оправдалось: очередное патрулирование городских улиц можно было охарактеризовать как угодно, но только не эпитетом «увлекательное». Унылое брожение в темноте, изредка разбавляемое лекциями стрига, читаемыми вполшепота, навевало сон, изгоняя и прошлые страхи, и былое напряжение, и даже, кажется, любую более-менее связную мысль, пытающуюся зародиться в утомленном рассудке, и в сон, возвратившись под утро в гостиницу, Курт провалился, словно в воду — разом и наглухо.

Неизвестно, сколькие из горожан побывали на мессе прошлым утром, а скольким из них общий смысл сделанного майстером инквизитором внушения был передан знакомыми и приятелями, но в просторном зале на первом этаже, когда Курт спустился уже к обеду, его встретила внезапно воцарившаяся тишина. Взгляды, бросаемые на него искоса, были преисполнены чувств однообразных, отличающихся лишь слабыми оттенками от неодобрения до тщательно укрываемой почти ненависти, и лишь владелец держался подчеркнуто любезно и предупредительно, наконец осознав, видимо, что любое колебание своего настроения его постоялец будет вымещать исключительно на том, кто постоянно имеется под рукой. На обед майстер инквизитор, бросив ревизующий взор в тарелки соседей, потребовал овощное блюдо, и кое-кто из посетителей, недовольно поджав губы, сдвинулся чуть в сторону, пытаясь загородить спиною то, что стояло на столе. Двое, однако, остались сидеть, как сидели, пережевывая истекающие соком мясные кусочки с какой-то даже демонстративностью.

Обед был поглощен все в той же тишине, и лишь когда он поднялся, намереваясь уйти, от одного из столов донеслось:

— Его давно нет в Ульме, майстер инквизитор.

Курт остановился у порога, мгновение помедлив, и неспешно обернулся, пытаясь отыскать взглядом самозваного эксперта по стригам.

— Его нет здесь, — повторил уже много уверенней сидящий в одиночестве подтянутый немолодой человек, глядя в глаза следователю бестрепетно и прямо. — Ведь это штрига вы пытаетесь отловить на улицах вот уж которую ночь.

— Стрига, — поправил Курт.

— Да все равно. Главное — его давно здесь нет; к чему вы будоражите людей продолжением своего дознания? Минуло более двух недель, на улицах спокойно — признайте, что вам здесь более заняться нечем.

— Имя, — потребовал Курт, и тот качнул головой, откинувшись к стене спиною:

— Да к чему вам. Ехали бы вы отсюда, майстер инквизитор; что вам тут делать?

— Его имя, — повторил он, обратившись к владельцу, и, когда тот не ответил, в растерянности переводя взгляд с одного постояльца на другого, повысил голос: — Тебе все еще нужна лицензия?.. Его имя.

— Норберт Вассерманн, — с неохотой отозвался тот. — Торговец.

— Отчего бы ему не заниматься своим делом и не лезть в чужие.

— Не надо обращать внимания, майстер Гессе, — попросил хозяин примиряюще. — Войдите в положение — люди в тревоге; приезжие торговцы опасаются вести дела, прослышав, что в городе штриг, что ведется дознание Инквизиции; мы, говоря откровенно, надеялись, что вы лишь подтвердите тот факт, что бояться более нечего…

— Это не повод для дерзости.

— Согласен, — от души выговорил тот, сделав своему постояльцу страшное лицо. — Он сожалеет.

— Будет сожалеть, — возразил Курт. — Через месяц-другой.

— Простите, что любопытствую… а что произойдет?

— В Ульме откроется отделение Конгрегации, — пояснил он предельно любезно. — Кроме охоты на стрига, я занят также составлением заключения о ситуации в городе, каковая, как я вижу, давно требует должного внимания. Я не премину заметить в отчете, что дожидаться строительства особого здания нет смысла, и наличие в Ульме следователей со специализированным штатом охраны необходимо немедленно. Стало быть, Норберт Вассерманн? — уточнил Курт и, кивнув самому себе, переступил порог, аккуратно прикрыв дверь за собою.

От гостиницы он направился к дому фон Вегерхофа, видя в проплывающих мимо лицах не равнодушие, как прежде, а настороженность и недовольство; прятать Знак под куртку он перестал с первого же дня своего пребывания в этом городе, и теперь казалось, что стальная бляха раскаляется под жгущими взглядами прохожих.

Разумеется, «заключение о ситуации в городе», если таковое ему возжелается составить, начальство примет и даже рассмотрит, однако сейчас в отношении этого самого начальства в голове возникали не слишком учтивые мысли. То, чем минуту назад Курт попугивал несдержанного торгаша, надлежало бы сделать уже давно: составить реестр наиболее вольнодумных городов и регионов, дабы определить, где в первую очередь требуется повышенное внимание Конгрегации. И недостаток действующих следователей на первых порах вполне можно скомпенсировать иными ресурсами, к примеру — священнослужителями.

О том, сколько курсантов, не обретших Знак следователя, покидает стены академии, большая часть добрых граждан не задумывалась, хотя порою и видела оных курсантов лично. Выпускники Макария, замещающие кое-где прежнее священство, по большей части не скрывались; status академии вполне позволял дарить миру полноценных священников, рукоположенных, к тому же, самим нунцием понтифика. Исполнительность и благочестивость, не переходящая, однако, в фанатизм, внимание к любой, даже откровенно бытовой проблеме любого прихожанина перечеркивали все еще порой неприязненное отношение оных прихожан к «этим из Инквизиции», что шло Конгрегации на несомненную пользу, быть может, больше, чем агентурная работа и тайная пропаганда. С другой стороны, и это всё еще было востребовано: о том, сколько священников-макаритов, так же заменивших своих прежних коллег, хранит свой Знак в тайнике, Курту было не известно. Однако, если произвести подсчеты количества воспитанников следовательских курсов и количества тех, кто обрел инквизиторский Сигнум, на выходе получалась небольшая толпа…

И здесь, в этом городе, явно не будет лишним хотя бы один из этой толпы, а хорошо бы пара-тройка служителей, и хорошо бы со Знаками. И личной стражей, докончил он хмуро, стукнув в дверь дома фон Вегерхофа излишне резко.

Увидя его на пороге своей комнаты, стриг лишь издевательски ухмыльнулся, приглашающе поведя рукой в сторону клетчатой доски, на которой уже выстроились ряды фигур, включая и некогда изничтоженного скорохода из другого набора. На хмурое лицо гостя фон Вегерхоф смотрел сочувственно, и когда Курт, злясь на себя и убегающее в пустоту время, щелчком сбросил с доски своего в очередной раз плененного короля, ободряюще вымолвил:

— Брось. Все устроится. Знаю, ты привык разрешать дела быстро, однако здесь с наскока не получится; смирись с этим. Они сделают ошибку — рано или поздно.

— Тебе легко, — возразил он раздраженно. — Ты можешь тратить годы. Я — считаю дни.

— Не стану спорить, — отмахнулся тот, и Курт умолк, отведя взгляд в доску, понимая, что неправ, и оттого злясь еще больше.

В доме фон Вегерхофа он провел почти весь день, приступая к одной партии за другой с обреченным упорством — игра хоть немного вытравливала из головы безрадостные мысли и уныние; в гостиницу, однако, Курт возвратился в состоянии духа скверном, несколько даже разочаровавшись оттого, что трапезный зальчик тих и спокоен и никому из постояльцев не пришло в голову завести спор с майстером инквизитором.

***

Утром его встретил даже не гул голосов — гвалт, едва ли более тихий, чем воскресный рыночный шум, и на то, какими довольными возгласами постояльцы приветствовали появление беспокойного соседа, он взглянул с подозрительностью, предощущая неладное.

— Что происходит здесь? — поинтересовался Курт недовольно, когда все взоры обратились к нему, и из сбившихся в кружок постояльцев выступил вчерашний торговец, держащийся сегодня еще надменнее и уверенней.

— Кто-то отыскал вашего штрига раньше вас, майстер инквизитор, — пояснил тот язвительно. — Сегодня утром на кладбище в одном из склепов нашли обугленные кости. В груди — кол. Сдается мне, закончено ваше расследование.

— Кол?.. — переспросил он сухо. — Что еще за бред.

— Бред вполне вещественный, майстер инквизитор — говорят, паленым пахнет шагов на двадцать. Сходите, взгляните сами.

Мгновение он стоял неподвижно, не глядя ни на кого и прогоняя в мыслях все, что знал и слышал, понимая, что происходящее является если не попросту слухами, то уж точно вздором. Насколько можно было судить об этих созданиях со слов фон Вегерхофа, ни один стриг не подпустит к себе никого даже в состоянии сна — любую самую тихую поступь он услышит, любое дыхание уловит, а воткнуть хоть кол, хоть нож в сердце проснувшейся твари есть задача почти невозможная…

— Разумеется, взгляну, — кивнул он, наконец, стараясь говорить сдержанно и неспешно, и развернулся к владельцу гостиницы, который единственный из присутствующих сохранял осмотрительное молчание. — Одного из твоей обслуги — ко мне в комнату через минуту, — потребовал он, и тот только вздохнул, послушно кивнув.

По лестнице Курт поднялся спокойно, и лишь войдя в комнату, ускорил шаг, почти подбежав к столу, где покоился его письменный набор; обмакнув перо, помедлил, решая, стоит ли шифровать столь краткое послание, и, наконец, просто вывел на небольшом листке: «Кладбище. Немедленно». Даже если гонец проявит чудеса неделикатности и надумает прочесть, что именно несет, ничего особенно примечательного он не увидит; в конце концов, легенда о давней дружбе приезжего инквизитора и барона фон Вегерхофа для того и была запущена в массы заблаговременно, чтобы покрыть интерес вышеупомянутого барона к этому дознанию.

Прислужнику, когда тот явился, Курт сунул в руку сложенную записку вместе с монетой, вслепую выуженной из кошелька; монета оказалась талером, но тратить время на то, чтобы рыться в своих изрядно пополнившихся благодаря покойному сослуживцу финансовых резервах в поисках чего-то мельче, он не стал, коротко велев:

— Дом фон Вегерхофа. Лично в руки. Бегом.

— Слушаюсь, майстер инквизитор, — бросив беглый взгляд на полученную плату, с готовностью отозвался тот и, на ходу пряча нежданную прибыль, проворно устремился по лестнице прочь.

Выглянув в окно, Курт успел увидеть его спину, мелькнувшую за поворотом улицы — парень исполнял указание буквально, мча по утоптанной подсохшей земле довольно резвой рысью; оставалось надеяться, что блеска серебра достанет на то, чтобы его воодушевление не утихло уже через минуту. Следовало признать, что временное отсутствие помощника сказывалось на работе далеко не лучшим образом…

К старому кладбищу у окраины Курт направился верхом, предпочтя затратить минуты на снаряжение жеребца, но сэкономить время на дорогу, и уже задолго до того, как миновать древнюю ограду, указующую пределы освященной земли, понял, что по крайней мере сам факт некоего происшествия и впрямь имеет место — оживленные голоса слышались издали, а вскоре стала ясно различима и небольшая толпа, собравшаяся у разверстого входа одного из склепов. Его приближение было встречено с не меньшей радостью, нежели появление в трапезном зале гостиницы; спешившись, к склепу Курт прошел сквозь коридор раздавшихся в стороны зевак, уступающих ему дорогу охотно и с готовностью. Запах, упомянутый неугомонным торговцем, он ощутил и впрямь еще издали; в воздухе, сегодня безветренном и теплом, стоял кисловатый привкус, разбавленный гарью, а под сводами усыпальницы щиплющий ноздри дух стал и вовсе убивающим.

Внутри было не протолкнуться — с десяток возбужденных горожан сгрудились подле каменной тумбы, заслоняя спинами нечто не видимое прибывшему следователю и обсуждая происходящее вразнобой, перебивая и перекрывая друг друга. Попытавшись прорваться сквозь плотный строй любопытствующих и не преуспев, Курт помедлил, высматривая хоть какой-то просвет в толпе, и, наконец, прикрикнул, даже не пытаясь сдерживать раздражение:

— Дорогу! Расступись, — повторил он, когда изумленные лица поворотились в его сторону, и, попросту оттолкнув с пути заслоняющих ему обзор, протиснулся к самой гробнице.

Тело было там — то, что от него осталось. Поверх каменной крышки саркофага, уже наполовину разворошенный, возлежал обуглившийся человеческий остов; в ребрах, пробив тонкие кости, засел тщательно и как-то даже любовно вытесанный кол толщиною с запястье, чудесным образом оставшийся почти неповрежденным — дерево покрывал лишь тонкий налет гари.

— Штриг, — обрадованно сообщил один из присутствующих. — Взгляните сами, майстер инквизитор, там в челюсти клыки — подлинно, штриг.

На непрошенного советчика Курт не обернулся, сдвинувшись к почерневшему черепу, и, склонившись, всмотрелся, прикрывая нос рукавом — поблизости от горелых мощей запах был попросту сокрушающим.

— Как любопытно, — отметил тихий голос за спиною; он распрямился, обернувшись к фон Вегерхофу, и недовольно покривился:

— Даже слишком, сказал бы я… А ты скоро.

— Долго ли, умея, — передернул плечами тот. — Что у нас?

— Типа стриг, — отозвался Курт негромко и, обведя взглядом чуть приумолкших зрителей, обратившихся в слух, решительно махнул рукой в сторону двери: — Выйти. Всем. Выйти! — повторил он, когда в ответ зазвучал возмущенный ропот. — Расходитесь. Здесь не на что смотреть.

— Никуда мы не пойдем, — решительно возразил один из стоящих у самого саркофага; в руке он стискивал замаранную сажей палку, которой, видимо, до прихода следователя шуровал в обуглившихся костях. — Это, майстер инквизитор, наш город, и все это нас касается в первую голову. Мы будем тут.

— Знаешь, что вот это такое? — всеми силами сдерживая злость, поинтересовался он, шагнув к нему и приподняв Сигнум за цепочку; тот попятился, болезненно и растерянно вскрикнув, когда Курт ухватил его за локоть и завернул руку за спину. — Попробуй рыпнуться, — предупредил он тихо. — От «сопротивления» до «покушения» — полшага, а что бывает за покушение на инквизитора, ты знаешь. Пошел, — поторопил он и, буквально выволочив притихшего сторонника городских вольностей за порог, отступил от двери, кивнув прочим: — На выход. Или я не поленюсь вышвырнуть собственноручно каждого.

— Que c'est gentil[83], — усмехнулся стриг, когда спина последнего уходящего скрылась из пределов видимости. — Ты неподражаем; в Ульме всего пять дней — а тебя ненавидит даже не половина города, а город целиком. Попросту уникальный талант.

— Учись, пока я жив, — отозвался он безвыразительно и повел рукой, приглашая фон Вегерхофа к осмотру обгорелых останков. — Ну, что скажешь, expertus?

— Любопытно, — повторил тот, обойдя почернелый остов вокруг и брезгливо тронув деревянный кол кончиком пальца. — Остроумно. Однако не надо быть экспертом, чтобы определить… подойди-ка, взгляни на эти хваленые клыки… Позволю заметить — имея такие, можно темной ночью пугать сородичей; причем ни на что иное они не годны — недостаточно остры, это видно даже теперь. И совсем иное строение.

— Собачьи?

— Собачьи, — кивнул тот с усмешкой. — Хотя, следует признать, вмонтированы довольно мастерски… Я миную в своей оценке тот непреложный факт, что стриг не сгорает на месте от воткнутого в грудь кола, осинового ли, березового, дубового, какого угодно. При столь варварском обращении со своим телом он впадет в stupor, пока кому-нибудь не придет в голову выдернуть этот кол и дать возможность доступиться к свежей крови. В этом случае где-нибудь через неделю он войдет в прежнюю норму.

— А я полагал, кол он выдернет сам — этаким эффектным жестом — и порвет глотку тому, кто его воткнул.

— Увы, — пожал плечами фон Вегерхоф. — Не все так безоблачно. Удар в сердце, удар в печень, вскрытое горло; да и любое серьезное ранение — все это вещи довольно досадные.

— Вот как. Стало быть, твоя столь впечатляющая речь той ночью — сплошное вранье? Если бы я всадил в тебя болт…

— Мне пришлось бы тяжко; болт в живот — это пара дней в постели. Однако, воспользовавшись общеустоявшимся мнением о стригах, каковое ты тогда признавал как непреложное, я избежал возможных осложнений… Итак, возвращаясь к нашему весьма покойному другу, отмечу именно тот факт, что некто полагает все то же мнение столь же бесспорным. Что меня крайне интересует, так это вопрос «как это сделано»; на то, что здесь был употреблен какой-либо горючий материал, ничто не указывает. Дрова не использовались, видишь сам. Попросту полить тело чем-то вроде spiritus’а — этого недостаточно. Маслом, смолой, порохом — не пахнет.

— Порохом не пахнет, однако что-то все же есть. Возможно, ты разберешь лучше; знакомый запах, вот только никак не могу определить, что это.

— Сера, — отозвался стриг, не промедлив и не задумавшись ни на мгновение. — Пахнет серой; и еще чем-то, но что это, я не знаю. Кто бы ни устроил весь этот farce, он постарался на славу и применил немалые знания алхимии. Кто-то очень хотел, чтобы твое расследование завершилось, но при всех упомянутых мною завидных познаниях в области веществ и их реакций, все выполнено довольно бездарно.

— Тот, кто знает, что такое стриг, не стал бы проворачивать вот такое, — подытожил Курт; тот кивнул:

— Сомневаюсь, что за всем этим стоят наши подозреваемые. En premier lieu[84], все склепы мною были проверены, причем не раз. En second lieu[85], даже неосведомленному, но мало-мальски внимательному исследователю ясно, пусть и не с первого взгляда, что останки — человеческие. Тот, кто это сделал, не имеет ни малейшего представления о стригах и — весьма отдаленное о Конгрегации вообще и тебе в частности. Это не compliment, это факт. Все вот это рассчитано на не особенно умного дознавателя, а стало быть, и проведено не особенно мудрым человеком.

— Ну, не знаю, — возразил Курт, отступив на шаг назад и оглядывая темные кости. — То, что я вижу, отвечает упомянутым тобою народным, я бы сказал, общеустановленным суждениям о стригах. И не будь в Конгрегации тебя, не знай я всего, что узнал за последние дни — даже не могу сказать с убежденностью, стал ли бы я столь детально разбирать мелочи вроде достоверности зубов; вполне вероятно — принял бы все как есть. Я бы скорее усомнился, обнаружив труп без клыков и с отрубленной головою.

— Autrement dit[86]..?

— Иначе говоря — мне показали то, чего, по мнению не осведомленных о твоем наличии людей, я и должен ожидать от мертвого стрига; и я, не будь тебя, увидел бы то, о чем слышал до сей поры, в чем не сомневался. Я хочу сказать вот что: даже если тот, кто подбросил нам эту куклу, знает, как все на самом деле, он вполне мог изобразить именно это, потому что, как ему кажется, именно это меня и убедит.

— Слишком сложно, чтобы быть правдой, — заметил фон Вегерхоф с сомнением. — И откровенно фальшиво.

— Как, например, удачно перехваченное нешифрованное письмо, да? — уточнил Курт, и тот вздохнул, кивнув:

— Je suis forcé avouer[87], в обоих случаях имеется кое-что общее, а именно — то, что Конгрегацию, pardon, держат за дуру… Что намерен делать теперь?

— Для начала следовало бы разыскать того, кто обнаружил кости, поговорить с ним, равно как и со сторожем; чем он здесь занимался, пока кто-то ломал двери и палил труп? И, кстати говоря, весьма любопытно узнать, чей. Есть немалая вероятность того, что дело о введении следствия в заблуждение плавно перетечет в дело об убийстве.

Разыскивать сторожа долго не пришлось — тот обнаружился чуть в отдалении сидящим на каменной ограде кладбища в окружении сограждан; сограждане внимали его рассказу, явно излагаемому далеко не в первый раз, затаив дыхание и лишь изредка прерывая возгласами «ах» и «вот это да». Завидев Курта, кладбищенский охранитель порядка, молодой рослый парень, умолк, глядя на приближающегося следователя неприязненно, настороженно и даже, кажется, с некоторым испугом. Неопределенной серо-бурой окраски пес, возлежащий рядом с ним на прошлогодней жухлой траве, приподнял голову и тут же снова опустил ее на сложенные перед грудью лапы.

— Приболел? — поинтересовался Курт, когда на поглаживание по загривку тот лишь зажмурился и тяжело вздохнул.

Сторож еще мгновение сидел в прежней позе, не произнося ни слова и явно растерявшись, и, наконец, медленно качнул головой:

— Да нет… с чего вы взяли такое…

— Довольно миролюбивая тварь для сторожевого, — пояснил он. — Как звать?

— Пса? — переспросил тот оторопело, и Курт вздохнул, терпеливо пояснив:

— Тебя, дурень.

— А… — спохватился сторож, нервно ерзнув по каменной ограде. — Фрик, майстер инквизитор.

— Фрик, — повторил он и кивнул через плечо на оскверненный склеп: — Знаешь, кто нашел тело?

— Я нашел — поутру. Уже светало, я стал обходить — ну, и вижу, дверь взломана…

— Ясно, — оборвал он, — стало быть, только ты мне и нужен. Мне нужен только он, — повторил Курт четко, повысив голос. — Это значит — прочие могут быть свободны. Нечего толпиться.

На сей раз возражений не последовало, и слушатели, недовольно ворча, нехотя и медлительно стали разбредаться прочь, пытаясь при том держаться поблизости в надежде, вероятно, уловить хотя бы обрывок грядущего разговора. На фон Вегерхофа, оставшегося рядом, сторож посмотрел опасливо и непонимающе, вопросительно поглядывая на майстера инквизитора.

— Господин барон оказывает помощь следствию, — пояснил Курт и, опершись о камень ладонью, уселся на ограду рядом. — При нем можешь говорить спокойно.

— А я все уже сказал. Нашел его утром; всё…

— Наверняка работенка та еще? — оборвав сторожа на полуслове, осведомился он участливо. — И не выспаться толком; днем ведь ты тоже тут?

— Круглые сутки, майстер инквизитор, но днем здесь тихо; кто ж полезет могилы грабить при свете? Днем сплю — в подсобке тут. Если кому что надо — будят. Вообще, каюсь, не положено, но… Помощник у меня имеется, но он так — временами только приходит, у него другая еще работа есть.

— И ночами клонит в сон, верно? — уточнил Курт с сочувственной улыбкой, и тот нервно усмехнулся в ответ:

— Случается, что тут говорить. Бывает, что и забываешься на минуту-другую; работа ж муторная, скучная, тоскливая — бродишь тут туда-сюда…

— … а кругом могилы, — договорил он со вздохом, — покойники, склепы… Не боязно?

— Поначалу было. Теперь стерпелся, а прежде, бывало, дергался, если кошка где мяукнет или ветер в листве, все дрожал…

— … прикладывался как следует, — снова окончил Курт и благодушно отмахнулся, когда тот буркнул что-то невнятное, отведя взгляд в сторону: — Да полно тебе. Понимаю.

— Ну, бывало, — неохотно согласился Фрик. — Тоже — поначалу. Примешь немного — и уже не так жутко. Только с этим я быстро завязал; на такой работе закладывать нельзя — сопьешься, и толку от тебя будет, как с рыбы шуба. Был тут прежде сторож — славный старикан, но вот он как раз с вечера нагружался, после чего отрубался намертво; приходи и делай, что хочешь. Поперли его. А мне оно надо? занятие, сами понимаете, майстер инквизитор, хоть и не особо приятное, а все же довольно необременительное. А платят недурно.

— Да уж я думаю, — кивнул он понимающе и понизил голос, вкрадчиво поинтересовавшись: — Ну-ка, Фрик, честно: спал сегодня?

Сторож вздрогнул, опустив взгляд в траву, и Курт толкнул его локтем в бок:

— Да ладно. Я же не стану тебя за это арестовывать или гнать с работы — не моя это епархия. Просто — ну, рассуди сам: взломать склепную дверь (запечатанную, как я видел) — это ведь не тихое дело; скажи, что ты просто ничего не услышал — и я скажу «врешь». Давай-ка, Фрик. Правду. Как ты мог это прохлопать?

Тот отодвинулся, бросив беглый взгляд на молчаливого фон Вегерхофа и вновь опустив глаза в траву.

— Спал, — выговорил он через силу. — Днем выспаться не вышло, а ночь была теплая; присел на траву — так, передохнуть просто — ну, и… Уснул.

На понурую макушку Курт смотрел молча с минуту, краем глаза отмечая, как нахмурился стриг, кажется, увидевший то, же, что он уже понял и сам. Слишком просто и быстро, слишком спокойно; слишком легко.

— Врешь, Фрик, — тихо произнес он, и тот вскинул голову, глядя на следователя с испугом и растерянностью.

— Так ведь вы сами велели сказать, что спал… — начал он, и Курт возразил все так же тихо и доброжелательно:

— Я велел сказать правду.

— Я сказал! — заспорил тот горячо. — Я просто уснул, я ничего не видел!..

— Видел, Фрик, — мягко оборвал он. — Знаешь, большинство людей на белом свете просто не умеют лгать; у них это не получается. В мелочи какой-нибудь — жене, матери, брату, торговцу, нанимателю — могут; а когда дело доходит до чего-то серьезного, вот тут-то и начинаются проблемы. Как у тебя, к примеру. Не возражай; это ни к чему. Я все равно не поверю ни единому твоему слову. Давай-ка лучше я разъясню тебе кое-что, а уж после будешь говорить ты, идет?.. Я в этом городе, Фрик, человек не слишком-то желанный, меня здесь не любят — причем все; никто не упускает случая напомнить, что здесь хозяева они, а не я. А вот ты со мною говорил вежливо, учтиво, я бы сказал, ни разу не надерзил, отвечал на все вопросы, точнее, пытался отвечать; я завел разговор по душам — ты его поддержал, хотя только слепой не увидит, что говорить со мною тебе не нравится и не хочется. И ты с превеликим удовольствием попросту встал бы и ушел, махнув на меня рукою, но этого ты не сделаешь, потому как любое твое действие, могущее вызвать мое недовольство, тебя пугает. Любое слово, движение, любой свой поступок ты сверяешь с вопросом «а подозрительно ли это»; потому ты и сидишь тут до сих пор, потому слушаешь меня и стараешься говорить со мной. Только лишь потому, что тебе есть что скрывать. Есть чего бояться. А теперь, когда ты понял, что я все понимаю, начнем с самого начала. Итак, Фрик. Этой ночью ты не спал. Не спал ведь?

— Нет, — согласился тот не сразу, вновь отведя взгляд. — Не спал.

— И что-то видел. Что?

— Не знаю, — отозвался сторож неуверенно. — Люди. Слышал, как дверь ломали, подошел проверить; смотрю — люди…

— И почему же ты не вмешался? Ведь для того тебя и брали на эту работу — молодого, здорового парня — чтобы ты мог вмешиваться в подобные ситуации. Даже оружие, как я погляжу, имеется.

— Какое еще оружие, — возразил тот тоскливо. — Нож да дубина? Тоже мне… А те были с мечами. Я видел. Я работу исполняю честно, но какого толку, если я тут лягу? Все равно ничего не сделал бы, не смог бы.

— И мечи в темноте разглядел? — усомнился Курт, и сторож передернул плечами:

— Да. От луны отражалось — лезвия, длинные…

— Этой ночью было холодно, — впервые за время разговора разомкнул губы фон Вегерхоф, и парень вжал голову в плечи, вздрогнув. — На небе — тучи. С полчаса даже прокапало. И луны, соответственно, видно не было.

— Что скажешь? — по-прежнему благожелательно поинтересовался Курт, когда тот не ответил, все так же сидя с опущенной головой. — Даже и без этого я вижу, что врешь. Снова. Фрик, послушай меня внимательно. Обыкновенно я говорю это при допросах иного рода, когда тот, от кого я жду ответа, упирается и молчит, однако все то же самое применимо и к тебе. Так вот: я все равно все узнаю. Понимаешь? Осознай, что ты от меня не отвяжешься, пока я не услышу правды; и если ты не скажешь ее здесь, сейчас, в простом разговоре — ты скажешь ее в ином месте чуть позже при разговоре более вдумчивом. Как бы ни зарывались твои сограждане, а на одно я имею право: на использование в случае нужды камер местной тюрьмы и на помещение любого, живущего в этом городе, в одну из этих камер. Кстати сказать, насколько мне известно, кроме камер, что здесь имеются, местное узилище — это еще и просто пара ям, закрытых решеткой сверху; наверняка во время столь частых весенних дождей там весьма уютно. Однако для того, чтобы поговорить с тобою более душевно, мне камера и не нужна; достаточно любого другого места, довольно отдаленного, чтобы не распугивать окружающих. Ты ведь не герой, Фрик, и в случае такого развития событий не сможешь устоять — расскажешь все. Ну, и к чему тянуть время и доставлять самому себе неприятности вместо того, чтобы просто поговорить?

— Я все сказал… — начал тот, и Курт оборвал — теперь требовательно и жестко:

— Довольно, Фрик. Хватит. Бессмысленные препирательства тебе не помогут, тебе поможет твой ответ на мой вопрос — на сей раз ответ честный. Говори сейчас, или тебе придется сказать все позже, когда я буду не просто спрашивать.

— Я не могу, — выдавил сторож тихо. — Меня попрут с работы. Нормальную работу в Ульме сейчас не найти, а у меня семья.

— Вот и подумай о семье. Если ты проведешь в каталажке с неделю, на твое место здесь все равно возьмут другого, и как ты полагаешь, примут ли тебя обратно, когда… если ты выйдешь? Сомневаюсь. И пойдешь ты, Фрик, уголь грузить с утра до ночи… Давай. Колись. Рассказывай все как есть, а там посмотрим, быть может, все и обойдется.

— Не обойдется, — отмахнулся тот обреченно. — Вы ведь все расскажете совету, там ведь тоже свое расследование начнут, наверняка. Черт меня дернул… Просто деньги нужны очень. Вы себе даже не представляете, как дорожают продукты по весне.

— Ну, отчего же, вполне даже представляю. И что такое «очень нужны деньги» — тоже знаю отлично. Рассказывай, — поторопил Курт, вновь сбавив тон. — Все равно ты, считай, уже сознался, так давай подробности. Что тут было этой ночью?

— Не этой ночью, — кисло возразил тот. — Много раньше. Я… Платят тут неплохо, это верно, но тогда я еще только-только начал работать, долгов куча, на шее жена, ребенок только родился, да еще мать — хоть и при последнем издыхании, но ведь и она тоже ест. И тут мне предложили денег; не так, чтоб очень, а все же неплохая была прибавка.

— Денег — за что? — поторопил Курт, когда тот снова умолк; сторож вздохнул.

— За труп, — пояснил Фрик нехотя. — Старикашка один предложил. Я его, в общем, плохо знаю, мне только известно, что он в своей лавке продает книги или что-то в таком духе… Тогда как раз похоронили одного мужика, от сердца умер, кажется; и тот старик мне предложил такое дело: я ему помогу выкопать труп и взгрузить на тележку, а он мне заплатит — тогда и потом, когда этот труп надо будет закопать обратно.

— Обратно? — уточнил Курт недоверчиво. — И что же — закопал?

— Закопал. Через ночь.

— Ты спрашивал, для чего ему мертвое тело?

— Спросил; любопытно же. Тот сказал, что он вроде лекарь, а свежие трупаки — их можно разрезать и посмотреть, что переменилось внутри, чтобы потом, когда лечишь живых, понимать, что с ними происходит. Ну, я о таких слышал, потому не удивился. Нет, я знаю, что так нельзя, что запрещено, что дурно это… Но деньги были очень нужны. И он ведь закопал его обратно, в землю; а порезан он там или нет — какая ему теперь разница? Мертвец ведь. Чего ему.

— Ну, это спор долгий, — отмахнулся Курт, — и сейчас значимости не имеющий. Скажи-ка лучше, сколько раз ты проворачивал такие дела?

— Трижды, — тихо вымолвил тот. — Тот раз и еще два.

— И всякий раз он привозил тела обратно?

— Всякий раз.

— Похвально, — усмехнулся Курт, и сторож болезненно покривился. — Итак, это было прежде. Что случилось этой ночью? К тебе снова пришел тот старик?

— Да. Только вчера он… — Фрик замялся на мгновение, подбирая слова, и неуверенно договорил: — Вчера он был какой-то не такой. Злой, что ли. Нервный. Все, что ему было нужно — это чтобы я не совался, если услышу что-то, чтобы ходил в другой оконечности кладбища и к склепам не забредал. Я спросил, зачем, но теперь он мне отвечать не стал; знаете, он, вообще, старик обходительный и спокойный, но тут нахамил. Мне как-то не понравилось, что он тут задумал, и я даже хотел послать его куда подальше… Но он заплатил больше — намного больше. А мне…

— Очень нужны деньги, — кивнул Курт. — Я помню. Ты видел его, когда он пришел?

— Нет, я, когда начало темнеть, так и оставался вон в той стороне. Он так велел. Пса я привязал, чтобы шум не поднял ненароком… Вы расскажете все совету, да? — обреченно спросил сторож, искоса бросив взгляд на следователя; он вздохнул.

— Фрик, Фрик… А тот факт, что ваши с этим стариком темные делишки подпадают под обвинение в осквернении могил и граничат с обвинением в занятии чернокнижием — это тебя не заботит? А ведь это к костру прямая дорога.

— Мне нельзя на костер, — оторопело пробормотал сторож. — У меня семья…

— Думал ты о семье, когда влезал в это? — сдвинув брови, чтобы удержать невольную усмешку, оборвал Курт — А теперь — что это за старик? Имя тебе известно?

— Франек Штайн, — вяло отозвался тот. — Он сказал — «доктор Штайн». Говорил, что он доктор медицины или что-то такое… Может, и врал. А может, и правда профессор, и его из какого-нибудь университета поперли за эти забавы с трупами…

— Где он живет — ты знаешь?

— Я покажу, — снова вмешался стриг, и Курт кивнул:

— Хорошо. Это все, Фрик? Больше тебе сказать нечего?

— Нет, все, что знал… И что теперь со мной? Я ведь не со зла, и никаким чернокнижием я не занимался. Он говорил — это во благо.

— А ты, можно подумать, поверил, — усомнился Курт и, перехватив растерянный взгляд, вздохнул: — О, Господи… Посмотрим, что можно сделать. Пока я ничего и никому не скажу. Пока, — повторил он строго и, поднявшись, кивнул в сторону склепа: — Иди туда, исполни хотя бы сейчас свою работу. Внутрь никого не пускать; не приведи Господь, я узнаю, что труп растащили на кусочки на память; понял меня? И не вздумай удрать из города. Найду. Тогда никакие слезные истории о семье и детях меня уже не проймут… Свободен.

Глава 13

От ульмского кладбища, оживленного сегодня, как никогда прежде, Курт уходил молча, ведя в поводу жеребца, тоже словно понурившегося и задумчивого; стриг вышагивал рядом так же безгласно, не пытаясь острить над его внезапным человеколюбием, то ли давая ему размыслить, то ли и сам думая о том, что в этом городе привычные правила работы приходится исправлять на ходу, и исправления эти — далеко не в лучшую сторону. Разумеется, на прежнем месте службы Курт наверняка не стал бы слушать повествований о старушке-матери и малых детях и упек бы парня в камеру — на пару дней, исключительно в воспитательных целях, дабы запомнил на будущее. Упомянутого им книготорговца уже сейчас направлялись бы арестовывать с пяток арбалетчиков, и, учитывая возраст, уже к завтрашнему, много — послезавтрашнему утру тот выложил бы все, что знал, что не знал и что мог бы вообразить в страшных или блаженных снах. Народ с кладбища разогнали бы вмиг, и сейчас майстер инквизитор не тревожился бы о том, что останки, быть может, вполне благочестивого или не очень, однако — вполне даже человека в эту минуту растаскивают для ритуального попирания ногами, а с черепом, насаженным на палку, кто-нибудь уже бегает по всему городу, демонстрируя победу человечества над чуждыми элементами природы…

— До моего дома три улицы, — заговорил, наконец, фон Вегерхоф, словно и впрямь угадав его мысли. — Завернем. Пошлю кого-нибудь в ратушу с просьбой охранить тело.

— И не трепаться, — докончил Курт настоятельно. — Чтоб не трезвонили об обезвреженном стриге… Словом, пусть твой холуй попросту отнесет то, что я напишу.

— Полагаешь, тебе подчинятся? — усомнился стриг, и он недобро усмехнулся:

— Полагаешь, им не донесли уже, что я составляю список тех, кто попадет под чистку в первую очередь, когда здесь осядут наши?.. Не подчинятся, разумеется; но и нагло переть на распрю рат не станет. Жить и мухе хочется. Слухи пойдут, понимаю, однако избежать всеобщего экстаза хоть на пару дней — это уже хорошо.

— Закрыто… — пробормотал стриг чуть слышно и пояснил в ответ на вопросительный взгляд: — Вон его лавка; дверь видна отсюда. Сегодня заперто.

— Videlicet[88]. После таких-то ночных потех — наверняка отсыпается дедуля… Кто он такой? Откуда знаешь, где лавка?

— Я покупаю у него книги; покупаю или беру на время — такую услугу он предоставляет тоже. Также он имеет лицензию аптекаря.

— Ага, — отметил Курт, и тот кивнул:

— С'est ça[89]. Кстати замечу, не такой еще и старик — ему всего около пятидесяти; с виду тихий, однако в нашем деле это еще никогда не было подтверждением неповинности. Родом из Праги, если, опять же, не лжет.

— Почти земляк, словом? — усмехнулся Курт. — Ты прав, и впрямь — le monde est petit[90]. Заглянуть бы к нему этой ночью, посмотреть поближе, что там у него за книжки и порошочки…

— Это вряд ли, Гессе. Лавка — она же дом; второй этаж жилой. Если мне не изменяет память, твой последний набег на лавку со спящим хозяином завершился не слишком благополучно.

— Как сказать, — пожал плечами он. — В конце концов, de facto именно это и привело меня в Конгрегацию, а сей факт я полагаю весьма даже удачным… Но ты прав. При таких условиях идея так себе. С другой стороны — ведь у нас есть ты; тебя-то, полагаю, он не услышит и даже не увидит при небольшом усилии с твоей стороны.

— Особенно, если прав ты, и у него в подвале обитает новообращенный стриг. Когда я, наткнувшись на него, устрою небольшую потасовку с крушением мебели, разбитием склянок на аптекарских полках и грохотом книг о прилавок — да, думаю, он ничего не услышит… Взглянуть, pour ainsi dire[91], на внутреннее убранство его жилища, бессомненно, следует, однако делать это придется при свете дня. Благо это окраина, и особенно многолюдно здесь не бывает.

— Однако днем, что характерно, бывает хозяин — причем, бодрствующий, — отозвался Курт язвительно. — Хотя одна занятная мысль у меня родилась.

— О? — отметил тот одобрительно. — Продолжай в том же духе. Наверняка, если должным образом постараться, родится и вторая.

— Смешно, — согласился он хмуро. — Мне сегодня как раз до веселья… Моя мысль предполагает использование фон Рихтхофен — она дамочка с положением; графиня! ей ли шататься по лавкам собственными ногами? Наверняка за нее все покупки совершает горничная, а в случае приобретения того, что она желает выбрать лично, торговцев зовут к ней. Я ведь прав?.. Вот и пускай она пригласит к себе нашего доктора. Поговорит с ним на тему рукописных трудов о целомудрии или шахматном искусстве, или подберет себе какой-нибудь порошок для усмирения желчи или притирку для удаления морщин… Полагаю, продержать у себя старичка пару часов она сможет, и даже если ее словоблудие оному надоест — не сможет же он благородной даме прямо сказать об этом и, развернувшись, уйти. Клиентов такого пошиба облизывают. Их обижать нельзя; здесь стимул посущественней, нежели установленные законом нормы поведения, на которые всем здесь плевать — будущая возможная выгода… Помощники в лавке у него имеются?

— Нет, управляется один.

— Что, скажу, еще подозрительней, — заметил Курт многозначительно. — Наверняка есть что скрывать.

— Или попросту недостает средств, — возразил стриг благодушно. — Кризис, Гессе, коснулся не только землевладельцев; это сейчас всеобщая проблема — множество незанятых рабочих рук и при том полнейшая невозможность эту работу найти, ибо платить в наши дни никто и никому ни за что не может. Проще переждать тяжелые времена, урезав обслугу.

— Тебя, я погляжу, вышеупомянутый кризис обошел стороной?

— Осталась одна sphère d'activité[92], — кивнул тот, — которая пострадала менее всего — негоциация. Внутренняя торговля — дело тоже довольно доходное, но сейчас именно международные торговые игры — вот где можно нажиться, если уметь слушать, смотреть и думать. Я умею. Неплохой способ развлечься, позволю себе заметить. Играть в шахматы с самим собою — это наскучит довольно скоро, поверь мне; а вот с иностранными торговыми домами, одному против армии торгашей, банкиров и экспертов — вот это уже любопытно. И как результат — я из пятерки самых состоятельных жителей Ульма.

— И что? — пожал плечами Курт. — Все равно ведь все твои доходы и все твое состояние — собственность Конгрегации, и так будет, покуда ты носишь Знак особого агента.

— Ты получаешь свое жалованье благодаря мне, — пояснил стриг с незлобивой улыбкой. — Ты и многие другие — благодаря мне и многим другим; в том числе. Откуда, ты думаешь, у Конгрегации средства на содержание орды следователей, курьеров, специалистов всех видов и прочих, если в конфискации имущества осужденных она давно не участвует?

— И при этом тебе дозволяют тратиться на колокола, мощение улиц, чудо-поваров, дома в центре и прочее, к работе касательства не имеющее? De facto — благоустраивая это гнездо порока, ты расходуешь казну Конгрегации.

— Это часть моего прикрытия. Действия, благодаря которым поддерживается моя image de marque[93]. Кроме того, я приношу в эту самую казну столько, mon ami, что некоторая ее растрата мне вполне позволительна.

— Чванливая тварь, — констатировал он, фон Вегерхоф церемонно кивнул:

— И это мне позволительно тоже… А что до твоей идеи — нахожу ее весьма неплохой, хотя прежде, разумеется, следует обсудить ее с самой Адельхайдой; сегодня у нас контрольное rendez-vous около трех пополудни, на которое предлагаю явиться и тебе. В нашем распоряжении остается еще время на обед, к которому также приглашаю присоединиться.

— Не думаю, что твоя питательная мышь будет особенно этому рада, — усомнился Курт. — Кроме того — не рановато ли для обеда? Сдается мне, основные затраты твоей хваленой казны это расходы на снедь; как к тебе ни зайди — ты постоянно что-то жуешь. Для стрига ты просто неприлично прожорлив.

— Для стрига, — возразил тот, — я неприлично воздержан, Гессе. En principe[94], я могу не принимать никакой вовсе пищи не одну неделю, однако в этом случае от меня будет мало проку; как ты думаешь, сколько сил тратит это тело на поддержание всех тех способностей, коими пугают маленьких инквизиторов наставники на ночь? Вот уже третий день я не принимаю животной пищи, не говоря о чем-либо более серьезном, а ведь сил организм меньше не издерживает.

— В твоем распоряжении город. Так за чем дело стало?

— За Страстной неделей, — напомнил фон Вегерхоф серьезно. — Что бы мне ни позволяли здешнее и Самое Высшее начальство, а наглеть все-таки не следует. Мне более, чем кому бы то ни было, надлежит об этом помнить.

— И неприлично благочестив, — подытожил Курт. — Но признайся (ни за что не поверю, что это не так) — все же посматриваешь вокруг? Особенно сейчас; наверняка голод зверский. Прицениваешься, принюхиваешься; ведь не может быть, чтобы отказ от живой крови дался тебе так легко.

— Он дался нелегко, — согласился тот с невеселой усмешкой. — Однако, идя по рынку и видя что-то, что тебе очень хотелось бы иметь, но на что недостает твоего жалованья — ведь ты не хватаешь это и не бежишь прочь, а вздыхаешь и проходишь мимо.

— Когда-то хватал и бежал.

— Когда-то — и я, — коротко отозвался стриг.

На потемневшее лицо фон Вегерхофа он бросил мимолетный взгляд, смолкнув и отвернувшись, и до самого дома с голубятней под крышей оба шагали, не проронив более слова. За обедом тот вновь был прежним, иронично-колким и беспечным, и Курт, искоса поглядывая на оживленное юношеское лицо, пытался отыскать в бледно-голубых глазах того, кто надел когда-то эту маску. Маску, которая ограждает от окружающих людей и нелюдей, от окружающего мира, в котором стриг был одинок, как, наверное, никто иной, чуждый тем и другим. Подлинный Александер фон Лютцов таился за семью печатями, и такое положение вещей будет вечным — жизнь будет проходить мимо, мимо будут проходить люди, враги и друзья, знакомые и приятели; и без его личины, уже сросшейся с самой сутью, существовать будет попросту невозможно. Однажды все то, что клокочет или тихо варится внутри его мыслей и сердца, остынет, но одиночество останется. Останется маска, не позволяющая увидеть истинное лицо и истинную душу…

— Хватит меня инквизировать, — вторгся в его мысли, разбив их в прах, насмешливый голос, и он отвел взгляд, лишь сейчас заметив, что давно сидит неподвижно, пристально глядя в прозрачные глаза напротив себя. — Зубы обломаешь… У нас в запасе еще около часу. Партию?

Считать свои проигрыши Курт уже закаялся, равно как и сокрушаться по этому поводу, посему испортить настроение более, чем это сделал безымянный и безликий остов на ульмском кладбище, неведомое количество сданных партий уже не могло, и сейчас, стоя в безлюдном переулке рядом со стригом, он думал лишь об этом сожженном теле и о том, что фон Вегерхоф сказал накануне. «Они сделают ошибку рано или поздно»… Была ли эта выходка в самом деле ошибкой противника? Насколько велика вероятность того, что противник этот не так умен, как все они предполагают? Каковы ставки на то, что расследование закончится попросту арестом старика, зашедшего в своих экспериментах с трупами слишком далеко?..

— Стриг — не живой труп, — нарушил молчание Курт, и фон Вегерхоф усмехнулся:

— Le grand découverte[95].

— Для меня — да, — огрызнулся он. — Когда во время Таннендорфского дела я натолкнулся на психа, почитающего себя стригом, я уверился в его человечности, нащупав пульс и не увидев красных глаз и клыков. Как мне известно теперь, все это могло ничего не значить, и тогда мне просто повезло… Но разновидностей вашего брата, как мух; может ли — теоретически — существовать и такая тоже? Есть ли хоть малая вероятность того, что таки можно поднять труп и дать ему возможность существовать за счет людской крови?

— Не знаю, — отозвался стриг неуверенно. — Не жди от меня слишком многого, я не могу знать все. Однако, если исходить из того, что мне известно — скорее нет. Есть, как ты выразился, разновидность, к живому трупу весьма близкая — пошлый упырь. Выглядит премерзко; мне доводилось наблюдать этих милых созданий. Риску стать подобной тварью подвергается любой, чье обращение совершается мастером недостаточной квалификации, или если что-то идет не так при обращении, если, pardon, сам дурак. Ты удивишься, но для того, чтобы выбраться оттуда, надо обладать некоторым запасом силы рассудка. Иначе — смерть, если посчастливится, либо упомянутая мною вероятность развития событий. Соглашаясь на обращение, рискует любой… Что же до поднявшихся мертвецов — это, скорее, из области одержимости или некромантии. Вот только старик Штайн, как ты слышал, исправно возвращал все тела туда, откуда заимствовал.

— Не потрошил ли он их, дабы понять, что творится внутри его питомца? — предположил он, следя за приближающейся крытой повозкой с зашторенными окошками. — Быть может, тот распадается на части. Или — напротив, начал становиться не в меру живым и даже в некотором роде здоровым. Или это состояние наш доктор поддерживает методом пересадки ему время от времени свежих органов — вроде замены шестеренок в механизме…

— Тебе надо было податься в сказители, — усмехнулся тот, делая шаг навстречу повозке. — От благодарных слушателей не было бы отбою.

— Я это слышу ясным днем от стрига с серебряным Знаком? — уточнил он и, когда дверца чуть сбавившей ход повозки распахнулась, вслед за фон Вегерхофом, пригнувшись, проскользнул внутрь.

Полумрак, окрашенный проникающим сквозь лиловые шторы солнцем, скрадывал черты лица Адельхайды фон Рихтхофен, но даже в этом сумраке было заметно, что насмешка в нем сегодня сменилась явственной озабоченностью. «Уже слышала, — опустив приветствие, кивнула она, не дожидаясь объяснений. — Детали». Подробности кладбищенской истории Адельхайда выслушивала, не перебивая и не задавая более вопросов, глядя на покачивающуюся шторку отстраненно, и лишь когда Курт, стараясь не поддаться ощущению, что его не слушают вовсе, пересказал план обыска лавки, качнула головой, переведя, наконец, взгляд на лицо собеседника.

— Ваш план — абсурд, мальчики, — заявила она категорично. — Никуда не годится.

— Excellenter[96], — покривился он оскорбленно. — И что же в нем не так?

— Все так, кроме одного: вас будет лишь двое, и если в его подвале действительно обнаружится некое создание, вы, возможно, с ним управитесь. Но. Если их двое? Трое? Александер, при всем к тебе уважении, когда ты в последний раз сталкивался со своими в открытой стычке? Не хотела бы никого обидеть, однако…

— Что предлагаешь? — не дослушав, осведомился стриг тихо. — Обыск провести надо. Если он явится к Штайну с грозным лицом и Знаком наперевес — не думаю, что это лучший выход.

— Ну, конечно, нет. Обыск мы проведем — втроем, разумеется; остается изобрести предлог, под которым можно будет выманить старика из дому на достаточное время.

— Втроем? — переспросил Курт, не сумев сдержать неприязненности в тоне. — Вы это серьезно?

— А у вас есть возражения? — отозвалась та. — Будьте столь любезны, майстер Гессе, поясните, какие именно и — их причину. Я таковой не вижу.

— Это просто глупо. По вашим же словам, если в его доме и впрямь кто-то есть, то заботиться еще и о вашей безопасности…

— … надо будет ничуть не более, чем о вашей, — вскользь улыбнулась Адельхайда. — Единственный, кто будет хоть чего-то стоить, это Александер, а на нас с вами придется роль подпорок, и только. Я не строю иллюзий, однако не грешу и ложной скромностью. Я равнозначная боевая единица, майстер Гессе, какие бы скептические мысли ни вызывало у вас это утверждение. Соглашусь лишь с тем, что — столь же малоценная, как и вы сами; однако именно по этой самой причине нам и остается лишь брать количеством.

— Александер! — воззвал он, обратившись к фон Вегерхофу, и тот вздохнул, разведя руками в полутемной тесноте:

— Она права. Во всем. И я сейчас сомневаюсь в своих силах, и ты один — не особенно большое подспорье.

— А она — большое? «Боевая единица»?

— До сих пор ты верил всему, что я говорил, — заметил стриг. — Поверь и сейчас. Кроме того, даже если мы ошиблись, даже если он никого не укрывает, но за ним водится пара темных делишек, или если он просто связан с нашими подозреваемым — это означает тайники, скрытые двери и прочие занятные мелочи. Хоть бы и ради экономии времени при осмотре лишний человек лишним не будет.

— Я против, — выговорил он категорично. — Если с вами все же что-то случится…

— Это моя работа, — передернула плечами та, и Курт поморщился, услышав собственный девиз из этих уст. — Признайтесь, майстер Гессе, не будь я женщиной, вы не стали бы противоречить.

— Стал бы, — упрямо оспорил он. — Вы — единственный человек, который может обеспечить его отсутствие в доме. К кому еще мы можем обратиться с той же просьбой?

— Можно провести обыск во время мессы завтра утром, — предположил стриг, и Адельхайда решительно качнула головой:

— Идея тоже не из лучших. Если он после той внушительной речи не появится в Страстную среду в церкви, это будет выглядеть как минимум странно. Согласна, вот так навскидку мне никаких идей в голову не приходит, однако — давайте начнем с того, что признаем бесспорный факт, майстер Гессе: я иду с вами. Не станем расходовать время на споры, а потратим его на то, чтобы изобрести способ, каковой задержит доктора Штайна вне его жилища.

— Я не сказал бы, что сей факт так уж неоспорим, — возразил Курт, и та тяжело вздохнула:

— Вы сами напросились. Я пыталась этого избежать… Я выше вас по рангу. Если у вас и в этом есть сомнения — можете воспользоваться почтовиками Александера и направить запрос мессиру Сфорце, который подтвердит мои слова. И как следователь первого ранга, обладающий особыми полномочиями, майстер Гессе, я имею полное право попросту приказать вам исполнить то, что я считаю нужным. Мне это не по душе так же, как и вам, ибо я не нахожу, что это будет хорошим вступлением к сотрудничеству. Мне очень не хочется этого делать, посему я снова попытаюсь воззвать к вашей рассудительности.

— Подчиняюсь приказу, — не сразу отозвался он сквозь зубы, переведя взгляд на лиловую шторку, чтобы не видеть благожелательного лица. — Но, если вдруг что-то пойдет не так — помните, я был против.

— Да полно вам, — примирительно попросила Адельхайда, — это не повод к размолвкам.

— Как скажете, — согласился он сухо. — Готов выслушать дальнейшие указания. Наверняка мои предложения касательно операции «доктор Штайн отсутствует» окажутся столь же бездарными, посему я всецело готов подчиниться вашим распоряжениям.

— Столь ловко вы ушли от необходимости признаваться в том, что у вас попросту нет идей? — уточнила она с улыбкой. — Я вас не виню. Мне и самой ничего не приходит в голову. Александер, что за скромное молчание? По логике вещей, ты должен быть самым мудрым из нас.

— Плюнь в лицо тому, кто утверждает, что мудрость измеряется прожитыми годами, — вздохнул тот. — Но — одна мысль у меня все же появилась… Франек Штайн не является владельцем помещения, где располагается его лавка — он взял этот дом в аренду у города; как-то он упомянул об этом, пока искал нужную мне книгу. Судя по тому, каким тоном это было сказано, с выплатами у него не всегда все гладко. Возможно, я ошибаюсь, но этот вопрос вполне можно уточнить у канцлера. И именно он поможет нам. Зальц, в отличие от прочих членов рата, не испытывает столь уж явной неприязненности к сотрудничеству со всевозможными сторонними личностями; а к прочему, он не меньше, чем я, замешан в нарушениях городского законодательства. Принятыми им взятками можно покрыть строительство пары мостов. Словом, не думаю, что он мне откажет.

— И? — уточнил Курт хмуро. — Каким образом он поможет делу?

— Пошлет доктору повестку с требованием определенного числа в определенный час явиться в здание ратуши для обсуждения текущего положения дел в связи с договором ренты.

— Хорошо сказано, — заметил он, покривившись в усмешке. — Крайне туманно, но весьма пугающе. Полагаешь, канцлер сможет продержать его в ратуше пару часов?

— Зальц человек занятой, — пожал плечами фон Вегерхоф. — Невзирая на назначенный час — ведь всякое может произойти, он может оказаться поглощен внезапным и весьма срочным делом, из-за чего доброму доктору придется, к сожалению, обождать, прежде чем его примут. Ну, и его дело также не назовешь скорым, особенно, если я прав, и с выплатами он запаздывает хотя бы изредка.

— Вот видите, майстер Гессе, — произнесла Адельхайда фон Рихтхофен наставительно, — все вполне разрешимо при приложении некоторой фантазии.

— Я навещу канцлера теперь же, — продолжил стриг, не дав ему ответить очередной сардонической эскападой. — И сегодня сообщу, как все прошло, а также время нашего сбора, если прошло удачно. Пришли Лотту к рынку, на обычную точку.

— Это еще кто? — вклинился Курт недовольно. — Сколько в Ульме народу, о котором мне неизвестно?

— Лотта — моя помощница, — пояснила Адельхайда снисходительно. — Вы видели ее — моя «горничная».

— Она что же — в должности помощника следователя?

— Вы так мило удивляетесь, майстер Гессе, — заметила та, приподняв руку и дважды постучав в стенку повозки. — Словно и в самом деле не ожидаете от Конгрегации подобных проделок.

— Я не удивляюсь, — возразил он, выдавив из себя неискреннюю, черствую улыбку. — И вполне понимаю, что все может быть — и стриг, носящий звание пса Господнего, и женщина со званием Господней…

— Гессе, — тихо осадил его фон Вегерхоф, и он прикусил язык, отведя взгляд и бесясь оттого, что в глазах напротив не проявилось хоть тени обиды или озлобления.

— Итак, — улыбнулась Адельхайда безмятежно, — условимся на этом. Есть еще предложения или поправки?.. Нет, стало быть, — кивнула она, услышав в ответ тишину, и снова легонько стукнула в стенку. — Время уточнит Александер, место встречи — угол кладбищенской улицы и складской; там довольно безлюдно и оттуда два шага до дома доктора Штайна. До завтра, мальчики.

Повозка замедлила ход, и Курт выпрыгнул из тесного сумрака первым, позабыв попрощаться.

— Что за мальчишества, — укоризненно выговорил фон Вегерхоф, ступив на подсохшую утоптанную землю следом за ним. — И ни капли учтивости.

— Не страшно, — отозвался он безучастно, — твоей с лихвой хватает на двоих. Так вот, значит, как выглядит стриг на задних лапках.

— Это называется вежливостью, — пояснил тот со вздохом. — По отношению к сослуживцу, достойному уважения. Твои же выпады выглядят, pardon, глупо; ты предвзят.

— Ты тоже.

— С'est-à-dire[97]?

— С первого, самого поверхностного взгляда видно, что ты по ней сохнешь, — пояснил Курт снисходительно. — Вот только ей это ни к чему. У нее есть помощница.

— Да, — усмехнулся стриг. — Ты прав. Адельхайда дама интересная.

— Я сказал не это.

— Comme tu veux[98], — согласился тот, расплывшись в улыбке, и чуть повысил голос, не дав ему возразить: — До вечера. Я загляну сегодня в трапезную залу твоей гостиницы и расскажу, чем увенчалась беседа с Зальцем.

***

Ульмский канцлер, по словам фон Вегерхофа, сдал позиции за четверть часа, противясь более ради сохранения остатков достоинства, нежели и впрямь надеясь увильнуть от возложенной на него миссии, и следующим днем, стоя за углом дома в конце улицы, можно было наблюдать, как немолодой человек с всклокоченной седой шевелюрой и озабоченным выражением лица шагает прочь от аптекарской лавки.

— Ушел, — констатировал Курт, оглядываясь с неясным недовольством, — а нашей госпожи начальницы нет и в помине. Наверняка не нашлось румян в тон сапогам.

— Я не пользуюсь румянами, майстер Гессе, — откликнулась знакомая усмешка, и он едва не подпрыгнул от голоса за самой спиной. — Если же в них внезапно возникнет необходимость, довольно будет просто припомнить некоторых представителей Конгрегации. Краска стыда за кого-либо выглядит натуральнее.

— Самокритика говорит только в вашу пользу, госпожа фон Рихтхофен.

— А ну-ка, потише, друзья, — осадил стриг укоризненно. — Не время для пререканий. Работа ждет. Через пять минут — у двери черного хода.

— Для чего?

— Для того, майстер Гессе, чтобы войти внутрь, как несложно догадаться; запасная же дверь меньше просматривается из соседских окон.

— А окна лавки — и вовсе в слепой зоне.

— Ставни заперты изнутри, и на них нет замка, который можно взломать.

— Боже ж мой… — вздохнул Курт с показным утомлением. — Неужто ж я, желторотый oper, должен растолковывать такие простые вещи величайшему агенту имперской разведки и старому хрычу с вредными привычками?.. Ставни не заперты. Ставни закрыты. На вертушку, которая легко сдвигается ножом.

— Откуда такая уверенность?

— Стало быть, только я один, узнав, куда намереваемся идти, пришел сюда обследовать место? — уточнил он, откровенно наслаждаясь своим звездным часом. — Что значит хорошее воспитание и золотое детство… Вчерашним вечером, к сумеркам, я явился к лавке и успел рассмотреть отворенные ставни до того, как старик стал закрывать окна и запирать двери. На ставнях у него вертушки, не крючки; хотя, разница невелика, и то, и другое приподнимается без особенных усилий. Главное — не засовы или задвижки; это было бы хуже.

— L'expérience fait le maître[99], — вздохнул фон Вегерхоф, и он счел возможным милосердно сбавить тон, пояснив почти дружелюбно:

— Мой опыт приходится на то время, когда следовало двигаться путем наименьшего сопротивления. Наименьшей опасности и — трудности; взлому надо было еще научиться, а ставни открывались на раз. Так на чем порешим? колупаем замки на глазах у соседей или входим в окно?

— Полагаю, на сей раз нам придется подчиниться вашим указаниям, майстер Гессе; вы в своей стихии.

— Мне казалось, шпионская работа предполагает умение…

— Предполагает, — кивнула та, не дослушав. — Однако, как вы сами заметили, мы подходим к одному вопросу по разным мостикам. Шпионская работа все больше штука сложная, и первым делом в голову приходят варианты разрешения тоже непростые. Боюсь, однажды дойдет и до того, что я стану взламывать незапертую дверь или лезть через стену при распахнутой калитке, чего вы, с вашим умением найти вариацию попроще, явно не сделаете… Жду вас у лавки.

— Это она грязью облила или посыпала цветами? — уточнил Курт, когда та вновь скрылась из глаз; фон Вегерхоф вздохнул:

— В грязи она без надобности руки не марает, а на цветы потратится только в случае похорон. Учти — на будущее. Пригодится.

— Это в каком смысле?

— Дети… — тяжело усмехнулся стриг и отступил назад, исчезнув за углом пустующего склада и тем самым не дав возможности заспорить.

Он выждал минуту, внутренне ярясь на явно неуместные намеки, каковые наверняка родились от собственных несбывшихся желаний фон Вегерхофа, и осторожно, пытаясь видеть сразу все углы и проходы, пересек улицу, скользнув к не видимой с нее стене лавки.

— Командуйте, майстер Гессе, — приглашающе повела рукой Адельхайда, когда он остановился у закрытого окна. — Наверняка осуществить свой план вы пожелаете сами.

— Как там говорил Александер… «Вспомним молодость»…

— Боже Святый, — нахмурился стриг, когда Курт вынул из-за голенища узкий нож в подобии чехла, сооруженного из отрезка полотна. — Что это — привет из темного прошлого?

— Это нож, — пояснил он и, подступив к окну, осторожно протиснул узкое полотно меж двух ставен. — Некоторым образом позаимствован с кухни моей гостиницы. Мои кинжалы слишком упитанны для таких целей. Не знаю, какого рода оружие носит при себе госпожа шпионка, однако убежден, что ничего, похожего на простую длинную тонкую полосу металла, при ней нет. На твой кинжал и вовсе без содрогания не взглянешь. А здесь нужно нечто плоское, каковым и является любой кухонный нож. Кроме того, у ножа есть тупая кромка, которая не оставляет следов на дереве вертушки…

— Утратили навык, майстер Гессе? — участливо поинтересовалась Адельхайда, когда он тихо ругнулся, соскользнув с отполированной поварскими ладонями рукоятки.

Курт промолчал, сжав губы, чтобы не ответить неискусно и прямо, и зло дернул нож кверху, услышав, как под лезвием зашипела древесина.

— Voilà, как сказал бы ты, — сообщил он стригу, пряча нож в чехол и толчком ладони распахивая створки ставни. — Или «ну, кто первый?», как сказал бы я.

— Боже… — тяжело вздохнула Адельхайда; отстранив его плечом, ухватилась за верхнюю планку окна, подтянув ноги и одним движением переметнув себя через подоконник, и обернулась, изобразив ободряющую улыбку: — Ничего, мальчики, здесь безопасно.

— А вам все это нравится, да? — буркнул Курт, впрыгнув следом; та пожала плечами:

— Вы и сами не выглядели особенно удрученным, вскрывая чужое окно, майстер Гессе. Пища без перца наскучивает скоро, согласитесь.

— Потише — оба, — скомандовал фон Вегерхоф, полуприкрыв ставни за собою и погрузив широкую комнату в мягкий полумрак. — Если наши невероятные предположения верны, и у нас под ногами впрямь кто-то есть… Я бы вас уже услышал.

— А их? Если наши предположения верны? — уточнил Курт, понизив голос до шепота, и тот качнул головой:

— Не знаю. Если они соблюдают тишину — нет. Почувствовать же одного из них я смогу, лишь находясь почти вплотную.

— Ясно, — кивнул он, не дослушав. — Без необходимости — ни слова. Если, конечно, это не затруднит госпожу фон Рихтхофен.

— Буду подавать немые сигналы, — одними губами проговорила та.

Осмотр полок с книгами и, у стены напротив, со всевозможными вместилищами из темного стекла и глины был оставлен на лучшее время; что бы ни обнаружилось в запасах торговца письменным знанием и его практическим вещественным выражением, здесь, на виду, ничего таинственного, необычного или хоть просто особенно интересного явно обнаружено не будет. На второй этаж мельком заглянул фон Вегерхоф, возвратившись уже через полминуты и на вопросительные взгляды лишь отмахнувшись; судя по всему, и в жилой части ничего любопытного не наблюдалось.

— Дверь в подвал, — коротко и многозначительно заметила Адельхайда, и Курт кивнул, и сам уже заметив, что ни люка в полу, ни дверцы у задней стены, ведущей в подвальное помещение, просто нет.

Деревянные, ничем, кроме открытых полок и нескольких шкафов, не занятые стены никак не могли скрывать в себе секретных панелей или рычажков — это виделось с первого же взгляда, даже и без тщательного обследования. Пол был каменным, не крытым досками, и потайного люка в себе также не содержал.

— Подвал должен быть, — уверенно шепнул Курт, и Адельхайда кивнула, распахивая дверцу одного из шкафов.

— Разумеется, должен, — согласилась она столь же неколебимо, прощупывая заднюю стенку. — И тот факт, что вход скрывается, лишь укрепляет подозрения. Взгляните-ка пока на тот шкаф.

К указанному предмету мебели он подошел одновременно с фон Вегерхофом и оба же разом дернули на себя одну из дверец, переглянувшись, когда створка не поддалась.

— Заперто, — обрадовано заметила Адельхайда, закрыв обследуемый ею шкаф и приблизясь; опустившись на корточки, присмотрелась к врезному замку, проведя по скважине пальцем. — Александер, приоткрой окно.

— Быть может, лучше я? — предложил Курт, с невольной завистью рассматривая извлеченный ею чехольчик с отмычками, любовно разложенными по отдельным кармашкам. — Мне видно превосходно.

— Ну, уж нет, — отозвалась та категорично. — В конце концов, это можно делать и вовсе вслепую, и я не думаю, что ваши сомнительные умения взломщика пребывают на должном уровне. Кроме того, свой рабочий инструмент я никому и никогда в руки не даю. Даже любопытства ради… Отойдите, будьте любезны.

— Вы суеверны? — отстранившись, уточнил Курт, и она фыркнула, склонившись к замку:

— Вовсе нет. Но вы же не позволите ребенку играть стеклянными колбами.

— Что ж, наверняка и я к старости стану столь же взыскательным.

— Тихо, — негромко, но с необычной для него жесткостью снова шепнул фон Вегерхоф. — Оба. Нашли время.

— Ты прав, — покаянно кивнула Адельхайда и, на миг обернувшись, строго нахмурилась, бросив на Курта такой взгляд, словно бы лишь он и нарушал тишину в этой комнате.

На щелчки и скрип отмычек стриг морщился, хотя укорить взломщицу за неизбежный шум уже не пытался; собственно, молчание вряд ли могло существенно изменить ситуацию — если за вскрываемой дверью впрямь таились существа, могущие услышать их, то скрежет замка уже сейчас сообщил им о приходе гостей. На шкафную дверь Курт смотрел взведенным арбалетом, ожидая, что ее, даже не отпертую, вот-вот может снести в сторону. Вопреки ожиданиям, напряжения или страха он отчего-то не испытывал; возможно, не имея пока представления о тех, с кем, быть может, придется столкнуться, а возможно, попросту сомневаясь в собственных предположениях и уже не веря в то, что там, внизу, и в самом деле есть кто-то, кроме мышей и плесени…

— Если здесь обнаружатся золотые слитки, — прошипела Адельхайда, повернув отмычку вправо, — я убью этого старика… Готово.

Он крепче стиснул приклад, приподняв арбалет на уровень головы, и растерянно опустил руки, когда за распахнувшимися дверцами слабо качнулся от потока воздуха шерстяной плащ, повешенный за гвоздь, вбитый прямо в заднюю стенку.

— Он что — издевается? — пробормотал Курт тихо, и Адельхайда, усмехнувшись, вновь обернулась на мгновение, одарив его снисходительным взглядом.

— А вы чего ожидали, майстер Гессе? Что за дверцами вам откроется выход в иной мир?.. Дотошный дедуля, — одобрительно кивнула она, вновь обратившись к шкафу, и осторожно, одними пальцами, прощупала стенку. — Наверняка снимается легко, Штайн не атлет…

Пристально обследовав гладкие доски, Адельхайда недовольно нахмурилась и, надавив всей ладонью, едва успела подхватить отвалившуюся на нее стенку с плащом.

— Ошиблась, — тяжело выдохнула она, и стриг, ухватив сколоченные вместе доски за верхнюю кромку, отставил их в сторону. — Мои комплименты доктору… С другой стороны, мог бы предусмотреть петли или что-то в этом роде.

— Никакой заботы о ворах, — согласился Курт, глядя на открывшуюся за деревянной коробкой дверь. — Ну, теперь уже можно не играть в молчанку — этот грохот разбудил бы и мертвого.

— Недостойно имперского рыцаря добивать лежачего, господин фон Вайденхорст, — заметила та с укором, приступая к замку, и он передернул плечами:

— В первую очередь я инквизитор, а мы, напомню, лишь тем и занимаемся. Бьем лежачих и лучше — связанных.

— У вас, оказывается, любопытные пристрастия, — хмыкнула Адельхайда чуть слышно, склоняясь к самой двери. — Наверняка там никого, — подытожила она спустя минуту. — Будь я существом, обладающим такой силой, как наши приятели, услышь я это копошение — я бы попросту вынесла дверь изнутри. Раз кто-то копается в замке — ergo, его лицо напротив створки, руки заняты, он на корточках, в неудобном положении, а стало быть, уж одного первый удар обезвредит наверняка и надолго.

— А я бы дождался открытия замка, — возразил Курт. — К чему напрягаться. И удар получится куда мощнее…

— А я дождался бы, когда вы войдете, — хмуро оборвал стриг. — Первому вошедшему — удар по горлу, после чего идущие следом с вероятностью восемь из десяти падают, опрокинутые его телом. Проход узкий, пол станет невероятно скользким уже через мгновение, а этого вполне довольно, дабы не дать вам подняться вовсе.

— Боюсь показаться идиотом, однако не могу не спросить — а фонарь кто-нибудь взял?.. — поинтересовался он, когда под отмычкой клацнул легко узнаваемый щелчок открывшегося замка. — Там ведь глаз выколи.

— Что, несомненно, и произойдет, если вы будете держать в руке фонарь, — согласилась Адельхайда, укладывая инструменты в чехол; голос ее вновь снизился до шепота. — Ваше местоположение будет видно отлично.

— Признаю, что фонарь в моем инвентаре — вещь невероятная, однако…

— Однако у меня он есть, майстер Гессе — воровской, дающий направленный луч; не следует думать, что я полезу туда в темноте или со свечкой в руках. Но первым войдет Александер, и войдет без света. Спросите, почему так, или не будете позориться?

— Просто признайтесь, — почти со злостью потребовал фон Вегерхоф, — что вы оба ищете случая от меня избавиться. Единственное, чего вы еще не сделали, это не крикнули «эй, там! он идет».

— Туплю, — с искренним смущением пробормотала она, сдвинувшись от двери в сторону, и, убрав в мешок отмычки, вынула небольшой, чуть больше ладони, фонарь.

От щелчка кремня тот покривился снова, едва не зашипев, и, когда Адельхайда выправила огонек, закрытый с одной стороны полукруглой заглушкой, отстранил ее с дороги, подступив к отпертой двери подвала. Мгновение стриг стоял неподвижно, прикрыв глаза, то ли прислушиваясь к тому, что происходит внизу, то ли к себе самому; наконец, коротко обернулся, погрозив обоим кулаком и поднеся палец к губам, и, толкнув раскрывшуюся створу, беззвучно и невесомо шагнул внутрь.

Адельхайда смотрела на темный проем напряженно, левой рукой держа лезвие неведомо откуда извлеченного метательного ножа, а Курт целил в темноту заряженным на все четыре стрелки арбалетом, пытаясь предположить, успеет ли он отличить возвратившегося фон Вегерхофа от кого-то другого, кто может появиться из этого мрака. В безмолвии и неподвижности протекли несколько долгих секунд, и когда снизу прозвучал недовольный, но теперь уже спокойный голос, он вздрогнул, едва не сжав палец на спуске.

— Идите, — позвал стриг со вздохом. — Чисто.

— Я так и знала, — с наигранным спокойствием сообщила Адельхайда, убирая нож, и, приподняв фонарь, двинулась вперед первой. — Осторожней, майстер Гессе, здесь ступеньки.

— Да что вы, — пробормотал он. — В подвал. Ступеньки. Ни за что бы не подумал.

— Вам еще не надоело? — одернул фон Вегерхоф, обернувшись к ним, и на бледно-алом в свете пламени лице раздраженно блеснули яркие, как у кошки, глаза. — Огонь, — потребовал он, и Адельхайда молча протянула ему фонарь.

Четыре больших светильника, укрепленных в стене, озарили подвальную комнату ярким, лишь чуть колеблющимся пламенем, и Курт остановился, оглядывая невероятные извивы трубок и скопище колб и склянок на полках.

— Лаборатория кельнского Друденхауса — отхожая будка, — сообщил он тихо. — Очень большая отхожая будка.

— Неплохой размах для одиночки, — согласилась Адельхайда, поставив свою сумку на пол, и двинулась вдоль стен, с любопытством озираясь. — В одном можно не сомневаться: останки на кладбище — его рук дело.

— А вот и клыки, — позвал стриг, указуя на большую плошку, стоящую у самого края каменного стола в центре комнаты. — То ли не успел выбросить, то ли приберег для иных нужд.

Курт приблизился, осторожно повернув челюстью вверх собачий череп средних размеров с выдернутыми двумя клыками; зубы Штайн удалил аккуратно и точно, не задев соседних и не повредив кости.

— К такому лекарю я бы пришел с зубной болезнью, — заметил он, присматриваясь ближе, и Адельхайда негромко усмехнулась, остановясь рядом:

— Вот только позади этого чудо-доктора должен стоять страж с ножом у его спины.

— Согласен… Призываю всех присутствующих попытаться ответить на следующий вопрос: хотя мы никого не обнаружили в его собственном подвале, мы нашли доказательства его причастия, а стало быть — с какой стати ему это понадобилось?

— Он знаком с ними, — убежденно предположила Адельхайда, осторожно тронув пальцем горелку с остывшим и словно закаменелым фитилем. — И работает на них. Или (как знать) они — на него. Алхимик — стриги; вполне логичный союз.

— Имперская шпионка — стриг — инквизитор, — возразил он. — Куда уж нелогичнее. Однако этот союз мы в наличии имеем.

— Взгляните-ка сюда, — оборвал их фон Вегерхоф, и Курт покривился, подойдя к дальней полке, уставленной стеклянными банками, плотно закрытыми и залитыми воском. — Весьма умело заспиртованные органы. У обладателя этого сердца явно был врожденный порок… печень любителя выпить… Похоже, в свободное от изготовления подделок время господин Штайн и впрямь интересовался лекарскими вопросами.

— А это что?

— Таким ты был месяца в три — в утробе матери.

— Какая гадость, — пробормотал он, всматриваясь в существо за неровным стеклом. — Наверняка в нем что-то не так, раз уж он на одной полке с больными органами. Думаю, я выглядел все же получше.

— Ну, разумеется, — согласилась Адельхайда язвительно. — И уже с Печатью.

— Откуда такие познания? — поинтересовался Курт, не ответив, и стриг пожал плечами, перейдя к низкому шкафу у другой стены:

— Жизнь долгая, Гессе. Чему только не научишься со скуки.

— Книги, — оживился он, шагнув следом, и, помедлив, снял с полки первую в ряду, укрытую толстой кожаной обложкой. — Среди прочих в лавке не стоит, значит… Вот так так…

— Что?

— А вы послушайте. «Не должно думать, что человек является древнейшим или последним властителем Земли, или что привычный ход жизни и сущность невозможно разделить. Старейшие были, Старейшие существуют, Старые не будут пребывать в тех местах, которые известны нам, но между ними Они ходят безмолвные и изначальные вне измерений, и нам невидимы»… Прелюбопытнейшие литературно-философские увлечения у нашего доброго доктора… «Каков Их облик, не может знать никто, подобия Их — в тех, кого Они сами породили на земле; и таких существует множество видов — от тех, кто полностью повторяет образ человека, до тех, чья форма незрима и неосязаема, что и составляет Их сущность»…

— Это о чем речь? — уточнила Адельхайда, нахмурясь, и он захлопнул книгу, водрузив ее на место.

— Даже не знаю, — мстительно вздохнул Курт. — Возможно, вас и не следует подпускать к этой полке; быть может, ваш ранг этого не дозволяет. Наверное, мне надлежит отправить запрос касательно вашего допуска…

— Напомню, что мой ранг дозволяет приказать вам покинуть этот дом вовсе, майстер Гессе. Без всяких запросов.

— Хватит, — повысил голос фон Вегерхоф. — Довольно. Вот что я вам скажу, друзья мои: то, что происходило здесь сегодня, это не специальная операция, а бродячий цирк, причем дешевый, бездарный балаган, chapiteau, pardon за мой французский. Я ожидал некоторой легкомысленности от Гессе, но ты, Адельхайда… Расслабилась? Давно сидишь без работы? Или его общество на тебя плохо влияет? Если бы так, как вы сегодня, себя вела зондергруппа, зачищавшая пражское гнездо, там полегла бы не половина — полегли бы все. И если бы сегодня здесь были те, кого мы разыскиваем, мы отсюда не вышли бы. Мы бы сюда даже не вошли. Вы, оба. Вы понимаете, о чем я говорю, или все это звучит в пустоту?.. Надеюсь, понимаете, — кивнул тот, когда в ответ не донеслось ни слова. — А теперь слушать меня, уж коли вы сами не в силах должным образом организовать работу. En premier lieu[100]. Быстро и по возможности осторожно осматриваем подвал — осмотреть осталось немного, в основе своей все и без того ясно. En second lieu[101]. Адельхайда — после этого ты уходишь. Гессе остается здесь и ждет дорогого доктора для задушевной беседы. Я остаюсь с ним на случай, если его увлечение неправедными книжками простирается дальше исследовательского интереса и граничит с практическими умениями. Завтра встретимся снова для обсуждения. Ясно всем? Согласны — все?

— А возражения примутся? — уточнил Курт и, перехватив взгляд холодных прозрачных глаз, пожал плечами: — Разумеется, все согласны… Так что же — подпускать ее все-таки к полке или не стоит?

Глава 14

Свой уговор с фон Вегерхофом ульмский канцлер исполнил точно и добросовестно — ожидать возвращения хозяина пришлось не менее полутора часов. Окно за ушедшей Адельхайдой снова затворили, и помещение лавки теперь пребывало в темени, ничуть не разбавляемой узкими лезвиями света, проникающими в щели ставен, сработанных по старинке — без стеклянных вставок. Курт сидел у стола, скучающе подперев голову ладонью, стриг стоял чуть поодаль, скрытый от глаз стенкой полки, прислонясь к стене, и, скрестив на груди руки, с увлечением рассматривал рукав. По временам горящий кошачий взгляд вскидывался к двери, неподвижно замирая и через мгновение вновь опускаясь; поначалу Курт всякий раз приподнимал заряженный арбалет, лежащий на колене, потом лишь сжимал ладонь на прикладе, а спустя час и вовсе отложил оружие на стол.

— Ты вообще не устаешь? — недовольно выговорил он, в очередной раз переменив позу; фон Вегерхоф передернул плечами:

— Почему. Устаю. Но сейчас усталость ни при чем; ты на обедне стоишь дольше, чем мы ждем в этой комнате. Просто я уже привык к скуке, а твоя натура в бездействии чахнет, потому ты и ерзаешь, точно на пыточном стуле.

— «Привык к скуке»… Я-то полагал, что уж у тебя жизнь насыщена событиями, делами, встречами — вон даже твоя домовая мышь постоянно в недовольстве, что у тебя нет на нее времени; а ты — «скука».

— «Жизнь удивительна и увлекательна»… Ерунда. Загруженность и насыщенность — не одно и то же. Ничего нового не происходит, Гессе; все где-то когда-то уже было, и чем дольше живешь, тем все больше скуки. Tout est vieux[102]. Одни и те же женщины, одна и та же пища, одни и те же города, люди, дни, годы, одна и та же жизнь.

— Ты зануда, — покривился он. — Воображаю себе ваших в возрасте лет трехсот. Наверняка снобье еще то.

— Высокомерное снобье, — уточнил стриг. — Словом, ты бы с ними столковался.

— Благодарю.

— Aux armes[103], — предложил фон Вегерхоф равнодушно, кивнув в сторону порога. — Наш доктор возвращается.

— Уверен?

— Его шаги. Не спутаю… Только без горячки, — предупредил тот, когда Курт подобрался, направив арбалет на входную дверь. — Скорее всего, старичок в себе ничего, кроме знаний, не таит.

— Вскрытие покажет, — отозвался он хмуро, уложив арбалет на колено и пристроив палец на спуск.

Ключ заскрипел в замке спустя полминуты, и в растворившуюся дверь Штайн прошел, глядя под ноги и бурча себе под нос едва слышные порицания — наверняка в адрес городских властей в лице исполнительного канцлера. Сидящего у стола человека он увидел, уже прикрывая створу за спиною, и, увидя, вскрикнул, подпрыгнув на месте и схватившись ладонью за грудь.

— Доброго дня, — поприветствовал Курт, указуя заряженным арбалетом в сторону. — Закройте дверь и войдите. Негоже топтаться на пороге в собственном жилище.

— Силы небесные… — пробормотал тот едва слышно, поколебавшись на месте, словно решая, не стоит ли немедленно выскочить прочь. — Что вам нужно в моем доме?..

— Войдите, господин Штайн, — повторил он настойчиво. — Тогда побеседуем.

— Не знаю, что тут происходит, юноша, — чуть осмелев, повысил голос тот, — однако вы, я вижу, понимаете, что находитесь в чужом доме, чем посягаете на мою собственность…

— Этот город начинает действовать мне на нервы, — оборвал Курт раздраженно. — Едва ль не всякая блоха готова судебным порядком отстаивать право на свою собаку… Повторите снова, господин Штайн, что не понимаете происходящего и не знаете, кто я — и я всажу в вас болт. Наверняка о том, что терпение инквизиторов коротко, как последних вздох, вы наслышаны. Желаете испытать это опытным путем, до которого вы такой охотник?

— Я не понимаю… — начал тот и взвизгнул, не по-стариковски резво отпрыгнув от стальной стрелки, со стуком вонзившейся в пол подле его ноги.

— Продолжайте, — пригласил Курт дружелюбно, и Штайн, помедлив, опасливо косясь на направленное на него оружие, притворил дверь, погрузив комнату в темь. — Не надо открывать ставен, — продолжил он в прежнем тоне. — Не то с вашей прытью, как я вижу, наша беседа вполне может прерваться, не начавшись; лучше зажгите светильник и присядьте к столу.

Подрагивающие руки справились с указанием не с первой попытки, и ненадолго Курт всерьез испугался, что старика сейчас хватит удар, и наполненная маслом плошка, увенчанная трепещущим лоскутом огня, выскользнет из его пальцев и разлетится по полу. От установленного посреди стола светильника он чуть отодвинулся, пристроив руку с арбалетом на столешницу, и хозяин лавки нервно мигнул, тоже сдвинувшись в сторону.

— Не могли бы вы убрать оружие, майстер инквизитор? — попросил Штайн тихо. — Я не хочу ни в коей мере отозваться неподобающим образом о вашем самообладании или умении стрелка, однако, не ровен час, дрогнет рука, и…

— Всенепременно дрогнет, — согласился он, однако сверкающие острия все же отвернул в стену. — Если вы не будете вести себя должным образом. Я вижу, однако, что притворство вы все же решили оставить; хорошо. Итак, вы знаете, кто я. Надеюсь, сознаетесь и в том, что — знаете, почему я здесь. Дабы мы не теряли время, попрошу вас взглянуть на ваш особый шкаф, и вы увидите, что задняя стенка вынута, а дверь вскрыта. Полагаю, не следует уточнять, что ваши прелюбопытнейшие экспонаты я тоже видел. Так что же, господин Штайн — вы понимаете, что происходит?

— Ну… — пробормотал тот неопределенно, подвинувшись еще дальше в сторону и обернувшись на дверь; Курт вздохнул.

— Полагаю, у выхода твое присутствие будет более необходимо, — выговорил он в потолок, и Штайн отодвинулся снова, теперь назад, глядя на непрошеного гостя с настороженностью. — Как знать…

— Не думаю, что среди достоинств господина профессора есть умения акробата, — безучастно отозвался фон Вегерхоф, выходя из своего укрытия, и тот подпрыгнул на табурете, глядя с растерянностью на то, как стриг, медленно прошествовав к двери, утвердился возле, прислонясь к ней спиной. — Однако, в самом деле, как знать. Доброго дня, доктор Штайн.

— Господин барон… — выдавил тот оторопело. — Но вы-то что здесь делаете?

— Оказываю помощь следствию, — пояснил тот благодушно. — Полагаю это своим долгом как добропорядочного горожанина и верного католика… Не обращайте на меня внимания. Я вам не помешаю; если, разумеется, вы не станете делать глупостей.

— Лицемер, — укоризненно возразил Курт. — Не слушайте его; «добропорядочный горожанин»… Попросту этот библиофил надеется наложить лапу на вашу библиотеку после вашего ареста и ее конфискации.

— Моего ареста?..

— А как же вы думали? — с искренним удивлением пожал плечами он. — Потрошение трупов, осквернение склепа, изучение запрещенных трудов; за одно лишь это — не почетный же Знак вам следует вручить, верно? А уж введение в заблуждение следователя Конгрегации, препятствие дознанию… Господин Штайн, вы совершили едва ли не все возможные преступления, находящиеся в ведении Святой Инквизиции — да вы просто живой академический перечень… О, прошу прощения — пока живой. Примите мои соболезнования; но ведь вы прожили увлекательную жизнь, верно? Немногим будет что вспомнить перед смертью, как вам.

— Вы… меня запугиваете, майстер инквизитор? — уточнил тот с неуместной, нервозной улыбкой; он качнул головой:

— Господи, ну, как вы могли такое подумать, господин профессор. Разумеется, нет. Просто пытаюсь описать вам ваше будущее; ведь и его угадыванием вы тоже интересовались, если судить по собраниям ваших книг? и я лишь пытаюсь удовлетворить ваше любопытство. Ваше будущее — арест, суд, костер.

— У вас нет такой власти в Ульме, — без особенной уверенности возразил Штайн. — Вы даже не имели права вторгаться в мое жилище, и я…

— Что? — уточнил он, когда тот запнулся. — Позовете городскую стражу? Напишете на меня жалобу рату?.. Моими малыми правами в этом гадюшнике мне только бродячие дворняги еще не тыкали в морду, и, как уже упомянуто, меня это все более раздражает. Не советую вам, дорогой доктор, повторять ошибки прочих, ввергая меня в состояние нервозности и, в перспективе, бешенства, отчего рука и впрямь задрожит. Уж пристрелить вас я могу безо всяких соглашений с властями, запросов начальству и оформления требуемых документов. При этом я могу промахнуться и попасть вам в ногу, в руку или еще куда-либо, где (вам как лекарю это должно быть известно) кровотечение не станет смертельным, зато ощущения — будут малоприятными. Обращу ваше внимание и на тот факт, что никто не видел того, как я входил в ваш дом, и никто не увидит, как выйду; труп же ваш, истерзанный зверским образом, спишут на местное ворье.

— Господин барон! — воззвал Штайн, обернувшись к неподвижному фон Вегерхофу. — Вы… вы же цивилизованный человек, как вы можете в этом участвовать? Поверить не могу, что вы заодно с ним!

— Это довольно занятно, — заметил Курт, когда стриг не ответил, — слышать подобные речи от любителя ночами выкапывать умерших из могил. Что-то это слабо отдает цивилизованностью. Посему, господин профессор, выхода у вас два — на костер или стрелу в лоб.

— Нет, вы чего-то хотите от меня, — возразил тот настойчиво. — Вы ждете от меня чего-то, иначе не стали бы со мною говорить. Вы меня просто запугиваете, чтобы вынудить сделать или сказать что-то; но что? вы просто скажите, что вы хотите от меня получить!

— Наверняка подобных успехов в исследованиях не смог бы достичь глупец, — отметил Курт одобрительно. — Разумеется, вы понимаете все верно, разумеется, мне от вас кое-что нужно. Странно только, что вы не догадываетесь, что именно. Возможно, дело попросту в том, что вы на взводе, и это понятно… Прежде, чем решить вашу судьбу, господин профессор, я хочу четкого и прямого ответа на один-единственный вопрос: для чего вы сделали то, что сделали? Зачем столько трудов, дабы подбросить мне поддельного стрига — вот что я хочу знать.

— Les faits sont obstinés[104], — благожелательно заметил фон Вегерхоф, когда тот опустил взгляд, не ответив. — Или, говоря проще — прислушайтесь к моему другу, господин профессор, и не злите его лишний раз. Поверьте мне, терпение у него и впрямь не ангельское, а отношение к правам и свободам и вовсе кошмарное; наверняка сам я все еще жив и здоров лишь оттого, что он не имеет иного партнера для шахматных баталий.

— Как я понял из слов майстера инквизитора, господин барон, — заговорил тот, наконец, — мое будущее мало изменится от моих действий. Мне в любом случае грозит смерть — немедленно ли, нет ли…

— Также мои слова должны были заставить вас припомнить, что между «немедленно» и «нет» есть существенное различие, каковое вы как человек, имеющий знакомство с телесными страданиями, должны осмыслить. Ну же, не упрямьтесь, дорогой доктор. Вы и без того по самые уши в неприятностях; разъяснить мне причину, по каковой вы в них влезли — не столь уж весомое к ним добавление.

— Ну, что ж, хорошо, — обреченно отмахнулся Штайн, бросив на стрига укоряющий взор. — Хотите причины — я назову их вам, вот только ничего в моей судьбе это и впрямь не изменит… Вы помеха в этом городе, майстер инквизитор. Помеха всем и всему — и торговле в первую очередь. А моя торговля процветает лишь во дни, когда горожане праздны и спокойны, когда их кошельки наполнены, а души ублаготворены; лишь тогда они задумываются о здоровье несколько более, нежели обыкновенно — и тогда, кроме необходимых лекарств, они приобретают средства для поддержания или стяжания красоты и молодости, а также всевозможные благовония и прочие мелочи, о которых и мыслей не приходит в голову, когда голова эта занята проблемами. А проблемы, прошу меня простить за прямоту, создаете здесь вы. Вы всем говорите, что по улицам бродит стриг, и люди опасаются. А когда люди боятся за свою жизнь, майстер инквизитор, им не до излишеств, они и не подумают потратить деньги на притирки от прыщей или вот хоть книги (тем более книги!); они потратят свои сбережения на замок покрепче или новые ставни, или еще на что-то, что, по их мнению, поспособствует их безопасности. Вот вам и причина. Не будет стрига — не будет в Ульме и вас. А когда вас не будет, некому будет будоражить умы моих покупателей.

— Вот, стало быть, как… — проронил Курт неспешно, глядя на старика в упор и видя смятение в глазах, и, вздохнув, кивнул стригу: — Александер?.. Запри-ка дверь. Думаю, придется спуститься в хозяйский подвал и продолжить беседу там. Я полагаю, у вас там неплохая звукоизоляция?

— Чем вас не удовольствовал мой ответ, майстер инквизитор? — с плохо скрытым опасением уточнил Штайн. — Если у вас остались другие вопросы — обещаю, более я не стану запираться и расскажу все, что вы захотите услышать.

— Знаете, господин профессор, — вздохнул он с подчеркнутым состраданием, — я вас понимаю. Это довольно мерзко, когда кто-то вынуждает вас поступить вопреки собственной воле — отдаете ли вы кошелек грабителю, поддаетесь ли на угрозы какого-то наглеца со Знаком на шее; это просто обидно. Я постоянно вижу подобное ex officio[105]. Мне попадаются разные люди; некоторые держатся часами, причем в ситуации более… неприятной, нежели вы, а некоторые раскалываются уже в первую же минуту, но вот только, господин профессор, вы на такого не похожи. Вы похожи на еще одну разновидность: на тех, кто не желает говорить правды и, обладая некоторыми познаниями в области человеческой мысли, разумно полагает, что высказанное не сразу, высказанное под давлением производит впечатление истины более, нежели нечто, полученное мною легко и немедленно. Вы противились мне, дабы я, услышав ваш ответ, счел себя удовлетворенным, счел, что я сумел таки вас переломить. Я не стану доказывать вам свою правоту, не буду перечислять все признаки, по каковым я сделал такой вывод, просто прошу вас понять: я вижу, что вы говорите мне неправду. Возможно, не лжете совершенно, однако всей правды я не узнал. Я хочу ее знать, господин профессор, и я узнаю ее — по-хорошему или нет.

— Я слышал о вас, майстер Гессе, — не сразу отозвался тот, опустив взгляд в стол, и нервно усмехнулся, взъерошив и без того похожую на гнездо шевелюру. — И услышанное позволяет мне думать, что вы и впрямь узнаете то, что хотите. Я не в том возрасте и не той стойкости, чтобы сопротивляться вам до конца…

— Так не надо, — согласился Курт по-прежнему доброжелательно. — Что бы вы ни натворили, господин профессор, я понимаю — вам от этого скверно. Ведь я это вижу. У вас могут быть сомнения в моей проницательности, однако вы должны понимать, что, кроме нее, я имею еще и весьма немалую статистику; я видел вам подобных. Вы ведь не плохой человек. Я заглянул в ваши записи; и это не сухое изложение, это переживания и волнения, это искреннее желание истины, упоенные ее поиски… Я знаю, что вы не духовный скряга, ищущий знания лишь ради него самого и наслаждающийся втайне собственным превосходством. Я знаю таких, как вы. Вы тяготитесь тем, что не с кем поделиться хоть чем-то из того, что вам известно. Вы хотите поговорить — хоть с кем-то. Поговорите со мною. Я готов слушать — столько, сколько потребуется, хоть до ночи и после до утра, и еще множество дней, если надо.

— Наверное, вы слишком многого от меня ожидаете, майстер Гессе, — вздохнул тот с невеселой улыбкой. — Вы полагаете, что за моими действиями стоит какая-то тайна — и наверняка страшная… Но это не так. Да, конечно, часть моей жизни, и весьма немалая ее часть, сокрыта от людских взоров, недоступна большинству людских умов, да и не нужна им; увлекательная часть, не стану отпираться. Эта лавка, пузырьки, мази, даже книги — те, что здесь на виду — все это пустота, ничто в сравнении с прочим, со всем тем, что вы увидели в моей лаборатории. Но это тело на кладбище… За моим молчанием не стоит никаких потусторонних тайн. Вы будете разочарованы, но единственное, что мешает мне быть откровенным с вами, майстер Гессе — это страх перед вполне обыденными вещами, как то — утрата дома, дела, права на жизнь в стенах этого города. Страх перед людьми, не более… Это люди из городского совета велели мне сделать подложного стрига, майстер Гессе. По причинам, мною уже высказанным — вы мешаете им.

— Наверное, я должен был воскликнуть «вот это да» или как-то иначе изъявить свое удивление, — помедлив, произнес он негромко, — однако же, не могу сказать, что особенно поражен услышанным… Стало быть, все это — лишь попытка успокоить город, и не более?

— Все верно, — вздохнул тот, снова скосившись на молчаливого фон Вегерхофа. — Все, что я сказал, является правдой в одном — ваше присутствие всего за несколько дней сбило накал деловых страстей в Ульме. Спросите у господина барона, так ли это; он наверняка знает достоверно. Владельцы тех заведений, чьи посетители предпочитают поздние развлечения, подсчитывают убытки; люди, занятые днем и обыкновенно обсуждающие свои дела вечерами, пусть и не прекратили эту практику, но все же… И всему этому виною вы и ваша убежденность в наличии стрига. Даже некоторые из тех, кто до вашего приезда был уверен, что тварь покинула пределы города, теперь переменили свое мнение. Прежде лишь стражи отстаивали эту идею и опасались ходить поодиночке — наверняка это оттого, что немало времени им приходится проводить на темных улицах, а это подогревает страхи, каких и не бывало вовсе. Наверное, лишь они одни и не испытывают к вам неприязненных чувств — вы поддержали их мнение; а к прочему, чем меньше на улицах народу по ночам, тем меньше грабежей и краж и тем меньше у них забот.

— Ну, хоть кому-то здесь ты угодил своим явлением, — тихо усмехнулся фон Вегерхоф; склонившись, легко, одними пальцами, выдернул засевший в досках болт и, пройдя к столу, уселся рядом, передав Курту стальную стрелку: — Полагаю, мои услуги привратника все же не понадобятся. Не думаю, что господин профессор настроен на побег и прочие глупости.

— Куда бежать, — обреченно пожал плечами тот. — Здесь — вы, арест и… так далее; там — они. Прятать меня от вас, защищать — они не станут; в свете того, что я вами раскрыт — это потеря лавки, долговая тюрьма и выселение из Ульма. Куда ни кинься — везде яма.

— Хотите сказать, что все это вы сделали, чтобы покрыть долг за аренду лавки? — переспросил стриг. — И всего-то?

— «Всего-то»?.. Это все, что у меня есть. Да, господин барон. Долг за аренду лавки, еще — ссуда, взятая более году назад… Да и с налогами не все гладко…

— И все ушло на ваши изыскания, верно? — уточнил Курт, и тот лишь снова вздохнул. — Взятки сторожу кладбища… книги, которые просто так не купишь… оборудование лаборатории, которое из подручных материалов не слепишь…

— А я не жалею, — с внезапной решительностью отозвался тот, но в глаза следователю не смотрел, глядя на сложенные на столе руки. — И в самом деле — с таким знанием и умереть можно. Жалею лишь о том, что оно наверняка сгорит со мною вместе; а сколько могло бы принести пользы. О том жалею, что все впустую.

— Ну, к чему же такой пессимизм, дорогой доктор; не сгорит. И принесет.

— О, — усмехнулся тот, — мне от этого гораздо легче, майстер инквизитор. Благодарю.

— А вы скоро пришли в себя, — заметил Курт одобрительно. — Вот уж и дерзить начали… Это неплохо. Стало быть, прошу прощения за неуместную шутку, огонь в вас еще не угас. А теперь еще один немаловажный вопрос. Среди всевозможных писаний, что я видел, кроме теоретических трудов по истории мифов, по классификации и толкованию сущности богов, демонов и прочей дряни — я видел и еще пару книг, содержащих указания практические. Id est[106], руководство по устроению ритуала призыва многих из них. Что вам терять теперь, господин профессор, сознайтесь — ведь что-то из этого наверняка пробовали испытать?

— Нет, — откликнулся Штайн. — Никогда. Вы не станете мне верить, майстер инквизитор, но я верный католик, и никогда за всю мою жизнь мне не приходило в голову обратиться к чему-либо иному. Я никогда не помышлял, не допускал мысли о сотрудничестве с подобными силами — ни ради выгоды, ни по какой-либо еще причине.

— Да полно, — укоризненно возразил Курт. — При столь обширных сведениях — и не проверить их подлинность, не увериться, не попытаться увидеть своими глазами…

— Любопытно ли мне было? О да. Отрицать не стану. Сознаться, вы сказали… Сознаюсь. С целью прибытка, получения каких-либо сил в свое распоряжение, власти или чего-либо подобного — нет, этого я никогда не желал. Ради любопытства? Здесь признаюсь: да. Думал. Ведь есть в этих руководствах всевозможные обряды, не имеющие иной цели, кроме лишь только посмотреть, увидеть — и все. Да, я не раз думал о том, что — одним бы глазком…

— И что же — неужто вот так ни разу?

— Ни разу.

— Отчего же?

— Боязно, — пояснил Штайн с вялой полуулыбкой. — Я уж не мальчик, майстер Гессе, кое-что видел в своей жизни и понимаю: так просто ничего не дается. И уж тем паче — знание. Что, если я увижу там нечто, могущее ввергнуть меня в безумие? Или, быть может, какая-то часть моей души проникнется тем, что узрит? и я захочу пойти дальше?.. В каждом из нас таится дьявольское семя, лишь дайте ему благодатную почву — и взрастет. Человеку часто по душе все темное и запретное — еще со времен Адама и до наших дней, с их распутными домами, притонами и смертоубийством; думаю, многим из благополучных горожан это понравилось бы, испытай они подобные забавы хоть раз. Я человек, и я слаб. Я в себе не уверен — настолько.

— Так для чего было тогда все это? К чему, помимо медицинских изысканий, интересных и, быть может, нужных вам как лекарю, вы увлеклись и этим, что даже богословием назвать трудно?

— Услышав незнакомое слово из уст собеседника, майстер Гессе — неужто не спросите, каково его значение?

— Лишь только из интереса?

— Есть в нашей жизни то, о чем хотелось бы знать больше. Согласен, многим не любопытно ничто, кроме нужного на сей день, нужного для жизни, пропитания и не более… Но все это приходит потом. А детьми — мы спрашиваем у матери, почему бегут облака, пенится вода у мельницы, отчего зимою не бывает дождя и что скрывается там, за дождем и облаками. Жизнь вынуждает нас вскоре начинать думать о другом — о всходах, ценах, хозяйстве — но кое-кого из нас все еще продолжают занимать вопросы «что» и «почему».

— Вот поэтому у тебя столько работы, — подвел итог стриг, и Курт невесело усмехнулся, качнув головой:

— Да, господин профессор, здесь барон прав. Некоторые «почему» и особенно «что» — крайне опасны.

— О, я не стану спорить, — согласился тот, по-прежнему не поднимая глаз. — Я осознаю это. Именно потому, узнав, отчего дождь не льет зимою, я не думал, как добиться того, чтобы лил. Именно потому я и не допускал мысли пойди дальше, чем простое собирание фактов.

— И их систематизация, — продолжил он; тот кивнул. — Причем весьма неплохая. Довольно разумные заключения и примечания, соотношения и выводы… Интересные переводы уже известных трудов… Как я понимаю, вы знаете греческий?

— Не сказал бы, что в совершенстве, однако…

— Я видел также — у вас незаконченный труд?

— Да, — вздохнул тот болезненно. — И не один. Я всегда боялся, что не успею сделать многое из всего задуманного мною; и даже если б за мною не явились вы, майстер Гессе, все равно — слишком мало лет отпущено человеку для свершения всех его дел.

— Не поспоришь, — тихо согласился фон Вегерхоф, и Курт выразительно кашлянул, призывая его к сдержанности.

— Полагаю, при наличии толковых помощников вы успели бы многое, — заметил он; Штайн кивнул, на мгновение лишь вскинув к нему глаза:

— И с этим спорить трудно. Однако таковых нет, и — я их даже не искал. Толковых, как вы сказали, найти сложно, а кроме того… За собственную выдержку я поручусь, но где уверенность в том, что, найдись такой — и он не возжелает погрузиться дальше? А если — не испугается, как я, если увлечется недозволительным? А кроме того, даже если сорвусь и я сам, если увлекусь, если погублю свой разум, душу — я погублю лишь свою. И на моей совести не будет гибели других.

— Что же, в таком случае, вы намеревались сделать со своей библиотекой, когда поняли бы, что дни ваши сочтены? Оставить как есть, здесь, в лаборатории? Доступной для прочих, за кого вы не поручитесь? Или — что?

— Вы не поверите, майстер Гессе, если я скажу — что, — вздохнул тот, и Курт приглашающе повел рукой:

— Прошу. Изложите. Я многому могу поверить, вы удивились бы.

— Я собирался написать донос на себя — в ближайшее отделение Конгрегации, — пояснил Штайн смущенно. — Мне приходило в голову сжечь все свои труды самому — хотя бы самые опасные из них — но даже на такие у меня не поднимется рука. Я надеялся, новая Инквизиция разумно распорядится собранным мною знанием после моей смерти, а если и нет — то это будет не моих рук дело. Если бы ваши служители явились за мною, пока я еще жив…

— Живым не дались бы, верно? — договорил фон Вегерхоф и, снова услышав в ответ тяжелый вздох, качнул головой: — Ведь это прямая дорога в Преисподнюю.

— Сущность людская, господин барон. Нас более пугает то, что есть сейчас и здесь; а здесь — ваш друг и его сослужители. Ад на земле. Не знаю, Господне ли это наказание за мою излишнюю пытливость — то, что этот ад мне все же уготован…

— Ну, полагаю, мы обойдемся чистилищем, — возразил Курт и, когда взгляд старика поднялся снова, кивнул: — Вы верно поняли. Новая Инквизиция, как вы ее назвали, действительно предпочитает знанием распоряжаться как можно разумнее; насколько хорошо у нас это выходит — покажет время… А уж носители знания (разумные носители) — немалая редкость.

— И… — осторожно проронил тот, — что же это значит?

— Это значит, господин профессор, что я не могу оставить вас, как прежде (ведь вы это понимаете?), просто развернуться и уйти…

— Я понимаю.

— Однако я не стану и арестовывать вас, заключая в тюрьму в ожидании казни. Живите, как жили. Занимайтесь тем, чем занимались… Вот только с препарациями — поосторожней, будьте любезны. Я уверен, мое руководство не станет возражать против них, ибо польза от них несомненна, судя по вашим записям; полагаю, вместе мы сумеем что-нибудь придумать. Вероятно, что и те самые помощники, которые достаточно толковы и достаточно сдержанны — они тоже будут.

— То есть… не совсем понимаю… Вы меня что же — сажаете на крючок, майстер Гессе?

— Увы, — кивнул он. — Иной выход — не думаю, что он вам по душе. Что же вам, однако, не нравится? Будут ученики, которым вы сможете передать свое знание, будут люди, которые сумеют им верно распорядиться, будет финансирование, что немаловажно, для ваших исследований…

— Нет-нет, — поспешно возразил тот, — я вполне доволен, это… Это не то, что я ожидал — в том смысле, что я приятно удивлен тем фактом, что остаюсь в живых.

— И еще одно. Вы, прежде всего прочего, лекарь; и если к вам однажды постучится в дверь человек со Знаком (следовательским, курьерским, каким угодно) — вы окажете ему требуемую помощь немедленно, скорее всего, безвозмездно… и тайно, если это будет нужно. Условимся так?

— Конечно, да, но… Но я по-прежнему должен городу круглую сумму, и мою лавку могут отнять в любой день, посему…

— Ваши долги я оплачу, — вмешался фон Вегерхоф. — Это не беда. Майстер Зальц, кроме того, находится со мною в отношениях… деловых; полагаю, я сумею добиться того, чтобы к вам не цеплялись особенно и в будущем. Если же у вас возникнут затруднения снова — прошу вас, не дожидайтесь новых конфликтов с ратом и обращайтесь ко мне. Посмотрим, что я смогу для вас сделать.

— Вот оно что… — проронил Штайн, глядя на стрига с откровенным состраданием. — И вы у них на крючке, господин барон… Интересно было бы знать, что натворили вы.

— Вам ведь известно, как я люблю интересные книги, господин профессор, — с неподдельным смущением развел руками тот, и старик понимающе кивнул. — Не меньше, чем вы, и лишь чуть менее увлекательные, чем ваши… Кстати сказать — вы ведь позволите мне навестить вас еще несколько раз и просмотреть те из них, что хранятся в вашей лаборатории?

— Конечно, — немедленно отозвался тот почти с радостью, — и вы, и майстер Гессе — когда вам будет угодно, я с удовольствием поделюсь всем, что знаю. В одном вы были правы, майстер инквизитор — это ужасно, когда некому рассказать, не с кем поделиться всем тем, что сумел накопить, сберечь, увидеть… Приходите. Читайте, смотрите, спрашивайте — я к вашим услугам.

— Кое-что я спрошу уже сейчас, — кивнул Курт, доверительно понизив голос. — Господин профессор, раскройте секрет — как вы сделали то, что я видел в склепе? Что это было?

— О, — оживился тот и поднялся, суетливо и неловко указав вперед: — Идемте в лабораторию, если желаете, господа, я представлю вам наглядно. Это и в самом деле безмерно занимательно.

В подвале, войдя и запалив светильники, Штайн долго озирался, оглядывая свои сокровища пристально и придирчиво, и Курт понимающе усмехнулся:

— Нет, профессор, все на месте; беспорядка мы не оставили. Проведение обыска — наука точная. Все на своем месте, там и так, где и как было до нашего прихода.

— Ни один reactivum не тронут вовсе, — добавил фон Вегерхоф; тот кивнул:

— И правильно, правильно. Не приведи Господь…

— Так что же там было? — нетерпеливо поторопил Курт. — Что за substantia?

— Для начала я хотел бы знать… не воспримите за обиду, майстер Гессе, это лишь для пользы дела… насколько велики ваши познания в этой области? Сможете ли вы понять?

— Некоторые начальные сведения в академии мне, разумеется, были преподаны — именно на случай допроса кого-то вроде вас. Приступайте, а там поглядим.

— Вот, — с гордостью произнес тот, торжественно указав в сторону, где на полу, убереженные от прочего пространства оградкой из нескольких каменных кирпичей, стояли четыре стеклянных бутыли с укупоренными и залитыми воском горлышками. — Это оно. Мое открытие. Только, прошу вас, не троньте руками, если разбить одну из них, мы с вами станем схожими с тем несчастным.

— Это еще один вопрос, который меня беспокоит, — заметил Курт многозначительно. — Насколько несчастен он был до того, как попасть к вам на экзекуцию?

— Господь с вами, — оскорбленно и немного испуганно возразил Штайн, — с чем я никогда не имел дела — так это с душегубствами. Тело этого бедняги мне предоставил совет. Я не знаю, кто это, и они не знают; бродяга, арестованный за кражу и умерший в тюрьме.

— Вы верите в это?

— Я проверил. Все же мне было не по себе, и я, майстер Гессе, тоже заподозрил… Не хочу порочить ульмский совет более полагающегося им по справедливости, однако мне также пришли в голову нехорошие мысли — уж больно кстати оказался этот человек… Но нет. Причина смерти — pneumonia, с такими легкими ему оставалось бы жить дня два и вне тюремных условий.

— Ну, что ж, на эту тему я продолжу уже не с вами… Итак, прошу вас, профессор. Что за адское зелье вы придумали?

— Воистину, — с невероятной смесью сокрушения и гордости согласился тот. — Озеро серное наверняка и состоит из чего-то схожего, ибо это и есть formatio от серы. Acidum sulfuricum.

— Звучит угрожающе.

— Сообразно сущности, майстер Гессе. Эта и в самом деле адская смесь опаляет, сжигает дотла все, что живо либо когда-то было живым — траву, кожу, плоть, кости, дерево; ей не по силам лишь изначально мертвое, как камень или стекло. Потому я и храню ее в стеклянных вместилищах, под стеклянными заторами, залитыми воском; а место хранения, как видите, оградил камнем на случай, если сквозь какую трещину она просочится вовне.

— И для чего вы выдумали подобное? Это был заказ совета или…

— Нет-нет, совет — они ничего в этом не понимают; мне было сказано лишь сделать фальшивый труп стрига. «Не наше дело — каким образом»…

— Так для чего же?

— Философский камень, майстер Гессе, — пояснил тот с заметным смущением. — Lapis exilis. Это, если так можно сказать, дело чести для любого алхимика, безнадежное, но непременное. А один из шагов на пути к нему…

— Dissolvator universalis[107], — тихо проговорил фон Вегерхоф, и тот кивнул:

— Все верно, господин барон. Он самый. Эта substantia и сама по себе ценна невероятно; сколько всевозможных применений ей можно придумать…

— Любая армия мира озолотит за нечто подобное, — согласился Курт. — Сколько этой жидкости вам потребовалось, чтобы так сжечь тело?

— Одна такая бутыль — полностью.

— Стало быть, если равную двум или трем этим бутылкам емкость зарядить в катапульту и метнуть через городскую стену, если метнуть прицельно, если она разобьется, скажем, о колокольню в момент звона, возвещающего окончание служб — id est, когда под стенами церкви будут сотни людей… Что произойдет?

— На них прольется дождь пронзающих плоть капель, — не сразу отозвался Штайн, содрогнувшись. — Казнь египетская… Оружие массового уничтожения… Господи Иисусе, я создал монструма…

— Это верно; куда там пушкам с сечкой до вашего детища, — усмехнулся он невесело. — Не тревожьтесь, профессор. Не думаю, что описанное мною случится в скором будущем.

— Случится, — обреченно возразил тот. — Не сейчас — так позже.

— Не поддавайтесь гордыне. Наверняка «позже» кто-нибудь изобретет нечто столь же убийственное, но более безопасное в обращении. Скажите лучше, как вы ухитрились и из чего добыть столь в истинном смысле поразительную вещь?

— Это очень сложно, майстер Гессе…

— Постараюсь осмыслить. Если же я чего-то не пойму, вам придется прочесть мне лекцию; как я уже говорил — я готов слушать, сколько понадобится.

— Тогда простите заблаговременно, если я стану растолковывать все излишне детально, излишне…

— В расчете на дурака, словом, — уточнил Курт, приглашающе поведя рукой: — Прошу вас. Из каких невероятных составов изготовлен этот?

— Из вполне обыденных, — вздохнул Штайн и, пройдя к одной из полок, снял с нее отливающий золотом камень размером с ладонь. — Вот, взгляните; я оставил его ради его внешней приглядности, а кроме того, если повернуть вот так, напоминает облик льва… Это, если вам доводилось слышать, «золото дураков».

— Пирит, — уточнил фон Вегерхоф и, повстречавшись взглядом с хозяином, пожал плечами: — Я тоже имею некоторые познания в этой области; самые начальные.

— Пирит… — повторил Курт, рассматривая камень, и впрямь напоминающий слегка загрязненное примесями золото. — Слышать доводилось, но видеть не было повода.

— Осторожней, майстер Гессе, если надавить слишком сильно, он раскрошится у вас под пальцами, — попросил тот и, отобрав камень, бережно водрузил его снова на полку. — Это — отходы с рудников. Всеми полагается, что это лишь некая порода, сопутствующая железной руде, посему ее попросту выбрасывают — мешками, телегами; но — это тоже железо. Его лишь надо очистить, и все.

— И вы знаете, как?

— Знаю, — кивнул Штайн не без гордости. — Хотя, должен заметить, это весьма трудоемко.

— Тем не менее. Это уже что-то… Однако, мы отошли от темы. Итак, железо —..?

— И сера, майстер Гессе. Дабы отделить одно от другого, пирит следует растереть до порошка, каковой порошок сжечь. Вот в такой печи. Видите? Она закрыта, чтобы собирать флюиды, но при упомянутом мною процессе требуется доступ воздуха, посему — мехи; вот они. Флюид, который выходит на этой стадии, весьма тяжел и даже в откупоренной простой бутылке будет покоиться на ее дне… Пока вам все понятно?

— Да, кроме одного. Вы все это устроили сами? Лаборатория, печи, вентиляция, эти трубки, колбы, горелки…

— Я был молод, — вздохнул тот с тоской. — Сил было много, много решимости и бездна воодушевления. И, что немаловажно, тогда еще — довольно средств… Итак, я продолжаю. Сей флюид надлежит пропустить сквозь чистую воду, дабы отделить от него мельчайшую пыль, не видимую глазу, но существующую в нем; затем — снова в горячую печь, в коей на этот раз на нескольких полочках посыпан золотой песок.

— Дороговато выходит.

— О, не вполне; сие золото по окончании опыта остается неизменным, и его можно использовать и впредь — по какому угодно назначению. Оно испортится лишь в том случае, если флюид очищен недостаточно хорошо, и невидимая пыль все еще в нем. — Штайн усмехнулся, разведя руками: — Лишний stimul все делать должным образом. Если же все сделано как надо, на поверхности золота флюид окислится; однако нельзя перегреть печь, что довольно сложно — на этом этапе опыта температура довольно высока; вообразите себя в центре одного из ваших костров, майстер Гессе, и вы составите себе представление…

— Кхм… — подсказал стриг тихо, и Штайн на миг запнулся, увидев, как со скрипом стиснулась в кулак ладонь майстера инквизитора, затянутая в черную кожу.

— Продолжайте, — подбодрил Курт, с усилием выдавив улыбку и пытаясь изгнать со спины ледяное ощущение жара, а из мысленного видения — облегающее отовсюду пламя. — Я вообразил.

— Да… — проронил тот неловко и, встряхнувшись, словно старый пес, продолжил с прежним воодушевлением: — Так вот, если перегреть, флюид распадется, и нужного результата не будет. Но если выдержана нужная condicio, если он вышел нужной консистенции — пропустив его через холодную воду, мы получим конечный продукт, а именно acidum sulfuricum. Чем дольше пропускать — тем крепче будет concentratum; для совершенного укрепления acidum следует перегнать, не попуская температуре подниматься выше той, при которой еще не закипает в котле вода. После чего, как я уже упомянул, надлежит укупорить бутыль — помимо соображений безопасности, есть тому и еще причина: открытая, эта substantia набирается из воздуха влаги, отчего слабеет.

— Но даже в ослабленном виде…

— Да. Это страшная вещь. Работать с нею надо осторожно; нет! до чрезвычайности осторожно. Одна капля… Не спасет ничто — ни кожаный фартук, ни перчатки; кожу, какую угодно толстую, она прожжет в единый миг, а вообразить себе перчатки каменные или стеклянные, увы, невозможно.

— Скажите, — попросил фон Вегерхоф тихо, глядя на наполненные бутыли в углу неотрывно, — если вам самому претит мысль о возможном применении вашего детища, если вас самого столь ужасают последствия — для чего вам столько? Вашими запасами можно убить половину города.

— Я нашел этому мирное применение, господин барон, — словно удивляясь себе самому, пояснил тот. — Знаете, если acidum sulfuricum ослабить и нанести на медь, образуется жидкость, которая в некрепком растворе убивает садовых и огородных вредителей, при этом оставляя плоды неядовитыми для человека. Жидкая substantia после высыхает, обращаясь в кристаллы, и хранить их можно долгое время, составляя растворы нужной силы по своему усмотрению. Раствором этим можно также обработать деревянные детали постройки перед ее возведением, и она будет защищена от древоточцев в будущем…

— Так вот что делают крестьяне в вашей лавке, — кивнул стриг с усмешкой. — Вы наладили его продажу. А я-то гадал, что это они выносят отсюда так часто и едва ли не бочками…

— Да, вот только особенного дохода это не приносит — некоторым образом покрывает затраты на опыт и оставляет небольшой прибыток, — вздохнул тот сокрушенно. — Если же пустить мысль дальше, майстер Гессе, то мое изобретение можно приспособить в помощь кузнецам, коим приходят заказы на особые вещицы, с надписями или узорами; ведь сколько времени и труда это занимает? А так нужный рисунок можно будет попросту вытравить — по стали любой прочности, и займет это минуты. Надо лишь сделать тонкую стеклянную трубку, из которой acidum будет вытекать каплями…

— Стекло, камень… — произнес Курт задумчиво. — А ваш так и не открытый dissolvator universalis — ведь он должен, как я понимаю, растворять и их тоже?

— В теории…

— А скажите тогда, в чем вы, господа алхимики, предлагаете его хранить?

— Кхм… — проронил Штайн, смущенно улыбнувшись. — Это… пока на стадии раздумий. Как, собственно, и сам dissolvator, посему с этим действительно сложным вопросом торопиться пока некуда.

— Стеклянные трубки… Зарядить такую в арбалет — и я смело могу пойти на стрига; пускай он пьет по утрам святую воду и увешан серебряными цепями, против этого, думаю, даже и такой не попрет.

— Стриги?.. — переспросил Штайн, внезапно перейдя на шепот, и нервозно обернулся на дверь своей лаборатории. — Скажите, майстер Гессе, неужто вы и впрямь так уверены, что в Ульме обитает настоящий стриг?

— О, да, — усмехнулся он. — Один уж точно. И, позвольте вас разочаровать, профессор — деревянным колом его не убить.

— Quelle pitié[108], — согласился фон Вегерхоф тихо.

— А ведь я, грешным делом, пребывал по сей день наравне со всеми в полнейшей убежденности, что вы понапрасну мутите воду, — сообщил тот покаянно. — И теперь еще я не вполне уверен, что вы правы.

— Уж поверьте. Послушайтесь совета: не стоит, в самом деле, разгуливать по улицам после темноты. Рат неправ, я не паникую, я оцениваю ситуацию здраво. Не могу раскрывать вам всех тайн своей работы, прошу поверить на слово — у меня есть причины, доказательства, факты, позволяющие говорить то, что говорю… И вот еще что. Увы, профессор, мне придется раскрыть ваш фокус перед горожанами; я должен объявить о том, что стриг — подделка, и угроза остается. Я не стану называть имени, но, если как-то оно станет известно — не обессудьте. Возможно, вам придется наслушаться нелестных отзывов.

— Не беда, — отмахнулся тот печально. — После «долбанутого старого чеха» и «полоумного книжника», думаю, любые их эпитеты не будут так уж неожиданны.

— Вот только не вздумайте, если не будет прямой опасности для вашей жизни, прикрываться мои именем, профессор; увы. Наше сотрудничество — тайна, ведь вы должны понимать. Вы должны быть таким, как и прежде, жить, как прежде, вести себя так же; не стоит в будущем, если нападки заденут вас за живое, грозить нашей карой. Знаю, что очень захочется отыграться на обидчиках, получив в покровители Конгрегацию — по себе знаю — но делать этого не следует.

— Не стану, — пообещал тот. — Мне и в голову не пришло бы. Мстительность не приносит добра.

— Хм, ну, стало быть, вы добродетельней, чем я, — пожал плечами Курт. — Не могу сказать, что мне это не на руку… Знаете, профессор, у меня есть пока время; не потрудитесь ли ответить еще на несколько вопросов ради моего просвещения? Как знать, что в будущем еще может пригодиться; у меня при виде вашей лаборатории голова кругом, а назначение большинства предметов попросту ввергает в stupor.

— Опасное состояние, — усмехнулся тот понимающе. — Мой долг как лекаря вывести пациента из него; прошу вас, майстер Гессе. Спрашивайте.

Глава 15

До здания ратуши Курт добрался спустя четыре часа. Фон Вегерхоф на предложение войти с ним для задушевной беседы с членами совета, названными стариком-профессором, снисходительно вздохнул. «Voilà encore[109], — отозвался стриг лениво. — Я бы советовал и тебе там не бывать, однако чужих советов слушаются лишь дураки. По крайней мере, так полагают некоторые из них». «Merci pour cette bonne parole[110]», — буркнул Курт в ответ и удалился под одобрительное «tu fais de progrès[111]».

В предвечерний час ратуша напоминала засыпающий улей — пчелы еще не устроились на ночь, однако сбор меда почти завершился, рабочие пчелки уже еле ползали, пчелы-солдаты следили за прилетающими своими безучастно, за чужаками — вяло и нехотя, и исполинская матка-город надзирала за многочисленными подданными ленивым взором. Заседания закончились, сменившись скорыми разбирательствами на ходу, по коридорам уже не бегали, а медлительно прохаживались служители, многие из которых направлялись к выходу — по домам. К счастью, те, кто был нужен ему, ex officio еще долго обязаны были пребывать здесь; если Курт верно помнил наставления стрига, пройти ему предстояло шесть коридоров и два этажа, повсюду наталкиваясь на взгляды — от удивленных (посетители) до заинтересованных (охрана) и настороженных (служители). Те же напряженные взоры встретили его в одной из комнат, напоминающих большую библиотеку — две пары острых, как иглы, глаз поднялись ему навстречу, и Курт, войдя, закрыл за спиною дверь.

— Ратманы Вильгельм Штюбинг и Иоганн Кламм? — уточнил он, остановясь напротив, и, не услышав возражений, кивнул: — Отлично. Вы оба здесь; это как нельзя более кстати.

— Как вам удалось войти, майстер Гессе? — лениво отозвался сидящий у стола обрюзглый человек в не по погоде теплом камзоле. — Пора разогнать к чертям стражу?

— Вильгельм Штюбинг, надо полагать, — отметил он, пройдя в комнату и, не спросив дозволения, уселся на стул подле недовольных членов совета. — Отчего же вы так; они свое дело знают.

— Что вам здесь нужно? — оборвал тот. — Как нам стало известно, ваше дело закончено; если вы пришли сообщить об этом — вы опоздали. О найденном на кладбище теле штрига говорит уже половина города.

— Как это замечательно, верно? Теперь дела пойдут в гору, наладится торговля, пропойцы снова начнут просаживать деньги на ночные увеселения, молодежь перестанет шугаться темноты…

— Мне чудится, — произнес Штюбинг желчно, — или в вашем голосе звучит сарказм?

— Звучит, — кивнул он. — И неспроста — полчаса назад я покинул лавку профессора Франека Штайна. Подсказать, о чем и о ком мы с ним беседовали, или вы, господа, догадаетесь сами?

На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина; толстяк многозначительно переглянулся с сослужителем, и тот тихо пробормотал нечто, что, даже расслышав, Курт не сумел понять всецело.

— По-немецки, будьте любезны, — потребовал он, и Кламм усмехнулся:

— Вы в Ульме, майстер Гессе. Это означает множество вещей, в том числе и то, что здесь царит не только свой язык, но и свои правила, законы и воззрения.

— В гробу я видел швабские вольности, — отрезал Курт сухо, — когда дело касается событий, находящихся в ведении Конгрегации. То же, господа, что сделали вы — есть ничто иное как помеха расследованию.

— И что же? — лениво вздохнул толстяк Штюбинг с улыбкой почти приятельской. — Вы наверняка полагали, что мы станем отпираться, убеждая вас в нашей непричастности, майстер Гессе, либо же, сознавшись, будем просить о снисхождении?.. Господь с вами. Отрекаться от совершенного мы не намерены, да и каяться нам не в чем. Ну, сознайтесь же, что вы попросту жалеете затраченных на дорогу в наш город времени и денег, а потому всячески изыскиваете повод задержаться здесь — даже не в надежде, а в бессмысленном стремлении отыскать хоть что-то. Ну, или кого-то. Понимаем также, что ваша слава не позволяет вам уйти с пустыми руками. Вы знаете, мы знаем, все знают, что никакого штрига в городе нет, что, если и был он, то давно покинул наши края. Ведь и вы это знаете не хуже нас. Что же вам еще нужно? Хотите обвиняемого? Бога ради — пройдите в городскую тюрьму, наверняка там найдется еще с пяток никому не известных и не нужных бродяг; отмойте одного, приоденьте — и жгите в свое удовольствие как штрига. Все останутся довольны, и вы поддержите status quo.

— Забавно, — отметил Курт сумрачно. — Это тоже местная специфика — взятки заключенными?

— Юноша, бросьте, — усмехнулся Кламм, и местный протяжный говор, скользящий в каждом произносимом слове, отчего-то выводил из себя сейчас более, чем обыкновенно. — О чем мы вообще говорим? О штриге? Да будь он здесь, половина Ульма…

— Знаю, — оборвал он зло. — Половина города была бы съедена, а вторая — остриглась бы; и прочая подобная чушь. Именно ваше превратное представление об этих существах и позволило мне раскрыть все ваши фокусы с ходу. Позвольте вам заметить, что он может сидеть тихо еще не одну неделю, и…

— Ну и что? — передернул плечами тот. — Что же следует из ваших слов? Что мы должны запретить горожанам выходить из дому ночами, лучше — вечерами тоже, а на всякий случай — и днем? Что владельцы заведений должны прекратить ночную работу? Так? Наводнить улицы стражей? Если я не ошибаюсь, именно нечто подобное вы сотворили в Кельне во время своего последнего расследования?

— Вы почти не ошибаетесь. И расследование это, позвольте заметить, было мною завершено успешно.

— Увы, здесь это невозможно, — с равнодушным сожалением развел руками Штюбинг. — Начало весны. Начало торгового сезона; и вы хотите, чтобы мы сказали всем приезжающим в Ульм, что наш город опасен для них? Да вы рехнулись.

— Выбирайте выражения, Штюбинг.

— Не пугайте меня, юноша, — безмятежно улыбнулся тот. — Здесь вы не в том положении, а я не ваш гостиничный владелец. Ну, скажите мне на милость, что вы со мною сделаете? Посадите в тюрьму? Господина Кламма — туда же? И всех прочих, не угодивших вам недостаточным уважением к вашей должности? Любого, съевшего жареную печенку в пятницу? Старого профессора, что исполнил наше указание? Всякого, посмевшего при словах «heil Imperator» не замереть в благоговейном почтении? Что вам еще придет в голову? Теоретически — да, вы можете даже перевешать всех ваших соседей, дабы они не мешали вам молиться — но к чему? Послушайте меня, юноша. Ульм — город торговли; в казне оседают ввозные пошлины, которые честно и бесперебойно поступают в казну Империи в виде налогов, и таковое положение устраивает всех. Вашего обожаемого Императора в том числе. Не дергайте бровью; к чему нам лицемерие?.. Город смирился с навязанным нам фогтом, но терпеть бесцеремонность любого, явившегося к нам по своим делам, мы не намерены. Хотите сотрудничества? Мы предложили вам вариант, удовлетворяющий всех. Не хотите так? Хотите проводить расследование и дальше? Просим покорно. Вот только не мешайте жизни города, и это все, чего мы от вас хотим. Не сейте панику. И не ждите, что мы вам будем в этом помогать; мало того, мы и впредь намерены воспрепятствовать любой вашей попытке поднять переполох. Хотите вражды? Что ж, я готов пройти в тюремную яму хоть сейчас — сам, без стражи и сопротивления. Вот только сомневаюсь, что из этого выйдет что-то доброе, и вы сами это осознаете, выйдя на улицы поутру. Ведь вы понимаете меня?

— Нет, — качнул головой Курт. — Отказываюсь понимать. Прилагая теперь столько сил, дабы от меня избавиться, точно бы я стихийное бедствие — для чего же было приглашать сюда следователя?

— Это было решение рата, — вздохнул Штюбинг. — Решение большинством голосов; мнение меньшинства не учитывалось, хотя мы предупреждали, чем обернется присутствие Инквизиции в городе, и мы не обманулись. Вы здесь, и жизнь замирает. Вы губите на корню все планы, юноша, и никакое стихийное бедствие не сравнится с вами. Град пройдет — и растает, ливень — закончится, пожар — потушат, дома и склады отстроят, чума иссякнет, а когда вы завершите свои малопонятные разбирательства — и черту не ведомо. Поймите, весенние торги — основа всего годового оборота, и если сейчас вы продолжите в прежнем духе, если отпугнете от Ульма торговцев, менял и негоциантов, вы оставите город без его обыкновенных доходов летом, а уж как это откликнется во время осенней ярмарки, я даже не берусь вообразить. Ульм — свободный город, свободный не только лишь de jure, свободный фактически, и любой знает, что здесь ему предоставлена полная независимость действий, если он блюдет городской закон и честно уплачивает налог со своего дела; но что же выходит теперь? Во-первых, ваше «волк, волк!». Во-вторых… Юноша, милый, ну, скажите вы, пожалуйста, к чему были ваши проповеднические потуги? Ведь это смешно и грустно. Вы намеревались перевоспитать огромный город за две минуты? Не надо этого делать — вас не поймут; собственно, вас и не поняли. Кто-то смеялся, кто-то насторожился, а кто-то, заметьте, что самое для нас неприятное, решил для себя, что инквизиторская когтистая лапа дотянулась и сюда, а поэтому лучше всего свои дела здесь попридержать или вовсе свернуть. Знаете, я полагаю, что даже и ваше руководство, и Его Императорское не будут особенно довольны этим фактом. Так не провоцируйте недовольств в Ульме, не давайте поводов к ропоту; предоставьте каждому жить так, как велит ему его совесть и — нужда. Да, вполне приземленные требования к бытию; ну, так ведь каково бытие, таковы и требования. И никто здесь никому не указывает, какую жизнь ему вести; так всегда было, так будет, и не вам разрушать устои.

— Да, — проронил Курт тихо. — Quae fuerant vitia, mores sunt[112].

— Бросьте вы, — покривился тот. — Взгляните хотя бы на вашего друга. Да, всем известна склонность господина барона к благочестию, каждый знает, сколько средств было пожертвовано им на благоустроение наших церквей и всевозможные религийные празднества и прочие нужды; однако кто видел его проповедующим?.. Ибо это не нужно. Ни к чему это, юноша, поверьте. Так давайте же не станем распалять вражду, давайте договоримся полюбовно. Не суйте нос в дела города, не впутывайтесь в наше привычное устроение, не стремитесь с наскока переменить обычаи и правила — и ловите вы своего мифического штрига, сколько вам заблагорассудится, хоть год. Помощи? Не обещаем. Но если вы не станете мешать нам жить, мы не станем мешать вам работать. Предлагаю вам остановиться, сказать «согласен», ибо ничего иного вам не остается; и отступить.

— Вам самому не страшно выходить на эти самые улицы вечерами? — сдерживая закипающую злость всеми силами воли, поинтересовался Курт негромко. — Вы всерьез полагаете, что я ошибаюсь или что рвусь выслужиться за счет ваших горожан? или серебряный звон настолько затмил вам разум, что вы сами себе верите?

— Ваше упорство пронимает, юноша, — откликнулся тот с улыбкой. — Знаете, что интересно? Я намеревался задать тот же вопрос и вам; но, как я вижу, это не имеет смысла. Вы и в самом деле уверены, что по нашим улицам бродит страшная кусачая тварь… Но не надо, прошу вас, не стоит пытаться убедить в этом и других.

— Хотелось бы знать заранее, что вы скажете, когда я убью или изловлю его, — чувствуя, что начинает терять самообладание, выговорил он, и тот благодушно рассмеялся:

— Лучше изловите; так-то оно будет нагляднее, и тогда я, Богом клянусь, возьму свои слова обратно — прилюдно принесу извинения за свою недоверчивость. Хотя, готов спорить на что угодно, ничего подобного не произойдет в ближайшую сотню лет…

— На что угодно? — оборвал Курт, понимая, что поступает глупо, но уже войдя в запал. — Хорошо. Поспорим? Я найду его — живым или мертвым.

— И на что же вы желаете спорить, юноша? — расплывшись совершенно в улыбке, с умилением произнес Штюбинг. — Учтите, кукарекать под столом я не стану — возраст, знаете ли, суставы…

— Две тысячи, — бухнул он, не думая, и брюзглое лицо напротив на миг утратило насмешливое выражение, осветившись безграничным удивлением. — Дабы не путаться в местной специфике — две тысячи талеров.

— Бросьте вы, Гессе…

— Майстер Гессе фон Вайденхорст, — поправил Курт холодно. — Вы убеждены в своей правоте? В таком случае — это легкий способ пополнить свои капиталы; ведь это и есть религия этого города и ваша в частности. Следуйте ей. Две тысячи талеров. Серебром.

— Ну, положим; и когда же спор можно будет почитать оконченным, майстер Гессе фон Вайденхорст? В самом деле через год?

— Самое долгое расследование, проводимое мною в Кельне, заняло три месяца; полагаю, и здесь я навряд ли потрачу больше времени. Итак, не позже чем через три месяца тот из нас, кто окажется неправ, рассчитается с другим, не пытаясь увильнуть, солгать, протянуть время и прочими способами уйти от исполнения договоренности. Для чего здесь же и сейчас эту договоренность мы закрепим в письменном виде, ибо никого, кроме свидетеля с вашей стороны, в случае нужды непременно будущего лжесвидетельствовать, не имеется. Итак. Принимаете ставку, или вашей уверенности поубавилось?

— Il y a de quoi devenir fou[113]… — пробормотал фон Вегерхоф, повстречавший его снаружи, выслушав повествование о прошедшем разговоре. — Ты не просто запальчивый юнец, Гессе, о чем я говорил еще при нашем знакомстве; ты очень самонадеянный и глупый запальчивый юнец. Скажи мне на милость, mon ami, а кто будет оплачивать эту расписку, если ты провалишь дело? Или если твой стриг ненароком сгорит у тебя рано утром? Если не сумеешь предоставить доказательств?

— Догадайся, — предложил он, мысленно бичуя себя за уже миновавшую вспышку неуместного азарта, и тот вздохнул, обреченно отмахнувшись:

— Ну, Бог с этим. Bois tordu ne se redresse pas, et en sa peau mourra le renard[114]… И не в деньгах дело, Гессе. Сегодня ты получил по усам; неприятно? Вообрази себе унижение — на глазах всего города вручить этому недоноску его выигрыш с громогласным признанием своей неправоты; а уж он постарается, чтобы это случилось именно так, прилюдно и торжественно. Ты уронишь не только собственное достоинство, но и Конгрегации вообще.

— Как сказал наш добрый доктор — лишний стимул все сделать должным образом, — отозвался Курт хмуро, глядя на солнце, медленно скатывающееся к горизонту. — Ты выйдешь сегодня ночью?

— Настроился со мною?

— Все равно не усну, — буркнул он зло. — Чем вертеться и смотреть в потолок, уж лучше болтаться по улицам; смысл и в том, и в другом равно никакой, но второе хоть не столь муторно.

— Я вижу, ты воспринял таки мой совет и избавился от излишнего оптимизма? — усмехнулся тот одобрительно. — Только не уйди в крайность; уныние — грех смертный.

— А тот толстяк сказал, что ты не проповедуешь; они тебя просто плохо знают. У меня мысль: если повстречаемся ночью с нашим неведомым приятелем, начни с ним знакомство в своем духе — завали его советами, и пока он будет выбираться из-под этого завала, взять его можно будет голыми руками… Я намерен возвратиться на кладбище, взять за горло какого-нибудь святого отца и договориться о нормальном погребении для того бедолаги. Не составишь мне компанию? Ведь ты здесь первейший жертвователь на подобные дела.

— Управишься без меня, — возразил тот. — Если упрешься в средства — обращайся, но пойти с тобою не могу, на сегодня у меня запланировано разрешение множества дел; надо блюсти image[115] невзирая ни на какие иные проблемы. Излишнее же вмешательство в твои дела даже для меня будет выглядеть подозрительным, а ты с твоим небывалым обаянием способен добиться чего угодно и от кого угодно… Adieu, mon ami.

В словах стрига и впрямь оказалась некоторая доля правоты — привлеченный к делу священник согласился провести должный обряд над телом почти без уговоров и почти даром; проблема — не неожиданная, но неприятная — обнаружилась в ином: попросту отпинав оставленного на посту сторожа, горожане почти растащили полуобгорелые останки на части. Кое-кто даже задумал соорудить некое подобие костра в отдалении, где сжигались сухие листья, убиравшиеся с богатых могил по осени, решив довести дело неведомого охотника до конца и обратить богомерзкие кости в прах. На то, чтобы возвратить на место большую часть трофеев и водворить в умы не сильно поуменьшившейся толпы мысль о соблюдении хоть некоторых приличий, ушло немало времени, и к моменту, когда изрядно потрепанное тело было унесено для полагающихся процедур, Курт готов был продолжить возведение начатого костра для использования его по назначению.

До гостиницы он добрался, когда над колокольней ратуши прозвенел колокол, возвещающий окончание дневных дел; вскоре еще более громогласно должны были зазвучать колокольни, сообщая горожанам о близящейся заутрени, однако он сильно сомневался, что сегодня не физических — душевных сил достанет на посещение вечернего богослужения. Перед тем, как переступить порог дома Господнего, надлежало оставить обиды и злобу, а именно эти чувства и владели сейчас майстером инквизитором безраздельно и полно, а переступив порог своей комнаты и окинув ее взглядом, он ощутил, как стискиваются зубы и сжимается кулак. Комната была вылизана — все-таки за требуемую им плату хозяин обеспечивал отменное обслуживание своих постояльцев. Для чего прислуга зажгла днем свечу — залезть ли в темный угол за паутиной, зажечь ли угли в очаге, дабы натопить его неизменно холодную комнату, не прогреваемую ничем, кроме стылого весеннего солнца — это Курта не интересовало; сейчас не ощущалось ничего, кроме злости на весь этот город, на нахальных градоустроителей, равнодушных обывателей, вечно философствующего фон Вегерхофа и — эту свечку, забытую в его комнате на столе. Сквозь закрытое окно, разбросавшее по стенам радугу цветных теней, не проникало ни единого дуновения, ни сквозняка, и огонек стоял прямо, точно стяг, издевательски уверенно, ровно. У стола он остановился, не доходя трех шагов, глядя на алую прозрачную каплю пламени едва ли не с ненавистью.

«Ты не боишься огня; ты его ненавидишь»…

Ладонь выбросилась вперед прежде, чем разум успел, как это всегда бывало прежде, подсказать, что это глупо и невозможно, и на мгновение Курт замер, так и оставшись стоять с вытянутой перед собою рукой.

Огонек поник, отпрянул, склонился перед ним, когда ладонь (или показалось?..) и впрямь словно толкнула вперед нечто — невесомое и плотное, когда словно волна прошла по телу, насквозь, через нервы и кровь, вырвавшись вовне и ударив, и — крохотный язычок пламени отклонился назад, упал, обнажив фитиль, обняв свечу и едва не погаснув вовсе. На тонкий темно-серый дымок, сорвавшийся с обгорелой скрученной бечевки, Курт смотрел недвижно, оглушенно, пытаясь убедить самого себя в том, что попросту откуда-то прорвался сквозняк, сбив пламя вниз; пытаясь — и не веря себе самому…

Ты можешь…

«Он показывал вам это представление со свечой? Я пытаюсь повторить этот фокус уже не первый год. Никаких успехов»…

Ты можешь…

Ладонь выбросилась вперед прежде, чем разум успел, как это всегда бывало прежде, подсказать, что это глупо и невозможно, и на мгновение Курт замер, так и оставшись стоять с вытянутой перед собою рукой и глядя на ровно горящую свечу, чье пламя ни на волос не подвинулось, держась по-прежнему прямо и спокойно…

— Ну, было бы глупо предположить, что ты поддашься мне дважды подряд, — проговорил он едва слышно и, с усилием сделав шаг вперед, опустил руку, чувствуя тепло на лице и страстно желая отшатнуться вспять. — Однако ты не так уж непобедим, да? Стало быть, у нас с тобой еще все впереди, приятель.

По лестнице Курт, развернувшись, сбежал вниз, ощущая пополам с прежним бешенством неведомое, непонятное чувство, граничащее с детским упоением и испугом вместе, все еще не веря полностью ни в то, что видел, ни в то множество простых объяснений, что продолжал подбрасывать мозг.

«Я пытаюсь повторить этот фокус уже не первый год. Никаких успехов»…

Ты можешь…

Это ты — человек-unicus, парень…

«… уже не первый год. Никаких успехов»…

Ты можешь…

— Хозяин!

От смеси чувств и мыслей, от этой восторженности и растерянности, от еще не остывшей ожесточенности голос прозвучал злым окриком, и явившееся перед ним лицо владельца имело тот вид, каковой он и ожидал увидеть — вид приговоренного, надеющегося на помилование в последний миг.

— Да, майстер инквизитор? — изготовился тот опасливо, и Курт шагнул вплотную, изобразив улыбку, от которой хозяин покрылся белыми пятнами, точно обмороженный.

— Стало быть, бегали в ратушу кляузничать на меня, любезнейший? — уточнил он сочувственно. — Полагаете, господин Вайгель, это как-то скрасит вашу жизнь? Или надеялись, что меня приговором городского суда обяжут от вас съехать?

— Майстер…

— Молчать, — попросил Курт почти нежно, и тот нервно сглотнул, прикусив язык. — Съезжать я не намерен — меня устраивает обслуживание. Точнее, — добавил он, когда владелец неуверенно улыбнулся, ободренный похвалой, — устраивало до сих пор. Хотелось бы мне знать, кто из ваших олухов оставил свечу гореть на моем столе средь бела дня? Нет, молчите, меня не интересует, кто именно это сделал; кто бы он ни был, пусть пошевелит задницей, поднимется и сам затушит огонь. И оставит взамен сгоревшей свечи — свежую: я не скопидом, но не намерен оплачивать головотяпство здешней обслуги. Это — понятно?

— Разумеется, майстер инквизитор, — кивнул тот с готовностью. — У меня и мысли не было…

— Заметно, — оборвал он и, не глядя на позеленевшего хозяина, развернулся к лестнице, походя бросив через плечо: — Свободен.

Оттого, что злость нашла выход в возможности отыграться, стало легче и вместе с тем неловко и почти совестно; сейчас он сделал то самое, что столько лет в буквальном смысле выбивали из малолетнего звереныша в академии — сорвал обиду, нанесенную теми, кому нельзя ответить, на том, кто заведомо слабее. Курсант Гессе, покинув стены alma mater, вообще начал совершать множество всего того, что внутри этих стен почиталось проступком, провинностью или вовсе прегрешением, достойным кары. Окружающий мир никак не желал соответствовать ни одному из двух законов, которым служил любой выпускник — ни справедливости, ни милосердию, и чтобы держаться в нем на плаву, приходилось время от времени отвергать либо одно, либо другое…

Смущенный и боязливо поджавшийся прислужник вошел, когда он наполовину переоделся вновь в свою дорожную одежду; по тому, как тот неподвижно затих у стола, было ясно, что парень смотрит на его спину со следами затянувшихся ран, рубцов и Печатью на плече. Обернувшись, Курт перехватил взгляд, прилепившийся к его ладоням, и тот, пробормотав невнятное, едва ли не бегом выметнулся в коридор. Образ завершен, подумал он, мысленно покривившись. Увечная сволочь со склочным характером, вечно ищущая драки. Не постоялец, а мечта. Наверняка столы и посуда уцелели лишь чудом — просто для разборок внутри он сейчас слишком занят иными делами, но когда покончит с ними…

До городских ворот Курт шел, встречая, к своему удивлению, спешащих к заутрене горожан, однако полагать, что проснувшееся в них внезапно столь ярое желание посетить богослужение есть его заслуга, было бы по меньшей мере самонадеянностью. На самого майстера инквизитора косились исподтишка, явно гадая, на какие важные дела этот святоша променял посещение церкви. Солдаты на воротах встретили его нестройными приветствиями, и какие-то едва заметные нотки в их голосе позволили думать, что профессор Штайн был прав, и лишь эта братия, как ни удивительно, не испытывает к нему столь враждебных чувств, как прочие обитатели Ульма, хотя и в их «доброго вечера» слышалась отнюдь не счастье.

Возвращаясь уже в сгущающейся темноте, Курт успел уловить неспешную суету поодаль — несколько стражей ссыпали глухо позвякивавшие монетки в подставленные ладони своего товарища, бросающего в сторону господина дознавателя взгляды довольные и почти благодарные. Надо было окончить академию, подумал он уже спокойно и даже почти благодушно, заслужить Печать и Знак, прославиться на половину Германии — и все для того, чтобы привратная солдатня делала на него ставки, точно на ярмарочного бегуна, каковым не желал его видеть Хауэр; завершением образа сейчас было бы подойти и потребовать свой процент, однако подобное проявление сомнительного юмора бравые парни навряд ли оценят…

***

Всенощный патруль, как и прежде, оказался тщетен; собственно, ни на что иное Курт и не рассчитывал, и в самом деле выйдя вместе с фон Вегерхофом лишь для того, чтобы развеяться и не мучиться бессонницей. Адельхайда, явно изнывающая от любопытства, не дожидаясь ежедневного установленного часа встречи, ненадолго покинула отведенную ей часть города, дабы выспросить подробности разговора со Штайном; и это событие было единственным, нарушившим монотонность минувшей ночи.

Наступившее Пасхальное Триденствие собрало у мессы невиданное для этого города количество людей; Страстной четверг ознаменовался легким дождиком, однако даже он не помешал церкви наполниться — правда, наполнением служили в основном девицы, почтенные матроны и прочие представительницы слабого пола, и лишь кое-где пеструю орду платьев разбавляли не менее пестрые наряды мужчин. Когда по окончании богослужения Курт вновь прошествовал к кафедре, по толпе прокатился удрученный стонущий вздох, и он тяжело усмехнулся, обратившись к недовольным, хотя и заинтересованным лицам: «Не бойтесь. Сегодня я не стану донимать вас проповедями».

Оглашение истинного смысла событий, произошедших на ульмском кладбище вчерашним утром, прихожане выслушали внимательно, разразившись ропотом по окончании краткой речи; в лицах проступила широкая гамма чувств — от недоверия до задумчивости и недовольства, вот только к кому оно относилось — к назойливому следователю или изобретательным членам совета — понять было невозможно. На выходе Курт столкнулся с Вильгельмом Штюбингом; глаза толстяка смотрели осуждающе, а разлапистые губы кривились в усмешке — снисходительной и безмятежной. «А вы упертый юноша», — отметил ратман укоризненно; Курт, не ответив, отстранил его плечом и удалился, слыша за спиной пренебрежительную усмешку.

Возвратившись в гостиницу и проглотив завтрак, в свою комнату он поднялся в состоянии духа навряд ли лучшем, чем вчера; неделя, проведенная в этом городе, прошла бесплодно и бессмысленно, не выявив никаких следов, не подбросив ни единой идеи, не дав ни одной зацепки. Единственное, что, казалось, всколыхнуло это стоячее болото, на поверку вышло ложным следом, и никакого просвета впереди не виделось. Минувшей ночью стриг упомянул о том, что грядущая Пасхальная неделя предоставит, наконец, свободу действий Адельхайде, в чьем ведении находится работа с местной знатью, однако и это обнадеживало слабо.

Бессонница установилась прочно, решительно захватив перегруженный безрезультатными раздумьями мозг; и лишь вчерашний маленький incident со свечой остался единственной четкой картинкой в памяти и чувствах. Рука, почти затушившая огонь, с тех пор ныла, словно сквозь нее и впрямь прошло что-то вещественное, насквозь, точно дождевой червь сквозь землю, однако он все же не мог с уверенностью утверждать, что это не простое растяжение связок или мышц, обретенное от чересчур резкого движения. И, как знать, не ветер ли все же, прорвавшийся сквозь какую-то крохотную щель, ударил тогда по пламени, едва его не убив? Подтверждением того, что это не так, было бы повторение опыта, но сейчас того ощущения отстраненности от реальности, того чувства, что позволило не думать, а сделать — его не было. Сегодня в мозгу, невзирая на усталость и полный разброд в мыслях, была вместе с тем отчетливость и раздражающая ясность в оценках.

Оставь свою хваленую логику в стороне. Она сейчас ни к чему…

Как сумел это сделать Хауэр? Как вообще испробовать такое могло прийти в голову человеку, не одаренному ничем, обычному солдату, пусть и владеющему своим ремеслом лучше прочих?

Прочувствуй то, что делаешь; не сознанием — телом…

Дай ему свободу…

Не давай воли телу…

Если бы еще можно было понять, как совместить эти два указания, неисполнимых и несовместных. Наверняка Хауэру это кажется чем-то само собою разумеющимся, как ему самому все мнилось простым и понятным в тот день, когда снизошло это озарение, позволившее попросту не заметить, куда исчез день, проведенный на тропке вокруг главного корпуса. Что-то изменилось тогда в окружающем, исчезнувшем вдруг и в то же время видимом и ощущаемом внятно и явственно. Нечто похожее случилось лишь единственный раз прежде — год назад, когда операция по захвату происходила в гулком подземелье, наполненном курениями каких-то неведомых благовоний, проникающий в само сознание и меняющих мир вокруг.

Как вызвать это из памяти, как призвать к себе вновь то ощущение, что владело всем его существом в далеком горном лагере, что охватило его вчера — этого Хауэр не объяснил; да, наверное, не знал и сам. Курт был уверен, что, окажись инструктор здесь, услышь этот вопрос — и ответ был бы один: «Бегом». Быть может, ответ в сложившихся обстоятельствах и единственно верный…

Когда он, миновав уже поредевшую к середине дня толпу в воротах, устремился вперед вдоль городской стены, солнце начало припекать не по-весеннему, высушивая мокрую после недолгого дождя землю; земля привычно скользила под подошвами, напоминая вязкий мартовский снег в покинутой, казалось, так давно учебке.

Бегать и драться на ровной чистой площадке может любой засранец…

Стоишь на ногах? Тогда — бегом…

Вдох на четыре шага — задержка — на четыре шага выдох; снова вдох, задержка, снова выдох…

Не хватай ртом воздух, как полудохлая рыба…

Дыхание — средоточие жизни, Гессе…

Вдох на четыре шага — задержка — на четыре шага выдох; снова вдох, задержка, снова выдох…

Человек может все…

В самом человеке есть его собственная сила, которую надо лишь пробудить…

Оставь свою хваленую логику в стороне. Она сейчас ни к чему…

Ты не боишься огня; ты его ненавидишь…

Человек может все…

Бегать и драться на ровной чистой площадке может любой…

Вдох на четыре шага — задержка — на четыре шага выдох; снова вдох, задержка, снова выдох…

Дыхание — средоточие жизни, Гессе…

Это как просветление на молитве…

Ждать его нельзя…

Нельзя, читая «Ave…» думать о том, что вот-вот должна низойти на твою душу благодать…

Вдох на четыре… на четыре шага выдох; вдох, задержка, выдох…

Как просветление на молитве…

Ждать его нельзя…

Нельзя, читая «Ave…» думать о том, что должна низойти благодать…

Ave, Maria, gratia plena; Dominus Tecum…

Вдох… Выдох…

Как просветление на молитве…

… benedicta Tu in mulieribus…

Как просветление на молитве…

… et benedictus fructus ventris Tui Jesus…

Вдох…

Как просветление на молитве…

Отец Юрген передал вам это с его благословением…

Короткие деревянные четки на столе…

Ave, Maria, gratia plena…

Как просветление на молитве…

… передал вам так: «быть может, вы просто не пробовали»…

Как просветление на молитве…

Дыхание — средоточие жизни…

Ave, Maria, gratia plena…

Средоточие жизни…

Ave, Maria, gratia plena…

Causa vitae…

***

Не хватай ртом воздух, как полудохлая рыба…

Хауэр мог бы гордиться своим недолгим подопечным, как гордился собою он сам, входя снова в городские ворота, ловя на себе взгляды привратной стражи и зная, что сейчас на него смотрят с удивлением и завистью — так же, как сам он смотрел на инструктора зондергрупп, чье дыхание после долгого бега с сумкой и оружием за спиною звучало так, словно он лишь сейчас поднялся с постели.

Момент истины, Гессе. Озарение…

Сумел раз — оно вернется снова…

— Майстер инквизитор…

На нерешительный оклик Курт обернулся неспешно, сделав шаг в сторону, дабы не стоять на пути у людей и телег, и один из солдат повторил, вскинув руку:

— Майстер инквизитор…

— Да?

Голос звучал ровно, и дыхание не обжигало горло; сегодня снова все далось так легко, так просто, что — непонятно было, отчего не выходило прежде, как прежде вообще могло быть иначе…

— Я прошу прощенья, — довольно неловко пытаясь собрать воедино опасливость и достоинство, продолжил солдат, когда он приблизился, — однако мы тут вас видим уж в третий раз, ну, и вопросы всякие появляются… Позволите?

— Конечно, — милостиво дозволил Курт; в теле поселилась невероятная легкость, былая злость не ушла, но словно отдалилась за запертую дверь где-то в стороне, и теперь не только спокойно дышалось — мысли текли ровно, и все чувства словно сгладились, как разглаживается ткань под горячим железным листом. — Что за вопросы?

— А… что это вы такое делаете?

— Бегаю, — пожал плечами он, и солдат нетерпеливо кивнул:

— Это я вижу, только — для чего? Еще и с пожитками…

— Пытаюсь догнать себя, — пояснил он и, встретив настороженный взгляд, улыбнулся, отмахнувшись: — Забудь… Просто — чтобы не терять форму. Разве вас никогда не гоняли по плацу под дождем и в жару?

— Гоняют, но так то мы…

— Ну, и моя служба, видишь ли, подразумевает готовность к драке в любой момент и с кем угодно; а уж столкнись я с тем, кто обосновался в вашем чудном городе — тем паче, потребуются все силы и все умения. Словом, пытаюсь держать себя во всеоружии… Я смотрю, на меня тут делают ставки, — заметил он, и страж потупился, неловко передернув плечами. — На что именно, если не секрет?

— Ну… вернетесь ли к воротам или остановитесь и войдете в другие, на полпути… А еще спросить можно, майстер инквизитор?

— Гессе, — поправил он и, кивнув на установленные подле привратной башни несколько пустых бочек, уточнил: — Можно?

— Да конечно, — с готовностью согласился тот и, дождавшись, пока он усядется, пристроился рядом, поглядывая на двоих соратников, до сей поры хранящих осторожное молчание. — Майстер… Гессе, а что — правда вот так, не останавливаясь, вдоль всей стены?.. И что — не устаете совсем?

— Ну, отчего же. Инквизитор тоже человек, хотя некоторые в этом и сомневаются. Устаю. Теперь, само собою, не всегда и меньше, а поначалу попросту валился с ног мордой в землю и страстно мечтал околеть на месте. Однако, — добавил он, отозвавшись короткой улыбкой на прозвучавшие в ответ смешки, — с нашим инструктором такой роскоши не жди. Этот поднимет из гроба — со словами «встань, возьми гроб свой и бегом!»…

— Это знакомо… — хмыкнул тот понимающе и, помявшись, продолжил: — Вы вот сказали — «если столкнетесь с тем, кто у нас обосновался»… Это вы про того кровососа?

— Ну, а про кого же.

— То есть, это правда — что вчера нашли не его труп? Это точно? Мне сказали, что вы сегодня в церкви об этом заявили во всеуслышание…

— Заявил, — кивнул он, покривившись, — вот только вашим соседям это до колокольни. Как шлялись по ночам, так, судя по всему, и будут шляться… А что?

— Я… — проронил тот нерешительно; помявшись, вновь бросил взгляд на молчаливых приятелей, посмотрел под ноги, подбирая слова, и неохотно продолжил, вновь подняв глаза к нему: — Я хотел еще вчера сказать… Ну, а утром этот шум возле склепов… и я ничего говорить не стал. А раз так, раз вы так уверены, что он жив… в смысле — что еще бродит здесь, то я скажу. Знаете, я ведь не местный, и мне все эти их задвиги с вольностями… Но — совет платит, и я исполняю службу. Исполняю, как положено, хотя иной раз и не хочется, понимаете?

— Вообще говоря, не совсем, — честно ответил он, и солдат тяжело выдохнул, снова скосясь на собратьев по оружию.

— Вот ночная смена, к примеру, — пояснил он негромко. — Когда надо мотаться по улицам и заглядывать во все эти темные углы, куда человек в здравом уме и по собственной воле ни за что не полезет. Знаете, майстер Гессе, над нами тут потешаются; да это везде так. Я два города сменил, пока здесь обосновался — тоже, думаю, не насовсем; так всегда и везде. Все думают, что ночная стража — это лопухи такие, которые, как только их перестают видеть, тушат фонарь, бросают оружие и спят где-нибудь в проулке. Нет, я не говорю, что такого никто и никогда не делает, только здесь это не всегда пройдет — ульмский совет, он быстро соображает, на кого стоит тратить деньги, а на кого нет, и если толку с тебя мало — собирай пожитки. Да и вообще, я привык делать то, что должен, и делать хорошо. В том смысле… мы тут, в страже, знаем, каково на улицах ночами, даже и безо всяких штригов приятного мало, но мы ко всему привычные, так что, если вы подумаете, что помстилось со страху, или что я недопонял чего-то… Я знаю, как люди выглядят. Как ходят. Насмотрелся; я вот о чем. Чай не новобранец.

— Вот оно что, — понимающе отозвался Курт. — Тогда ясно… Ну, я тебя слушаю. Ты видел что-то? Или, как я понимаю, кого-то?

— Именно что. Кого-то. Не человек это был, майстер Гессе. И как исчез — так тоже люди не делают.

— Давай-ка по порядку, приятель, — предложил он успокаивающе. — Для начала скажи, как тебя зовут.

— Да, — спохватился тот. — Курт Бамбергер, майстер Гессе. Это не фамилия, просто так меня тут называют.

— Тезка, стало быть, — отметил он с усмешкой. — Наверняка добрая примета.

— А вам, вроде, в приметы верить не положено? — осторожно заметил солдат, и Курт пожал плечами:

— Смотря в какие; а в добрые верить хочется всем… Так что же ты видел? И, главное, где?

— У одного из трактиров, — тихо отозвался тот. — Я тогда уже был не на службе — меня сменили, я шел уже спать — ну, и… В общем, дело было так. Иду. Ночь. Никого. И вдруг слышу — шум такой, вроде того, как кто-то сучит ногами по земле — знаете, так бывает, если кого-то хватаешь за руки, и он пытается вырваться. Я, само собой, туда; хоть смена и кончилась, но что ж мне — мимо пройти, если вдруг что?..

— Другие прошли бы, — заметил Курт, и тот покривился:

— Знаю. Я ж говорил — я привык исполнять службу как положено. По-другому не умею… Так вот, свернул я в проулок — это за трактиром, где нашли труп той девахи; я еще подумал, что — а вдруг, чем черт не шутит…

— И как? Пошутил?

— Вот не знаю, — вздохнул Бамбергер. — Потому я и думал, говорить вам или нет… Ну как ошибся, или тать какой резвый попался… Словом, я видел вот что: уходит кто-то прочь, шатается, как пьяный… или, может, вправду пьяный был… и — другой. Быстрый такой. Едва глаз успел уловить. Я ведь всерьез так до сей поры и не уверен — видел ли я вообще что-то; знаете, как свидетель я бы не пошел — не могу поручиться за собственные слова. Имейте это в виду, майстер Гессе. Но и промолчать тоже не могу. Что видел — говорю, в чем не уверен — в том не уверен. Вот так оно.

Курт медленно кивнул, задумчиво глядя под ноги, в подсохшую под солнцем землю. Быстрый, едва глаз успел уловить… Адельхайда? Ее сектор в другой стороне. Фон Вегерхоф? Возможно, хотя…

— Как ты полагаешь, — спросил он спустя минуту тишины, — он тебя видел?

— Не знаю, майстер Гессе. Не уверен, что и я-то его видел… или — что видел то, что думаю. Только было мне как-то не по себе. А мне ведь не впервой вот так, ночами по улицам, даже и в одиночку; я и дома, в Бамберге, служил в страже, потом в Эрфурте… Не тихие городишки, поверьте, я за свои тридцать лет кое-что повидал, я ко всему привычен, но в нем — в нем было что-то… ненормальное. Если, конечно, я вообще его видел.

— Я понял, — успокоил Курт. — Не бойся, брать с тебя показания под присягой я не стану… И было это, ты сказал, позапрошедшей ночью?

— Именно; я потому и не сказал вам ничего вчерашним днем — тогда ведь все говорили, что кровососу каюк.

Позавчера ночью…

Позавчера ночью, если планы фон Вегерхофа не менялись, тот встречался с очередным из своих не вполне легальных поставщиков, и было это на набережной, в двух кварталах от того самого трактира. Навряд ли Александер, приняв груз и растолкав его по складам, кинулся патрулировать улицы. И, судя по всему, напрасно…

— Майстер Гессе, — окликнул его солдат, и он обратил взгляд на собеседника со всей возможной благожелательностью. — Знаете, что я еще хотел спросить… не по делу малость, но…

— Я слушаю, — подбодрил Курт, и тот тяжело вздохнул:

— Я вот о чем хотел… Мой тутошний духовник сказал, что штриг Господом послан этому городу за грехи. Что, мол, еще должны благодарить Бога, что не чума или землетрясение, или еще какая напасть, что — Ульм на себя, мол, еще огребет когда-нибудь, дело времени. Мне, откровенно говоря, эти швабы со своей независимостью самому вот где сидят, наверняка я отсюда свалю вскорости — не могу с ними больше; но только вот… Вы ж инквизитор, так? И я ж вашу проповедь тогда слышал… Что вы думаете? Впрямь за грехи?

— Ну, приятель, ты задал вопрос… — с невеселой усмешкой вздохнул он, косясь на все так же молчащих соратников Бамбергера. — Я не пророк. Воля Господня мне не известна, кого и как Он вздумает карать — тоже. За грехи… Вот что я тебе скажу. Была у меня приятельница — занятная такая девица; так вот от нее я однажды услышал интересную вещь: все в этом мире связано. Вообще все — и со всем. Быть может, и стриг — с Ульмом. Грехами ли, добродетелями ли…

— Добродетелями? Это как? И в каком это смысле — все со всеми связаны?

— А вот тебе история, — предложил Курт и, усевшись поудобнее, прислонился плечом к холодной каменной стене. — Вообрази: идешь ты однажды со смены, усталый и сонный, и вдруг видишь — у набережной барахтается котенок. Тут два варианта — вытащить зверушку или наплевать. Ради какого-то кошака еще сапоги мочить… Верно? И так может случиться, и так, что в голову придет. Положим, сапоги мочить ты не пожелал и пошел себе дальше. А потом история повернулась так: котенок утоп. Не вырос и не стал взрослой кошкой, не расплодились от нее котята, один из них не вырос и не стал бродить по улицам города, не оказался однажды во вполне определенное время во вполне определенном месте. Например, там, где на твою жену или мать, или отца — кто там тебе дорог — летит в эту минуту верховой. Котенок от того котенка не окажется у него под копытами, конь не шарахнется и — не отвернет от твоей жены, матери, отца и так далее. Или же вот как: намочил ты сапоги. Вытащил эту блохастую живность. Выросла, расплодилась, котята от нее разбрелись по городу… А один из них шел однажды по крыше — прямо над тобой или женой или так далее — и столкнул плохо лежащую черепичину. И прямиком на голову — тебе, жене и прочее. В первом случае с несчастьем ты был бы связан своим грехом (не пожалел живое существо), во втором — своей добродетелью, ибо — пожалел. Что это, наказание или нет, и за что — Бог весть.

— Н-да, — проронил тот с кривой усмешкой. — Что-то вы, майстер Гессе, и не растолковали ничего, и запутали еще больше…

— Жизнь сложная вещь, приятель. И никто с убежденностью не сможет сказать, как, где, что и почему отзовется. Ты хотел ответа — вот такой тебе ответ. Не знаю, почему эта тварь в этом городе, Господне это попущение или людское произволение. Найду его — и узнаем.

— А найдете?

— Я тоже привык свою службу исполнять как должно. Найду. Кроме того, — хмыкнул Курт доверительно, — я поспорил с одним из ратманов на две тысячи по этому поводу. А поскольку таких денег у меня отродясь не водилось — выбор у меня, как меж котлом и сковородкой.

— А вы ведь и не хмырь вовсе, — заметил вдруг Бамбергер и, встретившись с Куртом взглядом, неловко передернул плечами: — Знаете, говорят ведь о вас — всякое говорят.

— Верь, — порекомендовал он, и солдат улыбнулся, недоверчиво покрутив головой:

— Нет, серьезно. Ничего так для инквизитора… За что ж вас сюда сослали?

— Такая уж это штука — дознавательская служба, — пояснил он со вздохом. — В самые мерзкие дыры засылают не тех, кто хуже всех, а совсем наоборот. Я же имел глупость отличиться в паре серьезных дел…

— Это в Кельне, да? Слышал… Тоже говорят. Верить?

— Верь. Хуже не будет.

— Можно еще спросить, майстер Гессе?.. Говорят, вы завсегда в перчатках, потому что… ну, что кожи нет на руках — совсем…

— Врут, — изобразив беспечную улыбку, отозвался Курт, обнажив ладонь. — Кое-что осталось.

— Неслабо, — отметил солдат уважительно, и он, удерживая на лице все то же беззаботное выражение, поспешно натянул перчатку снова. — А по тому судя, что куртка вся перештопана — под ней, надо думать, и того похлеще?

— Только я уж разоблачаться не буду при всем честном народе, — попросил он под смех вокруг. — Боюсь, не поймут.

— А вот это… — нерешительно коснувшись четок, висящих сейчас на запястье, поинтересовался Бамбергер. — Они, смотрю, всегда при вас; даже вот на тренировку с ними вышли… Это вы по собственному зову души или какая-то защита — от того кровососа?

— Хочешь знать, правда ли инквизиторы круглосуточно бьют поклоны и молятся до посинения? — уточнил он с улыбкой, качнув головой. — Нет. Неправда. Всяко бывает, конечно, но я… Когда я лишь начал службу, мне вообще, знаешь ли, было не до всего этого — помощь Господня, молитвы, ангелы… Все это было где-то там. Не со мной. Всякое дерьмо, смерть, людскую мерзость — это я видел, а все, что по другую сторону от этого, мне на глаза как-то не попадалось. Но месяца четыре назад я попал в такую ситуацию, когда мне не помогли ни мои навыки, ни оружие, а помогло знаешь, что?

— Что?

— Молитва. Не моя, правду сказать, а одного провинциального священника — тихого такого, незаметного, мне тогда показалось — слегка с заскоком. Дело было в Хамельне… слышал?

— Нет. Где это?

— К северу, — махнул он рукой, тем же движением отмахнувшись: — Неважно. Есть такой город. Вот там я и вляпался, и выкрутился лишь потому, что тот попик вовремя и с нужной верой… или просто — с нужным чувством произнес молитву. А кроме того, умер вместо меня, своей смертью сотворив настоящее чудо и избавив меня от гибели. Вот так-то. Когда я побывал в его доме после того дня, оказалось, что еще перед своей смертью он завещал мне вот это, — Курт приподнял руку с деревянными четками. — Как знал, — вздохнул он и, помедлив, пожал плечами: — Или, может, без «как». Просто — знал.

— Святой? — неуверенно предположил солдат, и он уточнил:

— Юрген. Святой Юрген.

— Реликвия… Стало быть, и впрямь должна защитить от всякой нечисти, — уверенно подытожил солдат.

— Повстречаюсь со стригом — проверим, — усмехнулся Курт, поднимаясь, и потянулся, разминая плечи. — Ну, с вами, как говорится, хорошо… Только вот что еще напоследок, приятель: если снова что такое услышишь, если опять заподозришь, что напоролся на стрига, лучше не лезь туда. Поверь мне, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Знаю, — пожал плечами тот. — Только вот не обещаю. Увижу тварь — сдохну, но его убью; или хоть попытаюсь. Должны понимать, майстер Гессе. Не смогу просто пройти мимо. Душа не пустит.

— Понимаю, — кивнул он серьезно. — Но когда какой-то мужик страстно присосется к твоей шее — подумаешь: «меня предупреждали».

— Зубы повышибаю, — пообещал тот уверенно. — При такой жизни — наверняка они все извращенцы. За одно лишь это тварюге шею свернуть… А последний вопрос можно, майстер Гессе? Вы сами когда-нибудь живого кровососа видели?

— Доводилось.

— И… как? — разомкнул, наконец, губы один из молчаливых соратников; он пожал плечами:

— Бамбергер прав — с головой у этих ребят не все в порядке, это точно.

***

— Да нет стрига со здоровой психикой — en principe[116], — передернул плечами фон Вегерхоф; ночь скрадывала черты бледного лица, и насколько ему соответствует этот беззаботный тон, понять было сложно. — У каждого из нас в жизни произошло что-то. Уже одно только обращение перетряхивает всю душу, да и то, что начинается после него, пережить не так-то просто.

— «Из нас»… — повторил Курт медленно, пытаясь видеть темноту и преуспевая в этом слабо. — К кому ты себя относишь, в конце концов? Или все еще не определился?

— Conversation futile[117], Гессе — и то, что я сказал, и то, что ты спросил. Я то, что я есть, и не прозвание есть самое главное.

— Однако слова, а не что-то иное, определяют и наше бытие, и отношение к себе, и — к миру. А твое отношение ко всему перечисленному тем более любопытно, учитывая, сколько усилий ты прилагаешь к тому, чтобы ненароком не проболтаться мне о своей печальной биографии. Итак, Александер фон Лютцов, к кому ты относишь себя?

— Ненавижу инквизиторов, — покривился тот с усмешкой. — Никакие самые наилучшие переводчики на свете не умеют так цепляться к словам… Я слишком человечен для стрига и слишком стриг для человека; чего ты от меня хочешь? Я — помню, кто я. Не собираюсь jouer les martyrs[118], однако не могу не заметить, что с твоей стороны весьма… неделикатно осаждать меня подобными разговорами. Я, заметь, не выспрашиваю у тебя детальностей той ночи, что прошла в замке фон Курценхальма, и не заставляю подробно описывать то, что ты чувствовал, лежа на полу среди огня. Не подначиваю, когда ты, приходя в мой дом, пробегаешь коридор со светильниками, точно это свора голодных псов. Оставь и ты мое прошлое — мне.

— Ну, о той ночи и своей нежной дружбе с пламенем я уже говорил столько раз, — возразил он уверенно, — что ничего, кроме легкого раздражения, не испытываю. Что же до тебя, то — быть может, именно «поговорить» тебе и недостает? Твоя прикроватная мышь наверняка не знает подробностей твоей жизни, Эрнста Хоффманна больше нет, и варить все это в себе…

— Ненавижу инквизиторов, — повторил фон Вегерхоф четко. — Знаешь, Гессе, ты прав в одном: Эрнста больше нет. Откровения — это шаг через порог, отделяющий простое знакомство от чего-то большего, а я не желаю заводить друзей. Не хочу иметь близких, которых — ведь я это знаю доподлинно — вскоре потеряю. Я избавлюсь от своей любовницы как можно раньше — именно чтобы не видеть, как она меняется. Мой духовник состарился на моих глазах, и близится день, когда я останусь без него. Человек, которому я верил, погиб. Милая и веселая дамочка Адельхайда станет старухой и умрет. Так будет всегда. Со всеми. И пусть это будут посторонние, чужие мне люди, которые не помнят обо мне и о которых не помню я. Я не желаю распахивать перед тобой душу, Гессе, именно потому что ты славный парень, и я очень не хочу, чтобы ты мне понравился еще больше, чтобы мне стало больно и мерзко, когда я встречу тебя через двадцать лет. Я хочу, чтобы, когда лет через тридцать напротив меня за столом будет сидеть очередной юный щенок, рассказывая о твоей смерти, мне было все равно. Это — достаточно откровенное признание, майстер инквизитор?

— Не особенно, — отозвался Курт; стриг пожал плечами:

— Другого не услышишь. И без того меня занесло. Скверный симптом.

— Стареешь… Ну, Бог с этим, — оборвал он сам себя, заметив, как поморщился фон Вегерхоф. — Вернемся к вашей братии; насколько велика вероятность того, что, если тот солдат и в самом деле кого-то видел, если позапрошлой ночью он уже побывал на охоте, мы встретим его снова?

— «Если видел», — повторил стриг. — Не веришь ему?

— Не знаю. Когда однажды некий доброхот дал мне наводку, он оказался главой заговора, заманившим меня в ловушку. Я этого солдафона впервые в жизни вижу, знать его не знаю… Но вполне вероятно, что все было именно так. И — что тогда? Мы его профукали?

— Не факт. Если я прав, и наш новообращенный здесь с мастером, позавчера твой свидетель видел только одного из них. В незнакомом городе всем гнездом на охоту не выходят — кто-то должен оставаться и охранять место их укрытия, а стало быть, сегодня-завтра мы повстречаем и второго.

— А если нет?

Это повторилось опять — вновь Курт не успел уловить, как и когда оказался обездвижен каменной хваткой; просто ощутил вдруг, что спина его притиснута к стене дома рядом с водосточной трубой и огромной бочкой под нею, а рот снова зажимает ладонь, едва давая дышать и не позволяя вымолвить ни слова. Он дернулся, одарив фон Вегерхофа возмущенным взглядом, и затаил дыхание, не пытаясь больше высвободиться или заговорить — выражение лица стрига было красноречивей любых объяснений, коих он намеревался требовать. Курт вслушался в ночь вокруг, ничего не слыша и не чувствуя, и вопросительно уставился в два огонька на словно окаменевшем лице перед собою. «Там» — едва уловимым движением век указал фон Вегерхоф, осторожно убрав руки, но с места не двинулся, продолжая стоять вплотную и заграждая его целиком от видимости с любой оконечности улицы.

— Застынь. Ни звука.

Змеиный шепот на самой грани слышимости он едва разобрал и послушно замер, пытаясь увидеть хоть что-то из-за закрывающего его плеча, услышать хоть звук за стуком собственного сердца, понимая, что существо рядом с ним отчетливо ощущает, как в его висках шумит кровь, отчего стало не по себе почти до тошноты…

— Не дыши.

Что-то в этом лице, в этих глазах говорило, что это указание явно не было лишь образным оборотом, и Курт попытался расслабиться, как удалось это сделать сегодня утром под стенами города, как наставлял его в далеком горном лагере инструктор…

Расслаблены легкие, и воздух идет в них сам — ты его лишь чуть подталкиваешь туда или обратно…

— Выберешь момент — беги, — приказал шелестящий шепот, и крепкая, тяжелая, словно потолочная балка, рука налегла на плечо, уронив его на колени за бочкой под водосточной трубой и целиком скрыв ее пузатыми окованными боками.

Перекрывающая обзор фигура фон Вегерхофа исчезла, словно ее просто никогда и не было здесь, спустя миг появившись в отдалении, и лишь тогда Курт сумел даже не рассмотреть, а — просто понять, что часть темноты у стены одного из домов живет, движется, дышит, и в объятиях этой тьмы замерла неподвижная человеческая фигура. Лишь теперь он осознал, припомнив ту ночь, когда натолкнулся на Адельхайду, насколько самонадеянно, насколько глупо повел себя тогда, и похолодел, вообразив, что могло его ждать, окажись та стремительная тень не человеком, а тем, кого он так упорно разыскивал. Лишь теперь он понял, что здесь, сейчас — он лишний, ненужный, мешающий фактор, что на все эти ночные прогулки по Ульму фон Вегерхоф брал его с собой единственно из сочувствия или, быть может, просто от скуки…

Пальцы ныли, желая схватиться за приклад, на колено, впиваясь в сустав даже сквозь толстую кожу штанины, давил не то какой-то камень, не то осколок косточки, и на то, чтобы неподвижно сидеть вот так, скрючившись за вонючей мокрой бочкой, уходило все самообладание, что сейчас имелось в наличии, без остатка.

Того, как тени впереди сорвались с места, Курт уловить не успел, словно из окружающего мира неведомый кто-то вмиг вырвал часть, заместив ее другой, словно стер в мгновение ока угольный рисунок на стене. Тишина улицы ничем более не нарушилась, и оттого все происходящее виделось, как сон, как призрачное видение; когда две твари столкнулись в десяти шагах от него, донесся лишь слабый шорох, только шелест, словно никто из них и вовсе не коснулся земли. Эта улица была пустынна, редкие голоса гуляк не доносились сюда, отгороженные каменными стенами домов, но эти тихие, как шорох песка, шаги были не слышны, и только одно прорвалось сквозь безмолвие — легко узнаваемый звук упавшего наземь тела. Где-то в спине возникла ледяная острая игла, подбираясь к сердцу и сковывая и без того захолонувшее дыхание, и на мгновение возникло чувство, что он случайным образом натолкнулся на двух демонов болезней и бедствий, делящих меж собою род людской.

Арбалет оказался в руках сам, помимо воли, помимо разума — разум не был способен отдать телу подобного приказа, разум пораженно замер, ошеломленный, потрясенный; разум видел, что оружие бесполезно, что помочь оно не может ничем, ибо уловить движение двух теней напротив, понять, где кто — было невозможно. Что-то оставалось в сознании урывками, что-то виделось лишь перед взором памяти, когда уже завершалось там, впереди, в десяти шагах напротив, как, бывает, остается под веками закрывшихся глаз отпечаток свечи, увиденной в темноте. Удар, прошедший мимо. Не удавшийся захват — и снова удар; удар распрямленной ладонью в горло. Мимо. Взмах — и одна из теней отлетела назад, едва не впечатавшись в дверь дома поблизости, извернувшись в последний момент и обратясь вновь лицом к противнику; фон Вегерхоф. Это фон Вегерхоф — пытается избежать шума, не допустить того, чтобы выглянули разбуженные обитатели жилища, ибо что произойдет тогда — предугадать невозможно…

Последние секунды схватки были похожи уже не на сон, а на лихорадочный бред — тень напротив стрига легко, словно зверь, воспряла над землей, оттолкнувшись от одной из стен, казалось, всеми четырьмя конечностями разом, и обрушилась сверху, на плечи, едва не свалив фон Вегерхофа с ног. Лишь сейчас разбилась тишина — даже не вскриком, а почти рычанием, будто вырвавшимся из глотки раненой рыси, а потом донесся звук, звук легко узнаваемый — так дети отпивают горячее питье, громко и с хлюпом. На мгновение две тени закаменели в неподвижности, и когда Курт, лишь теперь очнувшись, уже готов был вмешаться — все равно как, хоть как-нибудь — фон Вегерхоф, наконец, сорвал прилипшее к нему создание, сбросив с себя и одним рывком отшвырнув прочь.

Миновал еще миг, холодно застывший, словно время внезапно стало стоячим лесным озером, а не стремительной рекой, как то было от начала веков; фон Вегерхоф стоял, прижав ладонь к шее и глядя на тело на земле, не пытаясь приблизиться — а тело содрогалось, словно в предсмертных конвульсиях. Тишина срывалась сдавленным, придушенным хрипом, режущим слух; стриг, пошатываясь, сделал шаг вперед и остановился, когда, выгнувшись, точно пронзенная змея, тело его противника вдруг замерло и обмякло…

Еще два мгновения Курт сидел на холодной земле, уже не чувствуя ни давящих в колени камешков, ни того, как до сведения пальцев ладонь стиснулась на прикладе, и, наконец, медленно поднялся из-за своего укрытия и вышел на узкую улицу. Он успел сделать всего два шага, когда фон Вегерхоф обернулся, заставив его отпрянуть вспять — лицо было неузнаваемым, чужим, нечеловеческим, и от взгляда зеркально сверкнувших глаз словно ледяной осколок вонзился под ребра, пережав дыхание.

— Назад, — прошипел тот коротко, и невпопад мелькнуло в мыслях, что старик профессор и впрямь не совсем верно представлял себе, что такое клыки стрига.

Курт попятился, не зная, что лучше сделать — внять совету фон Вегерхофа, данному еще до его стычки, и бежать отсюда, или впрямь возвратиться назад, в укрытие, и в любом случае — не стоит ли проделать это, держа его на всякий случай на прицеле…

Тело не успело вывернуться, когда нога ощутила позади пустоту, и он, взмахнув руками, повалился назад, запоздало припомнив, что в шаге от водосточной трубы видел провал подвального входа; арбалет выскользнул из пальцев, нога неловко подвернулась в тесноте каменной коробки, затылок с хрустом ударился о запертую дверь погреба, родив облегченную мысль о том, что кожу, слава Богу, не рассадило до крови. Он с усилием развернулся так, как человеку полагается быть, головой вверх, настороженно наблюдая за фон Вегерхофом. Стриг, пошатываясь, прислонился к стене одного из домов и, убрав руку от прокушенной шеи, дернул рукав, оторвав плотную ткань камзола и рубашки разом. За тем, как он чуть подрагивающими руками бинтует рану, Курт наблюдал напряженно, не понимая, для чего продолжать прятаться, точно застигнутый на месте преступления воришка, если противник побежден и, судя по всему, мертв…

— Не двигайся, — выговорил фон Вегерхоф хрипло, уже не скрадывая голос, и что-то неведомое, что-то, похожее на внутреннее безмолвное я, подсказало, что приказу этому следует подчиниться — ибо слова эти относились не только к нему.

Сгусток тьмы позади двух неподвижных тел — человеческого и не совсем — вышагнул вперед мягко, беззвучно, точно капля масла, просочившаяся сквозь трещину в кувшине…

— И не подумаю.

В голосе было недовольство, легкая растерянность, не скрываемая даже для видимости злость — вполне людские, явные, что казалась чем-то несообразным, ненастоящим, придуманным…

— И что же здесь происходит?

Разглядеть лицо говорившего в детальностях было невозможно — его черты прятали темнота, не рассеиваемая ничем, кроме слабого отзвука луны, и каменный край подвального входа, но голос слышался четко.

— Забавный вопрос — в моем городе, — отозвался стриг, не прерывая своего занятия, и лишь затянув повязку, распрямился, глядя на собеседника. — Так вот кто начал гадить на моей территории.

— Твой город? — переспросил тот. — Не знал.

— Представься, — потребовал фон Вегерхоф, и тот, казалось, замялся, колеблясь и мешкая с ответом.

— Арвид, — коротко отозвалась тень, наконец, и, помедлив еще мгновение, кивнула вниз. — Ты убил моего птенца.

— Щенок напал первым.

— В самом деле? — уточнил тот с сомнением и, сделав шаг вперед, присел у неподвижного тела, медленно проведя ладонью по лицу убитого. — Без моего дозволения…

— Надо держать своих выкормышей на привязи, — порекомендовал фон Вегерхоф. — И первое, чему их следует обучить — не разбрасывать трупы в чужом доме.

— Ты убил моего птенца, — тихо повторил Арвид, не поднимаясь с корточек. — Я видел его смерть. Почувствовал. Что ты сделал с ним? Ему было больно.

— Да неужто? — усмехнулся тот хмуро. — Второе, чему надлежит обучать новообращенных, это тому, что питаться своими нельзя. Или тебе такой закон неведом?

Тот молчал еще мгновение, все так же глядя на недвижимое тело у своих ног, и, наконец, медленно, неторопливо поднялся.

— Я знаю тебя, — проронил Арвид едва слышно, и, будь он человеком, Курт поручился бы за то, что этот голос прозвучал напряженно и удивленно. — Я видел тебя — ночью. И я слышал о том, что ты делаешь. Днем. Александер; верно?

— Он самый, — не сразу отозвался фон Вегерхоф, и тот холодно усмехнулся:

— Надо же. Не думал, что доведется увидеть одного из вас… Но нет; ты не можешь быть из высших. Слишком молод. Слишком слаб. Тогда — кто ты? Кто твой мастер?

— Сдается мне, на вопросы должен отвечать ты. Ты залез на мою территорию, ты выпустил на волю своих детенышей, не заботясь о том, что они творят…

Ощущение, что он присутствует при демоническом действе, ушло; сейчас все происходящее смотрелось по-человечески и банально, сейчас казалось, что его, сопляка, отчего-то взяли с собою на сходку, где главарь местных бандитов пытается договориться с пришлым выскочкой…

Арвид вдруг обернулся, плавно, скользяще шагнув в сторону — лишь теперь придя в сознание, человек на земле шевельнулся, застонав и попытавшись приподнять голову. Тот склонился, взявшись за его подбородок, и легко повернул кисть; в тишине прозвучал явственный хруст, и фон Вегерхоф порывисто шагнул вперед, тут же замерев на месте.

— Или это ты мостишь трупами мои улицы? — договорил он.

— Нет. Не я. Напрасно ты убил его.

— Он виноват сам. Надо знать, куда запускать зубы.

— Его убила твоя кровь, — произнес тот едва слышно. — Ты не мог не знать, что так будет. Ты подставился намеренно… Напрасно ты это сделал.

— Ты что же — вздумал мне угрожать? — уточнил фон Вегерхоф. — Явился в мой город, привлекаешь к нему внимание Инквизиции, охотишься без моего ведома — и в довесок грозишь мне?

— Я никогда и никому не угрожаю, — возразил тот спокойно и, наклонившись, осторожно, словно спящего ребенка, поднял на руки тело убитого стрига. — Я говорю, как есть. Что же до Инквизиции — мне известно, что у тебя в приятелях один из них, стало быть, ты легко решишь все свои проблемы. Не бойся. Больше ты меня в этом городе не увидишь — мои дела здесь окончены. Но напрасно ты убил моего птенца, Александер.

Фон Вегерхоф не остановил его, когда тот, развернувшись, исчез в темноте, не окликнул, не сказал ничего больше — лишь стоял, как прежде, неподвижно, глядя вслед, долгие несколько минут. Наконец, расслабившись, тяжело и шумно выдохнул, опустив голову и отерев лицо ладонью, и проговорил — глухо и сдавленно:

— Можешь дышать.

— Не поможешь? — попросил Курт, подобрав арбалет и выразительно похлопав ладонью по земле на уровне своего лица.

Стриг помедлил еще мгновение и, наконец, развернувшись, молча приблизился; ухватившись за запястье, выдернул его наверх легко, словно пустую суму, вновь отвернувшись и глядя на тело человека в отдалении.

— Ты… как? — нерешительно уточнил Курт; тот поморщился, медленно переведя взгляд на свою ладонь, залитую кровью, и коснулся пальцами забинтованной шеи.

— Я велел бежать, и у тебя была возможность, — тихо укорил фон Вегерхоф и, не слушая возражений, отмахнулся: — Уходи. Если сейчас кто-то из них увидит нас вместе… У тебя куча вопросов, знаю, но — не теперь. Утром, Гессе. А пока — уходи.

Глава 16

Утра Курт едва дождался — так долго, так невыносимо медленно рассвет не наступал еще, кажется, никогда; ночь все тянулась, все никак не желала расходиться мгла, никак не хотело выползать из-за горизонта, озаряя крыши домов, ленивое весеннее солнце. К дому фон Вегерхофа он подошел так же неспешно, придерживая шаг, чтобы не бежать, и в дверь постучал спокойно, так, как делал это обыкновенно, приходя сюда лишь для того, чтобы скоротать время за очередной партией или пустыми разговорами. Как всегда, медлительно переступил порог, так же, как и обычно, пройдя мимо молчаливого слуги и направившись к комнате хозяина.

Фон Вегерхоф и сегодня сидел у стола — тоже так же, как и всегда, и, как всегда, стояла доска с застывшими на ней фигурами, вот только теперь она была сдвинута к самому краю стола, а все прочее пространство занимали несколько бутылок темного стекла — откупоренных и явно давно опустошенных.

— Проходи, — подбодрил стриг, не оборачиваясь, и широко повел рукой, указуя вперед. — Присаживайся.

Курт помедлил, прикрыв за собою дверь, и прошел к столу, оглядывая маленькую армию вместилищ истины.

— Угощайся, — предложил фон Вегерхоф, протянув ему вскрытую бутылку, и он, приняв пузатый сосуд, неуверенно усмехнулся:

— А стаканов тут не водится?.. Что сегодня за празднество у Александера фон Все-равно-как — всенародный день отказа от манер?

Тот не ответил, приложившись к горлышку — надолго и жадно; отняв его от губ, закрыл глаза и откинулся на высокую спинку стула, не ответив. Курт отставил бутылку на столешницу, присев напротив, глядя на хозяина дома придирчиво и настороженно. Повязки на шее уже не было, да и никаких следов ночного происшествия не было заметно вовсе, вот только лицо стрига казалось уже не бледным, а почти белым, и над заострившимися скулами лихорадочно, нездорово блестели прозрачные глаза.

— Знаешь, Александер, — проговорил он настоятельно, — сам не верю, что я это говорю, но — сдается мне, тебе надо бы выпить не этого… Что это тебя потянуло с утра?

— Набираюсь смелости, — нетвердо усмехнулся тот, заглянув в горлышко, и одним глотком залил в себя остатки. — К сожалению, для этого мне необходимо больше, чем человеку.

— Не понял.

— Примите мои извинения, майстер инквизитор, — с подчеркнутой церемонностью проговорил фон Вегерхоф; потянувшись вперед, взял еще закупоренную бутылку и, выдернув пробку зубами, со смаком выплюнул ее далеко в сторону на пол. — Полагалось бы принести извинения вам обоим, однако сомневаюсь, что сегодня я доберусь до Адельхайды…

— Ты в порядке? — опасливо поинтересовался Курт, и тот усмехнулся, качнув головой:

— Нет. Я совсем не в порядке… Я порицал вас за профанство, обвинял тебя в том, что ты можешь завалить дело — и вчера завалил его сам. Просто взял и выбросил на помойку столько недель усилий. Злорадствуй, Гессе. Ты оказался прав — работать со мной невозможно.

— Завалом дела ты называешь то, что сумел отбиться от…

— Едва сумел, — оборвал фон Вегерхоф тихо. — От птенца. От ученика. От беззубого щенка.

— Не сказал бы, что он такой уж беззубый…

Тот медленно поднял руку, коснувшись шеи, где этой ночью еще были следы от укуса, и болезненно поморщился.

— Да, — согласился стриг. — Все верно. Ты видел сам, что было.

— Видел? — переспросил Курт, передернувшись при воспоминании о двух тенях. — Шутишь, да? Я ничего не видел. Только финал — да и то…

— Финал, — повторил тот четко. — Конец. Так и было бы, если б не…

Фон Вегерхоф запнулся, попытавшись подобрать слова, помедлил, глядя на загроможденный стол, и, вздохнув, отставил бутылку в сторону, опершись о колени и опустив голову в ладони. Минута протянулась в тишине, за которой были слышны доносящиеся с улицы голоса и стук телег, топот копыт и чей-то смех…

— К обращению, — вдруг заговорил стриг тихо, распрямившись, но не глядя на собеседника, — приходят разными путями, но почти всегда — от отчаяния. Кто-то просто умирает и не хочет умирать. Кто-то разочаровывается в жизни, полной горестей и бедности. Или — напротив, заполоненной достатком и удовольствиями, которыми пресытился. Кто-то попросту не видит в ней смысла — в жизни, в такой, как она есть. Желает нового, таинственного, иного. Довольно редко обращение — результат случайности… У меня все было в жизни как надо. Я был доволен. Мои родители были прекрасные люди, моя жена была замечательной женщиной, у меня была масса прав и уйма свободы при совершенном минимуме обязанностей… Титул, ни к чему совершенно не обязывающий, достаток, красивая жена, а вскоре — ребенок… Я не хотел ничего менять. Мне нравилось то, что я имел.

Фон Вегерхоф умолк так же внезапно, отстраненно глядя в угол, и Курт молчал тоже, стараясь даже не дышать, как минувшей ночью на той темной улице.

— Я был тогда годом тебя младше, — продолжил тот все так же тихо. — Не сказал бы, что я был волокитой, хотя и монашеским воздержанием никогда не отличался, но — мне вполне хватало собственной жены. Я ее действительно любил. Однако последние месяцы беременности и первые месяцы после… Я старался крепиться, но оказалось, что это для меня слишком. Тайком таскать в постель собственную прислугу, которая видит жену каждый день, смотрит ей в глаза, говорит с нею — это мне казалось чем-то оскорбительным и непристойным, поэтому я стал наведываться в город. Девицы легкого поведения меня тоже не устраивали. Я специализировался на приезжих красотках, — вскользь усмехнулся фон Вегерхоф, тут же проглотив ухмылку. — Это было непросто, но зато не оставляло в душе осадка. Они уезжали, и больше я их не встречал, я не знал их толком, они не знали меня, а главное — не знали моей жены. Я не относился к этому всерьез, да и не так уж часто это случалось… И вот однажды я увидел ее. Что-то было в ней — не такое, как в прочих, что-то отличное от всех, особенное, чего не было ни в ком, кто попадался мне до того вечера. О жене я забыл. Просто забыл — напрочь, вспомнив о ее существовании лишь утром. До тех пор я не мучился угрызениями совести; бывало неловко, когда, возвращаясь из города, целовал ее поутру — но не бывало совестно. Все это было чем-то несущественным, это не касалось ее, не касалось нас. А в то утро я понял, что происходит что-то не то, что-то неправильное. Недопустимое. Но все равно вернулся в ту же гостиницу снова — следующим вечером, и я снова провел там всю ночь целиком. Она сказала, что пробудет в городе четыре дня, и я решил — пусть так. Пусть все идет, как идет, а после она уедет и, что бы там ни было, все закончится…

Фон Вегерхоф прервался снова, медленно потянулся к столу и, ухватившись за горлышко бутылки, отпил разом половину, с шипением выдохнув сквозь зубы и зажмурившись. Мгновение он сидел неподвижно, не открывая глаз, и, наконец, договорил:

— Но все пошло не так. Я забывал не только жену — я забывал себя самого, когда был рядом с нею. Если бы я сумел задуматься над тем, что происходит между нами каждую ночь — я понял бы, кто она, но… Я словно разучился думать. Я помнил все — и не помнил в то же время… Она говорила что-то, и мне было все равно, что — я слушал и не слышал, соглашаясь со всем, соглашаясь на все, и когда она сказала, что мы будем вместе всегда, будем вместе вечно — я сказал «да, без сомнения». Думаю, я был готов и в самом деле бросить все и всех; когда это происходит слишком часто, случается невероятное — жертва впадает в зависимость, и от самого процесса, и от того, кому отдается… Или, как знать, дело было не только в этом. Супружеская неверность странная штука…

Опустошенная бутылка не вместилась на стол, и стриг, подумав, поставил ее на пол; донышко зацепило его ногу, и пузатый сосуд упал, откатившись в сторону. Фон Вегерхоф покривился, однако пускаться за ним в погоню не стал, придвинув к себе новый.

— Когда я проснулся, ее не было, — продолжил он, все так же не глядя на гостя. — Был вечер. Я чувствовал себя… разбитым… Нет. Разбитым — и собранным заново. Мне снились кошмары; я не знал, сколько я проспал, но знал, что долго, что сон был похож на смерть, что… Да ничего я не знал. В голове был туман, и я ничего вокруг не видел и не понимал, кроме того, что ее нет рядом. Ее вещи были на месте, а значит, она не уехала, бросив меня — вот единственное, что я понял. Я ждал. Я ждал долго, и когда время подошло к полуночи, а ее все не было, я спустился вниз и нашел хозяина; тот сказал, что она вышла прошлой ночью и с той поры не вернулась. Оставаться в ее комнате без нее было нельзя; хозяин той гостиницы уже запомнил меня, уже меня знал, уже делал некоторые поблажки, однако этого даже мне позволить не мог. Я вышел на улицу и остановился там, не зная, куда идти и что делать. Возвратиться домой — эта мысль отчего-то казалась мне глупой. Я хотел найти ее. Больше я ничего не желал.

Пробка снова полетела в угол, и Курт скосился на стол, мысленно подсчитывая количество выпитого фон Вегерхофом за прошедшие полночи и это утро, от результатов подсчета приходя в благоговейный ужас.

— Я бродил по улицам до утра, — продолжил стриг, отлипнув от горлышка, и теперь уже не стал отставлять бутылку, оставшись сидеть с ней в руке. — К тому моменту я не соображал уже почти ничего, я не понимал, кто я и где, что и кто вокруг меня; я слышал весь мир вокруг — так четко, как никогда еще в жизни, и в то же время словно оглох и ослеп. В голове была пустота, которая — я знал это — должна была заполниться ее голосом, которого не было. Я был один. А когда начался рассвет, я осознал, что со мною происходит что-то. Жарко не было; это было что-то новое, новое — и страшное. Казалось, что я просто раскаляюсь. Солнце слепило, жгло глаза, жгло кожу… Я спрятался под набережной — под мостом, забившись в самую тень; я был готов выть от страха, от непонимания всего происходящего, от одиночества, от… Не знаю, какими словами передать это. Этому нет названия. Я сидел там, среди ракушек и грязи, запрятавшись в угол меж полотном моста и землей… Мне посчастливилось в том, что был конец осени — почти уже зима, и солнце было бледным, небо — в тучах, что тень была достаточной; я знал, что должен мерзнуть, я понимал, что холоден, как лед, видел, что руки почти белые — но холодно мне не было. Меня мучила жажда — такая, словно я провел целый день на солнцепеке. Я видел поверхность реки всего в нескольких шагах от себя и терзался от того, что не могу добраться до нее. Временами мне начинало казаться, что я ощущаю не жажду, а голод, и тут же она подступала вновь… Это было невыносимо. Я ничего не понимал, я был в ужасе; и я звал ее, как, бывало, в глубоком детстве звал мать, если попадал в беду. Я был уверен — она услышит даже мои мысли. Я знал, что — должна услышать; и должна прийти. Но она не пришла… Вместо этого явился пьяный бродяга, набросившийся на меня с нелестными словами. Оказалось… — стриг тяжело усмехнулся, глядя на бутылку в своей руке, поднес к губам, помедлил и, не отпив, опустил руку снова. — Оказалось, барон Александер фон Лютцов занял его место жительства. Поначалу он пытался выпихнуть меня прочь… Не знаю, отчего он переменил свое решение. Возможно, попросту был слишком пьян и поленился, или проникся сочувствием, или, как знать, решил, что неспроста богатый юнец торчит в таком неподходящем месте — наверняка что-то случилось, и, если выказать готовность помочь, то в будущем можно рассчитывать на некую награду… Не знаю; но он таки оставил меня в покое и позволил провести время в его обиталище до вечера. Так мы и сидели вдвоем — молча; он пытался заговорить, но я вести беседы был не в состоянии. А спустя некоторое время я понял, что, кроме голода и жажды, кроме раздумий о ней — в голове засела и другая мысль; не мысль даже, а ощущение, какое-то чувство, не дающее покоя. И, попытавшись ухватиться за эту мысль, я пришел в еще больший ужас. Мне не давал покоя какой-то звук и какой-то запах; от бродяги несло, и душок был премерзким, но меня изводило не это. Меня выводило из себя то, что я слышу стук его сердца и чувствую запах крови. Он перебивал все прочие — и вонь от немытого тела, и запахи реки, грязи, мокрого камня; этот аромат затмевал собою все. Мне разбивали в драке губы, я прижимал к языку порезанный палец, я знал, какова кровь на вкус — но никогда до того дня не думал, что вкус этот можно вспоминать с таким вожделением…

К горлышку стриг все-таки приложился, снова надолго, с жадностью, и Курт, слыша громкие глотки, болезненно покривился.

— Бродяга спал, — нескоро продолжил тот. — Иначе — не знаю, достало ли бы у меня решимости… — фон Вегерхоф умолк снова, глядя в пол у своих ног рассеянно и тускло, выговорив через силу: — Это был лучший миг за всю прошедшую жизнь. В голове прояснело разом… И лучший миг закончился. Я сглупил во многом, но полным дураком и неучем я не был; и — я понял, что случилось. Понял, кем меня сделали. Тогда… тогда — я окаменел. Я просто сидел на земле возле трупа, весь в крови и в грязи, и не мог думать. Я не мог собрать вместе ни единой мысли, а когда первое оцепенение прошло, когда мысли вернулись, когда снова смогли жить во мне… Так жестоко меня не рвало еще никогда. И никогда еще так не хотелось исчезнуть — просто не быть, не существовать никогда и нигде. Никак. Никем… — от усмешки, покривившей бледные губы, стало холодно. — Однако миновал час, другой, и снова все, что меня могло занимать — это возвратившиеся голод и жажда; ведь свой первый завтрак я благополучно вывалил в грязь… Я едва дождался темноты. Едва собрал остатков здравого смысла на то, чтобы кое-как оттереть кровь и грязь с одежды, дабы не привлечь к себе внимания… В первом же достаточно темном закоулке я набросился на первого, кто подвернулся под руку и показался мне достаточно слабым, чтобы его осилить. Когда ясность в голове восстановилась, я попытался обдумать произошедшее. Попытался понять, как мне быть теперь. Единственное, что я сумел осмыслить — это то, что есть лишь один человек, знающий, как мне быть. Точнее, одна. И я стал искать ее снова — я бегал по улицам, как сумасшедший. Я попытался возвратиться в гостиницу и выспросить о ней у хозяина… К моему счастью, тот решил, судя по его снисходительной усмешке, что я попросту пьян, что, быть может, между мной и нею произошло что-то — размолвка или… Не знаю, что взбрело ему в голову, но, судя по его глумливому тону, он не заподозрил ничего. Собственно говоря, тогда мне было на это наплевать. Я хотел ее найти. Тогда — я не знал, что такое мастер для новообращенного, не знал вообще ничего, только понимал, что без нее мне конец… Я так и не нашел ее. И лишь ближе к утру спохватился, вспомнив об убежище на день. Первое, что мне пришло в голову тогда — то, о чем я слышал в повествованиях и преданиях, в тех страшных историях, что рассказывают о стригах, а потому провел следующий день на кладбище — в склепе. Собственно, я провел там почти месяц, — уточнил он, отпив еще глоток, и Курт, глядя на его бледное лицо, задумался над тем, сумеет ли он физически отобрать у стрига бутылку насильно. — Постепенно я осознал, что в городе ее нет. Что мне придется выживать самому — как сумею. Что придется сосуществовать с самим собою… Я проклинал ее за то, что было сделано со мной, проклинал себя — за то, что сделал сам, проклинал весь мир — за то, что это больше не мой мир. Мой мир открывался мне тяжело, неохотно; свои новые возможности я постигал случайно и бессознательно, и я все на свете отдал бы тогда за одну лишь вероятность вернуть свою жизнь, сделать ее такой, какой она была. Однажды, когда отчаяние дошло до предела, я решил, что смогу изменить что-то. Что, если сумею пересилить себя, жажда уйдет. Что я, как пропойца от вина, смогу отказаться от крови, если только заставлю себя перетерпеть… Новообращенному надо питаться чаще — minimum раз в два дня… Я выдержал неделю. Это оказалось тогда моим пределом. Я не мог слышать человеческую речь. Я не мог видеть людей, не мог находиться рядом. Я перебрался в древние развалины за городом — там сохранился подвал, я помнил его еще со времен юности. Старики пугали меня стригами, что обитают в нем… Тогда я узнал, что это неправда. Я был единственным существом среди этих камней.

Мгновение тишины прокатилось тяжело, словно обвал, и когда фон Вегерхоф заговорил снова, в бесцветном голосе словно прошла трещина.

— Я продержался еще два дня. Я готов был грызть собственные вены. Я едва не сходил с ума… А в один из редких моментов просветления мне внезапно пришло в голову, что я должен просто вернуться домой. До того дня я был убежден, что жена отвернется от меня, что мать отречется, а отец попросту натравит стражу; но когда идти больше некуда, когда ничто в жизни не принимает, вспоминаешь о том, что осталось, и цепляешься за малейшую надежду… Я добрался до замка за полчаса; так я узнал, что умею еще и это. Я миновал стену, прошел мимо стражи; так я узнал, что могу вскарабкаться по отвесному камню и спрятаться в тени. Я поднялся наверх… и остановился. Я не знал, что делать и куда мне идти. Разбудить отца подобной новостью, каковой я являлся… Немыслимо. Мать? Она бы умерла от страха. Жена… Я остановил выбор на ней. Я решил открыться ей, чтобы она открылась за меня моим родителям, когда смогу убедить ее… Я не знал, в чем. В том, что я не представляю угрозы, я убедить не мог никого; но ничего иного мне тогда не пришло на ум. Я просто не мог больше быть один. Я просто хотел домой, вот и все… Я поднялся в ее комнату и вошел; она не проснулась. А я не разбудил ее. Я тогда увидел колыбельку у стены — чуть в стороне от ее постели — и просто стоял там и смотрел на то, как спит мой сын. Ему было два месяца к тому времени, я не видел его целый месяц, и он так изменился… Я просто стоял и смотрел. А потом не удержался и взял его на руки. Ведь я не видел его целый месяц… — он умолк опять, на миг прикрыв глаза и вдохнув с хрипом, напомнив умирающего вчерашней ночью стрига. — Она проснулась, когда было уже поздно.

Молчание повисло снова, и теперь надолго; фон Вегерхоф сидел неподвижно, глядя в стену напротив, а Курт позабыл дышать, отчего-то еще четче, чем прежде, слыша голоса улицы, пение какой-то птицы под самым окном, чьи-то шаги в дальнем коридоре дома…

— Я не хотел ее убивать, — едва слышно проронил тот, наконец. — Я просто хотел, чтобы она замолчала. Но не рассчитал силу — я еще не привык к ней тогда…

Тишина; снова тишина, в которой слышно, как поют птицы — оживленно, неуместно беспечно…

— Я не сразу понял, почему все еще нет тишины. Почему все еще слышу крик. Я не сразу понял, что слышу себя… А когда осознал все, что случилось, мир исчез. Словно на глаза упала пелена — непроницаемая и черная… Когда сбежалась стража, я уже ничего не видел и в то же время видел все и всех — их, тела на полу, себя, словно со стороны, словно я был сам по себе отдельно от себя самого… Они тоже не сразу поняли, что происходит, и, возможно, именно это спасло меня тогда. Лишь у самого выхода на меня стали нападать всерьез; но я ушел. Так я узнал, что могу вскрыть человеку горло ударом ладони…

Фон Вегерхоф снова надолго умолк, глядя на бутылку в своей руке, словно удивляясь, откуда она там взялась, и на этот раз, поднеся горлышко к губам, опустошил ее до конца.

— Много позже я узнал, что после той ночи моя мать наложила на себя руки. Что было с отцом, я не знаю; слухи говорили, что он повредился в уме… Не знаю. И я не выяснял. Я сам был на грани безумия… или за гранью. У таких, как я, это понятие расплывчато и неясно. Меня выворачивало — и физически… замок я покинул пресытившимся… и душевно. А когда я сумел снова думать, когда сумел осмыслить произошедшее, я понял, наконец, что вспять ничего обратить нельзя. Я — то, что я есть. Не человек. Тварь. И все, что мне остается — смириться с этим. И я смирился. Я попытался распланировать свою будущую бесконечную жизнь. Я постарался забыть все случившееся, заставил себя думать, что было это — не со мною. С кем-то другим. Я попытался рассуждать хладнокровно… Получалось плохо, получалось не всегда, но… Я перестал нападать на первого встречного и научился выслеживать. Тоже не слишком даровито, впрочем, но человек — любой человек — мне был не соперник. Я не гнушался забирать все ценное, что было у моих жертв, и в конце концов собрал довольно средств для осуществления моего плана. Я нашел человека (как — долгая и отдельная история), которому открылся. Я нанял его, чтобы он помог мне перебраться в другой город. Это было опасно, но мне пришлось ему довериться — днем у меня просто не было выбора. Я дал ему немало денег и пообещал еще больше, когда доберемся до места… Я хотел переселиться в Прагу. Слухи говорили, что она просто кишит стригами; я не знал, верить ли этому, но ничего иного мне не приходило в голову. Он выполнил свою часть договора честно, ни разу не подвергнув меня опасности днем, не требуя доплаты и не пытаясь шантажировать; он снял мне дом… А чтобы он не смог передумать или проболтаться спьяну, я убил его… — усмешка стрига была похожа на оскал умирающей собаки. — Сэкономив заодно свои капиталы… Я провел в Праге полгода, прежде чем встретил одного из себе подобных. Он был заносчивым, наглым, неотесанным, бесцеремонным ублюдком, но я обрадовался ему, как родному брату. Одиночество было неплохим учителем, но я все еще почти ничего не знал о себе же самом, о том, что мне полагается и чего нельзя делать, постигая какие-то начала на собственном горьком опыте, и когда появилась возможность найти хоть кого-то, понять хоть что-то — я ухватился за нее. Тогда я и узнал обо всех этих понятиях — гнездо, мастер… Пражское гнездо было маленьким Римом. Верховный мастер был старым — никто не мог сказать, сколько ему уже веков — и усталым. Его птенцы сами стали мастерами и наплодили собственных, и за этим никто не надзирал — все они делали, что им вздумается. Как та, что обратила меня. Их было двое когда-то, они были вместе больше двухсот лет, но не так давно оба попались на глаза охотникам, и он погиб. Ей удалось скрыться. Наверное, за меня она ухватилась, чтобы просто не быть в одиночестве… Вероятно, там, в Либерце, ее таки настигли — потому она и не вернулась в гостиницу, потому и оставила своего птенца после обращения; недопустимо в обычных обстоятельствах. Кое-кто говорил, что я счастливчик — и потому, что сумел выжить и не сойти с ума без присмотра мастера, и потому, что теперь никому не подчинен. Мастера вцепились в меня каждый по-своему, всякий хотел учить, всякий желал приблизить… Немного освоившись в этой среде, я понял, что каждый попросту хочет заполучить одиночку себе. После, так и не дождавшись моего добровольного подчинения, они стали говорить об этом прямо, делить меня, как наследство. Я противился — к тому времени я уже кое-что понял, кое-чему научился, к тому времени уже смог понять, в каком выгодном положении оказался в сравнении с большинством из них. К тому времени у меня уже хватало ума, смелости и возможности возразить открыто. Но встать против всего гнезда… Рано или поздно это кончилось бы для меня плачевно. Тогда я и перебрался во Францию — вместе с одним из столь же недовольных птенцов. Но спустя шестнадцать лет вернулся. Вернулся не в Либерец — в Прагу. Я даже смог вернуться в гнездо, не опасаясь более поползновений на свою свободу; я жил сам по себе, но туда забредал частенько — все-таки одиночество не лучший товарищ. Верховный мастер к тому времени полностью утратил контроль над своими птенцами, и маленький Рим вошел в эпоху упадка. Прикрытие у владельца замка было отменным, и никто не обращал внимания на происходящее в его стенах; молодые мастера погрязли в самых настоящих оргиях, что мне после лет, проведенных во Франции, собственно, было не в новинку, насыщение ради жизни перешло в забаву… Сколько человек перебывало там, я даже приближенно не сумею сказать. Временами я видел тех, кому все это претило, однако тогда уже я слабо помнил собственные терзания, и они казались мне смешными. Я увеселялся вместе со всеми. Одним из развлечений было — выпустить человека в коридоры замка, пообещав жизнь в том случае, если он доберется до выхода. Убить такого ничего не стоило в первую же минуту, но интересно было загонять его; дать надежду, снова загнать в угол и — словно случайно выпустить, и так часами, настигая уже у самых ворот. И вкус тогда совсем другой. Насыщенный. Живой, как никогда… В одну из таких ночей очередная дичь повела себя не так, как прочие. Это был молодой парень, ничем от всех других не отличавшийся — он был таким же, как и все люди, обычным ремесленником, который имел неосторожность попасть нам в руки, не солдатом, не бойцом, но — он не стал бежать. Он взялся за оружие — его по всему замку было множество. Шансов у него, само собою, не было, и в конце концов он оказался зажатым в угол… Я впервые увидел в этих стенах человека, у которого в глазах не было страха. Только презрение — такое, на какое смертный не имел права. Не по отношению к нам. Какая-то блоха, никто — он просто не имел права так на нас смотреть… Хотите крови, твари, сказал он, идите и возьмите. А я полюбуюсь на то, как вы будете лизать ее с моих ног… Он пронзил себя насквозь — в сердце. И остался стоять. Он стоял даже мертвым. И кровь лилась на пол — по его ногам; лилась, пока было чему литься. И мы тоже стояли — и смотрели. Молча. Не знаю, кто и о чем думал в тот момент, а я — я вспомнил, кем был. Человеком, который мог гордиться тем, что он есть, потому что достигает этого, переступая через себя, собственную слабость, собственную немощь, через саму жизнь, которая всегда против. Через смерть, если придется. Чем я мог гордиться в своей новой жизни? Я был клопом-переростком. Не больше. Цель в жизни? Ее не было. Есть, чтобы жить, и жить, чтобы есть… Бесконечно. Или пока не придет конец, который — смогу ли я встретить с таким же достоинством, как эта смертная тля? В ту ночь я впервые задумался над тем, что меня ждет — и в жизни, и после нее. Где будет мое место — место твари, живущей смертью других, убившей собственную семью. В ту ночь я вдруг вспомнил все, что до той поры не впускал в память. Вспомнил, как кричала жена, увидев меня с телом своего ребенка на руках. Вспомнил, что сделал. Вспомнил, как переломил себя, чтобы забыть…

Фон Вегерхоф умолк ненадолго, лишь чтобы выдернуть пробку из следующей бутылки; Курт открыл рот, чтобы остановить его, но, подумав, промолчал, последовав его примеру.

— В ту ночь я просто вышел из ворот и пошел прочь. Я был противен сам себе. Я ненавидел себя. Я устал от себя. От всей своей жизни. В ту ночь я понял, что жить так дальше не могу, не хочу и — не буду. Я твердо решил дождаться рассвета и закончить все, наконец, но я не хотел умирать один. Вся моя жизнь прошла так — в скопище себе подобных и в то же время в полном одиночестве… Когда я увидел ворота церкви, к которой выбрел невольно, случайно — я подумал, что это, пожалуй, будет наилучшим местом. Двери были открыты. Я не переступал порога церкви невесть сколько лет, я уже забыл слова всех молитв, кроме «Domine Jesu…» — я не произносил их несколько десятилетий. Входя, я ждал, что умру на месте, пораженный всевышним гневом, ведь — «может ли такой, как я, войти в храм, чтобы остаться живым?[119]»… Но гром не грянул. Я прошел к алтарю… Не могу сказать, что я был полон раскаяния — раскаиваться можно, когда есть надежда на отпущение, а у меня таковой не было. Я знал, что обречен; на смерть я обрек себя сам, а преисподняя мне была уготована всей моей жизнью, я знал, что она ждет меня — терпеливо, спокойно, не тревожась о том, что меня все нет и нет, ибо рано или поздно я все равно буду там… Молился ли я?.. Не зная уже ни единого слова ни единой молитвы — кажется, все-таки да. Я не помню. Я смотрел на чашу с причастным вином, оставленную на ночь. Это кровь Моя, было сказано когда-то Человеком, завещавшим ее всем на этой земле — всем людям. А я — я уже не был одним из людей; низошедши до смертной крови, я потерял право на принятие этой… Сказать, что в ту ночь я был в отчаянии, значит не сказать вовсе ничего. Меня словно раздирало на части. Я корчился в рыданиях на полу у алтаря — мне было больно физически; мои глаза забыли, что такое слезы, а душа уже не помнила, что такое сожаление. Я просил, умолял позволить мне умереть на месте — не во дворе этой церкви под солнцем, а — в ту минуту, там, перед алтарем и чашей, перед каменным Распятием, на которое даже не посмел взглянуть. Я не мог считать себя блудным сыном у ног отца — скорее вором, грабителем, забравшимся в дом человека, чьих детей лишил жизни; что после этого сказать? «Прости»? Этого недостаточно…

Фон Вегерхоф стих, смотря перед собой и — никуда; бледная рука коснулась груди, где под одеждой прятался посеребренный Знак с изображением Распятия.

— Я ощутил, что кто-то стоит рядом. Не услышал, не почувствовал — не так, как всегда. Ощутил… Когда я поднял голову, когда увидел… Покров с чаши был снят, а подле алтаря — стоял Он. Он протянул мне руку. И я услышал Его голос — услышал приказ. «Пей»… Это было не просто слово, это было слово Мастера. Мне так и не довелось испытать это на себе прежде, мне лишь случалось видеть, как это бывает — приказ мастера, которому птенец не может не подчиниться. В ту ночь я понял, что это такое… — прозрачные глаза закрылись, то ли видя снова то, что видели много лет назад, то ли просто не желая видеть сейчас ничего иного. — Рука, за которую я взялся, была реальна. Осязаема. Живая, теплая рука человека. Рука Человека… Мне не пришло тогда даже тени мысли о дьявольском прельщении. Я не подумал, что брежу… Кровь мастера меняет обращенного, она связывает их обоих — навсегда. Более сильный может тем же путем изменить это, связав вкусившего его крови птенца с собой, отняв от него власть прежнего мастера… Куда сильнее, подумалось мне тогда. Сила этой крови не сравнится ни с чем. «Пьющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем»; вот что горело у меня в рассудке, словно вписанное раскаленным железом. Я не уповал на спасение; я знал, что меня ждет за гранью жизни, но… Я надеялся, что вытравлю из себя эту дрянь, как болезнь, как яд. Я надеялся, что моя мольба услышана. Что это — мой приговор, моя казнь, мое последнее Причастие, которое и убьет меня. Я надеялся, что хотя бы за миг до смерти стану человеком — хоть ненадолго. Хотя бы вспомню, каково это. Не так, как это уже вспомнилось, а — душой…

Стриг открыл глаза, но смотрел по-прежнему в пустоту, вряд ли видя то, что было перед ним и вновь смолкнув ненадолго.

— Когда я пришел в себя, в церкви было тихо и пусто. Я был один. Я сидел на коленях у алтаря, а в руках была опустошенная чаша… Только тогда и пришла в голову мысль о том, что я бредил — но лишь на миг, потому что во рту стоял вкус свежей крови. Так же мимолетно я подумал, что просто прокусил губу — но кровь была не моя. Уж в этом я не мог ошибаться. И я все еще чувствовал в ладонях тепло человеческой кожи — словно отпустил ту руку всего мгновение назад… И — я не умер. Я все еще был там, и я был я, такой, каким и был, каким вошел в эти двери. Но на меня снизошло умиротворение. Я смирился — как много-много лет назад, изменившись, я примирился с произошедшим, так и в ту ночь — я примирился с собственной судьбой. Тогда я решил, что все верно. Что смерть такая, о какой я просил, легкая и скорая — это слишком милосердно и не справедливо. Предсмертное Причастие было получено, а остальное — остальное за мной; искупление вверено мне самому. Последний шаг я должен был сделать сам… Я поднялся на колокольню. Можно было выйти во двор церкви, но я хотел успеть увидеть то, чего столько лет не видел. Я просто стоял и ждал… Я видел, как пришел священник, когда еще не рассвело. Я видел, как он входил и выходил, совершая какие-то приготовления; потом пришел служка… Я ждал. И я дождался. Самого прекрасного, самого запоминающегося рассвета в моей жизни. Солнце поднималось — медленно; я уже и забыл, как это бывает… В то утро не было облаков, и свет шел четкой гранью. Он достиг моих ног. Поднялся к коленям. Дошел до лица… А того жара все не было. Я так и стоял там, на этой колокольне, под солнцем — и не мог ничего понять. Я не мог думать. Я ничего не слышал, ничего больше не видел. Я чувствовал, что по лицу снова текут слезы, и не мог понять, чего в моей душе больше — облегчения, разочарования, растерянности или чего-то иного, что определить все никак не мог… Я простоял там достаточно долго для того, чтобы осознать, что со мной ничего не происходит и уже не произойдет, и тогда спустился вниз, в церковь. Я отошел в самый дальний угол, так и не найдя в голове ни единой мысли. Прихожане, заполняющие церковь, косились на меня; не могу представить, насколько вменяемым я казался… Месса пролетела, словно единый миг, я ее даже не услышал, все голоса сливались в один, и голос этот был тем самым, что повелевал мной прошедшей ночью… Я помнил, что, пока я пил, Он говорил — снова и снова, и я все пытался вспомнить, что именно. «Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло»… «Я смыл с тебя кровь твою»… Это не могло быть моими мыслями — Писание не входило в число любимых моих книг и прежде, а после обращения уж тем паче. Я вновь слышал этот голос, я слушал его, как музыку. Как все прочие слушали мессу. Я слушал и не мог услышать всего — сказано было слишком многое, чтобы мой разум мог вместить все это… А когда вторгся другой голос, я не сразу вспомнил, где нахожусь. Не сразу понял, что священник стоит напротив и смотрит на меня. Он что-то сказал мне, но я не услышал его; я хотел переспросить, но язык прилип к горлу. Я словно позабыл все слова из человеческого языка… Он повторил сам — «Останься»; и отошел, не дожидаясь моего ответа… Я остался. Когда в церкви снова стало пусто, когда все покинули ее — я остался там, и тот священник подошел ко мне снова. Для сана он был слишком молод, совершенный юнец, по мне так и вовсе мальчишка — что он мог сказать мне?.. Но я остался. Он не стал спрашивать, что со мною, пытаться понять причину моего состояния, навязывать исповедь; он вообще ничего не спросил. Просто сказал: «Я слушаю»… Одно мгновение я колебался, но этот взгляд… Ты знаешь взгляд отца Бенедикта, — тускло усмехнулся фон Вегерхоф, и он едва не вздрогнул; до этой секунды Курт был уверен, что о его присутствии стриг забыл вовсе. — Он смотрит так, словно все уже знает о тебе. Глядя в его глаза, понимаешь, что этот человек способен выслушать что угодно и от кого угодно… И я выложил ему все. Разом. Он так и слушал — стоя рядом, не задавая вопросов, не прерывая… — неживая усмешка чуть растаяла, и фон Вегерхоф распрямился, обернувшись к Курту на мгновение. — Совсем как ты. Достойный ученик…

Стриг помедлил, однако он не ответил, не сказал ничего, не спросил, даже не шелохнулся, и тот тяжело перевел дыхание, откинувшись на спинку стула и поставив на стол бутылку, которую все еще держал в руке.

— Он слушал, — продолжил фон Вегерхоф по-прежнему приглушенно, бледно, но уже чуть спокойнее. — Я рассказывал. Строго говоря, это не являлось исповедью, но для меня — это было именно так. Никогда еще я не испытывал такого облегчения, открывая собственные грехи… А закончив, я просто спросил, что мне делать. Я сказал этому юнцу, что поступлю так, как он скажет мне. И если бы в то утро отец Бенедикт велел мне «иди и сдайся Инквизиции» — я бы так и сделал… Он этого не сказал. Я ожидал, что он отшатнется от меня, что придет в ужас от моих слов, от моих дел, от моей жизни, от меня самого в первую очередь, но во второй раз за последние сутки смертный человек посмотрел на меня так, как не должен смотреть, как никто из них никогда не смотрел. Без тени страха. Но если во взгляде того парнишки было бесконечное презрение, то в глазах отца Бенедикта — искренняя, безмерная жалость. «Я не могу ответить; Он уже ответил тебе. „Пьющий Мою Кровь имеет жизнь вечную“, вот Его ответ», — сказал он мне и указал за спину, в сторону алтаря. Только тогда, тем утром, я впервые осмелился взглянуть на Распятие; я смотрел на руку, пригвожденную к перекрестью, и вспоминал ту, что держал в ладонях прошедшей ночью. Я вспоминал, с какой надеждой припал к этой руке, как ждал смерти; я исполнил Его приказ в надежде прервать эту вечную жизнь… Я ведь не об этом просил, повторял я тогда. Я просил не об этом… На что отец Бенедикт ответил — «А кто мы с тобой такие, чтобы спорить?»… И я перестал спорить. Я лишь спросил, не должен ли я в самом деле сдаться в руки Инквизиции, — на блеклые губы возвратилась уже не гримаса, даже не усмешка — улыбка. — И он просто пожал плечами, сказав — «ты уже это сделал»… Он спрятал меня от сторонних глаз в подвале церкви. Дверь за мною не запиралась, он не настаивал на том, чтобы в подвале я сидел безвылазно — лишь напомнил, как опасно попадаться на глаза прихожанам, среди которых могли оказаться и мои пражские знакомые, могущие узнать меня в лицо. Он понимал, что это значит для меня — просто выйти во двор утром или в полдень, или на закате; когда угодно, кроме ночи, которая до тех пор единственная и была в моей жизни. «Для них утро — смертная тень, ибо они знакомы с ужасами смертной тени»; помнишь?.. Я летал, как на крыльях. Я дышал каждой минутой своей новой жизни; мне не дали смерти, но дали жизнь, чтобы подойти к ней достойно. Я получил жизнь. Получил ли прощение? По крайней мере, получил на него надежду… Но спустя неделю я понял, что не все так просто. Жажда не ушла. Она осталась — прежняя, ничуть не ослабшая, все такая же требовательная. Еще два дня я уповал на то, что это — лишь отзвук, что это всего лишь память рассудка, зависимость не физическая, что… Я ошибся. День ото дня становилось все хуже. Я попросил запирать за мной двери подвала — я боялся самого себя. Я начал думать, что снизошедшая на меня благодать меня оставила. Но отец Бенедикт оставался невозмутим. Ты думал, будет легко? — сказал он мне… Я так уже не думал; и если бы не он — наверняка вновь впал бы в отчаяние. Его уверенность давала надежду. То, что он по-прежнему спокойно входил ко мне, садился рядом, поворачивался спиной, его вера в меня — это придавало сил, но их оставалось все меньше. Голод стал невыносимым, он убивал, сокрушал меня, это было так же страшно, как тогда, в первую мою ночь… И когда явился отец Бенедикт со словами «я знаю, что делать», я готов был в буквальном, не образном смысле броситься ему на шею… Но удержался. По понятным причинам. Я знаю, что делать, сказал он тогда. — Фон Вегерхоф тяжело усмехнулся, снова приложившись к горлышку бутылки. — И добавил: мы оба болваны. «Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни»; это же так просто. Любой прихожанин принимает Причастие ежевоскресно, а я был лишен этого все те дни, что провел в подвале церкви. Я о том не заикался, а отец Бенедикт не был уверен и опасался мне навредить. Но полагать меня отлученным больше было нельзя — произошедшее со мной той ночью говорило об этом яснее ясного. И он отслужил мессу — для меня. Я едва дождался этой минуты. Я ожидал, что снова будет тот вкус… Но было вино и был хлеб. Однако жажда ушла, а это было главным, это было облегчением невероятным, бескрайним. Дальнейший опыт показал, что Причастие мне необходимо, иначе голод возвращается, а со временем — со временем я начинаю гаснуть. Медленно умирать. Кровь Его дала мне жизнь, дала силы жить… Бороться же с желанием ощутить этот вкус снова мне предстояло самому; да и жажда ушла не совершенно, мне все же приходилось перебарывать себя, но это уже не было столь нестерпимо. Это было тяжело. Это и теперь нелегко, но не невозможно, а тогда — тогда меня ломало страшно…

Опустевшая бутылка встала на пол; фон Вегерхоф бросил взгляд на стол, но новую брать не стал, продолжив со вздохом:

— Я удержался. Перетерпев, свыкся с этим желанием, а после и научился о нем забывать. Но однажды я встретил отца Бенедикта вопросом — а что же дальше? Нельзя жить вечно в этом подвале. Не только потому, что он рисковал, укрывая меня; ведь никакой академии тогда и в планах не было, Конгрегации такой, как она есть сейчас, не существовало и в помине, не было никаких тайных лагерей, монастырей, не было ничего. И мне просто не было места в мире. Ведь нельзя же было попросту отпустить меня в никуда; да я бы и сам не ушел. Без помощи, без наставления, без поддержки отца Бенедикта — я боялся, что сорвусь… Но без поддержки я не остался. Именно тогда, именно в те годы Альберт Майнц уже начал исподволь насаждать те перемены, что создали нынешнюю Конгрегацию. Единомышленников у него тогда уже существовало множество, и отец Бенедикт, как тебе наверняка известно, был одним из них. Он обратился к Майнцу за советом; переписка велась тайно, а оттого долго, но, в конце концов, решение было найдено — отец Бенедикт получил назначение в новом приходе, на родине, здесь, в Германии, куда мы оба и переправились. Здесь я мог уже не скрываться, здесь меня никто не знал; хотя — ради соблюдения роли служки при нем мне пришлось постигнуть сложную науку щеток, ведер и тряпок… А когда Майнц явился, дабы составить заключение о моем состоянии и моей благонадежности лично…

— Ты видел Альберта Майнца?!

— Ха, — тихо усмехнулся фон Вегерхоф. — Заговорил; я наступил на больную мозоль? Умри от зависти, Молот Ведьм; да, я видел Майнца, я с ним говорил — не раз…. Эй, я только что вывернул перед тобой душу, а тебя взволновало лишь то, что я общался с твоей любимой знаменитостью?

— «Меня взволновало»… — повторил Курт медленно и вздохнул, серьезно возразив: — Да я в stupor’е от того, что сейчас услышал. И, Александер, без шуток — я это ценю.

— О, pas tant de sentiment[120], — с невеселой улыбкой попросил тот. — Не усугубляй пафос; я и без того корю себя за несдержанность. Не случись этой ночью того, что случилось — ты не услышал бы от меня ни слова… О том, что моя кровь стала отравой для стригов — этого я не мог и предположить; до этой ночи не было повода выявить нечто подобное. Адельхайда сказала правду — я не сталкивался со своими слишком давно… А ты был прав, опасаясь, что я завалю дело. Вчера была такая возможность, такой шанс — уникальный шанс! — подобраться к ним, сойтись с ними, узнать о них хоть что-то, вчера… Я много раз продумывал подобную ситуацию, я понимал, что придется сделать, через что переступить — но не сдержался, увидев человека в опасности. Сорвался.

— Не могу тебя за это порицать, — заметил он тихо. — Если тебя это утешит — во время оно меня запороли при наборе курсов, где воспитывались агенты. У меня все было, как надо, кроме одного: после долгих бесед со мной наверху решили, что в подобной ситуации я могу поступить, как ты — не сдержусь… Я не хотел бы ввергнуть тебя в уныние еще больше, однако… В самом деле — почему ты вмешался? Ведь, как я понял, убитый тобой — не тот, кого мы искали. Старше. Уже с опытом. Такой, кто питается осторожно и не оставляет за собою трупов.

— Да, — согласился тот, все-таки взяв следующую бутылку. — Тел такие, как Арвид и его птенцы, обыкновенно не оставляют — умеют избавляться…

— Что-то я вовсе перестал понимать что бы то ни было. Ты сказал, что опытный стриг не убивает в том числе и потому, что от такого количества крови попросту становится дурно. Или я ошибаюсь?

— Ты все понял верно. Просто тогда к слову не пришлось упомянуть… Можно научить себя выпивать до конца; и Арвид с птенцами — из таких. Это чувствуется; не спрашивай, как, не сумею сейчас объяснить. Мы чувствуем друг друга — силу, способности, оттенки настроения… Тот, кого я убил, намеревался убить.

— Научиться выпивать разом котел воды — к чему, если жажда утоляется одной кружкой?

— К тому, что на дне этого котла, Гессе, один глоток — последний глоток — который стоит всего выпитого. На дне — жизнь. Последний вздох. Последний миг, когда страх обращается в ужас, доходит до пика, до предела, за которым — смерть. Кое-кто предпочитает вену на запястье — это требует больше времени, это продлевает агонию страха, и — когда наступает конец, можно видеть глаза жертвы. Это словно пряность к вину. Приятное дополнение.

— Ты прежде… — начал он осторожно и не закончил, увидев, как сжал губы фон Вегерхоф.

— Да, — отозвался тот. — Я прежде — да… Это дает прилив сил, какого не получить никак иначе. И это затягивает. Сделав такое раз, три, пять — возвращаешься к этому снова и снова. Это даже не удовольствие, это чувство неизъяснимое и сладкое, которому нет имени. Это что-то дьявольски великолепное. Наслаждение на грани блаженства. Отвыкнуть от такого невозможно… Не смотри так на меня. Я не говорил, что отвык. Просто больше этого не делаю, а это не одно и то же.

— Но ведь, как я понял… время от времени… пусть не так, пусть традиционно, но… Приходится? Ведь однажды ты сделал это снова — впервые попробовал крови уже после своего второго обращения…

— Однажды — да. Это случилось по пути в Германию. Мы ехали вдвоем, лишь я и отец Бенедикт — во избежание неприятностей с лишними свидетелями, если вдруг… что-то. Но на дороге нас подстерегла неприятность иного плана, такая же, какая угрожает любому путнику — грабители. Их было человек десять, и намерения у них были самые серьезные; всем известно, что доминиканцы люди небедные, посему отступать они явно не собирались. Мы были зажаты в небольшом овражке, и выход был один — к ним… Тогда я упомянул — без всякой задней мысли — о том, что в прежнее время от них не осталось бы и мокрого места, минуты бы не прошло; тогда же все, на что меня хватило бы — вот так, на почти открытом месте, в прямом столкновении — человека два, быть может, три… Я ничего не могу сделать, сказал я, и отец Бенедикт возразил: сможешь. И поднял рукав… — фон Вегерхоф помедлил, глядя в пол перед собою, и болезненно усмехнулся: — Это было — словно ребенку показали медовый леденец. Он сказал — ради спасения жизни, которая в свете последних событий принадлежит уже не нам и явно имеет ценность и смысл… Он сказал — ради того, чтобы церковные реликвии, что у нас с собой, не попали в руки таких людей… Он много что сказал, и я с ним соглашался — и знал, что соглашаюсь вовсе не потому, что признаю его правоту. Я на него даже не смотрел; я смотрел на его руку. На вены под кожей. Я продержался восемь месяцев, но стоило только позволить себе вспомнить… Меня все-таки хватило на то, чтобы отвести взгляд. Чтобы возразить. И тогда отец Бенедикт привел последний аргумент: просто глупо полагать, что никогда — никогда больше — этого не произойдет в будущем. Что когда-нибудь не придется — как знать, в каких обстоятельствах и по какой причине. Так сделай это сейчас, пока причина основательна и пока я рядом, если что-то пойдет не так… С этим не согласиться было нельзя. И все равно я чувствовал себя, как горький пьяница, который крепился до последнего и которому сказали — да брось, можно… — фон Вегерхоф тяжело выдохнул, заглянув в бутылку и сделав короткий глоток. — Те парни почти не сопротивлялись, увидев, что набросилось на них… Это даже нельзя было назвать боем. Это было побоище. Истребление. Я пытался хотя бы сохранить спокойствие…

— «Но»?

— Да, — согласился тот. — Но. Как после сказал отец Бенедикт — я засиделся… Один из них оказался слишком близко. То, что я получил перед боем от отца Бенедикта, лишь растравило жажду еще больше… Я удержался лишь от того, чтобы убить его так. Но и тогда в жизнь вернулись краски. Звук, движение. Вкус. Тот самый… И когда все закончилось, когда схлынула первая волна исступления, когда я чуть успокоился, на душе стало скверно, как давно уже не было. Я сорвался. Я предал доверие духовника, который ждал от меня лишь защиты, позволил убить ради спасения жизни, но — не позволял такого. А главное, я предал Его милосердие. Чего стоило мое раскаяние, если при первой же возможности я попрал все? И теперь, я был уверен, милосердие должно обратиться в гнев, Он отвернется от меня — теперь уже навеки… На отца Бенедикта я боялся поднять глаза. Однако от него я не услышал ни слова порицания; вместо этого он спросил — так беззаботно, что я опешил: не подскажешь, который теперь час?.. И когда я посмотрел на солнце над нами, сказал — если бы ты сделал то, что Он тебе не позволил, от тебя уже остался бы лишь обугленный остов. Делай выводы…

— И потому твой Знак покрыт серебром, — уточнил Курт, и тот кивнул, снова коснувшись чеканной бляхи под одеждой:

— Я надеваю его редко; сам понимаешь, это опасно. Но хоть какое-то серебро на мне всегда — к примеру, перстень с гербом фон Вегерхофов, как вещь для окружающих самая логичная и допустимая. Если я что-то сделаю не так… Я узнаю об этом тотчас — в любое время суток. Indicator лояльности, — бледно усмехнулся стриг. — Позже Майнц по долгом размышлении вынес следующий вердикт: мне позволено кое-что, «по мелочи» — пока я не перехожу некую грань, пока не возвращаюсь к прежним утехам.

— Однако, — заметил он уверенно, — по городам и весям, не говоря о дорогах, есть множество тех, кого можно бы и не «по мелочи», можно бы и досуха — огромное количество народу этому только обрадовалось бы. В том числе и их предсмертным мукам. Есть те, кто такого заслужил.

— С этого все и начинается, — покривился стриг. — С таких оправданий. А спустя время наступает момент, когда никакие оправдания уже не нужны.

— У тебя проблемы с убийством человека? Хочу знать это, прежде чем нам доведется, быть может, вместе ввязаться в драку.

— Проблем не будет, — отозвался тот коротко. — Будут сожаления, не отрицаю.

— Сожаления — об убийцах и мерзавцах?

— Таких, как ты сам прежде? — уточнил стриг и, когда Курт умолк, опустив глаза, вздохнул: — Даже со мной произошло невозможное, изменился даже я, а любой человек к возможности исправления, покаяния, прощения, спасения на сто шагов ближе меня. Не хмурь брови, я не намереваюсь проповедовать непротивление — если того потребуют обстоятельства, я сверну шею, не задумываясь. После помолюсь о его душе.

— Это обнадеживает… Господи, почему ко мне, как мухи, липнут только ведьмы и святоши?..

— Инквизиторская тяжелая доля.

— И не говори, — от души вздохнул Курт. — А теперь, с твоего позволения, я вернусь к продолжению допроса. Дай-ка я спрошу, верно ли я в свете услышанного признания уяснил произошедшее этой ночью. Primo. Тому факту, что кое-кто из вашей братии пристрастился к «последнему вздоху» человека, удивляться не приходится — это вполне логично и понятно. Secundo. Понятно, что в бою стриг использует не только кулаки и колени. В драке и женщины царапаются и кусаются дай Боже. Но с твоим вчерашним приятелем вы обжимались уж больно долго, да и присосался он к тебе чересчур любострастно — не укусил и рванул, не отскочил в сторону, дав тебе истечь кровью…

— Ты понял верно, — не дослушав, кивнул фон Вегерхоф. — Это еще один факт, о котором не было повода упомянуть.

— Каннибализм? Для чего? люди доступнее и безвреднее.

— Кровь себе подобного дает то, что невозможно получить от человека. Особую силу. Этому тоже надо еще научиться, но когда ты это сумеешь, становится возможным обрести способности жертвы.

— Этим ты тоже промышлял?

— Для этого уже надо обладать определенными способностями; это задача для мастера. Я не был мастером тогда и не являюсь им теперь. Подобное действо намного сложнее, нежели убийство человека, где достаточно уловить сам момент смерти; здесь в дело вступает умение соединиться с мыслями жертвы, с ее… внутренней силой, с разумом; я не знаю, как объяснить это словами. Я подобного не практиковал, да и, говоря откровенно, до вчерашней ночи не видел тех, кто сделал бы это хоть однажды — такие забавы в той среде, говоря мягко, не приветствовались. Я о таком лишь слышал; слухи и пересуды есть времяпрепровождение не только человеческое, а сплетни в среде стригов будут даже и полюбопытнее.

— Но если это «задача для мастера», на что надеялся птенец, кидаясь на тебя с подобными поползновениями?

— Вероятно, Арвид попросту не запрещает своим выкормышам следовать его примеру. Если не врут слухи, есть шанс постичь эту сложную науку и с нуля тоже — когда количество перейдет в качество. Или он позволяет им это делать, зная, что ничем их попытки не увенчаются, но предпочитая не растравливать в них зависти излишними запретами… — фон Вегерхоф умолк, вновь утратив возвратившуюся было прежнюю беззаботную усмешку, и тяжело выдохнул, снова отставив бутылку на стол: — В любом случае, все плохо. En premier lieu[121], я сорвал возможность контакта. En second lieu[122], даже если (а я надеюсь — когда) контакт состоится, уже явно не дружественный — нам придется туго. Арвид вряд ли меня старше, но это ничего не значит — он сильнее. Для начала, все то время, что я отдал сперва увеселениям, а после душевным самокопаниям и попыткам себя обуздать, он явно посвятил своему развитию, воспитанию себя как мастера, да и — такое лакомство, как кровь стрига, требует неплохой физической подготовки. Я же в этом смысле… гм… Если бы не чудо, вчера мне бы не остаться в живых. Арвид прав — я слишком слаб.

— Ну уж, — возразил Курт уверенно. — Этой твари твоей силы и не снилось. Никому из них.

— Merci, — церемонно поклонился тот, вскользь улыбнувшись, — однако это делу не поможет. Если б мне самому хоть догадываться о моей новоприобретенной особенности заранее… Меня теперь даже нельзя подставить под зубы, как отравленный кусок сыра для крысы; теперь он знает, чего от меня ждать.

— Н-да, — усмехнулся Курт тихо. — Теперь на тебе наклейка — огромными буквами: «Осторожно, яд!»…

— Смейся, пока можешь, — подбодрил тот. — Элемент неожиданности утрачен, и мы имеем сильного — очень сильного — противника, который знает нас, но которого не знаем мы. И навряд ли узнаем теперь, где он сам; сомневаюсь, что он солгал о том, что покидает город.

— Означает ли это, что их операция переходит в наступательную фазу? — предположил Курт, и тот передернул плечами:

— Это было бы до крайности занятно, так как наша — тоже. Впереди Пасхальная неделя, — пояснил стриг, встретив вопрошающий взгляд. — В дело вступит Адельхайда. Ею с некоторыми усилиями, однако все же была внедрена в голову ее многоюродной тетушки мысль о том, что неплохо бы собрать местную знать на небольшую попойку в замке этой скучающей милой старушки. Попойка пройдет под благозвучным прикрытием «Пасхальная трапеза», но сути дела это не меняет — на несколько дней подряд в одном месте соберутся все родовитые обитатели Ульма и предместий, расслабленные вином и обильными увеселениями. За эти несколько дней мы должны вычислить того, кто нас интересует, или хотя бы того, кто с ним связан.

— Есть один плюс — по крайней мере, теперь на улицах города перестанут появляться трупы, — заметил Курт, и стриг болезненно покривился. — Кстати сказать — куда ты подевал тело того бедолаги?

— Убитого этой ночью? Не трогал. Оставил, где было.

— А вот это и в самом деле занимательно. Где шумиха вокруг нового убийства? Где смятение? Где хотя бы толкотня над трупом и всевозможные слухи?.. Стало быть, его не нашли, ergo, тело все же кто-то унес. Арвид?

— Не думаю; я пробыл там еще час — он не возвращался.

— Кому еще могло понадобиться убирать труп с улицы? Особенно ревностному метельщику? Или городская стража прибрала его, не потрудившись осмотреть должным образом?.. Господи, в этом городе положительно невозможно работать. И как ты тут живешь…

— Нечеловечески тяжело, — согласился стриг со вздохом, снова потянувшись за откупоренной бутылкой.

Глава 17

Вдох на четыре шага — задержка — на четыре шага выдох; снова вдох, задержка, снова выдох…

Дыхание — средоточие жизни…

Последний глоток — жизнь… Последний вздох…

В человеке есть его собственная сила…

Вдох на четыре шага — задержка — на четыре шага выдох; снова вдох, задержка, снова выдох…

В человеке есть сила…

Дыхание — средоточие жизни…

Последний вздох… дает силу, какую не получить иначе…

Вдох на четыре… на четыре шага выдох; вдох, задержка, выдох…

Ave, Maria, gratia plena…

Дыхание — средоточие жизни…

В самом человеке есть его собственная сила, которую надо лишь пробудить…

Вдох… Остановиться…

Выдох…

Озарение сегодня не пришло — незамеченными четыре часа, проведенные под стенами Ульма, пролетели лишь из-за одолевающих его раздумий об увиденном и услышанном. Вопреки логике, рассказ стрига взволновал его куда меньше, чем озвученный им же итог: неуравновешенность фон Вегерхофа этой ночью стоила следствию многих недель усилий и на корню загубила великолепнейшую возможность подобраться к вероятным преступникам так близко, как только это было возможно.

На встречу с Адельхайдой Курт направился в одиночестве; фон Вегерхоф аргументировал подобную необходимость соображениями безопасности, хотя он был уверен, что стриг попросту не в состоянии собраться для перемещения по улицам — даже этот организм явно не мог переварить такое количество виноградного производного безнаказанно. А кроме того, вероятно, тот не желал лично сообщать столь уважаемой им сослуживице о своем срыве.

Адельхайда выслушала повествование о событиях прошедшей ночи молча, поджав губы, лишь по завершении рассказа тяжко вздохнув: «Ох, Александер; сукин ты сын…». «Не нам его судить, — отозвался Курт, раздражаясь на то, что и сам едва сдерживался, дабы не высказать нечто схожее, но не в силах преодолеть желания возразить ей хоть в чем-то. — Не нам судить и тем паче — винить». «А, — отозвалась та с невеселой усмешкой. — Стало быть, он перед вами разоткровенничался?.. Бог с ним; быть может, у меня сложится лучше. Кусать локти бессмысленное занятие».

От Адельхайды, заглянув в гостиницу, дабы переодеться, он направился к воротам; откровенно говоря, на беготню сегодня никакого настроя не было, и Курт надеялся, что завести разговор со стражами удастся прежде, чем он покинет город. Однако подле ворот обнаружилась внушительная пробка из четырех повозок, крытых кожей, вокруг которых стражи суетились, заглядывая под покровы и споря с хозяином ввозимого, у какового, судя по услышанным обрывкам фраз, было что-то не в порядке с требуемыми документами. Майстера инквизитора, прошедшего мимо, попросту никто не заметил. Возвращаясь, Курт придержал шаг, посторонившись при входе и пропустив дребезжащую старую телегу, едва ползущую, а потому давшую привратным стражам время хорошенько его разглядеть. На приветствия, нестройные и какие-то настороженные, он отозвался с подчеркнутым дружелюбием, приостановившись и поинтересовавшись традиционным «как служба?». Ответы были столь же многогласны и разрозненны, однако никакой враждебности, почудившейся ему вначале, в них не прозвучало.

— А Бамбергер нынче снова на улицах, бедолага? — уточнил Курт, бросив взгляд вокруг себя. — Или время отдыха?

— Бамбергер теперь долго будет отдыхать… — проронил один из солдат, и он уточнил, нахмурясь:

— Не понял.

— Знаете, майстер Гессе… — начал страж и, оглянувшись на сослуживцев, понизил голос: — Прошу прощения, майстер Гессе, не отойдете ли со мной вон туда? Не поймите неверно, но не хочу, чтобы видели, как я говорю с вами; дело не в вас, — поспешно уточнил тот, — я вам все объясню, но — не тут. Дело нешуточное, правда.

— Разумеется, — не медля, согласился он, и страж стремительно развернулся, зашагав в сторону все тех же бочек, пройдя мимо них и завернув за округлый бок привратной башни.

— Мы с Бамбергером вчера говорили, майстер Гессе, — начал тот без предисловий, озираясь и понизив голос. — Он нам сказал, о чем вы с ним тут… ну, что штриг на кладбище был ненастоящий…

— Было такое, — согласился Курт, и тот поспешно закивал:

— Вот-вот… Потом он еще сказал, что вы, вообще, ничего себе так для инквизитора, что все понимаете, ну, и я решил, что с вами могу поговорить. То есть, вчера не собирался, а сегодня надо. Знаете, Бамбергер вчера сказал, что он видел штрига или, может, нет, в общем, что-то похожее на штрига — видел возле трактира, и что ночью хочет пойти туда. И пошел. У него не смена была, а он все равно вышел. Звал с собой, но мы… — страж замялся, на мгновение потупившись и тут же вскинув голову. — Не поймите превратно, мы не трусы, но… У меня, к примеру, тут семья. Ему хорошо шею подставлять, а кто будет кормить моих детей, когда мне эту самую шею набок повернут?..

— Понимаю, — подбодрил он коротко. — И что же?

— Мы его утром нашли, — договорил тот уже почти шепотом. — Как раз неподалеку от того самого трактира — нашли со свернутой шеей. Только… Только, кроме этого, майстер Гессе — укус. Две дырочки, знаете, напротив вены. И кровь рядом. В этого кровососа, видно, больше не полезло, и он, как насосался, попросту сломал Бамбергеру шею.

Короткий болезненный стон — и знакомый, легко узнаваемый хруст под пальцами Арвида…

— Зараза… — пробормотал Курт тоскливо, привалившись спиной к каменной стене башни. Тело на земле виделось по-прежнему, и он на миг прикрыл глаза, пытаясь отогнать непрошенное воспоминание. — Я же говорил ему, я предупреждал — не сметь, я говорил — будет худо…

— Он упомянул об этом, майстер Гессе, — вздохнул страж. — Но сказал, что это его работа, и плевать, кто хозяйничает на улицах, штриг или бандиты, а его дело — улицы эти блюсти… Еще сказал «не все ж парню одному париться»… И все равно пошел. Но не это самое главное. То есть, конечно, это главное, хороший человек погиб и все такое, но вот что важно еще — когда мы его нашли, когда доложили… Нам велели помалкивать. Родни у него здесь нет, никто не хватится, и сверху нам пришло — закопать тихонько. Шума не поднимать, никому не рассказывать, иначе будет плохо. Понимаете, майстер Гессе, все это, конечно, верно — свободный город, свободные горожане, и мы тоже, вроде как, свободные — в том смысле, что хочешь служи, хочешь нет… Только ведь сами понимаете — когда столько лет отдал службе, куда еще приткнешься? И переть против начальства…

— Я понимаю, — согласился Курт тихо, и тот нервно сглотнул, отведя взгляд.

— Вот так оно, майстер Гессе… Мы, конечно, не так чтоб молчали и не так чтоб трезвонили… Своим рассказали. Семьи предупредили, знакомых — чтобы не совали носа на улицы, когда сумерки. Двери-окна чтоб покрепче… Ну, знаете… И мы с парнями посовещались и решили — вам надо это знать. Что вы правы, что кровосос здесь еще, что опять убил. И кое-кто из наших готов, если будет надо, пойти с вами, если будет известно, где его можно прищучить; ведь вы тут один, без своих, помочь некому — этот прощелыга… прошу прощения — господин барон, приятель ваш, он… Ну, не помощник, сами понимаете. Так что парни пойдут — только свистните. Не официально, понимаете, а — не в смену. Просто, по-человечески. Самим ведь тут жить.

— Нет, — обессиленно вздохнул он. — Это идея не из лучших. Я видел этих ребят. Знаю, что они такое. Вся ульмская стража им не противник; да и сам я не полезу на такого в открытую — их так просто не зацепишь… Хоть вы меня послушайте; Бамбергер не послушал — и вот чем все кончилось.

— Только, майстер Гессе, — уже едва слышно произнес тот, — я вас Богом прошу — я вам ничего не говорил.

— Понимаю, — повторил Курт сочувственно. — Ни слова.

Взгляд стража провожал его долго — спина ощущала это четко, как вперившуюся в лопатки пику.

Мысль явиться в здание городского совета мелькнула и растворилась, не приобретя сколь-нибудь серьезной формы; ничего, кроме очередного унижения и ощущения собственной беспомощности, это бы не принесло. И не последней причиной было нежелание подставить этого солдата и ульмскую стражу вообще, оставшись, к тому же, без единственной, пусть и весьма призрачной, поддержки в этом городе, ибо в ситуации, подобной нынешней, информаторы, а тем паче добровольные, немало способствовали делу.

Что делу не способствовало — это грядущая предпасхальная суббота; завтрашней ночью на улицах будет множество тех, кто, выслушав торжественную часть богослужения, отправится по домам, не дожидаясь Литургии. Даже если Арвид не лгал, говоря, что покидает Ульм, остается неведомым, когда именно это произойдет, и не станет ли нынешняя ночь последним прощальным пиром.

— Не исключен и тот факт, что это — пусть и не его цель, но, возможно, часть плана. Куда как хорошо — выпустить всех своих сосунков на улицы и предоставить им полнейшую свободу.

Фон Вегерхоф слушал его чуть отстраненно, глядя то под ноги, то в небо, едва освещенное луной; небесное светило сегодня затмевали многочисленные фонари — по крайней мере, мирскую, развлекательную часть обрядовости местные жители блюли строго. А возможно, что сия иллюминация ознаменовывала собой совпавший в этом году с Пасхой первоапрельский День Дурака…

Неверный свет огня пробуждал в нервах холодную дрожь, а от просветленного лица существа рядом становилось не по себе. Не дождавшись ответа, Курт кашлянул, призывая к вниманию, и стриг вздохнул:

— Не думаю. К чему им такое?

— Паника, — пожал плечами он. — Беспорядки. А к чему было три брошенных тела?

Тот повторил его жест, едва заметно поведя плечом, и промолчал.

Праздничное богослужение не пробуждало в душе майстера инквизитора никаких возвышенных чувств; в памяти виделось тело на земле, ухмыляющаяся физиономия ратмана Штюбинга и бледное лицо Арвида в темноте. Чувства простирались от унылых до гневных, и сейчас он раздражался и в то же время от сердца завидовал фон Вегерхофу, пребывающему в стенах церкви в столь воодушевленном расположении духа.

— Здесь что-то не так, — чуть повысил голос Курт, мельком обернувшись на доносящееся из-за дверей за спиной пение. — Если он солгал — тогда понятно. Но если этот Арвид сказал правду, если он в самом деле покидает город — для чего было вообще в нем появляться?

— Не знаю, — отозвался тот со вздохом. — И полагаю, что прямо сейчас мы этого никак не узнаем. Мы можем это обсудить после? Я бы хотел вернуться внутрь.

— До утра еще часа три, а до выноса чаши и того больше.

— И чего ты от меня ждешь, Гессе? Что я отправлюсь гулять по улицам в надежде отловить свору голодных стригов, вышедших на охоту? Это глупо. Я возвращаюсь, — отмахнулся фон Вегерхоф, — что и тебе советую. Не повредит.

В спину стрига Курт взглянул почти с ненавистью, осознавая его правоту и в то же время не имея сил избавиться от чувства понапрасну теряемого времени, от неприятного ощущения, что в эту минуту где-то там, в городе, что-то происходит, пока фон Вегерхоф предается молитвенному бдению, а сам он топчется на церковной паперти, точно отлученный или неудачливый нищий, не умеющий должным образом попросить подаяния. С другой стороны, стриг в данный момент должен делать это за двоих — вымаливать милостыню в виде благополучного стечения обстоятельств у своего Мастера…

— Ересь какая, прости, Господи, — пробормотал он тоскливо, развернувшись, и переступил низенький порожек.

Протискиваться сквозь толпу Курт не стал, остановившись почти у самых дверей и слушая доносящиеся голоса рассеянно; наружу, на все более светлеющий пропахший кожами и краской воздух, он выходил еще не раз, бесцельно топчась у дверей. Уйти вовсе не позволяли ни совесть, ни репутация, которую надлежало блюсти перед горожанами после той неосторожной проповеди, однако окончания всех полагающихся служб он едва дождался. Что-то шелохнулось в душе лишь единожды, когда подошел миг Причастия; и тут же мысль утекла в сторону, когда вообразилась гамма чувств, что проснулись бы в нем, если б однажды на языке вместо обыкновенного хлебного вкуса внезапно ощутился бы другой — тот, который фон Вегерхофом, несомненно, был бы воспринят как нечто само собой разумеющееся. Не выплюнуть эту мерзость на пол стоило бы больших усилий. Наверняка это не последняя причина того, что именно сие чудо относится к разряду самых наиредчайших; убеждение еретичествующих таким неоспоримым образом Господь явно придерживал на крайние случаи, предпочитая не испытывать вместо веры желудки своих чад…

Любопытно, как часто подобное ощутимое преобразование случается ради фон Вегерхофа и в каких случаях? И происходит ли теперь вообще, или лишь исключением была та неправдоподобная ночь, когда этот стриг вкусил крови Человека из человеков? «Omnis anima quae ederit sanguinem peribit de populis suis[123]», сказано было в Завете Ветхом, и вся жизнь фон Вегерхофа показала, насколько это истинно — отвержение от рода людского свершилось, и не законом людским, а законом бытия. По факту. Так же, как принятие иной Крови исторгло его из племени, к коему стал принадлежать. «Истребится из народа своего»; что ж, все верно. Истребится — и уже «нет ни эллина, ни иудея», ни стрига, ни человека, нет ни народа, ни чего-либо вообще, что разделяло бы или связывало с собою, ничего, что могло бы заключить в себе, ибо «qui bibit meum sanguinem in me manet et ego in illo[124]»… Зарок подлинного мастера, прости Господи. Обет покровительства всякому, отведавшему Его Крови — обет, превосходящий собою всё, любое прегрешение и любые обстоятельства…

Стриг покинул церковь одним из последних, вышагнув на паперть неспешно и дыша с таким наслаждением, словно там, за массивными дверями, остался груз камней, до сего мгновения навешанный на его плечи. Вопреки ожиданиям, в видимости ничто не изменилось — осунувшееся лицо по-прежнему казалось почти прозрачным, а после вчерашних возлияний даже слегка помятым.

— Что пытаешься рассмотреть? — уточнил фон Вегерхоф, встретив его испытующий взгляд. — Того, что я получил, глазами не увидишь.

— Утолил? — усмехнулся Курт, и тот кивнул:

— Утолил. А вот у тебя взгляд голодного волка. Имеешь что-нибудь против свинины — с приправами, чесноком и в хрустящей корочке?.. Так я и знал, — кивнул стриг, когда взгляд стал испепеляющим. — До моего дома ближе, чем до твоей гостиницы, да и мое общество, я полагаю, несколько лучше, чем компания твоих соседей. Не говорю «приятнее», это дело вкуса, но полезней — уж это неоспоримо.

— Сейчас я согласен даже на улиток. Даже на сырых. Без чеснока… Вот только твоя резервная мышь навряд ли обрадуется моему явлению. Кстати сказать — отчего любовница самого благочестивого горожанина в такое время пребывает не у праздничной мессы?

— «Любовница» — это ключевое слово, — неохотно пояснил тот. — Во-первых, она состоит в грешном союзе, а во-вторых, в союзе с таким созданием, что еще хуже. Исповедаться полностью искренне она не может, а это означает, что исполнение ею всевозможных таинств само по себе лишнее прегрешение, посему церковь она вообще посещает редко… С ней довольно сложно.

— Это с тобой сложно, — возразил Курт уверенно. — Я надеюсь, как-нибудь в разгар боя ты не прервешься, дабы прочесть вечерние молитвы, ибо пришел должный час?

— Непременно прервусь, — пообещал тот беззлобно. — Ибо, если бой будет с кем-то из наших приятелей, да еще и настанет вечер…

— … который не всегда имеет значение, — докончил он. — Арвид упомянул «высших», говоря о твоих дневных похождениях, да и не выглядел он особенно ошарашенным подобными сведениями. Я чего-то не понимаю, или это в порядке вещей?

— Это не в порядке вещей, — вздохнул фон Вегерхоф, сворачивая на узкую улочку и брезгливо отступая от полупросохшей лужи. — Однако и не небывалое явление. Высшие — почти легенда; все точно знают, что такие есть, но никто не видел их лично.

— Ходят под солнцем, отсутствует allergia на серебро и прочие прелести… Стало быть, в некотором смысле он был прав. Среди высших ты высший.

— Я мелкота, — возразил тот коротко. — Щенок. Истинный высший порвал бы Арвида в клочья прежде, чем он осмыслил бы, что происходит. Или приказал бы ему порвать самого себя; причем, сделал бы это, не напрягаясь. Среди низших — да, я чего-то стою… Моя проблема в отказе от некоторых доступных и сравнительно легких способов накопления силы, а также в упущенных десятилетиях. Это плата за избавление. Tout se paye[125], Гессе.

— Сейчас слеза пробьет, — предупредил он, и фон Вегерхоф вздохнул, отмахнувшись:

— Еретик. Беспардонный еретик.

— Благоверный сукин сноб. Каковыми, насколько я понимаю, могут являться и ваши высшие? Вот так же каждое воскресенье посещать церкви, участвовать в таинствах… Так?

— Возможно; в пражском гнезде говорили, что такие зачастую живут в городах — живут, как я, не таясь, в свое удовольствие. Ведь им нет необходимости скрывать свои необычности — таковых почти нет, кроме, разве, долгой жизни.

— «В пражском гнезде»… Ты упомянул, что пражское гнездо было уничтожено. А вашего брата там было, как я понял, не двое-трое; стало быть, нет ничего невозможного.

— Еще я упомянул, что там полегла половина зондергруппы, — напомнил фон Вегерхоф выразительно. — И совершить подобное Конгрегация смогла всего лет семь назад, хотя все подробности о своем бывшем месте обитания я изложил давным-давно; попросту не было сил и возможностей. Их и теперь немного, и тогда просто повезло — повезло в том, что обитатели гнезда расслабились и не предпринимали должных мер безопасности. Кое-где, к примеру, чтобы создать выигрышную позицию, было достаточно лишь повышибать ставни. А верховный мастер, как мне показалось, и вовсе обрадовался всему произошедшему и смерть принял, как избавление… И все же, повторю, половина из не самых скверных бойцов осталась там. Если ты надеялся подбодриться, вынужден тебя разочаровать.

— Quam belle[126], — покривился Курт, с облегчением ступая на вымощенную часть широкой улицы, и притопнул ногой, стряхивая комья грязи. — По логике, та же участь ожидает нас обоих.

— Троих, — поправил стриг, и он поморщился:

— Ты всерьез? Александер, да ну, какая она, к матери, боевая единица? Если она умеет разболтать своих приятелей по сословию — вперед, это работа для нее, согласен; но в драке…

— Как-нибудь предложи ей совместную тренировку, — усмехнулся тот. — Только запасись бинтами.

— А ты в ней души не чаешь, да?

— Бог ты мой… — тяжко вздохнул фон Вегерхоф, и от его снисходительной улыбки заныли зубы. — Пока мы идем, mon ami, я прочту тебе еще одну краткую лекцию о стригах. Так, к теме… Замечал ли ты когда-нибудь, что бродячий пес, который уже на взводе и готов, если и не укусить, то облаять, бросается не к тому, кто спокойно идет мимо, а к тому, кто сторонится его, торопясь перейти на другую сторону улицы?

— Это ты к чему? — уточнил он настороженно, и стриг кивнул:

— Наверняка замечал. Это оттого, что в момент испуга в организме человека что-то переменяется, и в крови возникает некое вещество — не знаю, какова его природа и как его назвать; однако наш гипотетический бродячий пес обоняет этот запах. Это запах страха, Гессе, который провоцирует на нападение. Любой стриг, даже новообращенный, также способен ощутить его, причем много явственнее. Я распознаю nuances, силу твоего переживания.

— Это к чему? — повторил Курт настойчиво.

— К тому, что постоянно изменяющиеся запахи, которых не замечают люди, сопутствуют их жизни повсеместно и постоянно. À titre d'exemple[127], при виде или при мысли о представителе противоположного пола…

— Так, — оборвал он со злостью, — не продолжай. Если твои намеки имеют целью…

— Намеки? — переспросил тот. — Dieu préserve[128]. Какие намеки? Я говорю в открытую. Не пытайся возражать; если я и мог бы ошибаться в логических заключениях, то этот criterium — безошибочен. Господа следователи, подле вас обоих попросту невозможно находиться — у меня возникает ощущение, что я пребываю в доме терпимости.

— Даже если бы это было так (а это не так, что бы там тебе ни мнилось), то позволю себе заметить, грязный старый сводник, что в этом случае это было бы не твое дело.

— Напротив, mon jeune ami, это вполне мое дело, ибо ваши неутоленные желания мешают нашему делу. Вы грызетесь меж собою, пытаясь не допустить к себе друг друга, и благоразумие затмевается ненужными мыслями и чувствами. И какой же вывод следует из моей краткой лекции? А вывод, Гессе, следующий: перепихнитесь, наконец, и давайте работать.

— Ну, знаешь… — начал он и, наткнувшись на глумливую ухмылку, выцедил: — Довольно. Говорить об этом не желаю — ни с тобой, ни с кем бы то ни было еще. А с твоей стороны попросту хамство пользоваться тем, что я физически не могу ответить на подобные пакости так, как полагается.

— Разумеется, — согласился тот довольно. — Это мое бесспорное преимущество… Не отставай, Гессе; что-то ты едва ноги подвигаешь. О ком так задумался?

— Довольно, — повторил он зло, и фон Вегерхоф вскинул руки в показательном смирении:

— Comme tu veux[129]. Но, если решишь таки внять совету, имей в виду — она не станет особенно активно возражать.

— Александер!

— Боже; какая впечатлительность… — проронил тот со вздохом, и Курт ускорил шаг, пойдя чуть впереди.

До дома фон Вегерхофа он хранил угрюмое молчание, лишь изредка отзываясь на обращенные к нему вопросы, высказываемые, как ни в чем не бывало, в прежнем беззаботно-насмешливом тоне. Когда стриг внезапно прервался на середине фразы, остановившись перед своей дверью, Курт едва не налетел на него, ткнувшись в его плечо носом.

— Что за проблемы? — осведомился он хмуро. — Забыл условный стук или ключ?

— Дверь не заперта, — отозвался тот едва слышно, и он отступил назад, чувствуя, как ладонь сама нащупывает приклад.

— Твои холуи проворонили? — предположил он без особенной уверенности, и стриг коротко качнул головой:

— Это невозможно. «Мои холуи» вышколены. Дверь всегда заперта, и в мое отсутствие ее не отопрут даже тебе. Посторонись и не лезь.

Створка открылась под рукой фон Вегерхофа легко, без скрипа и шороха; бросив взгляд внутрь, тот помедлил, смотря на пол передней, и медленно переступил порог, обойдя что-то по пути. Курт шагнул следом и остановился, глядя на тело перед собою — слуга, обыкновенно отпиравший ему дверь, лежал на спине, но лицо его смотрело не в потолок, а в пол; шея была похожа на простыню, выкрученную старательной прачкой. Фон Вегерхоф присел подле него на корточки, приподняв и отпустив неподвижную руку; рука ударилась о камень с глухим стуком.

— Убит несколько часов назад, — вывел тот тихо, поднимаясь. — Закрой дверь.

— Думаешь, в доме уже никого?

— Никого… — повторил фон Вегерхоф, как показалось, с растерянностью, и вдруг сорвался с места, бросившись по лестнице бегом.

Курт поспешил следом, не убирая оружия, но понимая, что стриг, скорее всего, прав, и в доме нет ни одной живой души. Стук подошв доносился уже с третьего этажа, и он ускорил шаг, на повороте лестницы едва не споткнувшись о тело второго слуги; тот лежал в невообразимой луже смешавшейся с пылью крови, поперек шеи пролегла широкая бледно-красная рана, и сквозь эту жуткую усмешку мертвой плоти можно было видеть обрубки артерий и вен. «Так я узнал, что могу вскрыть человеку горло ударом ладони», припомнил Курт, обходя загустевшую кровавую грязь. Еще два тела лежали у выхода на третий этаж — лицо одного из них так же смотрело за спину, а у второго лица не было вовсе — вместо него зияла багровая вмятина с белыми вкраплениями дробленных в осколки костей…

Фон Вегерхоф стоял на пороге комнаты с настежь распахнутой и почти сорванной с петель дверью, прислонившись к стене спиной и уронив взгляд под ноги; приблизившись, он остановился тоже, глядя мимо него на то, что было внутри. В отделанной явно по женскому произволению комнате на широкой, как ржаное поле, кровати лежало тело в бирюзовом платье, разметав в стороны тонкие руки.

— Ты не проверишь, жива ли она? — тихо выговорил Курт, и тот качнул головой.

— Нет, — с усилием отозвался стриг. — Я услышал бы.

Он помедлил мгновение, обозревая комнату с порога, и неспешно прошел внутрь, осматриваясь вокруг. В коридорах и передней не был сдвинут с места ни один предмет мебели — там убийства происходили быстро, быть может, секундами; здесь же царил разгром. Несколько вышитых подушек валялись как попало у стены, один из стульев, опрокинутый, лежал у самой двери, под ногами хрустели осколки каких-то склянок и баночек, сломанный чьей-то подошвой гребень серел неровными обломками у низенького столика, посреди стола, залив водой старое дерево, лежал раздавленный глиняный кувшин, и к мокрым доскам прилипли лепестки увядших цветов. «Дать надежду, снова загнать в угол и — словно случайно выпустить… И вкус тогда совсем другой»…

О том, что для обращения нужно нечто большее, чем смерть от укуса, он теперь знал доподлинно, однако память все никак не желала избавляться от уже устоявшихся суждений, и к телу убитой Курт подступил осторожно, впервые ощутив нервную дрожь в присутствии мертвеца. Причина смерти была ясна и без осмотра, он понял, что случилось, еще не войдя в эту комнату, и, взглянув на тело, лишь вздохнул, болезненно покривив губы; на горле виднелись теперь уже легко распознаваемые отметины, рукава платья были разорваны вдоль, и на обеих руках чуть выше запястья краснели все те же два отверстия от некогда впивавшихся в вены зубов. На лице убитой закаменело выражение отчаяния и ужаса. «Человек забывает все, что происходило, если не стоит цели вызвать страх и усугубить боль намеренно»…

— Слуги просто убиты, а она — вот так… — проговорил он, когда фон Вегерхоф приблизился. — Это Арвид. Месть за убитого птенца. Верно?

Тот медленно присел на краешек кровати, не ответив и даже не взглянув в его сторону, и Курт отступил назад, не окликнув его и не повторив вопроса.

— Ей не было и двадцати, — тихо вымолвил стриг, осторожно, словно боясь разбудить, коснувшись мертвой руки. — Она этого боялась больше всего — вот такой смерти. Она не выходила на улицу даже днем без самой крайней на то необходимости; Эрика всегда полагала, что этот дом — самое безопасное место на свете.

«Эрика». На миг Курт ощутил нечто вроде удивления тем фактом, что у предмета его насмешек было имя, что когда-то была жизнь, были свои мысли и свой мир…

— Откровенно говоря, и я полагал так же, — заметил он, тоже чуть сбавив голос. — Как они смогли войти? Дверь не взломана.

— Дверь им отперли изнутри, — бесцветно отозвался тот, все так же не отводя взгляда от мертвых глаз. — Попросту Арвид велел это сделать. Я упоминал о таком, помнишь…

— Он и это может? Подчинить себе — вот так, запросто?

— Так запросто, — эхом отозвался Фон Вегерхоф, с усилием отведя взгляд в сторону, и, потянув за край покрывала, набросил его на тело, укрыв белое лицо.

— Она теперь… — нерешительно уточнил Курт, и стриг качнул головой, рывком поднявшись:

— Нет. Она теперь — нет. Ее теперь просто нет, и все.

Еще мгновение тот стоял неподвижно, глядя на укрытое тело, и медленно отвернулся, прошагав к залитому водой столу.

— Можно считать, что ее никогда и не было, — договорил фон Вегерхоф, толкнув пальцем глиняный кувшинный черепок, и тот закачался по столешнице, словно маленькая лодка с обломанными бортами. — Меньше двадцати лет на свете — просто явилась в этот мир на один миг. Чтобы встретить меня — и исчезнуть.

Глиняная лодочка качнулась в последний раз, замерев, и стриг коротко прихлопнул ее ладонью, словно огромное насекомое. Приподняв руку, он замер, глядя на выступившую на коже крупную алую каплю, и Курт, вздрогнув, отскочил назад, когда огромный массивный стол врезался в стену, разлетевшись от удара в куски и оросив комнату градом сухих щепок.

— Я найду эту тварь, — с шипением выдавил фон Вегерхоф, складывая слова через силу. — И порву на части. Очень медленно.

— Не сможешь, — возразил Курт тихо, стряхивая с плеча древесную труху, и, встретив неторопливо обратившийся к нему горящий взгляд, вздохнул: — Не стращай. Меня — нечего. Даже если мы его и найдем — это он порвет нас. И очень быстро. Ты сам сказал — он сильнее. Ты сам сказал — Арвид покидает город. Ты сам упомянул о том, что теперь неизвестно, как его искать. Мне жаль твою…

— Назови ее так еще раз, — предложил тот с явственной угрозой, и он кивнул:

— Прости. Знай я, что такое может быть… Мне жаль, что так вышло, Александер. Сочувствую. Правда. Знаю, что слова «надо успокоиться» и «думай здраво» в таких ситуациях звучат…

— Бессмысленно?

— Именно. Но я их скажу. Полагаешь, я сам не хочу отыскать этого выродка? И не вздумай упомянуть сейчас о треклятых двух тысячах как моем стимуле. Но мы всё в том же положении, что и вчера или неделю назад: мы не знаем, как его искать и где.

— Теперь он найдет нас сам, — не сразу откликнулся тот, отвернувшись, и прислонился к стене, обессиленно опустив голову. — Меня, если точнее. Когда — неведомо, но за мною он вернется. Теперь это дело принципа.

— Потому что, по его мнению, убийство любовницы неравноценно убийству птенца?

— И это тоже, — тихо согласился фон Вегерхоф. — С точки зрения того, кто живет в том мире, это вещи несравнимые. Затраты на это. Создать птенца — не слугу, вытянуть его, воспитать — это немало сил, нервов и времени. Найти любовницу — дело, быть может, одного дня. Для него — так. А кроме того… Кроме того, он никогда не простит мне, что той ночью я заставил его растеряться, и что я это увидел.

— Извини еще раз… — нерешительно возразил Курт, — однако… Тот парень не показался мне особенно растерянным. Я бы сказал, что он был довольно спокоен, учитывая ситуацию.

— Учитывая ситуацию… — повторил стриг с болезненной усмешкой. — Ситуация сложилась так, что он убил бы меня на месте, не увидь он того, что увидел, и не почувствуй того, что почувствовал. Он никогда не видел подобных мне, никогда о таких, как я, не слышал. Мои дневные похождения вкупе со многим другим — признак высшего, но высшего во мне он не почувствовал; он спросил о моем мастере — но сам же и должен знать, что принадлежность мастера к высшим не безусловно делает таковым его птенца; а о ядовитой крови не слышал вообще никто и никогда. Тогда я ушел живым, потому что он просто не знал, что ему со мной делать и чего можно ожидать от меня. И ты — так и остался бы на той улице, не спрятался бы ты от мастера вот так, в подвальной дыре в десяти шагах от него; он не заметил тебя, не услышал, не учуял — потому что был поглощен другим. Он растерялся — передо мной. Вот что занимало его тогда. И что не может не выводить из себя сейчас. Той ночью он фактически испугался конфликта со слабейшим. Это было видно. И это было для него…

— Постыдно? — подсказал Курт, когда тот замялся; фон Вегерхоф кивнул:

— Можно сказать и так.

— Позорно, — продолжил он. — Унизительно.

— Наверняка подобные слова он бормотал эти дни, круша мебель, распугивая птенцов по углам и придумывая для меня подходящую месть. Но и этого — ему будет мало.

— Иными словами, все это — не наказание, а предупреждение? «Это будет с тобой»?

— Да, — выдохнул тот, прикрыв глаза, и когда стриг вновь поднял голову, отраженный зеркальный блеск в них исчез. — Он вернется… Вот только, если «успокоиться» и «думать здраво» — мы не можем полагаться на это. Он вернется только тогда, когда закончит те дела, ради которых был здесь, когда дело, кое мы пытаемся разрешить, уже будет нами проиграно. Ты прав — мы в прежнем положении: его надо искать. Ты прав: когда найдем, это мало что изменит. И ты прав: я ему не противник.

— Пока, — с нажимом уточнил Курт и, когда бесцветный взгляд поднялся навстречу, повторил: — Сейчас. Сегодня не противник. Ведь, как я понимаю, именно подобные ситуации подразумевали отец Бенедикт и Майнц, говоря, что ты имеешь кое на что право. Как я понимаю, и прежде тебе дозволялось это самое кое-что. Будем говорить прямо: если даже в здравом состоянии ты слабее него, то сейчас, по мерилам вашей братии, ты и вовсе хилей ребенка. Словом, брось играть в подвижника, Александер, и приводи себя в норму. Приходи в силу. Всеми доступными способами… Знаю, — поморщился он, когда фон Вегерхоф уныло усмехнулся, недоверчиво качнув головой. — Самого себя слушаю, и поражаюсь. Но ты нам не нужен полумертвым. Мертвым, к слову, тоже крайне малополезен.

— Мal nécessaire[130], — негромко проронил стриг, глядя в пол под собою, и Курт покривился:

— De deux maux il faut choisir le moindre[131], сказал бы я.

— Ну, хоть кто-то из нас совершенствуется, — вздохнул тот, тяжело оттолкнувшись от стены, и кивнул в сторону двери: — Выйдем отсюда. А ты, полагаю, и вовсе предпочел бы на время удалиться?

— К чему б это?

— Я обещал тебе завтрак, однако мой повар, видишь ли, от всего произошедшего в некотором роде потерял голову…

— Брось, — оборвал он, нахмурясь. — Ты что же — всерьез полагаешь, что я после всего вот этого мимоходом похлопаю тебя по плечу, скажу «бывает дерьмо» и отправлюсь жевать отбивные?.. Я, разумеется, вскоре действительно покину этот дом — но для того, чтобы вызвать стражу. По закону ты обязан поставить в известность городские власти; ты ведь намерен это сделать?

— Разумеется, — безвыразительно откликнулся фон Вегерхоф, на миг приостановился на пороге комнаты и зашагал по коридору к лестнице, так и не обернувшись на укрытое тело на кровати. — Все это нам на руку, верно? Наилучшее доказательство справедливости твоих слов. Если стража разнесет эту весть по всему городу, это будет весьма кстати.

— Не отрывайся на мне, — укоризненно выговорил он. — Это не я разгромил твой дом.

— Никакого сарказма, Гессе. Просто пытаюсь «успокоиться» и «мыслить здраво». Случившегося не исправишь, и все, что остается, это повернуть зло к добру. Теперь совету придется терпеть твои выходки, терпеть тебя самого в Ульме, смиряться с множеством твоих решений и с тем фактом, что кое-кто из горожан таки займет твою сторону, пусть и из соображений исключительно шкурных. Если произошедшее поможет нам найти эту мерзость, я, разумеется, не стану благодарить судьбу за гибель Эрики, но хотя бы смогу сказать, что была она не напрасной… Буду искренне благодарен, однако, если сейчас ты возьмешь эти неприятные заботы на себя. Я, с твоего позволения, останусь и… Просто хочу осмотреть дом. Бог знает, что тут еще может обнаружиться — быть может, нечто такое, чего посторонним лучше не видеть и не знать…

— Да, — не стал спорить Курт, удержавшись от того, чтобы обернуться на комнату с неподвижным телом на кровати. — Конечно. Я понимаю.

Привлеченные к происшествию стражи явились в дом с голубятней под крышей спустя полчаса. Курт встретил их на первом этаже у двери, над телом первого убитого, не оскорбившись на то, что никто из троих солдат не поприветствовал майстера инквизитора, равно как и не удивившись тому, что самый молодой из них, едва взойдя на ступени второго этажа, выбежал прочь, притиснув к губам ладонь.

— Силы небесные… — проронил один из оставшихся, оглядывая побоище на лестнице с ужасом, не решаясь подступить ближе к телу, возлежащему в кровавой каше; Курт вздохнул:

— Это вряд ли.

— Матерь Божья… — продолжил страж, ступив к подъему на третий этаж, и остановился, переглядываясь с товарищем, серым, словно бумага. — Это чем же его так?.. Лицо в затылок… не голова, а миска…

— Кулаком, — пояснил Курт, и когда тот рывком обернулся, смотря на него с недоверием и подозрительностью, прошел дальше, обойдя распростертые на пути тела и поманив солдата за собой. — Идем в эту комнату, взглянешь еще на кое-кого. Сам все поймешь.

— Святые угодники… — помянул тот, шагнув следом, и остановился, обозревая разгромленную мебель; на разлетевшийся о стену стол страж взглянул настороженно, на миг обернувшись в коридор, и медленно подошел к кровати с укрытым телом.

— Это хозяйской любовницы комната, верно? — уточнил второй, силясь говорить ровно и выдержанно; Курт кивнул.

— Была, — коротко отозвался он, сдернув покрывало в сторону, и оба солдата отступили на шаг, не отрывая окаменелых взглядов от тонких рук и белой шеи с явственно различимыми следами зубов.

— Господи Всемогущий…

— Да, — согласился Курт, — и Он, и угодники, и Матерь Божья в особенности понадобятся заступниками ульмскому совету, если и это убийство они также попытаются замять. Я все знаю, — кивнул он в ответ на два напряженных взгляда. — Знаю, что был убит один из вас пару дней тому, и — знаю, как. Знаю, что об этом вам было велено помалкивать.

— Майстер инквизитор…

— Гессе, — поправил он, смягчив тон. — И не надо оправдываться — знаю я также и то, что уж вам-то подобные выходки поперек горла. Просто передайте мои слова, если и теперь кто-либо из ратманов подаст мысль о том, что и в этом случае надлежит хранить молчание. Если они попытаются замять дело, я повторю все сказанное сам, явившись лично и присовокупив к этим словам Знак и все свои полномочия, которыми до сего дня медлил пользоваться не иначе как по доброте душевной и от избытка христианской долготерпеливости.

— Теперь-то уж, думаю, навряд ли, — отведя взгляд от неподвижного тела, вздохнул страж. — Господин барон — это ведь не солдат какой-то…

— Ну, господин барон, слава Богу, пока живехонек, — возразил Курт, и тот закивал:

— И впрямь — слава Богу, неплохой он человек, жаль бы было, уж лучше б совет перекусали к чертям, прости меня Господи… Майстер Гессе, виноват, — оговорился страж, понизив голос и обернувшись на убитую мельком, — но можно нам уже выйти отсюда? Не подумайте чего, но только малость не по себе тут… Что господин барон живой, это хорошо, — продолжил тот уже на улице, вдохнув весенний воздух полной грудью. — Уж он-то в глотку вцепится, если такие дела пожелают оставить в неизвестности. Все знают, как он эту деваху… в том смысле — что… Ну, что не просто, как все, а… Вы передайте ему соболезнования, там… ладно?.. Да и челядь перебили, погром в доме — нет, такое не замнешь.

— Это хорошо, — кивнул Курт, значительно присовокупив: — Полагаю, ничего удивительного не будет в том, что горожане — так, вдруг — об этом узнают. Слухи подобного рода растекаются скоро, верно ведь?

— Да… — чуть настороженно согласился страж, бросив исподтишка взгляд на товарищей. — Я так мыслю — верно. Слухи — дело такое. Поди сыщи потом, кто все начал…

— Сегодня ж праздники, — заметил второй солдат, кивнув неопределенно вокруг. — Пасха и… апрельский… Сколько ж народу на улицах будет по темноте, вообразить боязно…

— Стало быть, — вздохнул Курт, — будем надеяться, что слух о том, насколько в городе опасно, а тем паче ночью, разойдется уже сегодня. Ради безопасности горожан — это было бы весьма уместно… Я так полагаю, более у меня нет причин задерживать вас здесь и дальше. Все, что было необходимо для отчета вышестоящим, вы увидели, а расследование, как вы сами понимаете, вести будут уже не они — я. Подобные дела это наша епархия.

— Не завидую я вам, майстер Гессе, — тихо выговорил страж, на миг зажмурившись и мотнув головой, точно надеясь вытряхнуть из нее все увиденное. — И вам, и вообще — вашим… Знаете, я по сию пору от души полагал, что ваше ведомство… виноват… всеми вот такими историями только мозги людям дурит.

— Да, — усмехнулся он понимающе. — Знаю. Не ты первый.

— Как же вот так вот служить можно… Кошмары после не донимают?

— Привыкаешь ко всему, — неопределенно отозвался Курт и, когда ему навстречу выбросилась рука — явно необдуманно, механически, по привычке — не замявшись, пожал раскрытую ладонь: — Ну, бывай. Удачного дня желать не стану.

— Где уж тут… — согласился страж растерянно, отступив назад и глядя на свою руку с удивлением, словно поражаясь, откуда же она вдруг взялась.

Глава 18

В свою гостиницу Курт все же завернул — что бы ни говорилось фон Вегерхофу, а бессонная ночь и миновавшие полдня были скверным кушаньем. На требование подать к завтраку все равно что и немедленно владелец замялся, очевидно, припоминая, не упустил ли из виду что-либо из церковного правила, и, наконец, осветился нерешительной улыбкой:

— Сей же миг, майстер инквизитор, — присовокупив, уже уходя: — Веселых вам праздников.

— Уже веселюсь вовсю, — согласился он хмуро, с усилием подавляя зевок, и когда от соседнего стола донесся жизнерадостно-издевательский голос, в висках противно и мелко застучало.

— Что за мрачность, — укорил его уже знакомый торговец, что советовал убираться из Ульма прочь. — В такие дни. С Днем дурака вас, майстер инквизитор.

— Это какого? — уточнил Курт, не оборачиваясь. — Который вздумал воскреснуть ни с того ни с сего?

— Да бросьте вы, — не унимался тот. — Ну, и с Пасхой, если угодно. Да какая разница — хоть сегодня не смотрите волком. А то я себя и впрямь начинаю чувствовать неуютно.

— И не напрасно. Этой ночью стриг — тот самый, которого уже нет в городе — убил снова. Наверняка тоже решил отметить праздник.

— И с чего же вы взяли, что это именно штриг? — с нескрываемой снисходительностью уточнил тот; Курт демонстративно задумался:

— В самом деле — с чего?.. Дайте припомнить; двое со свернутыми шеями, один с головою, пробитой ударом кулака, один со вскрытым горлом… Да, вспомнил. Еще девушка — обескровленная. Прокушены руки и шея. С праздником, — ответно пожелал Курт, когда торгаш настороженно притих. — Минувшей ночью этот мифический стриг ворвался в дом барона фон Вегерхофа, перебил его людей, разгромил дом и убил его содержанку. Приятно повеселиться этим вечером, господин Вассерманн.

— Это что же — апрельская шутка с инквизиторской особостью? — уточнил тот с нерешительной улыбкой, и он кивнул:

— Ну, разумеется. Посмейтесь вместе с бароном. Он оценит.

Усмешка торговца сгинула, и в зальчике повисла тишина, сохранившая свою нерушимость во все время его скорого завтрака, и лишь закрывая за собою дверь гостиницы, Курт услышал зародившийся гомон.

Ульм, и прежде оживленный и беззаботный, сегодня плавал в гвалте, по-своему упорядоченной суете и людских толпах, каковые, судя по одеяниям и доносящимся до его слуха возгласам, справляли явно не Светлый Праздник. Сегодня впервые на висящий открыто Знак никто не косился и, кажется, вовсе не обращал внимания; майстера инквизитора задевали плечами и локтями, едва ли не коленями, однажды даже втерев в гурьбу нетрезвой и крайне увеселенной молодежи и после извергнув прочь, навряд ли это заметив. Протолкавшись сквозь человечью реку, Курт выбрался на окольные улицы, пройдя мимо дома фон Вегерхофа; у дверей топтались четверо носильщиков и мялся недовольный страж, от которого было узнано, что пострадавшего счел своим долгом навестить один из членов рата. Будут уговаривать не поднимать шума, предположил солдат мрачно. Праздничная неделя только началась, и если один из богатейших и известнейших людей Ульма вздумает развести панику, неприятно будет всему городу, а в первую очередь — прочим, чуть менее богатым и не столь известным, каковыми являются устроители празднеств, торгаши и владельцы пивнушек и трактиров.

Дверь распахнулась спустя полминуты, исторгнув прочь узнаваемую с первого взгляда необъятную фигуру ратмана Штюбинга в черно-белом камзоле. Завидев Курта, тот остановился, не сразу сумев сбросить с лица мину крайнего раздражения, граничащего с бешенством.

— Вы начинаете казаться мне вездесущим, юноша, — выговорил он сквозь принужденную улыбку. — И вы скверно влияете на вашего друга.

— Он отказался замять происшествие? — уточнил Курт уверенно и шагнул ближе, едва удерживаясь от того, чтобы ухватить ратмана за грудки: — Вы! Неужто вам могло прийти в голову, что он согласится? В вас самом хоть что-то человеческое осталось, или вы так защищаете этого стрига, препятствуя мне выследить его, потому что сами сродственны этой твари?

— Осторожней, юноша, — оскорбленно вскинулся тот. — Я ведь могу привлечь вас к суду; вы назвали должностное лицо Ульма тварью?

— Вы болван, Штюбинг, — устало отозвался он, отступив. — Вижу, что не ошибся в своем мнении об этом городе, если такие, как вы — его лицо, совесть и разум… Пшел вон, алчный боров, и чтобы больше я не видел тебя в этом доме снова, если только ты не явишься для извинений и оправданий.

Толстые дрожащие губы ратмана приоткрылись, так и не сумев издать ни звука, и Курт, развернувшись, зашагал прочь, успев увидеть одобрительно-восхищенное лицо приставленного к Штюбингу стража.

У дверей «Моргенрота» стояла знакомая крытая повозка с лиловыми шторками, уже почти загруженная тюками и сундучками, однако возницы на месте еще не было. Владелец гостиницы встретил майстера инквизитора с учтивой настороженностью, на сей раз проводив к нужной комнате и доложив о его приходе без пререканий и проволочек.

— Вы невозможны, майстер Гессе, — укорила Адельхайда, когда дверь закрылась за ним. — В прошлый раз я нарочно предупредила владельца о вашем появлении, но мы ведь договорились, что больше вы так поступать не будете. Знаете, что мне пришлось придумать тогда? Что вы подозреваете меня в еретических наклонностях и приходили для допроса.

— Самое невинное и безопасное обвинение в этом городе, — отмахнулся он, кивнув на молчаливую горничную, замершую поодаль: — Она так и будет здесь стоять?

— «Она» в курсе расследования, майстер Гессе. И Лотта будет знать обо всех важных происшествиях; я полагаю, если вы вот так, открыто, явились сюда, произошло нечто и впрямь серьезное.

— Да, — согласился Курт, все же косясь на ее помощницу с подозрением. — Этой ночью Арвид устроил погром в доме Александера.

Адельхайда нахмурилась, глядя в его лицо придирчиво, и, отступив, присела на краешек убранной подушками широкой скамьи.

— Если это апрельская шутка, майстер Гессе, — произнесла она напряженно, — то это не смешно.

— Вы все сговорились, что ли? — чуть повысил голос Курт. — Это, по-вашему, остроумно?

— Должна признать, нет. Полагаю, чувство юмора у вас напрочь отсутствует.

— Вы просто плохо меня знаете. На самом деле я весельчак.

— Прошу прощения! — окликнула их Лотта, и та кивнула:

— Все верно, просто меня несколько озадачила эта новость… Послушайте, вы всерьез? он явился к Александеру?

— Пока он был на пасхальной всенощной, — кивнул Курт, садясь на стул напротив. — Вошли просто. Убивали всех. Очень быстро.

— Убиты все?

— Слуги — убиты, — подтвердил он и, помедлив, докончил: — Эрику убивали трое. Судя по всему, одновременно.

— О, Господи… — тяжело выдохнула Адельхайда, на миг опустив голову, и распрямилась снова. — Как он?

На секунду Курт приумолк, подумав о том, что еще пару локтей в сторону — и тот стол просто размазал бы его по стене…

— Держится, — отозвался он, наконец.

— Лотта… — тихо попросила Адельхайда через еще мгновение тишины.

Та, кивнув, молча вышла, осторожно прикрыв за собой дверь, и он невесело усмехнулся:

— Стало быть, все же не полностью «в курсе».

— Относительно сущности Александера — нет. По ее мнению, он наш эксперт в этой области… Теперь, майстер Гессе, подробней; что именно произошло?

— Александер думает, что Арвид обладает способностью к внушению; по его словам, у мастеров такое не редкость. Замок не взломан, и первый из убитых обнаружен прямо у порога, так что я склонен с ним согласиться — все выглядит так, что слуга отпер и открыл им дверь. Прочие найдены по пути к верхней комнате — судя по всему, те просто выбегали на шум, и их убивали походя. Девушка, похоже, успела запереть дверь…

— Нет, — возразила та ровно. — Просто она всегда это делает, когда Александера нет дома.

— Вот как… Я сделал такой вывод, потому что ее дверь была вырвана из петель с мясом — возможно, ударом ноги. В ее покое, в отличие от прочего дома, вообще полный разгром; думаю, сейчас я не ошибусь, если скажу, что ее гоняли по всей комнате перед тем, как убить.

— Александер точно в порядке? — с нажимом повторила она, и Курт вздохнул:

— «В порядке» — это вряд ли. Но старается держать себя в руках, хотя я не знаю, чего от него можно ожидать — то ли он окончательно впадет в уныние и хандру, то ли, напротив, пустится во все тяжкие. Я бы, откровенно говоря, предпочел второе. Но… У меня сложилось чувство, — нехотя поделился Курт, не глядя на собеседницу, — что он боится нарушить свой весьма затянувшийся пост. Особенно после случившегося. Боится увидеть в Арвиде себя самого. Боится напомнить себе, что и сам когда-то…

— … развлекался тем же? — договорила Адельхайда, когда он запнулся, и кивнула: — Я знаю. Ничего. Он придет в себя. Александер справится. Он со многим справился, совладает с собою и теперь.

— Вы в нем так уверены.

— У него нет выбора. Просто сейчас ему нелегко, поймите сами, майстер Гессе. Он и без того обречен терять друзей и близких, а когда это происходит прежде срока, к тому же по его вине…

— Вы так думаете? — перебил Курт с невольной резкостью, и та качнула головой:

— Он так думает. Ну, и, если говорить откровенно… Его ошибка всему причиной. Его несдержанность две ночи назад. Из-за этого пропали втуне все наши старания, бессонные ночи, многие недели ожиданий; из-за этого, быть может, вовсе развалилось дело, и из-за этого Арвид пришел в его дом. Вы сами это знаете; я это знаю, и — он это знает… А кроме того, даже если бы в случившемся не было его прямой вины, он все так же корил бы себя — просто потому, что Эрика жила бы, как и прежде, если бы просто не связала свою судьбу с ним. Сейчас вам его, наверное, не понять…

— И надеюсь, что не пойму никогда, — отозвался Курт убежденно. — Я не впервые такое вижу. Я сам побывал в мерзостном положении, когда не сторонний мне человек оказался в заложниках, и от меня зависело решение его судьбы. Мне это не понравилось. В Кельне один из моих сослуживцев потерял обоих детей, потому что кто-то ночью попытался поджечь его дом. Я видел, как он живет с этим. Сегодня я видел Александера… Со мной такого не случится. Я не стану рвать на себе волосы, когда кто-то причинит вред моим близким, чтобы нанести рану мне, потому что ни жен, ни детей, ни возлюбленных у меня никогда не будет; и точка.

— Только служба? — чуть заметно улыбнулась Адельхайда; он пожал плечами:

— Это безопасно и рационально. Это не мешает работать. Не мешает думать. Подобное положение вещей не приводит к срывам и провалам.

— Довольно потребительский подход к собственной жизни.

— Вы так думаете?.. Госпожа фон Рихтхофен, вы настаивали на том, чтобы я видел в вас не просто женщину, а такого же служителя Конгрегации, как я сам; так ответьте мне честно и без обид на то, что я спрошу. Когда вы попали к нам?

— Пять лет назад, — отозвалась та; он кивнул:

— Вот именно. Вам двадцать восемь, и вы все еще не замужем — отчего?

— А вы предпочитаете прямоту, майстер Гессе, да?

— Бросьте, мы ведь не при дворе, и я не пытаюсь уловить вас в свои сети, мне ни к чему крутить хвостом; говорю как есть, потому что я говорю с сослуживцем. Так почему вы все еще одна?

— Память о муже вами не примется как аргумент? — невесело улыбнулась Адельхайда; он дернул плечом, кивнув:

— Отчего же, я и такое видел…

— Но это не обо мне, так?.. — договорила она и вздохнула, отмахнувшись. — Тут вы правы. Замужество — это конец работе…

— … без которой уже никак. С которой теперь сверяются все желания в жизни, все прихоти или нужды, которая и есть мерило всего на свете. Это навсегда. Вы тоже втянулись, госпожа фон Рихтхофен, поэтому и ваша жизнь столь же потребительским образом принесена вами в казну Конгрегации. Вздумаете обвинить меня в бездушии — и тем самым первой сознаетесь в нем же… Александера это не касается. Он не выбирал эту службу; да он и не служит — он агент, не только de jure, а и de facto. Он и остался в Конгрегации, как остаются агенты — под давлением, неважно, вербовщика или же безличной необходимости. А любой агент искренне мнит себя или пытается себя сделать простым человеком, который не лишен земных радостей и заурядного течения жизни и который чувствует себя мерзко, когда эта видимость разбивается о реальность, как правило, разбивается вдребезги и неожиданно. Не могу не согласиться с его мыслями — да, ничего бы не случилось с этой девушкой, не имей она отношения к нему. Да, лучше не иметь таких привязок. Proximus sum еgomet mihi[132] — вот от какого credo не бывает проблем. Для тела — в его распоряжении половина девиц Ульма, которые наверняка дадут все, чего ни попросит, с превеликим удовольствием. Для души — лучше завести котенка и заботиться о нем; в конце концов, если однажды он найдет свою кошку пришпиленной к двери уборной — невелика потеря… Бог с этим, — оборвал он сам себя, отмахнувшись. — Александер плохо на нас влияет; отчего-то вдруг потянуло на философию, как бы не впасть в меланхолию вовсе… Возвратимся к делу.

— Как скажете, — отозвалась Адельхайда с мимолетной улыбкой. — К делу.

— Сегодня у меня довольно странный день, — сообщил он со вздохом. — С самого утра я удивляюсь тому, что сам же говорю и делаю… Точно так же не могу поверить, что сегодня пришел к вам не только для того, чтобы поставить в известность о произошедшем, но и — дабы спросить совета. Быть может, я не специалист в проведении подобных операций, однако, сдается мне, наши планы в связи с этим должны претерпеть некоторые изменения. Когда я задал вопрос «что теперь» Александеру… Его унылое «не знаю» меня не слишком удовольствовало.

— Александеру сейчас не до того, чтобы думать за других, — согласилась та. — Боюсь, эта почетная обязанность ложится теперь на меня… Вы правы, майстер Гессе, планы изменяются. Александер должен был присутствовать на празднестве в замке моей тетки с первого же дня, и вас он должен был привести с собою, но теперь… Весь город знает, что Эрика была для него не просто любовницей, что он не отпускал ее от себя ни на шаг (никто ведь не догадывался, что она сама не желала покидать дом); и если на второй день после ее смерти он пустится веселиться, это будет подозрительно и странно. Кроме того, сейчас у него уйма вполне материальных забот — перевести новую прислугу из замка, проследить за тем, чтобы дом привели в порядок…

— С другой стороны, тот факт, что ему не хочется оставаться в жилище, где погибла не безразличная ему женщина — разве не будет воспринят с пониманием?

— Неплохая мысль, — кивнула Адельхайда, тут же возразив: — Однако же, для решения этой проблемы ему достаточно будет перебраться в одну из гостиниц — любой владелец сдаст ему этаж целиком и со скидкой, только лишь аd honōres[133]… Кроме того, его деловые партнеры всполошатся, и Александеру придется приложить немало красноречия и самообладания, дабы убедить их в том, что его личная жизнь и беззащитность его дома не объединены с жизнью деловой и защищенностью капиталов. Это тоже потраченное время. Вы — также не сможете теперь покинуть Ульм хотя бы в ближайшие пару дней. Стриг снова нанес удар, произошло новое убийство, убийство не единичное, к тому же в пострадавших — человек, которого все горожане почитают за вашего давнего друга, и если вы, едва переступив его порог, отправитесь развлекаться… Не в вашем это характере — это поняли уже все. Боюсь, первое время мне придется управляться одной.

— Собственно говоря, — заметил Курт, — не вижу причин к тому, чтобы я действительно не остался в городе. Быть может, Арвид солгал. Быть может, он не покинул Ульм. Может, я сумею что-то узнать…

— Ничего вы не сумеете, — возразила та уверенно. — И он не солгал — случившееся лишнее тому доказательство. Это прощальный взмах, майстер Гессе. А также задел на будущее; когда он завершит свои дела, он, убеждена, вернется к противостоянию с Александером.

— Он тоже полагает так… Однако мое присутствие на вашей высокородной попойке…

— Будет обеспечено, майстер Гессе, — строго оборвала Адельхайда. — И необходимо. Я не принижаю собственных возможностей, однако же, я одна и не могу быть всюду и слышать всех; обыкновенно это приходится делать, но сейчас ситуация такова, что мы не знаем, сколько у нас времени в запасе. Вы мне нужны оба — и вы, и Александер, одно лишь присутствие которого подле нашего неизвестного объекта расследования может раскрыть дело в полминуты.

— И как же вы предлагаете это обеспечить, госпожа фон Рихтхофен?

— Я вышлю вам официальное приглашение — обоим. По всем правилам. Не явиться после этого Александер не сможет; и вы тоже, майстер Гессе фон Вайденхорст, учтите это и на будущее… Потеря первых пары-тройки дней, конечно, неприятна, однако не играет существенной роли — упомянутая вами «попойка» начнется с турнира, где будет уйма ненужного и постороннего в нашем деле народу, второй день уйдет на то, чтобы отсеять их, и лишь к третьему дню подтянутся «свои», которые и интересуют нас с вами.

— Еще и турнир? — покривился он насмешливо. — Господи, это-то вы к чему придумали?

— Это не моя идея, — с заметным недовольством пояснила та. — Это задумка тетушки. Когда я подвела ее к мысли о, как вы выразились, «высокородной попойке», она придумала учинить празднество по устоявшимся традициям ее молодости; она не говорила об этом вслух, но я подозреваю, что в ее голове вызревает план подыскать мне таким образом подходящего мужа. Судя по ее довольно неуклюжим намекам, я не ошибаюсь. Найти богатого мужа из своего сословия в наше время практически невозможно, посему, по ее мнению, следует хвататься хотя бы за «настоящего мужчину и рыцаря».

— Каковым, несомненно, и был ее покойный супруг — образец для всех на свете…

— Остерегу вас, кстати, майстер Гессе, — строго заметила Адельхайда, — от того, чтобы вы назвали «покойным» моего дядюшку в ее присутствии. Строго говоря, его нельзя полагать бесспорно мертвым. Попросту однажды он решился предпринять паломничество по святым местам и монастырям Германии, из коего так и не возвратился; было это лет тридцать назад, однако тетка до сей поры ожидает его возвращения. Прислуга исправно убирает его комнату, конюшие следят за тем, чтобы его любимый жеребец был в порядке… Само собою, любимого жеребца дядюшки давно нет в живых, однако на подобные мелочи тетка внимания не обращает; в стойле топчется гнедой, и этого ей довольно. На месте дяди за столом на редких торжественных обедах лежит его перчатка и парадный меч, и страшная немилость ожидает того, кто осмелится высказать уверенность в его гибели где-то по пути домой. Согласна, с головой у тетки не все в порядке, но в остальном она милая и даже благодушная старушка. Если вы умудритесь ей приглянуться, будете иметь право на свободу действия и слова в ее жилище. Кстати, это будет несложно — она верная католичка и полагает Инквизицию единственным оплотом добропорядочности в нашем преисполненном грехом мире. Она гессенка, и «весь этот баварский сброд» считает еретиками от рождения, заранее обреченными на адские муки.

— Так я вам нужен для установления добрых отношений с тетушкой?

— С тетушкой у меня отношения самые наилучшие — как и с любым родственником, которого видишь два раза в год. К прочему, она знает, что расследование смерти ее родного племянника, моего мужа, было проведено столь удачно именно моими стараниями, посему во мне она души не чает. Имея же в виду тот факт, что я — ее единственная оставшаяся в живых родня, вы и вовсе оставите в стороне все вопросы… Вы, майстер Гессе, мне нужны по иной причине. Музыканты, трюкачи — все это будет, однако это привычно, набило оскомину и наскучило давным-давно; но вот нечто подобное вам — это что-то новенькое и занимательное. Вы будете украшением нашего торжества.

— Вроде оленьих рогов над очагом? — уточнил он сумрачно, и Адельхайда серьезно качнула головой:

— Быть ли вам на том празднестве рогами и для кого — вам решать, хотя я бы вас остерегла от столь несвоевременных развлечений; проблемы с буйными мужьями нам ни к чему… Нет, майстер Гессе, вы будете — вроде живого оленя. Или медведя. Умеющего кланяться дамам, разговаривать с мужчинами и улыбаться детям. Впрочем, если вы окажетесь неспособным к этому — не беда; никто не удивится. Что бы вы ни сделали, это вызовет живейший интерес и будет воспринято как должное, вскочите ли танцевать на перила балкона или внезапно начнете декламировать псалмы. В этих краях живой инквизитор — нечто необычайное, а уж тем паче инквизитор с рыцарской цепью, к тому же, заслуженной перед Императором собственными силами; вся их заинтересованность будет направлена на вас. Вы мне нужны для отвлечения внимания, майстер Гессе. Для того, чтобы эти вечера за поглощением яств и напитков прошли не так, как обыкновенно. Не так, как все они привыкли. Чтобы присутствующие думали по большей части об одном занимающем их предмете.

— Благодарю, — кисло отозвался Курт. — Говорящим медведем бывать пока не доводилось; наверняка и это будет неоценимым жизненным опытом. Вот только не кажется ли вам, госпожа фон Рихтхофен, что присутствие человека с Сигнумом насторожит нашего неизвестного подозреваемого, если он и впрямь окажется среди ваших знакомцев?

— Всенепременно насторожит, — кивнула та убежденно. — Насторожит, взволнует, встревожит. Надеюсь, выведет из равновесия. Особенно если он уловит на себе ваш испепеляющий, подозревающий во всех смертных грехах взгляд, каковым вы, не сомневаюсь, будете одарять каждого в трапезной зале.

— Это указания к действию?

— Это констатация факта. Вы и на меня смотрите так, и на Александера, и на прохожих на улицах города. Наверняка и на себя самого в зеркале. В нашем случае это неплохо.

— Пусть так, — отмахнулся он, — однако же, нет полной убежденности в том, что и там что-то будет найдено. Что мы не проведем несколько дней, чревоугодствуя и погрязая в праздности, ничего, кроме изжоги, через это не обретя. Не прощу себе, если это будет так.

— А главное — мне не простите как автору этой идеи? — договорила она; Курт кивнул:

— Не стану отрицать. Буду говорить откровенно: Александер верит в вас, и, быть может, он прав, не знаю — он уже работал с вами, ему виднее. Возможно. Я… я вам верить не могу. Я не могу поручиться за то, что вы знаете, что делаете. Не могу быть уверенным в том, что вы поступаете верно, и я должен слушаться ваших советов и указаний.

— У вас есть альтернатива, майстер Гессе? — безмятежно поинтересовалась та. — Есть свой вариант? Свой план — лучше, чем мой? Поделитесь, обсудим, и, вполне возможно, примем его к действию. Я не глумлюсь, я говорю вполне серьезно.

Курт недовольно поджал губы, опустив взгляд в пол, понимая, что возразить ему нечего.

— Планов у меня нет, — вынужденно сознался он, и Адельхайда кивнула:

— Верно. Планов у вас нет. Их, собственно, нет и у меня — нет и не было, и вся эта суета с «высокородными попойками» тоже придумана не мною. Наше с вами руководство сочло, что это будет правильно. Мне, так же, как и вам, было сказано то же самое: «Si melius quid habes, arcesse, vel imperium fer»[134]. Но и у меня мыслей также нет. Никаких… Утешьтесь, — сострадающе улыбнулась она. — Пусть вам станет легче оттого, что вы не выглядите глупее меня — мы с вами в этом деле заплутали вместе, одинаково не имея ни малейшего представления о том, в какую сторону выбираться.

— Слабое утешение.

— Понимаю… Вот что, майстер Гессе, — подытожила Адельхайда со вздохом. — Сейчас мы ничего не придумаем — вот так, с наскока. Давайте придерживаться прежнего плана, а пока я советую вам отдохнуть. Вы не спали всю ночь, и это утро явно не прибавило вам сил. Ну, а после… Вы надеетесь что-то выловить в Ульме? У вас на это будет дня два, попытайтесь. Если что-то наклюнется, и вы сочтете, что ваше присутствие здесь необходимо и далее — но на самом деле необходимо! — на мое приглашение вы напишете ответ. В шифре, разумеется. Я буду знать, какова ситуация, и подлажу свои действия под ваши. Если же за это время вы ничего не найдете — станем двигаться и дальше по намеченному пути. Это принимается?

Курт ответил не сразу, понимая правоту собеседницы и уже устав злиться на себя за то, что ничего не может противопоставить ее словам и действиям.

— Как вы сказали об Александере… — отозвался он, наконец. — У меня ведь тоже нет выбора, так?

***

«Моргенрот» Курт покинул, пребывая во власти головной боли, однако раздражало не то, что мозг раскалывался надвое, а тот факт, что боль была той самой, до сих пор ни разу за время этого расследования им не ощущенной — так резко, остро, словно от пыточного крюка, лоб над переносицей ломило лишь тогда, когда разум пытался осмыслить то, что уловил неосознанно, когда он что-то упускал из виду, не придав этому значения или позабыв. К своей гостинице Курт брел медленно, перебирая в памяти все сказанное, увиденное и услышанное, но всё не мог понять, к чему приложить мысль.

Он встал, как вкопанный, спустя минуту и развернулся, оттолкнув с дороги одного из прохожих и едва не споткнувшись о другого, устремившись по улицам все так же бегом, во второй раз за время этого дознания пожалев об отсутствии помощника. Людские толпы к этому послеобеденному часу стали гуще и крикливее, и сейчас как никогда прежде захотелось выкатить на запруженную празднующими площадь пушку, зарядить ее стальной сечкой и гаркнуть в эту вопящую и хохочущую орду, расчистив себе дорогу и водворив тишину…

К главным воротам Курт почти подлетел, вознеся благодарственные моления, когда среди пасмурных и совершенно не праздничных физиономий солдат увидел знакомое лицо — того самого, что рассказал о смерти Бамбергера две ночи назад.

— Снова на воротах? — уточнил он после приветствия, и страж неопределенно повел плечами:

— Да я почти всегда тут, на улицах редко… Майстер Гессе, — понизил голос тот, — а верно говорят, что дом барона фон Вегерхофа разгромили этой ночью?

— Верно, — отозвался он хмуро. — Убили всю челядь и любовницу.

— Штриг, говорят…

— Верно говорят… Что-то в прошлый раз и ты не представился, и у меня как-то из головы вылетело, и не сложилось; как звать?

— Кальк, майстер Гессе.

— Кальк… — повторил он и, бросив взгляд вокруг, шагнул в сторону, потянув стража за собой. — Вообще говоря, именно потому я сейчас здесь — из-за стрига… Парни, мне нужна помощь.

— Вы нашли, где он прячется? — побелев, уточнил тот почти шепотом, и Курт вздохнул:

— Если бы… Боюсь, все хуже. Или лучше, как знать… Не могу сказать тебе, как именно, но — я узнал, что стриг мог уйти из Ульма. Возможно, это не так, а возможно, я и не ошибаюсь; мне надо это проверить. От этого будут зависеть мои действия впредь.

— Понимаю… — растерянно проронил солдат и неловко пожал плечами: — Но чем мы-то можем помочь?

— Мне надо узнать кое-что у привратной стражи, которая была на посту минувшей ночью и утром — до этой смены. Это, я так понимаю, немало народу, а я один, у меня это займет целый день, да к тому же — я ведь не знаю всех вас в лицо и по именам…

— Понимаю, — повторил солдат, — но… Я бы с радостью помог; вы ведь хотели б, чтобы я поговорил, верно?.. вот только я лишь два часа как заступил, и если сейчас уйду с поста — мне не поздоровится.

— Вали на меня, — отозвался Курт, не замедлив. — Скажи — я велел; после того, как сегодня я прилюдно нахамил одному из ратманов, и он это съел, никто не удивится ни тому, что я вздумал здесь распоряжаться, ни тому, что ты подчинился. Можно даже не лгать о том, что именно я просил выяснить — им это все равно ничего не скажет; да и сомневаюсь, что кто-то вообще будет спрашивать — всем здесь наплевать на мое расследование. И не думаю, что твое отсутствие заметят; а твои товарищи тебя не выдадут, верно? Наверняка прикроют не в первый раз — всякое ведь случалось за время службы… Брось, — отмахнулся он нетерпеливо, когда страж поджал губы. — Что же я — не человек? все понимаю.

— Турнут меня со службы, майстер Гессе… — тоскливо вздохнул страж, глядя поверх его головы на бойницу надвратной башни, и, наконец, решительно махнул рукой: — А, черт с ним. Если это вам поможет изловить того кровососа…

— Не уверен — предупреждаю откровенно. Вполне вероятно, сегодня мы узнаем, что его и впрямь больше нет в городе.

— Это тоже немало, — кивнул тот, — пусть хотя бы так. Узнать, что бояться больше нечего — тоже хорошо. Хоть какая-то уверенность — хоть в чем-нибудь… Что надо спросить, майстер Гессе?

— Грузы на воротах досматриваются, — начал Курт, отступив еще на два шага в сторону. — Любые; от этого зависит ввозная пошлина — так?.. Мне надо знать, не провозили ли этим утром то, что вскрывать запретили — что-нибудь длинномерное вроде ящика локтей пяти в длину или гроба…

— Уж точно нет, — решительно оборвал его страж. — Понимаю, к чему клоните; но поверьте, майстер Гессе, если б через ворота кто-то вез гробы — наши парни не посмотрели бы, что заколочено; отрывая рыдающую родню от крышки, вскрыли бы и убедились, что там чисто труп, что не тварь. В этом — можете даже не сомневаться.

— Знаешь, если из города он ушел, я и сам не верю в то, что ушел таким образом. Он… Они твари гордые. Надменные. Мы для них никто, и вот так корячиться, чтобы провести нас, позорно прятаться в деревянном ящике — это лишь в крайних случаях, не настолько высоко они нас ставят. Да и — для этого надо довериться другому смертному, а это опасно… И все же спроси. И скажи — пусть передадут всем, чтобы впредь следили; ведь не обязательно должен быть гроб — просто что-то довольно вместительное, что не позволяют вскрыть.

— Есть ведь и речные выходы, — заметил солдат, и Курт кивнул:

— Есть. Но там спрятаться еще сложнее, еще опаснее — ну как перевернется его вместилище? Куда ему выплывать тогда ясным днем? А ночью уйти вплавь… Такой, как он, не станет мокнуть и пачкаться, скрываясь от людишек. Есть способ проще, каковым, если он и впрямь покинул Ульм, он наверняка и воспользовался. Скорее всего, он просто вышел из ворот ночью — своими ногами.

— Ночью ворота на запоре, майстер Гессе, — обиженно возразил страж. — И никто никому их не отопрет — не за мзду, если вы на это намекаете. Имперский город, дело серьезное; чем потом откликнется такое двурушничество — Богу одному ведомо, а мы проверять не собираемся. И так, знаете, Ульм в прошлом с землей сравнивали — кто знает, для чего вот такие ночами шастать будут? В этом отношении все серьезно, поверьте на слово. Понимаю, вы можете поспорить, дежурства на воротах — дело прибыльное, все знают, но это вот так, днем, по мелочи с какого торгаша срубить; ночью — все строго. А теперь уж тем паче, майстер Гессе. Наши все на ушах стоят.

— Но меня вы впустили, — заметил он, и тот кивнул:

— Впустили. Потому что — Знак и Печать.

— А если грамота, подтверждающая важную должность? Если бумаги с особыми полномочиями?.. Спроси и об этом. Не было ли этой ночью спешных «гонцов» от совета или кого-то в таком роде. Однако и на такое он вряд ли пойдет — уж больно сложно. Не это мое основное подозрение. Мне, Кальк, надо знать вот что: не случалось ли у кого из стоящих на воротах провалов в памяти этой ночью.

Солдат нахмурился, даже отступив на шаг назад, глядя на собеседника непонимающе и настороженно, и отозвался не сразу.

— Это в каком смысле? — переспросил он, наконец, и Курт шагнул за ним следом, пояснив по-прежнему тихо, все так же поглядывая, не обращает ли кто излишне пристального внимания на их беседу:

— В самом дословном, Кальк. Видишь ли… — он помедлил, подбирая слова, и понизил голос еще больше: — Видишь ли, это одна из их способностей. Эти ребята, кто постарше и посильней, могут попросту приказать любому человеку сделать то, что они хотят. Между нами; так он вошел в дом барона этой ночью — снаружи, через дверь, через стену взял под контроль слугу, и тот отпер им двери.

— О, Господи… — проронил тот едва слышно. — Так стало быть, все это напрасно — запоры на дверях, ставни, замки; все зря? Ничто не спасет?

— Если он захочет — он войдет, — подтвердил Курт со вздохом. — Мы в Конгрегации этих тварей изучили неплохо, и поверь в то, что я говорю. Это так. Обыкновенно они не напрягаются, ловят народ на улицах, но бывает и такое. Посему — если он покинул Ульм, если вышел, то вышел вот так — так же, как вошел в дом барона. Приказав его выпустить. Того, что делал под таким внушением, человек может и не помнить; не обязательно — но может, это зависит от того, насколько силен стриг и насколько глубоко он подчиняет. Это мне и надо выяснить, Кальк. Быть может, кто-то из твоих товарищей помнит, как отпирал ворота, как выпускал кого-то, не желая сам этого делать, и теперь молчит об этом, потому что уверен, что никто его не поймет. Но я — пойму. Или, возможно, пара-другая минут попросту выпала из памяти — у одного из них или, быть может, у всей смены разом, как знать. Если кто-то из стражей этой ночью внезапно обнаружил себя растерянным, забывшим, что делал только что, не помнившим, куда ушла часть времени — мне надо знать это. Если такое произошло, стало быть, он и впрямь вышел из города.

— Вот бы дай-то Бог, а… — с тоскливой надеждой проронил солдат и, повстречав его взгляд, смутился. — Понимаю, вам это не на руку, майстер Гессе, если он уйдет… простите, но не порадоваться не смогу. Понимаю еще, что, раз ушел от нас — придет куда-то еще, и там начнут люди умирать, и не по-христиански как-то выходит — дескать, не меня едят, и ладно; Бамбергер потому и погиб — потому что не так мыслил… Но у меня дети здесь. Семья. Не смогу не вздохнуть, если ваша мысль подтвердится. Уж простите.

— Я понимаю, — сочувствующе кивнул он. — Это нормально.

— А если его тут больше нет… Вы что же — за ним? Куда же? Как выяснить?

— Рано пока об этом, Кальк; не знаю. Одно точно — куда он, туда и я, пока не возьму гада за яйца… Так что же — могу я на тебя рассчитывать?

— Конечно, майстер Гессе, какие вопросы; вот только одна проблема: те, кто сменился, сейчас по всему городу разбрелись. Кто-то дома, кто-то нет… Один я набегаюсь. Сколько времени уйдет, чтобы достать каждого, кто на воротах стоял… Ничего, если я приятелям расскажу, в чем ваша мысль, и их привлеку к этому делу?

— Ничего, — дозволил Курт. — Даже неплохо. Быстрей управимся.

Тот скептически покривился в ответ, но лишь спустя два с половиной часа он понял, насколько страж оказался прав. Пройти от одного края города до другого и прежде было нелегко, а сегодня, казалось, эта задача была вовсе невозможной — к вечеру празднующих все более прибавлялось, они становились все разнузданней и возбужденней, толпы — все гуще и плотнее, и что начнется к ночи, когда и без того изрядно подогретые граждане свободного города дойдут до кондиции, страшно было и вообразить.

Предоставив солдату отлов основной массы соратников, уже сменившихся с дежурства, Курт обошел все ворота города, включая, вопреки собственным выводам, и речные, выяснив, что за время их смены никаких подозрительных ящиков, мешков и тюков вывезено не было. Навестив по пути несколько домов и съемных комнат, он побеседовал с доставшимися на его долю стражами, пребывающими на отдыхе после ночного бдения, не выяснив также ничего, что могло бы привлечь его внимания, и к главным воротам Ульма он возвратился уже к вечеру, когда солнце цеплялось кромкой диска за холмы на западе.

Похождения солдата увенчались большим успехом — это Курт понял, уже издали увидев кучку стражей, собравшихся у ворот, слушающих своего соратника с неослабным вниманием.

Ночная стража западных ворот незадолго до наступления утра, когда сон одолевает всего более, а тишина и безлюдье воцаряются даже в этом городе, внезапно утратила ощущение времени. Стражей было трое, прочие спали в караульном помещении при надвратной башне; еще минуту назад, по их словам, все сидели кружком, рассказывая устаревшие байки и анекдоты в сотый раз, дабы изгнать сон и развеять скуку, и вдруг каждый из них обнаружил себя в нескольких шагах в стороне, не помнящим, как прервал разговор и для чего отошел от круга света и тепла, создаваемого факелами. Некоторое время каждый прятал друг от друга глаза, полагая, что это странное оцепенение коснулось лишь его; к утру, открывшись таки друг другу и обсудив произошедшее, стражи рассудили, что о диковинном событии лучше всего будет умолчать.

— Так значит, нет больше штрига в Ульме, майстер Гессе? — с надеждой подытожил Кальк, и он лишь молча вздохнул.

Александер оказался прав, права оказалась Адельхайда — Арвид не солгал, говоря, что покидает город. И, как знать, быть может, если бы не убийство его птенца, он ушел бы из Ульма уже той ночью…

— И все же не расслабляйтесь, — отозвался он, наконец, не веря себе самому. — Мало ли что.

До гостиницы Курт добирался уже по сумеркам, с усталым раздражением уворачиваясь от празднующих горожан, с ужасающим мастерством изготовленных соломенных чучел и попросту палок, разряженных в ленты и листья. Ни одного поздравления с наступившим днем Пасхи он так и не услышал, зато пожелания со счастливым Днем дурака сыпались со всех сторон, в конце концов создав чувство, что сегодня майстер инквизитор отмечает свой день рождения, и ощущение собственной глупости сегодня было весьма уместно.

Уснуть он себе просто приказал. Этот полезный талант был открыт им в себе задолго до уроков Хауэра — когда единственным возможным способом уйти с улиц, спрятаться от окружающего мира были сны, когда усталость и уныние начинали граничить с отчаянием, а жизненный путь виделся не иначе как короткой темной улочкой с тупиком впереди, маленький Курт научился уходить от реальности по собственному произволению. Надо было лишь расслабиться, закрыть глаза и дышать — медленно, глубоко, стараясь не думать ни о чем, включая собственное желание уснуть. Пробуждался он также в четко назначенное себе время, длился ли сон минуты или же часы. Но если от неприятностей детства можно было уйти довольно легко, то проблемы взрослой жизни доставали его и там, в дальних краях по ту сторону сознания, и от такого сна Курт вставал разбитым, лишь чуть менее усталым и злым на весь белый свет и себя самого. Разум пытался постичь хоть что-то и там, в видениях, производя смутные решения и делая туманные выводы, а посему в последнее время подобным способом сомнительного отдохновения он старался не злоупотреблять, предпочитая потратить время на работу. Однако бывали дни или ночи, когда выбора не оставалось: работать было невозможно либо же не над чем, и такой отдых был все же куда плодотворнее бесцельного блуждания по комнате из угла в угол.

Глава 19

Совершившиеся в Светлую среду похороны привлекли не меньше зрителей, чем произошедшее накануне выступление глотателя огня; на фон Вегерхофа таращились, точно на диковинку, перешептываясь и указывая пальцами на тело Эрики. У выхода из церкви подле стрига вновь возникла фигура Штюбинга; ратман стоял спиной, и лица его Курт не видел, зато глаза фон Вегерхофа были различимы явственно и четко, и на мгновение подумалось, что тот не сдержится и выкинет какую-нибудь глупость, однако, судя по тому, как толстяк застыл на месте, когда стриг уже удалился, тот обошелся словесным порицанием.

Фон Вегерхофа он навестил к вечеру, появившись в его обиталище впервые с того воскресного утра. Прохожие косились на крышу дома, стопорясь и переговариваясь, и ненадолго Курт приостановился тоже, глядя на столб темного дыма, поднимающийся из трубы. Дверь отпер слуга с лицом настороженным и бледным; да и вся новая прислуга, спешно переведенная в городской дом из замка, была испуганной, притихшей и словно бы вовсе безгласной, ощущающей себя явно не в своей тарелке. Требование майстера инквизитора убираться прочь слуга воспринял со смятением, попытавшись несмело возразить и явно не представляя, что ему делать, и для того, чтобы избавиться от его докучливой услужливости, пришлось приложить некоторые усилия и толику жесткости.

Фон Вегерхоф обнаружился в занимающей половину второго этажа огромной трапезной, сегодня неестественно пустой и гулкой; в обеденной зале перед полыхающим вовсю очагом покоилась груда сваленных как попало вещей. Приблизившись, Курт разглядел ворох платьев, юбок и лент, а в очаге, чадя чернотой, прогорала пара легких кожаных башмачков. Стриг сидел на полу, упершись в колено подбородком, и смотрел в огонь, на своего гостя даже не обернувшись. За эти дни фон Вегерхоф похудел еще больше и словно бы высох; и без того бледное лицо заострилось и побелело, а отражающийся в прозрачных глазах огонь делал его вовсе похожим на призрак.

— Мог бы и встретить, — укоризненно выговорил Курт, остановясь рядом. — Твои новые холуи невоспитанны до неприличия. Прекословить инквизитору… Мрак.

Тот не ответил, лишь едва заметно поведя плечом, и, широко размахнувшись, бросил в очаг шелестящее шелком платье, свернутое в сиротливый комок.

— Новости, — уже серьезно сообщил Курт, отступив от пламени на шаг назад. — Мне пришло приглашение от Адельхайды.

— Да, — наконец, разомкнул губы тот. — Мне тоже.

— Дело продолжается, — как можно мягче напомнил он. — Надо ехать на эту пирушку. Арвида в городе нет, и здесь мы ничего не разыщем. Я завтра еду.

— Езжай, — отозвался стриг тускло, и в огонь полетело еще одно платье, блеснув серебряным шитьем. — Я буду там послезавтра.

— Выбирайся из этой мути, Александер, — настоятельно потребовал Курт. — Это никуда не годится. Приходи в себя, ради всего святого; вспомни, наконец, кто ты такой и что должен делать. Очнись. Надо ехать.

— Являться вовремя — de mauvais ton[135], Гессе, — бесцветно улыбнулся тот, не отрывая взгляда от очага. — Если прибывать на подобные встречи в назначенный час, могут счесть, Dieu préserve[136], что я человек ответственный и обязательный, а это скучно… Я появлюсь послезавтра.

— Если не появишься, — предупредил Курт, отступая к двери, — я вернусь. И притащу за шиворот.

— J'aimerais voir[137], — откликнулся фон Вегерхоф и, выдернув из пестрого вороха тонкую, как паутинка, нижнюю рубашку, отправил ее следом за платьем.

Свою комнату он предпочел за собою не оставлять, съехав из гостиницы на явную радость своим соседям и ее владельцу — когда торговец Вассерманн после новости о нападении на дом фон Вегерхофа спешно покинул Ульм, хозяин стал одарять своего неудобного постояльца укоряюще-печальными взглядами, посматривая на оставшихся клиентов с благодарностью, надеждой и тоской. Шагнув на улицу и закрыв входную дверь, Курт живо вообразил, как там, за его спиной, все присутствующие в трапезном зальчике разом вскочили на скамьи и столы, откупорив лучшие вина, разразившись радостными гиками и вскинув над головами шапки.

Ульм вообще словно бы закатил грандиозные проводы своему мучителю — остатки празднующих все еще шатались по улицам вперемешку с уже приступившими к всевозможным работам горожанами, и даже привратная стража выглядела изрядно повеселевшей, и напутствия, направленные вслед майстеру инквизитору, были довольно-сострадающие и искренне радостные. «Он может вернуться в любую ночь», — предупредил Курт напоследок, успев увидеть, как оживленные лица осунулись, и в глазах солдат вновь собрались тучи.

Верить ли себе самому, он не знал, и путь до замка полувдовствующей баронессы фон Герстенмайер преодолевал по большей части шагом, опустив руки с поводьями и глядя на медленно ползущую под копытами дорогу рассеянно и отстраненно, размышляя над тем, что назойливо лезло в голову все эти дни. Арвид покинул город на своих двоих, затратив часть ночи на произведенное им нападение на дом фон Вегерхофа; означает ли это, что следом за ним ехала целая телега, груженная гробами или ящиками для льда, или еще каким-то вместилищем, которое должно было дать ему укрытие от солнца? Выпустили ли подчиненные им стражи целый караван, в котором, кроме птенцов, была еще и пара простых смертных, долженствующих обеспечить дневную охрану? Или же убежище на ближайший день находится поблизости, и он действительно связан с кем-то из окрестных «фонов», как и было упомянуто в этой в высшей степени странной записке?..

До замка Курт добрался, так ни в чем и не определившись, решив для себя, что этот вопрос пока будет покоиться на дальней полке среди множества других, столь же неясных и трудноразрешимых.

Родовое гнездо фон Герстенмайер высилось на голом, как локоть, холме, окруженное внушительной стеной; отсутствие барона явно не сказалось ни на наружном показном состоянии имения, ни на внутреннем, как стало ясно, когда майстера инквизитора пропустили сквозь внешнее кольцо укреплений. Замок ограждался двойной стеной, выстроенной еще во времена оны, однако и по сию пору пребывающей в полном порядке, на металлических деталях ворот не намечалось ни следа ржавчины, на деревянных — ни единой трещины; внутренний двор блистал чистотой, свойственной не всяким городским площадям, своими размерами и выверенностью и в самом деле напоминая небольшой город. Замки, виденные им до сих пор, отличались редкостной безалаберностью в устроении и поддержании оного, здесь же царил порядок и согласованность в каждом деянии каждого самого мелкого существа, включая, кажется, двух щенков, с редкостной для их возраста невозмутимостью возлежащих у колодца. Дворня не шастала — вышагивала, обыкновенных для столь населенного обиталища выкриков и постороннего шума не было, да и вообще все это строение напоминало не жилой замок, а более военный лагерь, ожидающий, к тому же, с минуты на минуту высочайшей инспекции. «Милая старушка», отладившая и блюдущая сию систему, кажется, существовала лишь в обществе собственной племянницы, оказаться же хоть на миг на месте одного из здешней прислуги Курт не захотел бы ни за какие сокровища в мире.

Центральная башня с округлыми тяжелыми боками отстояла поодаль, мрачная и непритязательная, окруженная еще обнаженными деревьями, кустами и свежевскопанными, взрыхленными холмиками и полосками земли, где в будущем наверняка прорастет нечто малонужное, но приятное глазу, вроде роз или садовых лилий; голый сад тянулся вдаль, теряясь из виду и обступая со всех сторон центральную башню и двухэтажный каменный дом, в разверстых подвальных дверях которого по временам исчезали и появлялись сосредоточенные, собранные бойцы этого переднего края благопристойности и традиций.

Несносно дорогостоящая гостиница, покинутая им сегодня, с ее услужливыми работниками, сегодня показалась забегаловкой для бедноты и спившихся игроков — того, как из-под него выдернули коня, Курт почти не заметил, как не сумел и сообразить, каким образом его вещи перекочевали с седла в руки одного из челядинцев. На лице молодого, быть может, младше него самого, парня не отобразилось ни единого чувства из тех, что, несомненно, вызвал вид новоприбывшего в сравнении с нарядами и скарбом прочих гостей, и в высказанном предложении проследовать за ним Курт не уловил ни тени пренебрежения, неприятия или чего бы то ни было еще, кроме хорошо поставленной предупредительности, преисполненной чувства собственного достоинства и неизбывной гордости за место своей службы.

Тушеваться и робеть в присутствии знатных особ он перестал уже давно, не почитая зазорным повысить голос на герцога Рейнского или нахамить Кельнскому архиепископу, однако сегодня и здесь внезапно пробудилось уже забытое чувство собственной малости и неуместности. Утвердиться в этом прибежище взыскательности можно было бы, представься возможность отчитать хоть бы этого свыше меры вышколенного прислужника, однако ничего, к чему можно было бы прицепиться, Курт так и не нашел — его комната походила чистотой и аккуратностью на операционную келью, учтивость прислуги не переходила грани, за которой начинается заискивание либо, напротив, замаскированная дерзость, и теперь, глядя в окно на огромный вылизанный двор, он с непритворным любопытством и некоторым напряжением ожидал встречи с генералом этой твердыни.

Созерцание окружающего мира было прервано спустя четверть часа — дверь за его спиной открылась без стука, и шагнувшая в комнату Адельхайда поинтересовалась без тени смущения:

— Надеюсь, я не застукала вас в непотребном виде, майстер Гессе?

— А ну как застукали бы? — отозвался он, и та передернула плечами:

— Это не смертельно. Надеюсь… Тетушка намеревалась приветить вас лично, однако в этот час у нее традиционное вечернее недомогание, то есть, второй послеобеденный сон, посему большая часть ее обязанностей лежит на мне. Встретить вас я, однако, не смогла — здесь сегодня форменный апокалипсис; кто-то приехал, кто-то уехал, кто-то остался, дворне надо отдавать новые распоряжения, в том числе касательно мест за столом… Но это вам навряд ли интересно. Как вас устроили?

— Хорошо. Даже слишком.

— А Александер, паршивец, снова не прибыл в назначенный день, — констатировала Адельхайда с наигранным вздохом, тут же убрав усмешку. — Видели его перед отъездом? Как он?

— Отвратительно, — искренне ответил Курт. — Если завтра его не будет, я намерен вернуться в город и…

— Он будет, — уверенно возразила та, берясь за ручку двери. — Увидите. Просто он пытается прийти в себя, злоупотребляя своими выходками… Что ж, отдыхайте; вечером у нас начнется работа, советую выспаться. Если же не желаете сейчас пребывать в четырех стенах — можете прогуляться по саду, никто здесь вас не остановит и с лишними вопросами лезть не станет. О вашем status’е предупреждены все вплоть до последнего помощника младшего поваренка. К сожалению, показать вам имение изнутри я не могу — нет времени. О начале ужина вас оповестят.

***

О начале ужина было оповещено все владение баронессы фон Герстенмайер разом, и не знакомый с замковыми порядками майстер инквизитор поначалу принял торжественное завывание рогов за сигнал тревоги или бедствия, каковое заблуждение развеял лишь все тот же юный слуга, явившийся в его комнату с предложением проводить гостя в трапезную залу. «Я найду дорогу», — возразил он, и парень немедленно исчез, поклонившись, не возразив ни словом и не замявшись на пороге ни на мгновение дольше необходимого.

Курт выждал четверть часа, слыша в коридоре, окружающем гостевые комнаты, голоса и шаги, шорох платьев и стук башмаков по камню пола; будучи еще не знакомым с хозяйкой, явиться всех позже наверняка было нарушением правил приличия, однако вместе с тем и избавляло от опасности попасть в неловкое положение. Неизвестно, укажет ли ему столь предупредительная прислуга его место за столом или же сочтет это само собой разумеющейся мелочью, не стоящей нарочитого внимания, и попасть впросак было бы очень некстати. «Когда зван будешь», говорил еще Лука, «придя, садись на последнее место, чтобы звавший тебя, подойдя, сказал: друг! пересядь выше; тогда будет тебе честь пред сидящими с тобою»… Однако апостол явно не представлял себе, что такое репутация служителя Инквизиции в глазах окружающих. Если сейчас позволить себе ошибиться в такой малости, невзначай усесться за один стол с низшими — это на все оставшиеся дни устроенных здесь празднеств создаст ему славу человека не уверенного в себе, не знающего себе цены, нерешительного, а кроме того — не знакомого с кодексом рыцарского сообщества, к которому, пусть и лишь de jure, принадлежит.

Его и в самом деле скудный запас сведений в этой области говорил о том, что его место именно там — где-то вдалеке от приближенных баронессы, занимающих главный стол, со всевозможными мелкими приблудами, обладающими, кроме титула, меча и цепи, лишь неохватным самомнением. Как «господин фон Вайденхорст» он не мог рассчитывать ни на что большее, нежели общество таких же свежеиспеченных рыцарей, еще вчера, быть может, начищавших сапоги своему сюзерену. Однако звание «майстер инквизитор Гессе» давало привилегию расположиться едва ли не у самой вершины хозяйского стола, подле владельца замка, был бы таковой в живых, либо же владелицы как блюстительницы его имения. Что изберет в качестве линии поведения упомянутая владелица, было неведомой тайной; для решения же этого вопроса самостоятельно познаний гостя уже не хватало. Теперь же, когда собравшиеся явно заняли большую часть скамей, вычислить среди них свое надлежащее место должно было быть куда проще.

Из комнаты Курт вышел спустя минуту после того, как стих гомон за дверями, отыскав главную залу без труда, однако на пороге оной на миг запнувшись. Не видя еще пестрого собрания за массивной дверью, он понимал, что разительное отличие его от прочих, столь явно бросившееся в глаза еще в ульмской гостинице, здесь будет и вовсе ошеломляющим. До сих пор его выходы в высокое общество и посещения замков начинались со слов «вы арестованы» либо же, в лучшем случае, «ответьте на пару вопросов», и внешний вид господина дознавателя при том имел значение даже не третьестепенное.

Сегодня, будь его воля, Курт ограничился бы лишь сменой своей дорожной одежды, и теперь, с некоторым усилием переступая порог шумной залы, он ощущал себя разряженным пугалом — ни разу до сих пор, кроме дня посвящения, не надеваемая, цепь на шее позвякивала при каждом движении, пристегнутый сегодня не за спиной, а, согласно правилам, на боку меч мешал непривычной тяжестью, и лишь Знак на груди вселял если и не хладнокровие, то хотя бы некоторую долю уверенности.

Ворон в курятнике, успело мелькнуть в голове, когда Рубикон порога остался за спиной. Кладбищенский ворон среди разноперого птичника…

«Еt mulier erat circumdata purpura et coccino et inaurata auro et lapide pretioso et margaritis habens poculum aureum in manu sua[138]» — пришла вторая мысль, когда сидящая подле древней, вытянутой, как сельдь, старухи Адельхайда привстала навстречу гостю. Золота, правду сказать, на ней не было вовсе, камней ровно в меру, жемчуга графиня фон Рихтхофен не носила, судя по всему, принципиально, да и лиловое платье слабо походило на порфиру, и ее кубок стоял на столе еще не наполненным, однако воображение уже откатилось назад по тексту, живо нарисовав эту черноволосую женщину верхом на багряном звере. Без порфиры.

— Ну, а вот и вы, майстер Гессе, — с заметным укором поприветствовала она, указывая на похожий на трон древний стул с высоченной, как замковая стена, спинкой. Стул помещался рядом с нею, через место от тетки; стало быть, при расположении гостя в пространстве учитывались все его звания, просуммированные и умноженные друг другом…

«Еt lapidis pretiosi et margaritis et byssi et purpurae et serici et cocci et omne lignum thyinum et omnia vasa eboris et omnia vasa de lapide pretioso et aeramento et ferro et marmore[139]» — текла уже сама собою мысль, пока глаза всеми силами старались не бегать по сторонам, а голова — не вертеться, точно у попавшего впервые в город деревенского пастуха. К указанному ему месту Курт прошел молча, не принеся извинений за опоздание, хотя по тому, как внезапно сорвалась с места и заскользила вдоль столов прислуга, ясно было непреложно, что все это сияющее сообщество ожидало только его. За стол он уселся неспешно, подчеркнуто лениво, дабы неловким движением не выдать собственного смятения; к взглядам, провожавшим его на улицах городов и деревень, он уже привык — к взглядам косым и робким, презрительным, озлобленным, ненавидящим, даже уважительным, случалось ощущать на себе и взор любопытствующий, но бывать предметом досужего интереса для трех десятков присутствующих разом, не имея возможности хотя бы просто уйти, еще не приходилось.

От камней, мехов, серебряного и золотого блеска рябило в глазах, и с каждым мгновением все больше хотелось отпустить какую-нибудь глупую выходку, лишь чтобы перестать быть точкой пересечения десятков глаз. На приветствие хозяйки замка Курт ответил рассеянно, понимая вместе с тем, что надо взять себя в руки не только ради предстоящей работы, но и для того, чтобы не показаться бессловесным неотесанным пнем, каковым он себя, по чести говоря, сейчас всецело и ощущал. Макушка начала уже, кажется, дымиться, и он, не сдержавшись, поднял голову, устремив прямой взгляд в глаза сидящего напротив него человека, укутанного в меха так, словно за дверью носилась февральская вьюга. Мгновение прошло в неподвижности, и взгляд высокородного гостя смятенно скользнул прочь, отчего на душе ощутимо полегчало. Отстрелив подобным же образом еще нескольких назойливых зрителей, Курт ощутил, как овладевшее им оцепенение уходит, сменяясь глубоким, однако уже давно привычным раздражением.

Короткая предтрапезная молитва замкового капеллана прозвучала как-то неловко и торопливо, и обычного, как он полагал, для таких застолий оживления при виде принесенных блюд не наступило — большинство гостей сидело недвижимо, глядя теперь уже в стол, не размыкая рта и не поднимая глаз. Обосновавшиеся в углу музыканты вступили едва слышными переборами, и эти ненавязчивые звуки были единственным, что не давало огромной зале потонуть в тишине. Придя уже к выводу о том, что его присутствие здесь напрасно и послужит лишь помехой задуманному делу, Курт заметил, как словно невзначай, походя, мужская половина гостей подставляет кубки под разносимые по зале кувшины вот уже во второй раз за те несколько минут, что истекли с начала этого ужина. Лишь теперь он отметил и хорошо различимую муть в глазах некоторых из них, и подрагивание рук, и тот факт, что женская часть приглашенных едва слышно, но все же перешептывается между собою. Все верно, понял он, не скрывая наползающей на губы усмешки. Лишь немногие, включая его самого, проводят свой первый вечер в этом замке, прочие же гостят здесь уже третий день, наверняка по достоинству оценивая при этом содержимое не только кладовых радушной хозяйки, но и ее погребов…

— Наверное, стоило предоставить майстеру инквизитору право благословения пищи.

В первое мгновение Курт не сразу понял, кому принадлежит уверенный, крепкий голос, прозвучавший рядом с ним, лишь спустя миг осознав, что заговорила хозяйка этих владений. Заданный вопрос равно мог адресоваться как капеллану, вмиг притихшему, так и собственно майстеру инквизитору; смотрела баронесса фон Герстенмайер при этом в свое блюдо, и понять, кто же должен ответить на ее слова, оставалось неясным.

— О, нет, — возразил он, выждав время и уверившись, что капеллан погряз в безмолвии. — К чему мне отнимать у других их работу? quod quisquis norit in hoc se exerceat[140].

— А как движется ваше дело? — поинтересовался гость в мехах. — Или это тайна следствия?

— Вы припозднились, майстер Гессе, — заметила Адельхайда, когда Курт замедлил с ответом, придирчиво разглядывая вопросившего в упор. — Посему — позвольте я представлю вам хоть некоторых из наших гостей. Это Эберхарт фон Люфтенхаймер — с не столь давних пор здешний ландсфогт.

— De jure, — поправил ее тот. — Пытаюсь быть в курсе текущих дел — но город меня в них не посвящает; стараюсь вникать в местные обычаи — но их попросту нет. Кроме, быть может, неизбывной заносчивости и вольнодумства. После императорского двора мне такое в новинку — не знаю, что с ними и делать. Я здесь чуть дольше году, и за это время я услышал больше смелостей и откровенных дерзостей, чем за все свои шесть десятков лет.

— Вот к чему приводят эти веяния, — заметила хозяйка непререкаемо. — Когда города принадлежали достойным родам, подобного и помыслить было нельзя. Теперь же это гнезда безначалия, безвластия, рассадники хаоса.

— Не могу возразить, — согласился Курт, предпочтя не упоминать тот факт, что именно представители достойных родов и прошествовали на помост после его расследования в Кельне; фогт осторожно кашлянул, привлекая к себе внимание, и он вздохнул: — Дело движется, господин фон Люфтенхаймер. Правду сказать, медленно — помощи от местных властей, вы правы, не дождешься; однако и своими силами можно кое-чего достичь.

— Я полагала, — вновь заговорила баронесса, — что вы прибудете вместе с бароном фон Вегерхофом; отчего вы один, майстер инквизитор? Надеюсь, даже его скверного воспитания недостанет на то, чтобы не ответить на приглашение.

— Александер обещал быть; всего лишь сейчас он загружен текущими делами, и их срочность не позволила ему приехать тотчас. После случившегося в его доме он несколько выбит из колеи, и к тому же его осаждают те, с кем он ведет дела — опасаются за свои капиталы.

— Его торгашеские забавы не доведут его до добра, — убежденно выговорила та. — В торговле все сплошь евреи, а уж как они могут подвести человека к краю разорения и могилы — известно всем. Думаю, в швабах немало еврейской крови, оттого они и помышляют о серебре больше, чем о душе и соблюдении законности, установленной людьми и Богом. Столько же изворотливости. То, что бедный мальчик до сих пор не разорился — не иначе как Господня милость. Вот теперь эти богоубийцы удерживают его в своем обществе, не позволяя приобщиться к окружению тех, к кому он по рождению принадлежит.

— Барон фон Вегерхоф ведет дела с итальянцами, насколько мне известно, — робко возразил фогт, и баронесса решительно отрезала ладонью воздух:

— То же самое.

— И в самом деле — милая старушка, — пробормотал Курт с усмешкой; Адельхайда передернула плечами:

— У всех свои пунктики. У вас это женщины. У тетушки — иудеи. Не вздумайте ей возразить — станете врагом на всю оставшуюся жизнь… Вы ни к чему не притронулись, майстер Гессе.

— Успеется. Как я понимаю по виду многих гостей, эти посиделки не ограничиваются часом-двумя. Откройте секрет, госпожа фон Рихтхофен: в наши дни, когда crisis опустошил кошельки и кладовые — для чего откармливать всю эту ораву совершенно постороннего народу?

— Вы так милы в своей откровенности, майстер Гессе, — улыбнулась та, на миг отведя глаза от сидящих за столами и одарив его снисходительным взором. — Добро пожаловать в мир рыцарства…

— … хлебосольства и нахлебничества.

— Здесь особая политика, майстер Гессе. Окрестные землевладельцы — это свой круг, который должен держаться вместе, это вам разъяснять, полагаю, не надо. Что же до всевозможных новопосвященных — и их присутствие имеет свой смысл. Тетушке, при всей ее разумности, смысла этого не постигнуть, она лишь поддерживает традицию, установленную супругом, однако польза от этой «оравы» все же есть. Здесь их привечают, здесь им открыты двери и здесь они встречают доброе отношение; в случае, если у здешних хозяев наметится противостояние с соседями — как полагаете, кого поддержит эта молодая и амбициозная поросль?.. Кроме того, некоторые из них могут пожелать остаться здесь на службе — бывает, что и без платы, за один prestige, как сказал бы Александер, почитая это за привилегию. Ну, разве еще стол — и все.

— И в чем подвох?

— Это первая ступень на пути посвящения для тех, кто является потомком какого-нибудь «фона» без гроша за душой, без приличной службы, которая дала бы надежду и их отпрыскам после получения рыцарской цепи поступить на службу в установленном традицией порядке; так они осваиваются в этом обществе, познают некоторые правила, привыкают держать себя… Учатся всему тому, что должен уметь будущий носитель почетного звания; учатся бесплатно, заметьте, что тоже немало. В результате — все довольны. Хозяевам это стоит вот таких редких званых обедов и ужинов, где и сами получают удовольствие (в прочее время здесь довольно скучно), а также затрат на еще одного едока, подобным же гостям это обеспечивает будущее. Помните парня, что приставлен к вам? Георг фон Люнебург. Взгляните в конец стола.

— А я почел его за слугу, — хмыкнул Курт, среди теснящегося на дальней скамье ряда гостей и впрямь отметив знакомое лицо.

— В некотором роде так и есть, вот только он не станет подбирать яблоки из-под вашей лошади — он отыщет того, кому следует поручить эту работу. Зато проследит, чтобы это сделали хорошо; он наточит и вычистит ваше оружие, подтянет седло, разбудит, когда скажете, или же, напротив, встанет под вашей дверью, дабы отогнать того, кто пожелает разбудить. Если вы порекомендуете его таланты знакомому рыцарю полетом повыше, у него появится вероятность хорошо устроиться, а это неплохое дополнение к грядущему посвящению.

— А это что за бочонок, не сводящий с меня глаз? — спросил он шепотом, кивнув через стол; Адельхайда улыбнулась:

— Понравилась?

— О, да, — покривился Курт. — Я всегда был в восторге от древних кубышек.

— Вы сегодня просто неподражаемы, превосходите сами себя… Ей, к вашему сведению, всего двадцать один. Это Мария фон Хайне.

— И вон та парочка подле нее…

— Не «парочка», майстер Гессе, а «семейная пара». Ее родители, граф Фридрих фон Хайне с супругой.

— Из местных владетелей, насколько я помню, должен быть еще один граф и барон. Они здесь?

— Вон там. Граф Вильгельм фон Лауфенберг с женой и барон Лутгольд фон Эбенхольц, жену похоронил в прошлом году. Рядом с ним, этот юный оболтус — его сын, Эрих, посвящен всего два года назад, но в этом смысле уже подает надежды. К слову сказать, неплохо отличился на прошедшем турнире. Справа от него — сестра, Гизелла.

— Ничего.

— Сосватана; смотрите, не испортите девице будущее, майстер Гессе.

— Я на работе, — возразил Курт. — И ваши шуточки на эту тему совершенно неуместны.

— Если взглянете налево, кстати, увидите предмет ее воздыханий. Филипп фон Хайзенберг, из-под Гюнцбурга.

— Он же старше нее раза в три…

— И примерно настолько же длиннее родословной. Гизелле всего семнадцать, но она умеет думать. К примеру, о том, что казна ее отца пустеет с катастрофической скоростью, брат так и не нашел приличной службы, земля по большей части распродана, а у фон Хайзенберга, кроме длиннейшего перечня предков, две деревни, собственный немалый надел и желанное звание холостяка.

— Из всего сказанного я делаю вывод, что все подозреваемые налицо, — подытожил он хмуро. — Id est[141], собрались в этой зале, пройдя по внешнему коридору этого дома, освещенному рядом огромных окон.

— А вы надеялись, что с наступлением темноты в залу войдет мрачный и бледный человек с горящими глазами и выпирающими клыками?.. Увы, майстер Гессе, работа предстоит немалая. Судя по всему, если и впрямь здесь замешан кто-то из родовитых обитателей ульмских предместий, то лишь как соучастник. С переданных вами слов Арвида я делаю вывод, что высший в нашем деле не участвует.

— И что вы полагаете выловить, поедая куропаток в их компании? Надеетесь увидеть, как кто-то впивается в ножку особо нездорово?

— Не тревожьтесь, это дистанционное общение вскоре закончится, наберитесь терпения. Когда мужчины придут в себя после вчерашних возлияний, а женская скука перейдет в тоску, все разбредутся по углам, и тогда вы сможете пообщаться с любым, не перекрикиваясь с избранным собеседником с разных концов стола. Собственно, еще до тех пор эти благозвучные музыканты обратятся в прыгунов, жонглеров и акробатов, а это явление довольно громкое, посему и перекрикивания тоже не будут восприняты как нечто неприличное.

— Майстер инквизитор! — окликнул его один из гостей, и он медленно обратился к барону фон Эбенхольцу, до этой минуты что-то обсуждавшему с соседом. — Майстер инквизитор, скажите, отчего бы Императору попросту не ввести войска в ульмскую епархию?

— Спросите об этом господина фон Люфтенхаймера, — пожал плечами он; фогт вздохнул:

— Я бы и сам задал этот вопрос Его Императорскому Величеству. Но — наверняка у него есть свои причины медлить.

— Пока он канителится, — возразил тот, — в окрестных деревнях назревают беспорядки. Эта городская независимость плохо сказывается на прочих его подданных. И швабская вольность лишь все усложняет; не понимаю, чего ждет Император.

— Осторожнее, Лутгольд, — усмехнулся его сосед. — Хаять императорские деяния в присутствии инквизитора — не слишком хорошая идея.

— Меня обвинить не в чем, — фыркнул тот. — Я вслух говорю то, что думаю, и более мне ничего приписать нельзя.

— Это, друг мой, как повернуть; при большом желании обвинить можно кого угодно и в чем угодно, и майстеру инквизитору это наверняка известно лучше, чем кому бы то ни было. Скажите, майстер Гессе, смогли бы вы сейчас, после услышанного, выдвинуть обвинению барону?

— И вам тоже, — серьезно отозвался Курт, впервые с начала застолья отхлебнув из своего кубка. — Как вы верно заметили — смотря как повернуть. К примеру, из ваших слов я могу сделать вывод, что вы сейчас обвинили меня в недобросовестном подходе к ведению расследований, а это означает, что вы сомневаетесь в правоте Конгрегации вообще, что для верного католика просто недопустимо.

— Ха, — отметил барон фон Эбенхольц. — Съел, Вильгельм?

— И тем не менее, — не унимался тот, — признайтесь, майстер инквизитор — если у вас возникнет желание, обвинение можно взять из воздуха, наполнить им же и раздуть до невероятных размеров, при этом не выдумывая лжи, а лишь иначе смотря на действительные слова и поступки.

— Только держите себя в руках, — едва шевеля губами, попросила Адельхайда неслышно сквозь беглую улыбку; Курт кивнул:

— Можно. При желании. Дайте мне две строчки из любой книги и две минуты времени — и я докажу вам, что автор еретик.

— Даже если это будут строчки из Писания?

— А вы полагаете, Священное Писание — ересь? — переспросил Курт заинтересованно. — Повторите это в присутствии Высокого Суда?

— Съел второй раз, — заметил фон Эбенхольц довольно. — Майстер инквизитор, обратите внимание на его вольнословие в вашем присутствии; наверняка это свободомыслие есть признак швабской крови, что, как мы услышали от баронессы фон Герстенмайер, ничто иное как иудейская примесь.

— Мои последние луга тебе все равно не достанутся, Лутгольд, — усмехнулся граф. — Если меня арестуют и казнят, мои владения отойдут к Императору. Верно, майстер инквизитор?

— Если вы не нажили эти владения незаконным путем — нет. Дерзайте, барон. У вас есть еще надежда.

— Увы, нет. У него есть наследница. Разве что Эрих согласен обождать с семейной жизнью еще лет пятнадцать-шестнадцать… Тогда, возможно, я и смогу наложить руку на его и в самом деле замечательные луга.

— Если я не продам их прежде, — недовольно покривился тот. — Но идея сама по себе неплоха.

— Обсудим снова, когда она выберется из пеленок.

— Отец, — тихо выцедил Эрих фон Эбенхольц, глядя в стол.

— Достойных мужчин нашего сословия и сегодня днем с огнем, — вздохнул граф. — А уж что будет лет через пятнадцать…

— Эрих как раз войдет в возраст.

— Отец! — повторил тот с заметной злостью, оторвав взгляд от столешницы и не слишком успешно пытаясь смотреть барону в глаза прямо. — Я уже вошел в возраст — в тот возраст, когда могу сам принимать решения. Уж по меньшей мере о том, с кем связывать всю свою оставшуюся жизнь.

— Брось, — благодушно отмахнулся тот. — Пока ты лишь вошел в годы, в которых принято дурить девицам головы; да и себе заодно. Ты еще сам не знаешь, чего хочешь, и мы оба это понимаем, верно?

— Я — отлично знаю, чего хочу, — возразил тот твердо, отведя взгляд в сторону. — И поступлю так, как решил.

— Я тоже, — нежно улыбнулся барон. — Лишу к чертям наследства.

— Невелика потеря; его и без того осталась капля, — чуть слышно проронил Эрих, и фон Эбенхольц нахмурился.

— Я поговорю с тобой дома, сын. Не следует портить празднества прочим гостям, не виновным в том, что тебе неизвестно, что такое почтительность… Это новое поколение вовсе отбилось от рук. Майстер инквизитор, сделайте ему внушение. Ведь это прямое нарушение заповеди.

— Простите, — пожал плечами Курт. — Вы не к тому обратились, господин фон Эбенхольц. Я сам отношусь к этому поколению и наверняка тоже не всегда отличаюсь уважением к старшим.

— Вам это право дадено Знаком, — уверенно возразил тот. — А наши отпрыски, очевидно, заразились поголовной вседозволенностью. Господи, в наше время — могло ли мне прийти в голову спорить с отцом!

— Очевидно, нет, — с плохо скрытым сарказмом пробормотал Эрих и, не дав барону ответить, повысил голос, устремив взгляд на фогта: — Господин фон Люфтенхаймер, простите меня за любопытство, если я влезу не в свое дело, но… Отчего ваша дочь сегодня не с вами? Она здорова?

— Да, — кивнул тот торопливо, тут же замявшись. — То есть… Не уверен. Ехать она отказалась, сославшись на недомогание, однако я не думаю, что это нечто серьезное. Скорее всего, просто утомление. Жизнь в этих местах после придворной суеты… Думаю, она еще просто не привыкла к провинции. Скучает. И развлекается на собственное усмотрение; а эта новая всеобщая мода на книги не идет на пользу ее здоровью. По моему твердому убеждению, это занятие для монахов — засиживаться за рукописями допоздна, калеча глаза свечным светом; ну, быть может, и для людей, занимающих важные должности, но не для девиц. Отсюда и головные боли, и общее изнеможение. Словом, выбраться со мною она не пожелала.

— Напротив бы — такой повод развеяться…

— Скажите ей об этом, — усмехнулся тот. — Как я вижу, у ней с вами в характерах немало общего.

— Но вы говорили ей, что я буду здесь? — порозовев щеками, уточнил Эрих, и фогт вздохнул, пряча усмешку в кубке:

— Простите, юноша. Не догадался применить столь безотказный прием.

— А отчего нет господина фон Шедельберга? — вновь подала голос хозяйка. — Граф фон Хайне, ведь вы должны были прибыть вместе. Вы всегда вместе.

— Бог дал, не всегда… — пробормотал тот тихо и, повстречавшись с каждым из направленных на него взглядов, отвел глаза в сторону. — Я не хотел говорить вот так… — через силу выдавил граф. — Не хотел пугать наших дам… Мы должны были повстречаться с ним по дороге — ведь я проезжаю через его землю по пути сюда… Мы уговорились о времени встречи — как всегда, в миле от его дома…

— Граф?.. — поторопила Адельхайда, когда фон Хайне умолк, нервно потирая ладонь, и тот вздрогнул, кажется, вжав в плечи голову.

— Мы так и не встретились, — продолжил он нехотя. — Обыкновенно он ожидал меня со своими людьми — всегда в одном месте, но вчера там, где старая сосна у дороги… Он там висел. На ветке.

— Что значит — «висел»?.. — растерянно проронила Гизелла фон Эбенхольц, и граф покривился, словно от удара под ребра, отозвавшись с преувеличенной выдержанностью, скрывающей невысказанную грубость:

— В петле.

— О, Господи… — прокатилось по рядам единым выдохом, и лишь чуть наметившаяся тишина стала совершенной, отчего голос владелицы замка прозвучал, как крик:

— Ведь это убийство… это позор — имперский рыцарь, словно бродячий вор, вот так… И что вы сделали? Хоть что-нибудь вы сделали?

— Я скажу вам, что я сделал, — кивнул тот, уже не скрывая резкости. — Под ним на коре дерева был вырезан Wolfsangel. Я проехал мимо — вот что я сделал. Не останавливаясь. Не оборачиваясь.

— Фема…

Кому принадлежал этот почти шепот, Курт не разобрал, услышав в этом голосе лишь дрожь, страх и ненависть; тишина, и без того нерушимая, обратилась могильным безмолвием, в котором неспешные мелодии музыкантов звучали, словно похоронная песнь.

— Боже, и здесь…

— Фема везде, — тихо возразил фон Эбенхольц. — Чему удивляться. Уж здесь — всего менее.

— Это крестьяне, — убежденно произнес фон Лауфенберг. — В последние несколько месяцев они распоясались вконец; теперь призвали себе на помощь и Фему. Сводят счеты с нами. Попомните мое слово, вскоре они перебьют половину знати, а вторая половина сложит оружие перед ними.

— Император доберется до них прежде, — вмешался Эрих, и граф пренебрежительно фыркнул:

— «Император»; бросьте вы, юноша. Император едва может уследить за тем, что творится вокруг него в родной Богемии, откуда он почти не кажет носа, куда ему наводить порядки в Германии?

— Прошу прощения, — с нажимом выговорил фогт. — Не хотел бы показаться проповедником, однако попросил бы вас быть более сдержанным в выражениях.

— Я неправ? — отозвался тот, не смутившись. — Я сказал что-то ложное? Разве дела обстоят не именно так? Я не адепт противников «богемской крови на немецком троне», чтоб вы чего не подумали, меня тревожат вопросы иного плана, более земного, так сказать. И факт остается таковым: он не может контролировать все происходящее в Империи. Или не хочет — вот не знаю, что ближе к истине. Понимаю, что вам полагается быть верноподданнейшим из верноподданных по должности…

— По должности? — оборвал тот. — Я скажу вам, почему я верноподданнейший из верноподданных. Когда-то отец нашего Императора взял на службу меня, тогда еще сопляка из давно обедневшего рода; у меня не было ничего, кроме меча и мечты. Он дал мне службу, приблизил, позволил проявить себя. Его сын дал мне подняться. Императорский престол — первопричина всего, что я имею. Жизнь при дворе, граф, это не только увеселения и забавы; я видел изнутри, как, какими усилиями достигается все то, что вам здесь кажется само собой разумеющимся. Я могу согласиться поэтому, что следить за всей страной — почти невозможно, что можно не суметь или не успеть вовремя пресечь нечто или чему-то, напротив, помочь, но когда я слышу, что Император не хочет блюсти порядок в государстве…

— Господа, — предостерегающе окликнула Адельхайда, и фон Лауфенберг вскинул руки:

— Боже упаси, госпожа фон Рихтхофен, мы не ссоримся. Спорим, да, но не ссоримся. Мы не похватаемся за мечи, не бойтесь… Пусть так, господин фон Люфтенхаймер. Сойдемся на том, что я неточно выразил свою мысль; ну, или на том, что не знаком со спецификой высших сфер. Согласен на то или другое на ваш выбор, ибо и слова я складывать не мастер, и в придворных кругах не вращался. Однако сказанное мною остается истинным: вот такие отдаленные от высшего ока места — это словно бочонок с порохом в горящем доме. Пусть не сразу, но — рванет. Тушить надо уже теперь. Не знаю, отчего медлит наш Император. И предположить не могу. Но не могу не думать о том, что это промедление после скажется фатально. И эти крестьянские волнения — ведь они не вчера начались, и с каждым днем они все наглее, все бесцеремонней, все дерзостней. Все изобретательней. Вот теперь — Фема.

— Не стал бы я все списывать на одних лишь крестьян, — хмуро возразил граф фон Хайне. — В Феме, сами знаете, всех сословий, что называется, по паре.

— Меня более смущает иной вопрос, — тихо вклинился Эрих, все так же не поднимая глаз от стола, и старшие удивленно умолкли, обернувшись к нему. — Можно что угодно говорить об этих людях, почитать их кем угодно, хаять… Однако до сих пор мне не доводилось слышать ни об одном из казненных… убитых Фемой безосновательно. Всякий, кто принял смерть от ее рук, что-то сделал — что-то недостойное. Я не хотел бы порочить память усопшего, но, коли уж он попал в число осужденных ею, стало быть, и фон Шедельберг имел какой-то порочащий его грех на душе.

— Господин фон Шедельберг для тебя, — сквозь зубы поправил его отец. — И благодари Бога, что здесь дамы… Но когда мы возвратимся домой, тебя ожидает крупный разговор.

— Быть может, проще не делать ничего, достойного кары, чем дрожать, этой кары ожидая?

— Эрих!

— В некотором роде он прав, — негромко проронил Курт, и теперь изумленные взгляды сместились к нему. — Я не могу говорить о покойном — я не знал его, однако и впрямь не доходило даже до нас хотя бы слухов о неправедном воздаянии.

— Ну, от вас я этого не ожидал, майстер инквизитор, — упрекающе протянул фон Эбенхольц.

— Я не намереваюсь их оправдывать, — оговорился он. — Отношение Конгрегации к Феме вам известно. В подходе к жизни вашего сына, несомненно, есть здравое зерно, однако эти люди взяли на себя право вершить суд, вершить его скоро и всегда жестко, а с этим я согласиться не могу, как и любой здравомыслящий человек. И — как знать, не станет ли кто-то из нас первым в истории человеком, убитым Фемой ни за что, господин Эрих фон Эбенхольц? Хоть и вы сами. И понятие правды в подходе этих людей — какое оно? Кто знает. Мне доводилось видеть тех, кто не считал непозволительным убивать детей ради ими самими еще не определенного светлого будущего, и они почитали это за благо. Что за мир хочет видеть в этом будущем Фема?

— Справедливый? — предположил Эрих тихо.

— В гробу я видел такую справедливость, — так же неслышно возразил фон Хайне. — В гробу вместе со всем этим помешанным сбродом.

— Они не помешанные, — вздохнул Курт, качнув головой. — В этом и беда. Они разумны и практичны. Они знают, какой силой являются. Знают, какой страх вселяют. Какие дарят надежды. Фема — политическая сила, и они прекрасно знают, что принесут в актив тех, на чью сторону их удастся приманить.

— Приманить? Чем?

— Если бы мы это знали, — усмехнулся он невесело, — Фема уже служила бы Конгрегации.

— По-вашему, такие люди могут кому-то служить? — усомнился фон Эбенхольц. — Могут кому-то подчиняться?

— Подчиняться — навряд ли. Служить — да. Заставить или уговорить на это можно кого угодно, лишь надо знать подход. Для Фемы важна некая «справедливость» — оттого она и имеет столько поклонников, особенно в среде рыцарской молодежи, воспитанной на идеалах, которых почти не осталось в реальности, воплощения которых эта молодежь не видит. Потому и ваш сын склонен преувеличивать их заслуги. Потому вы и услышали от него то, что услышали. Кстати замечу, до нас доходили сведения о людях, которым удавалось оправдаться.

— Да вы им просто псалмы складываете, майстер инквизитор, — заметил фогт, и Курт пожал плечами:

— Это отвлеченные рассуждения, господин фон Люфтенхаймер. На деле же — их юстиционные потуги есть обширное поле для злоупотреблений и просто просчетов. Их действия некому оспорить, некому контролировать; и мне ли ex officio не знать, какова вероятность так называемой судебной ошибки. Всего один, желающий свести счеты, два лживых свидетеля плюс судья, не умеющий это понять — и человек погиб. Et cetera, еt cetera… Но люди об этом не думают. И — соглашусь с господином фон Хайне: это не крестьянская организация; ведь в Феме состоят выходцы из всех сфер. Собственно говоря, никто не может поручиться за то, что уже в этой зале нет кого-то, имеющего отношения к ней — быть может, слуга, который только что налил вам вина, или ваш сосед за столом. Тот факт, что именно крестьянству удается привлечь ее на свою сторону столь часто и сравнительно легко, объясняется просто: это одна из самых слабо защищенных законом частей нашего общества, в особенности крестьянство подневольное. Кому им жаловаться?.. И тогда возникает Фема, которая производит суд, невзирая на высоту положения обвиненного.

— Полагаете все же, что сегодня происходит именно это? Это связано — ее появление в наших местах и нынешние возмущения среди крестьян?

— Не стану делать выводов. Слишком мало данных.

— Мои крестьяне не бунтуют, — вновь вклинилась хозяйка, и фон Хайне криво усмехнулся:

— Еще не вечер.

— А мои, — негромко сообщил граф фон Лауфенберг, глядя в блюдо перед собою, — месяц тому отказались выплатить ренту. Просто отказались — и все.

— И вы это проглотили?!

— Пришлось, госпожа фон Герстенмайер, — вздохнул тот с некоторым смущением. — Я не смогу передать вам их точных слов, не смогу сказать, что именно в них было угрозой — со стороны так и ничего, но…

— В мое время все решали просто. Отряд стражей в деревню — и они тотчас становятся куда сговорчивей.

— Знаете, госпожа фон Герстенмайер, я не хочу однажды утром проснуться в горящем замке. Или не проснуться вовсе, ведь моя прислуга — это все те же наймиты из моих же деревень. Приходится делать вид, что я и сам прощаю им их долги по причине тяжелого для всех времени. Пока это работает, и я сохраняю хоть жалкие остатки былого уважения.

— Какое, к чертям, тяжелое время? — возразил фон Хайне хмуро. — Наши крестьяне сейчас богаче нас самих. Фон Шедельберг и вовсе намеревался женить сына на ком-то из своих крестьянок, дабы поправить дела — вот до чего дошло.

— Думаешь, я этого не понимаю, Фридрих? — покривился граф. — Но если применить против кого-то из них силу — прочие восстанут уже открыто, не ограничиваясь шайками по лесам, неуплатами или срывом сезонных работ.

— А вы еще задавались вопросом, почему Император не вводит войска в Ульм, — заметил Курт и, встретив взгляд фон Лауфенберга, кивнул: — Вот вы сами и ответили на него, граф. Десяток-другой покаранных за вольномыслие — и восстанет все приграничье. Полагаете, трону сейчас так уж необходима война в Империи?

— Назревает что-то… — тяжело вздохнул фон Эбенхольц и подставил кубок под кувшин тотчас возникшего рядом слуги. — Уж не знаю, что. Города вконец обнаглели, крестьяне воду мутят…

— И Фема, — подсказал фон Хайне; барон кивнул:

— И Фема. Для полного счастья.

— И сейчас, пока мы тут пьем и набиваем желудки, труп фон Шедельберга гниет на придорожном суку…

— Фридрих! — одернула его супруга, и тот встряхнул головой, выдавив неискреннюю улыбку:

— Прошу прощения у дам.

— В самом деле, господа, — робко вмешалась графиня фон Лауфенберг, — ведь это пасхальное торжество… А такие речи… Господи, сегодня не усну. Быть может, хозяйка соизволит велеть своим музыкантам исполнить что-то более живое?

— А в самом деле, — согласился граф, — мы ведь не на похороны собрались, а? Пусть эти лодыри споют что-нибудь, какую-нибудь застольную непотребщину, на худой конец.

— В этом доме «непотребщины» не исполняют, господин фон Лауфенберг, — возразила владелица твердыни оскорбленно, и тот покаянно склонил голову:

— Простите. Я неверно подобрал слова. Все эти разговоры и впрямь не особенно благотворно сказываются на расположении духа и разума… Песен! — повысил голос он, не оборачиваясь к музицирующим. — Мы хотим песен, и повеселей! Как там оно, майстер инквизитор?.. Bibendum quid[142].

Глава 20

Uf dem berge und in dem tal

hebt sich aber der vogele schal;

hiwer als e

gruener kle.

Rime ez, winder, du tuost we…[143]

На то, чтобы притихшее сообщество вновь оживилось, а нахмуренные лбы разгладились, у музыкантов ушло не меньше пяти песен; Курт слушал вполуха, поглощая снедь вползуба, оглядывая лица вокруг и пытаясь понять, прячется ли за каким-то из них потаенная мысль, скрываемая от прочих жизнь — иная, темная. Разумеется, любой из присутствующих в другом окружении будет не таким обходительным и любезным, каким его можно увидеть сейчас и здесь — граф фон Хайне наверняка и дома прикладывается к вину столь же часто, но в выражениях и действиях куда беззастенчивей; барон фон Эбенхольц на ножах с сыном и ровным счетом никак не замечает дочери, Вильгельм фон Лауфенберг на дух не переносит хозяйку этого замка, а обладатель неизмеримой родословной Филипп фон Хайзенберг, невзирая на все свои богатства и возраст, скромен, тих и осторожен.

— А фон Люфтенхаймер — попросту подкаблучник, — заметила Адельхайда шепотом. — Он вдовец, жену потерял несколько лет назад; сына пристроил при императорском дворе, а дочь все еще с ним — даже при том же самом дворе он так и не нашел достойного ее руки. А ведь девице уже за двадцать.

— Жена…

— Да, — повела плечом та. — Судя по всему. Ее мать была много его моложе, но жили они душа в душу, дочь же слишком на нее похожа, чтобы вот так просто ее отпустить. А она из него веревки вьет. Слышали, майстер Гессе — отказалась поехать на празднество, и он это принял. И ни на какое недомогание она явно не жаловалась — попросту он отказался исполнить какую-нибудь из ее очередных прихотей, они повздорили, и дочь в отместку осталась дома, предоставив ему сомнительное удовольствие оправдываться перед присутствующими и придумывать отговорки.

— Фон Эбенхольц свое чадо наверняка не погнушался бы притащить за косу.

— Фогт вообще человек не жесткий.

— В таком случае, склонен заметить, что его напрасно отрядили наместником в эти края.

— Не жесткий со своими, — поправилась Адельхайда. — Но не приведи вам Господь стать его врагом. Хотите историю, майстер Гессе? История красивая, хотя и не достойная героической баллады по нашим меркам… Во времена его службы в императорском замке еще при Карле, когда фон Люфтенхаймеру было неполных тридцать, он заподозрил одного из приближенных в измене; поскольку не верил никому, следил за ним сам, сам выяснил, что подозрения не безосновательны, сам же и застал этого человека над копированием личной императорской переписки. Сам задержал. Сам допросил… Я не упомянула еще о том, что тот придворный был его другом. Поднять на помост давнего приятеля ему претило, однако и простить измену Императору — противоречило его воспитанной рыцарским кодексом душе. Поединок с тем придворным устроили в рыцарском зале Карлштейна[144] под надзором трех стражей, с которых взяли клятву молчания…

— … которую они благополучно нарушили, — докончил Курт с усмешкой, бросив исподтишка взгляд на лицо фогта. — Ведь история получила некоторую огласку, коли уж она известна вам; и, думаю, не только вам.

— Да, к моему стыду, не могу сказать, откуда произошла утечка — проболтался ли кто-то из тех стражей, сам ли фон Люфтенхаймер или Карл лично; но, как бы там ни было, вот вам пример его отношений с теми, кто не входит в круг его друзей или оный круг покинул. В Ульме же он ведет себя правильно, майстер Гессе. Возьмись он за дело столь же рьяно, как вы, и его давно бы уже нашли со стрелой в черепе. Или, быть может, выжили бы отсюда средствами вполне легальными, ими тоже можно испортить существование, а местные власти на это большие мастера…

Der bliclichen bluomen glesten

sol des touwes anehanc erliutern,

swa si sint. Vogel die hellen und die besten,

al des meigen zit si wegent mit gesange

ir kint. Do slief niht diu nahtegal.

Nu wache aber ich und singe uf berge und in dem tal…[143]

— Перешли к старым любовным балладам, — вздохнула Адельхайда с неудовольствием. — Это знак.

— Знак чего?

— Того, что благопристойная часть застолья движется к концу. Сейчас дамы начнут вздыхать, размышляя над тем прискорбным фактом, что песенные рыцари в реальной жизни отчего-то прошли мимо них, вышеупомянутые рыцари — коситься на своих мегер и думать о том, в какую Лету канули те стройные веселые красавицы, на которых они некогда женились. Ну, или о том, что жениться пришлось не на них. Потом те и другие разбредутся по углам — дамы обсуждать мужей и детей, мужчины — жен и прислугу… Если бы здесь был Александер, большой успех имела бы идея партии в шахматы — никто из них так и не оставил по сию пору надежды сыграть с ним хотя бы вничью. Быть может, молодежь выйдет во двор размяться. Ну, а после подойдет время, когда дамам пристало покинуть залу и отправиться спать. Мне в том числе; увы, правила непреложны.

— И вся надежда, как я понимаю, на меня.

— Верно понимаете, — кивнула та, понизив голос еще больше. — Я ложусь очень поздно. И если сочтете это правильным — приходите ко мне.

На мгновение Курт отвернулся от графа фон Лауфенберга, удивленно обратившись к собеседнице и повстречавшись с ней взглядом, лишь теперь, спустя две недели знакомства, увидев вдруг, что глаза у Адельхайды фон Рихтхофен зеленые, как поздняя летняя трава. Где-то на задворках мыслей мелькнуло порицание себе — следователь! ведь должен уметь увидеть всякого, с кем перемолвился хоть словом, уметь запомнить и описать; позор… Или, быть может, дело в том, что за эти две недели он так ни разу и не посмотрел ей прямо в глаза… Отчего бы это…

— Простите… — не сразу сумел выдавить Курт. — Не понял.

— Если что-то узнаете, — пояснила та все так же тихо, и он встряхнулся, словно за шиворот вдруг упала холодная дождевая капля. — Моя комната на втором этаже, пятая дверь от главной лестницы. Постучите один раз.

— Конечно, — с трудом уследив за голосом, согласился он, чувствуя, как его недолгое оцепенение сменяется прежней злостью на себя и на эту женщину с зелеными глазами. Как у ведьмы… — Фема, — хмуро выговорил Курт первое, что пришло в голову, лишь чтобы занять чем-нибудь мысли и не позволить им потечь дальше. — Как полагаете, может она иметь отношение к нашему делу? Вот так, за день до этого сборища, убитый представитель знатного рода… Не слишком ли вовремя?

— Сомневаюсь, — пожала плечами Адельхайда, и, будь на ее месте кто иной, он поручился бы за то, что взгляд она отвела слишком поспешно, а в голосе проскользнуло нечто вроде мгновенной дрожи. — Стриги и крестьянские предводители… Им нечего делать вместе. К прочему, все это, включая проявления Фемы, началось задолго до нашей истории со стригом.

— Постойте-ка, — переспросил Курт уже с искренней заинтересованностью, — а кто здесь говорил о предводителях?.. Так это организованное восстание? Не спонтанные проявления недовольства? Имперской разведке об этом что-то известно, так?

— Auwei [146], — выговорила Адельхайда с неподдельным раздражением на себя, по-прежнему не поднимая взгляда от стола. — Александер был прав — вы плохо на меня влияете, майстер Гессе. Теряю бдительность. Подобная оговорка в иной ситуации могла бы стоить мне жизни…

— А теперь начистоту, госпожа фон Рихтхофен, — поторопил Курт, — уж коли вы и так проболтались. Что тут происходит? Чего еще я не знаю?

— Я нарушу приказ, ответив на ваш вопрос, — шепнула та и, вздохнув, обреченно кивнула: — Но придется это сделать; вы и без того смотрите на меня волком, а недоверие в нашей работе вещь фатальная… Да, кое-что известно. Не я занимаюсь этим делом, однако кое-какие сведения мне были сообщены.

— «Не вы»; значит, кто-то все же сейчас пытается разрулить этот бедлам?

— Разумеется.

— И какие же сведения вам сообщили? И для чего, если это не связано с нашим расследованием?

— Из-за вас, майстер Гессе, — пояснила та тихо. — Возьмите себя в руки и постарайтесь не издать удивленных восклицаний, услышав то, что я скажу, не подпрыгнуть на стуле и не разразиться проклятиями.

— Я спокоен, как зимний медведь. Что там?

— В предместьях Ульма, — неохотно пояснила Адельхайда, по-прежнему не гладя на него, — в точках наибольшей активности восставших или просто недовольных был замечен некто, чьи приметы схожи с приметами человека, после таннендорфского дела известного под именем Каспар.

Каспар…

Ладони под тонкой кожей перчаток свело забытой острой, холодной болью, и пламя факела у дальней стены на одно краткое мгновение словно перебило неслышным треском и гудение голосов за столом, и пение, и звуки музыки…

— И когда же вы собирались мне сказать? — через силу выговорил Курт, наконец.

— Никогда, — отозвалась она все так же тихо, и он зло усмехнулся:

— Вот как. Никогда. Это вселяет поистине неизбывное доверие к напарнику… Однако — рассказали. Нарушив приказ. И кто же отдал такой приказ и почему?

— Приказ поступил не от имперской службы, майстер Гессе, а от руководства академии. Почему? Потому что наверху опасались, что вы можете неадекватно оценить ситуацию.

— Я люблю протокольный язык, — заметил он мрачно. — Он допускает извалять в грязи, не сказав при этом ни единого оскорбительного слова… Стало быть, я могу неадекватно оценить ситуацию. Занятно. И что же это значит в переводе на человеческую речь, госпожа фон Рихтхофен?

— Вы можете сместить свое внимание с текущего дознания. Можете захотеть увязать эти два дела, увидев их общность там, где ее нет, чтобы заняться расследованием, связанным с крестьянскими волнениями, в надежде найти и задержать Каспара. Как бы там ни было, а вы не можете не относиться к нему как к личному врагу и все, связанное с ним, не можете не воспринимать глубоко лично.

— Это не так, но я не намерен оправдываться. Рискуя показаться неадекватным, повторю, однако, свой вопрос. Один из тех, кого мы ожидали здесь увидеть, один из «фонов», один из подозреваемых поэтому, убит за день до появления здесь. Вопрос простой: это — подозрительно или нет? Ответьте.

— Подозрительно, — нехотя согласилась Адельхайда; он кивнул:

— Подозрительно. И далее — вопросов тьма. «Человек, подходящий под описание» — Каспар или нет? Его ли это рук дело? Только ли его? Замешана ли в этом Фема? Работают ли они сообща или нет? Или то, как обставлена смерть этого фон Шедельберга, сделано для отвода глаз? Вырезать Wolfsangel могу и я — вот тут, на столешнице, от скуки…

— Ну, так и я задам вам вопрос, майстер Гессе. Вы явно подводите свою мысль к тому, что история со стригами тоже задумана и осуществляется им; верно?

— Скажем так — не удивился бы.

— Разве? — усомнилась та. — Бросьте. В его ли это духе. Всем нам мало о нем известно, согласна, даже вам, знающему явно более всех нас, однако некий общий образ со времен таннендорфского дела сложился. И скажите, укладывается ли в образ этого человека наш неведомый подозреваемый? Только ответьте честно.

— Не знаю, — уже не столь уверенно отозвался Курт и, помедлив, нехотя договорил: — Скорее всего, нет. Каспар действует земными средствами. И если крестьянские бунты — его рук дело, что скорее всего, то стриги уж тем более не имеют к нему отношения; он разрываться на два фронта не станет.

— Его схватят, майстер Гессе, — сочувствующе произнесла Адельхайда. — Рано или поздно. И вы будете одним из первых, кто об этом узнает, не сомневайтесь.

— Да, — покривился он. — «Рано или поздно»… Я ему это сказал. Лежа в луже собственной крови, простреленным в двух местах. И вижу, что правдой оказалось то, что он ответил мне — скорее поздно, чем рано. Он уйдет из Ульма, если тот, кого видели здесь, и вправду Каспар. В этом можете даже не сомневаться. Вот так просто — его не взять.

— А как?

— Не знаю. Но не так… Бог с этим, — отмахнулся он сам от себя и кивнул в сторону: — Взгляните-ка лучше вон туда. Что-то граф фон Хайне приуныл, и мне кажется, это не тоска, навеянная песнью об утраченной любви.

— Он потерял друга, майстер Гессе. Они с покойным и впрямь всегда и везде были вместе, и его смерть, а уж тем более такая… Неужто вы бы веселились?

— Всегда и везде вместе, — повторил он медленно. — Это я уже слышал. А как вам юный Эрих?

— В каком смысле?

— Неужели вы не заметили этого, гордость имперской разведки? Он ведь почти не ест, зато много пьет, и я бы не сказал, что он заливает вчерашнее похмелье. К слову, застолье он начинал в ином настроении.

— Ссора с отцом? — предположила Адельхайда, меряя баронского наследника взглядом; Курт передернул плечами:

— И это возможно. Но у меня есть и другие предположения…

— «Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали», — вдруг неспешно и насмешливо проговорил граф фон Лауфенберг, чуть повысив голос. — Майстер инквизитор, неужто вас ничто не трогает? Я заметил — к вину вы почти не притронулись, к угощению тоже, веселые песни вы слушали, скучая, любовные — безучастно… Мне даже становится совестно оттого, что всякий здесь нашел себе что-то по душе, не веселитесь один лишь вы.

— Увы, — отозвался он, — издержки службы. Человеческие чувства — лишь моя работа.

— Ну, полно вам; неужто никогда не расслабляетесь? Неужто ничто человеческое вам не свойственно? Ни радость, ни любовь…

— Песни о весне и жизни — не более чем реакция автора на ощущения собственного тела, избавляющегося от зимней депрессии. Застольные, которых здесь не звучало — ответ все того же тела на опьянение. Песни о любви — всего лишь прикрытое красивыми и зачастую лживыми словами желание или воспоминание о… Я не стану продолжать при дамах.

— Вы циник, майстер инквизитор, — заметил тот со смехом.

— Я реалист, — пожал плечами Курт. — Веселое застолье — головная боль поутру и, бывает, краска стыда при воспоминании о прошедшем вечере, весна — грязь и комары, любовь — обман. Или самообман.

— Вы не можете так думать на самом деле, майстер инквизитор, — тихо вмешалась Мария фон Хайне, бросив исподтишка взгляд на отца. — Неужели вам самому никогда не случалось любить?

— Увы, — кивнул он, — был такой casus.

— Отчего же «увы»?

— Скажем так — мы с нею не сошлись в убеждениях.

— И… — краснея, словно мак, выговорила та. — Чем же все кончилось?

— Я ее сжег, — пояснил Курт, изобразив любезную улыбку.

— О… — вымолвила та сдавленно, торопливо уронив взгляд в тарелку перед собой.

— Что вы делаете, майстер Гессе? — сквозь сомкнутые губы пробормотала Адельхайда, и он отозвался так же чуть слышно:

— То, для чего меня пригласили. Служу острой приправой к этому пресному ужину. Вы хотели, чтобы я привлекал внимание? Сдается мне, я это сделал.

— Постойте-ка, — вновь подал голос граф фон Лауфенберг. — Кажется, я кое-что слышал об этом. Ведь вы служили в Кельне прежде? И там была казнена графиня Маргарет фон Шёнборн, если не ошибаюсь. Неужто вы имели… гм… в виду племянницу князь-епископа, майстер инквизитор?

— Двоюродную племянницу, — поправил он. — Родную племянницу герцога Рейнского и двоюродную — кельнского епископа, он же герцог Вестфальский.

— Так появилась вестфальская ветчина, — пробормотал фон Хайне, покаянно вздохнув под устремленным на него убивающим взглядом владелицы замка.

— Однако, — усмехнулся фон Лауфенберг, скосившись на супругу, глядящую на господина дознавателя огромными испуганными глазами. — А мне начинает нравиться идея податься в инквизиторы… Но — за что ж вы так с бедняжкой?

— Сия бедняжка оказалась жрицей языческой богини, с замашками суккуба. И убийцей. На ее совести было четыре смерти; если бы я вовремя не спохватился — моя трагическая гибель была бы пятой. Ее дядя-герцог финансировал тайное чародейское общество, а епископ покрывал всю эту теплую компанию… По писаному. «И возложат на вас ваше распутство, и понесете наказание за грехи с идолами вашими».

— А с вами опасно связываться, майстер инквизитор, — заметил граф с усмешкой. — Поневоле начинаю перебирать собственную жизнь, присматриваясь, нет ли за мной какого греха, достойного страшной кары.

— И как? — уточнил Курт подчеркнуто серьезно. — Есть?

— А как вы думаете? — заинтересованно переспросил тот. — Ведь, как я понимаю, инквизитор должен видеть людей насквозь.

— Ну, кое-что я вижу. Желаете, чтобы я озвучил это во всеуслышание?

Под обратившимися на него взглядами фон Лауфенберг распрямился, с трудом удерживая на губах прежнюю улыбку, и в острых серых глазах отобразилась судорожная работа мысли.

— Думаю, не стоит, — отозвался он, наконец. — Мало ли, что вам привиделось, а мне после будет стоить таких трудов обелиться.

— Действительно, — согласился Курт с усмешкой. — Мало ли.

— И что же вы увидели, майстер Гессе? — тихо поинтересовалась Адельхайда; он передернул плечами:

— Да ничего. Госпожа фон Рихтхофен, любому человеку можно сказать такое — и быть уверенным в том, что попадешь в точку. У любого есть тайные мысли, желания, грешки… Ну, к примеру — он попросту поедает вас глазами на протяжение всего этого вечера. А ведь рядом жена. «Еgo autem dico vobis quoniam omnis qui viderit mulierem ad concupiscendum eam iam moechatus est eam in corde suo[147]». А он смотрит не так, как прочие — те лишь оценивают красивую женщину, на которую приятно смотреть; граф же попросту плотояден.

— «Красивую женщину» и «приятно смотреть»… Спасибо. Неужто это, наконец, комплимент, майстер Гессе?

Курт запнулся, не зная, возразить или согласиться; выдать подходящего ответа он так и не успел, обернувшись на очередное «майстер инквизитор».

— А оправдывать вам доводилось? — спросил фогт с уже заготовленным недоверием в голосе; он кивнул:

— Случалось.

— И часто?

— Увы, лишь однажды. Чаще всего все дурное, что слышишь о человеке, оказывается правдой, а все хорошее — ложью или приукрашиванием, и с каждым новым расследованием я убеждаюсь в этом все более.

— Неужто большинство людей, по-вашему, таково?

— Почти все.

— А что вы сами?

— И я не праведник, — развел руками он. — Те, кто знали меня, наверняка могли бы рассказать обо мне — много интересного и мало доброго. Но, как говорил один приходской священник, выходя из дома терпимости — «я не призываю брать с меня пример»… Люди грешны, господин фон Люфтенхаймер, ведь это для вас не новость, верно? Кто не зол — тот подл, кто не подл — тот жесток, кто не жесток — тот слаб. Слабость же зачастую бывает причиной таких прегрешений, каких не совершить даже по злобе, алчности или подлости.

— А вам самому не приходилось поддаваться слабости, майстер инквизитор?

— Мне… — повторил Курт медленно, глядя мимо лица фогта. — Homo sum[148]. Все бывало в жизни — и слабость тоже. И это помогает понимать слабость других.

— Понимать… но не прощать?

— Прощать — не моя привилегия. «Кто может прощать грехи, кроме одного Бога?», господин фон Люфтенхаймер. Если речь идет о зле, направленном против меня — это совсем иное; однако ex officio я сталкиваюсь не с этим, и преступления, с которыми я имею дело, прощать не в моей власти. Я могу высказывать свое мнение относительно дела или обвиняемого, мое мнение могут принять или не принять во внимание, я решаю мало. Я следователь, моя работа — найти. Найти человека, доказательства, причины.

— И что же — доводилось вам находить доказательства причин, извиняющих человека?

— Бывало всякое, господин фон Люфтенхаймер.

— И это сказывается на приговоре?

— Если есть доказательства тому, что причины не изменили человека. Бывает, что под давлением обстоятельств некто совершает преступление, перешагивая через себя, за ним — второе, уже с меньшими душевными терзаниями, а после втягивается… Порой это завершается тем, что происходящее начинает даже нравиться. Если такого человека уже не изменить — для чего ему прощение и жизнь?

— А если он раскается после? — вновь робко вмешалась Мария фон Хайне. — Тюремное заключение — это так страшно. В нашем имении нам приходилось привечать двух бегинок, и они рассказывали, каково узникам… Это просто ужасно. Никто не сможет вынести такого.

— Не сможет вынести — и не озлобиться еще более, госпожа фон Хайне. Кроме того, поверьте, человек может перенести многое, такое, что вам не могло бы привидеться и в самых страшных кошмарах; что там тюрьма… Если же обвиняемым является человек, обладающий сверхобычными силами, силами немалыми — как, скажите на милость, удерживать его под замком в ожидании неведомо когда будущего раскаяния? На чьи, позвольте спросить, средства? И главное — это опасно. Это — как держать стрига в подвале. Как бочку с порохом, повторю слова графа, в горящем доме. Смертная казнь, госпожа фон Хайне, зачастую есть не мера крайнего наказания, а мера крайней защиты.

— Нет человека — нет проблемы, — усмехнулся фон Лауфенберг. — Это точно. Mortui non mordent[149]; верно, майстер инквизитор?

— Это особенно справедливо в вопросе о стригах, — заметил фогт с усмешкой. — Уж коли и вы о нем упомянули, майстер инквизитор; так все-таки, в вашем деле — есть прогресс? Говорят, он ушел из Ульма. Что же теперь — и вы уйдете?

— Не сейчас, — качнул головой Курт. — Не могу рассказать вам всего, однако у меня имеются сведения, что он все еще рядом, и пока наличествует хоть малейшее подозрение на то, что в этом есть доля правды — и я тоже здесь.

— Теперь у вас наверняка начнутся проблемы со свидетелями? После того, что случилось с бароном… Ведь на его дом напали, потому что он вздумал помогать вам в вашем расследовании, верно? Никто не захочет его судьбы.

— Бедняга Александер, — согласился граф фон Лауфенберг. — Воображаю; полдома угваздано кровью, мебель вдребезги, да и челядь потеряна — даже для него это повлечет немалые расходы. Хорошую прислугу теперь не сыщешь; а его люди были — просто мечта. И где он их находит…

— Быть может, он им просто платит должным образом? — с неприкрытой язвительностью предположил фон Эбенхольц, и граф покривился:

— А твоих гнусных намеков, Лутгольд, я, будем считать, не слышал.

— Я могу повторить громче, — предложил тот.

— Дерзни, — пожал плечами фон Лауфенберг. — Майстер инквизитор, ваша святая обязанность изловить это адское исчадие и вышибить из него дух — он виновен хотя бы в том, что лишил нас возможности поквитаться с Александером за прошлые проигрыши. Я стер доску до дыр, готовясь к этим празднествам; и к чему были все мои мучения?

— Александер обещал появиться завтра, и клятвенно вас заверяю: если этого не произойдет, я возвращусь в Ульм и приволоку его сюда силой.

— Арестуйте его, — усмехнулся граф. — Арестуйте и приведите под конвоем — за неуважение к старшим, коим приходится понапрасну его ожидать. Заботы о доме мог бы оставить и на камергера.

— Его камергер также убит, — напомнил фогт, и тот вздохнул:

— Ах ты, черт, верно… Майстер инквизитор, не сочтите за неуважение; владеете шахматами?.. Слава Богу! Если не напряженная баталия с мастером, то хотя бы новый противник… Госпожа фон Герстенмайер, дозволите нам покинуть вас?

— Засыпает, — чуть слышно заметила Адельхайда, когда баронесса согласно отозвалась не сразу. — Это плохо. Значит, вскоре соберется уходить, и тогда придется мне… Постарайтесь навязать по партии с каждым — будет проще присмотреться; и обратите внимание на то, что фон Лауфенберг назойливо ищет вашего общества. Спроста ли.

— Вскоре женщины разойдутся по постелям, — повторил уже слышанную новость граф, когда они разместились у дальней стены за низким столиком с выложенными прямо по столешнице клетками. — Без надзора этой старой ведьмы будет повеселее; а то нас вас тяжко смотреть, майстер инквизитор… Послушайте, неужто вы впрямь вот так живете — всякую минуту смотрите по сторонам, а нет ли в чем ереси? Так ведь никаких нервов не хватит.

— У меня их большой запас, господин фон Лауфенберг. А это — уже привычка.

— А consvetudo, майстер инквизитор, est altera natura[150], верно?.. Загадывайте, — предложил тот, вынув монетку, и Курт отмахнулся:

— Выбираю черные, без всякого жребия. Если судьба проиграть, очередность хода не будет иметь значения.

— Вы фаталист? А как же свободная воля венца творения?

— Часто перечитываете Завет на досуге?

— Не поймаете на слове, — усмехнулся фон Лауфенберг, сдвигая вперед огромную, с ладонь, мраморную фигуру. — Только Новый… К слову, для чего Конгрегация запретила самостоятельное изучение Ветхого? И без того никто не читал.

— Ошибаетесь, читали многие. И делали из этой, замечу, неоднозначной Книги выводы и толкования попросту сногсшибательные. В моем прошлом расследовании, к примеру, мне подвернулся некромант, полагающий, что всякий человек на земле должен принять смерть в пламени — это, по его мнению, есть обновление и возрождение к новой жизни. Вообразить себе не можете, сколько подтверждений этому он нашел в Священном Писании.

— Любопытно… И что же с ним сталось?

— Обновился, — пожал плечами Курт.

— Вы позволите? — окликнул фогт, остановившись подле стола. — Надеюсь, зрители вам не помешают?

— Никоим образом, — согласился он. — Если граф не возражает…

— Пусть смотрят. Увидят, как я разгромлю вас в пух и прах, майстер инквизитор. Без обид.

Курт возражать не стал, лишь изобразив дипломатичную полуулыбку, повторив ее же, когда спустя четверть часа фон Лауфенберг откинулся на спинку низкого стула, глядя на своего одинокого короля неверяще и придирчиво.

— В самом деле, — заметил фогт, не скрывая усмешки. — В пух и прах… Ну-ка, майстер инквизитор, не сойдетесь ли и со мной? Сдается мне, я знаю, в чем ошибся граф.

— Нет уж, постойте, господин фон Люфтенхаймер, — возразил тот, воспрещающе вскинув ладонь, — это дело принципа. Желаю сатисфакции. Примете вторичный вызов?

— Ради Бога, — пожал плечами Курт, и тот перегнулся через столешницу, принявшись поспешно расставлять фигуры.

Часы, проведенные за доской по ту сторону от фон Вегерхофа лишь сегодня вспомнились с приязнью — в сравнении со стригом противником граф был никудышным, сдав вторую партию чуть более чем за десять минут.

— Да этого попросту быть не может, — недовольно проворчал тот, поднимаясь и уступая место фон Люфтенхаймеру. — Я угробил столько дней и вечеров, готовясь к встрече с Александером, и вот теперь меня бьет какой-то…

— Осторожнее, граф, — тихо заметил фогт. — Пока вы не закончили начатую фразу, призываю вас одуматься.

— … юноша, — с подчеркнутой любезностью завершил фон Лауфенберг. — Я никого не намеревался оскорблять.

— Судя по твоей возмущенной физиономии, Вильгельм, здесь происходит нечто интересное, — заметил подошедший с его спины фон Эбенхольц; стоящий подле него Эрих молча смотрел на доску с равнодушным интересом. — Неужто майстер инквизитор разбил твои армады?

— Дважды, — уточнил фогт, медленно сдвигая вперед крестьянина. — Но я за вас отомщу, граф. Я уже понял, как можно одолеть вашего обидчика.

— Ха, — заметил фон Эбенхольц, когда последняя башня пала к ногам зажатого в угол короля; на победу над фогтом ушло более получаса, протекших в напряженном молчании. — И когда же вы покажете нам, наконец, как одолеть майстера инквизитора? Мы в нетерпении.

— Грешно смеяться над старым человеком, — укоризненно вздохнул тот, приглашающе поведя над доской ладонью. — Дадите и мне возможность отыграться?

— А это становится любопытным, — с откровенным злорадством засмеялся фон Лауфенберг спустя четверть часа. — Я начинаю с еще большим интересом ожидать появления Александера. Будет занятно посмотреть на ваш поединок… Ну-ка, Лутгольд, испытай силы. Должен же найтись хоть кто-то, кто окажется ему не по зубам.

— Вообще, я не самый лучший игрок, — тяжело вздохнул тот, усаживаясь, — но попробую оказать достойное сопротивление.

— Этому теперь учат инквизиторов? — уточнил фон Лауфенберг, когда барон откинулся на спинку стула, пробормотав обреченное «сдаюсь». — Или это ваше личное увлечение?

— Слишком долго играл с Александером, — возразил Курт. — Если вам станет от этого легче, я у него тоже не выиграл ни разу.

— А вы достойны порицания, майстер инквизитор, — выговорил тот укоризненно. — Этим вечером вы развеяли все наши чаяния, внушив, что садиться с ним за доску попросту не имеет смысла. Лишить человека надежды! Что может быть более ужасным поступком.

— Ну, к примеру, я и без того особенных надежд не питал, — заметил фон Эбенхольц, поднимаясь, и подтолкнул сына в плечо: — Давай-ка, Эрих. Быть может, тебе повезет больше.

— Везение в этой игре значения не имеет, — не двинувшись с места, возразил тот. — И… вообще, я сейчас не слишком четко мыслю для таких забав…

— Я дам вам фору, господин фон Эбенхольц, — пообещал Курт, и тот поморщился, неохотно присев напротив:

— Бессмысленно.

— Это просто срам, — заметил фогт через десять минут. — Нас бьют, как младенцев. Неужто нет никого, кто мог бы дать отпор? Фон Хайне, быть может, хоть вы?

— Настроения нет, — не слишком любезно откликнулся тот, усаживаясь поодаль. — Боюсь, я вскоре и вовсе вас покину.

— Господь с тобой, Фридрих, еще и женщины-то не разошлись!

— Устал, — коротко возразил граф, отвернувшись.

— Нет, так не пойдет, — упрямо выговорил фон Лауфенберг, вновь присев к столу. — Попытаю счастья снова; никто не может выигрывать бесконечно.

— Александер может, — возразил Курт, устанавливая фигуры на своей половине, и тот лишь раздраженно вздохнул, согласно мотнув головой.

Граф сдал партию еще трижды, все более ярясь с каждым проигрышем; неведомо, каковы были его умения в прочее время, но этим вечером стратегическим выкладкам явно мешало немалое количество выпитого. Довольно громкие и не всегда пристойные возгласы привлекли внимание молодежи с дальних столов, прежде переминающейся в сторонке; исполнить рекомендацию Адельхайды и сыграть со всяким присутствующим Курт не смог, однако по ту сторону стола побывало не менее пятнадцати противников, с каждым из которых удалось перемолвиться несколькими словами.

Того, как залу покинули женщины, никто почти не заметил; фон Лауфенберг приступал к игре еще многажды, с каждым разом сдавая партию все скорее и злясь все сильнее, и в конце концов фон Эбенхольц-старший едва не силой оттащил его прочь, вскоре выпроводив также и из залы под надзором двоих челядинцев.

— Граф не любитель проигрывать, — заметил фогт вполголоса, когда присутствующие оставили безуспешные попытки вырвать победу из цепких инквизиторских лап и разбрелись по углам. — Фон Лауфенберг известный гордец; поражение от вас — нестерпимый удар по самолюбию. От откровенных оскорблений вас защищает лишь Знак, а что выслушивает от него барон, не возьмусь и повторить. Столкновению в буквальном смысле препятствует лишь то, что терпение у парня ангельское, и он попросту пропускает мимо ушей все те эпитеты, коими награждает его граф.

— Александера вообще трудно вывести из себя, — согласился Курт. — Однако тот, кто разгромил его дом и убил его женщину, это сделал. И я не позавидую ему, когда они встретятся.

— А вы полагаете — встретятся, майстер инквизитор?

— Несомненно. Даже не полагаю — уверен.

— Снова ваша тайная информация, о которой нельзя говорить?

— Да, — подтвердил он с улыбкой. — Снова она.

— И… вы думаете, что он или вы сможете убить стрига?

— Deo volente[151], — пожал плечами Курт.

— Да… — вздохнул тот, отвернувшись к темному окну. — Божья воля… А вам известно, в чем она? Быть может, в том, чтобы вам погибнуть. Что тогда?

— Тогда погибну… — на отстраненное лицо фогта мгновение он смотрел молча и, вздохнув, тихо произнес: — Я и сам не особенно благочестив, господин фон Люфтенхаймер, невзирая на должность, каковая, казалось бы, к тому обязывает. До недавних пор при всех моих немалых знаниях о потусторонних вещах и вовсе был в некоторых отношениях скептиком, а во вмешательство благих высших сил в жизнь человеческую не верил, наверное, совершенно.

— И… что-то изменилось?

— Да. Я встретил святого. Серьезно, — подтвердил Курт, когда к нему обратился насмешливый взгляд. — Самого настоящего. Увидел чудо — самое настоящее. Вы ведь тоже весь вечер смотрели вот на это, как и все, — чуть приподняв ладонь с четками, заметил он, — и так же, как все, не спросили, для чего я их ношу… А если бы спросили — я и сам бы не ответил. Молюсь редко; да, увы. Странно для инквизитора, верно? Но это — его четки, того человека. И они со мной всегда.

— Надеетесь на небесное покровительство?

— Не знаю. Быть может. А возможно, ношу просто в память. Как некоторые, бывает, сохраняют какие-то вещи на память о потерянном человеке; вещи или что-то другое… или кого-то. Наша радушная хозяйка сохранила на память не только замок, но и саму жизнь своего (будем честны) покойного супруга. Сохранила — и ни за что не отдаст ни клочка этой жизни другому. Не продаст «любимого жеребца» сгинувшего барона, сколько бы за него ни предложили. Господня ли воля в наших потерях? В наших несчастьях? Не скажу. Не знаю. Я лишь человек.

— Когда я потерял жену, — медленно произнес тот, по-прежнему глядя в темноту за окном, — дочери было пять лет. Она уже была достаточно взрослой, чтобы понять, что происходит — жена долго болела; но недостаточно взрослой, чтобы понять — почему. Она говорила «не умирай, пожалуйста», будучи уверенной в том, что мама исполнит ее просьбу, что — не может, просто не может сделать иначе, ведь без нее будет так плохо… Хелена спрашивала у меня, почему. За что так решено было — что ее мама должна нас оставить. Что она такого сделала, что я такого сделал, чем мы все провинились; если ей будет хорошо там… — фогт неопределенно махнул рукой над головою, — где-то… то это значит, что маме будет хорошо без нее. Значит, маме плохо с ней. Я выслушал столько вопросов — всех тех, что могут задать лишь дети, тех вопросов, каких мы сами себе или другим никогда задавать не станем, потому что ответ будет вот такой же, как ваш: не знаю. А мы хотим знать. Знать, что все будет как надо, если и мы поступаем правильно. Что мы не будем терять близких. Что не будет смерти и несчастий для тех, кто не заслужил этого.

— Но ведь так не бывает, — возразил он мягко. — От смерти и боли никуда не деться — так этот мир устроен. Мы ничего не можем изменить, и пытаясь удержать наших близких подле себя, все равно не сможем противиться тому, что должно случиться, как бы ни старались. Разумеется, мы можем их защитить — от природных бедствий, от людской злобы, от болезней…

— Но не всегда.

— Но не всегда, — согласился Курт. — Увы.

— У вас есть семья, майстер инквизитор?

— Нет, — признал он. — Понимаю, что вы скажете — что мне вас не понять… Но у меня нет семьи, потому что я тоже потерял ее когда-то.

— И никогда не задумывались над тем, что — могли не потерять, что все могло быть, как у других, у тех, кто не терял?

— Другие утратят их тоже — когда-нибудь. Это неизбежно. И наверняка у всего есть другая сторона.

— У потерь, бед и смерти?

— Знаете, кем бы я вырос, если бы не смерть родителей, господин фон Люфтенхаймер?.. Я не услышал бы от вас «вы» и «майстер» — в лучшем случае вы не заметили бы меня в толпе, а в худшем — быть может, пнули бы походя сапогом, чтобы не загораживал проход по улице… Но это не самое главное. Главное — множество тех, кому сумел помочь именно «майстер инквизитор Гессе». Они этой помощи не получили бы, потому что меня такого — не было бы. Это другая сторона моих несчастий — благополучие многих.

— Наверное, я недостаточно благочестив для того, чтобы заботиться о счастье сторонних мне людей, — невесело и натянуто улыбнулся тот. — Но вы достаточно долготерпеливы для того, чтобы выслушивать от меня речи, отдающие ересью, и при этом не пускаться в откровенную проповедь; спасибо… Что-то сегодня я утомился, — вздохнул фогт, отерев ладонью глаза. — Наверное, отвык от всей этой суеты. Знаете, есть три возраста у человека. Первый, когда можно гулять всю ночь — и утром по виду этого не скажешь; второй — когда всю ночь гулял, и утром это заметно, а третий — спал, как убитый, а утром такой вид, будто всю ночь гулял… Я, кажется, вошел в крайний возраст — когда такой вид обретается уже вечером. Простите, если я прервал разговор и не дал вам высказать все, что высказать желали, майстер инквизитор, однако я вынужден покинуть это шумное общество; я и в самом деле устал.

Возражать Курт не стал, выразив понимание парой приличествующих фраз; к прочему, иные присутствующие также мало-помалу разбредались по комнатам, явно утомленные кто переездом, кто многодневными возлияниями и бдениями, и вскоре он также удалился — одним из последних, вместе с горсткой припозднившейся молодежи.

Глава 21

Утро пришло в его комнату вместе с юным Георгом фон Люнебургом, в чьи обязанности не входило подбирать за лошадьми, зато относилась необходимость принести воды для умывания и вина для придания гостю бодрости. В принятии сего лекарства Курт необходимости не испытывал, однако парня поблагодарил как можно душевнее, путем нескольких кружных вопросов выяснив, что большинство гостей в эти минуты пребывает в состоянии прострации, первый легкий завтрак посему будет подан каждому в его комнату, но к обеду все должны будут собраться в главной зале для поглощения пищи всем сообществом.

Замковые обитатели пробудились уже давно, заполняя мир вокруг голосами и движением; из окна комнаты виделась часть двора, пересекаемого челядью с сосредоточенными серьезными лицами, и угол полупустого сада, безлюдного и тихого, навевающего совершенно не весеннюю тоску. Солнце поднялось над стеной, озаряя внутренний двор рыжим огненным светом, еще холодное по-весеннему, однако на небе не было ни облачка, и день, судя по всему, предстоял жаркий. Заняться с утра было нечем, спать больше не хотелось, разговоров с гостями, судя по полученной информации, сложиться не могло, и Курт еще долго стоял у окна, глядя на людской муравейник по ту его сторону.

Когда в саду мелькнула меж темных стволов человеческая фигура, Эриха фон Эбенхольца он узнал тотчас; еще минуту Курт пребывал в неподвижности, всматриваясь, следя за тем, куда направляется непочтительный отпрыск барона, и, попутно сдернув с табурета лежащую на нем куртку, вышел из комнаты. По коридору он прошел так быстро, как было возможно, не показавшись при этом бегущим, и, выйдя во двор, торопливо свернул вправо, заходя фон Эбенхольцу-младшему во фронт. Обогнув угол сада по дуге, Курт придержал шаг, опустив голову и глядя себе под ноги, и двинулся навстречу отпрыску уже медленно, неспешно и спокойно, остановившись с выражением удивления на лице, когда через минуту Эрих едва не споткнулся о него.

— Господин фон Эбенхольц? — выговорил Курт, остановясь, и тот встал тоже, глядя на нежданного встречного равнодушно. — И вы здесь; я уж полагал, из всех гостей лишь я один в силах самостоятельно перемещаться.

— И вам доброго утра, майстер инквизитор, — отозвался тот отстраненно, двинувшись в сторону, и Курт, развернувшись, пошел рядом. — В целом вы правы — большинство еще и не вылезли из постелей… Как вам этот праздник обжорства и пьянства? Пасхальные торжества… Думаю, Господь и представления не имел, какие неприличные излишества будут прикрывать его именем.

— А вы сегодня не в слишком-то благодушном расположении духа, господин фон Эбенхольц, — заметил он, и тот покривился:

— У меня к вам просьба, майстер инквизитор; если можно — без «господина». Отчего-то в ваших устах это звучит как издевательство.

— Вот уж не думал, — искренне отозвался Курт, и тот передернул плечами:

— И тем не менее. Если можно. Эрих. Будь вы здесь в качестве имперского рыцаря — правила дозволяли бы перейти и вовсе на «ты», но сказать такое инквизитору у меня не повернется язык.

— Как угодно. Так вот… Эрих. Я заметил, что вы не особенно увлечены упомянутыми вами празднествами. Неужто зрелище поедающих свинину гостей так глубоко бередит вам душу?

— Свинину, — кивнул тот. — Гусей, куропаток, кур, уток. Телятину. Снова куропаток и гусей; вино, пиво, снова вино, и — все сначала. День за днем. Просыпаясь утром с посиневшими глазами, чтобы все продолжить…

— Вы снова повздорили с отцом, — подвел итог Курт и, встретив мрачный взгляд, ободряюще улыбнулся: — Ничего. Мне сказать можно. Мне можно сказать многое.

— Такова служба, да? — уточнил тот тихо. — И часто говорят? Разумею — добровольно.

— Не поверите, — кивнул он, и тот неопределенно повел плечом, пойдя дальше молча и не глядя по сторонам.

— Это все — не то, — вздохнул вдруг Эрих, вяло махнув рукой вокруг себя. — Когда близился день посвящения, я ждал его с трепетом. Ждал того, как я вступлю в какую-то другую жизнь. И клялся во всем, что говорили — «уважай слабого, будь защитником его, защитником вдов, сирот, всякого немощного, защищай женщину, она часто притесняется беззаконным; крепко держись слова, не лги, будь щедр, будь великодушен»… Если сейчас спросить — все вспомню, наизусть. И что же? И где все это? И какой с этого толк? Слабого убивают, вдов и сирот сживают со света, немощного попирают, женщины… Да вам ли не знать. Все эти песни, что вчера звучали — вы правы; ложь. Мы не оберегаем их — используем, и покажите мне хоть одного, кто будет «хранить образ в сердце» год за годом, оставаясь верным этому образу. Слово нарушается, не задумываясь, ложь — основа жизни, скупость — добродетель, великодушие — почитается слабостью. Правды нет нигде. Поначалу я соглашался со стариками — вот нравы! Не то, что прежде… Но теперь начинаю задумываться — а существовало ли оно вообще, то время, когда все это исполнялось, когда было в нашей жизни? Или это сказка — легенда, написанная теми, кто хотел бы, чтобы было…

— Однако же, — осторожно возразил Курт, — так живут не все. Или вам ни разу не доводилось видеть человека, исполняющего писаные и устные законы рыцарства?

— Ни разу. Наверняка потому, что таких сразу убивают… Или они уходят в монастыри — там им и место с подобными идеями. Хотя, и монахи, виденные мною за мою пусть и недолгую жизнь, мало похожи на тех, кем обещали быть при постриге, и священство…

— … да и инквизиторы не сплошь ревнители истины, — докончил Курт и, когда в его сторону метнулся настороженный взгляд, махнул рукой: — Это правда. Никуда не денешься. Люди слабы, Эрих, в первую очередь — слабы духом, отсюда все беды, предательства, пороки.

— И как жить в окружении этих пороков? Если я не желаю жить, как они, не желаю быть, как они… Я слышал — вы к рыцарскому званию пришли сами, из…

— Из низов, — подтвердил Курт благодушно, когда тот запнулся; Эрих кивнул:

— Стало быть, понятия не имеете, что это за мир. Это свора. Сожрут заживо, порвут на клочья, если только вы вздумаете быть не таким, как принято в их среде. Здесь все забыто, все то, что говорилось в тот особый день; здесь один закон — будь как мы или не будь вовсе. Вас от их напора защищает Знак, а я… Отец хочет, чтобы я был таким, как они. А я — не хочу. Я хочу другого.

— Справедливости?

— По меньшей мере. Если кто-то нарушает закон — за этим должна следовать кара. Ведь верно? Это справедливо.

— Но немилосердно… — пробормотал он тихо; Эрих кивнул:

— Пусть милосердие; но к раскаявшемуся. А здесь… Когда один из них поступает подло, поступает гнусно, предает идеи не только рыцарства — простую человечность! от прочих требуется закрыть глаза, заткнуть уши, сомкнуть уста. Не видеть его порока, не слышать жалоб обиженных, не говорить о том, что было. Покрывать друг друга, что бы и кто ни сделал. Это называется рыцарской братской общностью… к черту! Это называется потаканием злу. И любая попытка поступить правильно, поступить как должно — называется предательством… И где сила, способная им воспрепятствовать? Где те, кто смогут поставить на место зарвавшегося хама, приструнить подлеца, наказать мерзавца…

— … как Фема, — продолжил Курт, и тот кивнул, спохватившись лишь через мгновение и уронив взгляд в землю.

— А и хотя бы, — тихо, но с непреклонной убежденностью согласился Эрих. — Вчерашним вечером вы выставили их какими-то расчетливыми убийцами, но я знаю, что это неправда.

— Знаете, — повторил он. — Вот как. А ведь знать достоверно человек может лишь то, что видел собственными глазами и слышал сам. Или я неправ?

Фон Эбенхольц-младший умолк, сжав губы и побледнев, и Курт, вздохнув, взял его за локоть, остановив и встав на месте сам.

— Фон Хайне, — произнес он негромко. — Он участвовал в том, что натворил его повешенный приятель. Верно, Эрих? Ведь не из-за фогтовой дочки вы так сцепились с отцом. Вы знаете, что сделали те двое, вы считаете, что оба заслужили наказание, но так не считают ваш отец и его друзья, весь тот рыцарский круг, к которому вам теперь совестно принадлежать… Верно ведь?

— Да, — чуть слышно отозвался тот, по-прежнему не глядя на собеседника. — Я знаю, я так думаю, я стыжусь. Стыдиться собственного отца — это мерзко, майстер инквизитор. Я понял вдруг, что ничего не сделать — все равно что быть соучастником. Прежде мне не приходило такого в голову. А они соучастники — все. Все знают, почему произошло то, что произошло, но все делают вид, что не знают ничего.

— А знает ли ваш отец о том, что вы связаны с людьми из Фемы? — вкрадчиво уточнил Курт, и тот отшатнулся, глядя на него с нескрываемым испугом.

— Я не… — выдавил Эрих с усилием и, распрямившись, повторил, четко чеканя слова: — Я не связан с людьми из Фемы. Даю в этом слово, если вы способны моему слову поверить.

— Способен, конечно же, — кивнул он, — и верю. Верю в то, что не связаны; попросту я не так выразился. Вы не состоите с ними в постоянной связи, просто однажды… Что было, Эрих? Вас вызвали свидетелем на их суд? Ведь я знаю о них достаточно много, — продолжил Курт, когда тот не ответил, снова отведя взгляд. — Знаю, по крайней мере, как происходит их вершение правосудия. Вас вызвали — и вы не посмели не явиться; они этого не любят. Кроме того, когда вы узнали, по какому поводу… Думаю, в глубине души даже обрадовались.

— Не понимаю, о чем вы, — упрямо возразил тот; он кивнул:

— Это слова, которые выдают вас. Так — именно так — говорят все, кто на самом деле прекрасно понимает, о чем речь. Понимаете и вы, Эрих. И — я тоже все понимаю. Потому отец смотрит на вас косо? Он знает? Быть может, если я поговорю с ним…

— Нет! — поспешно возразил тот и, потупившись, через силу выговорил: — Он не знает… Никто не знает. Не должен знать.

— Понимаю, — повторил Курт со вздохом. — Эти люди тоже блюдут свой кодекс — будь ты невиновен десять тысяч раз, но, если проболтался, наказанием будет смерть. Верно ведь, Эрих? Как по-вашему, это справедливо? Итак, — продолжил он, когда тот отвернулся, не ответив, — для начала расскажите мне, что такого натворил казненный ими фон Шедельберг. То, о чем все знают.

— Для чего вам это? — неуверенно возразил Эрих, и он пожал плечами.

— Все знают, — повторил Курт. — А я не знаю. Отчего чувствую себя довольно неуютно. Кроме того, быть может, рассказав, вы (как знать) измените мое мнение относительно столь почитаемой вами Фемы?

— Фон Шедельберг мерзавец, — тихо произнес тот, все так же глядя в землю. — И получил по заслугам. Вы слышали — фон Хайне говорил, что тот намеревался женить сына на одной из своих крестьянок?.. И сын не возражал — это богатая семья, а фон Шедельберг был почти на грани разорения. Вот только ни та девушка, ни ее семья этого брака не желали — девица уже сосватана, у нее есть жених, у нее есть собственная жизнь. Что же — крестьяне не имеют на нее права? Право распоряжаться собственной судьбой вольному крестьянину дает имперский закон, в конце концов, и соблюдать его должны все, от этого самого крестьянина до Императора! Разве не так?.. Фон Шедельберг пытался их уговорить. Не вышло. Тогда он и фон Хайне явились в их дом… Знаете, крестьяне — парни здоровые, однако рыцарская выучка… Фон Шедельберг избил девушку. Избил ее отца и брата — он попросту вывернул парню челюсть; и вы бы слышали, как, с каким смехом и злорадством он об этом рассказывал. Потом нашел жениха этой девицы… Он теперь увечен, не может подняться с постели, и неведомо, сможет ли когда-нибудь… А теперь скажите мне, майстер инквизитор, расчетливые ли убийцы Фема или высшая справедливость? Скажите.

— В этой ситуации — не могу не признать, что с превеликим удовольствием и сам стоял бы подле того дерева и даже, быть может, вышиб бы опору из-под ног этого фон Шедельберга. В этой ситуации, — повторил Курт с нажимом. — В этом случае.

— Они сделали то, что не решался сделать никто, — продолжил Эрих уже уверенней. — И я в том числе… Та семья не пыталась призвать обидчика к ответу через закон, потому что это не имело бы смысла. Что случилось бы, если б кто-то из них попробовал? Даже если бы и началось разбирательство? Ведь на время расследования никто не стал бы заключать фон Шедельберга под стражу, майстер инквизитор, с него лишь, возможно, взяли бы слово, что он не станет «встречаться с семьей истца»… Слово, — презрительно покривился тот. — Будто бы для него это имеет значение… Он пришел бы к той семье снова и неведомо, что мог бы сделать на этот раз; и никто — никто! — не обратил бы на это внимания.

— Вы сказали «я тоже не решался». На что, Эрих?

— На то, что должен был бы сделать. Если подлеца не может покарать закон — его должны карать люди. Он нарушил рыцарский кодекс, я — блюду его… стараюсь, по крайней мере.

— И вы что же — намеревались послать вызов фон Шедельбергу?

— Я думал об этом, — вздохнул тот с тоской и на миг поднял глаза, тут же отведя взгляд снова. — Но какой я ему противник… Чего бы я достиг? Только собственной смерти, ничего при том не доказав и не добившись справедливости.

— А вот это верный подход, — заметил Курт; тот покривился:

— Знаю. Но на душе все равно было мерзко… И поэтому — да, я обрадовался, когда узнал, почему те люди велели мне явиться к ним. И — да, я рассказал, что знал. То, что слышал от фон Шедельберга.

— Участвовали оба, — заметил Курт. — Почему покаран только один?

— Фон Хайне лишь наблюдал. И даже пытался возразить… — неохотно пояснил Эрих и докончил с прежней горячностью: — Но не остановил! Ничего не сделал, даже пальцем не пошевелил!

— Однако Фема это во внимание не приняла, так? — уточнил Курт, и тот сжал губы. — По их мнению, он не виновен.

— Пусть живет. Пусть дрожит. Он лишь чудом сохранил свою жизнь, и пусть теперь боится; зато он сам никогда ничего подобного не сделает, потому что знает, что и на таких, как он, есть управа.

— Вы повторяете их слова, Эрих, верно? — убежденно предположил он. — Так они сказали. Вы с этим не согласны, ведь так?

— Да, не согласен, — откликнулся тот тихо. — Я считаю — он виновен так же.

— Они оставили фон Хайне в живых, чтобы он не молчал, — наставительно выговорил Курт. — Это как раз тот случай, когда Фема не станет карать за словоохотливость; если он вздумает поведать кому-то, что случилось и как — им это лишь на руку. Это прославит их.

— Вы снова обвиняете их в холодной расчетливости? Ну, пусть и так, однако один виновник все же наказан, та семья больше не подвержена опасности с его стороны; это много больше, чем могло бы быть.

— Думаю, я вас понимаю, — кивнул он во вздохом. — И полагаю также, Эрих, что и вы меня поймете… Несколько вопросов. Как они связались с вами? Где происходило это судилище? Оставили ли они вам возможность связи на будущее?

— Будете травить их? — с затаенным негодованием бросил тот, и Курт качнул головой:

— У меня здесь другое дело. Мне не до них. Но когда вокруг действует некая сила — сила немалая, серьезная — я должен знать о ней, должен знать ее и… Быть может, мне самому придется когда-нибудь обратиться к ним же. Мне или нам.

— У Инквизиции собственная сила, тоже немалая; к чему вам они?

— Вы живете в предместье Ульма и все еще полагаете, что у Конгрегации есть власть? — уточнил Курт с улыбкой. — В таком случае, вы вернейший из всех католиков и наипреданнейший из подданных, коли уж такого мнения о нас… Вы нам льстите. Не всегда и не везде, Эрих, есть у нас власть и есть сила. И любой, с кем можно договориться о взаимопомощи, ценен.

— Я никого из них не знаю, — ответил тот не сразу, вновь медленно двинувшись вперед. — Ко мне подослали какого-то немого и глухого человека… или, быть может, он притворялся; не знаю. Я растерялся и не задумался об этом. Мне просто передали записку, и я явился в место, что было в ней указано. Ничего конкретного — подлесок, опушка, человек в маске; мне завязали глаза и долго водили, посему я не могу сказать, куда в конце концов вывели. Там и состоялся их суд.

— И что же? Они упомянули о том, как можно снестись с ними впредь?

— Нет, — откликнулся тот мгновенно, и Курт вздохнул.

— Неправда, Эрих, — с мягким укором заметил он. — Можете собою гордиться, вы истинный рыцарь: ложь — не ваш конек. Чего вы боитесь? Их мести? Они о нашем разговоре не узнают. Того, что я устрою засаду на них? Я уже говорил — сейчас они не мое дело. Что засаду устроит Конгрегация в будущем? Мы не настолько глупы — это оборвет единственную нить, через которую можно наладить отношения с этой и в самом деле влиятельной организацией. Итак, Эрих, еще раз: как связаться с ними?

— Та самая опушка, — ответил тот спустя полминуты молчания. — Там есть дерево с дуплом… Туда можно положить записку. Это все… А теперь — можете ли и вы дать мне слово, майстер инквизитор? Слово — что не попытаетесь использовать услышанное от меня, чтобы и в самом деле сделать засаду на них в том месте?

— Боитесь… — заметил он, и Эрих нервно дрогнул губами. — Понимаю. Не бойтесь. Если их тайное место будет раскрыто, обвинить в этом они могут не только вас — поверьте, не только вам Фема предоставила возможность донести, и вокруг вас наверняка еще не один и не трое, кому известно все то же дерево на опушке, то же дупло, тот же способ связи.

— Так значит, вы…

— Не значит, — возразил Курт, не дав ему договорить. — Не стану делать ничего подобного, как уже и сказал вам. Мог бы дать и слово, но… Совет на будущее, Эрих: не следует слишком доверять инквизиторскому слову. Обещаниям — иногда можно; клятвам, торжественным словам — не стоит.

— И вы говорите такое? — растерянно проронил тот, на миг остановившись. — Неужели и вы, майстер инквизитор… Неужели совсем не почитаете все то, чему служите?

— Напротив, почитаю всей душой. Служу — всей душой. Отдаю — все, вплоть до души. Если будет надо, если того потребует восстановление той самой справедливости — готов и поступиться словом, и нарушить клятву. Это будет грех, но это будет мой грех. Камень на моей совести. Разобраться со своими прегрешениями я смогу после, если будет отпущено на это довольно жизни.

— А если не будет? Вы готовы отдать собственную душу на погибель?

— Если это потребуется. Если так будет надо. Если никак иначе… Хотите, скажу ересь? — предложил он с улыбкой, и Эрих настороженно покосился на собеседника, вновь придержав шаг. — «Как скажешь брату твоему: „дай, я выну сучок из глаза твоего“, а вот, в твоем глазе бревно»; вы помните это? Никогда не думали, что, напротив, верхом христианской жертвенности является озаботиться сперва ближним своим, а уж после — собою?.. Я, конечно, не образец добродетели, — усмехнулся он, когда тот смятенно замялся, — однако же, моя работа состоит в том, чтобы извлекать сучки, а сколько бревен останется при этом во мне самом — вопрос второстепенный. И если ради того, чтобы вынуть этот самый сучок, собственные глаза придется засыпать телегой бревен — я это сделаю, потому что так надо.

— А иначе — нельзя? Не ставя спасение других и собственную душу на разные чаши весов?

— Пытаюсь, — уже серьезно ответил Курт. — Пытаюсь, как могу. Вы еще мало видели в жизни, Эрих, так поверьте мне на слово: порою невозможно влезть в болото, чтобы вытащить тонущего, и не выпачкаться при том по уши.

— Или не утонуть самому?

— Случается и такое. Такова жизнь. Такова моя служба.

— Я вам не завидую, — тихо проронил Эрих, и он невесело усмехнулся:

— Да, завидного мало. Но кто-то же должен это делать — должен, чтобы не приходилось другим.

Тот не возразил, лишь молча вздохнув и вновь уставясь себе под ноги, и Курт тоже умолк надолго, давая ему как следует переварить услышанное и размышляя над тем, что услышал сам. Вывод из прошедшего разговора был очевиден: смерть одного из приглашенных не имеет отношения к делу, не имеет связи с расследованием, и Адельхайда вместе с давшим ей указания руководством, скорее всего, правы — не имеет никакого касательства к происходящему и присутствие в ульмской епархии «человека, похожего на Каспара».

На то, чтобы пересказать Адельхайде свои выкладки, Курт сумел найти лишь минуту — за коротким обедом царила тишина, в которой каждое слово, произнесенное даже шепотом, слышалось всем, и лишь после трапезы, проходя по освещенному коридору, он сумел вкратце изложить полученную информацию. «К нему надо бы подпустить вербовщика, — подвел итог Курт, — пока парня с такими заскоками если не Фема, то тевтонцы не прибрали к рукам», и та кивнула: «Вот вы этим и займетесь — по окончании дела, раз уж он к вам так благоволит».

По завершении обеда гости разбрелись по комнатам, и пообщаться удалось лишь с кучкой так же, как и он, скучающей молодежи, устроившей вялую тренировочную потасовку на заднем дворе дома. Поклонение новопосвященного рыцарства обеспечилось после участия майстера инквизитора в их игрищах, для чего пришлось совершить над собою некоторое усилие и отказаться от самых эффективных и действенных приемов, каковые в этом окружении были бы сочтены, без сомнения, бесчестными, подлыми и низкими. Никакой отдачи, однако, кроме короткой разминки и беспредметного обсуждения тайн следовательской и рыцарской личной жизни, от проведенного во дворе часа Курт не получил.

К трапезе гости были созваны много раньше, чем вчерашним вечером, и начиналось застолье еще более пасмурно и тихо; судя по взглядам, бросаемым присутствующими друг на друга, за минувшие полдня фон Лауфенберг успел разругаться с фон Эбенхольцем, барон снова поцапался с сыном, фон Хайне равно не переносил всякого в этой зале, фогт косился на местного замкового капеллана с неодобрением, и лишь молодежь у дальней оконечности стола чуть слышно перешептывалась между собой, поглядывая на высшее общество настороженно. Владелица твердыни, кажется, не замечала ничего, и в тишине по временам слышался ее режущий слух сильный голос, повествующий о былых днях, о ценах на зерно и еврейских поползновениях на господство над добрыми христианами…

Когда от ворот послышался звук рога, Курт вздрогнул от неожиданности, вопросительно покосившись на Адельхайду; в замковых правилах и особенностях он так и не разобрался, и теперь ожидал реакции хозяев напряженно, не зная, на какое продолжение вечера надлежит рассчитывать.

— Быть может, Александер, — предположил фон Эбенхольц, и фон Хайне мрачно усмехнулся:

— Кроме двоих — все здесь. Надеюсь, это не фон Шедельберг. Это было бы неуместно.

— Граф! — с укоризненным ужасом ахнула хозяйка, и тот передернул плечами, отведя взгляд в стол:

— Прошу прощения.

Зал оживился, выкарабкавшись, наконец, из безмолвия; присутствующие вертели головами, озираясь на окна, едва лишь затемненные сумерками, на тяжелые дверные створки, и когда на пороге появилась высокая тонкая фигура в немыслимо вычурном камзоле, над столом пронеслись довольные восклицания.

— Александер! — с радостным упреком возгласил фон Лауфенберг, махнув приветственно рукой и едва не задев при этом локтем своего соседа. — Это попросту свинство; где тебя носит?

— И я рад вас видеть, Вильгельм, — широко улыбнулся тот, прошагав к столу, и уважительно склонил голову в сторону владелицы замка: — Баронесса фон Герстенмайер; мое почтение… Я вижу, меня уже и не ждали, — заметил он, не обнаружив стула поблизости от хозяйского места, и оный стул явился тотчас, принесенный неведомо кем и откуда. — Je demande pardon, задержали неотложные дела.

Голоса вокруг шумели все беззаботнее, и пока подле стола затихала короткая суета с усаживанием припозднившегося гостя, Курт разглядывал новоприбывшего пристально и придирчиво. Фон Вегерхоф сегодня был не тем, кого он видел всего два дня назад в полупустой трапезной ульмского дома. Его обыкновенная бледность стала уже не такой явственной, потускневшие за последние дни глаза оживились, а на щеках выступило даже некоторое подобие здорового румянца.

— А где-то, — чуть слышно пробормотал он Адельхайде, — придя в себя в каком-то переулке, какая-то ночная пташка еще долго думала — отчего же так болит шея.

— Одной пташкой, думаю, не обошлось, — так же тихо отозвалась та.

— Ты проворонил все самое интересное, — громко заметил фон Лауфенберг. — Снова. Принять участие хоть в одном турнире тебе претят какие-то принципы? У тебя их, кроме рыцарских, еще уйма — торгашеские, монашеские…

— Турнир? — покривился фон Вегерхоф брезгливо. — То есть, грохот, толкотня и свалка на забаву зевакам? Fi. Как вульгарно.

— Мой супруг, — высокопарно возразила хозяйка, — в молодости своей прославился мужеством и благородством в турнирах! И мне жаль видеть, что новое поколение относится к этому торжеству отваги с таким пренебрежением.

— Le Chevalier sans peur et sans reproche[152] — это весьма эпично, — согласился тот легкомысленно. — Не следует так сокрушаться о молодом наследии, баронесса — взгляните на Эриха. Я уже успел услышать о его подвигах.

— О, да, — язвительно усмехнулся фон Лауфенберг. — То, как он проехался по грязи всей физиономией — это, несомненно, величайшее из достижений. Такой мощной борозды в земле не оставлял еще никто за всю историю турниров.

— И вы удивляетесь, что я не участвовал? — сморщил нос фон Вегерхоф, не дав юному рыцарю разразиться ответной тирадой. — Грязь, кровь, испорченное платье и сотрясение мозга… Que c'est vilain[153].

— Слава, — все же вклинился Эрих оскорбленно. — Возможность вознести честь своей дамы. Приз, в конце концов. Неужели вам ничто не близко?

— Слава нужна юным, — отмахнулся тот. — Приз — неимущим. А дамы, чья честь требовала бы возвышения, у меня нет.

— И напрасно, — наставительно проговорила баронесса фон Герстенмайер. — В ваши годы, барон, пора становиться мужчиной, пора думать о семье и потомстве. Подумайте о будущем вашего рода; вы единственный фон Вегерхоф, оставшийся в живых, и что же будет, если с вами приключится несчастье?

— К примеру, если свернут шею на турнире, — согласился стриг, адресуясь к фон Лауфенбергу, и тот пренебрежительно фыркнул. — Семейная жизнь, баронесса! Господь с вами; я еще слишком мало пожил, чтобы собственными устами изречь перед алтарем «да, казните меня».

— Вам нужна серьезная женщина, — категорично возразила та, и Курт услышал, как Адельхайда рядом с ним вздохнула с усталым недовольством. — Такая, какая могла бы вас воспитать.

— Думаю, из этого возраста я уже вышел. А если я и соберусь когда-нибудь жениться — Dieu préserve[154]! — баронесса, ни в коем случае не на серьезной женщине — они всегда делают жизнь невыносимо унылой. Уж лучше легкомысленная; эти, по крайней мере, не дают расслабиться.

— Жениться, барон, надо на женщине с хорошей родословной.

— Боюсь, хорошую родословную я способен оценить лишь при покупке лошади, — улыбнулся тот, и фон Лауфенберг передернул плечами:

— А разница невелика. Те же требования: хороший круп, красивая поступь и здоровые жеребята.

— Граф, — с подчеркнутой укоризной произнесла Адельхайда, и тот склонился в ее сторону:

— Вы — не женщина, госпожа фон Рихтхофен. Вы сказка.

— Я предпочитаю жить в реальности, — заметил фон Вегерхоф. — Она не имеет обыкновения заканчиваться неправдоподобно хорошо.

— И что же дурного в хорошем завершении?

— Ничего, госпожа фон Герстенмайер, — улыбнулся тот. — Ровным счетом ничего.

Владелица нахмурилась, оторопело хлопая белесыми редкими ресницами, однако что ответить так и не нашлась, умолкнув и надолго впав в задумчивость.

— Быть может, турнирные забавы и не самое большое увлечение Александера, — вмешался Курт с усмешкой, — но на двухцветном ристалище он ни разу не пал, насколько мне известно. Помнится, господин фон Лауфенберг, вы намеревались его сокрушить. Надеюсь, сегодня мы это увидим?

— А вам так по сердцу смотреть, как меня бьют, майстер инквизитор? — покривился граф. — Вчерашнего вечера вам показалось мало?

— Сдаетесь до боя? — уточнил фон Вегерхоф удивленно. — А я рассчитывал на острую баталию.

— Сдаюсь? Я?.. Не дождешься. Как только ты будешь готов, я устрою тебе хорошую взбучку.

— А я, пожалуй, не стану позориться, — вздохнул фон Эбенхольц. — Для моих старых нервов это слишком.

— Что это с вами? — удивленно озирая помрачневших гостей, осведомился стриг, и фогт кивнул в сторону Курта:

— Спросите своего друга, барон. Вчерашним вечером он более двух часов попирал наше самоуважение; после этого садиться за игру с вами не просто самонадеянность, а безрассудство.

— Гессе? Неужто? — уточнил тот и, когда Курт развел руками, широко улыбнулся: — Моя школа.

— Рано или поздно ты сделаешь ошибку, — уверенно сказал фон Лауфенберг. — Все ошибаются когда-нибудь.

— Завтра начнут разъезжаться по домам, — шепнула Адельхайда со вздохом, и Курт непонимающе нахмурился:

— Серьезно? Откуда такие выводы?

— Гости пресытились; думаю, и вы это заметили, — пожала плечами та. — Начинают скучать, и даже появление Александера не спасет ситуацию… К тому же, завтра пятница, последний день на то, чтобы приготовиться к завершению Пасхальной октавы, а кроме того, эти празднества длятся вот уж четвертый вечер, и примитивная благопристойность требует избавить, наконец, хозяйку от своего присутствия. Ну, и, в конце концов, простая statistica. Когда эти пиршества начинают завершаться так рано, еще до темноты, это означает, что присутствующие исчерпали запасы сил и намерены возвратиться к обыденной жизни, к делам, к каждодневным необходимым заботам. Фогт уж точно уедет — у него этих забот немало; фон Лауфенберг также не может оставить имение надолго — слышали сами, майстер Гессе, в его владениях сейчас неспокойно. Фон Хайне останется, правду сказать: этот не покинет стен замка, пока его прямо не попросят…

— Иными словами, — подытожил он хмуро, — на то, чтобы разобраться в деле, нам остается этот вечер и завтрашнее утро. Я верно понял?

— Да, если наш подозреваемый не окажется среди оставшихся. Молитесь, майстер Гессе, чтобы именно это и произошло.

— Как я вижу, ваши надежды на то, что виновный занервничает и наделает глупостей в моем присутствии, не оправдались?

— Не знаю, — отозвалась та с неудовольствием. — Фема, примешавшаяся к нашему вчерашнему ужину, оспорила у вас пальму первенства по части воздействия на умы и души. Сложно теперь понять, отчего на самом деле так возбужден фон Лауфенберг, почему даже для него немыслимо много пьет фон Хайне и что стоит за постоянными тычками Эриху от его отца — любовь ли парнишки к народным мстителям, или к этому примешалось что-то еще.

— Прошу прощения, если выскажу оскорбительную нелепость, — продолжил Курт, — однако хочу спросить: а ваша тетушка ведет себя так, как обычно? Будь это посторонний человек, я предположил бы неожиданное возвращение тридцать лет отсутствующего супруга…

— Тетку я проверила в первую очередь, — не моргнув глазом кивнула Адельхайда. — Ее замок — в некотором смысле территория проведения операции и мое прикрытие; неужто вы полагаете, что я оставила бы спину незащищенной?.. Эта версия мне пришла в голову одной из первых: о том, что некоторое участие в расследовании смерти мужа я принимала, полностью скрыть не удалось, и месть оставшихся, быть может, в живых стригов из обнаруженного мною клана вполне могла иметь место. А если предположить, что кому-то как-то стало известно о моем чине в Конгрегации или должности в имперской разведке… Но — нет. Тетка непорочна, как кладбищенский камень. Я положила на это довольно сил и времени, чтобы говорить такое с уверенностью.

— Обидно. Версия на поверхности и такая удобная… — вздохнул он и, спохватившись, оговорился: — Простите.

— Ничего, — благодушно улыбнулась Адельхайда. — Многие, знающие мою тетушку дольше года, пожелали бы увидеть ее если не на костре, то уж за решеткой; взгляните хоть на фон Лауфенберга. Но, если вычесть из ее характера contra-еврейские пунктики, помешанность на рыцарской истории и желание во что бы то ни стало женить на мне Александера — она весьма даже сносна.

— Так вот к чему эти проповеди о семейной жизни.

— Местное высокое общество вообще поголовно уверено, что рано или поздно это произойдет, — недовольно пояснила она. — Ведь я навещаю тетку сравнительно часто, и мы с ним общаемся не первый год… Однако во мнении собравшихся дам ему наметился противник, знаете?

— Фон Эбенхольц старший или младший?

— Ну, майстер Гессе, какая вопиющая ненаблюдательность и несообразительность… Вы, разумеется. «Ах, милая, вы так шушукаетесь с этим инквизитором; неужели!..»; знаете, вы вообще покорили всю женскую половину. Таких мрачных, но непостижимо очаровательных типов они не видели, быть может, ни разу за всю свою жизнь.

— Excellenter[155], — покривился Курт. — Только сомневаюсь, что руководство оценит мои столь своеобразные достижения, посему в отчете я этого указывать, пожалуй, не стану.

— Наша задача, — посерьезнев, вздохнула она, — сделать так, чтобы отчеты вообще имели смысл. Надеюсь на вас, майстер Гессе, даже, быть может, больше, нежели на Александера. Он, разумеется, может уловить человеческую реакцию, невидимую и неощутимую для нас с вами, однако простое общение, оговорка, мгновенная несдержанность — это в нашем положении значит едва ли не больше. Со мною, при всех моих привлекательных для них сторонах, откровенничать не станут, Александер, по их мнению, для этого недостаточно серьезен, и кроме того, мы оба — из их круга, близкие знакомые, а высказывать тайны своим человеку не свойственно. Вы же во всех отношениях пришлись ко двору. Говорите с ними — говорите со всеми, о чем угодно. Предчувствую, что уже через четверть часа, не больше, фон Лауфенберг выдернет Александера из-за стола, и все разбредутся по углам; у вас будет неплохой шанс. Я на вас рассчитываю, майстер Гессе; больше не на кого.

Глава 22

Фон Вегерхофа граф увлек к шахматному столу менее чем через десять минут; большая часть мужской половины гостей последовала за ними, однако Курт остался у стола трапезного, лишь пересев ближе к апатичному фон Эбенхольцу.

— Вы не с ними, майстер инквизитор? — с легким удивлением уточнил тот, и он отмахнулся:

— Ничего нового. Александер обставит каждого, граф фон Лауфенберг вновь начнет бесноваться… не хотел бы обидеть вас, вы друзья, но — зрелище он в эти минуты представляет малоприятное.

— Я так посмотрю — вам вообще мало доставляет удовольствия все происходящее, — заметил фон Эбенхольц убежденно. — Не похоже на то, что вы любитель шумных застолий.

— Отчего же, случаются застолья, и шумные — вот только в другом окружении.

— Слишком много незнакомых людей?

— «Слишком много людей» просто, — улыбнулся он вскользь. — Мне привычнее шуметь в обществе двух-трех приятелей… ну, и, возможно, пары девиц; и пусть они будут незнакомыми. Избыток людей вокруг меня несколько утомляет; и ведь у каждого свои тайны, грешки, темные мысли…

— … не вникать в которые вы не можете, — докончил тот, и Курт пожал плечами:

— Привычка.

— Давно служите?

— Два года.

— Быстро приобретаете привычки?

— Приходится. Жизнь требует. Теперь, входя в помещение, я смотрю, какие потаенные уголки могут быть использованы для укрытия, видя слишком сильную привязанность между мужчиной и женщиной, думаю, не приворот ли здесь… Если кто-то любит лунные ночи — не оборотень ли он, если слишком бледен — не стриг ли…

— Александера проверяли? — усмехнулся фон Эбенхольц, и он улыбнулся в ответ:

— И если кто-то становится близким другом — также повод насторожиться. Моя жизнь — это тьма, злоба, предательство.

— Не может же все быть настолько плохо.

— И различное «не может быть» — также часть моей жизни. Мои немногочисленные приятели уже давно смирились с моими взглядами на бытие — Александер, к примеру, просто махнул рукой на попытки сделать из меня милого и приятного в общении юношу.

— Александер вообще предпочитает махать руками на все, что требует напряжения, кроме того, что составляет его страсть, как, к примеру, эти древние игрища — игра благородная, не отрицаю, однако никогда не понимал тех, кто засиживается за ней до ночи. Думаю, эти торговые дела, при всей их прибыльности, привлекают его более потому, что это интересно. Не знаю, евреи там или нет, однако всем известно, что в торгах главное — облапошить первым, и пока ему это удается, он счастлив… Но все прочее, ради чего надо делать над собою усилие, ему не по душе. Наверное, утратив обоих родителей и чудом выжив после чумы, он убежден, что теперь заслужил жить; жить так, как ему заблагорассудится. Получать от жизни удовольствие и избегать всевозможных досадностей. Никто здесь об этом не говорит, но всем известно, что, кроме мебели и слуг, он потерял еще кое-кого; я ожидал его увидеть в печали, однако… Вероятно, печалиться об утраченных возлюбленных, по его мнению, «банально» или «утомительно»; или же просто — страшно. Гибель близких напоминает о собственной близящейся смерти.

— Думаю, здесь дело в другом, — возразил он, бросив исподволь взгляд на оживленное лицо фон Вегерхофа. — Попросту он знает, что постного лица и сожалений о потере какой-то содержанки здесь не поймут. И, признайте, господин фон Эбенхольц — не поняли бы.

— Не все. Вильгельм — возможно, в его предках запутается и он сам… А знаете, что, к примеру, я женился на дочери человека, взявшего в супруги купленную им когда-то женщину? Она работала в его замке.

— Неужто? — с искренним удивлением переспросил Курт. — А я полагал, что подобные истории остались в песнях и сказках.

— Как видите — нет. Теперь же и вовсе — времена меняются, меняется многое. Александер сумел к этим переменам приспособиться, а мы, старики, увы — нет; мы привыкли жить согласно традициям и в новом бытии смыслим мало. А поскольку возвращения старых добрых времен не предвидится — Император явно намерен идти в ногу с переменами — то и нам впереди места не представляется. Нам судьба разоряться, умирать и освобождать место для новой поросли, как древним деревьям в лесу. Все эти попытки нашей хозяйки и подобных ей ревнителей старины держаться установленных правил, следить за чистотой рода, блюсти благородство линии — все это не имеет смысла, предсмертные судороги.

— И что же, по-вашему, является верным подходом к жизни, барон?

— Александер — при всех его недостатках — это верный подход, — отозвался тот уверенно. — Жизнь надо брать за горло. Я уже не могу — какая хватка в мои-то годы?.. А вот Эрих мог бы. Мог бы, однако не желает этому учиться; теперь начинаю жалеть, что с детства развлекал его рыцарскими сказками — он вырос слишком возвышенным, от реальности совершенно отвлеченным и не имеющим понятия о том, что такое жизнь человеческая. В его представлении это благородство, доброта и любовь…

— … к дочери фон Люфтенхаймера, — договорил Курт и, увидя, как тот поморщился, уточнил: — Что плохого в подобной партии? Ландсфогт — чем вам не угодил?

— Тем, что он — ландсфогт, — пояснил фон Эбенхольц недовольно. — Это политика, майстер инквизитор, а политика есть нечто схожее с упомянутой вами вашей жизнью — тьма, злоба, предательство. Все меняется в минуты. Сегодня он ландсфогт, его сын — особа, приближенная к Императору, его дочь — завидная невеста; а завтра? Император сменится, и новый престолонаследник решит поставить всюду своих людей, которым он верит; и что будет с прежними? с их семьями, включая детей и племянников до седьмого колена?.. Я знаю, как это бывает, майстер инквизитор. В лучшем случае — лишение имущества и чина, в худшем — плаха и обвинение в измене.

— Откуда такие мрачные взгляды в будущее, барон? Подобное развитие событий теперь, как сказал бы Александер, не в моде; околопрестольных чисток не проводилось вот уже два поколения Императоров.

— Это и настораживает, — возразил фон Эбенхольц. — Тем более остается на это вероятности. Кто сказал, уж простите за вольные речи, что следующим блюстителем престола будет снова кто-то из фон Люксембургов? Курфюрсты выберут какого-нибудь немецкого герцога — и все закружится, как вода на мельнице… Предпочитаю держаться от всего подобного подальше; и пусть Эрих после считает меня чудовищем и деспотом, но свою судьбу с дочерью имперского служителя он не свяжет — только через мой труп. А ее прескверный характер лишнее к моим резонам дополнение.

— О, да, — улыбнулся Курт. — Наслышан. Судя по тому, что я успел понять, из бедного отца она лишь чудом не сделала прикроватную скамеечку.

— А каких трудов стоило мне не превратиться в его подобие, майстер инквизитор… — вздохнул тот. — Ведь я его понимаю; если женился не из расчета, если любишь свою половинку, потерять ее вдруг — это удар, удар по сердцу и душе, и дети — все, что остается. Это словно ее часть… Но потакая их желаниям, мы лишь сделаем им же хуже. Они так и не привыкнут к тому, что в жизни хоть что-то приходится получать с усилием, что чего-то придется добиваться, что что-то не возникнет при первом же «хочу». Что не все вокруг готовы им услужить.

— Господин фон Люфтенхаймер, — тихо, но решительно вмешался вдруг голос капеллана, — утратил свою супругу, когда дочь его была весьма мала. Ему много тяжелее было поступить подобно вам, господин барон — маленькой девочке требуется больше любви и внимания, нежели зрелому юноше и взрослой девице.

Фон Эбенхольц раздраженно поморщился, поджав губы, и, не ответив, тяжело поднялся.

— Я вижу, — произнес он с неискренней улыбкой, — Эрих пытается одолеть Александера; пойду взгляну. А вдруг. Чудеса случаются. Прошу прощения, отец Штефан, но вынужден прервать разговор, не начав.

— Кажется, вы задели его чувства, — с укоризной заметил Курт, и капеллан сокрушенно кивнул:

— Правда горька. Быть может, не всегда и стоит говорить ее…

— Невзирая на собственную должность — вынужден согласиться. Как я понимаю, вы каждого здесь давно и хорошо знаете?

— В некотором роде, — согласился тот. — Знаете ли, брат..?

— Игнациус.

— Знаете ли, брат Игнациус, когда служишь при одном месте столько времени, начинаешь вникать во все, что вершится вокруг, волей или неволей. Случается, что гости бывают в этом имении во дни богослужений, случается — и исповедуются… сомневаюсь, что полно и искренне, но уж хоть что-то… Больше я узнаю о них из сплетен — в молве, бывает, слышишь то, о чем наедине, в исповедальне, не говорят; странная суть человеческая. Наверняка и в вашей службе такое замечалось.

— Бывало всякое, — согласился Курт. — В ближайшей пивной случайному соседу за кружкой пива в детальностях рассказывают то, что мне приходится вытягивать щипцами — порою и в дословном смысле. Не в одном и не в двух расследованиях мне доводилось получать основную, самую важную информацию не в разговорах с глазу на глаз, а вот так — слушая, что, кто и о ком говорит за глаза с соседом.

— А знаете, что говорят о вас, брат Игнациус? — поинтересовался капеллан, и он усмехнулся, кивнув:

— Воображаю. Кельнскую историю наверняка пересказали по десять раз, с каждым пересказом приукрашивая все более… Я привык и не возражаю — ничему. Пусть говорят. Ко всему прочему — не вижу, чтобы хоть кто-то, кроме дам, был этим шокирован. Фон Лауфенберга, кажется, услышанное и вовсе развеселило.

— Ох, граф — невозможный в некоторых отношениях человек, брат Игнациус. Вот он — он ни разу не подходил к исповеди, оказываясь здесь в установленные к тому дни. «О моих грехах знает только мой духовник, и никто другой мне костей перемывать не будет» — вот что я от него слышу.

— Его можно понять, — пожал плечами Курт, и капеллан вздохнул:

— Понять можно, однако — вот вообразите себе: отказавшись таким образом от исповеди, по пути домой попадет он лошадиным копытом в кротовую яму, повалится и сломает себе, erue Domine[156], шею. И отойдет в мир иной нераскаявшимся и грешным.

— Думаю, за неделю-другую он не сможет нагрешить настолько, чтобы остаться непрощенным.

— Граф? — скептически уточнил капеллан. — Ему будет довольно и пары дней… Я бы сказал, что и всем присутствующим полагалось бы брать пример с барона фон Вегерхофа. На словах — да, все верные католики, поминают Господа и Деву Марию — замечу, к месту и не к месту; но на деле… Барон фон Эбенхольц полагает, что молитвы ничего не значат, и Господь спасет тех, кого заранее определил к спасению, и земные блага также даются тем лишь, кому Им решено их дать.

— А с его слов я сделал вывод, что он полагает человека способным добиться всего.

— Порою его рассуждения колеблются от крайности к крайности… А господин наместник, к примеру, убежден, что Бог о нас забыл; он так и сказал. Он полагает, что, сотворив наш мир и почивши от трудов, Господь до сей поры и пребывает в отдохновении, не наблюдая за вершащимся среди людей. Потеря жены надломила его давно… А около месяца назад, брат Игнациус, умер отец Иоганн, капеллан в замке господина фон Люфтенхаймера. Отец Иоганн мне много рассказывал о их молодых годах; они ведь были всегда рядом, почти друзья, а не только духовник и духовный сын. Это ввергло господина наместника окончательно в уныние. Жена, друг и духовник, сын далеко… У него теперь только дочь, и он панически боится утратить и ее тоже. Отец Иоганн перед своей кончиной порекомендовал ему одного из своих друзей как хорошего священника, способного занять его место, и господин фон Люфтенхаймер даже отрядил своих людей за ним, но… Не думаю, что будет то же единство душ. Думаю, господин наместник ощущает себя очень одиноким.

— Да, я это заметил… А фон Хайне? Что скажете — он всегда так несдержан в вине?

— Я не хотел бы показаться сплетником… — неуверенно пробормотал капеллан, и Курт кивнул:

— Понимаю; ну, что вы. Какие сплетни. Простая и понятная забота о душах мирян; кому об этом печься, как не вам и не мне? Полагается по чину.

— Граф фон Хайне… — все еще неловко произнес тот. — По-всякому. Некоторая слабость к винопитию в нем наблюдается, когда сильнее, когда слабее… В его жизни все сложилось не так, как он хотел. Его исповеди… не знаю, могу ли я… Да и без исповедей, просто — любит подсесть ко мне и поговорить…

— Я видел вас вчера, — отметил Курт, и тот вздохнул:

— Да. Вчера — снова. Я уж привык… Он ведь, брат Игнациус, не говорит — он жалуется; жалуется на свою судьбу. Все не так, как ему бы хотелось. Жена небогата — кроме родословной, никаких обеспеченностей; собственное имение на грани краха, дочь, прямо скажем, не красотка, вся в мать, dimitte Domine[157], а при отсутствии приданого — это возможный камень на шее до конца дней. Вот он и пьет… У всякого здесь свои маленькие слабости и большие прегрешения, если копнуть душу, не придется и копать-то глубоко.

— А у вас? — уточнил Курт, обратившись к капеллану, и тот, вздохнув, отозвался безо всякого смущения:

— А о моей слабости известно всем. Повара у госпожи фон Герстенмайер — чудо… Во времена редкого просветления я даже подумываю — а не возвратиться ли в монастырь? Хоть устав наш и не особенно строг, а все же там не такие пищевые излишества, коим предаюсь здесь. Боюсь, в райских вратах, когда придет мое время, застряну чревом… а в иные чертоги путь широк. Там пройду с легкостью.

— Боже мой, — усмехнулся Курт, обводя взглядом зал, — хоть кого-то здесь не одолела depressio? Я сегодня услышал многое — от опасений политического переворота до ожидания Преисподней; хоть бы кто-нибудь сказал мне, что видит впереди постоянство и счастье.

— Это вам скажет барон фон Вегерхоф, — с убежденностью отозвался капеллан. — У него, я полагаю, все хорошо — ну, или будет хорошо. Он переживает несчастья с легкостью, в будущее смотрит с надеждой, превратностей судьбы не замечает. Поговорите с ним — и на душе станет спокойнее.

— Думаете?

— Мне помогает, — передернул плечами капеллан.

— Майстер инквизитор! — окликнул от шахматного стола голос фон Лауфенберга, и он, поднявшись, улыбнулся:

— Вот и возможность это проверить… Спасибо за разговор, брат Штефан.

— Что это вы там застряли? — укорил граф, когда Курт приблизился; судя по раздраженным ноткам в голосе, фон Лауфенберг в очередной раз сдал все свои позиции на растерзание войскам противника, и теперь всеми силами пытался держать себя в руках. — Я завтра уезжаю, и больше, наверное, не представится возможности увидеть схватку века. Присаживайтесь. Александер согласился на партию с вами, а нам всем не терпится это увидеть.

— Это ваша месть, граф? — усмехнулся он, садясь. — Хотите посмотреть теперь на то, как бьют меня?

— Мы все это заслужили. Не упрямьтесь, майстер инквизитор. Справедливость требует поддаться на наши уговоры.

— А милосердие?

— А милосердия не существует, — уверенно отозвался тот.

— Amen, — вздохнул Курт, утвердившись поудобнее, и кивнул на монету в руке фон Вегерхофа: — Орел.

За начавшейся игрой он следил вполовину внимания — позорного проигрыша все равно было не избежать, мысли же сейчас кружили по зале, останавливаясь по временам то на одном, то на другом госте; порою взгляд выхватывал в стороне лицо Адельхайды, с неподдельным интересом внимающей какому-то рассказу одной из дам, или хмурую физиономию фон Хайне, сидящего в отдалении в полном одиночестве. Заподозрить можно было любого — и с тем же успехом никого. Как верно заметил капеллан, у всякого человека есть в глубине или на поверхности души что-то, что он желал бы скрыть, или даже нечто такое, что и окружающие предпочли бы не знать, и даже, быть может, сам человек…

— Наверное, я сегодня не в форме, — с наигранно тяжелым вздохом произнес фон Вегерхоф, когда топчущиеся вокруг шахматного стола гости стали откровенно клевать носами и даже вслух жаловаться на скуку. — Предлагаю ничью.

— Мать Господня! — пораженно ахнул фон Лауфенберг. — Этого не может быть! Александер, что с тобой сделали эти торгаши? Подменили? Ты должен был за нас отомстить!

— Увы, Вильгельм, — развел руками тот, — les voies du Seigneur sont impénétrables[158], иными словами — судьба переменчива. Судя по всему, вы не того избрали в заступники.

— Это просто бесчестно с твоей стороны. Я на тебя поставил.

— Все остались при своем, — успокаивающе проговорил фон Эбенхольц, — нечего белениться.

— Срочно найди себе еще одну хорошенькую горожаночку, — не унимался тот. — Пока ты был при девке, ты был непобедим. Наверняка воздержание на тебе плохо сказывается.

— Граф! — вспыхнул Эрих, и фон Эбенхольц, ухватив приятеля за локоть, оттащил его в сторону.

— Думаю, графу пора в постель, — пояснил он непререкаемо. — Да и мне тоже; завтра уезжать… Эрих, попрощайся за нас с хозяйкой и забери сестру.

— Я не стану извиняться за графа, — церемонно произнес юный рыцарь, когда оба удалились. — Если вы затаили на него зло, барон фон Вегерхоф — поделом.

— Он пьян, — попытался вмешаться фогт, и Эрих пренебрежительно покривился.

— Граф и в трезвом виде неприемлем, — отозвался он с уверенностью, коротко поклонившись в сторону всех разом. — Прощайте, господа.

— Нарвется парень когда-нибудь, — вслед ему вздохнул Курт; фогт улыбнулся:

— Юность… Идеалы…

— … преждевременная смерть, — довершил он мрачно, и фон Люфтенхаймер напряженно скосил взгляд в сторону молчаливого фон Вегерхофа, неловко проронив:

— Примите соболезнования, барон. Здесь никто не сказал ни слова о случившемся в вашем доме, если не считать этого неприличного выпада…

— Не застольная тема, — согласился стриг, и тот поморщился от его улыбки.

— Вы хорошо держитесь, — вздохнул фогт с пониманием. — Хотя я знаю, что вам тяжело и неприятно… И, поверьте, если бы я мог… как-то вам помочь…

— Но вы не можете, — развел руками тот. — Думаю, не может никто. Когда приходит смерть, с этим остается только смириться.

— Не всегда это возможно, барон. Не всегда хватает на это душевных сил.

— А есть ли выход?

— Не знаю, — отозвался тот устало и, бросив взгляд на потемневшие окна, тронул губы извиняющейся улыбкой: — Простите. Думаю, и мне пора — я тоже покидаю этот гостеприимный дом завтра утром и хотел бы передохнуть; эти дни меня утомили. Нынешнее празднество вообще прошло как-то…

— … непразднично, — подсказал фон Вегерхоф, и тот кивнул:

— Да, наверное. Слишком много тем, как вы выразились, «не застольных» здесь обсуждалось, а в моем возрасте вредно столько слушать о смерти.

— Ну, и к чему были эти поддавки? — поинтересовался Курт, когда фон Люфтенхаймер отошел от шахматного стола; стриг пожал плечами:

— Создаю тебе renommée, неблагодарный.

— К чему? Слышал — все разъезжаются?

— Фон Хайне остается. Фон Хайзенберг остается. Кое-кто из молодежи… Ну, а кроме того — как знать, быть может, наше расследование затянется еще на месяц, в течение коего тебе придется нанести visite каждому из них.

— Я этого не вынесу, — покривился он, и фон Вегерхоф передернул плечами, одарив его снисходительной улыбкой:

— О, брось. Каждый из них по отдельности вполне терпим.

— И даже фон Лауфенберг?

— Вильгельм — свинья, — отмахнулся тот. — Это не подлежит сомнению. И он даже заслуживает некоторой кары за свое поведение… Но это после. Вообще же, позволю себе заметить, не всегда времяпрепровождение замковых обитателей выглядит вот таким вот непотребным образом; обыкновенно они увлечены ежедневными делами — вопреки мнению всевозможного простого люда, Гессе, они не проводят время в праздности. Ты вообразить себе не можешь, каких усилий требует поддержание имения в должном порядке. Я могу себе позволить обитать в городе, лишь время от времени наведываясь в замок, только потому, что нашел великолепного управляющего… Не суди слишком строго; за вычетом всего этого, жизнь в своем имении, вдали от приятелей и соседей, довольно скучна. Отсюда и подобные развлечения.

— Пиршества, увеселения… Турниры? — усмехнулся он, и фон Вегерхоф пожал плечами:

— Не самый худший способ убить скуку…

— … и себя. За мешочек, вышитый поддельным золотом, или чистокровного жеребца, купленного на досуге в соседней деревне. И, что бы ты ни плел им всем, я же вижу — тебе до соплей обидно, что на этот самый турнир ты не угодил.

— Еn clair[159], — усмехнулся стриг. — Не скажу, что я удручен, а уж d'autant plus[160] в буквальном соответствии с твоим диагнозом, однако — да, некоторое неудовольствие тем фактом, что я не могу позволить себе принимать участие в подобной забаве, я испытываю.

— И отчего же не участвуешь?

— Quelle honte[161], — укоризненно заметил тот. — Рассуди сам, какова будет реакция соперников и соратников на мое ранение, буде таковое случится. Если оно будет легким и на видном месте, все присутствующие смогут пронаблюдать процесс чудесного исцеления во всех мелочах. Если я и впрямь скачусь с коня, свернув себе шею, полагаю, я стану мишенью для менее, чем ты, осведомленных собратьев-конгрегатов или кандидатом в новые Лазари. Ну, а кроме того, мое участие будет попросту бесчестным по отношению к прочим воителям, если я буду биться в полную силу, или — не имеющим смысла, если стану сдерживаться. Равно никакого удовольствия en tout cas[162].

— Какое вообще в этом может быть удовольствие? Понимаю — бой, настоящий. За что-то или ради чего-то, хоть бы и пошло ради денег. Но это…

— О, ты себе просто не представляешь, Гессе, какие на самом деле разворачиваются на ристалищах схватки. Всевозможная шелупонь, красующаяся в новеньких доспехах — это лишь часть, и притом не самая важная; и это извращение с копьями в упоре — тоже не главное. На турнирах, бывает, встречаются злейшие враги, которые решают свои споры всерьез, и это — это бой. Настоящий.

— В настоящем бою важна победа, в настоящем бою победа — значит жизнь. А в ваших игрищах важно не нарушить ненароком какого-нибудь «кодекса». Не приведи Господь ударить этак вот из-под заковыки — заплюют и обесславят.

— Драться без правил легко, Гессе. А ты попробуй по правилам. Что проще — победить в бою на широкой площадке в пятнадцать шагов или в тесной комнатке три на три шага? В чистом поле или на узеньком мостике?.. «В наших игрищах» есть законы, которые ты соблюдаешь, если вздумал назваться искусником в боевых навыках. Носишь рыцарскую цепь, имеешь рыцарское звание, лезешь в рыцарские потехи — будь добр играть по установленным правилам. Убить, Гессе, можно и стрелой из-за куста, а ты докажи, что можешь и вот так, будучи ограниченным в действиях. Покажи мастерство… Ты, mon cher clochard, просто не приемлешь боя как вида досуга, ибо для тебя в твоей жизни он всегда был лишь средством к выживанию — любой ценой; а в академии (знаю) такой подход лишь развивали и упрочивали.

— Не трогай академию, — одернул Курт, и стриг отмахнулся:

— Mon Dieu; и не думал.

— Ага, — заметил он с усмешкой. — Теперь, кажется, на больную мозоль наступил я… Ну, пусть будет так; не станем сейчас спорить, есть дела и важнее. Удалось что-нибудь выяснить?

— Стригов в зале нет, — пожал плечами фон Вегерхоф, лениво устанавливая фигуры по местам; Курт покривился:

— Да что ты? Вот это неожиданность… А я думаю — один все же имеется.

— Если твои слова есть тонкий намек, то он крайне неуместен. En premier lieu[163], со слов Арвида делается непреложный вывод о том, что высших в нашем деле нет (и об этом было уже сказано); а еn second lieu[164] — если б они и были, я бы почувствовал. В нашем случае имеется только сообщник — из простых смертных.

— Но ведь ты не предавался все эти полтора часа лишь соблюдению собственного renommée и созданию моего, верно? Ты ведь пытался задавать наводящие вопросы, поднимал интересующую нас тему? Следил за реакцией? Кто-нибудь нервничал, учащалось сердцебиение, поднималось давление, кто-то затаивал дыхание?

— Да почти все, — отозвался стриг снисходительно. — Все, кроме фон Лауфенберга. Как верно заметил ландсфогт, никто не говорит, но все думают — о том, что случилось в моем доме, и всякий раз, когда я касаюсь темы, связанной с интересующим нас предметом, каждый из присутствующих чувствует себя ne pas son assiette[165]. Приличия требуют выразить сочувствие, но благопристойность не позволяет заострять внимание на моих отношениях с безродной девицей, взявшейся неведомо откуда, в то время как я уже не первый год тесно общаюсь с дамой высокого сословия, которую все прочат мне в жены. Собственно, граф также был замечен в описанных тобою проявлениях неуравновешенности, ибо был раздражен, ожесточен, страстно стремился выиграть, и сердце его колотилось всякий раз, как он создавал, по его мнению, выигрышную позицию, которая его обнадеживала.

— Иными словами, мы в полном пролете.

— Улыбнись, — посоветовал фон Вегерхоф негромко, вскользь бросив взгляд вокруг. — Ты едва не выиграл у бесспорного и неизменного победителя, ведешь беспредметный разговор с давним приятелем — а лицо у тебя, как у инквизитора, ведущего дознание.

— Есть предложения, как выбраться из этой выгребной ямы? — спросил он сквозь растянутую до ушей улыбку, и стриг пожал плечами:

— Есть. Работать старыми добрыми средствами — c'est-à-dire[166], делая выводы из уже полученной информации. По теории вероятий, если среди присутствующих есть наш подозреваемый — он уже проболтался в беседе с тобою или со мной, и притом не раз; все, что остается нам, это понять, кто именно и как… Партию?

— Нашел время! — не скрывая раздражения, бросил он, поднимаясь, и фон Вегерхоф пожал плечами.

— Comme tu veux[167], — отозвался стриг равнодушно, отвернув взгляд к доске.

***

К трапезному столу Курт не возвратился — граф фон Хайне, единственный, с кем разговора так и не сложилось, как-то незаметно исчез вместе со всей семьей, а вести беседы с владелицей замка желания не возникало.

Этот вечер завершался не так, как предыдущий, попирая собою всяческие нормы установленных здесь порядков — зала пустела понемногу, обыкновенно уходящие первыми женщины все продолжали беседовать, собравшись небольшими пестрыми стайками, прежде держащиеся до предутренних часов мужчины в большинстве своем уже разбрелись по комнатам, и лишь молодежь все так же пересмеивалась с прежней оживленностью, сгрудившись у дальних скамей. Адельхайды тоже не было видно, хотя ее тетушка все еще пребывала на своем месте. При более внимательном рассмотрении выявилось, что гостей хозяйка наверняка покинет теперь не скоро — склонившись чуть набок, опершись о подлокотник стула, владелица твердыни сладко посапывала, даже во сне сохранив выражение суровости на сухом морщинистом лице.

На узкую крытую галерею Курт вышел, на ходу расстегивая ворот, и остановился там, где голоса и непрекращающиеся музыкальные переливы, от которых уже звенело в ушах, были всего менее слышны. Стоящую у самых перил Адельхайду он заметил в полумраке не сразу и усмехнулся с искренним удивлением:

— И вы здесь? Покинули пост?

— Во-первых, там Александер, — пожала плечами та. — Во-вторых, сейчас особенно не за кем следить, и мое пребывание здесь — лишь дань гостеприимству. Тетушка, как вы, наверное, заметили, несколько неадекватна, и бросить гостей на растерзание себе самим было бы с моей стороны неучтиво; переведу дыхание и возвращусь в залу.

— Неужто и вас утомило это празднество?

— Не столько празднество, сколько вообще… — она замялась на миг, изобразив рукой нечто бесформенное, — все это. Вы в расследовании всего лишь две недели, и уже полны раздражения, а ведь я в Ульме два месяца, два месяца веду разговоры, улыбаюсь, навещаю знакомых, снова веду разговоры… Мне хочется действий, а их не предвидится.

— Мне доводилось слышать, что женщины более приспособлены к однообразной работе.

— Да. — Адельхайда обернулась к нему, и в сумраке едва различилась улыбка. — Мы терпеливы. И того, что хотим, можем ждать долго. Только, майстер Гессе, не бесконечно; бесконечным терпением наша половина рода человеческого не отличается.

— Не только ваша.

— Это обнадеживает, — серьезно заметила та, вновь отвернувшись и глядя на темный двор, и Курт умолк, проглотив заготовленный вопрос, не зная, что должен ответить. — Вы что-то особенно раздосадованы сегодня. Никаких зацепок?

— Александер бросил последний камень, — пояснил Курт недовольно. — Я, разумеется, рад, что он пришел в себя, однако меня он из себя выводит. Снова засел за шахматы, не видит никого и ничего; я не имею ничего против — в других ситуациях, но…

— Так ему легче думается, — не дослушав, пояснила Адельхайда. — Мне ведь прежде довелось уже с ним поработать, я знаю. Тогда мне это тоже действовало на нервы… Так он размышляет, майстер Гессе. Быть может, проводит какие-то соотношения, ассоциации, параллели; не знаю.

— А у вас — есть какие-нибудь мысли?

— Слишком много, — вздохнула та, подходя ближе, и коротко обернулась на освещенный дверной проем за их спинами, понизив голос. — Вот еще одна причина, по которой от вас я ожидаю больше, чем от себя: я всех их знаю. Они — знакомые мне люди вот уже несколько лет, а вы смотрите на них новым, я бы сказала — незамутненным взглядом. Можете услышать в их словах и поведении то, что я сочту чем-то не подозрительным, потому что объяснение этим словам и делам буду видеть вполне обыденное; не потому, что не пожелаю верить в виновность кого-то из них, а — предрассудочно, подсознательно. Будучи, если угодно, ослепленной. До сей поры мне не доводилось работать в среде своих, прежде я входила в общество подозреваемых, как вы — со стороны, составляя мнение о людях с чистого листа. Посему интересоваться моими мыслями, майстер Гессе, я бы вам не советовала, и брать в расчет мои возможные выводы — тоже, пока хоть какие-то заключения не сделаете вы сами. Вот тогда мы их и сравним.

— А вы не думали о том, что Арвид таки закончил свои дела в Ульме? Действительно закончил. Они, кем бы они ни были, сделали то, что хотели, что бы они ни хотели. Мы провалились. Они победили. И сейчас мы с упоением машем кулаками после давно затихшей драки… И стригов в ульмских предместьях нет, и нет в этом доме виновного, и нам не к чему больше идти…

— А вы оптимист, майстер Гессе.

— Оптимизм Александер посоветовал мне выбросить еще в начале этого расследования, и я его рекомендациям последовал.

— Вы всегда так внимательны к советам?

— Когда они разумны, — пожал плечами он, и Адельхайда тяжело вздохнула, качнув головой:

— Довольно шаткое определение… Откуда вам знать, какой совет разумен, а какой — чушь?

— Работа такая, — невесело усмехнулся Курт. — Отличать чушь от благоразумия. У вас, кстати, тоже… Так что скажете?

— Конечно, я об этом думала, — отозвалась та тихо. — Однако у нас есть одно неприятное доказательство того, что Арвид все еще занят чем-то, и будем надеяться — тем самым делом, над которым мы работаем.

— И что же это?

— Александер все еще жив, — пояснила Адельхайда, полуобернувшись к нему на мгновение, и пояснила, услышав в ответ растерянную тишину: — Его слуг и Эрику убить было просто, просто и быстро, и он сделал это походя, в ту же ночь, когда покинул Ульм; вряд ли эта операция заняла у Арвида больше часу времени. Но Александер остался все еще безнаказанным — с его точки зрения. С его точки зрения, он ничего не потерял — ну, кроме одной смертной женщины. С его точки зрения, их спор не завершен… Будь Арвид свободен от дел, он не стал бы уходить из города вовсе, он остался бы и совершил месть так, как должно, а именно, поскольку птенцов у его обидчика нет, убил бы его самого.

— Такая привязанность… — с недоверием произнес Курт. — Он убивает людей (и это понятно), но он убивает и своих, воспринимая их как пищу, что, как я понял, стрижьим сообществом не почитается за норму, он, прошу прощения, попросту сволочь без крупицы совести; и вот так, с таким упорством мстить за одного из своих выкормышей? Подумаешь, птенец; пойди и сделай другого, хоть десяток.

— Среди стригов, майстер Гессе, встречается не только привязанность, но и самая настоящая дружба, и любовь — на века; припомните женщину, обратившую Александера. Ведь она это сделала от отчаяния, потому что утратила своего возлюбленного.

— Сейчас я расплачусь, — покривился он, и Адельхайда усмехнулась со вздохом:

— Вы так непримиримы… Нет, — оборвала она его еще не высказанный ответ, — я не призываю вас проникаться их страданиями, однако в том, чтобы вникнуть в образ мыслей и жизни тех, против кого боретесь, ничего дурного нет. А вы не можете этого сделать — нет в вас милосердия, майстер Гессе. Не привыкли жалеть.

— Соглашусь, — не стал возражать Курт. — Один из моих кельнских сослуживцев однажды сказал мне это, и он, думаю, прав. Не умею жалеть, согласно его рекомендациям, «даже младенцеубийцу с сотней смертей на совести».

— Александера пожалели.

— Он — раскаявшийся младенцеубийца. Согласитесь, разница.

— А вы полагаете, каждый из тех, нераскаявшихся, счастлив тем, что имеет?.. Просто представьте себе, что однажды вы поддались слабости и согласились на обращение. Вы, быть может, были при своей прежней жизни неплохим человеком, и у вас не было никакого желания кого-то убивать — тем более что ваш мастер (заметьте, честно) сказал вам, что это не обязательно. И вот такой новой жизни прошел год, десять… Со временем вы начнете пересматривать свое отношение к людям. Вы остаетесь молодым, сильным, вы накапливаете знания, даже если не стремитесь к этому, просто потому, что живете достаточно долго, чтобы узнать достаточно много. А люди… Трусливые, глупые, быстро стареющие, слабые… Безмозглый источник вашей жизни. Как дойная корова — в лучшем случае. Но вокруг вас сородичи, которые сильнее вас, и все, что от вас требуется — перейти от подобных мыслей к делу. Начать убивать. Быть может, вначале вы станете выбирать тех, кто, на ваш взгляд, этого заслуживает… потом тех, кто просто вас раздражает… А потом наступает момент, когда вы понимаете, что жить в двух мирах больше не в силах. Что надо решить для себя один вопрос: кто вы. И — кто люди для вас. Вот тогда вы забываете о том, откуда вышли вы сами, кем были, вы начинаете возводить теории о том, что стриг — венец творения, высшее существо; «хищник, которому люди — скот и пища» — это самый популярный в той среде догмат. Это красиво звучит, многое оправдывает и оттого им по душе. Вы можете в это не верить поначалу, но со временем — поверите. Потому что у вас нет выбора. Вы ничего не можете изменить, вы не можете вернуться в свою прежнюю жизнь, даже если очень этого захотите. И даже если не убивали до этого — теперь начнете, потому что время от времени так делают все, потому что это весело, потому что надо забить последний гвоздь в крышку того гроба, где покоится ваше прошлое. Провести кровавую разделительную полосу, сжечь мосты за собой, чтобы не было искушения вернуться к тому, что осталось за спиной; это тяжело и неприятно. Что бы там они ни говорили о себе, майстер Гессе, а во многом они так и остались людьми, лишь только людьми необычными; они мыслят по-человечески, совершенно по-человечески уходя от своих душевных проблем. Встав на краю пропасти, шагают вперед, чтобы только не стоять на краю. Совершив одно деяние, приведшее их самих в ужас, совершают его снова, снова и снова, так заставляя себя забыть о собственных терзаниях. Разумеется, есть те, кто ни о чем подобном не задумывался, влившись в ту среду легко и без напряжения, но среди них, майстер Гессе, есть и такие — есть те, кто стал чудовищем не из собственной тяги к злодеяниям, а потому что иначе нельзя. Александер это сделал когда-то, помните?.. Да и что сделали вы сами, оказавшись на улице, в обществе тех, кто мыслил подобным образом? Вы стали вором, майстер Гессе, грабителем и убийцей, и даже если ваша душа содрогнулась в первый раз, вы подавили это в себе. И убили снова. И снова. Наверняка при этом убеждая себя, что так и надо, со временем в это поверив и перестав задумываться над тем, что делаете.

— Я был ребенком, — отозвался он, и Адельхайда коротко отмахнулась:

— Ерунда. Взрослый человек не менее слаб, а возможно — и более; к прочему, положение, в котором оказывается обращенный, не идет ни в какое сравнение с вашими уличными приключениями. Поверьте, майстер Гессе, многие из них жалеют о том, что сделали, рано или поздно. Вспоминая момент, когда сказали мастеру «да, хочу», готовы отдать все на свете, чтобы вернуть тот миг и ответить «нет». Многие, зная, что их ожидает на самом деле, не согласились бы.

— В таком случае, им, столь слезно раскаивающимся, надлежало бы выйти утром во двор — и их мукам конец.

— Им только начало. Вы хотите в Преисподнюю, майстер Гессе? — спросила она и, не услышав ответа, кивнула: — Вот и они не хотят. Самоубийство — путь в адские глубины, их жизнь — путь тот же самый, но он дольше, и конец можно отсрочивать долго, очень долго.

— Может быть, этим особенно сознательным особам для начала перестать убивать нас, и все? — предложил Курт язвительно. — Знаете, уже этого одного хватило бы, чтобы не возводить теорий, не бить себя пяткой в грудь и не обливаться слезами, высасывая последние капли. Не убивай — и мы тебя стерпим. Все просто.

— Стерпите ли?

— Пусть проверят. Это, в конце концов, с их стороны должна исходить инициатива. Вместо того, чтобы упиваться собственной грешностью, можно бы и попытаться найти разумный выход.

— И такие есть, — отозвалась Адельхайда. — Есть разные. Образ мыслей стрига во многом зависит от образа мыслей человека, которым он когда-то был, от склада характера… С людскими страстями столько сложностей — вам ли не знать, господин следователь? Отчего, по-вашему, у стригов все должно быть просто? Те же страсти, те же слабости, все то же предательство, ненависть, любовь и благородство. Они убивают людей и, случается, друг друга, подставляют и лгут; а также дружат столетиями и столетиями сохраняют пары, блюдя верность друг другу. Прикрывают друг друга в опасности, даже жертвуют собой ради близких — как тот, кого потеряла обратившая Александера. И — мстят за птенцов, майстер Гессе; да. Да, с таким упорством. Птенец — это как ребенок, которого надо выносить и взлелеять. Он получает в себя часть мастера; и это не просто слова. Мастер чувствует его, где бы он ни находился, почти видит, почти слышит. Это связь, с которой в нашем, человеческом бытии сравнить нечего. Слугой можно сделать кого угодно, но птенец — кандидата на него подбирают долго, по немыслимому множеству критериев, на него тратится невероятное количество душевных сил, и если мастер хочет не просто живучее мясо, которое будет защищать его, если он хочет полноценное продолжение себя самого — он эти силы тратит с искренностью, с отдачей, он сживается со своим творением, и его смерть для такого мастера — настоящий удар. Настоящая утрата. Словно смерть собственного сына. Для Арвида это, судя по всему, так. И, если бы что-то важное ему не препятствовало, он уже явился бы к Александеру.

— Любопытные наблюдения, — заметил Курт неспешно. — Не поручись за вашу благонадежность Александер, за чью благонадежность ручается отец Бенедикт… Знаете, госпожа фон Рихтхофен, после таких лекций обыкновенно возникает нехорошее чувство. Вы так сострадательны к ним, так хорошо их понимаете… Заподозрить вас, что ли…

— Заподозрите, — пожала плечами она. — Подозревать надо всех; я и вас подозреваю — так, на всякий случай.

— Я появился здесь много позже того дня, когда все уже началось, — напомнил он, и Адельхайда отмахнулась:

— Ерунда. Ваше появление могло быть подстроено. Заметьте, приехать в Ульм должны были не вы, а действительно давний знакомый Александера; вы пустились в дорогу вместе, и долгое время подле него были лишь вы, и более никто. И как он умер, когда, от чего — все это нам тоже известно лишь с ваших слов, мы даже не знаем, где тело. Понимаете, к чему я клоню, майстер Гессе?.. На вашей стороне лишь то, что отец Бенедикт души в вас не чает и убежден в вашей беспорочности, а также — ваша репутация, включая то самое кельнское дело, о котором теперь с ужасом сплетничают наши дамы и из-за которого вы почитаете меня воплощением мирового зла.

— Я такого никогда не говорил.

— И не надо — ваше лицо все сказало. Готова спорить, ваша гордость испытала бы невероятное удовлетворение, если б вы узнали, что я и есть тайный сообщник Арвида среди людей. Вам так по сердцу пришлась эта мысль…

— Неправда, — возразил Курт. — Мне это было бы крайне неприятно. Из этого следовал бы pro minimum один досадный вывод — что мне не везет с женщинами.

— Как-то неожиданно для себя вы это сказали, да? — уточнила она с усмешкой, когда Курт запнулся. — Хм. Вот это и называется «неловкая ситуация». В таких обстоятельствах есть два выхода, первый из которых — глупо улыбнуться, сделав вид, что ничего подобного не было сказано, и отступить…

— А я отступать не привык, — отозвался он. — Вы сами это сказали.

Адельхайда не ответила, оставшись стоять, как стояла — в шаге чуть в стороне, только смотрела теперь не на темный двор, а на собеседника; зеленых глаз в полумраке было не различить, и выражения этого лица никак было не определить, не понять, насмехается ли она всерьез или пытается отшутиться от собственного напряжения…

— Да не все ли равно… — пробормотал он вслух, решительно шагнув вперед и впившись в губы; Адельхайда пошатнулась, отступив, и Курт, тоже споткнувшись и едва устояв на ногах, вмял ее в стену галереи.

— Эту прическу укладывали почти час, — предупредила она шепотом, с усилием оторвавшись; он мотнул головой:

— А мне наплевать.

— Хорошо, — согласилась Адельхайда в перерыве между двумя поцелуями, — если тебе так хочется, я вернусь в залу растрепанной и пыльной. Гости будут снабжены темой для разговоров еще на год.

— Мы вообще не должны этого делать, — через силу выговорил Курт, и та кивнула:

— Разумеется, не должны. Я еще не дошла до того, чтобы заниматься этим на балконе, на холоде, рискуя, к тому же, попасться на глаза дворне.

— Ты же поняла — я не об этом…

— Сейчас я уйду с галереи, — оборвала Адельхайда, чуть отстранившись. — Через три-пять минут можешь выйти ты, лучше другой дверью. Через полчаса — я жду в своей комнате. Смотри, чтобы тебя не увидели. Не стучать. Заходи и немедленно закрой за собой дверь.

— Слушаюсь, — улыбнулся Курт, все так же не отступая и не разжимая рук, лежащих на ее талии, и та демонстративно нахмурилась:

— Идея «на балконе» тебя привлекает больше?

Он стоял неподвижно еще мгновение, с неохотой сделав медленный шаг назад и опустив руки, и Адельхайда встряхнулась, словно кошка, окропленная дождем.

— Полчаса, — повторила она, быстрым движением ладони пригладив волосы и платье, и исчезла в светлом прямоугольнике двери, ведущей в залу.

Доносящиеся сюда звуки музыки он стал слышать снова лишь спустя минуту, лишь теперь вновь начав различать стрекот сверчков и ощущать легкий ветерок, проникающий под навес галереи. Остановившись у края балкона, Курт закрыл глаза, опершись о перила и опустив голову, и глубоко вдохнул зябкий весенний воздух, пронзивший грудь обжигающим глотком, словно минуту назад завершилась одна из тренировок Хауэра…

— Теплая ночь. Приятная.

От голоса фон Вегерхофа рядом он подпрыгнул, вскинув голову рывком, и тот улыбнулся:

— Решил проветриться?

— Вышел покормить твоих мелких сородичей, — зло на собственную растерянность отозвался Курт. — Ты это делаешь нарочно? Потехи ради? Мог бы хоть шаркнуть подошвой или кашлянуть.

— Кхем, — старательно выговорил тот, не гася улыбки. — А ты мог бы уже и привыкнуть. Учитывая ситуацию, замечу, что умение отслеживать неслышные шаги за спиной лишним для тебя не будет. Хороший повод напомнить самому себе: Гессе, не теряй бдительности.

— Благодарю за урок, — покривился он, и фон Вегерхоф церемонно поклонился:

– À votre service[168]… Гости расходятся, — заметил стриг невзначай. — Адельхайда вдруг собралась уходить; к чему бы это?

— Ну, давай, — подбодрил Курт, не скрывая досады. — Отпусти одну из своих мерзких шуточек. Выговорись, отведи душу — быть может, тогда уберется эта глумливая ухмылка.

— Оn ne badine pas avec l'amour[169], — откликнулся тот подчеркнуто серьезно и, скосившись на его недовольное лицо, вздохнул, усевшись на перила галереи: — Брось. Чего ты боишься? Снова ошибиться? Так обжегся на молоке, что дуешь на скованную льдом воду?

— Сводник, — буркнул он тихо. — Старый грязный сводник… Александер, это просто смешно — мы с ней знакомы всего две недели и виделись раза четыре.

— И больше не увидитесь, — кивнул фон Вегерхоф. — Это и есть самая лучшая сторона всего происходящего. В этом главная прелесть. Вы можете сделать, что угодно, и наговорить друг другу все, что только взбредет в голову — завершив дело, вы расстанетесь, никогда больше не повстречаетесь и сохраните друг о друге только хорошие воспоминания.

— Хорошие ли?

— Чего ты, в самом деле, опасаешься? Разочарований? Боишься поутру обнаружить, что она злобная ведьма, прячущая для тебя кинжал под подушкой?.. à propos[170], имей в виду, что не только кинжалы и в самых неожиданных местах у нее впрямь могут оказаться… Qui ne risque rien ne gagne rien[171], Гессе. Так рискни.

— Зачем?

— Да затем, что вам так хочется, imbécile, — вздохнул стриг устало и, перебросив ноги через перила, легко и беззвучно приземлился по ту сторону галереи, тут же растворившись во мгле, укрывающей безлюдный двор. — Желаю успехов, — донесся снизу короткий смешок, и в темноте вновь воцарилась тишина.

В залу он не вернулся спустя несколько минут, как то ему было велено; на продуваемой ночным ветром галерее Курт простоял все полчаса, все так же опершись о перила, глядя в темноту и слушая собственные мысли. Когда он переступил порог ведущей в трапезную двери, ни одного гостя в зале уже не было, и лишь пара слуг бродила вдоль столов, разгребая оставленный пирующими беспорядок. На припозднившегося майстера инквизитора они взглянули мельком, безо всякого удивления и не произнеся ни единого вопроса, наверняка решив, что молодой не привычный к застольям господин следователь задержался на балконе, дабы освежить голову.

Коридоры и лестницы были пустынны и безмолвны, и, поднимаясь на второй этаж, Курт не повстречал никого, кроме недовольной настороженной кошки, метнувшейся из-под его ног к узкому сводчатому окну. Пятую дверь от лестницы он отсчитывал дважды, не зная сам, чего именно опасается — ошибиться ли комнатой или войти в комнату ту самую; у двери он простоял еще минуту, глядя на окованную узорной медью створку, уже не понимая, о чем думает, и, наконец, решительно распахнул ее, шагнул вперед и закрыл дверь у себя за спиной.

Увиденное обрушилось разом, будто камнепад, оглушив, ошеломив, сковав тело холодом — черноволосая обнаженная женщина, сидящая на кровати у противоположной стены, и огонь вокруг — десятки свечей, утвердившихся на столе, в канделябрах, на каменном полу перед ним, занимая собою все пространство, ослепляя и пробуждая вместо былого желания — панику. Запах нагретого воздуха пережал дыхание, голова закружилась, и Курт вжался спиной в дверь, уже слабо видя то, что было перед ним, различая лишь озеро огня, начинающееся в двух шагах от него. Давно зажившие раны в плече и бедре задергало, точно бы всего мгновение назад из них вырвали арбалетные стрелы, в боку свело, будто лишь только что в него врезался тяжелый башмак, ломая ребра, ладони скрутила давно забытая боль, и каменные стены вокруг словно сдвинулись, обращаясь стенами замкового коридора — горящими стенами…

— Не смей, — выговорил строгий голос, когда он, едва шевеля рукой, нащупал ручку двери за спиною, и Курт застыл на месте, разрываясь между двумя чувствами, между двумя видениями — прекрасным — и кошмарным…

— Убери, — попросил он едва слышно для самого себя, собрав на это одно-единственное слово почти все силы; Адельхайда качнула головой, поднявшись и шагнув вперед.

— Нет, — отозвалась она твердо, сделав еще шаг, и сквозь пелену в глазах стало различимо, что от двери к ее кровати ведет узкая дорожка, не захваченная горящими свечами. — Просто подойди… Если, — повысила голос она, когда Курт снова стиснул пальцы на ручке двери, — если сейчас ты выйдешь из этой комнаты, больше ты сюда не войдешь — ни сегодня, никогда. И жалеть об этом ты будешь до конца своих дней.

— Я… не смогу, — выдавил он с усилием, и Адельхайда улыбнулась, протянув навстречу открытую ладонь:

— Сможешь. До меня всего несколько шагов. Это легко. Просто иди вперед. Или впереди ты не видишь того, ради чего стоило бы постараться?

Он видел. Видел, как огонь отражается от ее тела, расцвечивая кожу алыми отблесками, окутывая ее с головы до ног, и в горячем воздухе проскользнули явственные оттенки знакомого пепельного запаха…

Это просто копоть с фитилей, с невероятным усилием собрались вместе мысли. Просто сквозняк, и фитили обгорают. Просто огонь дает блики на ее тело. Это просто свечи, не горящий залитый смолой пол, не полыхающие стены — просто свечи…

— Иди, — повторила Адельхайда настойчиво, и он, наконец, отлепился от двери, сделав шаг — один короткий шаг на дорожку среди пламени, стараясь не смотреть вокруг, пытаясь видеть только то, что перед ним. — Просто иди! — коротко приказала она, и Курт, выдохнув, сорвался с места, пройдя оставшиеся пять шагов за мгновение, не чувствуя ног, не чувствуя себя, ощутив лишь тело, подавшееся навстречу и прижавшееся к нему. — Вот видишь, — шепнул тихий голос, смешавшийся с потрескиванием огненных сверчков вокруг. — Ведь я же сказала. Ты можешь.

Глава 23

Он лежал на маленьком островке, на крохотном клочке безопасности посреди озера, окружающего со всех сторон — огненного озера; пламя свечей подрагивало, словно огненные бабочки стремились сорваться с тонких почернелых стебельков и перенестись сюда, на этот островок…

— Все занялись идеей меня излечить, — выговорил он, отвернувшись от их пламенных трепещущих крылышек. — Один из моих инструкторов изобрел, по его мнению, безотказный способ, на исполнение которого, правда, ему дозволения не дали.

— Запереть в горящем доме? — предположила Адельхайда с улыбкой; он поморщился.

— Запирать, — поправил Курт. — Раз в неделю. Он убежден, что это поможет — если не оставит меня вовсе умалишенным.

— Думаю, мой способ все же приятнее. Надеюсь, теперь, вспоминая пламя вокруг, ты будешь думать не только о замке фон Курценхальма.

— Полагаю, therapia должна быть повторена — для закрепления эффекта; и раз в неделю — это, считаю, недостаточный курс, — заметил он серьезно и, бросив взгляд на пол, вновь с усилием отвел глаза от горящих свечей. — А если бы вышло наоборот? Так ведь может и impotentia приключиться.

— Не с тобой, — возразила она убежденно. — Боязнь опозориться — твой самый большой страх в жизни, перед ним меркнет даже твоя пирофобия; я знала, что делала. Наверняка когда-то в своей прошедшей жизни ты осрамился не на шутку, раз уж теперь это так в тебя въелось… — Адельхайда умолкла на мгновение, глядя на его помрачневшее лицо, и осторожно предложила: — Не хочешь рассказать?

— Нет, — отозвался Курт четко и сам поморщился от собственной резкости. — Нет, — повторил он спокойнее. — Не хочу и не расскажу. Никому. Никогда.

— Ты дернул плечом, — заметила она и, встретив вопросительный взгляд, повторила: — Ты дернул левым плечом, как будто засаднила рана — но этому прострелу года два, он не может болеть… Вот в чем дело? не можешь себе простить неудачи с Каспаром?

— Не хочу об этом говорить.

— Не совсем, — сама себе ответила Адельхайда, все так же пристально вглядываясь в него. — Но я почти попала.

— Быть может, хватит на сегодня терапевтических изысканий? — недовольно предложил Курт. — Что-то они начали плавно переходить в хирургические.

— Ну, хорошо, — согласилась она с улыбкой, мягко накрыв ладонью неровный круглый шрам под ключицей. — Больше не буду… А это откуда? Попытка суицида?

— Слава Богу, нет, — усмехнулся он, повернув правую руку и рассматривая рубец над запястьем. — Догонял одного шустрого малого. Кованая ограда, острый выступ, испорченная куртка.

— А это?

— Это на память от его сиятельства герцога фон Аусхазена… — на две давно затянувшиеся короткие раны у плеча он взглянул, поморщась, и спрятал руку под подушку, перевернувшись на живот. — Если бы не подоспели наши — не знаю, обошлось ли бы двумя порезами. Он был неплох.

— А здесь что за народные узоры? — ее палец прочертил длинные полосы по спине, и Курт передернулся, отстранившись:

— А это личная подпись одной красотки со склочным характером.

— Неправда, — надула губы та, — характер у меня чудесный. Так поверх чего я расписалась?

— Поверх конспектов воспитательных лекций во дворе академии.

— Хм. Не образцовый мальчик.

— Я давно исправился, — возразил он серьезно. — Теперь я само благонравие, не заметила?

— Наверное, я очень невнимательна, — вздохнула Адельхайда, улегшись на спину, и недовольно вздохнула: — А вот мне похвастаться нечем. Я себе шрамов позволить не могу.

— Специфика работы?

— Порой приходится, — согласилась та коротко, и Курт осторожно уточнил спустя мгновение тишины:

— И не противно?

— Бывает, — отозвалась она еще кратче.

— Для чего ты это делаешь? Со мною все ясно, меня к будущей службе приучили с детства, но почему… себя отдала этой службе ты? Конгрегация едва не поставила тебя на костер — а ты за нее рискуешь жизнью и… идешь, как я понимаю, на многое. Почему?

— Не «Конгрегация», — поправила Адельхайда, — а один закоснелый болван. И он не причина к тому, чтобы зарыть в землю все то, что в моих руках. А в руках моих — знания, умения и способность их применить… Когда закончится обязательное десятилетие, когда ты отслужишь положенный строк — уйдешь из Конгрегации или останешься?

— До сих пор об этом не думал; до того дня надо еще дожить, в чем я сильно сомневаюсь… Но если доживу, то — скорее, нет. Точно нет. Я на своем месте, для чего искать другое?

— Вот и я — на своем месте. Того, что я умею, не умеют другие; таких возможностей, как у меня, нет у других. Мне по душе то, что делает современная Конгрегация, что происходит в Германии сейчас, и если надо оказать этому помощь, все равно какую, я так и сделаю — потому что могу. «Potest, ergo debes[172]», перефразируя излюбленное выражение одного из моих знакомых…

— «Debes, ergo potest[173]», любит говорить этот знакомый? — усмехнулся он, и Адельхайда улыбнулась:

— Кажется, я понимаю, что за инструктор измыслил столь радикальный метод излечения.

— Хауэр вообще большой выдумщик, — покривился Курт. — Думаю, за то и ценят. Что ж, вопрос «о, и ты тоже была там?!» будет бессмысленным и прозвучит глупо… Прими мои соболезнования.

— Это того стоило, — возразила та убежденно. — Для нас обоих это было полезным; я постигла некоторые умения, а Хауэр получил неоценимый опыт на будущее — думаю, я не последняя женщина-следователь в Конгрегации. И уже не единственный агент.

— Выдаешь секретную информацию, — заметил он, и Адельхайда ахнула с нарочитым испугом. — Свой излюбленный трюк со свечой он тебе представлял? Отчего-то мне кажется, что никто из его воспитанников его еще не повторил; быть может, наверху просто не умеют пока распознавать какую-то особую способность, которая и помогает ему?

— У Александера на этот счет своя теория. Я не могу высказать ее Хауэру, ибо не могу назвать ему теоретика и изложить обоснования, им приведенные…

— И что ж это?

— «В человеке есть собственная сила» — Хауэр любит повторять это, но он не понимает, насколько прав. Вспомни, что говорил Александер, что он рассказывал о собственном прошлом. Стриг получает куда больше, когда научается убивать, когда он умеет выпить не только кровь, но и саму жизнь, ту самую человеческую силу, что он отнимает с последним глотком. И тот, кто имеет подобный опыт, может сказать тебе, что у одного человека эта сила невелика, от другого можно не получить и вовсе почти ничего, кроме удовольствия, а третий насыщает все существо своего убийцы так, что это, бывает, мало различно с полученным от выпитого стрига, недавно обращенного. Думаю, что Хауэр и был бы как раз не закуской, а полноценным обедом. С десертом. Не в том дело, насколько сильно и в каком направлении толкает воздух рука — он пошел по ложному пути; дело в том, как человек умеет собрать, накопить в себе эту силу и выбросить ее через себя… Но пока это лишь теория, высказанная, ко всему прочему, не человеком, посему я молчу.

— Теория, похожая на истину, — выговорил Курт задумчиво, припомнив, как ныла рука, едва не затушившая ту свечу на гостиничном столе, как казалось тогда, что сквозь нее будто прошло что-то почти вещественное… быть может, и впрямь — не казалось?..

— Ну, и что бы там ни было — мне это пока неподвластно, — вздохнула Адельхайда удрученно. — Или у меня проблемы с глазомером и контролем удара, если прав Хауэр, или я не могу собраться с силами, если прав Александер… А как твои успехи?

— Почему у вас с ним не сложилось? — не ответив, спросил он, и та нахмурилась:

— Меняешь тему?

— Просто хочу понять, — пожал плечами Курт. — Когда при таком конкуренте выбирают меня — хотелось бы знать, в чем я его обставил.

— Для потакания тщеславию? — усмехнулась Адельхайда, и он улыбнулся в ответ:

— Хоть бы и так… В самом деле, чем он тебе не угодил? Всем хорош, и только совершенно слепой не увидит, что Александер тобою, так скажем, заинтересован. Сам он полагает, что «помеха совместной работе» — лишь отговорка с твоей стороны, а на самом деле в тебе говорит брезгливость, и для тебя подобное развитие событий что-то вроде сожительства с Дьяволом в виде козла. Он прав?

— Боже, — поморщилась Адельхайда, — какая гадость… Все просто, Курт: поначалу я его побаивалась; думаю, не надо разъяснять, по какой причине. А после, когда мы узнали друг друга лучше… Он, разумеется, хорош во многих отношениях, но я не могу лечь в постель с тем, к кому испытываю только нежную жалость. Что-то в этом есть противоестественное. Отдает инцестом.

— Перипетии человеческой психики, — усмехнулся он. — Материнские чувства к древнему старцу. Думаю, не стоит открывать Александеру правду. Пусть пребывает в заблуждении, иначе, боюсь, его больная самооценка умрет в муках… Да. В очередной раз убеждаюсь в правоте своего помощника, который утверждает «ткни в любого в Конгрегации — каждый будет с прибабахом». Интересно было бы знать, эта работа так меняет людей, или такие люди избирают эту работу?

— Думаю, справедливо и то, и другое. Вряд ли ты страшился бы огня настолько, не будь ты на этой службе; ты просто не думал бы о нем ежечасно… Ты не просто боишься огня, ты ненавидишь его, — уверенно приговорила Адельхайда, и он поморщился, услышав из этих уст слова Хауэра. — А ты его полюби. Подумай о том, что, вообще говоря, огонь хранил человека во всю его историю. Наши предки защищали себя от зверья, согревались в зиму; он хранитель наших жилищ и защитник наших жизней…

— … а также убийца и разрушитель, — докончил Курт, и она тяжело вздохнула:

— Я вижу, лечение затянется. Знаешь, некоторые чудаки полагают, что свечи создают уют.

— В самом деле? Ну, кто бы мог подумать… Как, кстати сказать, ты намерена объяснить прислуге поутру, что это ты вытворяла здесь этой ночью? Разумеется, прислуга — это такое явление, которому никто и ничего объяснять не обязан, однако нечего после возмущаться, если это явление начнет пересуды на всевозможные темы, включая отправление дьявольских ритуалов. Или же твоей свадьбы с Александером начнут ожидать с еще большей уверенностью.

— Увы, разыскать слуг, не умеющих думать лишнего, способен только Александер; у него талант… Я попрошу Лотту. Она уберет.

— Слуг… — повторил Курт растерянно, рывком усевшись, и Адельхайда непонимающе и настороженно нахмурилась:

— В чем дело?

— И как же я прежде не обратил на это внимания… — пробормотал он. — Слуги… Это не раз упоминал Александер, об этом не единожды говорила ты, а мне и в голову не пришло задуматься над тем, как вы произносите это слово. Ведь явно имелось в виду нечто большее, чем просто прислуга в человеческом понимании, верно?

— Александер не рассказал?

— Я не спрашивал, а он, возможно, и не помнит уже, о чем у нас был разговор, а что мы упустили; ведь ему все это привычно… Так я прав? Что это означает в понимании стригов? Простой смертный, взятый на службу, или нечто большее?

— Простой смертный, — согласилась Адельхайда, — служащий стригу. Но не купленный деньгами, а — зависимый от своего хозяина.

— Каким образом?

— Александер упоминал о том, что в зависимость впадает человек, подвергающийся укусам слишком часто?.. Это первый путь.

— Откровенно говоря, слабо понимаю, что может привлекать в постоянной кровопотере и подставлении собственной шеи под чьи-то зубы. Допускаю, что это может быть по душе какой-нибудь девице вроде его покойной содержанки — мало ли любительниц постельных игр и похлеще, однако речь, как я понимаю, идет о том, что в подобную подвластность впадет любой. Верно?

— Верно. Вспомни (уж это он наверняка рассказал) — человек забывает о том, что был укушен, практически мгновенно; можно, разумеется, сделать и так, чтобы запомнил, однако по вполне понятным причинам любой стриг, не промышляющий убийствами, предпочитает стереть это из памяти жертвы. И это делает он сам, это не происходит механически, укус не подразумевает потерю памяти a priori. Стриг воздействует на сознание — даже самый необученный и молодой имеет в своем арсенале этот навык. А сознание человека откликается на это воздействие. Самый близкий аналог в человеческом понимании — изнасилование, при котором жертва получает удовольствие.

— И после начинает требовать этого удовольствия снова — уже по доброй воле…

— Не требовать, — поправила Адельхайда многозначаще. — Просить. Со временем эта зависимость становится без преувеличения жизненно необходимой.

— Александер и Эрика…

— Нет, — качнула головой она. — Здесь именно случай упомянутой тобою любительницы extremum’а. Александер строго блюл меру; иметь в любовницах девицу, смотрящую в глаза с собачьей преданностью, ему не хотелось… Все упомянутое лишь одна разновидность слуги. Но есть и вторая: не человек, как ты выразился, подставляет шею, а сам стриг. Не шею, правду сказать — как правило руку; попросту из соображений удобства… Но в подобном случае это должен быть уже мастер.

— Кровь стрига вызывает обращение… — с легкой растерянностью возразил Курт. — Или нет?

— Нет; обращение — процесс сложный. И начинается оно именно так, как говорят народные предания — стриг выпивает кровь человека. Вот только не до того самого последнего глотка, а — едва не достигая этого предела, подводя к тому мигу, когда человек начинает умирать от потери крови. И лишь после этого мастер дает вкусить крови собственной. Быть может, кроме всего прочего, этому есть и простое объяснение, восходящее ad biologiam — возможно, такое действие кровь стрига обретает только после того, как смешается в его же венах с кровью обращаемого — своеобразный алхимический cucumella distillatoria[174]… Не знаю. Не стану ручаться. Собственно, не думаю, что не только Александер, но и вообще хотя бы один стриг на белом свете ответит тебе на этот вопрос. Так это происходит, и все. Но совершается это, напоминаю, на грани смерти, причиненной укусом стрига.

— А слуга, стало быть, творится из живого и здорового?

— Из живого, — кивнула она, — но не всегда здорового. Здоровых людей, если уж на то пошло, не существует; а кровь стрига способна исцелять болезни.

— Ах, вот даже как… Любопытная информация.

— Способна исцелять, — повторила Адельхайда. — Способна продлить жизнь; она не омолодит, но приостановит старение. Она предотвращает болезни в будущем… Вообще, быть таким слугой довольно выгодно. Разумеется, если не обращать внимания на то, что собственные желания постепенно заменяются желаниями хозяина, без его крови вскоре жизнь станет просто невыносимой, и за ее каплю человек будет готов на все. Зависимость происходит и в этом случае.

— Эликсир долгой жизни, — произнес он с усмешкой. — Эссенция молодости. Уже открыта и в активном пользовании.

— С побочными эффектами, — напомнила Адельхайда. — С очень неприятными побочными эффектами. Существует ли возможность от них избавиться — неизвестно. Вполне возможно, что кровь стрига можно использовать единожды в качестве средства последней надежды для тяжело больного человека, и это не даст никаких осложнений в виде утраты воли и прочих признаков зависимости… Возможно, да. А возможно — нет. Проверить это, как ты понимаешь, случая не было. Александер как donor не подойдет; его организм уникален, и насколько много общего его кровь имеет с кровью его сородичей, неизвестно. Точнее, теперь — известно: мало. После произошедшего с птенцом Арвида, даже если кому-то и приходило в голову провести подобный эксперимент, эта идея растворится в воздухе. Как знать, быть может, с человеком случится нечто куда более скверное.

— Ну, а кроме того, Александер не мастер, — докончил Курт, и та вздохнула:

— А кроме того… Все, что было мною сказано, лишь материальная сторона вопроса; но а как насчет опасности для души? Что происходит с душой человека при подчинении? При принятии крови стрига? при обращении?

— При обращении? — переспросил он, пожав плечами. — Описанное тобою более всего напоминает нечто вроде чумы. Или проказы. Заражение. Болезнь. Подчинение же… Знаешь, в конце концов, подчинение — оно происходит, по большому счету, и тогда, когда женщина щелчком пальцев велит бросать себе под ноги цветы и города.

— Постой-ка, — нахмурилась та, — ты это всерьез? А как же те стриги, на которых таки воздействует святая вода и Распятие, и…

— Распятие и святая вода были частью вероучения последнего уничтоженного мною еретика, — возразил Курт, отмахнувшись. — Но уничтожила его она же; вот только не из первой попавшейся церкви, а благословленная святым — он попросту устроил дождь из святой воды. Такова была его сила. Думаю, тот дождь стер бы в порошок любое зло вокруг. Потому что собственная сила этого святого перевесила силу его противника; хотя никакой Сатана там явно и рядом не лежал.

— Я не в курсе таких подробностей, — нехотя призналась Адельхайда и, встретив его удивленный взгляд, повторила почти с раздражением: — Да, я знаю не все. Да, ты был прав — мой допуск в некоторых вещах ниже твоего. И хотела бы я знать, что именно тебе открыли такого, если уж ты так хорошо понимал написанное в книгах доктора Штайна. И если уж говоришь сейчас такие вещи.

— Я больше не буду их говорить, — не сразу отозвался Курт, попытавшись изобразить беспечную улыбку. — В конце концов, каких только выводов не сделает человеческий ум по собственному усмотрению и притом из одних и тех же источников; уж в нашей с тобой работе эту истину познаешь одной из первых… Лучше говори ты. По крайней мере, ты говоришь факты; это надежнее. А если убить хозяина? Зависимость останется?

— Если разбить единственный кувшин с вином, отнятый у похмельного пропойцы, что случится? — отозвалась она вопросом, и Курт вздохнул:

— Мой отец в подобной ситуации едва не расколотил голову мне.

— Вот тебе и ответ. Скорее всего, если слуга был подчинен давно — он умрет. Даже если остановиться на твоих материальных…

— … домыслах, — докончил он понимающе, и Адельхайда вздохнула:

— Теориях. Даже если так — ведь и его тело, его организм уже перестроился, и иначе вряд ли сможет существовать. Возможно, есть шанс на излечение, если он подчинен не слишком давно. Но это будет тяжело и неприятно, как со все тем же пропойцей.

— Привязать его к кровати и кормить плюшками?

— А его, — кивнула Адельхайда, — в это время будет тошнить, трясти и корежить; он будет рвать себя о веревки и просить хоть глоточек… Наверное. Не знаю. Таких экспериментов тоже еще никто не проводил. Одно известно точно: слугу можно перехватить, если другой мастер окажется достаточно сильным для этого. Правда, сохранится вероятность того, что человек умрет в процессе, когда две силы в нем вступят в конфликт — когда за контроль над территорией дерутся два медведя, живущему там волку под ногами лучше не путаться, а человеческий организм, сам понимаешь, с волком не сравнишь. Скорее, с зайцем. Здесь человек не tertius gaudens[175].

— Человек здесь даже не заяц, — усмехнулся Курт, — человек в таком случае — та трава, по которой катаются две когтистые и клыкастые туши… А теперь последний вопрос. Александера обратили без его согласия, без его ведома… не сказать «насильно», но и не добровольно в полном смысле этого слова. Можно ли так же против желания человека сделать его слугой?

— Пришла в голову какая-то идея по делу? — оживилась Адельхайда, и он отмахнулся:

— Не знаю; вначале ответь.

— Я не углублялась в эту тему, Александер сказал бы точнее.

— Не знаю, где его сейчас носит; в последний раз я видел его перед тем, как прийти сюда — он спустился во двор. Наверняка направился лишать памяти кого-то из прислуги твоей тетушки.

— Отъедается, — мимолетно улыбнулась она, тут же посерьезнев. — Ведь я говорила, что он выберется.

— Не занесло бы.

— Александер умеет держать себя в руках, Курт. Он просто пытается войти в силу, насколько хватит его возможностей.

— Остается только поверить в это… Так что же? Скажи то, что знаешь, быть может, мне этого будет довольно, чтобы додумать свою мысль.

— Возможно ли подчинить человека насильно… — повторила Адельхайда задумчиво и неуверенно передернула плечами: — Обыкновенно это ни к чему — всегда найдется тот, кто отдаст себя сам, соблазнившись обещаниями долгой жизни, лишением болезней… Полагаю, да, можно и против воли, если постараться. В том, что касается воздействия на человеческое сознание, стриги непревзойденны.

— Слугу можно определить? Выделить среди прочих людей?

— Нет. Если не подошло время очередного «кормления», если его еще не начало ломать и не начали сдавать нервы, слуга — человек, как все. Ест, пьет, шутит, плачет, адекватен в общении и поступках.

— И как часто происходит это «кормление»?

— Раз в пару недель, как питание стрига… Ты полагаешь, мы имеем дело со слугой? — приподнявшись на локте, уточнила Адельхайда. — Так? Что сообщник из среды людей, неизвестный «фон» — не подкуплен или запуган, а подчинен?

— Вспомни письмо. Разумеется, никакого письма вообще не существовало в природе, это ясно и младенцу; разумеется, была лишь бумага, где в нужном порядке проставили определенные слова, долженствующие привлечь наше внимание. Но часть этих слов подтвердилась. Primo. Ульм как место событий. Secundo. Стриг — как их участник. Да и «люди в Ульме», судя по всему, тоже. Отчего бы не быть и «фону»?

— У тебя созрела теория? — оживилась она, усевшись на подушке. — Говори же.

— Не знаю, можно ли принять это как версию — просто несколько мыслей.

— Так выскажи их, в конце концов!

— Для начала еще вопрос, — возразил он, и Адельхайда нетерпеливо поджала губы. — Может ли слуга в такие дни спокойствия терять привязанность к хозяину? Может ли желать даже покинуть его? Сожалеть о своем положении?

— То есть, считаешь, эту комедию с запиской мог разыграть раскаявшийся слуга?.. Слишком сложно для подвластного стригу простого смертного — ведь был тот, кто нес это письмо. Был тот, кто шел умирать. Добровольно. На такое идут ради чего-то большого…

— … или также будучи подчинены. Ты не ответила.

— Да, может; а теперь говори. Что за версия?

— Я склоняюсь к мысли о том, что Конгрегацию попросту использовали два клана (или гнезда) стригов, дабы нашими руками напакостить конкуренту. Откуда всем нам знать — быть может, в Ульме уже давно… или не так уж давно, не суть… обосновался кто-то еще, кроме Александера? И даже не один. Они осторожные твари, и скрываться, как я понимаю, умеют. Если б не то письмо, если б не тела на улицах — кто вообще знал бы о присутствии Арвида в городе? Да никто. Включая Александера. Он бродил по улицам не одну неделю, нарочно, почти каждую ночь, выслеживая — и только тогда смог увидеть его. А веди он свою обычную жизнь — так и пребывал бы в неведении по сю пору. Похоже на правду?

— Пока да… А «фон» в перехваченной записке — думаешь, слуга из местного высшего общества?

— Возможно. Возможно, подчиненный ради его замка; неплохое место обитания. Возможно, так и было, и обитали, пока их противники не заимели на них зуб. И теперь мы идем по следу одного из кланов; по следу, подброшенному нам членами другого.

— Но в таком случае — что ты хотел выяснить своим последним вопросом? Да, слуга может не иметь к хозяину никакой другой привязанности, кроме физиологической зависимости от его крови. Да, может вовсе его ненавидеть, но притом подчиняться. Да. Но к чему ты завел об этом речь?

— К тому, что этими вечерами мы, возможно, вслушивались не в те слова. Нам сказали «кошка», и мы пытались слушать мяуканье, а надо было услышать рычание рыси. Мы искали сообщника и потому заранее выискивали в их разговорах не те намеки, не то поведение пытались отследить. Если в нашем деле замешан слуга, он может ненавидеть стригов искренне, род человеческий любить всей душой, сам по себе такой человек будет образцом для подражания и достойным членом рыцарского братства…

— Как Эрих?

— Как Эрих. Как ландсфогт. Как фон Эбенхольц, которому до безгрешного человека, конечно, далеко, но… Как фон Лауфенберг. Этот подходит под описание лучше всех — раздражительный, высокомерный, слишком жизнерадостный для своих лет — и именно потому его я все-таки не записывал бы в первые строки перечня подозреваемых.

— В таком случае, надо пересмотреть заново все услышанное. Переосмыслить, отринув уже сделанные выводы.

— Эй, — остерегающе заметил Курт, — а кто сказал, что моя версия имеет больше прав на жизнь, чем твоя?

— Я сказала, — отозвалась та, вновь неспешно улегшись, и недовольно пояснила: — Потому что у меня версии нет. У Александера, насколько я знаю, тоже. Возможно, мы оба не видим чего-то, что видишь ты…

— Или просто у меня более развитая фантазия и никакой узды, чтобы ее застопорить. Александер однажды уже посоветовал мне уйти в сказители.

— Твои противники, — наставительно проговорила Адельхайда, — и те выявили твой талант видеть дело в мелочах. Замечать незаметное. Тебя пытались устранить — именно потому, что это правда. Ты узнал многое и многих именно потому, что они не ошиблись в тебе — ты действительно способен схватить что-то мимолетное, что от взгляда прочих ускользнуло…

— У меня разболелась голова, — вздохнул Курт, и та осеклась, глядя на него придирчиво из-под приподнятых бровей.

— Это к чему? — уточнила она спустя мгновение. — Проснулись старые уличные привычки, Курт Гессе? По какой еще причине можно было столь нагло и неприкрыто похитить у женщины ее самый весомый аргумент?.. который, к слову сказать, в твоих устах звучит крайне неубедительно.

— О, нет, — усмехнулся он, — так просто ты от меня не отделаешься. А головная боль одолевает меня, когда я замечаю то самое незаметное; замечаю — но не могу еще разъяснить самому себе, что же именно я уловил. Как, бывает, заходя в знакомую комнату, понимаешь, что что-то не так, что-то изменилось, но не можешь понять, что. Сейчас — так. А следственно, моя версия не нравится мне же самому, ergo, я не встроил в нее то, что увидел. Что, в свою очередь означает, что версия эта неверна.

— Но она выглядит логичной.

— А как тебе такая вариация: все это было затеяно ради того, чтобы отыскать Александера. Арвид сказал, что его дела в городе закончены — сказал это в ночь их встречи; быть может, это и было его дело? Закидать трупами улицы, чтобы живущий в Ульме стриг вышел на поиски чужака, раскрыл себя…

— А перехваченное послание?

— Стриг, живущий в Ульме и работающий на Конгрегацию, — уточнил Курт, и она решительно качнула головой:

— Об этом узнать невозможно.

— В самом деле? Всего один выживший в пражской зачистке, перебравшийся на жительство в Германию и увидевший его в компании отца Бенедикта — и конец всей его конспирации. Если такой выживший, умяв пару пьяных прохожих, разоткровенничается со своими… Его, могущего опознать Александера, предположим, убили, или он ушел; и единственный способ выйти на нашего святошу — подбросить Конгрегации дело, где в одном ряду будут стоять она сама, стриги и Ульм, место обитания интересующей их личности. И смерть Хоффманна в таком случае вписывается куда как гладко — ведь реальное расследование им не нужно, и инквизитор в городе нежелателен, им надо, чтобы зашевелился Александер… Как? Выглядит логично?

— Вынуждена признать, — вздохнула Адельхайда, прижав пальцы к вискам, и, закрыв глаза, размеренно, глубоко вдохнула. — Жаль, что нельзя возвратиться в прошлое — хотя б наблюдателем, пусть ничего и не изменяя, лишь заново услышав все то, что было нам сказано за эти вечера. Быть может, впрямь на какие-то слова мы взглянули бы иначе…

— Разболелась голова? — с преувеличенным состраданием поинтересовался Курт, и та улыбнулась, приоткрыв глаза:

— Думаю, ответ «да» и в моем исполнении тоже прозвучит не особенно убедительно.

***

Он покинул спальню на втором этаже за час до рассвета, проскользнув по коридорам в свою комнату и рухнув на постель, не раздеваясь; в сон клонило уже давно, но обыкновение не засыпать в присутствии постороннего Курт нарушил лишь однажды — в домике Нессель, единственно по недостатку сил и по причине отсутствия выбора. Проснулся он поздно утром, когда привычные уже подвывания рога созывали к завтраку; в залу он вошел, когда все уже сидели за столом, включая Адельхайду, цветущую и бодрую, словно вся ночь проведена ею была в блаженном сне.

Фогт и фон Эбенхольц с семьей уже покинули замок, торопясь возвратиться домой к середине пятничного дня; фон Хайне, по-прежнему хмурый, сидел на своем прежнем месте, и стриг, подозрительно посвежевший, уже рассказывал что-то фон Лауфенбергу. Граф слушал его неохотно, понуро глядя в стол перед собою, и, подперев рукой голову, апатично отправлял в рот кусок за куском всевозможную снедь.

— Вы неважно выглядите, — заметил Курт, когда отзвучали разрозненные приветствия, и тот поморщился:

— И чувствую себя так же… На мне будто всю ночь черти пахали; голова кружится, сушь во рту и голод просто зверский.

— В вашем возрасте надо быть осторожней с застольями, — дружелюбно посоветовал фон Вегерхоф, с увлеченным интересом рассматривая ногти. — Раньше ложиться, не переутомляться.

— Я еще попирую на твоих похоронах, — огрызнулся фон Лауфенберг. — И выпью по числу собственных лет, и просижу до девятого дня поминок. Молодежь совсем обнаглела…

— Я лишь пытаюсь проявить дружескую заботу, — возразил тот, едва заметно поведя уголками губ. — На вас просто страшно смотреть; в лице ни кровинки.

— Que c'est abomination[176], — сквозь любезную улыбку проговорил Курт негромко. — Dans l’enfance toi n’apprendont pas que il est interdit de jouer avec le manger?[177]

— Мêle-toi de tes affaires[178], — с такой же приветливой миной коротко отозвался фон Вегерхоф, не поднимая глаз, и Адельхайда оборвала едва слышно в тон им обоим:

— Еn voilà assez! Qu'est-ce qui vous prend?[179]

— Я уже должен быть дома, — с тоскливым раздражением пробормотал фон Лауфенберг, не обратив, кажется, на них внимания. — И был бы, если б не проспал…

— Наверняка съели что-то не то, — не удержался Курт и умолк, наткнувшись на укоризненный взгляд Адельхайды и насмешливый — стрига.

— Лутгольд, свинтус… — продолжал тот, не поднимая головы от подпирающего ее кулака. — Уже испарился. Обещал, что поедем вместе.

— У него дела, — оправдывающе возразила Адельхайда. — Пасхальные празднества на исходе, и заботы ждут…

— Безделье его ждет, — оборвал тот. — Я еще понимаю наместника — тому есть куда спешить; но Лутгольд… Хотя, майстер инквизитор, — с принужденной глумливостью заметил фон Лауфенберг, — я бы на вашем месте обратил внимание на один факт. Капеллан в его замке отдал Богу душу, а фон Люфтенхаймер не остался здесь и не направился в Ульм в одну из церквей — нет, он поехал домой. То ли потакание прихотям дочери для него важнее церковных таинств, то ли это явные признаки уныния и зарождающегося неверия.

— Приму во внимание, — отозвался Курт с усмешкой и тяжело выдохнул, встряхнув головой: — Что-то и я себя чувствую не лучшим образом. Откровенно говоря, эти замковые горницы ввергают меня в бессонницу…

— Горницы или горничные? — уточнил фон Лауфенберг с вялой ухмылкой, и он укоризненно качнул головой:

— Не надейтесь, граф, даже в таком состоянии я не спутаю вас с замковым капелланом; развлекательных историй не будет. Лучше я выйду на галерею, с вашего позволения, и вдохну воздуха.

— Замковые трапезные залы вам тоже не по душе, майстер инквизитор?

— Как и замковые стены вообще, — согласился Курт дружелюбно; поднявшись, неспешно вышагал на крытый балкон и отступил в сторону, остановясь у перил и глядя на пустующий сегодня двор между садом и главной башней.

— Я бы сказала, что это неприлично, — заметил голос Адельхайды спустя две минуты, и он обернулся, поприветствовав ее короткой улыбкой, — однако это просто больно. Для чего было меня колотить?

— Просто толкнул, — возразил Курт, и та поморщилась, уточнив:

— Ногой. Теперь бы не было синяка…

— Больше не буду, — пообещал он и, бросив взгляд вокруг, привлек ее к себе, отступив к стене галереи и долго поцеловав в губы; Адельхайда нахмурилась, отклонившись назад, хотя и не попытавшись высвободиться:

— И что это означает?

— Прикрываю тылы, — пояснил он с подчеркнутой серьезностью. — Надеюсь на то, что после этого ты размякнешь и, критикуя возникшую у меня версию, не станешь хотя бы высмеивать.

— Как это недостойно, — с упреком заметила та. — Пользоваться моей слабостью…

— Laisse[180], нельзя воспользоваться тем, чего нет, — возразил фон Вегерхоф, явившись снова беззвучно, будто призрак, и остановился в шаге, глядя на них вопросительно и насмешливо: — Твои немые сигналы призывали меня выйти сюда, дабы быть свидетелем… je demande pardon — чего?

Курт смятенно опустил глаза и руки, неловко кашлянув, и Адельхайда отступила назад, расправляя платье.

— Не думала, что ты сумеешь выйти так скоро.

— Нечего уметь, — передернул плечами тот. — Моя необъявленная суженая уединилась на балконе с юным покорителем сердец местного цветника; я просто встал и вышел следом. Никто не удивился. Хотя в иное время все сие было бы непростительным нарушением…

— Laisse, как ты сказал, — оборвал его Курт. — Оставь свои игры. Разговор нешуточный.

— И безотлагательный, как я вижу, — посерьезнел фон Вегерхоф, — уж коли нельзя было дождаться, пока разойдутся все. Что вдруг?

— Во-первых, я хочу высказать тебе версию, которую уже высказал Адельхайде: предполагаю, что наш подозреваемый — слуга. Не соучастник, не идейный союзник или подкупленный продажный сукин сын, не тайный малефик; слуга. Поэтому мы все эти вечера искали не то, что нужно. По-твоему, имеет эта теория право на жизнь?

— И немалое, — кивнул тот, на мгновение задумавшись. — Это бы многое объяснило. Но для чего ты вытащил нас сюда из-за стола?

— Я… предполагаю, кто наш подозреваемый, — пытаясь придать себе большей уверенности, ответил он, и стриг вскинул брови:

— В самом деле? Что навело тебя на твою мысль столь внезапно?

— Не что. Кто. Фон Лауфенберг.

— Это не он, — с некоторой заминкой возразил тот. — Я бы… понял, если твоя версия слуги имеет смысл.

— Да и без того — не он; слишком неосторожным было бы такое поведение с его стороны…

— Я знаю, — оборвал Адельхайду он, слыша, что выходит излишне резко, и попытался сбавить тон. — Я знаю, — повторил Курт, — и имел в виду не это. Его слова о ландсфогте — вот что мня зацепило.

— Эберхарт?.. — переспросила она настороженно. — Я бы сказала «не может быть», если б не богатый опыт, однако это весьма… неожиданное предположение. Курт, я знала его прежде — еще по Карлштейну; он предан Императору всей душой и телом вплоть до костного мозга.

— Если, повторю слова Александера, моя версия слуги имеет смысл, то все это — не имеет значения… Я изложу детальней, — решительно выдохнул он. — После слов графа я вспомнил первый свой день здесь и — слова самого фон Люфтенхаймера. Он поинтересовался ходом моего дознания; и, к слову, им интересовался лишь он один. Да, понимаю, фогту полагается испытывать интерес к подобным вещам, и тогда меня это не насторожило, и теперь заинтересовало не это; нет. Помните ли, он сказал — «я слышал, что стриг ушел из Ульма»?.. Он не мог этого слышать. Просто было неоткуда. О том, что Арвид покинул город, знает городская стража — и только. Слухи? Да, слухи о том были и есть, однако фогт не показался мне глупцом, и я наверняка прав — он не поднялся бы и не приблизился к Императору, не занял бы такой пост, будь он неумен. И навряд ли он стал бы повторять сплетни. Или — сказал бы «ходит слух, что…».

— Не аргумент, — заметила Адельхайда; он кивнул:

— Согласен. Само по себе — нет.

— И, — дополнил фон Вегерхоф, — вполне вероятно, что среди ульмских стражей у него есть свои люди. Это было бы логично, учитывая, насколько рьяно рат не допускает фон Люфтенхаймера к городским делам. Быть может, эту информацию ему передали именно стражи — его агент среди них.

— Фогт здесь уже пять дней, с самого начала этого бедлама, и рассказать ему об этом никто просто бы не успел — я сказал солдатам, что стрига нет, всего шесть дней назад, к вечеру.

— А проще — слово «слухи» в своем вопросе он попросту опустил?

— Согласен, — повторил Курт, не запнувшись. — И это возможно. А возможно ли, что всем здесь уже известная и прославившаяся совершенно не тихим нравом его дочь не явилась на празднества, утомившись книгами? Она лишь год назад покинула императорский замок, где была, возможно, и не в центре внимания многоразличных господ, но все же жизнь вела куда более увлекательную и живую. Здесь — скука, в сравнении с прошлым ее бытием — провинциальная тина, болото, одинокий огромный замок, никаких событий; Александер — вспомни: ты сам расписывал мне все недостатки замковой жизни. И ты говорил о мужской части этого сообщества, которым все же есть чем заняться, хоть каким-то делом — держать на себе самом управление имением есть занятие и впрямь нелегкое. Но женщине — куда себя деть? Проверить работу кухарок, швей, горничных… Что еще? В любом случае — скука. И чтобы молодая девица, незамужняя, не отправилась на хоть какое-то увеселение, где, к тому же, будет присутствовать симпатяга Эрих… Ведь, как я понял с его слов, они виделись уже не раз. И — со взаимностями. Я прав?

— Они виделись трижды, — кивнул фон Вегерхоф. — Но — ты прав, взаимное чувство возникло. Что ты хочешь сказать? Что Арвид сделал слугой дочь ландсфогта, чтобы управлять им?

— Что Арвид обратил дочь ландсфогта, — тихо, но с убежденностью возразил Курт и продолжил, слыша вокруг недоверчивую тишину: — Вспомни, что сам мне говорил. «Запереться в замке, каждый месяц рассчитывая слуг» — весьма похоже… Возможно, фон Люфтенхаймер и не рассчитывает слуг ежемесячно, однако, убежден, их количество несколько уменьшилось, а правила стали строже — к примеру, возникли запреты на появление прислуги в некоторых частях замка. Но это предположения, не факты; факт — в том, что его дочь не появилась здесь, где нельзя весь день лежать в постели при закрытых ставнях. Факт в том, что месяц назад умер замковый капеллан — единственный, кому не прикажешь «не ходи» и «не спрашивай», учитывая, к прочему, и то, насколько давно он состоит и в духовных отношениях с фон Люфтенхаймером, и в просто дружеских; они всюду вместе с самой молодости. Капеллан умер — и имперский наместник, образец католичности в городе еретиков, пример для подражания всем верноподданным — почему-то не являлся ведь каждую неделю в одну из церквей Ульма, не нанял нового капеллана. Лишь сейчас он отрядил своих людей за каким-то приятелем умершего духовника, когда дольше тянуть уже подозрительно. Если, конечно, это вообще правда, и ему не потребовалось попросту объяснить пропажу пятка солдат…

— Это… — замявшись, Адельхайда скосилась на стрига и осторожно договорила: — смело. И…

— … неправдоподобно?

— Правдоподобно, — откликнулся фон Вегерхоф. — Но таких доказательств недостаточно для ареста. Есть что-то еще?

— Есть, — кивнул Курт, пытаясь не сорваться с уверенного тона. — Есть и еще. Припомни, что он сказал тебе о смерти Эрики. «Если б я мог»… И осекся. Что он мог? Чем-то помочь, как он договорил потом? Глупо. Что тут сделаешь? Скорее, он едва не сказал: «если б я мог помешать этому». Но он не мог, потому что не управляет Арвидом — тот управляет им. Далее. У меня был долгий с ним разговор, в продолжение которого фон Люфтенхаймер высказал несколько мыслей, которые тогда я расценил… думаю, неверно. Его сетования на смерть жены, завязанные на сомнении в справедливости воли Господней, в справедливости вообще, в бессилии человеческом перед судьбой… А главное — в смертности человеческой. Его рассуждения вообще вращались именно подле смерти и ее неотвратимости. Его занимает мысль о том, как, утратив жену, не потерять и дочь, а также то, на что он готов пойти, дабы не допустить ее смерти. Может статься, что — на собственное подчинение и ее обращение. Александер, вопрос к тебе: ты видел прежде эту знаменитую особу?

— Да, разумеется, и не раз…

— Это, — оговорился Курт, — лишь очередная теория, однако… Мне доводилось услышать от кое-кого из рыцарской молодежи, что дочь фон Люфтенхаймера не отличается крепким здоровьем и цветущим видом. Ее мать, по словам фогта, долго болела перед смертью. Возможно ли, что болезнь эта наследственная? Ты видишь, слышишь, чувствуешь больше нас, скажи — дочь фогта здорова?

— Разумеется, не здорова, — пожал плечами фон Вегерхоф, — всецело здоровых людей нет на белом свете. Что касается именно Хелены фон Люфтенхаймер — да, у нее проблемы со здоровьем, и немалые; сердце у нее уж точно не в порядке. И — предупреждая твой следующий вопрос — да; такие недуги зачастую передаются по наследству.

— Иными словами, — подвела итог Адельхайда, — ты полагаешь, что она уже начала умирать? И Эберхарт…

— Да. Или уже начала умирать, или кто-то (и мы знаем, кто) — вот как Александер сейчас — сказал ему, что дочь его больна, что больна смертельно, что осталось ей недолго… Но есть выход. И он этим выходом воспользовался. Многие воспользовались бы.

— Его предположительные мотивы понятны, — кивнул фон Вегерхоф, — но к чему это Арвиду?

— Фон Люфтенхаймер — ландсфогт, помнишь?.. Вспомни еще, что сказал ты на второй день нашего знакомства. Ты сказал, что, будь ты представителем злобного подполья стригов — и возможностью занять место фогта ты бы не пренебрег. «И Ульм стал бы прибежищем всевозможной нечисти».

— Это уже и сейчас недалеко от истины, — покривился фон Вегерхоф, — пусть эта нечисть и смертна, занимается торговлей и ходит в церковь. Временами.

— Это недалеко от истины, — согласился Курт. — Я, к своему позору, не задумался и еще об одной вещи, увлекшись прениями с городским советом. Этот самый городской совет влезал в мое расследование, мешался в мои дела; после смерти Эрики один из них явился к тебе — явился, чтобы убедить тебя молчать, я прав?.. Они делали все это, потому что их волновало происходящее. Их это заботило. Их тревожило то, что творится в городе. Вопрос — почему не вмешивался фон Люфтенхаймер? Почему он не лез с расспросами, не донимал меня придирками? У него мало власти в городе… Правда. Но — сейчас в Ульме появился инквизитор, представитель Конгрегации, у которой власти побольше, сотрудничество с которой можно использовать и для укрепления позиций в городе светской власти, поставленной Императором, id est[181] — его, фогта. И, в конце концов, что же — его, преданного трону служителя, столь верного подданного не волнует происходящее во вверенном ему городе? Чем еще объяснить его молчание и бездействие? Ко мне даже ни разу не был прислан дотошный и наглый представитель наместника, с тем чтобы потребовать отчета о мох действиях. Мной никто не интересовался — будто бы фогта у Ульма нет вообще. Почему?

— Потому что это подозрительно, — тихо предположила Адельхайда. — Подозрительно с точки зрения виновного интересоваться тем, в чем он замешан…

— Это часто выдает людей, — кивнул Курт. — И на моем недолгом веку я с подобным сталкивался не раз; пытаясь не выказать своего причастия к чему-либо, люди порой могут и переусердствовать. Как фон Люфтенхаймер сейчас. Будь он хладнокровней, он сообразил бы, что именно так и сумел бы себя обезопасить, но — при всех его, быть может, и немалых достоинствах, хладнокровием он не обладает. Думаю, вы согласитесь… Вот теперь я сказал все. Что скажете вы?

— Я бы сказала, что это похоже на правду, — не сразу откликнулась Адельхайда, — как, собственно, и предшествующие твои версии. Я не хочу сказать, что это натянуто…

— Нет, я понимаю, это именно натянуто; притянуто за уши, как любит говорить мой помощник. Однако в нашем положении мы ни на что иное рассчитывать не можем, и нам остается лишь выбирать, чьи фантазии нам представятся самыми близкими к правде.

— Твои мне кажутся… приближающимися к ней; надо взвесить высказанное тобою еще раз. Только не думай, что я просто ищу, к чему бы придраться…

— Эй, любовнички, — оборвал ее фон Вегерхоф с плохо скрытым раздражением, — бросьте это взаимное облизывание. Быть может, «помеха совместной работе» — и не самый дурной повод блюсти дистанцию? Представьте себе, что вы по-прежнему друг друга не выносите, и давайте-ка займемся делом; наплевать, кто и что подумает и что его заденет — главное найти истину. Верно, или я, по-вашему, неправ?

— Что это с тобой сегодня? — покривился Курт. — Несварение? И в самом деле — ты то, что ты ешь, а фон Лауфенберг довольно ядовит.

— Если у тебя есть возражения, Александер… — начала Адельхайда, и стриг вскинул руку, отвернувшись и глядя вниз, на пустующий двор.

— Нет, — выговорил он четко. — Возражений у меня нет. Но если они есть у тебя — выскажи их, не броди вокруг, стремясь подобрать слова помягче. Он не обидится. Он оскорбится, напротив, на твои попытки не затронуть его самолюбия.

— Кхем, — окликнул Курт, нахмурясь. — «Он» присутствует, не заметил?

— У меня тоже нет возражений, — чуть повысила голос Адельхайда. — Нет — ибо все их, каждое возможное, он высказал сам. И ответил на них. Хотите мое мнение, мальчики? Думаю, версия справедливая. Думаю, Курт, ты прав. Думаю, что лучше Эберхарта фон Люфтенхаймера на роль подозреваемого не подходит никто. Думаю, надо действовать. Александер?

— Я ничего не решаю, — улыбнулся тот безвыразительно. — Я лишь агент. Мое дело — предоставить информацию, я не принимаю решений.

— Не прибедняйся, у тебя полномочий едва ль не больше, чем у меня, — поморщился Курт, и тот пожал плечами:

— Это факт. Но принять ли версию как основную, если у меня нет возражений против нее и нет других, требующих проверки, решаете вы.

— В таком случае, — кивнул он, — надо брать фон Люфтенхаймера. Он — фогт, и никаких подозрений не должна вызвать, даже если я прав и он виновен, моя просьба явиться в Ульм. Можно придумать какую-нибудь причину, которая покажет ему и Арвиду, что я напал на ложный след и намерен обсудить с ним свои дальнейшие действия как с рукой Императора в этом городе. И когда явится…

— Вот тот момент, когда я имею право воспользоваться полномочиями и возразить, Гессе. Как я уже упомянул, я — агент, и мое дело предоставлять сведения. Ты — следователь, и твое дело — их классифицировать и строить версии. Но вот что еще: когда версия принята, следователь пишет отчет и ждет указаний от начальства.

— И кому же я должен отчитаться? — язвительно поинтересовался он. — Фогту, быть может? Ах ты, зараза, ведь он подозреваемый.

— Довольно ехидствовать, — вздохнула Адельхайда, — он прав. Есть еще кое-что, что тебе не известно… Неподалеку, в пустующей деревне между Аугсбургом и Ульмом, располагается зондергруппа, ждущая только сигнала, и через день, много — полтора они будут здесь. Без них — без них мне перед отправкой в Ульм было дано четкое указание к подозреваемым не соваться.

— Вот как, — недовольно покривил губы Курт. — Предлагаю перестать делать из меня идиота и высказать все — все, что я не знаю, но, мать вашу, должен знать, потому что…

— Не бесись, — оборвал стриг коротко, и Адельхайда примирительно улыбнулась:

— Нет, Курт. Всё. Это — все; никаких тайн больше не осталось. Собственно, и это не было тайной, попросту не являлось ни причин, ни поводов упомянуть этот факт. Теперь, если ты узнаешь что-то, что не знал прежде, можешь быть уверен — этого не знали и мы. Сейчас, Курт, ситуация выглядит так. Брать фогта отдельно от Арвида просто нельзя — как знать, не насторожится ли он, не заподозрит ли что, не решит ли сделать что-то ненужное, лишь чтобы обезопаситься наверняка, не решит ли исчезнуть или… Как знать, что ему может прийти в голову. Брать надо всех, а на это, согласись, мы трое не способны. На это способна зондергруппа…

— … снаряженная нарочно на стригов?

— Да. Единственная на всю Германию; и, поверь, эти парни свое дело знают. В этой группе — несколько выживших на зачистке пражского гнезда, да и после им случалось уже бывать в подобных переделках… И пусть они свое дело делают. Теперь, если ты прав, если твоя версия верна, если фогт виновен, и Арвид в его замке — теперь наше дело лишь стоять в стороне. Повторю лишь, что для вызова группы мы должны быть уверены в том, что говорим.

— Id est, — подытожил Курт, — если они с шумом и треском вломятся в один из окрестных замков, пройдут по этажам, укладывая всех носами в пол и бегая по темным комнатам с криками «всем стригам выйти с поднятыми руками», и выяснится, что мы ошиблись…

— Головы с нас, конечно, не снимут, но… А главное — мы спугнем истинных виновников.

— Тогда надо решить, — кивнул Курт, не дав ей договорить. — Или да, или нет. Я — почти уверен в своих словах. Готовы ли вы поддаться моим настояниям и принять эти слова на веру?

— На веру — нет, — откликнулся фон Вегерхоф, — ex facto — да. Думаю, выскажу общее мнение, подведя следующие итоги. Версию о соучастии фогта мы принимаем, мысль о возможном обращении Хелены фон Люфтенхаймер высказываем как предположительную, и в свете этого сведения о наличии в замке наместника двух стригов (мастер и новообращенный) предоставляем с оговоркой — «pro minimum двое». Убитый птенец был не единственным, и зондергруппу встретят двое plus новообращенный; а Эрику по всем признакам убивали трое, вспомните. Стало быть, возможно, трое plus новообращенный. Мы не знаем, как обстоят дела на самом деле.

— А скольких можно ожидать, если pro maximum?

— Если Арвид не глупец и подходит к созданию гнезда ответственно… а я думаю, это так… Вряд ли более пяти-шести. Это предел, за которым начинается потеря контроля.

— А сколько народу в зондергруппе?

— Около пятнадцати человек, полагаю; нам не известны детали.

— Да, — покривился Курт после мгновенного молчания. — Проведя нехитрые математические подсчеты, могу лишь призвать всех присутствующих молиться об успехе штурма. Под успехом я подразумеваю хотя бы пару выживших… И как же упомянутый сигнал будет передан этим бравым парням?

— Я отправлюсь в Ульм немедленно, — отозвался фон Вегерхоф, мельком бросив взгляд на солнце, — и пошлю голубя. Голубь доставит извещение в Аугсбург, где есть человек, обладающий должными полномочиями; он передаст сообщение группе.

— Когда старушка проснется и увидит, что ты исчез без прощания, при следующей встрече она сожрет тебя с потрохами, — предупредил Курт, и стриг отмахнулся:

— Я возвращусь самое большее часа через три — она даже не узнает о моем отсутствии.

— Чем так рисковать, быть может, проще потратить пару нервов на прощание с милой тетушкой фон Герстенмайер?

— Именно чтобы не рисковать — я не намереваюсь прощаться; я останусь здесь. Если, Dieu préserve[182], родится иная версия, если произойдут какие-либо перемены в планах, если вообще изменится хоть что-то — я должен быть рядом и узнать об этом, ибо, кроме меня, более никто не сможет связаться с зондергруппой. Итак. План озвучен. Возражения?

***

Возражений не было ни у кого; и, быть может, именно оттого Курт вдруг ощутил себя потерянным и словно бы никому не нужным. Не было возражений, не имели значения более никакие мысли и догадки, кроме тех, что могли бы переменить ход событий в корне, не требовалось уже никакого напряжения — от него не требовалось теперь ничего, кроме постного ожидания. На смену возбуждению, вызванному его внезапными догадками, на смену оживлению пришла какая-то подавленность и меланхолия, медленно и неотвратимо переходящая почти в злость. «Это синдром следователя, — заметила Адельхайда во время их бесцельного блуждания по саду после завтрака. — Так бывает всякий раз, когда плоды своих рук приходится передать другому, и неважно, кто это — группа захвата, которая пойдет арестовывать твоего подозреваемого, или следователь рангом выше, который внезапно является для того, чтобы забрать у тебя „наработки по делу“, а точнее — дело почти уже раскрытое, на которое ты угробил уйму бессонных ночей, нервов, сил. Но такова работа». Курт кивал, соглашаясь и признавая ее правоту, но не имея сил бороться с подступающим раздражением. После встречи с Арвидом иметь иллюзии относительно собственных возможностей было уже глупо, здравый смысл говорил, что совладать с подобными созданиями могут лишь обученные для того люди, однако отделаться от иррациональной зависти к бойцам зондергруппы было нелегко.

Нелегко было бродить по пустому саду — вначале рядом с Адельхайдой, временами останавливаясь и прерывая беседу, после — одному, уже безостановочно и все так же без цели и смысла; нелегко было сидеть в одиночестве в пустой комнате, выделенной ему, и смотреть в стену, в пол или в потолок, валяясь на кровати и раздражаясь оттого, что, невзирая на бессонную ночь, сон никак не идет. День тянулся и тянулся, и на возвратившегося фон Вегерхофа обрушился праведный гнев за долгое отсутствие, и было испытано невероятное удивление от того, что минуло всего четыре с половиной часа. Нелегко было продолжать беспредметные беседы за обедом, где в отсутствие прочих гостей внезапно обретшая тягу к общению тетушка взяла майстера инквизитора в оборот, затеяв долгую беседу о еврейских корнях народов Европы за исключением германского и о важности семьи для мирянина. Нелегко было днем дождаться вечера, вечером — дождаться темноты, а тогда — ждать, пока затихнет засыпающий дом.

***

К двери на втором этаже Курт подошел осторожно, пытаясь определить, тянет ли из-под створки горячим запахом нагретого воздуха и расплавленного воска, стараясь услышать, что происходит по ту сторону, не видя и не слыша ничего. У порога он остановился, касаясь ручки пальцами и не торопясь взяться, и, наконец, толкнул дверь, растерянно замерев, когда створка не поддалась.

Мгновение Курт стоял недвижимо, глядя на старую узорчатую медь, покрывающую темное дерево, и толкнул снова, понимая уже, что попытка бессмысленна. Осторожно, стараясь двигаться и мыслить спокойно, он поднял руку и, помедлив, постучал — мерно и сдержанно, постучал один раз, как было условлено еще до того, как прозвучали слова «входи без стука». Тишина осталась — не было ни звука, не послышалось шагов по ту сторону порога, не донеслось ни слова…

Навалившиеся этим днем тоска и злость схлестнулись, слившись в один сплошной темный клубок, и Курт тихо выдохнул сквозь зубы, опустив голову и стараясь умерить дыхание.

— Ну, конечно, — шепнул он в пол. — А чего ты ждал…

Чего он, в самом деле, ожидал? Того, что дверь эта теперь будет распахиваться по первому его слову? Что в этой комнате его будут ждать всегда? Что не обманется в надеждах, вновь позволив себе поверить в то, что говорится обычно в таких комнатах, такими ночами… Такими женщинами.

От двери, развернувшись, Курт отошел едва ли не бегом, вывалившись на галерею через проем в оконечности коридора, и встал там, прислонившись к стене и глядя в небо над кромкой замковой крыши. Понять, отчего на душе всего мерзее, он все никак не мог, даже не пытаясь осмыслить, явилось ли последней каплей это молчание за запертой дверью, или же последний удар нанесло осознание собственной глупости, доверчивости и слабости…

— Не спится?

Наверное, лишь из-за занимавших его терзаний он не подпрыгнул в очередной раз от голоса фон Вегерхофа совсем рядом; стриг стоял так же у стены, так же привалившись к ней спиною, и прозрачные глаза сейчас слабо посверкивали отраженным лунным светом.

— И ты здесь, — неопределенно отозвался Курт, и тот передернул плечами:

— Я тут уже был, когда ты столь стремительно и внезапно возник — я даже, веришь ли, перепугался. Поначалу я решил, что ты тренируешься являться ниоткуда, но, судя по твоей бледной и недоброй физиономии, на свежий воздух ты вышел остудиться. M'est avis[183], не обретя возможности остудить этот пыл в ином месте.

— Слушай, — поморщился он, — не знаю, что на тебя сегодня нашло, но… Я не могу сказать тебе, чтобы ты ушел — я не в своем доме, уходить сам тоже не желаю — хочу побыть, в самом деле, на свежем воздухе, но если уж и ты хочешь быть тут — будь молча, сделай одолжение.

— Нет. Пожалуй, я все же уйду; сегодня, вопреки твоим гнусным подозрениям, я намереваюсь отоспаться, что и тебе советую, коли уж тебе так или иначе выпал на это шанс и нет другого выхода. Желаю добрых снов. Судя по завершению вечера, сны у тебя сегодня должны быть увлекательными.

Несколько мгновений он смотрел в спину фон Вегерхофа молча и, неожиданно для самого себя, окликнул вдруг:

— Александер.

Тот остановился, обернувшись, и сделал один шаг обратно, глядя с выжиданием; Курт вздохнул.

— Что это мы сейчас делаем? — осведомился он, и когда взгляд напротив стал вопросительным, продолжил: — Скажи-ка мне на милость, это мы с тобой что же — вздорим из-за женщины? То есть, меня угораздило попасться под руку ревнивому стригу?.. Александер, брось, это же глупо.

Еще миг тот стоял все так же неподвижно, не говоря ни слова, и, наконец, вздохнул, медленно возвратясь обратно и вновь остановясь в трех шагах в стороне.

— Глупо, — кивнул фон Вегерхоф с невеселой усмешкой, не глядя на собеседника. — Учитывая, с каким рвением я исполнял работу… как ты сказал?.. «грязного сводника»…

— Ты что — серьезно? — проронил он растерянно. — Ты же…

— Да? — уточнил тот, когда Курт запнулся. — «Я» — что?.. Молчишь? И молчи. Я знаю, что ты можешь сказать, можешь — но не скажешь. Я скажу. Во всех прениях подобного рода у меня заведомо меньше прав добиваться своего. Объективно говоря, мне незачем это делать. Тебе есть куда спешить, есть причина опасаться, что в будущем станешь жалеть об упущенном, о том, что, быть может, никогда более не увидишь, не узнаешь, не встретишь, не испытаешь… Я увижу. Когда-нибудь. Лет через десять, двадцать… пятьдесят, на худой конец. Если мне не удается с наскока взять то, что мне хочется — я могу и отступить. Когда-нибудь будет другое. Может статься, даже и получше в некоторых отношениях. От того, что мне не достанется то, что я хочу (а вчера это стало очевидно), ничего ужасающего не произойдет. Солнце не погаснет от того, что мне предпочли вздорного мальчишку. Земля не разверзнется, сердце не остановится, жизнь не утратит смысл, птицы не умолкнут и мир не перевернется… Обидно? Да. Досадно. Неприятно. Тут уж ничего поделать нельзя; я все-таки какой-никакой, а — человек. И не меньше фон Лауфенберга не люблю проигрывать.

— Heureux au jeu, malheureux à l'amour[184], — усмехнулся Курт и неловко умолк, встретив взгляд стрига. — Гм… Вот уж не думал, что все настолько серьезно… В конце концов, все это не имеет значения. Я ведь не к венцу ее увел. И скоро уеду; дело окончено. Согласно твоей логике — у тебя впереди уйма времени… ну, пока она не покрылась морщинами и не стала добычей, которую уже не захочется взять. Мы ведь с ней более не свидимся, и никакой трагедии в происходящем нет.

— Однако, как я вижу, ты так не полагаешь, — заметил фон Вегерхоф уже без прежней насмешки и почти с состраданием. — Что случилось? Тебя развернули?

— Можно сказать и так, — ответил он неохотно. — Если говорить точнее — я ткнулся носом в запертую дверь.

— Она сказала «приходи» и не впустила? — с удивлением переспросил стриг. — Не мог я так ошибиться; я был уверен, что с тобой она подобного фокуса не выкинет.

— Ну, — уточнил Курт смущенно, — по правде сказать, сегодня она такого не говорила… Просто я подумал…

— Ах, вот оно что, — протянул тот с усмешкой. — Ты подумал. В таком случае, Гессе, в очередной раз попирая собственное светлое чувство, я возьму на себя роль утешителя. Оцени это — я мог бы поглумиться и оставить тебя в этом греющем мою душу состоянии.

— Я оценил, — отозвался он хмуро. — Только утешений не надо, иначе меня вывернет. Все случилось, как должно было, я другого и не ждал.

— Не храбрись. Выходит скверно. А выглядит — и того хуже — жалко… Гессе, если тебя не звали, это не означает ничего, кроме того, что тебя — не звали. Знаешь, почему? Потому что, как ты верно заметил, дело окончено, а точнее — близится к окончанию, а при завершении расследований чего только не случается, уж тебе ли этого не знать. Завтра к ночи в Ульме будет зондергруппа; что может произойти еще, что придется сделать или не сделать, неизвестно, а потому, Гессе, она легла спать. Отдыхать, понимаешь? Люди иногда это делают. Замечу, что и я сейчас сказал тебе правду — даже я намерен отоспаться. И тебе, вместо того, чтобы предаваться терзаниям, полагалось бы поступить так же. Не бродить по ночной галерее, как привидение, не смотреть в небо с тоской и не злобствовать на изменчивую женскую натуру, а — отдыхать. Набираться сил перед тем, что будет впереди.

— А ничего впереди нет, — возразил Курт удрученно. — Приедут удалые парни и повяжут нашего подозреваемого. Убьют Арвида. Я соберусь и уеду. Вот что будет.

— Бедняга, — усмехнулся стриг. — Облапошили во всем. Какие-то вояки отнимают у тебя самую увлекательную часть дела, а твоя женщина изменяет тебе с подушкой. Есть от чего впасть в уныние… В постель, Гессе. Поверь мне, сейчас это для тебя самое лучшее, учитывая прошлую ночь, полную бодрствования и напряженного физического труда.

— Быть серьезным долго ты просто не умеешь? — вяло усмехнулся он. — Или не хочешь?

— Ни к чему, — передернул плечами фон Вегерхоф. — От этого одни только неприятности, как ты сам себе доказал этим вечером… Словом, ты меня слышал. Ты — поступай, как хочешь. Лично я — спать. Bonne nuit, malheureux à l'amour[185].

Глава 24

Ночь доброй не была. Однако справедливости ради стоило заметить, что не была она ни полной тоски, ни посвященной мыслям о несбывшихся желаниях и обманутых надеждах, ни бессонной — вопреки собственным ожиданиям, в сон Курт провалился разом и глубоко.

Он проснулся от осторожного, но настойчивого стука в дверь и, подхватившись с постели, бросился открывать, на ходу влезая в штанины, понимая при том, что слабая надежда, предательски трепыхнувшаяся где-то в глубине души, безосновательна и глупа. Засов он сдвинул одним движением, распахнув створку и растерянно глядя на девицу по ту сторону порога, не сразу припомнив горничную или помощницу Адельхайды.

— Лотта, — подсказала память; та кивнула и, окинув его взглядом, твердо потребовала:

— Оденьтесь и выйдите на галерею, майстер Гессе, я буду ждать на повороте. Это важно.

Прочь она двинулась все так же решительно и не оглядываясь, оставив ему возможность либо кричать в спину, пытаясь узнать, что случилось, либо последовать ее указаниям.

В куртку он влез так же поспешно, срываясь и не попадая в рукава, и, прихватив перчатки, вышел, надевая их на ходу. По длинному коридору Курт почти пробежал, благо час был ранний и безлюдный, и на повороте галереи едва не наскочил на фон Вегерхофа, одарившего его настороженным и удивленным взглядом.

— Ты, — уточнил стриг, и он вытолкнул с раздражением:

— Господи, ты что — вездесущ?

— «Господи», быть может, и вездесущ, — согласился тот, — однако я здесь по делу.

— Вы оба здесь по делу, — оборвала его Лотта, и Курт нахмурился, переводя взгляд с нее на стрига. — Быть может, я перегнула палку, но опыт подсказывает, что порою лучше это, нежели бездействие.

— Что произошло? — спросил фон Вегерхоф напряженно, и та вздохнула.

— Майстер Гессе, — чуть утратив свою решительность, выговорила Лотта, — я должна задать вам вопрос, на который прошу ответить и… без обид. Прошу вас.

— Ну? — довольно неучтиво поторопил он; та кивнула:

— Да… Так вот… Этой ночью, уходя от Адельхайды, в каком состоянии вы оставили ее? Простите, если мои слова покажутся вам слишком прямолинейными, однако…

— Стой, — перебил ее Курт, ощущая, как что-то неприятное и холодное зарождается под ребрами. — Стой, — повторил он размеренно. — Этой ночью?

— Или утром… не знаю, когда вы ушли, и прошу извинить еще раз за такую назойливость, но это в самом деле важно.

— Да не было меня у нее этой ночью! — бросил он раздраженно. — Уж если ты в курсе таких ее тайн, отчитаюсь, госпожа помощник следователя, по полному списку: дверь была заперта, на стук мне не ответили, и какие бы мысли ни были у тебя по поводу ее планов на ночь, а — она просто заперла дверь и легла спать. Удовлетворена?

— Этого не может быть, — растерянно произнесла Лотта. — Это невозможно.

— Отчего же? — не сумев скрыть злости, осведомился он. — Кто-то был, и ты решила, что это я? Тебе ли не знать, что, согласно специфике ее работы…

— Не смейте, — угрожающе потребовала та, и он умолк, понимая, что ведет себя глупо и недостойно.

— Объяснись, Лотта, — попросил фон Вегерхоф, бросив на него укоризненный взгляд. — Что случилось?

— Ее дверь заперта, — пояснила девушка тихо. — Заперта дверь из коридора и не поддается на ключ; наверняка вдвинут засов. На стук она не отвечает. Есть еще дверца — из моей комнаты в ее, но и она закрыта. Ключ ее не открывает — стало быть, тоже на засове… Майстер Гессе, господин барон, поверьте — она никогда так не делала. Никогда.

— Быть может, и впрямь просто спит, — предположил Курт уже спокойней, и та мотнула головой:

— Так крепко? Не она. Адельхайда просыпается от скрипа половиц, и чтобы не выйти на стук? Этого не может быть. И она никогда не запиралась от меня — я всегда должна быть под рукой, всегда должна иметь возможность явиться по первому зову, вы сами должны понимать. Это… ненормально. И если вы сказали, что и этой ночью не сумели к ней попасть… Понимаете, это тоже подозрительно. Вчера вечером она попросила сделать ей купание с лавандой… ну, и прочее… понимаете?

— Нет… — проронил он оторопело, и фон Вегерхоф вздохнул:

— Она ждала тебя, тупица. Ждала, что ты придешь к ней, и готовилась встретить тебя по первому разряду. Я ошибся. Ты — нет. Вчера ты должен был войти в ту дверь.

— Что делать? — спросила Лотта настойчиво. — Я не хочу поднимать шума, но как попасть внутрь? Ломать засов? Перебудим половину дома…

— Вторая дверь — в твоей комнате? — перебил стриг и, дождавшись кивка, махнул рукой: — Идем. Я открою.

— Хорошо, — коротко согласилась та и, без лишних возражений развернувшись, пошла вперед, не оглядываясь и торопясь.

«Ждала, что ты придешь»… Все-таки ждала… Но почему не отперла дверь? Уснула? Заболела? Что могло произойти еще — в охраняемом замке, за толстыми стенами, в окружении прислуги…

Как и в ульмском доме фон Вегерхофа.

— Вот зараза… — проронил Курт чуть слышно, и стриг, шагающий рядом, молча поджал губы, не ответив на его невысказанные мысли.

Фон Вегерхоф шел безмолвно до самой двери в комнату помощницы Адельхайды, молча вошел, когда та распахнула створку, молчаливым кивком велел закрыть ее и так же молча, все медленнее с каждым шагом, приблизился к ведущей в соседнюю комнату дверце.

— Заперто, — снова повторила Лотта, понизив голос. — Просто не понимаю, не знаю, что думать…

— Отойди к порогу, — велел фон Вегерхоф коротко, и та, на миг запнувшись, послушно кивнула и попятилась, не отрывая от него взгляда, вздрогнув, когда уперлась спиной в дверь, ведущую в коридор.

— Сделайте что-нибудь, — попросила она чуть слышно, и стриг вскинул руку:

— Тихо. Полная тишина, — повторил он, подступив к самой створке, и замер, упершись в нее ладонью, прикрыв глаза и чуть склонив к плечу голову, точно вслушивающийся в шумы леса охотничий пес.

Тишина тянулась долго — невыносимо долго; тот все стоял недвижимо, опустив веки и не говоря ни слова, и Курт ощутил, как возникнувший под ребрами неприятный холод растекается по телу, примораживая к месту. Это выражение лица он уже видел у фон Вегерхофа — в его доме, на пороге комнаты Эрики…

— Что? — требовательно уточнил Курт, и стриг осторожно выдохнул, все так же не поднимая взгляда и медленно сжимая в кулак лежащие на двери пальцы.

— В той комнате, — с усилием отозвался он едва различимым шепотом, — живых нет.

— Ты сказал, что откроешь, — пытаясь держать голос ровно, не сразу выговорил Курт, и тот кивнул, отступив на шаг назад.

От удара ногой дверь скрипнула, грохнув клепами, с той стороны что-то хрустнуло, и второй удар внес ее внутрь, вывернув петли из камня и цемента, переломив засов пополам и отбросив тяжелую створу на пол. На охнувшую Лотту Курт не обернулся, стоя рядом со стригом у порога, глядя внутрь и не делая вперед ни шагу. Еще два мгновения висело молчание и, наконец, позади прозвучало нетерпеливое:

— Ну же! Господи, скажите, что с ней!

— Ее нет, — ответил Курт, все так же не двигаясь, и покачнулся, когда Лотта подбежала к порогу, попытавшись оттолкнуть его в сторону. — Стой, — велел он жестко, удержав помощницу за локоть и не давая войти. — Встань, где была. И лучше запри ту дверь тоже. Это — понятно?

— Как такое может быть?.. — тихо обронила та, и Курт встряхнул ее, повысив голос:

— Ты меня поняла?

— Да, майстер Гессе, — кивнула Лотта, рванув руку и высвободившись. — Я поняла.

— Хорошо, — отозвался он коротко и переступил порог, не глядя махнув рукой назад: — Александер?.. В самом деле, — понизив голос, уточнил он почти шепотом, — как такое может быть? Двери заперты, на окне решетка… Где тело?

Фон Вегерхоф болезненно покривил губы при последнем слове, глубоко переведя дыхание, и медленно оглядел комнату, всматриваясь напряженно и пристально.

— Никаких больших сундуков, — констатировал он, наконец, — никаких шкафов… под кроватью не уместилось бы… Да и к чему бы прятать…

— И что это значит?

— Это значит, Гессе — она жива. Видно, он не хочет быть однообразным.

— Думаешь, Арвид? — уточнил Курт, и сам понимая, что стриг прав; тот, не ответив, медленно прошел по комнате дальше и остановился, глядя под ноги.

Он обошел кровать, приблизившись и встав рядом, глядя на большой серебряный гребень — этот гребень был на Адельхайде всегда, удерживая прическу или покрывало. Сейчас можно было различить то, что обыкновенно скрывалось копной черных волос — гребень был стальным, лишь покрытым серебром, а образовывающие рисунок отверстия как нельзя лучше подходили для пальцев, делая это украшение кастетом с пятью изогнутыми остриями длиной с ладонь.

— Она все-таки достала одного из них, — бледно улыбнулся фон Вегерхоф, опустившись на корточки и тронув серебряную поверхность. — Умница девочка.

— Это… — Курт присел рядом, протянув руку, но так и не прикоснувшись к вязкой черной слизи на зубьях гребня. — Это что — кровь? Кровь стрига? Так она выглядит?

— Реакция с серебром. Такое образуется в венах, если ударить серебряным оружием, или в мелких капиллярах, если прижать к коже… Да, Гессе, это кровь стрига, — подтвердил тот и рывком поднялся. — Надеюсь, Арвида.

— Надеешься?.. Иными словами, ты уверен, что здесь он был не один?

— Иди сюда, — вздохнул фон Вегерхоф, подойдя к окну; когда он приблизился, тот взялся за решетку окна с коваными лепестками и легко, словно цветок из чаши, вырвал ее из проема, оросив пол крошками камня.

— И что это значит? — уточнил Курт.

— Ты мне льстишь. Полагаешь, я бы смог это сделать одной рукой?.. Это сделал тот, кто побывал в этой комнате. Запертая дверь — гарантия того, что никто не войдет, решетка на окне, все в порядке… Но навряд ли Адельхайду спускали вот так по стене. Она это может, но откуда это знать Арвиду?.. Он вывел ее через дверь. А другой покинул комнату через окно, сделав вот это, — докончил фон Вегерхоф, одним движением вогнав решетку в проем.

На вновь посыпавшиеся на пол камешки и цементную крошку Курт смотрел долго и безмолвно, пытаясь собраться, и тяжело выдохнул, яростно потерев ладонями лицо.

— В одном ты был прав, — произнес он с расстановкой. — Помеха совместной работе — не самый последний аргумент к тому, чтобы не затевать личных отношений с сослуживцами. Еще всего только чуть более суток назад я бы мыслил яснее… Все верно. Они наверняка и вошли через дверь. Могли даже не скрываться; после наступления темноты дом пустеет, а если кто и увидит, в эти дни здесь уйма постороннего народа — гости, их челядь, привезенная прислуга, сыновья… И если Лотта права, если она впрямь меня ждала, то… то и дверь-то была открыта. Не пришлось ни ломать, ни даже стучать… И судя по гребню, одного она таки достала; думаю, этот сукин сын очень удивился, — добавил Курт желчно. — Наверняка он надеялся на то, что, увидев его, девчонка оцепенеет от ужаса и забьется в угол… Судя по тому, что все прошло тихо, а в комнате полный порядок — после такого приветствия Арвид решил не надеяться на factor страха или силы и попросту подчинил ее. Согласен?

— Думаю, так. Никто не слышал ни криков, ни шума — даже Лотта в соседней комнате.

— Если бы я думал спокойнее, я бы и сам увидел вот это, — вздохнул Курт, поведя рукой над полом, где рассыпались песок и раздробившийся камень. — Еще до того, как выдернул решетку ты, здесь уже было изрядно натрушено… Я этого не заметил, а вот ты — да.

— Нет. Я увидел выщербленный камень вокруг решетки.

— Еще позорнее, — отмахнулся Курт с обреченной злостью. — Я не увидел ничего.

— Это простительно, ты…

— Далее, — оборвал он четко. — Как они могли покинуть замок? Так же, как городские ворота?

— Вернее всего, это проще. Преодолеть стену дело одной минуты; на такую заберешься даже ты, но с грузом в виде лишенной воли женщины… К чему. У замковых ворот есть калитка, и если кто-то вздумает отпереть ее, к примеру, подчиненный привратник, это не создаст того шума, что бывает при открытии ворот. Легко, просто, быстро.

— Но на что все эти сложности? Если он хотел нанести тебе очередной удар, почему просто не убить, для чего…

Он запнулся, внезапно споткнувшись о собственную мысль, и лишь сжал зубы, когда фон Вегерхоф спросил в ответ:

— Для чего стригу живой человек?

— Он будет… А что после? — проговорил Курт с усилием; тот дернул плечом:

— Не знаю. Тебе известны все варианты; выбирай. Надеюсь, что после Арвид просто убьет ее, — фон Вегерхоф вздохнул, привалившись спиной к стене и уставясь себе под ноги, и тихо договорил: — Если я не справлюсь.

— Ты это о чем?

— Он ждет, что я приду за ней, — пояснил стриг. — И он прав — я приду. Как я уже говорил, моя работа довершена, я здесь более не нужен, ничего не изменю и ничем не помогу. Мое присутствие не обязательно…

— Ты всерьез решил, — перебил его Курт, — что ты полезешь в это логово один?

— Не играй в героя, Гессе, — вздохнул тот, на мгновение вскинув к нему вспыхнувший взгляд и снова опустив глаза. — Это смешно. Ты боишься даже меня в этом облике… только не говори, что это не так — я это чувствую; что с тобой будет при встрече с ним?

— Qui a peur des feuilles ne va point au bois[186] — так ты сказал?

— Арвид — не шорох листьев, Гессе. Он не мнимый страх, который можно и нужно перебороть, он — опасность реальная, которой надо страшиться. И ты будешь. Но не это главное. Ты… Пойми, тебе там делать нечего. Просто нечего. Он сомнет тебя походя, не заметив, как; чего ты добьешься, как сможешь помочь своей смертью?

— Ну, — натянуто улыбнулся он, — может, пока меня будут жевать, вы хоть удрать успеете.

— Шутки кончились, — поморщился фон Вегерхоф. — Ты не охотник на стригов, не боец зондергруппы, зарубивший хотя бы с десяток простых смертных, у тебя нет не только такого опыта — у тебя его нет вовсе. Чем ты можешь похвастать? Поединком с герцогом фон Аусхазеном, из которого ты вышел порезанным в двух местах? Противостоянием с Крысоловом, едва тебя не доконавшим? Или стычкой с Каспаром, оставившим тебя измочаленным и умирающим? Что ты можешь противопоставить Арвиду?

— Неплохой способ узнать это.

— Я иду туда, оставляя на успех, быть может, один шанс даже не из ста и не из тысячи. На что уповаешь ты?.. Останься здесь. Не лезь на верную смерть; а она верная, Гессе. И, поверь, жуткая.

— Ты прожил столько лет, — качнул головой Курт, — и все еще не понял? Мы же дети, Александер. А если детям что-то втемяшится в голову, их ничем не урезонишь. Проще дать, чем объяснить, почему нельзя… Я не могу остаться. Не могу не лезть. Знаю, что это нелогично, знаю, что глупо. Знаю, что самому себе объяснял бы это всего пару лет назад — объяснял бы истово и с убежденностью. И наверняка я же спустя лет пять или через год назову себя болваном; но сейчас — не могу. Оставишь меня здесь — и тебе придется смириться с мыслью о том, что этим вынудил меня полезть в замок со стригами в одиночку, без прикрытой спины, без напарника, без дельного совета, данного вовремя. Готов взять мою смерть на свою совесть?

— Ты оттуда не выйдешь. Ты понимаешь это? Ты уверен, что размен ее жизни на твою того стоит? Не для тебя — для дела. Не на нее охотятся малефики половины Германии, не ее назвали уникальной твои друзья и враги. Не над ней трясется начальство…

— А над тобой не трясется? Ты — не уникален? Ты — не важен для дела? Как по-твоему, твоя жизнь стоит того, чтобы разменять на ее или, как ты сам сказал, прибавить к ней? Так не лечи меня.

— Это безнадежно, — уже с обреченной настойчивостью вымолвил фон Вегерхоф, и Курт пожал плечами:

— Но ведь ты туда идешь? Не для того же, чтобы таким веселым манером покончить с собой, раз уж иные способы для тебя столь сложны. Значит, есть надежда. Есть шанс… И не говори, что он есть только для тебя, а я смертная тля.

— Что-то схожее я и намеревался сказать. Надеюсь, ты достаточно благоразумен, чтобы не оскорбиться. Это правда.

— Плевать. Nil mortalibus ardui est[187].

— Есть хоть какой-нибудь аргумент, могущий убедить тебя? — устало спросил стриг, и он вздохнул:

— Если б он был, думаешь, я сказал бы?.. Это не обсуждается, Александер. Просто не обсуждается.

— Хорошо, — согласился тот, — пусть. Идем вместе. Только теперь, Гессе, все, что я говорил прежде, уже неверно — я не агент, ты не следователь, и твои решения ничего не стоят; то, что мы намереваемся сделать, не имеет отношения к службе и не повинуется ее правилам. Теперь главный я. Делать будешь, что я скажу, как скажу, когда скажу. Готов это принять — иди, нет — поверь, я смогу сделать так, чтобы в ближайшую неделю ты не только не смог покинуть этот замок, но и не сумел бы подумать даже о том, как подняться с постели. Лучше сломанная нога, чем, в самом деле, смерть на моих глазах… которая, повторяю в последний раз, более вероятна, нежели благополучный исход.

— А моя смерть и без того недалека — если сравнить с некоторыми известными мне личностями, — пожал плечами он. — Сегодня или завтра; какая разница?..

— Мы полагаемся, по большому счету, на везение. Понимаешь это?

— Fortuna favet ignavis[188]… Сегодня будет отличный повод убедиться в верности этого суждения, ибо (сознаемся самим себе) мы оба совершаем глупость.

— В таком случае, признай как факт, что я главный глупец (а так и есть, судя по тому, что я поддался на твои увещевания); и слушаться меня, Гессе, беспрекословно. Завершая наш цитатник, скажу последнее: te hominem esse memento[189].

— Возразить нечего, — признал Курт. — Командуй.

— Остается надеяться, что ты не ошибся, — вздохнул фон Вегерхоф, бросив через плечо взгляд в окно. — Что это и впрямь фогт. Потому что, если это не так, Адельхайде уж точно конец… Ты уверен?

— Я уверен, — твердо ответил он. — Это фон Люфтенхаймер. Без сомнений.

— Имей в виду, что ошибиться мог я, — спустя миг безмолвия тихо предупредил тот. — Возможно, она уже мертва. Возможно, Арвид убил ее за пределами замка, надеясь именно на это — на то, что я решу, будто она жива, и наделаю глупостей. Или он вовсе не рассчитывал на мое появление — ведь никаких подсказок о том, где его искать, он не оставил. И Адельхайду он, быть может, намерен выпустить спустя несколько дней, так ударив куда больнее.

— «Выпустить» — id est[190]?..

— Да. Вполне вероятен и такой исход. Готовься к тому, что мы можем войти в этот замок лишь для того, чтобы убить ее самим. Сумеешь ты убить женщину, к которой неравнодушен?

— Не впервой, — отозвался он коротко, и стриг кивнул:

— Хорошо. Будем надеяться, что, если я и ошибся, то в своих худших опасениях. А теперь, Гессе, я буду говорить то, что почитать ошибкой не вздумай. Теперь я прав всегда. Понял меня?

— Каков план?

— Лотта скажет всем, кто будет этим интересоваться, что Адельхайда приболела и лежит в постели. На сутки этого хватит, а после — если у нас ничего не выйдет, скрывать происходящее попросту не будет смысла. Напиши отчет — подробный; оставишь его вместе с вещами Лотте на сохранение. Когда… если так сложится, она передаст его, куда следует. Теперь о самой операции. До замка фогта галопом часа два; выезжаем в четыре.

— В четыре?.. — переспросил Курт растерянно. — То есть, к вечеру? Ехать надо немедленно, пока день, пока солнце! Ты сам сказал, что она в опасности, быть может, в этот самый час Арвид уже обставляет ее торжественное обращение, а ты намереваешься тянуть до ночи!

— Предупреждаю во второй раз, — чуть повысил голос фон Вегерхоф. — Во второй и последний, третьего не будет, Гессе, будет сломанная нога и постель в этом замке. Делать будем так, как скажу я. Если ты не согласен с тем, что я говорю, ты можешь спросить, почему так; спросить — но не более. Если у нас будет на это время. Во всех прочих случаях повиноваться беспрекословно.

— Как слуга? — не сдержался он, и тот холодно улыбнулся:

— Как птенец. Считай, что на время этой операции я тебя усыновил. И при малейшем непослушании буду применять телесные наказания; ясно?.. А теперь я отвечу. «Пока день», ты сказал. Ты полагаешь, что это даст нам преимущество, но ты ошибаешься. Днем Арвид менее опасен, да. За пределами стен или в освещенных комнатах. Но в темных коридорах, в комнатах с закрытыми ставнями, в подвале — там не будет иметь значения, светит ли снаружи солнце. Зато будет иметь немалую значимость тот факт, что на стенах, во дворе, в тех же коридорах и комнатах полно стражи, бодрствующей, Гессе, и бдительной. Днем, кроме двоих или троих опытных стригов и одной новообращенной, на нас повиснут еще и люди — вооруженные, обученные и хорошо видящие и слышащие. Ночью же будет меньше угрозы хотя бы со стороны людей. Кроме того, если Арвид настолько переоценил меня и полагает, что я мог догадаться, где его искать, если он меня ждет — он ждет меня днем. Он просто не может не быть уверенным в том, что я попытаюсь воспользоваться своим преимуществом перед ним и его птенцами. Что же до Адельхайды… Либо уже поздно, либо у нас еще есть время и нам некуда спешить до нынешней ночи.

— Почему?

— Просто поверь. До наступления глубокой ночи он не сделает того, чего мы больше всего опасаемся. И у меня есть время на то, чтобы подготовить некоторые важные мелочи для моего плана. Мы выезжаем в четыре.

— Понял, — отозвался Курт нехотя. — В четыре.

***

Лотта держалась отлично — улыбаясь оставшимся гостям и обеспокоенной тетушке, она крайне достоверно и внятно изложила симптомы легкого, но чрезвычайно неприятного недуга, уложившего в постель ее хозяйку, весьма изобретательно отнекиваясь от лекаря и посетителей в лице сострадающего дамского сообщества. Распоряжения, касаемые сумки с вещами Курта и его отчетом, она выслушала внимательно, клятвенно заверив, что все будет исполнено должным образом, если прибывшая зондергруппа обнаружит, что сам майстер инквизитор дать этот отчет уже никогда не будет в состоянии, и лишь ближе к их отъезду, прослушивая указания вновь и повторяя сказанное, помощница Адельхайды начала потягивать носом и часто хлопать ресницами.

Стриг исчез сразу после разговора в комнате Адельхайды; его не было видно нигде вплоть до второй половины дня, и на все вопросы Курт услышал в ответ лишь отговорки и пожелания не лезть не в свое дело. Покинуть замок баронессы фон Герстенмайер удалось с некоторыми усилиями — фон Вегерхофу пеняли на легкомыслие, явно подразумевая под этим его ярое нежелание повести к венцу ее дорогую племянницу безотлагательно, майстера инквизитора призывали в свидетели обвинения, и прощание заняло едва не полчаса. В четыре пополудни, однако, как и было решено, замковые стены уже смотрели в спину.

Коней они пустили крупной рысью, и Курт во все время пути косился на третьего жеребца — с пустым седлом; в том, что он понадобится впредь, были немалые сомнения, равно как и в том факте, что обратно с седоком отправится хотя бы один из них. По временам фон Вегерхоф приказывал переходить в галоп, спустя минуты вновь придерживая скакунов, но больше от него Курт не слышал ни слова. Таким угрюмым и сумрачным он не видел стрига до сих пор ни разу; в седле тот сидел расслабленно, точно на стуле в собственной комнате перед неизменной шахматной доской, однако не заметить, как он собран и сосредоточен, было нельзя. Сегодня на нем не красовалось его обычного вычурного наряда, и фон Вегерхоф был неузнаваем в простой, безыскусной, хотя и добротной одежде из сукна и кожи. Стриг был при мече, пристегнутом за спиной, и кинжале, пренебрегши, однако, какой бы то ни было броней, рукава при движениях рук вызывающе открывали запястья, а расстегнутый воротник — шею.

На собственные руки, держащие поводья, Курт поглядывал скептически, понимая, насколько иллюзорную защиту дают его стальные наручи — если одна из этих тварей пожелает добраться до его крови, на их усмотрение оставалось еще немало подходящих частей тела. Кроме того, зубы и желудок — не единственное оружие его противников, и даже простой кухонный нож, примененный ими, убьет его вряд ли хуже, чем двуручный меч тяжеловооруженного рыцаря, разве что все той же крови вокруг будет чуть меньше. Кольчуги, к которой он уже привык, с которой сжился, снимая лишь перед сном и купанием, на нем сегодня тоже не было, дабы избегнуть лишнего шума, отчего тело ощущалось неприятно легким и открытым, однако и она вряд ли была бы хорошей защитой — меч в руке стрига прорубил бы ее, как пергамент. На боку ощущалась непривычная пустота; арбалета, с которым также не разлучался никогда, Курт не взял. Недальнобойный, но мощный вблизи, заряжающийся разом на четыре болта, словом, идеальный для перестрелок в коридорах и sortir’ах, он не раз выручал прежде, и для замковых переходов был бы самым подходящим оружием, однако на зарядку уходило слишком много времени, при движении он позвякивал стальными деталями, а при натяжении невыносимо громко скрипели струны. Сегодня пришлось удовольствоваться его обычными двумя кинжалами и пригнанным за спиной бастардом, впервые со дня посвящения найдя этому мечу применение практическое, а не лишь только представительское. Вот только много ли будет от него проку…

Te hominem esse memento[191]…

Стены замка проступили в сумерках впереди, за стволами голых деревьев, после получаса все такого же безмолвного пешего шествия, и лишь тогда, остановившись, фон Вегерхоф впервые за последние полтора часа разомкнул губы.

— Надеюсь, ты и впрямь уверен, — произнес тот, медленно проведя ладонью по конской шее, и переместил взгляд с серой громады на него. — Потому что, если нет, сейчас самое время повернуть назад.

— Я уверен, — ответил Курт твердо, силясь не замяться под взглядом прозрачных глаз в шаге от себя; взгляд этот сейчас был тяжелым, как ледник, и таким же стылым. «Что будет, когда повстречаешься с Арвидом?»… — Я уверен, — повторил он, и стриг отвернулся снова, прикручивая поводья к низкой ветви.

— Хорошо, — продолжил тот ровно. — Привяжи коней и жди меня здесь.

— Почему? — стараясь говорить спокойно, уточнил он; фон Вегерхоф кивнул вперед:

— Ты знаешь этот замок? Бывал в нем?.. Я тоже нет. Перед тем, как лезть туда, для начала надо выяснить, где мы будем это делать. Согласись, было бы крайне неучтиво с нашей стороны внезапно вывалиться посреди казарменного плаца или у парадного крыльца.

— Ты не хочешь дождаться полной темноты? Почему? Вокруг стен голого пространства шагов на сто.

— Именно сейчас. Стражам уже видно плохо. И сейчас можно быть уверенным, что Арвида или одного из его выкормышей нет где-нибудь на стене — он бы мог меня и увидеть.

— А стражи не смогут? Как, скажи на милость, ты намерен преодолеть голое вырубленное поле?

— Как?.. — повторил фон Вегерхоф, отступив от коня на шаг, и Курт шарахнулся назад, когда тот внезапно исчез — попросту сгинул, оставив перед мысленным взором смазанный след, похожий на пролетевшую мимо ночную бабочку. — Арвид может лучше, — шепнул голос позади, у самого уха, и от коснувшегося шеи теплого воздуха по спине мерзко скользнула невидимая сосулька. — Арвид может куда лучше, — повторил стриг, когда он рывком обернулся, попятившись. — Имей это в виду. Будет идти за тобой след в след, и ты его не услышишь. Не почувствуешь за собственным плечом. Не увидишь, когда он вот так пройдет мимо. У меня выходит куда хуже… Но довольно для того, чтобы проскользнуть мимо людей на стенах всего сотню шагов в полумраке. Это требует известного напряжения сил, но вполне исполнимо. Я ответил?

— Вполне наглядно, — согласился Курт сдавленно, и тот кивнул, вновь сделав шаг в сторону и снова растворившись в нигде.

Жеребец, припасенный для Адельхайды, нервно фыркнул и дернулся, и он зло рванул поводья на себя, сгоряча покрыв животное нелестными словами.

На душе было тускло. Сейчас, сидя на холодной прошлогодней траве напротив недвижимого и неприступного замка, Курт еще четче, чем этим утром, осознал, насколько глупой, а скорее всего и бессмысленной является их затея. По всем правилам, согласно любым указаниям, согласно здравому смыслу — стоило дождаться появления зондергруппы, которая будет здесь уже завтра, возможно, к утру. Но завтра утром вполне может быть поздно; однако поздно может быть уже и теперь. Согласно логике, идти самим в руки собственным убийцам было совершенно незачем — шансов на то, что Адельхайда все еще жива, почти не было, и ничем иным, кроме как жестом отчаяния, происходящее назвать было нельзя. С чего они взяли вдруг, что малолетний инквизитор и депрессивный стриг сумеют повторить то, что провернул с ними Арвид — войти и выйти из охраняемого жилища с пленным в руках?

И все эти вопросы имеют смысл лишь в том случае, если он впрямь не ошибся, если человеческое прикрытие этой твари — в самом деле ульмский ландсфогт. Если сейчас за теми стенами, что видятся в просветы меж стволов, замковые обитатели не готовятся отойти ко сну, не имея представления и никакого отношения ни к каким стригам, заговорам и смертям вокруг…

— Все тихо.

На этот раз он не вздрогнул, не подскочил на месте, и даже показалось, что за долю мгновения до того, как рядом прозвучал этот голос, до слуха донесся не то шорох шага, не то дыхание…

— Все слишком тихо, — повторил фон Вегерхоф, обойдя его и тоже присев на пожухшую траву, кое-где простреленную свежими зелеными всходами. — Если Арвид действительно ждет гостей, то он весьма умело прикидывается ничего не подозревающим.

— А если не ждет? Если он и в самом деле намеревается… подчинить или обратить ее и выпустить и пребывает в уверенности, что ему никто не помеха? Откуда ему знать, что нам что-то известно?

— Молись, чтобы так и было. Потому что либо так, либо замок, который я сейчас видел, населен обычными людьми, занимающимися обычными вечерними делами. На стенах никаких признаков повышенной готовности, со двора слышно прислугу, жизнь идет, как всегда идет в подобных местах; и множество, множество иных мелочей… Гессе, это в последний раз: ты — уверен?

— Да, — ответил он еще тверже, чем прежде, еще уверенней, чем думал сам; фон Вегерхоф вздохнул, на миг опустив взгляд.

— Надеюсь, ты прав. Потому что иначе, Гессе, все будет очень плохо. Адельхайду мы не спасем, но это полбеды. С нас снимут головы — но это не вторая половина этой беды; головы с нас снимут справедливо — вот в чем бедствие. Вообрази себе лицо фогта, если он невиновен, и мы вломимся в его покои, в то время как он мирно спит. Вообрази себе только, что он скажет, а главное — вообрази, кому. Император припомнит тебе все, что было до сих пор, позабыв о том, что уничтоженные тобою его знатные подданные предали его благоволение и его самого. Конгрегация вновь станет предметом порицания и мишенью для злобствования. И снова столкнутся в противостоянии светские службы и инквизиторские, и на сей раз, Гессе, нам будет ответить нечего.

— Тебе так много обо мне известно, — помедлив, выговорил Курт почти уже жестко, — так хочу кое-что спросить. Ты знаешь, почему меня намеревались устранить? Почему малефики всех мастей начинают меня опасаться, а начальство — без меры холить? Что, кроме выносливости и устойчивости к воздействию на мое сознание, ставится мне в заслугу?

— Надеюсь на это, — повторил фон Вегерхоф. — Потому что, кроме твоей всеми восхваляемой сверхъестественной интуиции, у нас нет никаких доказательств, подтверждающих твои же выкладки… Ну, и полно. Решено — стало быть, решено.

— Ты нашел, где можно пробраться и куда?

— Задний двор, — кивнул стриг. — Замок фон Люфтенхаймеру достался древний, старой постройки и простого устроения: стена, донжон, главный двор со всевозможными службами и задний с птичниками, клетями и прочим хозяйством. Вокруг небольшой сад, подступает вплотную к стенам; он, разумеется, голый, но вообще — задний двор просто создан для того, чтобы через него проникали. Не похоже даже, чтобы там была особенно усиленная стража. Возблагодари Бога за то, что нет хотя бы рва, вот что было бы препятствием серьезным… Единственная проблема — собаки на заднем дворе. Четыре. Но с ними я разберусь.

— А что же я?

— А ты можешь сделать одну правильную вещь: Гессе, разворачивайся и уезжай. Или хотя бы просто останься здесь. Пойми и еще одно: мне ты будешь только мешать.

— При проникновении в замок — не спорю, — согласился он. — Но внутри лишний человек, как ты однажды сказал об Адельхайде, лишним не будет. Не знаю, чего я буду стоить в столкновении с Арвидом и его приятелями, но некое количество людей вполне могу взять на себя. Кроме упомянутых тобою стычек с герцогами и крестьянскими вождями, Александер, мне доводилось и отбиваться от толпы поднятых мертвецов, одно прикосновение которых могло обратить в прах; думаю, такой опыт вполне достаточен для того, чтобы не слишком дрожать за мою шкуру. В последний раз: нет. Я иду. Итак; что стена?

— Ну, что ж; я предупредил… — вздохнул стриг и продолжил, коротко кивнув за спину: — Стена там, разумеется, выше, нежели в прочих местах; на интересующем нас участке — стражник. Один. С ним я тоже разберусь.

— Как, позволь узнать?

— Я преодолел стену своего замка, будучи новообращенным месяца от роду, без каких-либо приспособлений и без подготовки, — напомнил фон Вегерхоф. — Она, конечно, была существенно ниже, однако и я уже не тот… Когда разделаюсь со стражем, я сброшу тебе веревку. Постарайся не сучить по стене ногами слишком часто — в ночи трение подошвы о камень будет просто оглушающим. По возможности подтягивайся на руках. Достанет сил?

— Вполне. А твои подошвы? Лезть по стене — не идти, здесь все твои выкрутасы работать не будут, и твои охотничьи сапоги будут шуршать не меньше моих походных.

— Значит, полезу без сапог вовсе; не забивай голову не своими проблемами. Думай о том, что должен сделать ты. Тебе предстоит преодолеть тихим шагом полпути до стен, после чего оставшуюся половину проделать ползком. Очень медленно. Так медленно, как только хватит у тебя терпения. Если на стенах только люди, тебе это удастся.

— А если нет? — хмуро уточнил Курт, и тот пожал плечами:

— Если нет — не удастся никому из нас.

Глава 25

Земля была холодной, как камень, и такой же твердой — вырубавшиеся десятилетиями деревья и кустарник пустили всю свою силу в корни, сплетясь ими в крепкий жесткий панцирь под тонким слоем дерна. Сухие столбики скошенной прошлым летом травы, обрубки торчащих из земли ветвей цеплялись за одежду, царапая толстую кожу, пытаясь не пустить дальше, остановить, задержать, словно уже здесь, на подступах, была первая линия обороны, ограждающая замок. И на миг вообразилось даже, как, стоя на кромке стены, ночное создание простирает руку, повелевая земле, и вот-вот выхлестнутся из ее недр прочные, как корабельные канаты, корни, обвивая и душа пришельца, посягнувшего на темнеющую впереди твердыню…

Тело начинало уже леденеть, ладони давно промерзли, не защищенные тонкой кожей перчаток от земного холода, зато от зябкого ночного ветерка укрывала наброшенная сверху, скрывая его целиком, толстая рогожа, и в этом был несомненный plus. Minus состоял в том, что вот так, ползя по земле запрятанным под утыканную прошлогодней листвой и мелкими ветками рогожку, чувствовал он себя полным идиотом. Курт напоминал себе ребенка, схоронившегося под одеялом и пребывающего в уверенности, что никто его не видит, когда в действительности никого и ничего не видит он, включая приближающуюся, быть может, опасность. Изредка приподнимая голову, он различал стену перед собою, корректируя линию движения, во все остальное время видя лишь сухую траву у самого лица и мрак. Как знать, быть может, его приметил уже какой-то особенно остроглазый страж, обладающий таким же привычным к темноте, а оттого довольно неплохим ночью зрением, как и он сам. «Я увижу», — отмахнулся фон Вегерхоф, когда Курт спросил, как тот узнает о его приближении. Не наблюдает ли за ним в этот момент с дозорной башни, снисходительно усмехаясь, Арвид или его оставшийся в живых птенец — наблюдает со злорадством и издевкой, не желая просто пустить стрелу в хорошо им различимую спину, ожидая, пока их гость проделает весь путь и порадуется своему успеху, дабы убить уже тогда?..

Когда он поднял голову снова, до стены были считанные шаги, и прямо перед ним темным силуэтом на фоне алого факельного пятна замер страж — тот стоял, пригнувшись, опершись о камень стены и явно глядя вниз. Курт застыл, не шевелясь и стараясь не дышать, пытаясь представить себе, как это выглядит — рогожный обрывок на фоне травы в темной ночи, пытаясь понять, смотрит ли страж на него, уже увидев и лишь пытаясь разобраться в том, что видит, или попросту остановился, навалившись на стену, дабы дать передохнуть ногам.

Сколько истекло времени, он не мог сказать — минуты, часы, вечность; наконец, на стене чуть в отдалении возникла другая тень, и солдат вздрогнул, приняв боевой вид и распрямившись. Тень приблизилась к стражу, приостановившись, до слуха донесся короткий диалог на чуть повышенных тонах — вероятно, проверяющий также заметил это небольшое нарушение устава — и тень удалилась. В безмолвии миновала минута, другая, и силуэт стража внезапно опрокинулся назад, в полной тишине исчезнув и более не появившись.

Курт сдвинул себя вперед еще на полкорпуса, проползя уже быстрее, чем прежде, не отрывая от стены взгляда и не видя никого; и наконец, спустя еще одну долгую минуту над кромкой мелькнула тонкая змея, сбросив конец хвоста наземь у подножья стены. Остаток пути он преодолел уже почти не скрываясь, запрятал свернутую рогожу под стену, втоптав в землю, и ухватился за веревку, не чувствуя ее замерзшими пальцами. В осыпающийся камень он не стал упираться ногами, пытаясь, как и велел фон Вегерхоф, использовать для подъема лишь руки, но все же сам морщился от того, как громко шуршит кожа куртки, когда плечо или локоть задевают стену. Веревка поднималась вместе с ним — куда быстрее, нежели взбирался он сам, и когда его плечи поравнялись с границей камня, за шиворот ухватилась ладонь, коротким рывком выдернув его наверх.

Курт присел у стены, прислонившись к ней спиной, отмечая с неудовольствием, что ожидаемой им от себя нервной трясучки или хотя бы легкой дрожи нет, и даже сердце бьется ровно, и боязни, логичной и понятной в его положении, он не испытывает. Это было хорошо — и плохо. Хорошо, потому что колотящееся сердце и разогнавшаяся кровь были бы лишним фактором, способным выдать его Арвиду, плохо — ибо такое спокойствие, такое неестественное хладнокровие означали, что он оценивает ситуацию неверно, не осознавая полностью всех грозящих ему опасностей…

Тело стража лежало чуть поодаль, однако крови Курт не увидел, спустя мгновение осознав, что тот лишь оглушен и пребывает в беспамятстве; от губ солдата нестерпимо несло каким-то дешевым пойлом, а подле него покоилась укупоренная фляжка, которая до того была на поясе фон Вегерхофа. Логично. Обнаруженный проверяющим труп — это тревога, страж же, валяющийся в невменяемом состоянии рядом с опустошенной флягой, есть лишь повод для беснования.

Трезубый крюк стриг закрепил на противоположном краю стены, сбросил вновь смотанную веревку и предупредительно прижал к губам палец, коротко кивнув вниз, где под стеной мельтешили темные тела собак — в темноте, прорезаемой светом редких факелов, было различимо, как они замирают, нюхая воздух и прислушиваясь. Курт подобрался, готовясь ко всему. Если псы натасканы на охрану подступов, тишина останется, пока незваный гость не подвернется им под зубы — такие нападают молча, и слышен бывает лишь крик их жертвы; если же собаки сторожевые, то через считанные мгновения ночной воздух разорвет хорошо слышимый каждому стражу лай.

«Жди и сиди тихо» — наверняка в переводе на человеческий язык грозящий кулак, сунутый под самый нос, и указующий перст обозначали именно это. Ответить фон Вегерхофу, что он в норме, что следит за собой и прекрасно понимает все и сам, на языке жестов не представлялось возможным, посему Курт лишь кивнул, вскинув руки, и стриг отвернулся, скрывшись за стеной со стороны двора. Еще одна минута безмолвия на этот раз истекла скоро; снизу донеслось едва слышное поскуливание, какой-то шорох, снова тихий скулеж, и держащийся за край стены крюк слабо дрогнул, когда стриг дважды дернул за веревку. Спустился он просто — соскользнув по ней ладонями, отметив с невеселой мысленной усмешкой, что в постоянном ношении перчаток имеются и свои преимущества. Крюк, обмотанный ветошью, не скрипнул о камень, когда Курт стряхнул его за веревку, а фон Вегерхоф поймал кошку, не дав ей удариться оземь.

Прячась в тень, он огляделся в поисках собачьих трупов, однако ни одного тела видно не было. «Где?» — молча осведомился он вопросительным взглядом, когда стриг обернулся, и тот махнул рукой в сторону массивной двери подсобного входа. Курт всмотрелся, теперь и сам увидев, как поблескивают в темноте собачьи глаза — псы сбились в кучу под старой каменной лестницей у двери, как щенки под брюхом матери, не пытаясь выбраться наружу и не издавая уже ни звука. Что ж, собаки — твари умные. В отличие от людей, они хорошо знают, когда и с кем лучше всего не связываться.

Факелы освещали пространство перед стеной неверным, редким светом, оставляя довольно тени для того, чтобы преодолеть его незамеченным, подняться по каменной лестнице и остановиться у стены донжона, прижавшись спинами к камню по обе стороны от двери. «Иду первым», — показал фон Вегерхоф молча, и он кивнул, взявшись ладонью за гарду одного из кинжалов, не обнажая пока оружия. Убивать ли сейчас попадающихся им на пути стражей, никто из них еще не решил: в случае, если он прав, если интуиция не подвела его, оставлять за спиной слишком много живых было бы крайне опасно. Однако если Курт все же ошибся, если фогт не имеет отношения к происходящему, то ложное обвинение и проникновение в его жилище померкнут перед убийством личной охраны наместника…

Того, что сделал стриг, он не ожидал, хотя ничего более логичного представить себе было и нельзя — став на это мгновение снова узнаваемым, прежним фон Вегерхофом, тот спокойно, почти деликатно, постучал в дверь костяшками пальцев. Вновь опустившаяся тишина все длилась и длилась, чуть поодаль на стене вышагивала фигура стража, постепенно приближаясь настолько, что вскоре просто нельзя будет не увидеть их, стоящих у входа в свете фонаря над ним; наконец, когда Курт ощутил, как мелкая дрожь все-таки начинает исподволь проползать под ребра, засов по ту сторону зашипел, скользя по петлям, и отъехал в сторону. В раскрывшуюся дверь он успел увидеть лицо стража — настороженное и раздраженное; фон Вегерхоф шагнул вперед, перехватив взметнувшуюся к мечу руку, вывернув ее в сторону и ударом кулака направив солдата в страну грез, где уже пребывал его приятель на стене. Короткий коридор оказался безлюдным — слева пустела узкая скамья, у ножки которой притулился наполненный водой кувшин, а у стены стояла небрежно прислоненная глефа.

Все говорило о том, что в этом замке и впрямь никто не ожидает никакого тайного нападения — этот страж не обнажил даже меча, когда выглянул на стук, наверняка решив, что за дверью может оказаться только свой. На эту скамью уместилось бы еще человек десять в полном вооружении, а дверь эта, как заметил фон Вегерхоф, и впрямь словно создана для проникновения — однако никто и не подумал усилить охрану. Открывшаяся за коридором кухня была безлюдна, два темных прохода, ведущих от нее, тихи и пусты, и у входа на лестницу не было ни души.

— Никого, — заметил Курт одними губами, и стриг кивнул, бросив через плечо на беспамятного стража странный взгляд. — Что? — уточнил он, и фон Вегерхоф отмахнулся, так же беззвучно выговорив «ничего».

Тишина по-прежнему была вокруг, не нарушаемая никем и ничем, однако тот внезапно вскинул голову, вслушавшись, и сделал шаг вперед, к одному из коридоров, уводящих из кухни. «Что?» — повторил он настороженно, и фон Вегерхоф лишь отмахнулся снова, молча указав себе за спину и двинувшись к проходу. Он направился следом, стараясь держаться ближе и в то же время на расстоянии, дабы оставить себе пространство для маневра при встрече с неведомым противником, и через несколько шагов услышал и сам какое-то копошение за одной из раскрытых дверей и увидел падающий в коридор косой прямоугольник света. «Люди», — на миг обернувшись, по-прежнему беззвучно проговорил фон Вегерхоф, жестом показав двоих и вновь остановившись. Осторожно, медленно переведя дыхание, тот на миг прикрыл глаза, встряхнувшись и чуть расслабившись, и когда он вновь поднял веки, блеск в прозрачных глазах исчез. «Теперь идем» — кивнул стриг, и Курт, на ходу вынимая оба кинжала, следом за ним перескочил порог, пытаясь видеть все углы и стены разом и готовясь ко всему.

Их действительно было двое — мужчина и женщина лет сорока в заляпанных засохшей кровью и еще Бог знает чем фартуках; оба сгребали с пола в огромную корзину горох, высыпавшийся из лопнувшего мешка. На вооруженных пришельцев они уставились с непониманием и испугом, и женщина уже медленно размыкала губы, наверняка готовясь огласить ночную тишину истошным воплем.

— Только вякни.

Это вырвалось само собой, опередив столь же привычное «Святая Инквизиция», каковая форма убеждения наверняка не дала бы должного эффекта. Мужчина, покачнувшись, упал с корточек, оставшись сидеть на полу и не шевелясь, а его товарка в тот же миг захлопнула рот, для верности зажав его ладонью.

Стоящий рядом фон Вегерхоф не одернул его, не возразил его словам и действиям, и он продолжил уже чуть спокойнее, но по-прежнему строго:

— Мы вас не тронем. Только тихо и без глупостей; идет?

Женщина с готовностью закивала, мужчина шумно сглотнул, ничем не выказав согласия, однако, судя по его взгляду, кричать или кидаться на незнакомцев в его планы не входило. Что же до планов собственных, то в этом вопросе Курт пребывал в некоторой потерянности.

— Et que faire avec eux?[192] — поинтересовался он тихо, и фон Вегерхоф, помедлив, развернулся и закрыл распахнутую дверь.

— Soumettre à un interrogatoire, bien sûr[193], — отозвался стриг ровно.

Ну, разумеется. Кому, как не прислуге, знать, гостит ли кто в замке их хозяина…

Тот факт, что работа в команде не самая сильная его сторона, Курт отмечал уже не раз, но если прежде в подобной работе ему приходилось принимать решения и распоряжаться, то теперь ему выпадала роль подчиненного. Это выбивало из колеи вовсе и не давало думать должным образом.

— Мы вас не тронем, — повторил он, указав на мешки с неизвестным содержимым чуть в стороне, у стены. — Сядьте. Я кое-что у вас спрошу, и мы уйдем. Это — понятно?

— Мы поняли, — смиренно отозвался мужчина; его подруга по несчастью лишь снова молча кивнула, по-прежнему зажимая рот ладонью, и оба, косясь на ночных пришельцев, перебрались к стене, усевшись на мешках рядышком и всем своим видом выказав полную готовность к сотрудничеству.

— Attends[194], — вмешался фон Вегерхоф, не дав ему продолжить, бросив на закрытую дверь взгляд через плечо — взгляд тот самый, каким он одарил беспамятного солдата у входа; Курт нахмурился:

— Qu'y a-t-il?[195]

— Еn effet, tout ne marche pas à souhait[196], — тихо заметил стриг, пояснив в ответ на вопросительный взгляд: — De garde. Il étonné était, mais il n’avait pas l’air effrayé. Tu vois ce que je veux dire?[197]

Лишь теперь, припомнив, что и как произошло у той двери, он осознал, насколько это было странным — солдат пребывал в замешательстве лишь мгновение, по истечении которого тут же попытался схватиться за оружие. Так ведет себя страж, обнаруживший вторжение чужого — но чужого человека. В его лице была легкая растерянность, удивление, но логичной в его положении оторопи при виде твари в шаге от него — не было. Что сделал бы любой на его месте? Застыл бы, окаменел от ужаса, по меньшей мере отшатнулся бы назад, ибо ни один нормальный человек, пребывая на таком посту, ведя обычную жизнь обычного солдата в обычном замке, даже готовый ко всему — не готов к такому, не готов однажды ночью отпереть дверь и обнаружить на пороге стрига. Но этот — этот был готов, удивившись лишь тому, что стриг ему не знаком…

— Вот зараза, — проронил Курт тихо, и тот выразительно кивнул, поведя рукой в сторону испуганно притихшей прислуги:

— Pour cela… Vas-y[198].

— Вы грабители? — разомкнула, наконец, губы женщина, испуганно отъехав в стену, когда Курт неспешно приблизился и опустился на корточки напротив.

— Святая Инквизиция, — отрекомендовался он, выдернув Знак из-за ворота и пытаясь понять, что за чувства отобразились в двух парах глаз. — Я буду спрашивать, вы оба — отвечать. Это — понятно?.. Хорошо, — отметил Курт, дождавшись двух синхронных кивков. — Кто вы здесь?

— Мы… просто работаем при кухне, — неуверенно пояснил мужчина, явно не зная, с чего начать и как объяснить собственную скромную должность. — Прибрать, унести… Все вот уходят, мы остаемся — порядок наводим…

— Поздно уходите сами?

— Да уж за полночь… — столь же растерянно кивнул тот, и Курт продолжил, не дав ему погрузиться в рассуждения о собственной тяжкой доле:

— Кого видите ночами в замке или дворе? Ничего необычного не замечали?

— Ну — как кого видим… стражу… собаки вон…

— Я знаю, что вам надо, майстер инквизитор, — вмешалась женщина, внезапно растерявшая желание разражаться криками и впадать в истерику. — Вы про гостей, что у господина наместника поселились?

— Верно, — одобрительно согласился он. — И что же гости — странные?

— Благочестивые люди спят ночами, — вздохнула та. — А эти шлындрают. И по замку, и, как вы сказали, по двору. И, в самом деле, странные. Знаете, как посмотрят на тебя — и душа в пятки… Я думаю, они убийцы — знаете, наемные.

— Почему?

— Да так у нас говорят, на кухне, — пояснила та охотно. — И, бывает, когда идешь по коридору или мимо птичника… идешь — его нет, а вдруг появляется. Из ниоткуда. У нас говорят — есть такие, кто всю жизнь учится только, как нежданно-негаданно напасть и убить по-тихому. И ведь стража, что приехала с господином наместником, она вся делась куда-то, знаете?

— Ты лишнего не болтай… — начал мужчина, и Курт строго нахмурился:

— Хороший совет; дам его тебе. Если не можешь сказать ничего полезного, притихни лучше и не мешай. Это — понятно?.. А ты продолжай. Что значит «куда-то делась»?

— Да вот так. Пятеро последние уехали куда-то по поручению, а до того разбредались или рассчитывали их — по одному, двое…

— А видел кто-нибудь, как они уезжали?

— Нет, — дернула плечом та, — но говорили, что их рассчитали, и больше их не видели. Уехали, что ж еще.

— И кто теперь охраняет замок?

— Наемники ж, говорю, — понизив голос, убежденно ответила женщина. — Мы тут слышим, как они меж собою говорят — ну, не подслушиваем, Боже упаси, но бывает ведь… само собою… Так вот понятно, что наемники — со стороны. Недавно здесь. И еще с гостями свои люди приехали, так и они тоже теперь по замку. Человек семь их, майстер инквизитор.

— Женская наблюдательность — это что-то, — усмехнулся Курт, и та неуверенно улыбнулась, привычным движением заправив под чепец выбившуюся седеющую прядь. — Ну, а самих гостей — сколько?

— Попервоначалу было четверо, — с готовностью продолжила она. — Потом они все делись куда-то, а после опять появились — теперь трое.

— Moins un pupille[199], — отметил стриг, и он кивнул, бросив через плечо:

— Il y'a de ça[200]… И где они были — никто не знает?

— Нет, майстер инквизитор, — настороженно скосившись на фон Вегерхофа, мотнула головой женщина. — Это никто не знает. Были — и нет, и вот опять тут.

— А господин наместник — как он… вел себя во время их отсутствия?

— Не знаю… — начала та нетвердо, и он благожелательно улыбнулся:

— Послушай-ка… как тебя зовут?

— Ханна.

— Очень мило, — отметил он. — Мою тетушку звали Ханной… Так вот, Ханна, ты так хорошо начала, не порть все, ладно? Как ты думаешь, почему я здесь? Я уже многое и без тебя знаю, понимаешь?.. Ведь с господином фон Люфтенхаймером творится что-то неладное, и мне это известно, и здесь я для того, чтобы разобраться, что именно. Если не хочешь навредить хозяину, если хочешь ему помочь — лучше говори все, как есть; все, что знаешь и что всего лишь слышала от других. Так как он пережил их отсутствие?

— Тяжело, — нехотя ответила она. — Даже и не знаю, почему. Наверное, их главный ему родня какая или что-то такое — ведь он господина наместника от себя ни на шаг не отпускает…

— И его дочь тоже? — осторожно уточнил Курт, и та опустила голову.

— Госпожа Хелена больна очень, — вздохнула женщина. — И… господин наместник ее при себе всегда держит…

— Господин наместник или его гость? — уточнил он и на сей раз, не услышав ответа, настаивать не стал, продолжив: — А когда гости уезжали — где была дочь господина фон Люфтенхаймера?

— Не знаю, — истово проговорила та, вновь подняв взгляд на него. — Господом Иисусом клянусь. Не видела ее. Мы ее вообще видим редко — говорю ж, больна она очень. Почти всегда в постели, не ест ничего…

— Совсем ничего?

— Ну, как… понемногу… точно птичка, — болезненно пожаловалась женщина. — И в постели целыми днями. Даже есть не спускается — приносим в комнату.

— А что гости? Они разносолов не требуют?

— Да не особенно; тут сказать нечего, упрекнуть не могу. Не шикуют. Точно их и вовсе тут нет — никаких пиров, никаких излишеств. Во всем прочем, майстер инквизитор, понимаете — люди как люди, даже приличные, к девкам дворовым не цепляются (ни одна не жаловалась), снеди особенной не заказывают, вином не роскошествуют… А только все равно с ними что-то не так. И девки эти самые вдруг чахнуть начали — не так чтоб сильно, чтоб прямо до лежачки, но все до единой. Быть может, порчу они наводят какую, а, майстер инквизитор? И на госпожу Хелену, и на хозяина. С чего б еще такое? Или не порча, не знаю, но чем-то они господина наместника изводят… Вы узнайте, чем. Он ведь совсем другой стал — невеселый какой-то, пасмурный. Прежде он был другой.

— Я узнаю, — пообещал Курт твердо. — Последний тебе вопрос, Ханна: скажи-ка, этим утром не было еще гостей в замке? Не уезжали ли минувшей ночью эти, странные, и не привозили ли с собой кого-то еще?

— Не смогу вам сказать, — вздохнула она. — Не видела. Ни гостей, никого. Не знаю я, майстер инквизитор.

— Жаль, — отозвался он, поднявшись, и обернулся к фон Вегерхофу, всем своим видом вопрошая о дальнейших действиях; тот кивнул в сторону, и Курт, проследив его взгляд, наткнулся глазами на скрученный жгут, висящий на стене среди мешочков, ножниц и прочей прикухонной дребедени. — Жаль, — повторил он, — однако эту ночь вам обоим придется провести здесь.

На господина дознавателя оба взглянули непонимающе, а когда ночные налетчики покидали кладовую — укоризненно.

— Итак, их трое, — подвел итог фон Вегерхоф едва слышным полушепотом, отступив от двери и остановившись у выхода на пустой кухне. — Мастер и два птенца.

— И фогтова дочка.

— А также подчиненный фогт, семь человек их личной охраны и наполненный наемниками замок — наемниками, кое-кто из которых (быть может, и все) знают, на кого работают. Ты оказался прав. Мы пришли куда нужно.

— Две вещи, — так же едва различимо себе самому шепнул Курт. — Primo. Теперь можно не якшаться с ними и смело убивать. Даже если мы наткнемся на наемника, не знающего, что здесь происходит… Ну, эти парни понимали, на что шли, когда выбирали такую работу. Secundo, — продолжил он, когда стриг медленно кивнул. — Полагаю, надо возвратиться к двери и прикончить того стража. Если его найдут, тревога все равно будет, но мертвым он, по крайней мере, не сумеет рассказать, кого видел. Второй фляжкой ты не запасся, да и двое спившихся на посту за одну ночь — не менее подозрительно, нежели истекающий кровью труп.

— Второй проход должен вести в большую кладовую, — выговорил фон Вегерхоф с усилием. — Или в ледник. Все замки подобного типа относительно похожи… Нам подойдет любая подсобка. Покинувший пост — все же не лежащий на этом посту мертвым; быть может, выиграем какие-то минуты.

— Не вздумай расклеиться, — предупредил Курт, и тот отмахнулся, развернувшись к выходу, вновь молчаливым знаком велев идти следом.

Фон Вегерхоф оказался прав — короткий коридор в другой оконечности кухни и впрямь вел в кладовую, пронизанную запахом пряностей и копченостей; по стенам и с крюков, вделанных в потолок, свисали колбасы, вязки толстых перченых сосисок, окороков, за которыми местами не было видно стен и в гуще которых можно было бы, наверное, заблудиться. Все еще беспамятного стража стриг, разоружив, перетащил к дальней стене и усадил на пол. Несколькими несильными ударами по щекам приведя его в чувство и дождавшись, пока взгляд солдата станет осмысленным окончательно, тот тихо предупредил:

— Раззявишь пасть — пожалеешь, что родился.

Тот вздрогнул, распрямившись и вжавшись в стену, и остался неподвижным, не делая попыток подняться или заговорить. На Курта страж не смотрел вовсе, приклеившись взглядом к фон Вегерхофу; стриг кивнул:

— Ты не спрашиваешь, что происходит и кто мы. Стало быть, понимаешь все. Молчишь; будем надеяться, это признак твоего благоразумия, а не немоты с рождения… У меня всего один вопрос: вчера ночью Арвид привез сюда женщину. Где она?

— Понятия не имею, какая, к чертям, женщина, — глухо отозвался тот, и фон Вегерхоф холодно улыбнулся.

— Врешь. Вот если б ты сказал «какой такой Арвид», я поверил бы тебе скорее. Итак, я повторю вопрос и буду ждать ответа — на сей раз правдивого. Где держат женщину, привезенную сюда вчера?

Страж поджал губы, бросив мимолетный взгляд на Курта, и снова поднял глаза к фон Вегерхофу.

— Не имею представления, — повторил он твердо.

— Ты из слуг Арвида или просто наемник? — уточнил стриг, присев на корточки подле него, и тот вздрогнул, сжав в кулаки упирающиеся в пол ладони. — Нет, своих он не посадил бы караулить кухонный выход… Наемник. К чему тебе это геройство? Ты за него ничего не получишь. Не будь глупцом. Просто скажи.

— Они убьют меня, — произнес солдат тихо; фон Вегерхоф наклонился к нему, стиснув пальцы на горле стража.

— А как думаешь, что сделаю с тобой я? — шепнул стриг. — Арвида здесь нет, зато я — рядом. Ведь ты понимаешь, с кем говоришь. Понимаешь, кто я. И должен понимать, что я могу сделать твою смерть такой долгой и болезненной, как не сумеет ни один человек.

— Убьет он, — выдавил тот, — убьешь ты. Какая разница.

— Скажи, где она, — предложил фон Вегерхоф, — и отделаешься сломанным носом. Ну, и посидишь в этой кладовке до утра, ничего не поделаешь… Предлагаю жизнь в обмен на твой честный ответ.

— Я не знаю, — не сразу отозвался страж. — Действительно не знаю. Возможно, на третьем этаже. Если смотреть со двора, то видно, что там окна с решетками. Я бы запер там.

— Охрана?

— Не знаю. Не думаю. Быть может, пара людей, но и то вряд ли. Я… видел ее вчера. Она была не в себе. Сомневаюсь, что в таком виде она будет особенно дергаться.

— Было предупреждение страже о том, что мы появимся? О том, что надо ждать кого-то?

— Нет. Все было, как всегда. Ни тревоги, ни готовности.

— Еще что-то? — уточнил стриг вкрадчиво, и солдат тяжело выдохнул, опустив взгляд:

— Нет. Все. Больше ничего не знаю. Давай, — криво ухмыльнулся он подрагивающими губами, вновь подняв глаза. — Ведь соврал — ты меня не отпустишь. Ваши такого не делают.

— Ты прав, — тихо согласился фон Вегерхоф. — Соврал.

Пальцы на горле стража сжались, кисть чуть повернулась в сторону, и в гулкой тишине прозвучал хорошо слышимый сухой хруст. Помедлив у обмякшего тела, стриг неспешно поднялся, отступив назад, и обернулся.

— Третий этаж, — произнес он ровно. — Должна быть лестница где-то на первом; если нам посчастливится, на второй этаж она выходов иметь не будет.

— Ты все еще надеешься войти и выйти, не столкнувшись с Арвидом?

— Их трое, — напомнил фон Вегерхоф. — Мастер и два взрослых птенца. Нам крышка, Гессе, если мы встретимся с ними. Стало быть, надеяться нам больше не на что — только на это… Идем. Держись за мной, будь готов теперь ко всему, и — больше ни слова.

Он молча кивнул, посторонившись, и стриг вышел из кладовой первым, на пороге вскользь обернувшись на лежащее на полу тело стража.

Лестница, уводящая из коридора у кухни, была одна — узкая и темная, сжатая стенами с обеих сторон; Курт шагал следом за фон Вегерхофом, с трудом различая и больше нащупывая ступени под ногами, думая о том, что, знай Арвид об их присутствии в замке, и лучшего места, чтобы упокоить незваных гостей наверняка, просто не найти…

Ступени окончились внезапно, вперившись в глухую стену, и стриг остановился, упершись в нее ладонью, точно надеясь, что все это ему привиделось, что это лишь обман зрения, и дверь — вот она, перед ним, лишь только протянуть руку и коснуться того, что не видит глаз. Дверь была и видимая — но слева, выводящая в коридор второго этажа, и никакого прохода, позволяющего миновать этот путь, не было. «Придется идти» — кивком показал Курт, когда тот обернулся; стриг медленно кивнул, на миг устало прикрыв веки. «Держись за мной» — повторил фон Вегерхоф беззвучно, и он снова отозвался таким же молчаливым кивком, обнажив оба кинжала осторожно, пытаясь невзначай не скрипнуть сталью о ножны.

Дверь с лестницы заперта не была и отворилась беззвучно, открыв взору пустынный коридор — узкий и похожий на крюк, расходящийся в две стороны. Ни одного окна или бойницы не прорезало сплошного камня, и никогда не умевший должным образом ориентироваться внутри этих громадин Курт потерял уже всякое понимание о том, в какой части донжона они сейчас находятся и куда следует идти. Фон Вегерхоф, однако, двигался уверенно, лишь осторожно придерживая шаг и вслушиваясь, и оставалось только надеяться на то, что он знает, что делает.

За поворотом коридора обнаружилось три двери, но ни на одну из них стриг не обратил внимания, все так же идя вперед по каменному лабиринту; у очередного поворота тот остановился, напрягшись и слушая воздух, как охотничий пес, учуявший зверя в лесу, и медленно сделал шаг назад, движением руки велев Курту отойти. Он попятился, перехватывая оружие удобней, готовясь ко всему и не представляя, чего или кого ожидать; еще несколько секунд фон Вегерхоф стоял неподвижно, склонив голову набок и чуть прикрыв глаза, и, наконец, неспешно обернулся. «Четверо» — показал он и, снова помедлив, уточнил: «Люди. Двое ближе и двое чуть дальше». Курт нахмурился, всматриваясь в озабоченное бледное лицо пристально и придирчиво, и настоятельно сжал его за локоть. «Точно только люди?» — усомнился он, и стриг, осторожно переведя дыхание, кивнул и качнул головой одновременно. «Один» — нехотя показал тот, изобразив ладонью нечто неопределенное и туманное, витающее неведомо где, что Курт расценил как «есть; поблизости, но не здесь». «Ну, что ж делать» — развел руками он и кивнул на поворот — «Идем?».

Стражей действительно оказалось четверо; двое стояли у самого поворота, стояли молча и прямо, не переговариваясь и не перетаптываясь — наверняка только заступив на смену и не успев еще утомиться и заскучать. Еще одна пара таких же молчаливых меченосцев застыла поодаль, оберегая закрытую тяжелую дверь, за которой вполне могли находиться ступени вожделенной лестницы наверх…

Сделать он не успел ничего, лишь увидеть, как фон Вегерхоф прошел вперед — именно прошел, а не пробежал, успел уловить движение его руки и плеснувшую на стену алую дугу, неестественно яркую в свете факелов на стенах, и вторую, ударившую в пол мгновением позже. Оружия стриг так и не достал, и пара солдат в противоположной оконечности коридора застыли на месте, глядя на приближающееся к ним существо, на их глазах перебившее горло их соратникам попросту пальцами. Судя по тому, как оба попятились, позабыв об оружии, эти наемники либо не имели представления о том, что происходит вокруг них, либо же, напротив, знали это слишком хорошо. Курт двинулся следом за стригом, успев бросить походя взгляд на два тела под ногами и припомнив другое — в доме фон Вегерхофа; та же широкая рана поперек горла, те же обрубки артерий, сейчас все еще подрагивающих в такт плещущей крови. Ударом таких ногтей наверняка можно без особенного труда пробить и его куртку, и грудную клетку одним движением…

Обнажить оружие стражи у двери так и не успели. Курт остановился, ощущая собственную бесполезность остро, как никогда до сих пор, понимая, что стриг был трижды прав, утверждая, что он лишь помеха и в лучшем случае — никчемный очевидец происходящего. До сих пор он не сделал ничего, чтобы оправдать собственное присутствие здесь, и сейчас просто молча и безропотно ждал дальнейших указаний. Сам фон Вегерхоф стоял так же недвижимо, опустив руки, с которых капала на пыльный камень вязкая красная жижа, и смотрел в пол перед собой, не говоря ни слова, не подавая ни знака, не делая попыток открыть дверь впереди, и когда Курт уже собрался тронуть его за плечо, дабы вернуть к реальности, тот медленно обернулся, однако смотрел при этом не на него, а за его спину, в ту часть коридора, откуда оба они только что пришли.

Курт обернулся, невольно отступив назад, когда увидел его — человек в дверном проеме стоял спокойно, скрестив на груди руки и прислонясь плечом к косяку, и во взгляде его была явственная усмешка.

— Отойди, — тихо велел фон Вегерхоф, и явившийся ниоткуда, оттолкнувшись от косяка, шагнул вперед, возразив:

— Его очередь за тобою, не волнуйся… Нет, какова наглость. Ты — здесь.

— Отойди, — повторил он и, ухватив Курта за локоть, почти отбросил в сторону. — И не вздумай лезть.

— Знаешь, — продолжил явившийся, — Арвид не любит, когда убивают без его ведома, но, думаю, твоя голова его порадует.

— Чтобы получить мою голову, надо иметь на плечах собственную, — тихо возразил фон Вегерхоф, сделав осторожный мягкий шаг навстречу. — А это как раз то, чего мастер вроде Арвида лишает выкормышей вроде тебя.

— Да, — улыбнулся тот. — Я слышал. Ты любишь поговорить… Меня зовут Марк. Просто, чтоб ты знал, чья рука вырвет твое сердце.

— А как звали того, с улицы? Просто, чтоб знать, что за падаль хрипела у моих ног.

То, как с взбешенным рычанием метнулся вперед Марк, он едва успел заметить, однако хотя бы успел — сегодня не было того оцепенения, что овладело им на ульмской улице; в ту ночь тьма скрадывала любое движение, мешая видеть, в ту ночь он не имел ни малейшего, пусть и самого отдаленного представления о том, чего можно ждать, а потому растерянность тогда ввергла в оторопь, умножив все виденное надвое. Движения этих двоих были быстрыми — но не настолько, чтобы не видеть ничего, как казалось тогда, просто отследить их было тяжело, как сложно бывает заметить удар воробьиного крыла…

Не вздумай лезть?..

— Ну, конечно, — выдохнул Курт шепотом, сорвавшись с места и кинувшись вслед стригу.

Две твари впереди уже схлестнулись, когда он оказался рядом — схлестнулись в самом буквальном смысле, словно две плети, две змеи, ударившие навстречу друг другу. В руках у обоих уже было неведомо когда обнаженное оружие, уже дважды сошедшееся с оглушающим звоном; он метнулся ближе к дерущимся, видя перед собой открытую спину Марка, однако ударить не успел, почувствовав, как острый и твердый, как камень, локоть врезался в плечо, едва не вывернув сустав и отшвырнув его в стену. Звезды в глазах разбежались не сразу; не дожидаясь, пока утихнет пронизывающая боль в кости, Курт бросился вперед снова, успев увидеть, как фон Вегерхоф перехватил противника за руку с оружием, вывернув в сторону и ударив коленом в ребра. Успел подумать, что, окажись на месте птенца он сам, и меч выпал бы из его пальцев, рука была бы сломана в двух местах, а ребра пропороли бы легкие насквозь. Успел нанести удар, едва не достигший цели — острие одного из кинжалов уже почти коснулось бледного лица. Успел увидеть, как Марк ударил фон Вегерхофа ногой в бедро, оттолкнувшись от него всей подошвой, и, развернувшись уже в воздухе, вырвал руку из захвата; успел увидеть перед тем, как отлететь к стене снова, не понимая, что и где пропустил и ощущая лишь дикую боль в скуле и соленый вкус во рту.

Курт встряхнул головой, пытаясь изгнать из нее мерзкий звон и собрать воедино двоящийся окружающий мир. Мир возвратился в должный вид на удивление скоро, позволив увидеть, что спина Марка снова рядом, снова открыта; он снова попытался нанести удар и едва успел отшатнуться от метнувшейся к нему ладони, со всей возможной для себя скоростью выбросив вперед зажатый в правой руке второй кинжал. Рука словно натолкнулась на несущегося во весь опор рыцарского коня, закованного в броню, когда тот, отвлекшись на долю мгновения от главного своего противника, подставил под лезвие клинок. Фон Вегерхоф ударил острием, тот изогнулся, пропуская лезвие мимо ребер; Курт, пытаясь не упустить момента, напал снова, надеясь на то, что даже такая мелочь, как смертная букашка, зудящая над ухом, будет хоть какой-то помехой одному и поддержкой другому.

Марк успевал всюду, отражая удары и нанося их сам; отбив клинком в сторону довольно удачный выпад Курта и оказавшись при этом вполоборота к фон Вегерхофу, тот саданул не глядя, и стриг отлетел прочь, врезавшись в пол спиной и проехав по шершавому камню, точно по ледяной дорожке, далеко в сторону…

Однажды ты осознаешь, что видишь удары до того, как они будут нанесены, успеваешь сделать два движения и обдумать еще четыре, пока противник совершит одно…

Это заняло половину мгновения — понять, что сейчас, используя эти две секунды, пока фон Вегерхоф поднимается с пола, птенец развернется, и тогда уже ничто не спасет, ибо один на один с таким противником нельзя было надеяться продержаться даже этих самых двух секунд. Бежать надо было уже сейчас — бежать или бить; но спина далеко, достать в шею — просто никак не успеть, а лицом к лицу — и вовсе самоубийство…

Тело сделало это само собою, без всяческих подсчетов и вычислений, без раздумий — Курт уронил себя на пол, упав на колено, изо всех оставшихся сил ударил сразу обоими кинжалами по ноге, глубоко взрезав вены, и, не тратя времени на то, чтобы подняться, откатился в сторону.

Он даже не вскрикнул, запоздало отметило сознание, когда, приподнявшись на коленях, Курт увидел лицо птенца. Лицо было каменным, точно у статуи, простоявшей не одно десятилетие под дождем и ветром — серое, тусклое, и лишь по подбородку, становясь все шире и насыщенней, лился быстрый рубиновый ручеек. Клинок Марка выпал из его разжавшихся пальцев, зазвенев, как погребальный колокол, и фон Вегерхоф рванул на себя руку, до того погруженную в его грудь почти по локоть. «Так вот как оно выглядит», — пронеслось в голове на удивление равнодушно, когда стриг поднес ладонь с зажатым в нем еще трепещущим сердцем к мертвеющему лицу.

— Мой привет Арвиду, — выговорил он тихо и, раскрыв ладонь, уронил кровавый комок под ноги умирающему.

Тело стояло, пошатываясь, еще мгновение и, наконец, обвалилось в кровавую лужу, обдав темно-красными брызгами стену у пола.

Тишина обрушилась вместе с ним, в свой первый миг оглушив, и не сразу стало слышно, как падают тяжелые капли с руки стрига, как стучит кровь в собственных висках, как все еще гудит в голове и рвется дыхание. Курт неспешно поднялся с колен, упираясь в пол ладонями, и фон Вегерхоф медленно обернулся, глядя так, словно увидел его впервые за время всего этого сумасшедшего ночного приключения.

— Цел? — коротко вытолкнул тот, и он пожал плечами:

— Относительно.

Во рту по-прежнему стоял привкус собственной крови; Курт сплюнул на пол, отерев губы, и поморщился.

— Как вы пьете эту гадость? — пробормотал он, убирая оружие в ножны; стриг встряхнулся, переведя взгляд на свою руку, и, прошагав к телу на полу, отер ее о плечо убитого.

— Мелкими глотками, — отозвался фон Вегерхоф хмуро. — Надо идти отсюда — и быстро. Теперь можно не осторожничать и не таиться.

— Что за мрачность? Эй, мы его уделали! И, заметь, сами без единой царапины; разбитая губа не в счет.

— Мы его уделали, — повторил тот. — И Арвид уже знает об этом. Он знает, что мы в замке. Он… хороший мастер. Он чувствует, когда умирают его птенцы, чувствует, как именно, знает, где; и потому, повторю, надо уходить отсюда, и поскорее. Идем.

— А ты-то как? — уже в спину спросил Курт; фон Вегерхоф приостановился, снова опустив взгляд на свою не оттертую до конца руку, и распрямился.

— Лучше, чем когда-либо, — отозвался стриг и, мгновение помедлив, обернулся, кивнув на неподвижное тело у стены: — А ты молодец.

— Ай, брось, — покривился Курт, прижав к лопнувшей губе ладонь, и болезненно поморщился, поведя плечом. — Что я смог?

— Ты дал мне время, и я сумел достать его. Не знаю, как все повернулось бы, будь я один… Однако, — вновь вернувшись к прежнему тону, обмолвился тот, — я велел не лезть, и в следующий раз, Гессе — не лезь. А теперь довольно разговоров, наше время пошло на минуты. Держись за мной.

Курт покривился, однако не исполнить указание было нельзя — лестница, и впрямь обнаружившаяся за дверью, была так же узка и тесна, как и предыдущая, и идти иначе, нежели друг за другом, было просто невозможно. На верхнюю площадку фон Вегерхоф вымахнул первым, сметя стоявших у выхода двух стражей, первым же оказавшись в длинном коридоре, копии того, где сейчас лежали тела четырех человек и стрига — узком и глухом, без единой двери и окна. Здесь стражи были на ногах — тоже четверо, и что-то неведомое, что-то не заметное глазу подсказало, что эти парни противники куда более серьезные, что что-то отличает их встречавшихся прежде. Те двое, что стояли у двери в дальней оконечности коридора, не отшатнулись от стрига, который приблизился, переступив через тело их убитого соратника, не замерли на месте и даже успели обнажить оружие, и даже один из них успел вскинуть руку с мечом, огласив каменное нутро истошным воплем, когда рука, все еще сжимающая клинок, отлетела в сторону и упала, ударившись о стену. Идя следом за фон Вегерхофом, обходя кровавую лужу осторожно, чтобы не поскользнуться, Курт успел подумать о том, что у него самого ушло бы на этих двоих куда больше времени и даже, быть может, осталась бы пара ран — возможно, и небольших, но здорово мешающих жить, учитывая ситуацию…

— Люди Арвида? — предположил он на ходу, и стриг кивнул, не оборачиваясь, бросив так же коротко:

— Похоже.

Дверь вывела в следующий коридор, уже шире и светлее, озаренный редкими светильниками, с рядом дверей по левую руку. Здесь стражи не было, и меж каменных стен царила тишина.

— Комнаты? — предложил Курт, и фон Вегерхоф кивнул, вновь обнажив оружие.

— Стой рядом, — негромко велел тот. — Я открываю двери. Вхожу. Ты следом.

— Готов, — отозвался он, взявшись на сей раз за меч, и стриг, помедлив, толкнул ногой створку ближайшей двери.

Та распахнулась, открыв темную комнату с узким окном; нелюбовь к свечам и в самом деле приучила глаза к темноте, выработав некую привычку видеть сквозь нее, однако в первые мгновения Курт не разглядел ничего — лишь окно, освещенный луной кусок пола и темный массив кровати. Однако стриг уже шел к следующей двери, а это значило, что комната пуста. Дверей было семь, и каждая не скрывала за собою ничего, кроме безгласных, нежилых пустых комнат.

— Вперед, — не задерживаясь у последней двери, бросил фон Вегерхоф, ускоряя шаг.

Коридор за поворотом оказался галереей, протянувшейся вдоль всей стены донжона, и Курт с некоторым облегчением перевел дыхание — до сих пор ему казалось, что внезапная дрожь и холод за шиворотом есть проявление запоздало проснувшегося страха; однако зябкий ветер не почудился ему — он проникал сквозь многочисленные окна по правую руку от них, выходящие на замковую стену и сад. Второй ряд окон смотрел в огромный, занимающий весь центр каменного колодца, приемный зал, в иные времена наверняка видавший виды полюбопытнее, нежели попойка, устроенная вдовствующей баронессой. Отблески факелов на стенах виделись отсюда бледными красными пятнами; галерея была полутемна, освещаемая только прозрачной луной, и лишь у двери, отделяющей ее от входа в жилую часть донжона, горели два тусклых светильника. «Бегом» — кивнул фон Вегерхоф, и он кивнул, подчинившись распоряжению молча, хотя был уверен в том, что со двора или стен увидеть две крохотные фигурки, мелькающие в окнах, невозможно.

Дверь оказалась не заперта, стражи подле нее не было, и открывшийся за нею новый коридор с новым рядом дверей на сей раз освещался ярко горящими факелами. «Она здесь» — уверенно выговорил Курт одними губами; стриг не ответил — фон Вегерхоф приостановился у крайней двери, вновь склонив голову и вслушиваясь, как вслушивался несколькими минутами ранее, учуяв появление Марка. «Что?» — уточнил Курт кивком, и тот мотнул головой, передернув плечами. «Где-то рядом» — показал стриг и, помедлив, уточнил: «двое».

Двое… Если Арвид с оставшимся птенцом вздумают напасть разом, им ничего не светит. Арбалет все-таки стоило взять — сейчас, когда можно было уже не скрываться постоянно, он сильно бы пригодился; даже и без перезарядки четыре выстрела подряд это немалое подспорье, когда дело касается стригов…

За распахнувшейся створкой первой двери обнаружилась все такая же пустая комната, вот только на стене горел забытый светильник, а на столе стоял наполненный водой кувшин и глубокая миска с обкрошенным ломтем хлеба и недоеденными кусками какого-то овощного блюда. «Охрана Арвида?» — предположил Курт, и стриг вновь не отозвался никак, снова замерев посреди комнаты и настороженно озираясь. «Они здесь» — показал тот неуверенно и прикрыл глаза, вслушиваясь. «Не пойму, где» — докончил стриг, наконец, и Курт вопросительно ткнул пальцем в стену, граничащую с соседней комнатой. «Возможно», — согласился тот и, встряхнув головой, кивнул на выход — «Идем».

У следующей двери фон Вегерхоф снова остановился, перехватив ладонь на рукояти поудобнее, отступив на полшага и явно не решаясь открыть, и когда Курт вознамерился уже поторопить его, одна из створок впереди внезапно распахнулась, и в коридор, ступая твердо и уверенно, вышагал Эберхарт фон Люфтенхаймер. На пришельцев фогт взглянул сурово и, остановясь поодаль, поинтересовался:

— Какого черта происходит в моем замке?

Молчание и всеобщая неподвижность длились мгновение — всего одно короткое и такое долгое мгновение, и лишь после, лишь по памяти, возможно было воспринять все то, что случилось, когда упала песчинка этого мига.

Дверь, у которой стоял фон Вегерхоф, распахнулась с невероятной силой, повиснув на одной петле и отшвырнув стрига в сторону, какая-то смазанная тень мелькнула перед взором, и Курт почувствовал, как пальцы теряют клинок, как в спину и затылок врезается камень пола, уронив на глаза тьму и застлав слух бешеным перезвоном. Воздух встал в глотке горстью ржавых гвоздей, когда на шее словно стиснулся стальной ошейник, пережавший горло и не дающий вздохнуть; что-то неведомое вздернуло его с пола, притиснув к стене, и сквозь затихающий звон пробился голос, уже слышанный однажды на ночной ульмской улице:

— Застынь!

Еще одно долгое мгновение прошло все в той же мгле и гуле где-то под самой макушкой, стальной ошейник на горле сжался крепче, вырвав невольный хрип, и голос повторил — чуть жестче и громче:

— Я сказал — застынь, Александер, или мальчишка труп.

Глава 26

Мгновения падали, как снежинки — медленно и равнодушно, и было никак не возможно понять, сколько их миновало, таких неспешных мгновений, прежде чем начала рассеиваться тьма, прежде чем стал тише звон — стал тише, но не смолк совершенно, и все так же словно сквозь колючий кустарник продирался воздух в легкие…

Глаза напротив — первое, что Курт смог рассмотреть; горящие ненавистью и злостью глаза того, кто держал его за горло, прижав к стене и почти подвесив над полом. Еще одной вечностью позже взгляд сумел собраться на всем остальном — фон Вегерхоф, замерший в пяти шагах в стороне, фогт, так и стоящий у двери, из которой появился, и на пороге комнаты рядом, в окружении юной девицы и двух стражей — поджарый, как волк, стриг в нехитром, словно у справного ремесленника, холщовом платье.

— Хорошо, — выговорил он, указав себе под ноги. — А теперь оружие. Всё оружие. На пол.

Фон Вегерхоф помедлил, бросив мельком взгляд вокруг, и тот кивнул:

— Верно. Слишком много, слишком сложно… Оружие, или Конрад сломает щенку шею.

Брошенные меч и кинжал лязгнули о пол, со скрипением проехавшись по камню к ногам Арвида, и тот улыбнулся:

— Вот и ладно. А теперь, поскольку ты и сам по себе какое-никакое оружие — на колени и сцепи на затылке руки.

— Не дождешься, — с шипением отозвался стриг; Арвид вздохнул.

— Конрад, — позвал он, Курт ощутил, как темнота вновь навалилась, стремясь погасить сознание, и голос фон Вегерхофа пробился сквозь звенящую мглу едва-едва:

— Стой.

— Конрад, — чуть другим тоном повелел Арвид, и хватка ослабла, позволив ему дышать и снова видеть происходящее.

И без того бледное лицо фон Вегерхофа было похоже на меловую маску, закаменевшую и смерзшуюся; замявшись на миг, стриг медленно опустился коленями на пол, подняв руки, и замер, не глядя вокруг.

— Вот так-то лучше, — одобрительно отметил Арвид, выходя в коридор, и, бросив взгляд на Курта, равнодушно махнул рукой. — Конрад, ты проломишь ему кадык.

— А может, и стоило бы? — предположил птенец мрачно; тот улыбнулся.

— Посмотрим… Забери оружие и отпусти. Этот не помешает.

Когда хватка разжалась, он рухнул на пол, не чувствуя ни пола под собою, ни себя самого; воздух устремился в легкие рваными холодными глотками, умеривая шум и звон в ушах, голова закружилась, и подняться на ноги он сумел не с первой попытки.

— Знаешь, Александер, — продолжил Арвид, не глядя на него, — поначалу я полагал, что ты испытываешь слабость к смертным кошечкам; и это понятно. Случается. Но оказывается, твоя слабость смертные вообще. Я думал также, что инквизитор-приятель это не более чем прикрытие на случай осложнений, обманутый бедолага или даже, быть может, слуга, однако — смотри-ка, я ошибся… И ты явился сюда за той девчонкой… На что ты надеялся? перебить нас всех? Глупо. Ведь ты не мог не понимать, насколько это глупо.

— Твой птенец тоже говорил что-то подобное, — глухо произнес стриг, приподняв голову. — Марк, кажется. Он, можно сказать, всем сердцем рвался доказать это.

Тот поджал губы, распрямившись, словно трость, и Конрад рванулся вперед, перехваченный за плечо своим мастером.

— Нет, — приказал Арвид холодно, отстранив птенца назад, и неторопливо, сосредоточенно перевел дыхание. — Увы, — согласился он медленно спустя несколько секунд тишины. — Не поспоришь. На твоем счету двое моих птенцов. Ты лишил меня двоих, Александер… Признаюсь, поначалу я поверил, когда ты сказал, что той ночью в Ульме ты лишь защищался; признаюсь, растерялся. Но по зрелом размышлении понял — ты убил моего птенца, убил своего не из самозащиты, не в схватке за территорию, даже не ради его крови — нет; ты убил его, пытаясь защитить того смертного, что валялся там на земле. Ты убил одного из нас, чтобы продлить жизнь одного из них. Даже поняв это, я не сразу поверил. Сегодня ты здесь, подставляешь собственную голову и снова убиваешь своих — ради того, чтобы спасти человека, которого, быть может, уже нет в живых. И сейчас, кроме (снова признаюсь) беспредельного гнева, я испытываю столь же безграничное любопытство. Почему?

— Если бы ты мог понять, — все так же тихо отозвался стриг, — ты уже понял бы. К чему тебе мой ответ.

— О, — поморщился тот, — только без превыспренностей, пожалуйста. Любое событие, действие и явление в этом мире можно объяснить нехитрыми и понятными словами… Впрочем, я в самом деле кое-что уже понял. Нечто сходное видеть мне доводилось, я встречал тех, кто, подобно тебе, брал под крылышко смертных, но тогда речь шла об одном… чаще «одной»… или двух, о паре-другой приятелей, но чтобы вот так оберегать род людской? Брать под защиту этих овец — для чего?

— «Этих овец»… — повторил фон Вегерхоф с болезненной усмешкой. — Ты забыл, кто ты сам, Арвид? Забыл, что не родился таким?

— Разумеется, помню. Разумеется, знаю, кто я сам; я, Александер, тот, кто покинул это стадо — вот кто я. И вот кто ты. Почему ты забыл это? Мне действительно интересно; что-то подсказывает мне, что это напрямую связано с твоими способностями высшего, хотя ни высшим, ни даже хоть просто мастером ты не являешься. Ведь я прав?

— Прав или нет, — устало откликнулся тот, — что тебе до этого?

— А ты интересный exemplar, — заметил Арвид, медленно приблизившись, и присел перед стригом на корточки, глядя в лицо сквозь пристальный прищур. — Что-то в тебе не так. Что-то кроме ядовитой крови. Что-то кроме столь необъяснимой любви к смертным… Или нет; именно она. Вот оно что. Узнаю это унылое выражение лица, эти нотки вселенской скорби в голосе. Узнаю эти слова. Узнаю проповедь. Уже слышал. Такие, как ты, призывают раскаяться и отказаться от того, что составляет нашу жизнь и сущность, что дает нам силы, призывают возвратиться в прежнюю жизнь, не понимая, что это не нужно и невозможно… Вот только тебе это удалось — удалось сочетать две жизни. Не думаю, что ты был таким со дня обращения, иначе не было бы этой тени в твоих глазах. Как ты этого достиг?

— Чего именно? — покривился в усмешке фон Вегерхоф. — Жизни под солнцем, которого тебе больше никогда не увидеть? Равнодушия к серебру? Жизни без крови?

— Всего. Ты добился этого сам — я вижу это, слышу это в твоем голосе. Так, как говоришь об этом ты, может говорить лишь тот, кто шел к этому долго и упорно и, наконец, получил желаемое… Или я ошибся? Неужели твой мастер был способен на это — передать тебе способности высшего? Кто он? как он это сделал?

— Я не стану тебе отвечать, — отозвался тот, снова отведя взгляд. — Тебе это не поможет.

— А ты попробуй, — дружелюбно предложил Арвид. — Как знать. Я на многое способен.

— Не на это, — повторил стриг четко, и тот вздохнул с показным утомлением, позвав, не оборачиваясь:

— Конрад.

От метнувшейся к нему руки Курт попытался увернуться, успев лишь отшатнуться назад; каменные тиски вновь стиснулись на горле, прижав к стене, и Арвид кивнул:

— Если сейчас я не услышу ответа, Конрад вырвет сердце этому мальчишке, как ты это сделал с Марком. Желаешь на это посмотреть? Это того стоит?

— Арвид… — впервые подал голос фогт, приблизившись на два шага и глядя на происходящее с ужасом и растерянностью. — Это слишком…

— Я не дозволял тебе раскрывать рот, — оборвал тот, и фон Люфтенхаймер умолк, сделав еще один неуверенный шаг вперед. — Итак, Александер? Я жду.

— Я сказал, что это не имеет смысла, — повторил стриг тихо.

— Конрад.

В глазах напротив отобразилось злое удовлетворение, когда вторая ладонь птенца прижалась к груди, сжав пальцы. Куртка затрещала, в плечо прострелило дикой болью, и он ощутил, как словно звериные когти пропарывают кожу.

— Стой, — выдавил фон Вегерхоф; когти погрузились глубже, войдя в мышцу, и стриг рванулся, попытавшись подняться: — Я сказал — стой!

Арвид ударил его ладонью в плечо, оттолкнув снова на пол, и кивнул:

— Вижу, мы наконец-то начали друг друга понимать. Отпусти его, Конрад.

На этот раз на ногах он устоял, лишь пошатнувшись и прижав ладонь к пяти прорехам в куртке, уже пропитавшимся кровью; фон Вегерхоф бросил на него взгляд исподлобья, снова опустив голову, и с усилием выговорил:

— Хочешь знать имя моего мастера? Я скажу, если тебе так хочется это услышать, но тебе это не поможет.

— Я жду.

— Ты прав, — согласился стриг. — Когда-то я был, как все мы. Так же жил, так же нуждался для этого в крови, как все мы. Так же поминал «людское стадо», как ты.

— Довольно покаянных речей, — поморщился тот, — давай по существу.

— Ты хочешь стать таким, как я? — подняв взгляд, тяжело усмехнулся фон Вегерхоф. — Вот тебе перечень указаний, Арвид: разочаруйся в том, что делаешь. Разочаруйся в жизни, в своем мире, в себе. Войди в ближайшую церковь и скажи Ему об этом. Скажи, что готов принять все, что бы тебя ни ожидало — любую кару. И тогда Он явится тебе и даст подлинное Причастие. Помнишь, что это такое, Арвид? Это — Его кровь. Если сделаешь, как я тебе говорю, ты получишь от Него посвящение, которое переменит твою сущность. Ты хотел знать имя моего мастера? Теперь ты его знаешь. Ну, как, тебе сильно помог мой ответ?

— Что за бредятина… — проронил Конрад оторопело, и Арвид, помедлив, качнул головой, придирчиво всматриваясь в лицо перед собою.

— Нет, — возразил он с чуть растерянной усмешкой. — Нет, Конрад, он не бредит. И знаешь, что самое смешное? Не похоже, чтобы лгал… Вот черт, святой стриг. Что только не увидишь за такую долгую жизнь… Это что же — плата, которую твой мастер потребовал от тебя? Ты должен оберегать людишек и уничтожать своих? Поэтому ты убил двоих моих птенцов?

— Пока двоих, — не сдержался Курт, и тот, на мгновение замерев, огляделся с показным вниманием:

— Это что? Кто-то заговорил?.. Смотри-ка, твой смертный щенок подал голос.

— Отдай его мне, — вкрадчиво попросила молчавшая до сих пор девица, и Арвид улыбнулся ей:

— Имей терпение. Все в свое время… А ты, — указующий перст ткнул в сторону Курта, — заткнись. Заговоришь, когда я велю.

Его последние слова словно растворились в воздухе — как дым, обволакивающий со всех сторон, проникающий сквозь дыхание, сквозь кожу и плоть, в мозг, в разум; от попытки вытолкнуть его из себя, не впустить, не покориться, закружилась голова и затошнило…

— Я не подчиняюсь клопам, — выдавил он с усилием, — даже говорящим.

Арвид распрямился, уже не глядя на фон Вегерхофа, и медленно развернул голову, обернувшись к Курту.

— Не может быть… — пробормотал Конрад, и его мастер поднялся с корточек, приблизившись неспешно и мягко.

— И в самом деле, — произнес он, всматриваясь в лицо своего пленника с нескрываемым любопытством. — Сегодня ночью происходит множество невероятных вещей… Итак, щенок оказался с зубками. Еще один интересный exemplar. Курт, верно?

— Майстер инквизитор для тебя, тварь.

— Как мило, — улыбнулся Арвид, склонив набок голову, точно разглядывая причудливую фреску на стене. — Он еще и огрызается. Вот только укусить не может. Но это ничего; я научу… Знаешь, Александер, я намеревался принять их в число своих слуг — твою черноволосую красотку и этого мальчишку со Знаком. Ручной инквизитор — это была привлекательная идея для меня и неплохой удар по тебе. Но теперь я склоняюсь к иному мнению.

— Не думай даже, — прошипел тот, и Арвид передернул плечами:

— Не хочу показаться банальным, но все же — а чем ты можешь мне помешать? Только попытайся сделать одно резкое движение, и здесь будет кровавая каша. Ведь ты сам понимаешь — ты мне не угроза. Что же до тебя, Курт… Наверное, я должен был разозлиться. Однако я не разозлен — я заинтересован; и, убежден, если усилить давление, ты не устоишь, но этого я делать не стану. Не хочу ломать тебя без необходимости. Предпочитаю птенцов в своем уме.

— Лучше я сдохну, — выговорил Курт зло; тот приподнял бровь:

— В самом деле? Сомневаюсь. В тебе есть стремление к жизни; как же я прежде не обратил на тебя внимания…

— Теряешь хватку, — пояснил он, выдавив из себя улыбку, и невольно отступил, вперившись в стену за спиной, пытаясь хотя бы не отвести взгляда, когда горящие глаза приблизились.

— Боишься, — отметил тот, подступив вплотную и оглядев его оценивающе. — Так значит, смерть, по-твоему, лучше? Да знаешь ли ты, о чем говоришь?

— Арвид, можно я! — нетерпеливо попросила Хелена фон Люфтенхаймер, и тот отмахнулся, не глядя:

— Нет.

— Арвид!

— Я сказал — нет, — повысил голос тот. — Помолчи.

— Ты не можешь такое делать, с кем захочется… — начал фогт неуверенно, и стриг нахмурился:

— Мне кажется, я не спрашивал ничьего мнения.

— Бунт на корабле? — поинтересовался Курт с улыбкой, и тот улыбнулся в ответ:

— Боишься, и все же дерзишь. Это хорошо… Наверное, Александер, можно сказать, что ты искупил часть вины за то, что сделал; погибших не вернуть, однако одного птенца взамен убитого ты мне привел. И какого. Давно не доводилось встречать таких.

— Не смей, — проговорил фон Вегерхоф четко, и Арвид усмехнулся:

— А твой приятель довольно эгоистичен, Курт. Имея вечную жизнь, он так противится тому, чтобы ее дали тебе…

— Это не жизнь, — возразил он сухо.

— Вот как? — понизив голос до шепота, отозвался тот; отклониться от взметнувшейся к нему руки он снова не сумел, едва не зашипев, когда Арвид схватил его за волосы на затылке, пригнув к плечу голову.

Попытка оторвать от себя эту руку, распрямиться была бессмысленной и безуспешной, пальцы цеплялись, словно за каменную статую; стриг перехватил его руки одной ладонью, одернув вниз, и прижал локтем к стене, не давая шелохнуться.

— Не смей… — повторил фон Вегерхоф, попытавшись подняться, и мгновенно оказавшийся рядом Конрад ударил наотмашь, вновь уронив его на пол.

— Не жизнь, да? — переспросил Арвид все так же едва слышно. — А что такое жизнь? Ты ведь и этого тоже не знаешь.

Курт попытался рвануться в сторону, когда приблизилось бледное лицо с полыхающими бесцветными глазами; вжимающий его в стену локоть придавил сильнее, снова перекрыв дыхание, и от шеи в голову и плечо внезапно рванулась боль — жаркая и ледяная вместе, острая, как бритва, полосующая каждый нерв на части. То, как истекает из артерии кровь, чувствовалось всем существом, словно уходило и что-то еще, нечто необъяснимое, незримое и неощутимое, нечто важное, сама жизнь, силы, словно тварь, присосавшаяся к нанесенным ею ранам, вытягивала душу сквозь узкое кольцо с рваными режущими краями…

Когда Арвид отступил, на миг показалось, что с головы сдернули пыльный мешок, до того не позволяющий видеть, слышать, дышать; мир перед глазами вращался, смещаясь и перемешиваясь, оставляя в зрительной памяти лишь обрывки — Хелена фон Люфтенхаймер, алчно глядящая на него, фогт с выражением ужаса на лице, фон Вегерхоф, лежащий лицом в пол, и Конрад, стоящий коленом на его спине…

— Чувствуешь? — лицо Арвида было по-прежнему рядом, но увидеть его все никак не удавалось, и лишь голос слышался четко и ясно. — Вот что такое жизнь.

Круговорот красок и образов останавливался медленно и нехотя; Курт пошатнулся, ощущая, что сползает по стене спиной, и с усилием распрямился, не дав себе упасть на пол, теперь видя это лицо отчетливо, но не желая смотреть…

— Сколько силы, — одобрительно произнес Арвид; подняв руку, аккуратно отер пальцем уголок рта и, слизнув алую каплю, погонял ее на языке, точно глоток вина. — Сколько упрямства… И столько злости… Идеальный букет. Превосходное, подающее надежды красное двадцатилетней выдержки.

— Чтоб ты подавился, урод… — выдавил Курт болезненно, прижав ладонь к шее, и тот улыбнулся:

— Отлично. Просто отлично. Нет, ты не думаешь, что смерть лучше, ты любишь жизнь, умеешь цепляться за нее, а это главное. Сейчас ты можешь противиться мне, можешь поливать меня бранью, но после — поверь, сам же скажешь мне спасибо… Знаю, откуда это неприятие, — снисходительно усмехнулся Арвид, кивнув на стрига. — Это он наговорил тебе всевозможной чепухи. С его слов ты наверняка сделал вывод, что наша жизнь — мрак и уныние; воображаю, как слезно он каялся. Не заметил, это сделало его слабым?.. Что случилось с тобой? — медленно развернувшись, тот прошагал к стригу; Конрад рванул фон Вегерхофа за шиворот, подняв с пола на колени, и Арвид вновь присел напротив, глядя в его лицо. — Как я уже говорил, мне доводилось видеть подобное, и всегда это происходит с теми, кто по опрометчивости или неосторожности погубил кого-то, кто был ему близок — смертных друзей, любовниц, братьев или сестер из своей прошлой жизни, жен, детей… Ага, — отметил Арвид удовлетворенно, заглянув в его глаза, — вот оно что… Жена и дети — вот в чем дело. Ты их убил, Александер? Тебя это надломило?.. Ну, что ж, в этом — ты не уникален. Многие из нас, проходя период становления, совершали нечто подобное. Это случается. Пока они не научаются владеть собой, верно оценивать собственные силы, пока не приходят в возраст — такое происходит. Но вот только не все из нас после подобных происшествий теряют себя; а ты — ты себя потерял. Полагаешь, даровав тебе способность питаться человеческой пищей с серебряного блюда солнечным утром, твой новый мастер возвратил тебя в людскую среду? Брось. Ты тот, кто ты есть, ты — один из нас, каким бы иным при этом ты ни был. Ты не человек, смирись с этим, не человек и человеком уже никогда не станешь. Твой мастер дал тебе новые возможности, а ты его опозорил, ибо, когда птенец так бездарен и ничтожен, это позор для мастера… Хотя, он так же жалок, как ты сам. За своих птенцов, Александер, сражается мастер; и будь я рядом, когда ты напал на Марка, я не позволил бы тебе так просто его убить. Я — дрался бы за своего птенца. И сейчас — я здесь. А где твой мастер?.. Молчишь. Все верно. Тебе нечего сказать. Ты запутался в собственной жизни; покинув прежний мир, никуда не пришел. Пожелав перестать быть одним из нас, стал никем. А вот ты — сможешь. — Арвид легко поднялся на ноги, приблизившись к Курту снова, не обернувшись на оцепеневшего в молчании стрига. — Ты способен перенести и больше. Стать чем-то большим.

— Я понял, что такое жизнь, — отозвался он тихо. — Ты объяснил доходчиво. Но еще раз: лучше я сдохну.

— Тебя так проняла вся та чушь, что ты от него наслушался? Эта жалкая пародия на стрига не сумела даже стать достойной копией человека, и ты придаешь его словам столько значимости? Выбрось из головы. Значение имеет лишь то, что ты увидел и понял сам. Знаешь, что ты увидел сегодня, майстер инквизитор? Ты увидел, как он поставил подпись под собственным признанием — он признался в слабости. Сейчас я мог попросту тебя убить; и что бы он сделал? А ничего. Просто сидел и смотрел бы на это — потому что помочь он не в силах, хотя, вижу, очень хочет. Так же, как не сумел и помочь этой девчонке, ради которой пришел… — в его глаза Арвид, внезапно смолкнув, всмотрелся с пристальностью, и вдруг улыбнулся: — Вот ведь черт… Так значит, я не на то поставил. Стало быть, это твоя женщина, не его?.. А хочешь — оставлю ее для тебя? Ведь ты явился, чтобы спасти ей жизнь, и она, открою секрет, все еще жива. Вон там, — чуть обернувшись, стриг указал в дальний конец коридора, — за той дверью. Совсем рядом. Жива; и останется таковой. Дарю. Я, каюсь, привык иногда баловать своих птенцов. И заметь, я не предлагаю тебе жертвовать собственной жизнью ради нее — я предлагаю тебе жизнь в довесок к ее жизни; ты получишь то, за чем пришел, и даже больше… Нет-нет, — покривился он, не дав Курту ответить. — Ничего не говори. Я знаю, что ты можешь сказать сейчас — вновь начнешь дерзить и принимать позу… Я долго живу, и я слышал такое не раз. Все они после меняли свое мнение. Верно, Конрад?

Птенец, все еще стоящий за спиной фон Вегерхофа, тронул губы усмешкой, покаянно пожав плечами, и Арвид решительно кивнул:

— Словом, так. Я передумал. Я не стану убивать вас обоих. Ты, Александер… велико искушение прикончить тебя на месте. Очень велико. Однако при всей твоей немощи ты все-таки уникален, и прежде, чем тебя убить, я все-таки подумаю над тем, как к тебе подступиться. Сейчас ты миска с горячей кашей, но, как знать, возможно, я придумаю, как ее остудить… А ты, — вновь обернувшись к Курту, докончил тот, — будешь гостить здесь до тех пор, пока я не увижу, что ты готов; а это произойдет скоро.

Рука, от которой снова не вышло увернуться, на сей раз не стиснула горло — ударила в висок, погасив сознание и погрузив во тьму.

***

Тьма расступалась медленно и неохотно, как толпа, преграждающая путь через площадь; тьма отступала, оставляя после себя невнятицу в мыслях, боль в голове, слабость и ноющую ломоту в теле. Курт осторожно попытался пошевелиться, чтобы определить собственное положение в пространстве, и резкая боль в плечах, прострелившая тело от шеи до поясницы, как-то вдруг поставило все на место, рассеяв рябь перед глазами и муть в мозгу.

Вокруг были голые каменные стены тесной каморы без окон, освещенной проникающим из-за решетчатой двери факельным светом. Связанные руки были подняты над головой и прикручены к вмурованному в стену кольцу; пребывать в этом состоянии можно было, лишь сидя на полу или, если подняться, согнувшись в три погибели. Никакого оружия при нем, разумеется, не было.

Курт приподнялся на коленях, пересиливая головокружение, и присмотрелся к своим путам. Веревка была закручена вокруг запястий и металлического кольца так, что не оставляла пальцам ни малейшей возможности ухватиться за какой-нибудь узел, сквозь витки, плотно обхватывающие руки, протащить ладони было никак невозможно, а само кольцо сидело в стене прочно и недвижимо.

— Насмотрелся?

На голос позади себя он обернулся рывком, снова сев на полу, и мгновение глядел молча на стража, стоящего по ту сторону решетки.

— Арвид вязал, — пояснил тот с заметным уважением в голосе. — Лично. Оцени почет. Давненько я не видел, чтобы он так холил человека; чем-то ты ему приглянулся.

— Где Александер? — спросил Курт, никак на его слова не ответив, и страж вздохнул.

— Дай-ка я тебе кое-что поясню, парень, — отозвался тот беззлобно. — Я буду сидеть вот тут, на скамеечке, подле твоей двери, однако это не значит, что я буду с тобой трепаться. Я буду молчать. После меня сменят, и молчать будет кто-нибудь другой. Разговаривать с тобой я, вообще говоря, и сейчас не должен, но делаю это — для того, чтобы не пришлось впредь. Ради внесения ясности. Сиди и молчи. Не пытайся рыпаться. Не пытайся со мной заговорить, устыдить, подкупить или спеть мне колыбельную. Здесь должны быть тишина и спокойствие. Я не стану спрашивать, понял ли ты меня. Или понял, или будет плохо.

Страж отошел от двери в сторону, не бросив на него напоследок ни взгляда, не слушая ответа и не добавив ни слова; со своего места Курт видел, как тот уселся на скамью чуть в отдалении, прикрыв глаза и откинувшись к стене затылком.

Тишина и спокойствие водворились.

Несколько минут он сидел так же неподвижно, как и страж, так же прикрыв глаза — голова слабо кружилась, в горле было сухо и черство, и несильно, но противно саднила шея. На душе при воспоминании о всем произошедшем в коридоре третьего этажа становилось тускло и мерзко, и от мысли о том, что до цели оставалось каких-то два десятка шагов, подымалась бессильная и оттого еще большая злость.

Планы действий на ближайшее будущее никак не вырисовывались в четкие линии. По большому счету, можно было вздохнуть, признать свое поражение и не суетиться — этой ночью Арвид вряд ли решится на какие-то эксперименты над ним или тем более над фон Вегерхофом, а в течение суток в этом замке будет зондергруппа, которая по долгу службы спасет и Адельхайду, и незадачливого следователя с его приятелем. С другой стороны, при виде первого же из бойцов все тот же Арвид вполне может не полениться и спуститься в подвал, дабы (совершенно без обретения какой-либо выгоды, попросту из принципа) убить всех своих непрошеных гостей — а получится это у него просто и быстро.

Фон Вегерхоф наверняка рядом, и даже, возможно, в соседней камере — страж сидит чуть левее его двери, вероятно, чтобы держать под надзором оба узилища. И уж он-то точно упакован еще крепче. О чем сейчас думает стриг, невозможно и представить; неизвестно, какие планы строятся в его голове, да и строятся ли вообще, или сейчас тот лежит в каком-нибудь гробу, пригвожденный к его дну для верности пресловутым колом — восстановить его можно будет довольно просто, а такое хранение оберегает от неприятностей. Словом, полагаться надо только на себя.

Страж по-прежнему сидел неподвижно, не меняя позы и не открывая глаз — отсюда казалось, что, утомленный ночным бдением, тот попросту уснул. Курт осторожно, медленно приподнялся, усевшись на коленях перед кольцом, и пошевелил кистями, пытаясь понять, можно ли расслабить узлы настолько, чтобы вытащить хотя бы одну руку. Теоретически, если затянуть петли на одном запястье, они хоть немного ослабнут на другом…

— Эй, — окликнул его голос стража, и Курт, мысленно ругнувшись, обернулся. Тот стоял у решетки, глядя на пленника с усмешкой. — Я тебе еще кое-что скажу, — сообщил солдат по-прежнему благодушно. — Я работаю на Арвида уже пятнадцать лет… Что? — уточнил тот, когда Курт недоверчиво нахмурился. — Да, согласись — я неплохо сохранился, а? Прелести жизни на службе у стрига.

— Слуга? — выговорил он, не скрывая презрения; тот пожал плечами:

— Ну, да. И что? Мне нравится. Но вопрос не в том. Так вот; я работаю на него пятнадцать лет, даже с лишком, и за это время научился слышать, как он ходит. Как дышит. Чувствовать, спит он или нет, смотрит на меня или отвернулся. Понимаешь, к чему я клоню? Если ты думаешь, что сумеешь что-то тут потихоньку провернуть, пока я не вижу, предлагаю подумать над моими словами и кончить эти глупости. У тебя все равно ничего не выйдет, но это копошение меня раздражает. За время жизни в обществе стригов привыкаешь, знаешь ли, к тишине и покою.

— Покой я тебе обеспечу, — пообещал Курт, отвернувшись от него и продолжив манипуляции с веревкой. — Вечный. Когда выберусь.

— Я вижу, слов ты понимать не желаешь, — вздохнул страж, зазвенев ключами, и дверца камеры раскрылась, скрипнув петлями.

К Курту тот приблизился неспешно и лениво, и он, не дожидаясь того, что будет дальше, упал с коленей на пол, распрямив ноги и обеими подошвами ударив солдата под колено. Тот повалился набок, он рванулся вперед, чтобы добить ударом в лицо, и страж, извернувшись, как змея, отпрянул на спину, свободно и непринужденно поднявшись одним неуловимым движением.

— Молодец, — отметил он, отряхиваясь, пока Курт сидел неподвижно и растерянно. — Неплохая реакция. Только, парень, ты плохо меня слушал. Напомню: я на службе у Арвида пятнадцать лет…

От удара ногой под ребра легкие сжались в комок, в который уже раз за эту ночь вызвав приступ удушья, до самой спины прорезало молнией; Курт согнулся, пытаясь вдохнуть и хоть чуть расслабить мышцы, чтобы вытравить боль из тела.

— Без обид, — произнес голос над ним все так же незлобиво и спокойно. — Это просто для того, чтобы не осталось недосказанностей. Если я верно понял планы Арвида в твоем отношении, нам с тобой предстоит общаться еще много-много лет, посему я не стану затевать раздор уже сейчас. Не в моих интересах. Но поверь, парень, все пройдет гораздо проще, если ты не станешь больше выкидывать фокусов. Арвид запретил наносить тебе непоправимые увечья. Подумай над тем, что это значит.

Когда страж удалился, он еще долго сидел, согнувшись и упершись в колени лбом — боль расходилась медленно, голова снова кружилась, и воздух проходил в горло с напряжением. Нескоро сумев распрямиться, Курт увидел солдата на прежнем месте и в прежней позе; вокруг по-прежнему властвовало безмолвие, и теперь никакого выхода впереди не виделось. С такой охраной надеяться на старые затасканные приемы не приходилось, а никакие другие способы выбраться из запертой камеры у этой охраны на глазах, будучи связанным, не годились.

Время шло в тишине медленно и тягостно, и вскоре, вновь придя в себя от ломоты в плечах, Курт осознал, что уснул; надолго ли, было неясно, однако, судя по тому, что головокружение все еще не оставило его, в этом состоянии полудремы он провел вряд ли намного больше часу. Страж сидел на все том же месте, только теперь не расслабленно, прислонясь к стене, а прямо, словно семинарист, глядя перед собою и не смотря по сторонам. Курт поднялся, чтобы опустить и расслабить затекшие руки, ожидая окрика или вяло брошенного порицания, однако тот так и сидел, не шевелясь и не глядя на пленника.

Стоять, задрав пятую точку, было неловко во всех смыслах, и через минуту он снова уселся на холодный пол, глядя на подрагивающее пятно факела в стороне от его камеры и пытаясь дышать медленно и спокойно, дабы задавить вновь зарождающуюся злость. Ощущать себя беспомощным и прижатым к стене доводилось слишком часто за последние несколько часов, и это начинало уже порядком надоедать…

Когда в замке вновь заскрежетал ключ, на стража Курт взглянул удивленно и вопросительно, поинтересовавшись как можно безмятежнее:

— Что теперь? Я слишком громко дышал?

Тот не ответил; смотрел солдат прямо перед собой, мимо него, и приближался медлительно, точно спросонок, вынимая на ходу кинжал.

— Эй, — окликнул Курт, прикидывая, как ударить на этот раз, учитывая столь развитые навыки его тюремщика, — а как насчет непоправимых увечий? Сомневаюсь, что он дозволял тебе игры с режущими предметами.

Страж подступил ближе, все так же молча и не глядя на пленника, и он придержал удар, который готовился нанести — что-то в происходящем было не так; если этот stupor вызван тем, что слуга в данный момент находится под прямым контролем мастера, в прямой с ним связи, то убивать или калечить пленника он не намерен, и дергаться сейчас не самое подходящее время — Арвид узнает о его побеге тотчас, что немало осложнит дело.

На мгновение тот приостановился, держа кинжал неловко, словно кухонный нож, и, наклонившись к вмурованному в стену кольцу, перерезал веревку. Курт опустил руки, отползя от стража чуть назад, массируя запястья, и осторожно, каждый миг ожидая удара, поднялся на ноги. По-прежнему не одаривая его ни взглядом, солдат все так же медленно развернулся и вышел из камеры в коридор.

— Dissolvisti vincula mea[201]… — пробормотал он растерянно, опасливо выходя следом. — Amen, что бы это все ни значило…

Страж стоял у соседней такой же решетчатой двери, ковыряясь в замке ключом, и когда Курт приблизился, скрипящая дверца уже распахнулась. Тот прошел вперед, остановясь посреди тесной камеры, и, на мгновение замерев, вдруг пошатнулся и рухнул на пол подрубленным деревом.

— Это было сильно, — отметил Курт, остановясь над неподвижным телом. — Подчинять чужого слугу — это тебе не потроха рвать… А говорил — не умеешь.

— Не умею.

Фон Вегерхоф не сидел — стоял у стены; обе руки удерживала толстая цепь, подняв их высоко над головой, едва давая ногам касаться пола. Видимых повреждений не было, только вдоль щеки спускалась уже засохшая струйка крови из некогда рассаженной кожи над виском — судя по всему, его Арвид или Конрад приложил от души, дабы перетащить в эту камеру без помех.

— Не умею, — повторил стриг, — и посему не имею представления о том, сколько он проспит. Быть может, посмотришь, нет ли у него ключа от моих украшений? На мое требование отпереть оковы он попытался уйти. То ли это означает, что я и в самом деле не умею покуда управлять людьми, то ли ключа у него нет, и Арвид забрал его с собой.

— Арвид забрал его с собой, — подтвердил Курт, обшарив одежду стража, и стриг вздохнул:

— Что ж, не судьба… Когда явится зондергруппа, упомяни, будь добр, о присутствии заложников в замке.

— Если ты имел в виду, что я должен сбежать, оставив тебя здесь, значит, по голове тебя употребили слишком сильно, — возразил он; фон Вегерхоф неловко пожал поднятыми плечами:

— А есть иной выход?

— Поглядим, — неопределенно отозвался Курт, приблизившись и пройдясь взглядом по удерживающей стрига конструкции.

Два широких браслета, облегающие запястья, запирались на замок; цепь, идущая от них, тянулась к кольцу у самого потолка и, проходя через него, к крюку на уровне груди чуть в стороне, позволяя таким образом регулировать высоту в зависимости от роста заключенного.

— А вырвать крюк? — предположил он; фон Вегерхоф покривился:

— Ты мне льстишь.

— Арвид выломал оконную решетку.

— Оконную решетку выломаю и я, а этот крюк вмонтирован в стену на длину не меньше локтя. Если это единственное твое предложение…

— Нет, — оборвал Курт, взявшись за цепь у крюка, и уперся в стену плечом. — Просто показалось, что так проще… Подними руки.

— Смешно, — согласился тот, демонстративно позвенев цепью, и он раздраженно поморщился:

— Значит, поднимись на цыпочки; и вообще, я слышал, что стриги умеют летать.

— Угу, — кивнул фон Вегерхоф, вытягиваясь вдоль стены. — Я тоже слышал.

Курт уперся в пол, потянув цепь на себя; стриг был выше него почти на голову, однако вряд ли намного тяжелее, но звенья старой цепи цеплялись за кольцо, не давая ей проскальзывать, а изгиб крюка был довольно длинным. Упора в пол не хватало, и он развернулся, не тяня вес на себя, а навалившись на цепь собственным телом.

— А с виду одни кости… — прошипел он, зло рванувшись вперед; звено звякнуло, соскользнув с крюка, и фон Вегерхоф приземлился на ноги, рванув цепь на себя.

— Это уже лучше, — отметил стриг и, скептически оглядев свои руки, договорил: — Однако не думаю, что, если я буду ходить по коридорам и греметь цепями, у Арвида случится сердечный приступ. Есть еще светлые идеи?

— Неблагодарная свинья, — откликнулся Курт, взявшись за пряжку ремня, и тот нахмурился:

— Не скажешь, что это ты задумал?

— Меня разоружили, — пояснил он, отгибая пряжку. — И отобрали все — все, что Арвид нашел опасным. Видимо, ремень он таковым не посчитал, а зря… Есть у нас умелец в академии, Фридрих; недурные выдумывает штуки. К примеру, отмычки, которые можно вот так спрятать меж двух полос кожи. Такой набор, как у Адельхайды, сюда, разумеется, не засунешь, отмычки хиленькие, однако их, надеюсь, должно хватить — запоры на тебе тоже не амбарные. Прежде, — продолжил он, пристроившись ближе к свету и принявшись за замок на браслете, — в подобном же ремне я прятал лезвие. Тонкое, гибкое и острое; однажды оно меня даже выручило. Но в мое последнее появление в академии Фридрих предложил отмычки — и что-то меня дернуло согласиться, скорее всего, темное прошлое. А гляди-ка, пригодились.

— Уверен, что сможешь? — уточнил стриг, когда пальцы сорвались с тонкого инструмента, и Курт огрызнулся:

— Не болтай под руку.

На оба браслета ушло почти десять минут, проведенных в молчании и напряжении; стриг косился на тело стража на полу, на дверь, вслушиваясь в тишину. Когда оковы упали, Курт распрямился, отерев лоб ладонью, и аккуратно спрятал отмычки обратно.

— Счет я пришлю в твой ульмский дом, — сообщил он деловито, и тот мельком улыбнулся, тут же посерьезнев.

— Мы в подвале, — произнес фон Вегерхоф и, обернувшись на дверь, присел перед все еще беспамятным телом стража, отстегивая меч с его пояса. — До выхода пол-этажа. Над нами — десятки наемников и два с половиной стрига. Какой путь выбираешь?

— Иными словами, предлагаешь отступиться и удрать?

— Предлагаю. Тебе.

— Снова?

— Ты ведь уже понял, с чем имеешь дело, Гессе.

— А ты?

— И я понял, — кивнул тот, — посему выбираю путь через наемников.

— Думаю, такой наглости он от нас не ожидает, — без особенной уверенности предположил Курт, и тот, мгновение помедлив, вздохнул, протянув ему меч. — А ты?

— Обойдусь, — откликнулся фон Вегерхоф, подбирая кинжал стража с пола. — У выхода должна быть караулка; там добуду что-нибудь посерьезнее.

— Возражать не стану, — согласился он, кивнув на дверь. — Идем?

— Как ты себя чувствуешь? — не двинувшись с места, спросил стриг, и Курт тяжело усмехнулся:

— Как я себя чувствую… Меня обсосал заносчивый выродок, воняющий кровью. Меня фактически нагнули; как я, по-твоему, себя чувствую?

— Ты забыл упомянуть, что твой напарник ничем тебе не помог.

— Не смог помочь, — поправил Курт, умерив тон, и, взглянув на помрачневшее лицо стрига, отмахнулся: — Плюнь на все, что он наплел. Сам же отлично осознаешь, что говорилось все это именно для того, чтобы ты вот так погрязал в самобичеваниях. Забудь.

— Нет, — возразил тот. — Не забуду. Он был прав — пора перестать корчить из себя неведомо кого. Пора признать реальность и вспомнить, кто я есть.

— Да? — уточнил он настороженно. — И кто же ты?

— Тот, кто убьет этого заносчивого выродка, — ответил стриг коротко, и Курт сделал торжествующее лицо:

— Отлично!.. Тогда идем, пока упомянутый выродок не решил спуститься и проверить, как тут его гости.

— Дай мне две минуты, — отозвался фон Вегерхоф, перевернув стража лицом вверх. — И… лучше выйди.

— Ну уж нет, — возразил он, — если я верно тебя понял — нет. Я останусь. Я должен это видеть.

— Зачем?

— Для общего развития.

— Врешь, — отмахнулся тот. — Боишься оставить меня с самим собой наедине… А впрочем, нет времени на споры. Как тебе угодно; только предупреждаю — тебе это вряд ли понравится.

Фон Вегерхоф оказался прав и неправ — при виде этого зрелища заныла собственная шея и живо вспомнились та боль и беспомощность, что обрушились на него самого меньше двух часов назад, однако при мысли о том, скольким подобным происшествиям за столько лет своей службы стал пособником этот человек, на душе теплело от злого удовлетворения…

Когда безжизненное тело стража с глухим стуком соскользнуло на пол, фон Вегерхоф рывком поднялся, отступив и закрыв глаза; его пошатывало, стиснутые в кулаки ладони слабо дрожали, и воздух пробивался в горло рваными глубокими глотками. Наконец, вдохнув всей грудью, стриг открыл глаза, глядя вокруг так, словно видел все это впервые — каменные стены, окрашенные алыми огненными отблесками, полумрак и тишину. Ладонь коснулась груди, где, бывало, висел посеребренный Знак и где его не было сегодня, и замерла, стиснув в пальцах складки одежды.

— Как самочувствие? — осторожно поинтересовался Курт, и тот, не оборачиваясь, хрипло выговорил, на миг вновь прикрыв глаза:

— Четки не пролюбил?

Он спохватился, судорожно сунув руку за отворот куртки, и облегченно выдохнул, извлекши низку деревянных бусин; фон Вегерхоф помедлил, глядя в пол, и тихо потребовал:

— Дай.

Курт протянул руку; стриг, подступив, еще мгновение стоял, не шевелясь, глядя на отполированное пальцами дерево четок, словно на кубок с ядом, и наконец, шагнув ближе, решительно сжал их в ладони и замер.

— Гром небесный не грянул, — отметил Курт, забирая, и, подумав, прятать не стал, навесив на запястье. — Так как себя ощущаешь? Выглядишь, как с перепою… уж извини за lusus verborum[202].

— Я не делал этого более тридцати лет, — произнес тот, глядя на посеревшее тело стража на полу. — И думал, что больше никогда… Я в порядке, — встряхнувшись, ответил стриг, обернувшись к нему, и усмехнулся. — Даже слишком. Просто потерял навык; а слуга другого мастера — это и вовсе словно бутыль вина после долгой голодовки. Слишком крепко, слишком насыщенно. Мне нужна еще минута, чтобы освоиться, но это вполне можно делать и на ходу. Ты сам в силах?

— Спать хочу смертельно; но у меня выбор невелик, — пожал плечами Курт и вновь кивнул на дверь: — Идем. Думаю, Арвид с приятелями позаботится о том, чтобы я не заснул.

Глава 27

У выхода из подвала фон Вегерхоф приостановился, указав в сторону низенькой дверцы, бросив — «Караулка», и, не дожидаясь Курта, распахнул створку, влетев в небольшую освещенную комнатушку. Двое стражей уже истекали кровью, когда он торопливо вбежал следом; стриг, переступив бездвижные тела, остановился напротив стены с оружейной стойкой.

— Выбери что-то посущественней, — посоветовал он, пристегивая довольно старомодный широкий меч, более похожий на тесак. — В этот раз идти будем нагло.

— Проскочим, — отозвался Курт, обойдя кровавую лужу. — У нас выбора нет.

Себе он выбрал в довесок к мечу пару тяжелых кинжалов и, помедлив, остановился перед скопищем арбалетов чуть в стороне. Ничего похожего на его легкое многозарядное чудо механики здесь не было, в основном у стены топорщились дугами громоздкие и совершенно неудобоносимые монструмы, и внимания заслуживали лишь две относительно небольших ручных конструкции. За неимением лучшего могли сгодиться и они, и Курт, подумав, взял оба, перевесив за спину и прихватив по паре болтов для каждого.

— Не нагружайся, — предупредил стриг, и он отмахнулся:

— Бросить никогда не поздно.

Тот не стал возражать и, кинув напоследок взгляд вокруг, вышагал в коридор.

За стремительным легким шагом фон Вегерхофа он почти не поспевал; сейчас казалось, что стриг и впрямь летит, едва касаясь пола. Торопясь не отстать, Курт успевал лишь отмечать путь — коридор, пять широких ступеней, коридор, дверь; два наемника, рухнувшие ему под ноги. Первый этаж; коридор, дверь, еще двое, лестница… Второй этаж; тот самый коридор, уже без тел стражей и птенца, но все так же залитый кровью, дверь, лестница… Третий этаж; площадка в крови, окровавленный пол коридора…

Их снова было четверо, и снова он не успел сделать ничего — стриг просто прошел мимо первой пары стражей, не задержавшись ни на мгновение, отбросив прочь два бездыханных тела, и когда Курт шагнул следом, другие двое уже падали на пол.

Дверь, коридор с пустыми комнатами…

Здесь их было шестеро, и трое успели проскочить мимо, когда фон Вегерхоф обрушился на них; Курт врубился в эту маленькую группку со злостью, почти с облегчением, радуясь тому, что есть куда сбросить владевшее им напряжение, что, наконец, и он может сделать хоть что-то. После боя с Марком короткая стычка сейчас показалась уличной дракой. Наемники, пренебрежительно подумалось в мгновение между двумя ударами. Слаженной работой единой командой эти шестеро могли добиться и большего; стоило только преградить путь глефами и поставить троих стрелков — и в узком коридоре этому вряд ли чем-то можно было бы воспротивиться, однако, на счастье, подобной выучкой здесь и не пахло…

Пустая галерея…

Коридор. Тот самый.

— Арвид… — начал Курт вопросительно, уловив мгновенную заминку в уверенном до сего момента шаге стрига, и запнулся, едва успев отпрянуть от распахнувшейся двери.

Они появились одновременно — два наемника, возникшие на пороге ближней комнаты, с массивным кистенем один и мечом в паре с топориком другой, и чуть в отдалении, посреди коридора — Конрад с выражением растерянного ожесточения на бледном лице. Еще мгновение прошло в неподвижности — наемники застыли, глядя на несостоявшихся заключенных в нескольких шагах от себя, оценивая свои силы в свете случившегося этой ночью с их соратниками, фон Вегерхоф пытался смотреть разом на всех, не зная, как поступить, а птенец явно силился осмыслить, каким образом оказались здесь эти двое…

— Ты!.. — выдавил он, наконец, с шипением, и сорвался с места, преодолев разделяющее их расстояние в два прыжка.

Фон Вегерхоф метнулся навстречу, все еще норовя при этом не повернуться спиной к наемникам, и Курт крикнул зло, встретив выброшенное к нему острие меча ответным ударом:

— Я справлюсь!

Один из кинжалов он выхватил на ходу, увернувшись от метнувшегося в лицо кистеня; пригнулся, отпрыгнув в сторону, и граненый шар со скрежетом врубился в стену, оставив глубокую полосу над его головой, брызжа вокруг осколками камня. У самого виска блеснула стальная молния, Курт отшатнулся вправо, с трудом уйдя от рассекшего воздух топорика и едва не напоровшись на меч.

Оба наемника были в кольчугах и двигались чуть медленнее, чем он, чем он уже привык ожидать от противника этой ночью, но их было двое, и каждый — сильнее, а их вооружение и вовсе не оставляло ни единого шанса. Близкие стены не давали места даже для того, чтобы просто уворачиваться, и уж тем паче не шло никакой речи о том, чтобы использовать против врага единственный подходящий в данной ситуации прием. Бегать в узком коридоре было решительно негде.

Кистень снова устремился в лицо, на развороте едва не врезавшись в плечо, и рондаж на левой руке, снабженный длинным шипом, прошел на волос от груди, царапнув куртку; топорик второго наемника, столкнувшись с кинжалом, рванулся назад, и рукоять выскользнула из пальцев, едва не вывихнув суставы. Отклонившись от меча, Курт пригнулся, проскочив мимо, не дав прижать себя к стене, и отчаянным рывком метнулся вперед, в распахнутую дверь комнаты, перемахнувши через тяжелый стол и развернувшись к противникам лицом по ту его сторону. Обладатель кистеня сделал лишь один шаг, внезапно замерев, и отступил снова назад, остановившись на пороге.

— Отлично, — заметил наемник с усмешкой, бросив косой взгляд в даль коридора, где, не видимый Курту, сцепился с птенцом фон Вегерхоф. — А теперь постоим и подождем Арвида.

Он застыл, на миг растерявшись, и кивнул в ответ, снимая один из арбалетов.

— Подождем, — согласился Курт покладисто. — А я пока заряжусь, не против?

— Черт, — проронил тот с равнодушным раздражением и устремился вперед снова.

Незаряженное оружие он запустил противнику в ноги, постаравшись вложить в это столько сил, сколько был способен, тут же швырнув и второе. Оба брошенных арбалета тот перескочил легко, и Курт внезапно для самого себя коротким пинком послал им вдогонку массивный трехногий табурет; сиденье ударило под колено, развернувшись ножками вбок, и наемник, запнувшись о них, растянулся во весь рост, выронив кистень и вперившись лицом в пол. Острие меча Курт вонзил в открытый затылок мимоходом, не дав ему подняться, и развернулся к оставшемуся противнику, обнажив второй кинжал и жалея о том, что обращение с кистенем не входит в число его умений — сейчас это оружие пришлось бы как никогда к месту.

Наемник замешкался лишь на мгновение, лишь чтобы бросить взгляд вскользь на приятеля, убедившись в том, что помощи от него ждать уже не приходится, и махнул вперед одним прыжком, обрушив на своего противника оба оружия разом. Курт отскочил назад, не блокируя, упал спиной на стол, перевернувшись и приземлившись по ту сторону, едва успев поднять голову со столешницы за миг до того, как в дерево врубился топорик. Глубоко засевшее лезвие наемник выдернул одним движением и сделал шаг в сторону, пытаясь обойти стол; он отступил в противоположном направлении, попятившись снова, когда тот шагнул еще раз. Бегать так можно было долго, и, наконец, поняв это, наемник приостановился, чуть опустив оружие и пренебрежительно усмехнувшись. Курт пожал плечами. Сейчас было не время доказывать собственное бесстрашие; хотя, с другой стороны, завершить бой надлежало как можно скорее, дабы вмешаться в драку стригов в коридоре или хотя бы получить возможность узнать, что же происходит там, за стеной…

Остановившись напротив него, наемник кинул оценивающий взгляд на стол между ними, на своего противника и, не пытаясь больше догнать его, ударил подошвой в столешницу; тяжелый стол проехался ножками по камню, едва не вмазав Курта в стену, вслед предмету мебели выметнулось острие меча, а справа, не позволяя увернуться, свистнул топорик. Повторить трюк наемника недостало бы сил, и он, попросту упав на пол, кувыркнулся под стол, выронив меч и услышав, как над головой снова врезалось в дерево тяжелое лезвие. Развернуться в тесноте и дотянуться кинжалом было невозможно, посему он ударил, как мог — ногами под оба колена, и, когда тот пошатнулся, отступив, не слишком ловко и споро выкарабкался из-под стола, подхватив брошенный клинок. Голова мягко закружилась, на миг подвинув мир в сторону; меч мелькнул у самого лица, и когда Курт извернулся, скользящим ударом сбив его в сторону, топорик внезапно вынырнул откуда-то снизу.

Боль ощутилась не сразу; в правом боку потеплело и намокло, а спустя миг ощутился пульсирующий жар, мгновенно рванувшийся к плечу и в спину. Отпрянув от удара в живот, он споткнулся, едва не полетев на пол и болезненно зашипев, лишь сейчас поняв, что одним порезом не обошлось и перебито по крайней мере одно ребро. Изворачиваться с прежней ловкостью уже не удавалось, и все чаще приходилось подставлять под удары клинок, пытаясь не встречать их прямо, а сбивать в сторону; подобраться к открытым лицу и шее наемника никак не выходило, удары по ногам тот отводил с легкостью, нападая в ответ и вынуждая отступать. Правой рукой действовать становилось все сложнее, и тот факт, что рабочей была левая, помогал слабо; при каждом движении в боку прорезывало болью, мешая двигаться и уклоняться.

Дальше будет хуже, понял Курт, когда, вывернувшись из-под удара, едва не насадил себя все теми же ребрами на топорик снова, и, когда ладонь наемника с зажатой в ней рукоятью меча оказалась вблизи, он не стал отступать, а шагнул вперед, впервые встретив удар впрямую, вложив в него все силы. На одно мгновение рука противника ушла в сторону, открыв путь для его кинжала, и он с размаху, без хитрых приемов, хватанул по пальцам, резанув по кости и потянув клинок на себя одним движением. Топорик вывалился на пол, на него плеснуло красным, заливая пол; наемник вскрикнул, инстинктивно прижав руку к себе и опустив меч, и Курт ударил по склонившейся на миг голове — в лицо, пропоров щеку и вонзив клинок в гортань. Полотно заскрипело о кость, засев в обезображенном лице; упершись ногой в плечо наемника, он с усилием выдернул меч, замарав пол кровью и белой россыпью выкрошенных зубов, и отступил, морщась от пронзительной боли в боку. Несколько долгих мгновений Курт стоял, не двигаясь, прижав локоть к ребрам и восстанавливая дыхание; из-за двери донесся какой-то визг, стук падающего тела, и он, развернувшись, выбежал в коридор, остановившись снова в пяти шагах от образовавшейся там потасовки.

На полу чуть в стороне лежала Хелена фон Люфтенхаймер, держась за щеку с полосой ссаженной кожи и потерянно глядя вокруг, а фон Вегерхоф, почти прижавшись спиной к стене, сдерживал напор противника, подставив полотно меча под его клинок — напор примитивный, силовой, без изысков. Стряхнув мгновенное оцепенение, он метнулся вперед, на миг позабыв о боли в ране; стриг отвалился назад, упершись в стену лопатками, и ударил ногой в колено, с силой оттолкнув замешкавшегося птенца прочь. Курт подскочил со спины, однако ударить не успел — Конрад перехватил его за руку, дернув вверх и едва не подняв над полом…

Когда каменная хватка внезапно разжалась, почти выронив его, он пошатнулся, отвалившись в стену; Конрад отпрыгнул назад, точно кот, ошпаренный кипятком, так же зашипев и утробно взрыкнув, и попятился, выронив оружие и схватившись ладонью за запястье. Фон Вегерхоф сделал нерешительный шаг вперед и замер, глядя на еще больше побелевшее лицо птенца, перекошенное болью и растерянностью, не зная, как поступить, и не понимая, что происходит.

— Конрад?.. — оторопело проронила Хелена фон Люфтенхаймер; тот не ответил, осторожно отведя ладонь в сторону и взглянув на свою руку.

На бледной коже под кистью, краснея ожогом, четко пропечатался маленький крестик с широкими перекладинками и три маленьких бусины.

Курт приподнял руку, глядя на висящие на его запястье четки неверяще, едва ли с не большей растерянностью, нежели птенец Арвида. «Они намолены, аж светятся» — кажется, так сказала та лесная ведьмочка? «Ты их получил от того, кто их носил не ради красоты»…

На Конрада он перевел взгляд неспешно и торжествующе, одарив его приветливой улыбкой, и тот отступил, снова зажав ладонью руку и позабыв о выроненном оружии.

— Уходим отсюда, — тихо бросил он, подняв Хелену фон Люфтенхаймер с пола, все так же пятясь назад. — Уходим! — повторил он зло, когда та замялась, и Курт, развернувшись, метнулся обратно в комнату, где у тел двух наемников лежали брошенные им арбалеты.

Когда, подхватив один из них, он выбежал в коридор снова, птенцов не было, лишь фон Вегерхоф все так же стоял у стены, глядя им вслед.

— Зараза… — проронил Курт, тоже прислонившись к холодному камню, вновь начав ощущать боль в ребрах и все сильнее одолевающее его головокружение, и стриг медленно перевел взгляд на него.

— Что это было? — выговорил тот тихо, и он пожал плечами, упершись арбалетом в пол и согнувшись, дабы хоть чуть уменьшить болезненные ощущения в ране:

— Четки отца Юргена. Когда этот урод схватил меня за руку, они коснулись его. А говорил, что стриги распятий и святой воды не боятся.

— Я такого не говорил, я сказал, что этот вопрос сложен и… Ранен? — сам себя оборвал тот, приблизясь, и он поморщился, распрямившись и заглянув в разрез куртки.

— Ребро сломано. Надеюсь, одно.

— У нас будет минута-другая, чтобы тебя перевязать, — сказал стриг, и Курт отмахнулся:

— Я вполне мобилен.

— Арвид отхлебнул от тебя стакана полтора, — возразил тот строго. — И сейчас кровь продолжает уходить; а ты уже бледнее смерти.

— Хорошо, — не дослушав, перебил он. — Перевяжусь. Но вначале осмотрим остальные комнаты — Арвид сказал, что она здесь. Ты все еще помнишь, для чего мы пришли?

— Вначале, — возразил фон Вегерхоф, кивнув на распахнутую дверь позади себя, — сюда. Думаю, ради этого ты задержишься.

На стрига он взглянул непонимающе, осторожно подступив к порогу, и, заглянув, расслабился, неторопливо пройдя в комнату и остановясь в нескольких шагах от Эберхарта фон Люфтенхаймера. Фогт сидел на широкой кровати у стены, не глядя на вошедших, упершись в колени, опустив голову на руки и закрыв ладонями лицо.

— Так-так, — произнес он, приблизясь. — А вот и наш радушный хозяин… Или, как я погляжу, хозяин в этом замке нынче другой?

Тот медленно отнял руки от лица, подняв голову, и Курт покривился, увидев пять глубоких длинных царапин на его щеке.

— Смейтесь, майстер инквизитор, — тихо проговорил тот, глядя в пол у своих ног. — Меня уже ничто не трогает.

— Это ваша дочь вас так разукрасила? — уточнил он, и фогт закрыл глаза, словно не желая видеть вовсе мира вокруг.

— Я пытался ее остановить. Я хотел объяснить ей… пытался велеть ей не вмешиваться во все это…

— Дайте догадаюсь, — вздохнул фон Вегерхоф, остановившись на пороге, и тот вздрогнул, подняв к нему болезненный взгляд. — Она сказала «знай свое место»… или что-то в этом роде. Обыкновенно они не особенно утруждают себя подбором слов.

— Вы… — с усилием вымолвил тот. — Вы, Александер… Когда он сказал, что и вы такой же…

— Я другой, — возразил стриг, глядя на фогта с состраданием. — А вот ваша дочь — она теперь такая же. О чем вы только думали, Эберхарт…

— О чем я думал? — вскинулся тот. — Я думал о ней! Я думал о своей жене, которая умерла в цвете лет, я думал о своей дочери, которая тоже умирала — вот о чем я думал! О том, что никто из них не заслужил такой судьбы, что божественное провидение отчего-то решило отнять у меня Хелену, а он — даровал мне ее!

— Арвид отнял ее у вас, отнял теперь уже навеки, погубив ее и вашу душу. Хотя бы теперь вы это понимаете? Пара высокомерных слов и одна пощечина — это только начало, Эберхарт, впереди вас ожидает существование, полное боли и разочарований. Она забудет очень скоро, быстрее, чем вы думаете, и о том, что вы ее отец, и о том, что сделали для нее (ведь и она полагает это благом), и о том, от чего отказались, чем пожертвовали ради спасения ее жизни. Она станет чудовищем — таким же, как он. Но вы — человек, вы не сделали того непоправимого шага, что изменил ее… К счастью, Арвид и не позволит вам его сделать.

— Он сказал…

— … что обратит и вас, — докончил стриг, и фогт запнулся, глядя на него потерянно. — Со временем. Когда вы докажете, что достойны этого… Я знаю. Так говорится всегда — это обещание позволяет заручиться преданностью надежнее, нежели деньги или что иное. Есть те, кто отдается в слуги добровольно, кому достаточно того, что они обретают — долголетия и обеспеченности, но когда подчиняется кто-то подобный вам, из нужды или под давлением, аргументы в ход идут иные. Вам обещали, что ваша дочь будет жить, что вы сами будете рядом с нею — вечно, и вечно сможете исполнять то, что делали все эти годы — заботиться о ней, оберегать… Но ей больше не нужна ваша забота. Сказать вам, Эберхарт, что, в конце концов, происходит со слугами вроде вас, или вы догадаетесь сами?

— Она не позволит ему убить меня… — проронил тот, и фон Вегерхоф вздохнул:

— И вы в это верите? Ваша судьба — смерть. Но до этого вы успеете стать безропотным исполнителем повелений своего хозяина, существом, лишенным воли, для вас не будет существовать собственных желаний, и лишь один закон — его слово. Вскоре от вас можно будет слышать лишь одно — «да, мастер». А когда вы прогорите, когда истощите запас душевных сил, он просто убьет вас, и тогда настанет конец вашей душе. Ваше спасение, Эберхарт, в конце концов, ваше личное дело, но вы собственными руками отдали им душу вашей дочери.

— И все это говорите мне вы! Вы, такое же чудовище, как и они!

— Все-таки, остатки здравого смысла еще живут в вас — вы все еще понимаете это… — отметил фон Вегерхоф, и тот снова закрыл ладонями лицо, не глядя ни на кого. — Я не выбирал эту жизнь, — продолжил стриг тихо. — Это слабое оправдание — даже будучи таким существом, вполне можно сохранить остатки человечности — но все же это оправдание. Я через многое прошел, чтобы обрести право говорить вам то, что говорю, право упрекать вас. Я угодил в этот мир молодым повесой, а вы — вы, Эберхарт, вы предали все то, чему отдали всю свою жизнь, чему должны были служить… предали того, кому служили. Того, кто дал вам все, что вы имеете. Вы предали все и всех, включая собственную дочь. И не говорите мне о своей правоте, не произносите речей о бессердечии Господнем; сейчас вам так плохо именно оттого, что вы понимаете — прав я. Вы погубили все вокруг себя.

— Откуда вам понять меня… — шепнул тот тоскливо. — Вы… Откуда вам знать, что это — видеть смерть близких.

— Конечно, — едва размыкая губы, выговорил тот. — Откуда. Ведь это не моя любимая женщина была убита несколько дней назад — убита жестоко и страшно. Откуда мне знать.

Фогт приподнял голову, попытавшись возразить, и вновь потупился.

— Вы и ваши новые приятели, фон Люфтенхаймер, — вмешался Курт, с трудом заряжая арбалет, что все еще держал в руках, — с ним и рядом не лежали. Не вам бросаться обвинениями… Я на минуту.

В коридор он вышел опасливо, оглядываясь и прислушиваясь, и, держа оружие наизготовку, добежал до комнаты с телами двоих наемников; развернувшись лицом к двери, Курт присел перед одним из них, уложив арбалет на пол, снял ремень и так же осторожно, озираясь во все стороны, возвратился назад, прихватив второй арбалет.

— Я не знал о том, что он задумал, — произнес фогт едва слышно. — Если б я только знал…

— Ничего бы не изменилось, — оборвал Курт и, передав заряженное оружие стригу, приблизился к фон Люфтенхаймеру. — Ваше слово здесь ничего не стоит, ничего не значит. Для них вы никто… А вот для меня вы — particeps criminis[203]. Я не стану оглашать вам обвинения и ваши права; вам хорошо известно и то, и другое, а у меня нет на это времени. Просто и коротко: вы арестованы. Если нам удастся выбраться живыми, вы предстанете перед судом… А теперь — быстро — пара ответов на пару вопросов. Где Арвид?

— Ушел, — тускло отозвался фогт, не попытавшись даже возразить, когда Курт развернул его, стянув ремнем руки за спиной. — Я слышал — он сказал, что выйдет за стены, дабы убедиться в том, что вы одни.

— Давно?

— Давно… наверное. Не знаю. Не заметил. Не помню…

— Последний вопрос. Адельхайда действительно еще жива?

— Да, — тускло откликнулся тот. — Она в крайней комнате. Арвид не был намерен ее убивать…

— Тогда вперед, — кивнул Курт, подняв его на ноги, и, забрав арбалет у стрига, подтолкнул фогта к двери. — Шагайте первым, фон Люфтенхаймер, и сохрани вас Господь от мысли выкинуть какую-нибудь глупость. Сегодня выдалась беспокойная ночка, и нервы у меня порядком измотаны; даже думать не хочу, что я сделаю, если ваше поведение мне не понравится. И молитесь, если вы еще помните, как это делается — молитесь, чтобы она и впрямь была жива, иначе… Ваши новые друзья вам покажутся ангелами милосердия. Это — понятно?

— Я не желал ей зла, — тихо возразил тот, покорно идя вперед. — Я никому не желал зла. Я не думал, что все так обернется.

В согбенную спину перед собой Курт взглянул молча, ничего не ответив и не обернувшись к стригу, чей тяжелый вздох прозвучал рядом. В иное время он, быть может, и пожалел этого запутавшегося старика, но сейчас от потери крови кружилась голова, при каждом движении простреливало сломанное ребро, невыносимо ныло плечо, едва не вывихнутое в стычке с первым птенцом, саднила разбитая губа, и единственное, что сейчас одолевало душу — это злость и раздражение…

— Это здесь, — вяло кивнув в сторону последней в ряду двери, проронил фогт. — Не заперто. Охраны нет.

В словах фон Люфтенхаймера Курт не усомнился — будь здесь наемники, они давно уже проявили бы себя. Распахнув дверь пинком, он втолкнул фогта внутрь, войдя следом, и остановился, стиснув пальцы на прикладе арбалета и едва удерживаясь от того, чтоб хотя бы как следует вмазать арестованному этим прикладом, поправ все предписания и снисхождение к летам. Адельхайда лежала на убранной кровати у дальней стены комнаты; вытянутые над головой руки облегала тонкая веревка, обвиваясь вокруг изголовья, другой жгут охватывал лодыжки, уходя к столбику в ногах кровати. Лицо было бледным и изможденным, похожим на лицо умершей, однако посеревшие губы и веки закрытых глаз подрагивали, словно там, по ту сторону сна, происходило что-то невероятное и жуткое…

— Вон к той стене, — приказал Курт, пытаясь не повысить голоса. — Чтоб я вас видел.

На то, как фогт исполнит его указание, он даже не взглянул, шагнув вперед, и фон Вегерхоф удержал его за плечо:

— Стой. Прежде подойду я.

Он встал на месте, глядя на разметавшиеся по подушкам черные волосы и все так же сжимая приклад. «Сможешь ли ты»…

— Думаешь, она… — начал Курт, и стриг вскинул руку, мягко оборвав:

— Не знаю. Но лучше я.

К кровати тот подошел медленно, осторожно присев рядом и повернув безвольную голову набок, и Курт болезненно поджал губы, увидев засохшие кровавые пятна на плече тонкой ночной рубашки и две сизо-багровые раны на побелевшей коже.

— Сколько ж он раз, мразь… — выговорил он с усилием; фон Вегерхоф вздохнул.

— Она жива, — с заметным облегчением в голосе сообщил стриг. — И вполне человек. Просто в беспамятстве.

По бледной щеке тот хлопнул ладонью осторожно, позвав Адельхайду по имени, и, не услышав ответа, легонько встряхнул, окликнув снова; дрожащие веки приоткрылись, не видящий ничего и никого вокруг взгляд на мгновение остановился на фогте, притихшем у стены, и ресницы сомкнулись снова.

— Чтоб ты, наконец, захлебнулся, тварь… — чуть слышно и охрипше пробормотала она; фон Вегерхоф усмехнулся.

— Еn voilà des manières, mon chérie[204], — отметил он укоризненно. — Впрочем, я всегда подозревал, что ты меня недолюбливаешь.

Адельхайда распахнула глаза, повернув голову на его голос и с трудом собирая взгляд перед собой; переведя покрасневшие глаза со стрига на Курта за его плечом, еще несколько секунд она лежала недвижимо и молча и, наконец, уточнила:

— Есть способ доказать, что вы не бред?

— Ущипнуть? — предложил он, подойдя к кровати, и та слабо улыбнулась в ответ, снова закрыв глаза.

Курт присел у изголовья, вынув кинжал и осторожно взрезав веревки, глубоко впившиеся в тело; кожа вокруг них местами стерлась до сукровицы, и он сжал зубы, не желая видеть даже мысленно того, как Адельхайда пыталась вырваться — упрямо и долго…

— Где этот буйный жмудин[205]? — не открывая глаз, спросила она; фон Вегерхоф, освободив ее босые ноги, поднялся, кивнув через плечо:

— Снаружи замка. Однако это ненадолго. Понимаю, что вопрос глупый, и тем не менее — как ты?

— Тошнит, — откликнулась Адельхайда, вновь открыв глаза и с трудом севши. — И голова кружится.

— Тебе надо что-то съесть, — вздохнул стриг. — И ты сильно обезвожена.

— Там на столе должно быть какое-то питание, — слабо повела рукой та, криво улыбнувшись. — Он пытался меня накормить. Не хотел, чтобы я отдала Богу душу прежде, чем он натешится.

— У нас немного времени, — предупредил фон Вегерхоф, подойдя к столу и скептически оглядывая что-то намертво присохшее к тарелке. Помедлив, он взял со стола кувшин с водой и возвратился к Адельхайде. — Вначале попей… В коридоре мы столкнулись с одним из птенцов, незадолго до этого убили слугу, и только что Гессе — еще двоих; он уже знает, что мы здесь. Не хочу на тебя давить, но задерживаться мы не можем.

— Я приду в себя, — отозвалась та уверенно. — По крайней мере, идти смогу.

— Для начала надо определиться, куда, — возразил Курт, осторожно выдернув из-под нее простыню, и, придирчиво осмотрев, надрезал край и оторвал широкую полосу. — Пройденная половина пути, по крайней мере, уже проверена. Вряд ли он успеет нагнать туда еще такую же толпу народу… К счастью, если наши сведения верны, не осталось в живых по крайней мере его личных людей, а наемники ложатся легко.

— Для начала всем надо прийти в себя, — возразил стриг, поставив кувшин на пол, и, принеся Адельхайде тарелку со стола, забрал у него полотняную полосу. — Повернись и подними руки… Наши дальнейшие действия будут зависеть от того, как себя будет чувствовать Адельхайда и не свалишься ли в обморок ты сам.

— Спасибо, — покривился он, подставляясь разными боками и тихо шипя, когда фон Вегерхоф от души затягивал повязку.

— Вы не сможете выйти отсюда.

На фогта все обернулись, разом умолкнув, и тот повторил, не глядя ни на кого:

— Вы не выйдете. Вы разозлили его. Он вас не выпустит.

— Ну, и вам свободы тоже не видать, — огрызнулся Курт раздраженно. — В любом случае. Выйдем — молите Бога о том, чтобы угодить на имперский суд, а не на суд Конгрегации. Не выйдем — вам свернет шею ваш хозяин. Или скормит вас вашей же дочери. И поделом.

— Постой, — на мгновение оторвавшись от поглощения засохшей снеди, возразила Адельхайда, понизив голос до шепота, — послушай меня. Оба послушайте; мальчики, здесь что-то не то. Я его знаю. Я его давно знаю, знаю хорошо; это не он.

— В каком смысле? — нахмурился Курт; та кивнула:

— В прямом. Он не может так себя вести. Фон Люфтенхаймер не мог сдать замок и город кучке тварей, пусть бы они не только исцелили дочь, но и воскресили жену. Не мог отдать себя в рабство такому созданию добровольно.

— Люди меняются, — заметил фон Вегерхоф. — Случается — до неузнаваемости.

— Но не так. Александер, ты его не знаешь, как знаю я. Просто поверь: то, что мы видим и слышим — не он. При каких угодно обстоятельствах он не может говорить и думать так, это не его слова, не его воля.

Стриг помедлил, глядя на фогта пристально и долго, и, отвернувшись, неспешно затянул узел на боку Курта. Он повел плечами, глубоко вдохнул, осваиваясь с теснящей ребра повязкой, и, подобрав с пола окровавленную одежду, с трудом протиснулся в рубашку.

— Словом, — подвел итог он, — по твоему мнению, он под полным контролем Арвида? — та молча кивнула; Курт вздохнул. — Помнится, я и сам выдвигал подобную версию, однако сейчас не вижу, отчего бы ей не быть ошибочной.

— Это можно проверить, — вновь подал голос стриг, и он обернулся, недоверчиво нахмурясь. — Я не склонен с ходу принимать ничью сторону, однако все может быть. Подумай над тем, что, проведи Адельхайда здесь неделю-другую, заверши Арвид то, что задумал — и она тоже утратила бы значительную часть своей рассудительности. А ведь ее он не намеревался привязывать к своей крови. И этого бы хватило.

— Можно проверить? — повторила та, никак не отреагировав на его слова, и, отставив вмиг опустевшую тарелку на пол, осторожно прилегла снова. — Действительно?

— Как? — требовательно уточнил Курт. — Заперев его на все те же пару недель и посмотрев, что будет?

— Нет, — коротко отозвался фон Вегерхоф и, отвернувшись, медленно приблизился к фогту; тот стоял поодаль, глядя в стену, смолкнув и упорно не замечая устремленных на него взглядов; стриг вздохнул. — Эберхарт, — окликнул он, и фогт распрямился, демонстративно отвернувшись. — Эберхарт, — повторил фон Вегерхоф настойчиво, — посмотрите-ка на меня.

Еще мгновение фон Люфтенхаймер стоял все так же неподвижно, упрямо поджав губы, и, наконец, медленно поднял глаза к собеседнику.

— Что вам еще надо от меня? — выговорил он страдальчески и внезапно осекся на полуслове, словно примерзнув к месту.

Фон Вегерхоф подступил ближе, не отрывая глаз от окаменевшего взора наместника, и опустил ладонь на его лоб, точно лекарь, желающий узнать, ушел ли жар у его пациента; минуту оба они не двигались, сцепившись взглядами, и словно бы даже не дыша, ставши похожими на каменное изваяние — памятник Гиппократу во дворе лазарета. Безмолвие и неподвижность тянулись невыносимо долго; наконец, фогт сипло вдохнул, задрожав всем телом, рванулся, пытаясь сбросить с себя прижавшуюся к нему ладонь, и, отшатнувшись, сполз по стене на пол, ошалело хлопая глазами.

— Эберхарт? — тихо позвал фон Вегерхоф, присев перед ним на корточки; тот вздрогнул, встряхнув головой, точно медведь, которому угодила в ухо пчела, и вскинул взгляд, уставясь на стрига растерянно.

— Господи Иисусе, — пробормотал фон Люфтенхаймер тихо, — что это было…

— Я полагал — вы нам скажете, — заметил Курт осторожно. — Вы, правда, уже много чего наговорили, однако…

— Да-да-да… — поспешно согласился тот, и в голосе фогта проскользнул почти ужас. — Я помню. Хотя, надо признаться, помню слабо; последние месяцы словно попросту ушли куда-то — я будто и не жил. Эта тварь… Я две недели провел запертым, а он поил меня кровью — своей кровью; какая мерзость, если б вы знали…

— Знаю, — тихо откликнулся фон Вегерхоф; тот снова мотнул головой, прикрыв глаза на мгновение, и оглядел комнату с еще большей потерянностью, словно не понимая, где он вдруг очутился.

— Пустота… — едва слышно проронил фогт, и в голосе, на эти мгновения словно изменившемся, снова прошла трещина; он рванулся, пытаясь высвободить руки, фон Вегерхоф прижал его к стене. — Не могу, нельзя! — надрывно выкрикнул тот, и стриг вновь притиснул ладонь к его лбу.

— На меня смотрите, Эберхарт! — приказал он жестко.

Конвульсии фон Люфтенхаймера стихли так же внезапно; один миг тот сидел, глядя в никуда, не говоря ни слова, и вдруг медленно, спокойно поднял взгляд к стригу. В лице этом что-то изменилось, сделав его неузнаваемым и не похожим на самое себя, и старческие губы тронула такая знакомая, вызывающая болезненный спазм в горле, усмешка…

Фон Вегерхоф отпрянул, вскочив на ноги и отступив назад, покачнувшись, точно каменный пол был корабельной палубой в бурю, и едва не опрокинулся, споткнувшись на ровном месте. С трудом удержав равновесие, стриг распрямился, отступив еще на шаг и опасливо глядя на фогта — тот молча и тяжело поднимался с пола, озираясь вокруг прежним тоскливо-враждебным взглядом.

— Не хочу повторяться, — неуверенно произнес Курт, — однако — что это было?

На пол у ног фон Вегерхофа капнуло красным; тот осторожно провел пальцами над верхней губой и, посмотрев на испачканную в крови руку, запрокинул лицо к потолку, зажав переносицу.

— Ты как? — испуганно спросила Адельхайда; стриг отмахнулся.

— Так мне и надо, — чуть севшим голосом отозвался он. — Надо было отступить. Когда он снова перехватил контроль — надо было плюнуть и сдать позиции; а я зарвался.

— И каков же diagnosis? — уточнил Курт; тот опустил голову, осторожно потянув носом, и, возвратившись к кровати, присел рядом с Адельхайдой.

— Она права, — подтвердил стриг, понизив голос. — Фон Люфтенхаймер не в себе. Да, он говорит то, что мог бы говорить, если б принимал решения сам, однако я полагаю, что дело было так: Арвид запер его, держа на крови, одновременно обрабатывая словесно. Разумеется, одними психологическими изысками не обошлось, и ко всему этому было добавлено прямое воздействие на сознание; учитывая же тот факт, что слуга в любом случае есть проводник воли мастера, сейчас мы имеем человека, который думает, что он думает то, что говорит. Сейчас фон Люфтенхаймер искренне полагает, что пошел на все это добровольно — ради спасения жизни дочери. Но эти воспоминания не более чем внушены ему, и он был просто подчинен — в самом буквальном смысле этого слова.

— Его можно вытащить из этого состояния? — так же тихо спросила Адельхайда. — Я подразумеваю — навсегда, а не так, как сейчас?

— Если нейтрализовать Арвида. И после некоторого периода восстановления он вполне придет в себя. Наверное.

— И это безошибочно? — усомнился Курт. — Ты не мог обмануться? То, что мы сейчас видели — прорыв его сознания через контроль? Не выходка Арвида?

— Это безошибочно, — подтвердил стриг; он вздохнул:

— Жаль.

— Не поняла, — настороженно уточнила Адельхайда, и он пояснил, кивнув в сторону стен:

— Как я уяснил, через своих птенцов и слуг Арвид в некотором смысле получает о происходящем некоторую информацию. Верно?

— В некотором роде, — согласился стриг.

— Он знает, что мы убили всех его людей, что столкнулись с Конрадом. Что сейчас ты попытался образумить фон Люфтенхаймера, что он с нами. Так?.. Выходит, таскать его с собой по замку — все равно что пристроить себе на макушку сигнальный флажок с большой надписью «мы — тут». А таскать придется, ибо он, как выяснилось только что, даже не соучастник — он потерпевший, которого моя работа — спасать. Был бы он преступником — я с чистой совестью прибил бы его на месте, обезопасив нас и решив массу проблем. Сейчас же мы обрели суму без ремня: таскать тяжело, а бросить нельзя. Посему я говорю: жаль.

— Само добросердечие, — заметила Адельхайда с усмешкой и вздохнула, посерьезнев: — Но в одном он прав. Фон Люфтенхаймер невиновен, однако от этого не менее опасен. Мы можем сделать хоть что-то уже сейчас?

— Дать ему по черепу, — предположил Курт, и та покривилась:

— И волочить с собой беспамятное тело?

— У меня идея лучше, — все так же тихо вмешался фон Вегерхоф и, кивнув на его руку, пояснил: — Эти четки нанесли рану Конраду. Стало быть, они имеют воздействие на тот тип стригов, с которым мы столкнулись.

— Почему?

— Сейчас не время для лекций.

— Почему? — повторил Курт упрямо. — Пока я не пойму, почему и как, действовать дальше не смогу. Я хочу знать…

— Хорошо, — оборвал тот с заметным раздражением. — Коротко: если подобное существо уверено, что своим обращением вступает в сговор с темными силами, враждебными любой светлой силе, все артефакты, имеющие к ней отношение, являются также враждебными его сути. Можешь полагать это самовнушением, если тебе так будет проще. При этом сговор как таковой вправду может иметь место, ибо в момент обращения душа открывается, и к ней рвутся всевозможные сущности. Обращение — момент принятия решения о собственном будущем и месте в мире. Это — коротко и упрощенно; на более подробное обсуждение у нас нет времени. Для нас не важно и то, что мы имеем сейчас — реальную связь Арвида с недобрыми силами или же таковое мнение его птенцов; важно — что сила, которой служил обладатель этих четок, может им противостоять.

— Допустим. И что ты предлагаешь?

— Напоить фон Люфтенхаймера освященной водой, — серьезно сказал стриг. — И как знать, быть может, мы добьемся хоть каких-нибудь результатов.

— К примеру, убьем его.

— Это вряд ли. Он человек. К тому же, собственную душу никому добровольно не вручавший.

— В любом случае, — отмахнулся Курт, — все это пустые разговоры. Святой воды под рукой нет.

— Есть полкувшина простой воды и есть ты.

— Права не имею, — возразил он, и фон Вегерхоф пожал плечами:

— А ты и не будешь ее освящать; освятит святой Юрген. Четки работают — это мы знаем с достоверностью.

— Я даже чина не помню.

— «In nomine…» — на все случаи жизни.

— В таком случае, заняться этим должен ты — из всех присутствующих ты один имел счастье огрести на свою голову благодать Христову от Него лично.

— Однако из всех присутствующих именно тебе передал эти четки во владение новопрославленный святой. Быть может, в других руках они заупрямятся.

— Господи, ересь какая, — выдохнул он, прижав ладони к вискам, начавшим уже постукивать тонкой, как паутинка, болью. — Все, что я слышу, что говорю и делаю, что я вижу вокруг себя этой ночью — одна сплошная ересь.

— Время, — напомнил фон Вегерхоф настоятельно, и он вздохнул, мельком обернувшись на фогта.

— Хорошо, — отмахнулся Курт, — пусть так. Но лично я полагаю эту затею бессмысленной и на вашем месте на многое бы не надеялся.

— Ты сказал это сам, — напомнила Адельхайда укоризненно. — Упомянув о произошедшем на своем последнем дознании, ты сказал, что сила этого человека оказалась настолько велика, что уничтожила бы не только того некроманта, но и, по твоему мнению, любое зло вокруг.

— Что тебе нужно для того, чтобы уверовать? — уже нешуточно спросил стриг. — Ты лично был знаком с таким человеком, видел такое, сейчас говоришь с тем, кто прошел через невозможное, несколько минут назад своими глазами видел эту реликвию в действии; что еще тебе нужно, инквизитор?

— Быть может, повстречаться с твоим Мастером лично.

— Если мы так и будем сидеть в этой комнате, ничего не предпринимая — вскоре встретишься.

— Сдаюсь, — кивнул он со вздохом. — Давайте воду. Попытаться не убудет.

— А настрой поблагочестивей? — упрекнул стриг, передав ему полупустой кувшин, и Курт, сняв четки с запястья, коротко огрызнулся:

— Отвали.

Установив кувшин на пол у своих ног, несколько секунд он сидел, не двигаясь, глядя на темные бусины в своей ладони, и вздохнул.

— Ну, словом… — неуверенно произнес Курт, наконец, — если вы там способны меня услышать, святой отец, и реально имеете силу… Беру свои слова назад. Святая вода и молитва помогают. По крайней мере, ваша. Я так до сих пор этого и не сказал, так что — спасибо, что спасли меня тогда. И… сейчас мне опять необходима ваша помощь… Ну, поехали, — оборвал он, чувствуя себя до невозможности по-дурацки, и погрузил четки в воду. — In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti…

— Amen, — подсказал фон Вегерхоф, когда он замялся; Курт пожал плечами.

— Amen, — подтвердил он и, помедлив, вынул четки, аккуратно стряхнув капли в широкое горло кувшина. — Это было глупо, — подытожил он уверенно, вновь надев их на руку, — но это было сделано. И давайте уж закончим эту мистерию; Александер, держи его. Правы вы или нет, в любом случае — не думаю, что он просто скажет «спасибо» и выпьет.

На приблизившегося фон Вегерхофа фогт, до сего мига еще пребывающий в некоторой потерянности после того краткого допроса, взглянул настороженно, попытавшись отодвинуться; стриг ухватил его за плечо, легко опрокинув на пол, и уселся рядом, упершись ему коленом в грудь и держа голову ладонью.

— Не хочу говорить избитости, однако это для вашего же блага, — вздохнул Курт, присев рядом; фон Люфтенхаймер молча рванулся, и стриг сжал ладонь сильнее. — Не вынуждайте нас вскрывать вам рот ножом, — попросил он настоятельно. — Не приведи Господь, лезвие сорвется, и я вас прикончу или повыламываю зубы… Откройте рот.

Фогт упрямо стиснул зубы, глядя на своих пленителей с ненавистью и отчаянием, и Курт пожал плечами.

— Когда вы придете в себя, я за это извинюсь, — пообещал он и, сжав кулак, одарил связанного коротким тычком под ребра.

Фон Люфтенхаймер сипло охнул, застыв, и Курт, переждав вдох, осторожно плеснул водой в раскрытый рот. Тот задушенно булькнул, попытавшись отвернуть голову в сторону, взбрыкнул ногами, и он отодвинулся, убрав кувшин подальше от конечностей наместника, глядя на конвульсии их пленника со все возрастающей настороженностью.

— Он захлебывается, — заметила Адельхайда напряженно, и стриг качнул головой, прижав фон Люфтенхаймера к полу крепче:

— Нет. Воду он проглотил. Это другое.

— Сердечный приступ? — предположил Курт; тот не ответил, сдерживая содрогающееся тело уже с заметным усилием.

Фогт побелел, словно и в самом деле впав в припадок, в горле булькнуло; фон Вегерхоф поспешно вздернул его вверх, ухватив за шиворот и приподняв, и едва успел отодвинуться от потока дурно разящей желчи, устремившейся на пол.

— Какая мерзость, — отметил Курт, когда фон Люфтенхаймера стошнило снова; стриг отволок безвольно провисшее тело в сторону, аккуратно опустив на пол, и отступил на шаг назад. — Теперь возникает вопрос, где в данный момент находится выпитая им святая вода — в нем или в этой гадости?

— По твоей логике, — отозвался тот серьезно, — после принятия Причастия не следует посещать нужник… Вода вышла, святость осталась. Сойдемся на этом.

— А осталась? — поинтересовалась Адельхайда.

— А была? — усомнился Курт, оглядывая притихшего наместника скептически. — Может, он поперхнулся просто. Бывает.

— Почему тебя до сих пор не поперли со службы? — отозвался стриг с искренним удивлением; он пожал плечами:

— Я уникум. Не знал?.. Так что же теперь с нашим пострадавшим? Каким он будет, когда очухается?

— Откуда мне знать, — отозвался фон Вегерхоф, отойдя в сторону. — Как ты понимаешь, подобных опытов я еще не ставил. Подождем. Думаю, минута у нас есть.

Вокруг фогта Курт ходил всю эту минуту, посматривая на него с подозрением; тот так и лежал на полу, глядя в стену и редко мигая, не сделав ни одной попытки подняться или заговорить. Так и не дождавшись никаких перемен в состоянии наместника, он присел перед тем на корточки, заглянув в неподвижные глаза, и тихо позвал:

— Фон Люфтенхаймер?

Тот не шевельнулся, не отозвался, даже не подняв взгляда, и Курт повторил настойчивей, сопроводив оклик тычком в плечо:

— Фон Люфтенхаймер! Если ты, жертва обстоятельств, сейчас же не встанешь, — присовокупил он, склонившись ближе, — я врежу тебе по почкам.

— Курт, — укоризненно произнесла Адельхайда, и он отмахнулся, поднявшись:

— Он меня не слышит. Что ж, вынужден признать, Александер, твоя идея сработала. Вода вправду освятилась и некое действие на него вправду возымела. Это хорошая новость. Но теперь фон Люфтенхаймер невменяем. Это новость плохая. Нам надо двигаться дальше, время уходит; но бросить его здесь мне теперь совесть не позволит.

— Скоро рассвет, — заметил фон Вегерхоф, приоткрыв ставню и бросив взгляд в окно. — Через час, может, даже меньше… В отличие от нас, зондергруппа, думаю, явится утром.

— Если явится вообще, — возразил Курт, — а не притащится сюда к полудню или следующему вечеру. Если я верно понял твою мысль, то — возражаю. Эти парни не станут вникать в тонкости, и, если фон Люфтенхаймер к тому времени несколько опамятуется и вновь начнет плести чушь, они вполне могут уложить его на пол со стрелой в черепе вместе с прочими… Господин наместник! — повторил он, снова наклонившись к неподвижному телу, и, ухватив фогта за шиворот, с усилием поднялся, восстановив его в вертикальное положение. Помедлив, Курт осторожно убрал руки, и тот, покачнувшись, остался стоять. — Уже неплохо… Вперед! — повысил голос он, подтолкнув пленника в спину, придержав снова, когда тот довольно резво зашагал к двери.

— Ходит, — отметила Адельхайда, осторожно вставая, зажмурилась и опустилась снова на кровать. — А я — нет, — виновато довершила она. — Простите, мальчики. Голова кружится, и стоит встать — все плывет.

— Все, — решительно отмахнулся стриг, со стуком захлопнув ставню. — Более тянуть нельзя. Надо двигаться. Гессе; на тебе фогт. Толкай, бей, делай что хочешь — но чтобы шел. Адельхайда; идти ты не способна, а Гессе протащит тебя шагов двадцать, не больше, посему понесу я. Но поскольку основная боевая сила также я, предупреждаю: в случае столкновения я не теряю времени на нежности и просто бросаю тебя на пол и перешагиваю.

— Переживу, — согласилась та. — Не хрустальная.

— Тогда идем, — подытожил фон Вегерхоф, легко подхватив ее на руки, и кивнул в сторону двери. — Гони фон Люфтенхаймера. Идем тем же путем, до первого этажа.

— А дальше?

— Давай-ка мы сперва дойдем, — предложил стриг. — Вперед.

— С места не сдвинусь, — возразил он, и тот нахмурился:

— Не понял. Наш уговор внезапно забыт?

— Пересмотрен, — уточнил Курт твердо. — До сих пор я исполнял все указания вслепую, ибо допускал хоть мысль о том, что ты знаешь, что делаешь, и у нас все получится. Теперь я хочу знать с достоверностью, как ты намерен вывести нас из замка, в котором сейчас все стоят на ушах. Ведь у тебя есть четкий план, не так ли?

— Время, Гессе, — напомнил фон Вегерхоф, и он кивнул:

— Вот именно, время; посему — давай-ка без споров и кратко.

— О, Господи, — вздохнул тот раздраженно, вновь опустив Адельхайду на кровать, и, взяв фогта за плечо, аккуратно, но настойчиво оттолкнул его в сторону. — Хорошо, — согласился стриг, понизив голос. — Расскажу. В самом деле, как знать, что будет дальше, и не придется ли вам уходить без меня… В любом замке есть потайной выход — на случай осады. Здесь он в кухне, за кладовой подле очага. Есть и еще один, однако он располагается в часовне — прямо напротив нас, через залу. Не вариант.

— Как ты узнал? Только не тренди мне про время, просто ответь побыстрее.

— Прежний владелец этого замка ушел на покой от дел городских и поселился здесь же, неподалеку; скончался около полугода назад. В Ульме живет его бывший начальник стражи, который тоже уже немолод и тоже оставил службу. Человеку такой должности полагается знать о подобных вещах. Этим утром я побывал в городе, через канцлера выяснил, где он живет, и поговорил с ним.

— И на основании каких полномочий ты вынудил его раскрыть такие тайны? Ты что же это — засветил Знак?

— Показал ту сторону, где нет номера, да он и не рассматривал. Лица моего он тоже не видел и не знает, кто именно его навестил.

— И обитатель Ульма, — усомнился Курт, — вдруг вот так просто при предъявлении Знака безличным кем-то не послал этого кого-то куда-то?

— Пришлось как следует припугнуть и расписать, что будет, если я ничего от него не услышу или услышу неправду. В случае вранья с его стороны я посулил ему пристальнейшее внимание Инквизиции к его персоне; благодаря шуму, который ты поднял в городе, он в моих словах не усомнился… Итак, я ответил, — нетерпеливо оборвал стриг сам себя, снова поднимая Адельхайду на руки. — А теперь бери фон Люфтенхаймера и вперед.

Глава 28

Коридор они миновали быстро и без помех, не повстречав никого, равно как и на галерее и лестницах. Коридор второго этажа тоже был пуст и тих.

Адельхайда время от времени оглядывалась на фогта, идущего позади, встречаясь глазами с Куртом, и он пытался ободряюще улыбаться, видя в ответ скептическую гримасу. В один из таких моментов, обернувшись назад, она вдруг зажмурилась, ткнувшись лицом в плечо фон Вегерхофа, издав приглушенное рыдание, и ее плечи судорожно задрожали. Стриг остановился.

— Что? — плохо скрывая испуг, справился он, и когда Адельхайда подняла голову, Курт увидел, что ее душит смех.

— Видели бы мы себя со стороны… — выговорила она с усилием. — Инвалидная манипула… С Арвидом не придется драться; встретимся — он умрет со смеху…

— Вы! — со злостью осек фон Вегерхоф, когда Курт прыснул тоже, и вновь зашагал вперед. — Спокойно — оба.

— Извини… Нервы, — уже тише отозвалась та, встряхнувшись. — Все, все. Я в норме.

Стриг не ответил, явно усомнившись в ее последних словах; Курт и сам ощущал уже усталость от этой наполненной событиями ночи. Фон Вегерхоф был прав — крови он и впрямь потерял довольно много; встреча с Арвидом уже в тюремной камере отзывалась головокружением, а после боя с двумя слугами и ранения нет-нет, да подкатывала легкая тошнота, и пол чуть съезжал в сторону. Крохотные и до противного аккуратные ранки на шее не затянулись и все еще саднили, едва не вывихнутое Марком плечо ныло, сломанное ребро, затянутое в плотную повязку, отзывалось болью во всей половине тела, правда, уже не такой острой и пронзительной, а словно отдалившейся и приглушенной, и давно одолевающая его сонливость накатывала все чаще и неотступнее. Все виденное, слышанное и пережитое этой ночью с трудом умещалось в голове, мысли теснились, суетясь и не желая останавливаться, и осмысливать происходящее сейчас Курт просто отказался, оставив сие занятие на более удобное время, если таковое наступит, для чего еще надо было воплотить план фон Вегерхофа в жизнь.

Сам стриг даже со спины выглядел хмурым, и, хотя вслух этого не было сказано, Курт понимал, что вызывало его недовольство. В комнате, где заключалась Адельхайда, они задержались слишком надолго, было потрачено слишком много времени; нельзя было сказать, что потрачено впустую, но все же множество драгоценных минут ушли в никуда, дав Арвиду время возвратиться в замок, а его людям — собраться для нового встречного удара…

— А вот и они, — словно продолжив его мысль, произнес фон Вегерхоф, остановившись, и Адельхайда встрепенулась, напрягшись, готовясь, возможно, к обещанному броску на пол.

— Ты их слышишь? — почти утвердительно выговорил Курт, и тот кивнул:

— Арвида — не слышу и не ощущаю, но это не значит, что его там нет; людей — слышу. Много.

— В том смысле, что через них нам не пройти? Тебе не пройти?

— Никому не пройти, — внезапно заговорил фогт, и Курт покривил губы, бросив озлобленный взгляд на его опущенную голову.

— Господи, он снова за свое… — вытолкнул он раздраженно, и голова рывком вскинулась.

— Помолчите, майстер инквизитор, — чуть слышно, но непреклонно потребовал фон Люфтенхаймер. — Помолчите и послушайте меня, покуда я в себе; не знаю, сколько это продлится. Если мы прошли так просто, значит, вы зачистили эту часть замка, и охраны здесь больше не осталось, а это означает, что сейчас на подходе те, кто прежде был во дворе и на стенах. Стало быть, вооружены арбалетами. Барон прав — нам не пройти, не пройти даже ему.

— А откуда мне знать, что сейчас вы действительно вменяемы, а не… — начал Курт, и стриг оборвал его:

— Уверены?

— Больше, чем в себе самом, учитывая ситуацию, — кивнул фогт, складывая слова со все большим напряжением, и, прикрыв глаза, медленно перевел дыхание. — А на месте Арвида, — с усилием прибавил он, — я выставил бы стрелков и по верхней галерее.

— Ему известно о тайных выходах из замка? — осторожно поинтересовался фон Вегерхоф, и тот с натугой кивнул:

— Да. Узнал первым делом… — тихо выдохнул фогт, зажмурившись и сжав зубы, словно боясь вдохнуть невидимую мелкую пыль, повисшую в воздухе. — Господи, как тяжело. Не могу. Нет сил…

— И времени, — докончил стриг твердо. — Словом, так. Если кто-то допускает хотя бы мысль о том, что тайные выходы нам известны, именно от них нас будут отрезать. Кухня близко — вот она, и вполне логично ожидать от нас, что к ближнему ходу мы и станем прорываться. Поэтому прорываться мы будем к ходу дальнему — к часовне. Если там кто-то и есть, их должно быть меньше. Если же наш противник полагает, что мы надеялись выйти так же, как и войти, он просто перекрыл нам все выходы из донжона и подступы к внешней стене, до которой, опять же, именно из кухонной двери всего ближе. И в том, и в другом случае часовня для нас лучший вариант. Я бы сказал, единственный.

— А если впрямь арбалетчики на галерее? — усомнился Курт, и тот кивнул:

— Уверен, что без «если». Они есть. Но как тебе арбалетчики в узком коридоре или за дверью?..

— Я вполне смогу пробежать залу сама, — подала голос Адельхайда, настойчиво оттолкнувшись от плеча фон Вегерхофа. — Слабость чуть отошла, а головокружение — мелочь; если меня возьмут за руку, мне не обязательно видеть, куда бегу.

— Поверь, в качестве груза ты менее обременительна, — возразил тот; Курт качнул головой:

— И все же мне эта мысль не по душе. На то, чтобы открыть замаскированный выход, нужно время, которого у нас в часовне не будет — нас моментально припрут к стенке.

— В часовне, — вновь через силу заговорил фогт, глядя себе под ноги, — единственная дверь. Сейчас она не заперта, но если изнутри опустить засов, держаться можно часами. Это последний оплот, и тот, кто строил ее, сделал ее крепостью.

— Я вижу, вы все еще в себе, — заметил фон Вегерхоф, и тот болезненно сжал губы. — Бежать сами сможете?

— Со связанными руками это не слишком удобно, — отозвался тот и, не ожидая ответа, кивнул: — Но освободить меня я не прошу. Никто не скажет, сколько еще мой рассудок будет при мне… Да, смогу.

— Тогда разговоры в сторону, — решительно подытожил стриг. — Я иду первым. Выходим по коридору у кладовых, через дверь в залу. Идем тихо. Если у кухни только люди, сможем просочиться. По зале бежим быстро. Бежать с моей скоростью вы не можете, а я должен видеть, все ли на месте, посему там я — замыкающий. Держимся ближе к стене — там тень, и для арбалетчиков будет меньше шансов. Первый этаж необитаем, и я надеюсь, что оттуда нам опасаться нечего, но все же смотреть в оба: несколько ниш вдоль него — это двери. Если нам удастся наш план, можно считать, что мы в относительной безопасности: близится рассвет, и наружу ни Арвид, ни Конрад за нами не сунутся. С людьми мы как-нибудь справимся. Все готовы?

— Не все, — покривился Курт. — Но это, боюсь, мало меняет дело. Вперед.

— Я первый, — напомнил стриг. — Потом впереди вы.

Последние ступени лестницы, выводящей на первый этаж, Курт преодолел, почти не дыша, и лишь когда до сих пор беззвучно шагавший впереди фон Люфтенхаймер тихо шаркнул подошвой, он похолодел, едва не оцепенев на месте. Возможно, некоторое временное просветление и нашло на фогта, возможно, он, наконец, начал отдавать отчет в собственных словах и деяниях, но сколько это продлится? Не возвратится ли в его разум воля хозяина именно в эти мгновения, что требуются сейчас, дабы миновать поворот коридора, за которым притаились готовые к нападению наемники? Одно слово, даже не крик, лишь шепот, неверный шаг — и вся эта вооруженная орда хлынет им наперерез. Окликнуть фон Вегерхофа, призвать его к тому, чтобы заткнуть фогта кляпом на всякий случай, уже было поздно, и дальше он шел, думая не столько о том, как наступить или вдохнуть, сколько о том, как при внезапной необходимости успеть броситься на идущего впереди, и сделать это тихо. Поворот фон Люфтенхаймер, однако, преодолел бесшумно, не выдав их ни звуком, вселив тем самым слабую и некрепкую надежду на то, что его относительное здравомыслие укоренилось надолго.

У двери, долженствующей открыть путь в залу, стриг остановился и, одарив Адельхайду извиняющейся полуулыбкой, перебросил ее через плечо, точно ковер, тут же посерьезнев. «Вы — вперед», — знаком напомнил он Курту и приподнял раскрытую ладонь.

Пять, четыре, три…

Когда пригнулся последний палец, сжавшийся кулак рывком опустился, дав отмашку, фон Вегерхоф ударил по двери ногой, распахнув ее настежь, и он сорвался с места, подтолкнув замешкавшегося фогта в спину.

Что прозвучало в донесшемся справа и сверху крике, Курт не разобрал, да это было и не важно — важно было то, что крик этот отозвался стальным звоном арбалетного болта, взбившего камень там, где он был мгновение назад. За спиной не раздался вскрик или шум падающего тела, а значит, и стриг избежал стрелы. Лишь теперь запоздало пришло в голову, что фон Вегерхоф, хоть и рассказал о тайном ходе, не уточнил, как именно и где он укрыт, и если сейчас один из летящих им вслед снарядов упокоит стрига, что, как тот сам признался, не так уж и сложно, отыскать этот выход в одиночку он попросту не сумеет. Разве что фогт все еще сохранится в этом состоянии внезапной уравновешенности…

До раскрытой двери часовни оставалось несколько шагов, мысли были поглощены лишь тем, что происходит там, за спиной, и тем, как не попасть под бьющие вдогонку стрелы, и когда что-то с пронзительным визгом вылетело из темноты одной из ниш, он просто не успел увернуться. Курт покатился на выложенный двухцветной плиткой пол, видя перед собою горящие глаза и распахнутый рот с двумя рядами неправдоподобно белых зубов. Оба арбалета выскользнули из разжавшихся ладоней, отлетев далеко прочь по гладкому камню; пальцы, жесткие, как веревки, вцепились в его руку, закрывшую горло, и лишь тогда он сумел осознать, что это не Арвид и не Конрад — Хелена фон Люфтенхаймер, всю эту ночь жаждавшая действий и крови. В плиту рядом с головой ударил тяжелый наконечник, оросив лицо брызгами камня, лишь чудом не угодившими в глаза, с галереи донесся испуганно-гневный окрик, и остатками разума, поглощенного страхом и злостью, осмыслилось, что стрелять в птенца своего нанимателя они не станут, не станут теперь и в него самого, пока он укрыт этим телом.

Это снова произошло само собою, без раздумий — висящие на запястье четки Курт забрал в пальцы, как, бывает, наматывают на кулак цепь в бесчестной уличной драке, и ударил в лицо над собой, вмяв деревянные бусины в висок с такой силой, на какую только был способен. Хелена завизжала, едва не оглушив, и отпрянула, прижав ладони к лицу; Курт вскочил следом и ударил снова — снова в лицо, в другой висок, попав по скуле и оставив на бледной коже крестообразный отпечаток.

Все случившееся заняло считанные секунды — это он осознал, увидев стрига, лишь теперь оказавшегося рядом. Бросив мельком взгляд на отвалившуюся к стене Хелену фон Люфтенхаймер, Курт ухватил ее за волосы, вздернув на ноги и подхватив на руки бессознательное тело, оказавшееся неожиданно легким, точно детское.

— Вперед, — подбодрил он фогта, замершего на пороге часовни, и ввалился за ним следом, услышав, как позади облегченно выдохнула Адельхайда.

— Отличный вышел щит; неплохо придумал, — отметила она, когда фон Вегерхоф толчком плеча захлопнул дверь и вопреки обещаниям аккуратно установил свою ношу на ноги; Курт поморщился, брезгливо сбросив с рук бледное тело с исчерканным ожогами лицом, и отступил на шаг назад.

— Ничего я не придумывал. Случилось спонтанно. Александер, долго стриг может быть в отрубе?

— Почем мне знать, — отозвался тот, вдвигая огромный окованный засов в петли шириной с две ладони. — На моей памяти кастета из святых четок никто не применял.

— Лучше убейте ее, пока она не пришла в себя.

Нельзя сказать, что о фогте Курт забыл, однако на этот голос обернулся с растерянностью. Фон Люфтенхаймер стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене тяжело, точно бы пробежать довелось не несколько десятков шагов, а не менее полумили.

— Она слаба в сравнении с прочими, — продолжил тот, глядя на неподвижное тело на полу, — однако все равно опасна.

В часовне царила почти полная темнота, две узкие бойницы с решеткой во внешней стене были закрыты толстыми ставнями, лишь слабые отсветы факелов из залы пробивались через круглый витраж под самым потолком, и невозможно было сказать, что за чувства сейчас отобразились на его лице. Мгновение прошло в полной тишине, нарушаемой лишь плеском воды, струящейся из стены в каменную чашу у входа.

— Это вы… о своей дочери? — наконец, уточнил Курт осторожно, и тот распрямился.

— Это не моя дочь, — выговорил фон Люфтенхаймер четко. — Моей дочери больше нет. Это — одна из тварей, и лучше вам убить ее.

— Мы возьмем ее с собой, — возразил стриг, когда он с сомнением посмотрел на неподвижное тело. — Арвид ценит своих птенцов, а в нашем положении заложник не помешает.

— Слуга и стрига за вашей спиной — это не заложники, — тихо отозвался фогт, закрыв глаза и тяжело выдохнув. — Это горячий уголь в мешке с порохом.

— Однако вы, как я вижу, вполне вменяемы, — заметил фон Вегерхоф, обходя алтарь вокруг и глядя на четыре огромных золоченых подсвечника подле него. — Стало быть, все не так плохо… Гессе, свяжи ее.

— Чем?

— Найди. Адельхайда, пошарь вокруг на предмет кремня. Вам будет нужен свет.

— За алтарем, в нише, — подсказал фогт тускло, все так же не открывая глаз. — Там светильник и огниво.

— Действительно, — согласился фон Вегерхоф, присев и заглянув в указанный тайник. — Гессе, поторопись.

Курт раздраженно отмахнулся, оглядевшись. Часовня была полупуста и безыскусна.

— Мне резать на веревки алтарное покрывало? — уточнил он; стриг установил зажженный светильник на пол, приблизившись решительными широкими шагами, и сдернул ремень с локтей фогта.

— Держите себя в руках сами, Эберхарт, — попросил он, не дав Курту возмутиться, и тот вздохнул.

— Я стараюсь всеми силами… Поспешите. Им потребуется не слишком много времени, чтобы оказаться здесь.

На то, как стриг ворочает тело Хелены, Курт смотрел настороженно, невольно отступая все дальше назад, а когда тот взгрузил ее на плечо, поморщился.

— Когда она придет в себя… — начал он, и фон Вегерхоф оборвал:

— Я успею среагировать. Она еще щенок. Не тратим больше времени; возьмись за дальний правый подсвечник, наклони в сторону алтаря и сдвинь влево. Быстрее.

Еще мгновение он стоял на месте, глядя на Хелену фон Люфтенхаймер и освобожденного фогта, и, наконец, развернувшись, прошагал к алтарю и взялся за указанный рычаг. Каменная тумба, задрожав, съехала в сторону, открыв узкий проход с оббитыми ступенями и вызвав мелькнувшую вскользь похвалу техническому гению стародавних строителей.

— Я первый, — отстранив его плечом, распорядился фон Вегерхоф. — Следом вы, Эберхарт. Имейте в виду, что, поскольку теперь вы свободны, в случае осложнений я церемониться с методами не стану. Заранее приношу извинения. Адельхайда, ты в самом деле способна двигаться сама? Плохо выглядишь.

— Ну, — пожала плечами та, — я не хотела жаловаться, однако, раз уж речь о том зашла… Я обескровлена, на дворе апрель, подо мной каменный пол, а я, если вы заметили, в исподнем и босиком. Нет, — пресекла она, когда Курт начал расстегиваться. — Оставь. Это твоя единственная броня.

— Возьмите, — все так же тускло подал голос фогт, сняв свой украшенный мехами камзол, и фон Вегерхоф нетерпеливо кивнул:

— Стало быть, двигаться можешь… Итак, ты за ним. Понесешь светильник. Гессе — замыкающий. Когда войдешь, по левой стене будет рычаг — он не замаскирован, найдешь сразу. Поднимешь его. Это двинет алтарь на место и закроет за нами вход. И все: слушать меня. Говорю стоять — стоять, скажу бегом — бежать. Прикажу не дышать — умрите, но ни вдоха. Ясно?

— Веди, — кивнул Курт, и стриг, поправив лежащее на его плече тело, развернулся к ступеням.

Фон Люфтенхаймер спустился следом, придерживаясь за стену, и когда вместе с Адельхайдой в темноту ушло дрожащее облако света, он осторожно шагнул на ступени, погружаясь в безвестность опасливо и настороженно. Клинок Курт держал наизготовку, не зная, готовиться ли более к опасностям со спины, нежели с фронта, и шел полубоком, глядя во мрак и ничего не видя за пределами трех шагов. Вообще говоря, полагать, что наемники, даже взломав или взорвав дверь часовни, сумеют отыскать тайный выход, было нельзя — наверняка Арвид не раскрыл столь важную информацию даже своим птенцам, судя по тому, что Конрад в отсутствие мастера не приложил особенных усилий к тому, чтобы отрезать пленникам путь к часовне.

— Здесь все должно быть в паутине, — шепотом заметила Адельхайда. — Ведь ходом не пользовались столько лет… Или пользовались? Эберхарт, вы или Арвид входили сюда?

— Мне было ни к чему, — откликнулся тот так же чуть различимо. — За него не поручусь. Возможно, узнав о ходах, он их опробовал.

В словах и движениях фогта все больше пробивались уверенность и хладнокровие, и Курт начинал посматривать на него с подозрением, не зная, радоваться ли уже начавшемуся исцелению и в очередной раз за свою пропитанную удивительными событиями жизнь увериться в действенности сил, чью помощь обретал уже не в первый раз, или же готовиться к стычке с наместником, чья воля на сей раз окончательно захвачена хозяином, выжидающим лишь удобного момента для нападения и столь даровито лицедействующим.

Под низким потолком среди близких стен было душно, и пламя светильника горело едва-едва, освещая лишь крохотную часть пути; кое-где пробившиеся сквозь камень длинные корни, похожие на встрепавшееся волокно, изредка задевали лицо, заставляя жмуриться, а облегающая со всех сторон тишина вскоре стала казаться громозвучным гулом, лишающим слуха…

— Стоять.

Едва слышный шепот фон Вегерхофа Курт разобрал с трудом, скорее догадавшись о том, что было сказано, когда стриг внезапно остановился, вынудив встать на месте всю их маленькую процессию. Мгновение он не двигался, и оглушительная тишина навалилась всей силой, давя крепче, чем каменные узкие стены вокруг.

— Он впереди, — коротко выговорил фон Вегерхоф, и фогт вздрогнул. — Назад. Живо.

Курт развернулся, едва не споткнувшись в темноте; светильник за его спиной бросал вперед длинную тень, заставляя скользить по каменному полу его искаженное темное подобие. Шаги людей позади звучали громко, слишком громко, наверняка слышимые тому, чью поступь было не различить и кто приближался теперь неотвратимо, отрезав им путь к свободе и жизни.

Рычаг на стене он рванул на себя торопливо, отступив от раскрывшегося прохода; сверху доносился мерный стук, замешанный на ругани и криках, яснее прочих примет говоривший о том, что наемники все еще по ту сторону массивной укрепленной двери. Поднявшись по ступеням, Курт осторожно приблизился к ней, оценивая состояние петель и засова; в створку с грохотом ударило что-то тяжелое, донесся хруст разбитого дерева и долгое, нечленораздельное упоминание Девы Марии в непристойном окружении.

— Мы в западне, — равнодушно сказал фон Люфтенхаймер; он обернулся.

— Мы еще живы, — заметил Курт ободряюще, и тот пожал плечами:

— Это и есть самое страшное, майстер инквизитор.

— Ну, Эберхарт, — возразила Адельхайда, быстрым, хотя и все еще неверным шагом идя вдоль стен и зажигая одну за другой многочисленные свечи. — Dum spiro, spero[206], помните?

— По крайней мере, я умру самим собой, — вздохнул тот, остановившись у чаши с водой, убегающей через каменный край в отверстие у пола. — Это уже немало.

— А я намерен выжить, — возразил Курт, отчаянно жалея об утраченных арбалетах. — Александер, как по-твоему, если на его птенцов воздействует сила Креста — сам Арвид подвержен ей?

— Если ты надеешься на святость этого места — напрасно, — откликнулся тот, закрыв проход за собою и сбросив тело Хелены на пол чуть в стороне от двери. — Часовня осквернена. Верно, Эберхарт? Наверняка, убив вашего капеллана, он именно это и сделал — хоть бы и par principe[207].

— Что-то они там притихли, — вмешалась Адельхайда, установив светильник в неглубокую нишу в дальней стене, и остановилась в стороне от алтаря, зябко кутаясь в фогтов камзол. — Обыкновенно это не означает ничего хорошего.

— И Конрад здесь, — тихо заметил фон Вегерхоф, медленно приблизясь к двери. — Лучше отойди оттуда, Гессе…

Курт успел сделать один шаг назад, от тяжелой створы, когда последние слова стрига потонули в звоне стекла — витраж под потолком разлетелся мелкими разноцветными брызгами, искрящимися в свете огня, и в часовню, словно вихрь пыли при порыве бури, сквозь маленькое круглое окошко влетело нечто темное, похожее на клочок темноты в мире света.

Конрад упал на пол, перекатившись через плечо и поднявшись на ноги за мгновение — за мгновение до того, как фон Вегерхоф метнулся навстречу, выдернув на ходу меч. Лицо птенца было искажено злостью — настолько человеческой, простой, понятной, привычной, что на миг забылось и то, кем является это существо, и все то, на что оно способно; этот миг Курт пребывал в готовности броситься вперед, вторгнувшись в начавшийся бой, в каковом, как показал опыт, и он все же чего-то стоит, а просторная замковая часовня — это не коридор, где не развернуться, здесь и шансов больше…

Часовня…

Сила Креста, способная противостоять этой твари…

«Часовня осквернена»; «если надеешься на святость этого места — напрасно»…

Резать на веревки алтарное покрывало…

Чаша с водой…

«Есть простая вода и есть ты»…

Алтарь уже дрожал, подвигаясь с места, когда Курт бросился к каменному престолу и сдернул тяжелое бархатное покрывало, загремев разлетевшейся по полу богослужебной утварью, мысленно принеся извинения Высокому Начальству за столь бесцеремонное обращение с Его имуществом. К каменной чаше у входа он рванул мимо дерущихся, едва не угодив под клинок кого-то из них, не успев даже заметить, чей именно; не тратя времени на то, чтобы снять четки, Курт сходу сунул руку в воду, не задумываясь уже над тем, верит ли сам в действенность создаваемого им в этот момент оружия.

— In nomine Patris…

Алтарь уже начал открывать темную пасть прохода, когда с последним произнесенным словом Курт швырнул покрывало в чашу, прижав негнущийся ком кулаком. Не дожидаясь, пока полотно намокнет полностью, он выхватил потяжелевший бархат из чаши, заплескивая пол вокруг, и, на ходу закручивая его в неплотный жгут, бросился вперед, ударив почти наугад, не особенно заботясь о том, кого из противников заденет.

Конрад споткнулся на выпаде, выронив оружие и схватившись за лицо ладонями, и из его горла вырвался даже не крик — вой пополам с шипением; на долю мгновения Курт застыл, все еще не веря в то, на что сам же надеялся, и ударил снова — от души, с потягом, словно exsecutor, бичующий заключенного. Тот согнулся, когда полотно угодило по ребрам, вмиг промочив сукно его одежды, и фон Вегерхоф саданул ногой под челюсть, взбросив птенца над полом и отшвырнув далеко прочь. Тот ударился о стену, повалившись и оставшись лежать без движения, безвольный, похожий на большую тряпичную куклу; стриг метнулся вдогонку, занеся меч для удара, и внезапно отпрянул, когда у его ног глубоко в камень ударил арбалетный болт.

— Даже не помышляй об этом, — явственно прозвучал подчеркнуто спокойный голос во внезапно наступившей тишине.

Тот замер, оставшись стоять подле лежащего на полу тела с занесенным над ним оружием и глядя на Арвида — тот стоял еще по пояс в открывшемся проходе; в опущенной руке был зажат разряженный только что тяжелый арбалет, а в другой, поднятой, в сторону фон Вегерхофа смотрел еще один стальной наконечник.

— Прочь от него, — четко выговаривая каждое слово, приказал Арвид. — Опусти клинок и отойди. Нет, — чуть повысил голос он, когда тот приблизил острие меча к открытому горлу Конрада; арбалет подвинулся в сторону, и Фон Вегерхоф остановил руку, когда наконечник уставился на Адельхайду. — Я попросил сделать простую вещь — три шага назад. Это стоит ее жизни?

— Смерть одного из вас стоит не одной жизни, — отозвался стриг, и тот поднял брови в показном изумлении:

— От тебя ли это слышу? Как меняется мир всего за несколько часов… Отойди от моего птенца, Александер. Иначе я всажу стрелу ей в живот, и она будет корчиться в предсмертных муках очень-очень долго.

Еще мгновение протянулось в безмолвии, и фон Вегерхоф, опустив руку с мечом, медленно отступил назад. Арвид неспешно поднялся на последнюю ступеньку, все так же целя в Адельхайду, и обвел взглядом собравшихся в часовне.

— Удивительная ночь, — заметил он серьезно. — Нечасто доводится провести время столь… неоднозначно. Что ж, нелегко сознаваться в собственных ошибках, но следует признать: я вас недооценил — вас обоих. Это даже в некотором смысле недурно. Приятно иметь достойных противников, это случается нечасто. Однако вы перебили моих слуг и едва не лишили всех птенцов; это уже не приятно.

— Больное самолюбие, — заметил Курт с усмешкой. — Это самая большая проблема подобных тебе тварей.

— Я редко дозволяю смертному столь долго и безнаказанно дерзить мне, — кивнул тот, — однако для тебя я делаю исключение. Своих планов относительно тебя я не оставил, мало того, последние часы лишь утвердили меня в моем мнении. Ты возвратишься в ту камеру, и следующей ночью ты по-иному взглянешь и на собственные слова, и на собственную жизнь. Думаю, вы сойдетесь с Конрадом. У вас много общего. И — мое предложение в силе; если, разумеется, твоя дамочка не станет делать глупостей. Тогда у нее есть шанс остаться в живых… ненадолго. Она самому тебе надоест довольно скоро, однако она будет неплохим начальным опытом. А вот с тобой, — под холодной улыбкой фогт распрямился, с явственно видимым усилием заставив себя не отступить, — у нас будет отдельный разговор. За измену я караю нещадно. И не надейся — просто смерть, быстрая или долгая, тебе не грозит. Ты будешь служить верой и правдой, вот только на сей раз я не коснусь твоей памяти — все, произошедшее до сей минуты, ты будешь помнить; помнить и страдать.

Зондергруппы у замка нет — это Курт осознал внезапно и четко. Отчего бы ни задержались бравые парни в броне, что бы ни было причиной, но факт оставался фактом: они не пришли к рассвету, как рассчитывал он и, наверное, втайне надеялся даже фон Вегерхоф. Арвид, осмотрев лес вокруг стен, возвратился с дальними замыслами на будущее, возвратился спокойным и невозмутимым, не насмехаясь над затаившимися в кустах людьми, что было бы, увидь он их и пройди мимо, не похваляясь победой, что, несомненно, сделал бы, если б группу захвата ему удалось перебить. Их нет. И не будет, пока не станет слишком поздно…

— Итак, остался ты, — переместив взгляд на стрига, кивнул Арвид. — Я не упомянул лишь тебя в своих планах.

— Я так опечален, — фыркнул фон Вегерхоф, и тот коротко усмехнулся:

— А вот это верно. Без шуток. Ведь сейчас ты осознаёшь одну вещь: все, что я расписал, станет возможным лишь после твоей смерти. Заметь, я не требую ни от кого из вас отпереть дверь и впустить сюда моих людей; как полагаешь, отчего бы это?

— Ты сам скажешь, — отозвался стриг; Арвид кивнул:

— Скажу. Тут ты прав. Скажу то, что уже говорил. Помнишь? За своих птенцов бьется мастер. Я — готов на это; у той способной девочки многое впереди, а с Конрадом у нас слишком многое позади, чтобы я вот так просто дал им умереть. А готов ли ты? Есть ли для тебя твои смертные друзья то же, что для меня — мои птенцы? Решим наш спор раз и навсегда. Если победу одержишь ты — я знаю, им не жить; если я — ты слышал, что будет с твоими смертными приятелями. Это справедливая ставка. Нечего размышлять, — заметил тот, чуть шевельнув арбалетом. — У тебя нет выбора. Если ты откажешься, я не стану стрелять в кого-то из них, я выстрелю в тебя. Ты не сможешь увернуться, ты знаешь, с такого расстояния не увернулся бы и я. Я нанесу рану, которая обездвижит тебя, после чего у тебя на глазах порву на части эту черноволосую куколку — медленно и очень болезненно; не говори, что тебя это не тревожит. Ты пришел за ней в мой замок, рискуя собственной жизнью, а стало быть, кое-что она для тебя значит. Но даже если я промахнусь, ничто не изменится: я просто стану убивать каждого, кто находится в этой часовне, а ты, разумеется, попытаешься мне воспрепятствовать, и драться со мною тебе так или иначе придется… Брось, Александер. Я только начал думать, что ошибался на твой счет, не заставляй меня возвращаться к прежнему мнению. Я понимаю, ты знаешь, что я сильнее, ты боишься схватки со мной, однако в том и есть жизнь — идти к цели через свой страх. Все зависит от того, насколько важна для тебя твоя цель…

— С той стороны хода есть засада из твоих наемников? — оборвал его фон Вегерхоф, и тот качнул головой, улыбнувшись:

— Нет. Вы сумеете уйти, если ты победишь. Если ты победишь, ты достигнешь своей цели: спасешь наместника, душу своего смертного друга и жизнь этой красотки. И избавишь мир от трех ужасных тварей; ведь и это важно для тебя, верно? Но — насколько важно?

— Даже не думай, — тихо выговорил Курт, и стриг качнул головой:

— Он прав. Выбора нет.

— Нет, — повторил за ним Арвид, когда тот шагнул вперед. — Без оружия. Мы разрешим наш спор так, как это всегда совершалось среди нас: только я и только ты. Никаких клинков. И если кто-то из них встрянет в наш бой…

— Никто не вмешается, — вновь оборвал тот, отбросив меч к стене, и, отстегнув ножны, отправил их следом. — Только я и только ты.

— Ты спятил, — шепнул Курт как мог тише, понимая при том, что и Арвид тоже слышит его. — Ты не справишься с ним один.

— Да, — согласился фон Вегерхоф; помедлив, неспешно поднял взгляд к небольшому Распятию над алтарем и уверенно докончил: — Но я не один.

— И последнее, — со снисходительной усмешкой добавил Арвид, обратясь к Курту. — Брось-ка сюда свое столь оригинальное оружие.

Помедлив, он смерил взглядом расстояние от себя до замершего напротив стрига и, размахнувшись, швырнул бархатный жгут, целя в лицо. Арвид отбросил прочь разряженный арбалет, перехватив покрывало, и, поморщась, оглядел зажатое в руке мокрое полотно.

— Неприятно, — сообщил он доверительно. — Не моё. Однако, как видите, в отличие от моих птенцов, я способен снести и это; по крайней мере, настолько, чтобы успеть должным образом ответить, если кому-либо придет в голову, к примеру, плеснуть на меня водой из той чаши. Твой мастер будет наблюдать, Александер. Не более. — Арвид отбросил покрывало прочь, и Курт успел увидеть, что кожа его ладони покраснела, точно от прикосновения к горячей стене очага. — Все, подобное этому, приравнивается к оружию и в случае использования рушит наш договор: тогда я начинаю убивать присутствующих.

— Никакого оружия, — заметил фон Вегерхоф, и тот кивнул, разрядив второй арбалет и бросив его на алтарь.

— Не бойся, — подтвердил он, отшвырнув стрелу в угол часовни, и, наклонив подсвечник, закрыл за своей спиной вход в тоннель. — Я не намерен жульничать. Это лишило бы все происходящее смысла. Надеюсь, сам ты ничего не припрятал?

— Не бойся, — повторил стриг, сделав еще два шага вперед, и тот сорвался с места — легко, словно подхваченное ветром перо, одолев расстояние до противника одним прыжком.

От удара ладонью в грудь фон Вегерхоф отлетел к колонне, подпирающей темный потолок, кувыркнувшись на пол; Арвид остановился напротив, поведя плечами, и кивнул:

— Вот тут-то бы тебе и конец… Но это лишь одно падение; ничего не значит. Вставай. Я знаю, ты способен на большее. Я хочу увидеть, на что.

Курт шагнул вперед — безотчетно, непроизвольно, и фон Вегерхоф вскинул руку:

— Нет! — жестко велел он, поднявшись на ноги, и, встряхнув головой, повторил: — Нет. Не вмешивайся.

— Если он победит с твоей помощью, — не оборачиваясь, заметил Арвид, — он так никогда и не узнает, чего же стоит на самом деле… Итак, будем считать, Александер, что ничего не было, и мы начали с начала.

— Будем, — согласился стриг, устремившись вперед.

Арвид уклонился легко, сделав лишь один шаг в сторону и ударив локтем по затылку; стриг вновь покатился на пол, на сей раз перевернувшись и вскочив на ноги одним не уловимым глазу движением, и тот одобрительно кивнул:

— Уже чуть лучше… А теперь довольно игр.

Да.

Довольно игр.

Жизнь — не игра, не доска из двух цветов.

Два цвета — два пути; всегда в этой жизни есть выбор лишь из двух путей. К свету или тьме. Избавлению или погибели. Согласию или отрицанию. «Еst est non non quod autem his abundantius est a malo est»[208].

Жизнь — игра.

Сумрак — время выбора. Рубеж избавления и гибели — стезя к освобождению. Грань между признанием и отрицанием — постижение. Есть просторная тропа меж двух путей. Кто не сумел понять это — обречен. Ты обречен.

Ты слаб. Ты так и не сделал выбора, так и не обрел свободы, не постиг себя самого. Теперь — поздно. Ты обречен.

Я выбрал давно. Обрел освобождение, не надеясь на него. Постижение собственной сути пришло из глубин себя.

Ты обречен. У тебя недостанет сил спорить с Судьбой. У тебя недостанет сил. Ты словно высохший лист на холодном ветру.

Folio sum similis, de quo ludunt venti[209]…

Я словно лист на ветру…

Ты обречен. Ты не можешь постичь того, чего не видишь. Тебя нет. Ты никто. Пылинка на дороге под моими ногами.

Я пылинка. Капля в огромном океане. Океан в маленькой капле. Я пылинка — крошечная пылинка, затерявшаяся в огромной Вселенной. Вселенная в одной пылинке.

Ты умрешь сегодня.

Я умру сегодня. Не спорю.

«Mundus sive vita sive mors sive praesentia sive futura omnia enim vestra sunt»[210]. Все мое.

Я уже умер. Я умер дважды. Я ждал третьей смерти давно, и если она придет с тобой — пусть так. Но мой последний путь ты пройдешь со мною вместе, ты, такая же капля, пылинка, ничто. Я готов. Готов ли ты?

Ему казалось — он готов ко всему. Казалось, что после всего увиденного и пережитого удивиться ничему уже не может, казалось — ничто уже не может изумить, потрясти, ошеломить.

Он ошибся.

Сейчас снова возвратилось то чувство, что овладело им на ночной улочке, когда впервые увидел, что это такое — две твари в схватке. Сейчас Курт вновь переживал ощущение собственной малости и потерянности, никчемности и беспомощности, видя перед собою лишь два вихря, не различимых глазу и разуму, два силуэта в тускло освещенной часовне.

Невзирая ни на какие угрозы, несмотря ни на что, наплевав на напыщенные рассуждения Арвида и запреты фон Вегерхофа — когда начался этот бой, он был намерен вмешаться. Курт рассчитывал добраться до разряженного арбалета на алтаре, до отброшенного в угол болта и пришпилить к стене эту пакость, ибо вполне отдавал себе отчет в том, что клинком добьется немногого — если уж птенцы едва не вышибли из него дух, состязаться в скорости с их мастером не стоило и надеяться.

Надеяться на себя не стоило — теперь это стало ясно совершенно. Помочь он не мог ничем; вклиниться в этот бой Курт просто не успевал, не успевал даже увидеть, где и кто из поединщиков находился в прошедший только что миг и где находится сейчас. Даже то, что было видено на темной ульмской улице, не шло ни в какое сравнение с происходящим здесь и теперь; здесь и теперь он не видел ничего — лишь промельк, скольжение полумглы в дрожащем свете пламени. Алый отблеск на стенах трепетал и бился, когда удары заставляли вздрагивать прогревающийся свечами воздух; подпирающие свод колонны, казалось, содрогались и готовились вот-вот переломиться, когда в них врезалось отброшенное ударом тело. Единственное, что удавалось заметить четко — чаще всего это было тело фон Вегерхофа. Чаще всего именно он оказывался прижатым к стене, и мельком удавалось отметить, что щека стрига глубоко ссажена о камень, а поперек правого плеча пролегают четыре широкие рваные полосы, и там, где ему доводится замереть хоть на миг, на полу остаются крупные багровые кляксы.

Казалось, мир вокруг застыл, и движутся лишь эти двое — стремительно, словно само время. И казалось невероятное — казалось, для них время застыло, словно оба здесь — и не здесь, словно где-то там, где они могут просто остановиться против друг друга, враг против врага, и просто говорить. Спорить. Убеждать один другого в собственном превосходстве. В собственной правоте. В собственном праве — на жизнь. На смерть.

Ты умрешь.

Я не спорю.

Ты умрешь.

Я готов. Готов ли ты?

Я буду жить — как всегда, как прежде.

Ты умрешь вместе со мной.

Я буду жить. Ты — умрешь.

Ты уйдешь вместе со мной. Я уходить не боюсь. А ты — боишься?

Ты боишься. Ты не знаешь, кто ждет тебя по ту сторону, и лишь потому так цепляешься за жизнь. Ты боишься всего, что тебе не известно. Всего, чего не можешь понять. Ты не знаешь меня. Ты не можешь понять меня. Ты не знаешь, чего ждать от меня. Ты сегодня понял, что это так, и — ты боишься. Боишься меня так же, как и всего того, что за мной. За мной твоя смерть.

Я буду жить.

Ты умрешь.

Признай это.

Я буду жить.

Ты умрешь.

Твоя стезя, твоя просторная тропа меж двух путей, окончится здесь, сегодня, сейчас. Оборвется в пропасть. Она была слишком долгой, ты проторял ее слишком безоглядно — и она должна была оборваться. Ее должен был прервать кто-то рано или поздно.

Не ты.

Ты умрешь.

Смирись с этим.

Я буду жить!

Ты умрешь. Ты уже это понял. Я вижу. Я вижу тебя.

Я буду жить!

Я вижу тебя. Я вижу твою жизнь. Ту тропу, что оборвется здесь и сейчас.

Я буду жить…

Я вижу тебя. Я вижу твою смерть.

Я буду жить…

Я вижу тебя.

Я буду жить…

Ты умрешь.

Я буду!

Нет. Тебя не будет.

Что-то изменилось — внезапно и неуловимо; что-то пошло не так — не так, как прежде…

В сторону фон Вегерхофа, прижатого к стене, выбросилась рука; он отклонил голову, и сжатый кулак врезался в стену, оставив в сером камне неглубокую вмятину. Стриг отшатнулся вправо, и от встречного удара в горло Арвид на миг остолбенел, хватанув воздух громко, с тяжелым хрипом. Фон Вегерхоф, не остановив руки на взмахе, ударил локтем в лицо, вывернулся позади, вмяв кулак в позвоночник и огласив гулкую тишину часовни явственно слышимым хрустом, и последним ударом под колени опрокинул противника на пол.

Арвид упал неловко, точно старец, потерявший опору на скользкой зимней улице, изогнув переломленную спину и сипло ловя вдох распахнутым ртом; ладони уперлись в пол, пытаясь поднять тело, зло царапнув камень, и фон Вегерхоф опустился коленом на грудь, вмяв его в точку схождения ребер. Занеся стиснутый кулак над его головой, стриг мгновение помедлил и ударил — но не в лицо, а в пол, глубоко пронзив ногтями ладонь.

На кровь, бегущую с поднятой над ним руки, Арвид взглянул мутно, вяло попытавшись отвернуть голову, но уже не стремясь подняться.

— Этого ты хотел? — выговорил фон Вегерхоф с усилием и прижал порезанную ладонь к его стиснувшимся губам, докончив севшим, охриплым шепотом: — Так пей.

Тот рванулся в сторону, вздрогнув и изогнувшись, силясь оттолкнуть его от себя; стриг надавил сильнее, едва не вмяв ему голову в пол, и поднялся, отступив на шаг назад от поверженного мастера. Арвид опрокинулся набок, давясь и кашляя, плюясь кровавой слюной, привстал, упираясь скользящими по камню ладонями, и упал снова, хрипя, точно загнанный конь.

— Добей, — плохо слыша самого себя, подстегнул Курт, и стриг воспрещающе вскинул ладонь.

— Нет, — отозвался он, не оборачиваясь, лишь отступив еще на один шаг от агонизирующего тела. — Пусть.

— Не дай Бог… — начал он, и тот коротко оборвал:

— Не даст.

Арвид уже не двигался, лишь пальцы хватались за горло, раздирая кожу и мясо, словно пытаясь выцарапать, исторгнуть то, что жгло его изнутри; в последний раз тело его содрогнулось, и он застыл, уставясь в потолок окаменевшим невидящим взглядом…

— Арвид!

Того, как Хелена очнулась, Курт не заметил, не заметил никто, пока она с надрывным воплем не бросилась к убитому мастеру; фон Вегерхоф шагнул ей навстречу, перехватив за удерживающий ее руки ремень, та забилась, силясь вырваться, и стриг отшвырнул ее прочь, с силой ударив о стену. Она сползла на пол, оглушенно зажмурясь, и осталась сидеть, тихо всхлипывая и бормоча проклятья.

— Неужто его больше нет… — проронил фогт, ошеломленно глядя на недвижимое тело посреди часовни. — Я не могу в это поверить…

— Я, кстати, тоже, — многозначительно заметил Курт. — Ты уверен, что он не встанет?

Фон Вегерхоф, не ответив, медленно прошагал к отброшенному перед боем клинку, подобрав, возвратился к убитому и, присев перед ним на колено, с короткого замаха ударил по открытой шее.

— Не встанет, — отозвался он, наконец, бросив меч на обезглавленное тело, и тяжело поднялся, держась ладонью за раненое плечо. — Свяжите его, — посоветовал стриг, кивнув в сторону все еще беспамятного Конрада. — Этот очнется — одной оплеухой дело не обойдется, а я сейчас несколько… утомлен.

— Как ты себя чувствуешь? — осторожно подала голос Адельхайда, и фон Вегерхоф болезненно поморщился, усмехнувшись:

— Parfait, mon chéri, vraiment рarfait[211]… Я только что убил мастера. Чувствую себя… неоцененным. Я ожидал хотя бы одного замечания в духе «это невероятно, Александер!». И, быть может, некоторой признательности моему Мастеру за помощь.

— Я что-то не видел небесного света, нисходящего на твою голову, — возразил Курт, подбирая алтарное покрывало, и, искоса подняв взгляд к Распятию, покаянно вздохнул: — Прости уж, Господи, но придется… Я, — продолжил он, разрезая мокрый бархат на полосы, — не видел также поразившей его молнии или чего-либо в таком роде. Да, ты одолел настоящего мастера; respectus тебе за это. Знаешь, я в Кельне слышал историю об одной старушке, которая при пожаре в ее доме вытащила на улицу сундук с барахлом, который потом тащили четверо здоровых парней… Это называется status affectum[212]. Ты был зол, за твоей спиной были мы, выхода не было… Как у той старушки. А теперь помоги мне скрутить нашего птенчика, и давайте линять отсюда, пока те, за дверью, не сообразили, чем ее снести.

— Быть может, безопаснее убить его? — с сомнением заметила Адельхайда, отступив в сторону, когда стриг перевернул Конрада лицом вниз, связывая его руки полосой тяжелого полотна. — Сдержат ли его такие путы, пускай и освященные?

— Сдержат, — уверенно отозвался фон Вегерхоф, затянув узел, и приступил к ногам, закручивая на них вторую полосу. — По меньшей мере, чуть ослабят.

— В конце концов, если он станет слишком активным, мы вполне успеем насадить его на меч, — добавил Курт, — а привести потом в норму — несложно. Адельхайда, это — живой стриг, и мы будем пытаться сохранить его таковым до последнего…

— Эберхарт! — внезапно замерев, повысил голос фон Вегерхоф, распрямившись, и он обернулся на фогта, застыв неподвижно на месте.

Тот стоял у тела Арвида, держа в руке брошенный меч стрига, и смотрел на лезвие пристально, словно надеясь увидеть что-то, не видимое прочим, в мутной стальной глуби. Курт медленно поднялся с корточек, шагнув от связанного птенца к нему, и фон Люфтенхаймер попятился, крепче сжав пальцы на рукояти.

— Господин фон… Эберхарт, — осторожно произнес Курт, — отдайте мне оружие.

— Против вас я его не применю, майстер инквизитор, — отозвался тот твердо, отступив еще на шаг, и он кивнул, шагнув следом:

— Это меня и беспокоит… Отдайте. Прошу вас.

— Это обвинение в измене, — тихо выговорил фогт. — Публичный суд. Публичная казнь. Позор на весь род, от предков до потомков. Что ждет моего сына? Бесчестье, изгнание, стыд… Не хочу. Не могу. Я не уберег дочь… у меня больше нет дочери. Не уберег себя. Я хочу сберечь хотя бы имя.

— Потеряв душу? — тихо докончил фон Вегерхоф, и тот кивнул, распрямившись:

— Тогда убейте меня вы. Скажите, что сделаете это — и я отдам вам меч. Но я не могу себе позволить предстать перед судом.

— Этого и не будет, — возразил Курт, медленно сдвинувшись еще на шаг вперед. — В этом деле вы пострадавший, Эберхарт. Вы не изменили, не предали, не замыслили заговор и не примкнули к нему. Вас не за что судить Конгрегации, и Император, поверьте, не станет; не делайте глупостей. Отдайте.

— Я слишком много знаю, — улыбнулся тот с усилием. — Барон — агент Конгрегации, верно? Иначе вы, майстер инквизитор, не общались бы с ним так запросто. Стриг-агент. Информация не для всех. Адельхайда… Дитя мое, мне жаль, что вам выпало пережить такое… но вы весьма легко это снесли. Слишком легко. Слишком просто влились во все то, что происходило этой ночью. И как вы трое держите себя друг с другом… Ведь и вы тоже служите Конгрегации. Не говорите, что я ошибаюсь, я старик, но не слепой и не дурак.

— Именно потому ваша жизнь так важна, — подтвердил Курт, видя, как подобрался стриг, готовясь сорваться с места. — Суда над вами не будет, поверьте. И никто не намерен вас устранять, если вы намекали сейчас на подобное развитие событий. Да, теперь вам известно многое, очень многое… и это хорошо. Не будет недопонимания в будущем, когда имперским служителям доведется сотрудничать с Конгрегацией в этом городе.

— Мне нет веры, — возразил фон Люфтенхаймер, и он качнул головой:

— Император полагал иначе, когда направлял вас сюда. Вы утомлены, Эберхарт. Отсюда сомнения. Но для человека в вашем положении — взгляните на себя! — вы прекрасно владеете собой. А теперь скажите, много ли таких, как вы, в императорском окружении? И много ли вы найдете тех, кто готов вот так, на меч, потому что не оправдал возложенных на него надежд?.. И вы хотите лишить Императора такого подданного?

— Поверит ли он мне теперь…

— Думаю, он все мною сказанное понимает не хуже меня, — ответил Курт уверенно. — Отдайте оружие, Эберхарт, и постараемся выбраться отсюда живыми. Нам будет нужна ваша помощь, в конце концов, а не ваше бездыханное тело.

— Но почему вы полагаете, что мне можно верить, майстер инквизитор? Теперь… теперь я сам себе не верю. Откуда мне знать теперь, моя ли мысль пришла мне в голову, мои ли желания руководят мною? Я даже не знаю, надолго ли мой разум возвратился ко мне, и не вздумаю ли я час спустя выкинуть что-то… неподобающее. Как теперь верить себе?

— Верьте Ему, — ответил стриг просто, кивнув на Распятие за его спиной. — Я поверил однажды, и не жалею.

Фон Люфтенхаймер медленно поднял взгляд на вознесенный над алтарем крест, потемневший от времени, и тяжело выдохнул, опустив руку и бросив клинок на пол.

— Надо уходить, — вымолвил он с усилием, и Курт кивнул, приблизившись и подобрав меч:

— Вот это верно. Мы все еще внутри замка, запруженного вооруженными людьми, и они, я думаю, не оставят попыток пробиться сюда, даже узнав, что их наниматель убит. Напротив — захотят уничтожить свидетелей…

Договорить он не успел, оборвавшись на полуслове и замерев; земля под ногами внезапно содрогнулась, а из-за каменных стен донесся близкий, оглушительный взрыв. Несколько мгновений прошли в безмолвии, а потом сквозь тишину прорвались крики и явственно различимый стальной лязг.

— Это еще что такое? — проронила Адельхайда настороженно, и фон Вегерхоф облегченно перевел дыхание, прислонясь к стене и медленно сползши вдоль нее на пол.

— Ну, — отметил стриг устало, — а вот и кавалерия.

Глава 29

Чтобы тело не дрожало от холода, поднимающегося от земли и облегающего со всех сторон, мышцы должны быть расслаблены. Сопротивляться холоду нельзя, надо пропустить его в себя; в себя — и через себя, позабыв и думать о нем, и тогда на стылой апрельской земле можно пролежать без движения час и другой, и третий, ожидая рассвета…

Бывало и хуже. Бывала душная июльская ночь, когда комары и мошкара пытаются состязаться в количестве выпитого с теми, от кого должны защищать стальные посеребренные наручи и высокий ворот, а под промасленной кольчугой и двумя слоями кожи собственная шкура томится, словно в разогретом очаге. Тогда, сколько ни усердствуй, преешь, как свинья, и не учуять полторы дюжины разящих потом тел может только стриг, которому кто-то из сородичей отхватил нос и закупорил дыру хорошей деревянной пробкой. Пройди в такую ночь один из них рядом, в пяти шагах — и всему конец. Однако, Бог дал, подобного casus’а еще не случалось. Не случалось — до сей ночи.

Такого прежде не бывало; первое гнездо, подлежащее зачистке, пребывало в покое и беспечности, и даже людская стража не подозревала ничего, второе же, состоящее из четверых зеленых по их меркам тварей, и вовсе было застигнуто во сне. Здесь же, этой ночью, происходило нечто решительно непонятное. Бойцы, закладывавшие взрывчатый пакет под петли калитки на заднем дворе, слышали в этом самом дворе суматоху и гомон; начальник стражи орал на подчиненных, кто-то орал на начальника стражи, кто-то грозился вздернуть проверяющего посты и утопить сторожевых псов. Ради того, чтобы сообщить о непредвиденных осложнениях, парням пришлось нарушить оговоренный план действий и отослать одного назад, сюда, в этот чахлый лесок вокруг лысого вырубленного пространства у замка. Перемен в планах вот так, на ходу, Келлер не терпел. Залогом любой успешной операции является именно тщательно выверенный план, когда каждый знает свое место и свои обязанности; мелкие поправки допустимы, но все же и они нежелательны.

Однако то, что случилось около часу назад, и вовсе выходило за всякие рамки: из замка явился стриг. И вел себя так, словно подозревал наличие зондергруппы. Наверняка десятка два седых волосков на голове прибавилось за те минуты, что тварь бродила в окрестностях замка, в кустарнике в нескольких шагах от залегших бойцов. Одно Келлер понял точно — когда все закончится, надлежит помолиться о здравии и долгих летах Альфреда Хауэра: выучка не подвела, и ни один из парней себя не выдал. В эти минуты припомнилось все и пригодилось все — все, что казалось когда-то чрезмерным и лишним. Когда-то казалось, что самое важное при подобных операциях — умение быстро двигаться, точно бить, видеть темноту и слышать шаги за спиной, и на единственных двух зачистках стрижьих гнезд в истории зондергруппы именно так и было. Однако сегодня волей-неволей пришлось вспомнить, как учился умеривать дыхание, удерживать сердце от желания сорваться вскачь. Удерживать страх от стремления захватить все существо, до последнего нерва и жилки в теле. Сегодня впервые довелось применить все то, что твердил Хауэр, на практике — до сей поры не приходилось лежать лицом на колких травинках, не видя, не слыша, где тварь, не зная, смотрит ли она на тебя или уже уходит прочь. Дышать — не дыша. Заставить сердце не биться так часто. Не биться часто. Почти не биться. Заставить душу не испытываться страха, разгоняющего кровь. Преодолеть страх так же, как холод — не противясь, пропустив его в себя; в себя — и через себя, позабыв и думать о нем. Это похоже на временное помешательство. На сумасшествие. На безумие. Ежемгновенно помнить о том, что забыл. Это похоже на ту грань меж явью и сном, когда в последний миг разумного существования осознаешь — «засыпаю». Растянутый на минуты миг.

Парни не подвели. Даже самые молодые, ни в одном деле ни разу не побывавшие — не подвели, выдержали, сумели. Эти несколько минут были испытанием едва ли не большим, чем прошлые прямые столкновения с тварями лицом к лицу. Стриг не заметил людей. Ни одного. Пройдя в пяти шагах от них — не заметил… Существуй в зондергруппе особые награды — после этой ночи выдал бы всем, кто выживет, и прочим — посмертно.

Тварь ушла, и тут же снова явился один из взрывников. То, что парень, не знающий о явлении стрига, не столкнулся с ним, уходящим — не иначе чудо и Господне благоволение. В замке снова затеялась суета, вот только на сей раз стража орала не друг на друга, а друг другу; судя по услышанному, внутри был кто-то сторонний, не относящийся ни к стрижьей братии, ни к охране замка и очевидно не являющийся приглашенным гостем наместника. И этот кто-то доставлял обитателям явно немалые неприятности.

Работать в Ульме должен был Эрнст Хоффманн — об этом было сообщено, когда группа прибыла в предместье. Однако чуть менее месяца назад пришло уточнение: вместо него расследование ведет Курт Гессе, и именно по его команде надлежит явиться в указанную им точку. Курт Гессе… Когда Молот Ведьм запросил помощь в последний раз, зондергруппа явилась лишь для того, чтобы принять уже упакованного подозреваемого. И теперь в душе шевелились нехорошие подозрения касательно личности незваного гостя в этой крепости.

В предутренней редеющей темноте видно было даже отсюда, как за стенами во дворе мечутся факельные отсветы, как бегают огоньки по внешним стенам; криков здесь было не слышно, однако и они наверняка были. Что-то происходило там, впереди, и надо было срочно решать, надлежит ли снова поменять утвержденный план, или наплевать на все и ждать рассвета, как и намеревались изначально. Выбрать меж двумя путями. «Pro» et «contra»[213]. «Contra»: уклонение от плана чревато срывами и неудачей. До рассвета еще с полчаса, а это невообразимо много, когда речь идет о тварях, и той хилой серой мути, что потихоньку расползается по небу, явно будет недостаточно для того, чтобы существенно облегчить парням задачу. «Pro»: тварь, верховодящая в этом гадюшнике, только что лично убедилась в том, что опасности извне ждать не приходится. В гнезде в эти минуты находятся люди (или человек), отвлекающие на себя часть внимания охраны. Стража едва ли не вовсе позабыла о существовании внешнего мира за стенами. Все их внимание поглощено теми (или тем), кто внутри. Фактор неожиданности усугубляется вдвойне. Conclusio[214]: планы изменяются.

Этого момента Келлер тоже не любил. С молчаливой командой к началу активного этапа операции он перешагивал Рубикон, быть может, отделяющий многих из вверенных ему людей от жизни. Этим коротким движением руки он посылал их на смерть, и тот факт, что сам он так же будет рисковать своей шеей, не делал ни меньше, ни легче лежащего на душе камня. Из всей группы лишь шестеро знали на собственной шкуре, с чем придется столкнуться — пятеро выживших еще с пражской зачистки и он сам; кое-кто из остальных присутствовал при охоте на оборотня, с которым, кстати заметить, кровососы не идут ни в какое сравнение, а прочие — молодняк, жаждущий боя с тварями, но понятия не имеющий, что это такое.

Мастер и два птенца предположительно, если верить сообщению Гессе. И новообращенная. И людская стража. Кисловато…

Взрывник отправился обратно, к калитке у заднего двора, и в душе задрожала тонкая, едва слышимая и невидимая струнка — как и всегда за минуту до начала. Тишина. Последние мгновения тишины. Слышно просыпающихся птиц. Траву вокруг. Даже, кажется, слышно, как солнце карабкается к краю небосвода, цепляясь когтями за край земли, точно кошка, лезущая на стену. Тишина…

Взрыв.

Всё.

Начали.

Кони остались далеко — их не научишь лежать неподвижно, накрывшись маскировочным полотном, не дыша и придерживая сердце, и это вырубленное поле до снесенной взрывом калитки в стене надо пробежать на своих двоих, пока четверо взрывников одни удерживают этот проход. Еще одна заздравная молитва о Хауэре. Промасленная кольчуга, толстая кожа, клепаная и покрытая стальными шипастыми бляхами, шлем, сапоги со стальными полосами в голенищах, оружие — если все это взгрузить на весы, наверняка потянет не меньше, чем сам тот, на кого все это нахлобучено. Но сотня-другая шагов в сравнении с тем, что пришлось вынести в альпийском лагере — уже мелочь…

Сквозь едкий пороховой дым видно — все четверо живы и даже здоровы; стража во дворе и впрямь застигнута врасплох, их не больше десятка. Прочие внутри замка — оттуда слышны ругань и перекрикивания, однако не это занимает мысли. Главное — не видно тварей. Настоящий рассвет скоро, уже скоро, до него считанные минуты, но даже если они уже устроились на дневку где-нибудь в подвале — не могли же они не выйти, когда началось такое в их гнезде? Не подозревая о том, кто явился к ним, пребывая в уверенности, что на устранение любого человека им не понадобится много времени — не могли они не появиться здесь…

Или могли? Возможно, этой тусклой полумглы уже достаточно, чтобы они чувствовали себя неуютно? Засели и ждут в замке? Или просто надеются на стражу? Статистику составить было некогда, и какое поведение для них обыденно, а какое ненормально — дьявол их разберет…

***

Лязг и голоса у внешней стены стихли довольно скоро, чему Курт не удивился — все же зондергруппа Конгрегации свой хлеб с маслом ела не зря.

Тишина, вновь воцарившаяся вокруг, установилась надолго, и в часовне по негласному уговору также соблюдалось молчание. Конрад, уже пришедший в сознание, тоже не произносил ни слова — во избежание многообразных неприятностей рот избитого птенца был забинтован широкой полосой, отрезанной от все того же алтарного покрывала; Хелена фон Люфтенхаймер сидела так же молча, тихо всхлипывая и глядя в пол.

Тишина разрушилась от грохота в дверь, однако на сей раз это не было попыткой прорваться внутрь — попросту с той стороны кто-то с силой ударил в окованное дерево кулаком.

— Святая Инквизиция! — донеслось из-за тяжелой створы. — Открыть дверь немедленно, или она будет взорвана!

Мгновение Курт колебался, прикидывая, хватит ли у наемников выдумки на такой финт, и, взяв наизготовку вновь заряженный арбалет Арвида, вывесил Знак поверх куртки и отодвинул засов, отступив на несколько шагов назад.

Дверь распахнулась от удара ногой, обнаружив на пороге троих, похожих на чудовищных ежей из детского ночного кошмара — огромные стальные шипы топорщились не только на плечах, локтях и коленях, но и на груди, и, судя по всему, на спине, и Курт от души пожалел того стрига, что пожелал бы облапить такую добычу.

— Оружие на пол, — скомандовал тот, что стоял ближе, и, шагнув вперед, на миг замер. — Гессе, — отметил он, едва заметно покривившись, и Курт приветственно кивнул.

— Келлер, — отозвался он ничуть не более любезно; шарфюрер указал на пол острием вложенной в арбалет стрелы:

— Бросьте оружие, Гессе, и отойдите к стене. И — всем присутствующим, включая вас и даму: на колени и руки на затылок. Думаю, я не должен объяснять, что сейчас — ничего личного.

— О, ну, конечно, — согласился он, аккуратно положив арбалет на пол, и отступил назад, медленно опустившись на пол и подняв руки. — Совершенно ничего. Как всегда.

— Сарказм не к месту, — оборвал шарфюрер, переводя взгляд с одного связанного птенца на другого, и Курт пояснил, беспечно передернув плечами:

— Стриги.

Двое за спиной Келлера шумно выдохнули, что-то пробормотав, и тот нахмурился:

— Тихо. Дюстерманн, открой ставни. Начался рассвет, — нехотя пояснил он, пока один из бойцов, осторожно обходя людей в часовне, пробирался к дальней стене, — и если сейчас никого из вас не начнет корежить — можете подняться. Но резких движений не делать. Ты, — кивнул Келлер, обратясь к Хелене фон Люфтенхаймер, сидящей против бойницы. — В сторону.

— Не могу, — распрямившись, зло откликнулась та. — Я связана.

— Значит, отползи, тварь! — повысил голос тот, не дрогнув под взглядом сверкнувших в полумраке глаз.

Ставни скрипнули, распахнувшись, и Курт прикрыл глаза, глубоко вдохнув, словно вобрав в себя пробивающийся сквозь остатки ночи солнечный свет. В эту ночь стало казаться, что тьма вечна, что миновал уже не один день, и утра не бывало и не будет никогда…

— Ну, что ж, — вздохнул шарфюрер, — Гессе, вы можете подняться. Прочие смогут… или не смогут после того, как вы растолкуете, что здесь происходит и кто они.

— Эберхарт фон Люфтенхаймер, — пояснил Курт, вставая и указывая на фогта, и Келлер кивнул:

— Соучастник.

— Потерпевший, — возразил он.

— Вы сообщали, что…

— Ситуация изменилась, — перебил Курт. — Подробности позже — наедине; вашим людям детали знать не обязательно. Далее: графиня Адельхайда фон Рихтхофен. Потерпевшая. Барон Александер фон Вегерхоф…

— Стриг! — выпалила Хелена. — Если я связана — пусть будет и он! Он такой же!

— Гессе? — поднял бровь шарфюрер, и он снисходительно улыбнулся:

— О, Господи… Александер, будь любезен, подойди ближе к окну. Если этого недостаточно, — продолжил он, когда тот, выйдя в бледный световой луч, повернулся разными боками, демонстрируя себя, — можете подойти к нему, и он прикоснется к вашему серебрённому наручу. Кстати, не далее как день назад он за обе щеки уплетал говядину с чесноком.

— Он может ходить под солнцем! — не унималась Хелена. — И серебро ему не страшно! И… Он стриг!

— Беда с головой, — вздохнул Курт. — Случается при обращении.

— Да что вы, — хмуро произнес Келлер, переводя мрачный взгляд с одного задержанного на другого. — Ну, словом, так. Вы лично — свободны; можете перемещаться по замку, хотя не советовал бы.

— А я не хотел бы, — согласился он, — уже переместился достаточно.

— Прочие выходят в зал и сидят там под присмотром моих парней; невзирая на ваши заверения, Гессе, предупреждаю: в того, кто сделает нечто непотребное вроде попыток двинуться с места без дозволения, стреляют, не предупреждая. Дюстерманн, пару ребят сюда: пусть присмотрят за тварями… И, — продолжил шарфюрер, оглядывая фон Вегерхофа, — вам нужна помощь? Вы ранены? Весь в крови.

— Испачкался, — пояснил тот, и Келлер нахмурился:

— Плечо тоже?

— Вы еврей или араб? — поинтересовался стриг, и тот переспросил с явной растерянностью:

— Что?..

— Только эти жители пустыни, не имеющие понятия о христианском милосердии, добравшись до колодца, поят сперва мужчин и коней, а уж после женщин. Не знаю, как вы, майстер… как вас там… а я верный христианин и немецкий рыцарь, позвольте заметить, и я не намерен плакаться вашему эскулапу, когда рядом женщина, нуждающаяся в помощи. Вам это, разумеется, в голову не пришло, но это простительно, учитывая, с кем вам приходится общаться по долгу службы, а барон фон Вегерхоф еще никогда…

— Я понял вас, — болезненно поморщась, оборвал Келлер, вскинув руку. — Вам не нужна помощь. Госпожа фон Рихтхофен? Вам — нужна?

— Я не знаю… — тихо и несчастно проронила та, и шарфюрер нетерпеливо оборвал:

— Ясно. Гессе, как вы?

— Сломано ребро, — отозвался он. — Пока держусь.

— У вас кровь на шее, — заметил тот и, не дождавшись ответа, отмахнулся: — Хорошо. Итак, люди: поднимайтесь и выходите в зал. Вы двое, — обратясь к птенцам, жгущим его взглядами, снова повысил голос шарфюрер, — оставаться на месте. Без движения. Без глупостей. Или я выволочу в тот зал и вас тоже — прямо под тамошние окна.

— L’amabilité même[215], — покривился фон Вегерхоф, выводя Адельхайду в огромный зал, уже озаренный алым, все сильней с каждым мигом разгорающимся солнцем, и шарфюрер раздраженно сжал губы, глядя на него с подозрением. — Крепитесь, mon chérie, этот кошмар не должен продлиться слишком долго. Думаю, вскоре вы сможете оказаться в более приличествующей обстановке.

— Не терпится покинуть это кошмарное место, — слабо отозвалась та. — Боже, это был ужас, просто ужас!

— Ну-ну, — успокаивающе проговорил стриг, — теперь вы в безопасности — под надзором таких славных воителей, готовых защитить вас и от меня, и от себя самой.

— Замок не обследован полностью, — пояснил Келлер, — и препроводить госпожу графиню в одну из комнат не представляется возможным.

— О, не беспокойтесь, майстер… как вас…

— … шарфюрер, — с плохо скрытой злостью оборвал тот, и фон Вегерхоф шевельнул бровью:

— Еn effet[216]?.. Не беспокойтесь. Думаю, после всего, что бедняжке довелось пережить, лишние два-три часа ожидания в этой холодной зале не станут для нее особенно сильным испытанием.

— Присядьте, — сквозь плотно стиснувшиеся зубы выдавил Келлер, явно желая присовокупить к произносимым словам и другие, которых сказать не позволяли ни учтивость, ни осторожность. — И ждите. Замок вы сможете покинуть при первой же возможности.

Вероятного ответа фон Вегерхофа шарфюрер ожидать не стал, уйдя в сторону довольно поспешно, и Курт, невзирая на вечные и даже, можно сказать, традиционные трения меж oper’ами и служителями особых подразделений, проникся к бедняге искренним сочувствием. В происходящем тот понимал мало, надерзить в ответ не имел полномочий, и сейчас должен был стойко выслушивать колкости в свой адрес, продолжая сохранять выдержку и спокойствие. Однако, при всем сострадании к его незавидной доле, призывать фон Вегерхофа сбавить обороты Курт не стал — благодаря его нападкам и откровенно хамскому поведению шарфюрер теперь предпочтет держаться от их общества подальше, не влезая с расспросами без нужды и даже лишний раз не заговаривая. Адельхайда добавляла масла в огонь медленно, но неизбежно влажнеющими глазами, печальным выражением лица и дрожащими губами, что свидетельствовало о желании расплакаться по первому же удобному поводу, а Келлер, судя по всему, был из породы тех воителей, что в присутствии женской истерики теряются и не представляют, как быть и куда себя деть. Фогт предпочитал сохранять благоразумное молчание, живописуя крайнее утомление и апатию.

На скамьях у огромного каменного стола, занимающего центр залы, пришлось высидеть не менее часа под надзором молчаливого хмурого бойца, чье присутствие полностью исключало прямые разговоры по делу. В сторону господина следователя, изредка перебрасывающегося с прочими присутствующими редкими и ничего не значащими фразами, тот косился долго, оглядываясь вокруг, и, наконец, сделав шаг ближе, нерешительно окликнул.

— Вы ведь Гессе, верно? — уточнил боец, когда Курт вопросительно обернулся. — Хамельн. Полгода назад.

— Все верно, — осторожно согласился он, и тот, помявшись, кивнул в сторону часовни, понизив голос:

— Там вправду стриги? Вы в самом деле взяли двоих — живьем?

— Взял, — согласился Курт и, уловив тень зависти в глазах напротив, усмехнулся: — Не доводилось видеть еще?

— Нет, — признался тот со вздохом. — Надеялся — увижу сегодня… На что они похожи?

— На меня сейчас, — покривился он. — Того же цвета.

— Коппельдорф!

На окрик шарфюрера тот не обернулся, только поморщился, опустив взгляд и распрямившись, не повернув головы даже тогда, когда Келлер приблизился и встал рядом.

— Что ты сейчас не должен был делать? — поинтересовался шарфюрер угрюмо, и боец вздохнул.

— Разговаривать, — отозвался он кисло. — Только ведь это инквизитор, так?

— Считай — ты убит. Или хуже. Уйди с глаз моих, — тяжело отмахнулся тот, и Курт сочувственно вздохнул:

— Новички…

— И не говорите, — на миг словно позабыв о своей неприязни, согласился тот, глядя вслед подчиненному. — В чем умницы, а в чем… На два слова, — вновь возвратившись к прежнему настороженно-враждебному тону, кивнул шарфюрер, и Курт, поднявшись, отошел в сторону следом за ним. — Мы осмотрели замок, — продолжил он хмуро, — и в связи с этим у меня появились некоторые вопросы. Где ваш помощник, к примеру? Его трупа парни не нашли.

— Типун вам на язык, Келлер. Бруно здоровехонек… надеюсь. Сейчас он на дообучении, и я в этот раз работаю один.

— И Бог с ним. Не это главный вопрос… Что здесь происходило, Гессе? В коридорах настоящее побоище.

— Ну, не нахваливайте, — нарочито смиренно потупился Курт. — Так уж и побоище…

— Я, конечно, не следователь, — оборвал тот раздраженно, — однако сделать кое-какие выводы тоже могу. Большинство убитых убиты просто-напросто руками; я уже знаю, как это выглядит. На втором этаже мы обнаружили труп стрига с вырванным сердцем. Не знаю, что и думать о том факте, что у этого барона фон…

— … Вегерхофа?

— Фон Вегерхофа, — кивнул тот, — руки по локоть в крови. Полагаю, вы понимаете, Гессе, что я говорю вовсе не иносказательно. И вот тут мне на ум таки приходит обвинение, брошенное этой девчонкой.

— Вы всерьез? — снисходительно улыбнулся Курт, и тот нахмурился:

— Более чем.

— Ну, в таком случае, записывайте в подозреваемые и меня: навряд ли вы найдете на мне место, не угвазданное этой субстанцией.

— Вас никто ни в чем подобном не обвинял, против него же данное обвинение было высказано. С чего бы. А поскольку свидетельств обратного найти невозможно…

— Отчего же. Очень даже возможно, — возразил он, и шарфюрер умолк, глядя на него с настороженным ожиданием. — Некоторым довольно случайным образом мне удалось вывести, если так можно сказать, испытание на человечность. Я не стану тратить слова, Келлер, действие лучше любых слов. Пусть кто-то из ваших людей (или вы сами) направится в часовню, пустит кровь одному из стригов и брызнет ею хоть бы и на свой серебрённый наруч. Когда вы увидите, что произойдет, проведите ту же процедуру с кем-то, в ком вы уверены, и сравните результат.

Мгновение тот стоял молча, глядя на собеседника взыскательно и пристально, и, наконец, кивнул:

— Хорошо. Если и впрямь в этом что-то есть… Ждите здесь, — велел он, развернувшись, и быстрым, почти торопливым шагом направился к распахнутым дверям часовни.

Он возвратился спустя две минуты, и, приблизясь, приподнял левую руку с наручем, испачканным черным слизистым веществом.

— Кровь обоих дала один результат, — с легкой растерянностью произнес шарфюрер и, отняв взгляд от своего рукава, осторожно уточнил: — И так с любым?

— Можно приучить себя не бояться солнца, — кивнул Курт, — можно даже стерпеть чесночные приправы, можно со временем суметь брать серебряные монеты голыми пальцами, но кровь, Келлер, не обманешь. Вам показать, что случается с человеческой кровью, или…

— Ни к чему. Это я и без вас знаю. Давайте-ка лучше совершим логическое продолжение опыта. Надеюсь, ваш барон не станет брыкаться?

— Не позволю всякому встречному резать себя, — вздернул нос фон Вегерхоф, выслушав предъявленные ему требования. — Вы не лекарь, и что мне делать после, если вы заденете важное сухожилие? Оставаться по вашей милости увечным?

— При всем уважении, господин фон Вегерхоф, — со скрипом улыбнулся Келлер, — если вы не позволите это сделать, я разобью вам к Господней матери нос, и тогда материала для исследования будет вполне довольно. Снимите куртку, и я возьму кровь из вашей раны на плече.

— Она только перестала кровоточить, и вы хотите, чтобы я ради ваших изысканий распотрошил ее снова?.. Просто дайте мне кинжал, и я сделаю это самостоятельно. Собственным познаниям в области анатомии я доверяю несколько больше, чем вашим.

— Я не дам вам оружия, господин фон Вегерхоф, даже если стены этого замка рухнут, и в проломы хлынут дьявольские орды. Чем дольше вы упираетесь, тем более крепнут мои подозрения, и я бы советовал вам…

— Моим познаниям ты доверяешь? — оборвал его Курт, и стриг, подчеркнуто утомленно вздохнув, поднял рукав, вытянув к нему руку.

— С'est vraiment incroyable[217], — выговорил он раздраженно. — Подобных обвинений мне выслушивать еще не доводилось.

— Можете потом подать на меня в суд, — отозвался Келлер, и стриг пренебрежительно фыркнул:

— Вы смеетесь, майстер… как вас там..? Полагаете, у меня нет более важных забот? Mon Dieu, — поморщился он, когда Курт глубоко резанул по его руке. — Ты хочешь меня убить?

— Н-да… — вынужденно произнес Келлер, глядя на растекающуюся по наручу рубиновую жидкость. — Что ж, похоже, вы человек.

— Неужели, — отозвался тот саркастически. — Тогда, быть может, вы дадите мне что-нибудь, чем я мог бы перевязаться?

— Человек, — повторил шарфюрер, снова оттащив Курта в сторону, поглядывая на то, как стриг неловко и неумело завязывает порезанную руку. — И вы, что характерно, тоже. Не скажете, кто, в таком случае, убил того стрига столь нетрадиционным способом?

— Думаю, один из сородичей, — пожал плечами Курт. — Мне удалось услышать, что они повздорили между собою; один из них призывал на все плюнуть и уйти из замка. Судя по всему, он был слишком настойчив, и мастер решил его успокоить.

— А вы успокоили мастера, — докончил Келлер. — И еще с два десятка человек… Знаете, Гессе, часть моих парней, те, что уже знают, с чем пришлось бы иметь дело, вам благодарна. Другая часть, новички, готова вас убить. Сам я колеблюсь в выборе. Почему вообще вы здесь оказались? Зондергруппа была на подходе, зачем вы полезли сюда с этим хлыщом?

— Графиня фон Рихтхофен была похищена стригами и содержалась здесь. Ждать было нельзя, ибо время прибытия ваших парней, Келлер, оставалось неизвестным, посему я принял решение проникнуть в замок и спасти бедную женщину. Поскольку же она является невестой барона фон Вегерхофа, он также не счел возможным оставаться в стороне.

— Я настолько похож на идиота, или у меня сегодня просто такой дурацкий вид после четырех часов лежания под кустом у этих стен? — мрачно поинтересовался шарфюрер. — Эту сказку, Гессе, вы будете рассказывать горожанам, кое-кто из которых после наверняка сложит красивую балладу о доблестном рыцаре, ринувшемся спасать суженую в компании с великодушным и напрочь благочестивым инквизитором. Это не в вашем духе. Чтобы Молот Ведьм в нарушение всех предписаний, без поддержки и подготовки сунул голову в осиное гнездо ради какой-то графиньки, потому что она невеста его приятеля… Я не вчера родился. И с вашим бароном не все гладко. Он наш агент, так?

— Я этого не говорил, — возразил Курт, и тот тоскливо вздохнул:

— Значит, я прав. И девку наверняка пришлось спасать только ради того, чтобы он не передумал насчет своего служения; я всегда считал агентуру нашей ахилловой пяткой. От нее порой проблем больше, чем пользы… А теперь главный вопрос: что с фогтом? Каким невероятным манером он скакнул из подозреваемых в потерпевшие?

— Некоторое время он находился в подчинении у мастера, — пояснил Курт, понизив голос. — И этой сказки, Келлер, ни горожанам, ни даже вашим людям знать не надо. В идеале этого не надо было бы знать и вам самому, но у меня нет выбора, ибо вы единственный представитель Конгрегации на многие десятки миль вокруг, и мне попросту больше не от кого ожидать поддержки и содействия. Деталей раскрыть не могу. Для вас должно быть важно одно: сейчас он избавлен от влияния мастера, пребывает в своем уме, однако никто не скажет, есть ли это эффект постоянный, или же надлежит ожидать рецидивов. Посему, когда прибудем в Ульм, господин фон Люфтенхаймер должен будет пребывать в полнейшем удобстве, окруженный уважением и — охраной. При малейших странностях с его стороны вы должны звать меня. С самим фогтом обращаться при этом надо вежливо, аккуратно и бережно, даже если он кинется на вас с кулаками или оружием.

— Иными словами, если он начнет калечить моих людей, я должен отвешивать ему поклоны?

— Близко к истине.

— Так в каком качестве мне воспринимать его — как подозреваемого, свидетеля, потерпевшего?

— Как натерпевшегося свидетеля, подозреваемого в возможном покушении на самого себя. Келлер, — попытавшись сбавить тон, вздохнул Курт, — наместник — ценность, это главное, что вам надо помнить. Он в благоволении у Императора и испытывает к нему столь же сильное ответное почтение; а после этой ночи фон Люфтенхаймер станет ощущать и не меньшее уважение к Конгрегации. И благодарность. При всем благоволении к нам трона, взаимодействие с имперскими службами, сами знаете, не всегда столь гладко, как нам бы хотелось; фогт — хороший шанс это взаимодействие наладить. Человек, питающий благие чувства к Конгрегации и верно служащий Императору в таком городе… Хотите взять на себя ответственность за его утрату?

— В таком случае, не следует и доверять его мне. Надлежит препоручить заботу о наместнике тем, кто сумеет противопоставить его возможным бзикам нечто более действенное, а главное, менее вредоносное для здоровья, нежели мои способы воздействия.

— Так и будет, — кивнул Курт, — и как только мы возвратимся в Ульм, я тут же отошлю запрос на всех нужных в нашем положении специалистов, однако, поймите сами, до того минует не один день. Ничего, Келлер. Фогт человек неглупый и сам осознает ситуацию, а посему не станет впоследствии злобствовать и простит вам даже переломленный нос и вывихнутые руки. Главное не перестарайтесь.

— Господи, — вздохнул тот тяжело. — Ну, положим, этот вопрос решен. А что с дамочкой и бароном?

— Графиня фон Рихтхофен может остаться в Ульме, если таково будет наше требование (а оно будет — она свидетель); ей с радостью сдадут комнаты в самых лучших гостиницах. Скрываться она не станет и на любые мои вопросы ответит. Барон и вовсе имеет собственный дом в городе, где и можно будет его разыскать в любой час, кроме тех, что он посвящает делам. О них можете не тревожиться, Келлер. Не они главная наша забота.

— Вот именно, — многозначительно согласился шарфюрер. — Стриги. Это то, на что я не рассчитывал. Такого и в голову не могло прийти — что удастся захватить кого-то из тварей живым. А уж двое…

— Девчонка не столь опасна. Она удручена смертью мастера, сбита с толку, а кроме того — обращена совсем недавно и не знает собственных сил. Проблема — тот, второй. Этот способен выкинуть фокус.

— Он связан всего лишь какой-то тряпкой…

— Это алтарное покрывало, — возразил Курт и, встретив обвиняющий взгляд, пожал плечами: — А что прикажете делать? Больше ничего под рукой не было. А покрывало перед этим было погружено в освященную воду.

— Бросьте, Гессе, — поморщился тот, — я не в первый раз хожу на тварей, я знаю, что они такое. Никакие Распятия и прочее, тому подобное, на них не воздействует. Пробовали.

— Я был настроен столь же скептически, — кивнул он, — однако это помогает. Оговорюсь: возможно, не всякое Распятие и вода не из всякой церкви на это сгодятся, однако при мне есть некий артефакт, дающий силу, способную противодействовать по крайней мере тому типу стригов, с каким мы столкнулись в этот раз.

— Да что вы? И что ж это за штука?

— Помните Пильценбах полгода назад? — уточнил он с усмешкой. — Помните, вы были несколько… так скажем — удивлены тем фактом, что я попросил вас быть как можно более учтивым с телом священника, что лежало в той церкви? «Пообходительней с трупом», как вы довольно своеобразно выразились. Так вот, данный труп сыграл немаловажную роль в той истории…

— Уже слышал.

— Отлично, — кивнул Курт. — Тот священник незадолго до своей смерти передал мне четки… в продолжение нашего с ним разговора… Не это важно, впрочем. Важно то, что они оказались способны оказать мне помощь этой ночью. От их прикосновения на коже стригов остаются ожоги, и вода, освященная путем их погружения, действует на тварей, как выплеснутый в лицо кипяток. Поверьте. Как вы понимаете, на шутки я сейчас настроен всего менее.

— Хотите сказать…

— Да. Разумеется, я предпочел бы хорошую цепь, однако за неимением лучшего освященные путы сдерживают его и даже, кажется, чуть ослабляют. Если пошарить в подвалах замка, наверняка найдется что-то вроде завалявшихся в углу кандалов, однако и упомянутые путы я бы советовал оставить.

— Сомневаюсь, однако, что у фогта в погребе завалялась также и пара гробов, а оные были бы весьма кстати — перевозить тварей ночью я не рискну, а днем мы их увезем недалеко. Разве что оставить здесь до прибытия специалистов; но это, как я понимаю, неудобно в смысле ведения расследования — все участники дела должны быть под рукой.

— Бочки, — предложил он. — Думаю, уж пара-другая пустых винных бочек здесь точно найдется. Они ребята худосочные; влезут.

— Однако найдется ли, куда их деть в самом городе? — усомнился Келлер. — Есть ли там должным образом снаряженная тюрьма?

— Будет.

— Через часок сможем уехать, — подытожил шарфюрер. — Для вашей дамочки отыщем какую-нибудь повозку; барон, полагаю, выдержит и в седле. Вы сами как?

— Доеду, — отмахнулся Курт. — Кстати сказать — с той стороны, в лесу, в овраге, привязаны три лошади. Это наши.

— Хорошо, — кивнул тот, — пошлю пару парней привести. Итак, вы, девица, барон… Еще одна повозка с тварями, шестеро людей…

— Шестеро людей? — переспросил он, не скрывая удивления. — Ваши бравые ребята смогли взять кого-то живым? вот это самообладание… Передайте им благодарность от меня.

— Нечего; еще зазнаются. Это их работа. Итак; десятка парней в сопровождении должно хватить. Остальные останутся здесь. Замок пуст, и кто-то должен присмотреть за челядью. Как полагаете, они замешаны?

— Не думаю. Однако многие из них уже осознали, что с гостями фон Люфтенхаймера что-то нечисто, и во избежание ненужных осложнений — вы правы, их лучше держать на глазах. Как быть с ними далее, я еще и сам не знаю; надеюсь, мне скажут.

— В город въезжаем по-тихому?

— Напротив, — возразил он. — Знаки — на виду. Лица кирпичами. Едем центральными улицами к ратуше. Грохоча копытами и доспехами.

— Не выйдет; этот доспех умышленно создавался бесшумным. Но идею я уловил, — понимающе усмехнулся Келлер. — Нарочно ради такого случая что-нибудь придумаем… Все настолько плохо?

— Не так чтобы, однако встряхнуть этот приют вольнодумства не помешает. И еще одно замечание: не гнобить городскую стражу. Не грубить, не помыкать, не задаваться. Я положил немало сил на то, чтобы хотя бы эта часть Ульма прониклась к Конгрегации теплыми чувствами; предупредите своих. Обращаться с солдатами, как с малыми детьми. С любимыми детьми.

— А с городским советом?

— А городской совет, Келлер — это племянники вашего соседа, которого вы на дух не выносите с раннего детства. Ничто, кроме рукоприкладства, лишним не будет.

***

Привратные стражи, заприметив издалека короткую колонну всадников в невиданной броне, засуетились, спешно проталкивая замешкавшихся в проходе пешеходов, верховых и телеги, преграждая путь диковинным гостям и держа руки на мечах; Курт подстегнул коня, выехав вперед, и солдаты заволновались, возбужденно переговариваясь. К воротам он подъехал первым, изображая приветственное лицо, и стражи на мгновение замешкались, не зная, надлежит ли им расступиться и пропустить ведомый господином дознавателем отряд.

— Это… — наконец, вымолвил один из них, — это что ж такое, майстер Гессе? Это кто с вами?

— Зондергруппа Конгрегации, — пояснил он, остановясь под взглядами, направленными на его залитую кровью порезанную куртку. — Будут стеречь стрига.

— Стеречь… кого? — почти шепотом переспросил страж, сумев заговорить не сразу, и он повторил как можно беспечнее:

— Стрига. Сейчас он, обвитый освященными оковами, сидит вон в том бочонке, спрятанный от солнца.

— Штриг?.. Господи, неужто вы нашли его… А посмотреть можно? — с робкой надеждой попросил тот, и Курт вздохнул:

— Извини. Никак. Откроешь крышку — и кого я буду допрашивать? Горелый труп?

— Чего его допрашивать, — вклинился второй солдат, — прибить кровососа на месте!

— Ошибаешься, — посторонившись, чтобы пропустить зондергруппу, яростно стучащую копытами по каменной кладке у ворот, возразил он. — Узнать у него можно много интересного. К примеру, не имеет ли он сведений о местах сборищ его сородичей. И еще: видите вон тех шестерых? Это люди. Простые смертные. Которые служили в их личной страже.

— В их? Он был не один?

— Трое, — все так же беспечно отозвался Курт. — Прочих двоих я убил.

— Но… люди — служили штригам? — неверяще, с нескрываемой ненавистью в голосе проговорил тот. — Господи Иисусе, это ж каким надо быть ублюдком…

— Хотелось бы, — кивнул он, — узнать, где это им удалось найти толпу народу, без зазрения согласившихся на такую службу. И многое, многое еще. Ну, а кроме того — парни, думаю, то, как будет корежиться под солнцем стриг, не вы одни захотите увидеть. Давайте-ка сохраним его в относительной целости до того дня. Чем он будет здоровей и крепче — тем дольше промучается.

— Ну, это все верно, только… Ну, хоть бы одним глазком…

— Знаете-ка, вот что, — решил он, — сперва мы устроим его в защищенном месте, обезопасим, а там будет видно.

— Мы им что — бродячие шуты с диковинками? — недовольно пробурчал шарфюрер, выслушав переложение этой беседы, и Курт вздохнул:

— Придется впустить пару-другую человек посмотреть на тварь, иначе по городу может поползти молва, что мы парим им мозги. Один фальшивый стриг здесь уже был, и обыватели вполне могут предположить, что Конгрегация пошла тем же путем. А учитывая отношение местного рата, я даже могу вам точно сказать, кто именно пустит и станет активно распространять сей мерзкий слух. А уж горожане подхватят его с готовностью.

— Швабы, — с отвращением выговорил Келлер, и он лишь невесело усмехнулся в ответ, придержав коня у поворота на широкую многолюдную улицу.

Городская жизнь пребывала в высшей точке кипения, и взгляды, обращавшиеся к едущим, Курт ощущал спиной, кожей, нервами, пытаясь вообразить, как их процессия выглядит со стороны. Келлер, весь вид которого свидетельствовал о его начальственном положении, и он сам, в крови с головы до сапог, во главе небольшой, но внушительной группы из десяти всадников в одинаковой броне, пугающей даже видавших виды ульмцев. Вывешенные открыто Знаки с отличающим их от прочих служителей Конгрегации изображением Георгия Победоносца, покровителя бойцов зондергруппы, сияли на ярком весеннем солнце, как хорошо наточенный топор палача.

Адельхайда, уснувшая в пути на одной из телег, одетая в платье, найденное в гардеробе Хелены фон Люфтенхаймер, завернутая в одеяло темно-синего цвета и оттого кажущаяся мертвенно-бледной, притягивала взгляды заинтересованно-испуганные, на фон Вегерхофа же, залитого уже засохшей кровью еще гуще, чем майстер инквизитор, глазели изумленно и непонимающе. Вторая телега с огромными бочонками, накрытыми от солнца, и вереница из шести плененных наемников, похожих в своей связке на угнанных рабов, под охраной двух бойцов влачились позади.

Стриг разминулся с зондергруппой, увезя с собой и все еще спящую Адельхайду, заверив майстера шарфюрера, что ни помощь, ни охрана не требуется, и засвидетельствовав от собственного имени и от имени госпожи графини, что покидать пределов Ульма никто из них не станет, что следующим утром он будет готов принять майстера инквизитора или любого служителя Конгрегации в собственном доме, если таково будет их желание, а госпожа графиня наверняка займет прежние комнаты на втором этаже «Моргенрота». Уже уезжая, фон Вегерхоф высказал надежду на то, что отчет о произошедшем и приглашение специалистам явиться в Ульм руководство Конгрегации получит скорейшим образом. Келлер пропустил это сообщение мимо ушей, для которых оно, собственно, и не предназначалось.

Во всем пути до ратуши шарфюрер сохранял мрачное молчание, блюдя рекомендованный Куртом образ и, судя по всему, не прикидываясь — по сторонам он поглядывал с неподдельным пренебрежением и враждебностью, граничащей с презрением, каковое выражение лица лишь обострилось, когда мимо, подрагивая в такт шагам, протрусило тело кого-то из ратманов, несомое пыхтящими слугами.

— Добро пожаловать в обитель самостийности, — усмехнулся Курт, спешиваясь у ступеней ратуши, и тот тоже медленно спустился с седла, оглядывая внушительное здание. — Главное, — посерьезнел он, — не теряйте выдержки. Это будет сложно; здешний совет, мягко говоря, зарвался вдали от крепкой руки. Нам надо освободить здание. Долой из ратуши всех, от бюргермайстеров до метельщиков.

— А стража?

— Стража поможет, — заверил он убежденно. — Думаю, кое-кто из них даже будет вам благодарен по гроб жизни, если вы прикажете ему спустить с лестницы пару ратманов.

Келлер не ответил, скептически покривившись и с трудом скрыв удивление, когда оба стража, оберегающие порядок на первом этаже, выказали немедленную готовность к любому сотрудничеству, лишь узнав о причине возникшего переполоха.

Ощущать за своим плечом пятерку бронированных парней со Знаками было приятно, как никогда — мелкие служители разбегались, как тараканы, при первом же слове, не пытаясь вступать в пререкания, и лишь канцлер, уходя, недовольно вздохнул и попенял майстеру инквизитору на столь несвоевременное прерывание напряженного рабочего дня.

На второй этаж Курт поднялся, даже не пытаясь сдерживать злорадство, и, когда в коридор выглянуло знакомое толстое лицо, взволнованное шумом и беготней, одарил обладателя лица приветливой улыбкой.

— Штюбинг, — констатировал он, когда ратман застыл посреди коридора. — Как удачно, что вы на месте.

— Что это тут происходит, юноша? — выговорил тот, глядя на бойцов зондергруппы и пару ульмских стражей за его спиной из-под нахмуренных бровей. — Ваше поведение начинает переходить все допустимые границы.

— Вы никогда еще не видели меня переходящим допустимые границы, к вашему счастью, — возразил он, кивнув стражам. — Заприте его в этой комнате. Он мне понадобится через некоторое время.

— Что?!. — выдавил тот оторопело и возмущенно, отступив на шаг назад. — Да какое право вы имеете отдавать подобные приказы!..

— Право, данное мне Святой Инквизицией, — отозвался он, махнув рукой, и солдаты нерешительно выступили вперед.

— Вы, двое! — зло вытолкнул Штюбинг, снова попятившись. — Вам платит город! Вам платит рат! Вы не можете исполнять чьи бы то ни было приказы, кроме приказов рата! Только подойдите — и можете не являться на службу завтра поутру!

— Завтра утром? Не явимся — не наша смена, — пожал плечами один из солдат, подступив ближе. — Будьте любезны, господин Штюбинг. В комнату.

— Руки прочь! — повысил голос тот, когда страж взял его за локоть. — Не смей, или следующую неделю до своего повешения ты проведешь в тюремной камере!

— В данный момент, — заметил Курт, — стража этого города перешла в ведение святой Инквизиции. Посему сейчас, Штюбинг, я услышал угрозу в адрес Конгрегации. Напомнить вам, чем это карается?.. В комнату, сукин сын, или я лично вгоню тебя туда хорошим пинком!

— Вы… — выдавил тот побледнев, — вы… Вы еще за это ответите. Я затащу вас в суд, юноша, и там мы поговорим снова — уже иначе!

— Ну, конечно, — благодушно согласился он, закрывая дверь за его спиной, и обернулся к солдатам, нервно топчущимся у порога. — Он будет говорить еще много чего, — пояснил Курт успокаивающе. — Не слушайте. Сейчас его слово силы не имеет.

— А к чему он вам, майстер Гессе? — нерешительно поинтересовался один из стражей. — Он замешан в этом?

— Нет-нет, не совсем. Помните подложного стрига — того, с кладбища?.. Его рук дело. Теперь, когда настоящий стриг найден, мне найдется, о чем с ним побеседовать. Но чуть позже. Пока же я попрошу вас стоять у этой двери и не выпускать его наружу. Он будет продолжать давить, грозить, плеваться ядом; пусть. Поверьте, с его стороны вам опасаться нечего.

— А если он просто попытается уйти?

— Под мою ответственность: дозволяю заломить руки и водворить обратно. Можете привязать его к стулу, если придется.

— Хорошо, — согласился страж, не скрывая удовлетворения. — Не волнуйтесь, майстер Гессе. Никуда не денется.

— Для чего он вам, в самом деле? — тихо спросил Келлер, пока они вновь спускались вниз. — Если он соучастник…

— Нет, не соучастник, — отозвался он, — однако отношение к делу имеет. Можете считать, что это с моей стороны маленькое использование служебного положения в личных целях.

— Не думаю, что предписания позволяют мне вам в этом содействовать, — заметил шарфюрер и, когда Курт раздраженно поморщился, беззаботно пожал плечами: — Однако я ведь и не содействую. Это местная стража с вами заодно, а я что? я просто стою в сторонке. Что у нас на очереди?

— Благоустроенные комнаты для наших постояльцев, — отозвался он, сворачивая к выходу. — За мной. В этом вам посодействовать придется.

Келлер, не ответив, лишь вновь передернул плечами, кивнув молчаливым бойцам, и направился следом.

Здание тюрьмы отстояло чуть в стороне, будучи одноэтажной постройкой с подвальными камерами и комнатами для стражи, каковая удивленно остолбенела при виде майстера инквизитора с эскортом.

— Сколько камер в рабочем состоянии? — поинтересовался Курт с ходу, ответив на растерянные приветствия, и солдаты, замявшись, переглянулись.

— Да все… — пробормотал один, неопределенно поведя рукой вниз.

— Заняты?

— Почти все…

— Кем?

— Ну, как… Пара должников… Несколько воришек — изловили сегодня на торгу… Один нищеброд — пытался клянчить у самых ворот без должного разрешения; его наши же убогие и побили, так и они тоже здесь, за драку. Четверо. Еще один — за грабеж… Всё.

— Всех вон, — распорядился Курт. — До единого.

— То есть… — страж запнулся, нахмурясь, и докончил с усилием: — То есть как это — вон? Без суда?

— Absolvo ad culpam[218], — приговорил он и повторил твердо и настойчиво: — Вон. Всех. Мне нужна пустая тюрьма. И еще одно: камеры для особо опасных преступников здесь есть? С цепями и глухой дверью?

— Да… — все еще потерянно проронил страж, переглянувшись с товарищем. — Да они все так устроены, просто не пользуемся кандалами — и все…

— Отлично. Надеюсь, еще не проржавели.

— Господи, что случилось-то? — не выдержал тот, нервно дернув рукой в сторону Келлера за его спиной. — Кто это с вами, майстер Гессе? Что происходит? Ради кого вот так вот всю каталажку опустошать? Вы, часом, не рат пересажать задумали?

— Нет, — вскользь усмехнулся Курт, — хотя искушение, не скрою, велико… Тюрьма опустошается ради одного заключенного. Очень опасного и могущего угрожать всем присутствующим, а преступления этих людей не настолько велики, чтобы желать им такой смерти.

— Такой смер… Матерь Божья… — шепотом вымолвил солдат. — Неужто вы его живьем взяли…

— Ведь я говорил, что возьму, — кивнул он, ощущая на себе неверяще-восхищенные взгляды. — А теперь я хочу, чтобы он дожил до того утра, когда сможет полюбоваться рассветом, а горожане — им самим. Гоните всех из камер в шею. Полагаю, они не станут особенно этому противиться.

— Уж я думаю, — серьезно согласился страж, с готовностью развернувшись к лестнице, ведущей вниз.

Магистратское обиталище опустело через полчаса; в здании ратуши царила непривычная для этого времени гулкая тишина, нарушаемая лишь тихими шагами бойцов зондергруппы, темница обезлюдела и того скорее. Солдат Курт изгнал также, напирая, дабы изгладить явную обиду во взглядах, на соображения их же безопасности, позволив остаться лишь тем двоим, что стерегли строптивого ратмана.

Вместилища с плененными стригами растащили в две камеры в разных оконечностях тюремного коридора, приковав обоих к стенам. Хелена фон Люфтенхаймер была помещена в самую дальнюю камеру, откуда нигде не было бы слышно ее крика, буде ей придет в голову привлечь к себе внимание: во избежание ненужных толков и урона репутации имперского наместника, его дочь было постановлено поминать погибшей. Растолкав по камерам наемников Арвида, Келлер разбил своих бойцов на группы, установив каждому время его смены в беспрерывной охране арестованных, и довольно решительно указал Курту на дверь.

— Идите, Гессе, — настойчиво порекомендовал он. — Вам надо прилечь, на вас лица нет. Можете не говорить, но я вижу, понимаю: вам от одного из них досталось, и не только по физиономии. У вас ворот в крови; я знаю, что это значит. И рана в боку. В вас крови наверняка осталось меньше, чем в дохлой мыши.

— Согласен, — не стал спорить Курт, — и обязательно последую вашему совету, но сперва закончу это свое личное дело. Я ждал этого часа давно, и сейчас никак не могу отказать себе в удовольствии.

Шарфюрер ответил недовольным взглядом, однако вслух не возразил, лишь вздохнув, когда у камеры с Конрадом появились два стража, ведущие с собою задержанного ратмана, извергающего проклятья с утроенной силой.

— Какого черта, в конце концов! — возвысил голос он, косясь на молчаливых стальных ежей по обе стороны от двери. — По какому праву… По какому обвинению вы задумали запереть меня тут? Это произвол!

— Запирать вас я не намерен, — оборвал Курт, — хотя и стоило бы. Вы сможете уйти через минуту, Штюбинг, после того, как я кое-что покажу вам. Прошу сюда, — уточнил он, отпирая дверь в камеру. — Вам это будет интересно.

Тот медленно шагнул вперед, остановившись у порога и косясь на майстера инквизитора с настороженностью, и он ободряюще улыбнулся, настойчиво кивнув в сторону двери:

— Смелей. Поверьте, такого вам видеть еще не доводилось.

Штюбинг подошел ближе, заглянув в приоткрытую дверь, Курт пихнул его в плечо, втолкнув внутрь камеры, и, закрыв створку, привалился к ней спиной. Мгновение царила тишина, потом звякнула цепь, и в доски с той стороны яростно забарабанили.

— Гессе… — остерегающе выговорил шарфюрер; он отмахнулся. — Это уж слишком. Если, не приведи Господь, тварь сорвется…

— Но ведь вы проверили оковы перед тем, как доверить им удержание такого существа?.. Вот видите. Будем считать это испытанием их на прочность.

— Откройте немедленно! — на пределе истерики донеслось из-за двери, и Курт нехотя отступил в сторону.

Штюбинг вывалился в коридор, похожий на беглеца из дома призрения для невменяемых, встрепанный и бледный; губы дрожали, пытаясь сложить какие-то слова, мельтешащие в его разуме, но никак не могущие попасть на язык.

— В чем дело, господин ратман? — с неподдельным удивлением уточнил Курт. — Вас так устрашил мой мифический стриг?

— Вы… — сумел, наконец, выдавить тот. — Вы… подвергли мою жизнь опасности!

— Отчего б это, — возразил он. — Стриг в Ульме — не более чем плод моего воображения, разве нет? Давайте-ка вы войдете еще раз, дабы убедиться в этом.

— Только посмейте! — взвизгнул тот, отскочив назад.

— Id est[219], — подытожил Курт неспешно, — вы хотите сказать, что там, прикованный к стене, стоит настоящий, не поддельный, реальный стриг?.. Разумеется, хотите, — сам себе ответил он. — И скажете — как и обещали (и даже клялись, напомню), прилюдно, во всеуслышание, с принесением извинений.

— Вы… — проронил тот, затравленно оглянувшись на вооруженных людей, на дверь камеры, на выход, и Курт устало махнул рукой:

— Убирайтесь.

— Вы за это еще ответите! — выкрикнул тот на ходу, рванув к лестнице с завидной для своей комплекции прытью, и откуда-то сверху, уже из-за пределов видимости, донеслось: — Псих!

Глава 30

Рекомендацию шарфюрера Курт исполнил, выпроводив оставшихся двух стражей, каковым прежде также был продемонстрирован задержанный стриг — правда, в отличие от ратмана, солдаты были пропущены в камеру под бдительной охраной бойцов зондергруппы. Оба покинули здание тюрьмы притихшими и бледными, и можно было не сомневаться, что о достоверности существования плененной твари станет известно всему городскому гарнизону и половине Ульма уже к этой ночи.

Сам он наступившей ночи не видел — поднявшись в одну из комнат для охраны, Курт просто выключился, как башенные часы, из механизма которых кто-то вынул одну шестеренку, и запустился снова лишь к следующему позднему утру, когда город вокруг уже шумел и волновался, точно осеннее море. Келлер обнаружился в здании ратуши, злой и взбудораженный; остаток минувшего дня и все утро его осаждали представители городского совета, возмущенные тем, что их лишили служебного помещения, и горожане, не знающие, куда и к кому теперь обращаться по вопросам, связанным с законопослушным существованием. Шарфюрер, не стесняясь в выражениях, посоветовал рату не выделываться и занять еще не снесенное старое здание совета, располагающееся невдалеке от главной площади; в случае необходимости пользования какой-либо документацией, хранящейся в архивах ратуши, было обещано впустить полагающихся к случаю лиц, всем же прочим было велено не околачиваться, не любопытствовать и пенять на себя, когда к ним будут применены силовые методы убеждения.

Фогт, пробывший все это время под замком также в одной из комнат охраны, к удивлению Келлера, оставался по-прежнему в своем уме и воле, а проспав несколько часов, и вовсе стал выглядеть «как нормальный». Посетив фон Люфтенхаймера, Курт убедился в этом сам — тот действительно производил впечатление человека вменяемого, разве что крайне утомленного и опечаленного, что, впрочем, от истины было недалеко. Прикинув все за и против, уже привычными действиями сотворив воды, Курт напоил наместника, как хорошо набегавшегося жеребца, от души, влив в него едва ли меньше кувшина, прежде чем убедился в том, что тот более не корчится в желудочно-душевных муках. На миг даже усомнившись в действительности произведенного освящения, он спустился в подвал и, отперев дверь камеры, с порога плеснул остатками воды в лицо Конраду, удовлетворенно кивнув и удалившись под яростный вой. Фон Люфтенхаймера, однако, было решено оставить под надзором еще по крайней мере на сутки, всем интересующимся объясняя сии действия его недужным состоянием. Что делать с ним дальше, Курт еще не решил. Продолжать держать его под замком и впредь — значит яснее ясного дать понять горожанам, что назначенный Императором фогт замешан в чем-то противозаконном, однако просто так отпустить его на волю, оставить без надзора вовсе есть риск, и риск немалый.

Положение всех заключенных, вопреки ожиданиям Келлера, также осталось без внимания — ни одного, даже быстрого ознакомительного допроса Курт проводить не стал.

— С людей особенно нечего взять, — пояснил он на недоуменный вопрос, — а с птенчиком я поговорю позже. Чем позже, тем лучше мне и хуже ему.

— А девка? — уточнил шарфюрер, и Курт вздохнул.

— Станет совсем дурно — придется накормить. Какая-нибудь овечка или крыса, на худой конец; с голодухи не побрезгует. Старший протянет и без того, а новообращенная без должного питания может стать опасной… или мертвой.

— А не Бог ли с ней? — хмуро возразил шарфюрер. — Все одно туда ей и дорога.

— Как знать. Много вам известно о них, Келлер?.. Вот именно. На месте руководства я бы оставил одного в живых ненадолго. На месте руководства я оставил бы самого безопасного, самого слабого. На месте руководства я торжественно и прилюдно казнил бы звероподобного дядьку, не демонстрируя толпе забитую, плачущую и, что немаловажно, довольно миловидную девицу. На их месте я бы запер ее в подвале и провел бы испытание всех легенд, преданий и слухов, касаемых стригов, а также исследовал бы ее организм на всю мощь современной медицины и алхимии… Беречь, — подвел итог Курт. — Если будет необходимо — питать, если понадобится — чесать за ушком. Если ради сохранения ее благополучия ей надо будет спеть песенку — собрать всю зондергруппу и выстроить в хор.

Келлер лишь поморщился, ничего более не сказав, и удалился прочь.

Курт вышел на улицу, залитую солнцем, чувствуя на себе взгляды горожан, вместе с тем их почти не замечая; это было постоянным и неизменным сопровождением любого серьезного расследования и стало уже привычной частью жизни. Взгляды настороженные, любопытствующие, ненавидящие, испуганные — весь спектр чувств человеческих. Сегодня к ним примешивалась доля удивления: наверняка наскоро оттертый от крови наряд майстера инквизитора слабо вязался с обликом почтенного торгового города.

Правду сказать, и сам город этим утром утратил немалую часть своей благопристойности: улицы шумели чуть тише, но чуть возбужденней, стражи смотрели вокруг хмуро и взволнованно, и гораздо больше было кучкующихся группками людей, обсуждающих что-то кто вполголоса, а кто и громогласно, не стесняясь в выражениях и эмоциях. На майстера инквизитора, проходящего мимо, пялились так же открыто, опуская глаза лишь при его приближении и наверняка ожидая растолкования наступивших в Ульме перемен.

Владелец «Моргенрота» окаменел при виде вторгшегося в его владения следователя, застыв в молчании и наверняка пытаясь соотнести в мыслях свое поведение несколько дней назад и наличие в городе бравых парней со Знаками.

— Майстер инквизитор… — проронил он неуверенно, и Курт, не поздоровавшись, потребовал:

— Графиня Адельхайда фон Рихтхофен. Она еще здесь?

— Конечно, где ж ей быть; спит, насколько мне известно, — охотно отчитался тот. — Ее горничная прибыла этим утром, и совсем недавно она отказалась от завтрака, сказала — ей надо отдохнуть.

— Я поднимусь, — непререкаемо сообщил он, и хозяин лишь тоскливо вздохнул ему вслед.

Лотта открыла на стук тут же, улыбнувшись при виде гостя, и отступила в сторону, пропуская его внутрь уже знакомой комнаты.

— Я знаю, спит, — не дожидаясь объяснений, кивнул Курт. — С ней все хорошо, и Dei gratia[220]. Я, скорее, к тебе. Надеюсь, сумку с моими вещами ты не забыла прихватить, когда возвращалась сюда?

— Она стоит вон там, — кивнула в сторону соседней комнаты та. — Однако Адельхайда просила разбудить ее, когда вы придете. Думаю, ей интересно узнать о ходе дальнейшего расследования.

— Какой ход, я сам проснулся час назад, — возразил Курт, идя к указанной ему двери. — И на ее месте я бы подумал о собственном здоровье, а не о допросах и протоколах.

— Скажите ей об этом, — вслед ему посоветовала Лотта с усмешкой. — Только много ли будет с ваших слов проку; она никого не слушает. Отсюда все ее беды.

— Между прочим, я это слышала, — заметила Адельхайда, когда он, приоткрыв дверь, остановился на пороге. — Проходи. Какие новости?

Курт прикрыл дверь, медленно приблизясь, огляделся в поисках табурета и, не отыскав такового, присел на край постели.

— Новость первая: ты чудом выжила, — сообщил он недовольно. — Не хочешь потратить часть времени на то, чтобы насладиться этим фактом?

— Я наслаждаюсь, — кивнула та, усевшись и прислонясь к подушке спиной. — Вот уж третий час. И перед этим проспала всю ночь.

— И как спалось?

— Прилично, — кивнула Адельхайда, и он вздохнул, уловив едва заметное подрагивание в голосе:

— Кошмары?

— Да, — нехотя согласилась та, ответив не сразу. — Было. Лотте пришлось остаться со мной — я вскакивала раз десять за ночь. Мерзкие сны. И огонь горел всю ночь — не смогла уснуть в темноте… Надо с этим что-то делать, иначе конец работе.

— Ты оклемаешься, — возразил Курт уверенно. — В первую ночь после события, потрясшего психику, совершенно нормально видеть это событие во сне, и ассоциировать с ним схожее окружение вроде темноты — тоже вполне типично. Ты придешь в себя. Ты крепкая. Ты и вчерашней ночью держалась очень хорошо… И сейчас хорошо держишься. Слишком хорошо.

— Это как же понимать — «слишком»?

— Ну, не знаю, — пожал плечами он. — Могла бы хоть поплакать для приличия. Я бы героем себя почувствовал.

— А кем чувствуешь сейчас?

— Дураком, — откликнулся Курт, и она вздохнула, кивнув:

— И ты недалек от истины.

— Вот спасибо, — покривился он. — И это вместо благодарности? Передам Александеру. Он будет рад это услышать.

— Передай, — серьезно согласилась Адельхайда. — Хотя, я думаю, он и сам знает все то, что я могла бы сказать. И ты знаешь. Вы сделали глупость, когда пришли в этот замок, Курт. Большую глупость. Разумеется, я не стану говорить, что жить так уж плохо, что за спасение я вам не благодарна, однако это не отменяет того, что вы поступили непростительно безответственно.

— Ждать было нельзя, — начал он, и та строго оборвала:

— Вы должны были ждать. Поправь, если я ошибаюсь, но мне кажется — никто из вас не пошел бы на это, если б на моем месте был кто-то другой. Ты не пошел бы. Ты не стал бы ввязываться в рискованное дело, фактически не имеющее шансов на успех, если бы не личные причины… «Ни жен, ни детей, ни возлюбленных» — помнишь? «Это безопасно, рационально, не мешает работать и думать, не приводит к срывам и провалам». А еще — «Proximus sum egomet mihi»[221]… Помнишь, кто все это мне говорил?

— Не стану спорить с тем, — через силу согласился Курт, — что вся эта затея и впрямь была рискованной, однако нашим действиям есть вполне четкое логическое оправдание. Во-первых, ты агент, обладающий не просто важной — секретной информацией. И как знать, что там могло произойти. Если тебе станет от этого легче, идя в этот замок, мы готовились и к тому, что придется не вытаскивать тебя оттуда, а, напротив, оставить там навсегда. Если бы Арвид задумался над тем, что какая-то девица не удивилась появлению стрига в ее покоях, что она схватилась за оружие вместо того, чтобы упасть в обморок — он понял бы, что с тобой что-то нечисто, и спросил бы, что. А ты — не смогла бы не ответить. Вот тебе первая, самая важная причина. Тебя не должно было быть в замке, не должно быть вообще или не должно быть живой. И еще одно: мы сохранили фогта. Ведь вероятность того, что зондергруппа попросту уложила бы его вместе с прочими, гораздо выше, чем надежда на то, что — арестовала бы. А кроме того, мы взяли двух стригов живыми; этого те парни не сделали б уж точно.

— Да, — согласилась Адельхайда с улыбкой. — Все это можно сказать руководству; и ты скажешь, не сомневаюсь. И это будет неплохим оправданием вашим действиям. Вот только возразить твоим словам несложно. Тот факт, что два стрига попались живыми — случайность, и вашей целью это не было. О том, что фон Люфтенхаймер подвержен в некотором роде исцелению, что его можно сохранить для дальнейшей государственной службы — никто и не подозревал; уж вы не знали об этом точно. А что до меня… Зондергруппа была на подходе. Даже если бы она явилась на следующий день, если б при этом я выложила Арвиду все известные мне тайны, если б и мое полное подчинение свершилось бы к тому времени… Эти ребята зачистили бы замок, и в живых никого бы не осталось, и все тайны остались бы тайнами. Все проблемы были вполне решаемы и без вашего вмешательства.

— Мы сохранили ценного агента. Не факт, что этот агент остался бы в живых в случае штурма.

— А о другом факте вы не задумались? Ведь вы явственней некуда дали понять Арвиду, что он раскрыт. Вообрази, что нам таки удалось бы уйти через тот ход в часовне, а он остался — живой и здоровый. Что зондергруппа не пришла утром — что задержалась, и штурма не было…

— Медяк ей тогда цена, — буркнул Курт и, вздохнув, отмахнулся: — Я понял тебя. Но Арвид не ушел бы. Primo, он и понятия не имел, что зондергруппа по его душу уже в пути. Ну, а secundo — мы слишком крепко его привязали. Ведь он всерьез загорелся идеей моего обращения; а, без ложной скромности придется заметить, мне подобных он не видел — судя по реакции его птенца, до сих пор перед его давлением никто не мог устоять.

— Да, — передернувшись, точно от холода, проронила Адельхайда. — Ты смог… А меня он подчинил за мгновение.

— Зато ты успела ранить одного из них, — утешил он. — Кстати, кого?

— Самого.

— Вот, — наставительно кивнул Курт. — А когда на меня напал птенец, я едва успел понять, что происходит… Однако — я Арвида заинтересовал. Найти же меня после моего побега и таки совершить то, что намеревался — это было бы делом принципа. Вот одна причина, по которой он не покинул бы этих мест. А вторая — Александер так и остался не отведавшим мести, мало того, он перебил его слуг и почти всех оставшихся птенцов. Мало того, тот, кого он счел ни на что не способным и слабым, сумел подчинить его слугу — того, в темнице, и, пусть на время, перехватить контроль над слугой другим. Я разумею фогта. Никуда бы он не делся.

— Победителей не судят, — отозвалась та со вздохом. — Это единственное ваше оправдание перед руководством. Вы получили слишком многое, чтобы наложить на вас серьезное взыскание, однако… Однако, Курт, это было глупо. Я почти не удивляюсь действиям Александера, но от тебя я подобного не ждала.

— Я сам не ждал, — выговорил он с принужденной улыбкой. — Воистину женщина — орудие Дьявола.

— «Ни жен, ни детей, ни возлюбленных»…

— Теперь уж точно, — уверенно согласился Курт. — В этот раз нам повезло, но удача табуном не ходит. Если тебя снова утащит стриг или огнедышащий дракон — оставлю на съедение. Тебе стало легче?

— О, да, — усмехнулась та, передернувшись. — Гораздо.

— И все-таки мы с Александером сделали то, что никакая зондергруппа не сумела бы.

— И все-таки это было глупо.

— А люди часто делают глупости, когда… — начал Курт и, запнувшись, неловко кашлянул, зачем-то посмотрев в распахнутое окно. — Да… — неопределенно произнес он, не глядя на собеседницу. — Когда теперь уедешь из Ульма?

— До конца дознания я уж точно останусь, — словно не заметив его оговорки, ответила Адельхайда. — Во-первых, я замешана в деле как свидетельница и потерпевшая. Если я уеду до окончания расследования, могут задуматься над тем, кто мне дал такое право и почему. Во-вторых, как агент Его Величества я обязана остаться и наблюдать, дабы после отчитаться пред его светлыми очами. Он мне не простит, если что-то я оставлю без внимания, что-то не учту или не узнаю. Я тут императорские глаза и уши.

— Ты уже отправила отчет о произошедшем?

— Скоро здесь будут императорские войска, — кивнула она. — Как принято выражаться в таких случаях — «ограниченный контингент».

— Ограниченный — чем?

— Думаю, фантазией Императора, — пожала плечами Адельхайда. — К счастью, она у него чрезвычайно развита.

— Это обнадеживает… Надеюсь, Александер тоже ушами не хлопал, и конгрегатские силы тоже прибудут вскоре. Надеюсь, прежде императорских. Ничего плохого не хочу сказать о славных воинах нашего славного правителя, однако застолбить территорию хотелось бы первыми; кроме того, на аресте и допросах мои познания заканчиваются. Что и с кем делать дальше, мне должны указать сверху, дабы после не выяснилось, что я обратил в пепел какие-то важные планы и упования.

— Уже говорил с кем-то из арестованных? Что-нибудь узнал?

— Шутишь, — отметил Курт. — Я только проснулся. Для начала хотел убедиться в том, что вы оба в порядке, и поддержка запрошена. Выйдя от тебя, зайду к Александеру, выясню, отослал ли он одного из своих почтовиков, и тогда уже со спокойной душой займусь делом.

— Значит, у меня есть еще время для отдыха, — вздохнула она, сползая на подушку головой. — Все еще не могу отойти. Головокружение, слабость… А ты на ногах. И впрямь, о твоей выносливости не напрасно ходят легенды.

— Попросту у меня выбора нет, — покривился он. — Хотя я с превеликим удовольствием повалялся бы в постели тоже.

— Все зависит от желания, — улыбнулась та. — Найди способ добраться до этой постели.

— Я добрался до тебя в замке, заполоненном вооруженными людьми и стригами. Думаю, в комнату в гостинице я уж как-нибудь попаду.

— Нужно ли это, — посерьезнела Адельхайда, и Курт передернул плечами:

— Все возможные глупости уже совершены. Все ошибки, какие только мыслимы, сделаны. Чего опасаться теперь?.. А кроме прочего, как насчет многими веками практики учрежденного вознаграждения победителю?

— Бестактный, бессердечный, меркантильный, корыстный вымогатель.

— У женщин весьма странная манера говорить «да», — улыбнулся он, поднявшись, и отступил к двери. — Отдыхай. Силы тебе в любом случае еще понадобятся. Я еще вернусь — для продолжения допроса.

На его сумку, перевешенную через плечо, владелец «Моргенрота» взглянул мельком, ничего не спросив, но явно задумавшись над тем, откуда и почему она вдруг взялась, и не задумал ли майстер инквизитор начать конфискацию личных вещей госпожи графини; или, быть может, обрел от нее некое подношение, в просторечии именуемое взяткой. Курт вышел на улицу неспешно, сейчас жалея о том, что не отправился на свой обход верхом — вопреки дифирамбам, спетым ему Адельхайдой, ощущал он себя все же слегка разбитым и усталым, и голова, случалось, начинала кружиться слабо, но всегда неожиданно и противно.

От гостиницы он успел отойти на десяток шагов, остановившись чуть в стороне от запруженной людьми середины улицы и глядя на четверых носильщиков, с натугой ступающих мимо; в носилках покачивалось хорошо знакомое лицо Вильгельма Штюбинга. Мгновение помедлив, Курт развернулся и зашагал обратно, вновь переступив порог «Моргенрота».

— Графиня фон Рихтхофен снова снимает половину этажа, — предположил он, не дав растерянному хозяину сказать ни слова. — Верно?

— Да, майстер… — начал тот, и Курт кивнул наверх:

— Вторая половина свободна?

— Свободна, майстер инквизитор, — напряженно подтвердил тот.

— Отлично, — удовлетворенно кивнул он. — В таком случае — ее займу я.

— Что, простите? — оторопело обронил тот и, спохватившись, поправился: — В том смысле… Сколько комнат?

— Все. Ну, — подбодрил он, когда владелец замялся, — не стесняйтесь. Задайте вопрос, который вертится у вас на языке — «могу ли я себе это позволить». А впрочем, не надо, я отвечу сразу. Разумеется, не могу. Счет за услуги перешлите Вильгельму Штюбингу. Вы наверняка его знаете, это член вашего городского совета.

— А господину Штюбингу известно об этом? — осторожно уточнил тот, и Курт усмехнулся:

— Господин Штюбинг как член рата должен знать, чем карается невозвращение долгов, посему проблем с оплатой не возникнет, уж поверьте… Я поднимусь переодеться, а когда вернусь через час-другой, эта моя одежда должна быть отчищена. Надеюсь, к тому времени будет готов также и обед.

Обед готов был, и, судя по тому, что владелец ни словом более не обмолвился о деньгах, господин ратман о своем долге не забыл. От обеда, однако, майстер инквизитор отказался, повергши хозяина в состояние оскорбленного stupor’а; приготовленная снедь расточала дивные ароматы, однако сейчас, навестив фон Вегерхофа и убедившись в том, что голубь со срочным вызовом представителей Конгрегации отправлен еще вчера, голода Курт не испытывал. Стриг, как обычно, был застигнут за поглощением очередного кулинарного изыска, коим, как обычно, попотчевал и своего гостя. Обсуждать произошедшее в замке тот явно не желал, всячески обходя эту тему и уводя разговор, когда минувшие события поминал гость, и он оставил свои попытки, поведению фон Вегерхофа, в общем, не удивившись.

Задерживаться в «Моргенроте» он не стал — оставив большую часть вещей в одной из огромных, как дворцовая площадь, комнат, с изрядно полегчавшей сумкой Курт вновь направился к ратуше, проделав обратный путь под все тем же дождем из разнокалиберных взглядов разношерстной толпы. У самого магистратского прибежища толпа была куда реже, с переменным успехом маскируясь под всего лишь проходящих мимо, и человека, который уверенно зашагал прямо к нему, Курт выделил из этого скопища сразу, остановившись и подождав, пока приблизится молодой парень при оружии, в узнаваемом за милю сером плаще тевтонского оруженосца поверх кольчуги.

— Майстер инквизитор Курт Гессе? — уточнил тот, поприветствовав, и, получив подтверждение, пояснил: — Я послан к вам, чтобы передать просьбу моего господина. Он хотел бы с вами встретиться, для чего просит вас, если возможно, прийти в гостиницу, где он остановился.

— Доходчиво, — кивнул он, — однако мне хотелось бы знать, для чего, и о чем пойдет разговор. Я, видите ли, в эти дни человек довольно занятой.

— Разговор имеет отношение к вашему делу… Простите, но это все. Сам я ничего не знаю, а большего мне сказано не было, лишь это.

— Имя этого рыцаря, — потребовал Курт. — Я не хотел бы идти неведомо куда неведомо к кому; при моей должности это обыкновенно ничем хорошим не кончается.

— Разумеется, — согласился тот несколько торопливо, — это моя оплошность, майстер инквизитор. Его имя Раймунд фон Зиккинген. Он готов явиться и сюда, если вы не пожелаете прийти к нему на встречу, но полагает, что и ему, и вам, и делу более будет на пользу, если вы примете его предложение. Мне велено возвратиться с ответом, посему, если вам нужно время, чтобы подумать…

— Нет, мне не надо думать, — не дослушав, возразил Курт уверенно. — Как называется его гостиница?

— «Лиса и Гусь», — отозвался посланец, и он невольно усмехнулся:

— Хм, зато честно… Я приду. Когда и к которому часу?

— Это было велено оставить на ваше усмотрение, майстер инквизитор, мой господин готов принять любое ваше предложение.

— Тогда сегодня, пока я еще не погряз в делах совершенно и могу найти на это время. Через два часа.

— Я передам, — кивнул тот, чуть склонив голову и отступив. — Он спустится к вам в трапезный зал, майстер инквизитор.

— Это скверная идея, — поморщился шарфюрер, которому было велено искать некоего Раймунда фон Зиккингена в случае, если Курт не вернется в ратушу. — Идея пакостная и пахнущая дурно.

— Красноречиво, — отметил он. — Однако я сомневаюсь, что мне что-то угрожает. Такие встречи в моей практике уже происходили: как правило, с них я возвращаюсь с важной информацией, каковую иначе получить невозможно. Попросту некоторые люди не желают оглашать свое причастие к некоторым делам.

— Наверняка потому, что тогда им легче будет скрыться, бросив за столом в трактире ваш труп.

— А для вас, Келлер, — усмехнулся он, — все делятся лишь на два вида? На тех, кто служит в Конгрегации, и тех, кто желает ей немедленной погибели?

— Или медленной. Еще хуже. Оружие возьмите.

— Непременно.

— Ваш меч, кстати сказать, — уже вслед ему добавил Келлер, и Курт остановился, обернувшись. — Сегодня мой парень прибыл с первым отчетом по обыску замка; они нашли ваш меч в одной из комнат.

— Уверены, что мой?

— Герб на навершии рукояти — три пучка ивовых розог на зеленом поле, крест в верхнем правом углу…

— Мой, — согласился он. — Спасибо.

— Судя по всему, кинжалы, висящие на его гарде, также ваши. Можете забрать, оружие я сложил в комнате, которую вы заняли.

— Кстати, занял я также пол-этажа в одной из местных гостиниц, — упомянул Курт, уже уходя к лестнице. — «Моргенрот». Если меня долго не будет здесь, прежде чем поднимать панику и крошить ульмцев в капусту, удостоверьтесь, что я не сплю на мягкой постели в удобной тихой комнате.

— По соседству с той графинькой? — уточнил Келлер, и он строго возразил:

— По соседству с пострадавшей.

— Ну-ну, — хмыкнул тот, тут же посерьезнев. — Парни спрашивают — что трупы в замке? Через денек начнут попахивать.

— Закопать, — распорядился он. — Личные вещи сложить в отдельной комнате, если что важное и необычное — галопом ко мне посыльного. А сами тела — зарыть. Позовите на подмогу местного священника, пусть освятит землю где-нибудь в стороне от города…

— А как же ваши четки?

— Позовите местного священника, — повторил Курт настоятельно. — Пусть он потом разнесет слухи о количестве зверски убитых.

— Создаете себе славу мясника?

— Не помешает. Закопайте и прибейте сверху массивным крестом. Стригов, ясное дело, надо сжечь, для чего следует провезти их через Ульм, и чтобы на самой многолюдной улице с тел случайно сползло покрывало. Пускай полюбуются. Дрова, масла и прочее для дальнейшего уничтожения тел обеспечит магистрат; я договорюсь.

— А что делать с челядью? Какие задавать вопросы, каких требовать ответов?

— Никаких, — остерег Курт. — Вообще не разговаривать; вопросов не задавать, на них не отвечать, с глаз не отпускать. Я поговорю с ними сам, когда сумею найти время, чтобы съездить в замок.

— Вам с вашим ребром, Гессе, полагается лечь в постель на несколько дней, дабы не мешать кости срастаться, а кроме того, вы истощены и обескровлены. Вы так упорно отбрыкиваетесь от лекарской помощи, хотя издалека видно, что хороший порыв ветра снесет вас с ног, и вам ли разъезжать по предместьям?

— Благодарю за заботу, — откликнулся он, — однако кость не закроется быстрее, чем ей полагается природой, рану ваш эскулап зашил, а количества крови в моем организме он мне не пополнит — разве что напоит собственной… Будьте любезны разбудить меня через час, Келлер. Это все, что мне нужно.

***

Раймунд фон Зиккинген опаздывал — вот уж с четверть часа Курт сидел в трактире, который оруженосец упомянутого рыцаря поименовал громким словом «гостиница», за столом в полутемной шумной комнате, каковая была названа трапезным залом. «Лиса и Гусь» оказался постоялым двором средней руки, куда более привычным, нежели снятые нынешним утром покои или снимаемая прежде чуть менее роскошная комната; разумеется, здесь можно было нарваться на грубость со стороны разносчиков или равнодушие хозяина, кто-то из толпящихся постояльцев и посетителей мог наступить на ногу, не заметив этого, однако, в отличие от упомянутых заведений, здесь самым ходовым питьем было не вино, а пиво — на удивление пристойное и даже не пованивающее бочковой плесенью. Сидеть за столом просто так было нельзя, и майстер инквизитор неторопливо вкушал простой, без изысков, кусок жареной говядины, запивая все же не пивом, а, по совету лекаря, красным вином, вся дешевизна которого здесь ощущалась не только на вкус, но и на вид и запах.

Два соседа, оказавшиеся за одним столом с новоявившимся, дожевали свои порции торопливо и молча, испарившись в пространство, и сейчас Курт пребывал в полном одиночестве, выделяясь из пестрой галдящей толпы, оккупировавшей прочие столы. Не заметить его или спутать с другим было нельзя — Знак, снова вывешенный поверх, сиял на ползала, однако Раймунда фон Зиккингена все не было.

Тот появился, когда Курт уже твердо решил, доев, покинуть трактир. Присев напротив него, кряжистый, плотно сбитый воин аккуратно установил шлем подле себя, пригладив густо седеющие волосы, и уверенно предположил:

— Курт Гессе, инквизитор первого ранга. Ведете расследование касательно стрига в Ульме.

— Доброго дня, — пожелал он в ответ. — Вы задержались.

— Простите, — отозвался фон Зиккинген просто. — Не смог подойти раньше. Доброго дня, майстер инквизитор.

— Итак, — подбодрил он, когда в едва начавшейся беседе наметилось долгое затишье, — я есть я, и я действительно веду расследование. Собственно, оно почти закончено — стриг арестован.

— «Арестован»… — повторил тевтонец с невеселой усмешкой. — Как-то даже странно и непривычно слышать это обыденное слово в применении к такому существу… «Схвачен» — было бы как-то ближе к истине.

— Согласен. Протокольные тонкости, что поделать.

— Вам не терпится спросить, для чего я позвал вас на встречу, майстер инквизитор, — кивнул фон Зиккинген, оглядевшись вокруг, и чуть понизил голос: — С вашего позволения, я закончу обмен любезностями и перейду к делу, не стану отнимать ваше время понапрасну.

— Не буду возражать, — согласился Курт, и тот вздохнул, явно пытаясь произнести заготовленную им заблаговременно речь, но не зная, с чего начать.

— Я хотел рассказать вам одну историю, — пояснил тевтонец, — а также задать один вопрос, на который вы, надеюсь, в благодарность ответите.

Рыцарь умолк в ожидании, и Курт тоже заговорил не сразу, глядя в тарелку с недоеденным обедом и пытаясь решить для себя, какое поведение надлежит избрать.

Ссорить Конгрегацию в собственном лице с тевтонским орденом было бы крупной ошибкой, а именно это и произойдет, если сейчас, как обычно, ответить, что информация, связанная с расследованием, разглашению не подлежит, а сам Раймунд фон Зиккинген обязан сообщить Святой Инквизиции все известные ему сведения. Эти угрюмые ребята Императору не подчинялись, владели собственными немалыми территориями, подмяв под себя всю Пруссию, вели собственные малые войны, заключали собственные договоры и, что немаловажно, занимали срединную позицию в споре германского трона и понтификата. По дошедшим до конгрегатского руководства слухам, когда авиньонский Папа впрямую призвал Верховного магистра в союзники, тот ответствовал, что орден оберегает христиан от язычников, и не более, и в политику вмешиваться не будет, в откровенной и прямолинейной манере заявив — «Тамплиеры впутались — и где они теперь?»…

Орденские рыцари строго блюли устав, граничащий с почти монашеским существованием, не влезая в околопрестольные экономические перипетии, наверняка помня все тех же тамплиеров, каковых слишком большое участие в мирских делах до добра не довело. Было время, когда орден начал хиреть, превращаясь в военизированный монастырь вовсе, однако в один прекрасный день им был заключен договор с польским королем, осаждаемым дикими языческими племенами, и эта возможность пустить кровь себе и другим явно пошла тевтонцам на пользу.

Кое-кто из этих одолеваемых религиозным рвением вояк открыто поддерживал Папу в Риме, кто-то столь же гласно заявлял о своих симпатиях Императору, однако, пока Верховный магистр блюл нейтралитет, все это оставалось не более чем личными предпочтениями каждого, не имеющими силы и значения, как, к примеру, белый или сизый цвет исподнего, нравящийся тому или другому. К какой из упомянутых сторон принадлежит его нынешний собеседник, Курт еще не определил; по поведению тевтонца сказать было ничего нельзя — даже обуреваемый жгучей ненавистью к Конгрегации, тот не станет проявлять своей антипатии, затевать распрю или прочим способом вносить раздор в этот и без того грешный мир…

— Что ж, откровенно, — ответил Курт, наконец. — И дабы не вселять в вас ложных надежд, господин фон Зиккинген, быть может, начнем именно с вопроса? Сами понимаете, не мне выбирать, о чем я могу говорить, а о чем должен умалчивать.

— Хорошо; даже лучше, — согласился тевтонец, как ему показалось, с облегчением. — Вопрос, майстер инквизитор, такой: среди тех, с кем вам пришлось столкнуться в этом деле, не было ли… существа… со следующими приметами. Выше вас, быть может, на ладонь, темный блондин, даже, наверное, ближе к пепельному; глаза, соответственно, серые…

Глаза…

Его прежний цвет глаз теперь было уже не различить — сейчас радужка была льдистой, почти прозрачной; однако все прочее, чем дольше он слушал, тем все четче вырисовывало навсегда теперь запомнившийся образ того, кто держал его за горло в полутемном коридоре замка фон Люфтенхаймера и кто теперь стоял прикованным к стене в магистратском узилище…

— Вы опустили глаза и задумались, — оборвав сам себя, заметил тевтонец со вздохом. — Это значит — вы его видели… Скажите, сейчас он убит, или ему удалось уйти?

— Ответить на ваш вопрос, — снова помедлив, отозвался Курт осторожно, — я пока не смогу. Поймите меня сами, господин фон Зиккинген, это дело не назовешь заурядным, и любая мелочь может иметь значение без преувеличений судьбоносное. Боюсь, вначале я попрошу вас таки рассказать историю, которую рассказать собирались.

— Понимаю, — легко согласился тот, — я иного и не ждал. Однако вам придется набраться терпения, майстер инквизитор — история долгая и поначалу могущая показаться вам не имеющей к делу касательства.

— Слушать все, что мне рассказывают — моя работа. Я готов выслушивать столько, сколько придется, хоть вечер и ночь напролет, если это важно, а я не думаю, что вы пригласили меня сюда ради семейных воспоминаний.

— В некотором роде так оно и есть, — чуть улыбнулся фон Зиккинген и, посерьезнев, докончил: — И касается также дел нашего ордена, посему я был бы вам весьма признателен, майстер инквизитор, если вы не станете разглашать полученные сведения без крайней к тому нужды.

— Если это не будет крайне необходимо, — согласился Курт.

— Благодарю вас, — с достоинством кивнул тот и, усевшись удобнее, повторил: — История долгая. И давняя. Она началась, когда наш орден держал границу меж нашими владениями и территорией соседних языческих племен. Жемайтские лесные племена, майстер инквизитор; вам и не вообразить, что там скрываются за чудовища. Человеческие жертвы их богам — это лишь часть того, что можно рассказать о них; часть — но часть немалая. Многие из них поедают своих пленников — судя по всему, не оттого, что таково их постоянное питание, а из соображений ритуальных. Мы видели, как сердце вырвали и стали есть даже и прямо на поле боя, мы находили человеческие останки в их лагерях — недвусмысленного вида… Охрана границ была действием явно недостаточным, и мы продвигались вглубь, выбивая язычников из их поселений; если всего лишь отбросить их, они переводят дух, зализывают раны и бьют с новой силой, бьют с жестокостью, свойственной даже не всем идолопоклонникам, и жизнь всех, обитающих поблизости от рубежа, посему была просто невозможной. Я не стану похваляться, не стану говорить, что мы не несли потерь — все же лес, скалы, а то и болота, укрытая и чужая местность, которую мало захватить — надо ведь еще и закрепиться; однако мы продвигались. А однажды наткнулись на очередное племя — немногочисленное в сравнении с другими, не обученное; какая у них может быть выучка, сами согласитесь… Мы не разбили их сразу лишь потому, что не могли выследить место их обитания. Кругом были болота, в которых тропки меняются каждые полгода, и даже местные проводники не желали туда соваться. К тому же, это племя даже среди все тех же местных почиталось совершенно диким, и любому чужаку нечего было и надеяться возвратиться живым и целым из их владений. Мы били их, они отступали, после являлись снова, мы отбивались… Это продолжалось довольно долго. И вот однажды ситуация резко переломилась. Они стали… — на мгновение фон Зиккинген замялся, подбирая точное слово, и неуверенно договорил: — Не знаю, как и выразиться… Словно их подменили. Словно это были не какие-то лесные дикари, а — настоящая армия. Маленькая, плохо вооруженная, но армия. Со своей тактикой — весьма удачной, с использованием особенностей местности, собственных возможностей; возникало чувство, что ими руководит во всякую минуту боя единый разум. Словно некий полководец раздает им указания. Они наступали, точно по команде, и отступали, как будто получив на то приказ; причем не бежали — они отступали, слаженно и четко, перегруппировывались и нападали вновь или уходили так, что мы не могли их преследовать… И при том они стали втрое бешеней. Их надо было изрубить в куски прежде чем они умирали или хотя бы прекращали сопротивление; стрелы, как то было прежде, их уже не брали — в ежах меньше игл, чем было в тех, кто, наконец, падал. Да, у дикарей слабая чувствительность к боли не редкость, они и прежде поражали и стойкостью, и мужеством, прости Господи, но такое — было слишком даже для них. Словом — вы меня понимаете, майстер инквизитор?

— Вполне, — коротко отозвался он, и тевтонец кивнул, продолжив:

— И вот, когда наша первая… не стану скрывать — растерянность… несколько сгладилась, когда мы попытались противопоставить их внезапному ратному таланту собственный — вот тогда мы и увидели, чей именно разум повелевает ими. Мы видели человека, стоящего в отдалении, не принимавшего участия в бою, и видно было, что он отдает приказы прочим. Но ведь самое страшное заключалось в том, что эти прочие не могли его слышать. Его не могли ни увидеть, ни услышать хоть слово из его уст те, кто был в десятках шагах от него, окруженные криками, лязгом, шумом битвы; это было просто невозможно, но это было. Все повиновались его приказам, точно эти приказы произносились подле них.

— Малефик, — не предположил — констатировал Курт, и фон Зиккинген усмехнулся:

— «Малефик»… Знаете, майстер инквизитор, в этом слове есть что-то близкое, душевное… домашнее, что ли… Проще: колдун. Демон в человечьем обличье. Нечисть, способная внушить мысль напрямую человеческому разуму и (как знать), быть может, читать и наши мысли также, видеть заранее, где мы нанесем удар или развернемся. Мало того, отступив, через несколько дней они напали на наш форпост. Бывало, что и прежде особенно самонадеянные предпринимали подобные попытки, бывало, что доставляли при этом много неприятностей, однако потери не бывали большими. Но в ту ночь посланный на вылазку отряд полег целиком, и крепость едва выстояла — нас было немного. А их снова возглавлял тот человек. Мы попытались уничтожить его. Был приказ: игнорируя прочих, добраться до него, но — получившие этот приказ исполнить его не сумели. Они погибли еще до того, как приблизились к этому чудовищу, погибли не от стрел или их ножей, а просто умерли — умерли на месте.

— Но их атаку вы отбили.

— Отбили, но… Отряд, покинувший стены, погиб без остатка, а один из братьев исчез. Мы не нашли его тела на поле боя. Мы не могли их преследовать, мы не знали, где их обиталище, и… и смирились со смертью нашего брата. Это было больно и…

— … противно, — докончил Курт тихо, когда тевтонец замялся, и тот, бросив на него короткий взгляд исподлобья, болезненно поморщился.

— Да, — согласился фон Зиккинген. — Но сделать мы тогда не могли ничего. Мы обратились за помощью, снарядили местных, положив на это немало сил, уговоров, денег и посулов, да и, что греха таить, угроз… И довольно нескоро мы все-таки нашли их лагерь. Они жили в скалах, в пещерах, одевались в шкуры и ели на земле, их женщины были наравне с мужчинами в свирепости, их дети… Впрочем, это не имеет отношения к теме, — сам себя оборвал тот, повстречавшись с собеседником взглядом. — Главное состоит в том, что в их логово мы вошли легко, не применив и пятой доли собранных нами сил. Мы не обнаружили среди останков и костей тела нашего брата, не нашли пустого доспеха, но не нашли его и живым. И их жреца, того колдуна, что командовал ими — там тоже не было. Мы допросили оставшихся в живых дикарей, и они рассказали, что захваченного человека тот увел в свою пещеру, и больше его не видели, а две ночи назад оба исчезли.

— Вы выяснили, что за сила стояла за их жрецом?

— О, да. Мы выяснили… Наберетесь терпения еще на одну историю, майстер инквизитор?

— Я весь внимание, — кивнул Курт, и тот склонил голову в ответ:

— Тогда слушайте. Их жрецы готовили себе преемников, избирая тех, кто имеет склонность… способность к их бесовскому поприщу. «Кого слышат боги». Кто умеет достучаться до Дьявола. Это чудовище с юности подавало большие надежды, но тогдашний жрец имел своего любимца и потому не желал передавать ему своего места, и все уже склонялись к мысли, что в посвящении ему откажут. Как я думаю теперь, жрец тот просто испугался, когда увидел, что юнец сильней его самого… Бог знает, что на самом деле… Финалом в обучении и моментом посвящения в это дьявольское звание была традиция, заведенная еще во времена, которых никто уже не помнил. Претендент должен был отправиться в отдаленные от их стойбища места, на некую скалу (где, бывало, исчезали не в меру усердные охотники и где, по их суевериям, жили то ли духи, то ли боги) и провести там ночь. Судя по услышанному далее, прежние жрецы мошенничали в этом вопросе — бродили где-то по окрестностям, а поутру являлись домой. А тот — тот исполнил обычай в точности. Вот только он возвратился не утром — он пришел однажды ночью примерно «через оборот луны». Первым делом он убил вождя, потом порвал жрецов — в буквальном смысле; и, разумеется, своего конкурента по обучению. И возглавил племя сам. Все это время он являлся перед людьми лишь по ночам или в погоду, когда туман прятал солнце, скрытый этой их шкурой — знаете, с головой зверя, которая надевается на собственную голову, как капюшон…

— Стриг.

— На той скале, — кивнул тевтонец, — обитали они. «In petris manet et in praeruptis silicibus commoratur atque inaccessis rupibus, inde contemplatur escam et de longe oculi eius prospiciunt, pulli eius lambent sanguinem et ubicumque cadaver fuerit statim adest[222]»… Таковы были их «боги». И претендент на звание жреца, подчинившийся традиции, и в самом деле мог получить от них силу — сами знаете, какого свойства.

— Если возвращался живым.

— Верно. Я не знаю, как эти твари избирали достойного, по их меркам, кто мог войти в их дьявольское сообщество, но этого — они таковым сочли.

— И это безошибочно? Воистину гнездо стригов?

— Обиров, — поправил рыцарь, пояснив в ответ на вопросительный взгляд: — Так я привык их звать.

— Предчувствую еще одну историю, — улыбнулся Курт, и тот повел печами:

— Такова наша жизнь — одна история тянет за собою другую и далее… Вам наскучило?

— Господь с вами, господин фон Зиккинген, мне давно не доводилось выслушивать столь занимательных повествований. Прошу вас, продолжайте.

— Это слово вошло в мой обиход от моего родича, оставившего подробные записи об одном происшествии — тот также состоял в ордене, и на его долю выпало участвовать в бою с монголами при Лигнице. Случилось так, что он был в малом разъезде в предгорьях Паннонии[223]. Тогда еще орден не получил нынешнего опыта в ведении боя, каков он в обычае язычников, тогда еще трудно было совладать с конными стрелками, с небольшими отрядами, нападающими исподтишка… Словом, не орденский разъезд преследовал монголов, а, как ни скверно это признавать, наоборот. Преследование продолжалось по лесу и протянулось до темноты. Драться среди деревьев монголы не привыкли или не любили, да и отдых был нужен всем; сложилось так, что братья ордена и они заняли позиции неподалеку друг от друга, не нападая, но и не позволяя противнику уйти, и устроились на ночевку. Когда же спустилась глубокая ночь, на орденский лагерь напали. Невиданные существа с пылающими глазами, бледные, как призраки; так же, как призраки, они появлялись и исчезали — нежданно и невидно. Сколько их было, никто не заметил, но успели уловить, что были они почти голые и без какого-либо оружия, однако двое братьев, не сумев оказать никакого сопротивления, были утащены ими в темноту. Прочие лишь слышали крики… А потом крики стали слышны и со стороны монгольского лагеря. До той минуты кое-кто из молодежи выказывал уверенность в том, что это именно они устроили этот ночной налет, но старики сказали сразу — нет. Дикари, но это — не в их повадках. И оказались правы. Спустя некоторое время монголы вышли из своего укрытия, попросившись под защиту братьев; наверное, они полагали, что рыцари в броне будут более надежным укрытием от тех тварей. Однако плохо было всем. Они нападали всю ночь, но вместе от них удалось отбиться — как выяснилось, они не любят света, не любят огня, и факелы в паре с мечами могли их отгонять. Утром орденский разъезд и отряд язычников разошлись подобру, дав клятву избегать друг друга в бою. Не знаю, была ли эта клятва исполнена… Одного (всего одного!) в ту ночь удалось убить. Когда пришло утро, стало различимо, каковы эти создания на вид. Голые, лысые, белые, точно те черви, что живут в глубоких кавернах, не видя солнца… «Обиры» — так называли их карпатские обитатели, когда мой родич, возвратившись из разъезда, попытался выяснить у местных, что это ему довелось повстречать. Так и я привык называть их. И когда мы услышали рассказ тех жемайтских дикарей, те из нас, кто читали записи или слышали эту историю в пересказе — те тотчас поняли, в чем дело. Мы решили уничтожить богопротивных тварей. Мы знали, что они боятся света, что на солнце их тела разлагаются и обугливаются, и было утро, когда мы подошли к тому утесу…

— И у вас получилось? — с нескрываемым удивлением уточнил Курт; тот качнул головой:

— Нет. Когда мы пришли, они были уже мертвы. Их было с десяток, тощих, как скелеты, и таких же лысых, голых и бледных — и все они были убиты. Я достаточно видел в своей жизни, чтобы утверждать с достоверностью: убиты они были голыми руками… Видимо, получив от них свое посвящение, жрец вернулся и сокрушил своих богов. Не могу сказать, почему, но это и не есть самое важное. Важно — что существо, причинившее нам столько напастей, покинуло свое родное племя, покинуло родные места; он ушел, исчез, а с ним вместе исчез без следа и наш брат. Мы так и не нашли ни его тела, ни хоть останков, ничего. Лишь его распятие было совершенно случайным образом обнаружено на полу пещеры этого жреца в куче отбросов. Мы пытались узнавать у всех и всё, что только было возможным, искали, спрашивали, выведывали…

— Сдается мне, господин фон Зиккинген, — предположил Курт, — я понимаю, к чему была эта история. Полагаете, что стриг, с которым мне пришлось иметь дело в Ульме — ваш жемайтский жрец… Тогда он сильно изменился. Стриг, которого мне довелось увидеть, весьма сносно говорил на благородном немецком, да и выглядел он вполне пристойно.

— С тех дней минуло два десятка лет, майстер инквизитор. Даже простому смертному за такое время стыдно было бы не перемениться и не вжиться в новый мир, не научиться новому.

— И, — предположил Курт, — как я понимаю, все эти годы орден не переставал искать его.

— Его, — кивнул фон Зиккинген. — И нашего пропавшего брата. Со временем мы сумели узнать что-то… — на миг тот запнулся, вздохнув, и договорил с усилием: — что-то невероятное и ужасное. Прошло уж более десяти лет, когда след привел нас в один из небольших городков у границы с Польшей, и на наши расспросы, на описание нашего исчезнувшего брата нам сказали — да, мы видели такого человека. И он не был старше, не выглядел взрослей описанного нами, он был таким же, как много лет назад. И прошло еще десять лет, а мы, когда удавалось напасть на след, то и дело обрывавшийся, слышали все то же — описание нашего брата по ордену и заверения в том, что он молод и здоров, как прежде.

— Надо полагать, сюда вас тоже вывел этот самый след?

— Да, майстер инквизитор. Когда до нас дошел слух о стриге в Ульме, я был послан сюда, чтобы узнать, имеем ли мы дело со старым знакомым. У нас было его описание, описание нашего брата, которого он привлек к себе…

— И вы ни словом не обмолвились нам, — с осторожной укоризной заметил Курт. — За все двадцать лет.

Фон Зиккинген вздохнул, тяжело упершись локтями в столешницу, и с видимым недовольством поджал губы, бросив на собеседника взгляд, граничащий почти со снисходительностью.

— Поймите меня правильно, майстер инквизитор, — не сразу ответил тевтонец, — когда началась эта история, Конгрегация пребывала… не в лучшем виде. Это первое. Даже когда усилиями многих достойных людей она приобрела достойный вид, даже и сейчас — мы не были уверены в том, что у вас хватит…

— … ума, — подсказал Курт; тот едва заметно улыбнулся:

— …опыта. Что хватит опыта, дабы должным образом отнестись к происходящему. Откровенно говоря, когда я услышал этим утром, что замок, наводненный обирами, сумели пройти и выжить, и даже отбить пленницу лишь вы и один из местных щеголей — я не поверил. Однако же, довольно лишь посмотреть на ваше лицо и бинты, которые вы пытаетесь скрыть под одеждой, чтобы понять: вы действительно побывали в бою. Но не знаю, является ли правдой и все прочее, мною слышанное, хотя кое-кто из местных солдат и утверждает, что видел обира лично…

— Они его видели, — подтвердил Курт. — Но ведь главное не в этом, господин фон Зиккинген, верно? Главное, что в эту историю оказался втянут один из вас. Вот почему мы до сих пор не знаем ничего. Вы узнали, что в городе инквизитор, и решили просто дождаться результатов моего дознания. Хотя, если б вы взяли на себя труд раскрыть полученную вами информацию, как это облегчило бы мне работу, скольких смертей, быть может, случилось бы избежать. Одно лишь его описание могло в корне изменить ситуацию.

— Я не могу высказать вам собственного мнения по этому поводу, майстер инквизитор. Не я решил так. Но не могу не согласиться с вами так же, как не могу не поддержать мнение капитула: это личное дело ордена. Мы не подданные германского Императора, пусть большинство из нас и немцы, и орден в обиходе именуем Немецким; мы не подлежим имперскому суду, а также образованиям, Императором созданным, а (не станем прикидываться друг перед другом) нынешняя Конгрегация — его детище. Это было нашим делом. Один из нас… один из нас оставил орден, свое служение, всю свою жизнь — и ушел с тварью. Стал одним из них. Это позорнейшая страница в орденской летописи.

Тевтонец умолк, опустив голову и глядя в стол, и Курт тоже не говорил ни слова, решая важную задачу, в которой надлежало постановить, следует ли раскрывать нежданному свидетелю одну из тайн следствия.

— Ответьте на один вопрос, — заговорил он, наконец. — Этот член вашего ордена, пропавший вместе со стригом — как его звали?

— Конрад фон Нейшлиц.

— Сходится, — вздохнул Курт и тот поднял взгляд, непонимающе сведя брови. — Не винитесь, господин фон Зиккинген. Если верить тому, что мне удалось услышать — таким, каков он есть, ваш собрат по ордену стал не по своей воле. Однако время его изменило, и не думаю, что теперь он придает значение собственным мыслям и словам в бытность свою человеком; от него прежнего, каким вы его знали, уже мало что осталось — имя и, быть может, память.

— Так стало быть, вы все же видели его.

— Не просто видел. Сейчас он пребывает в одной из камер местной магистратской тюрьмы.

Рыцарь замер, снова умолкнув, глядя на собеседника пристально и чуть растерянно, и Курт, так и не услышав ни слова, предложил:

— Хотите увидеть его?

— А… — заговорил тот, наконец, утратив некоторую долю своей невозмутимости, — допустимо ли это?

— Думаю, да, — кивнул он. — Вообще говоря, я в этом городе фактически в вашем положении — решаю мало и просто сижу на месте в ожидании решения тех, кто надо мной, однако это — вполне укладывается в интересы дела. Думаю, принять такое решение я могу. Говоря протокольно, вы свидетель, очная ставка с которым поможет установить личность арестованного… Если, разумеется, вам самому хочется это делать. Наверняка вам будет тяжело, если вы правы, и он тот, о ком мы думаем.

— Тяжело, — согласился фон Зиккинген тихо. — Но от моего желания здесь мало что зависит. Я должен убедиться всеми доступными способами, что не ошибся, и дело закончено. Или — что не закончено. И если вы и в самом деле сможете допустить меня в камеру с заключенным, майстер инквизитор, я буду вам крайне признателен.

— Когда? — уточнил он, и тевтонец пожал плечами:

— Когда вам будет удобно. Я здесь в непреходящей праздности и готов в любую минуту.

— В таком случае, смогу препроводить вас, как только закончу с обедом, — подвел итог Курт и, помедлив, предложил: — Не присоединитесь?

— Благодарю, — возразил тот серьезно. — Время ужина еще не настало, а обеденное давно отошло; чревоугодие же не в правилах ордена.

— Кхм… — проронил он, ощутив себя отчего-то неловко, словно на столе перед ним высилась гора непотребной снеди, и фон Зиккинген улыбнулся:

— Не воспримите это как намек, майстер инквизитор. Я не имел никакой задней мысли. Вам-то уж в любом случае подкрепиться не помешает; молодому организму нужны силы, а вы еще и с ранением.

— Быть может, хоть выпьете со мной? — кисло поинтересовался он. — В честь успеха завершенного дела. Даже если это и не ваш стриг, думаю, уничтожение любого гнезда вещь неплохая.

— Разве что чуть, — согласился тот, подумав, и, взмахом руки подозвав разносчицу, вздохнул: — Это событие, вы правы, и впрямь стоит того, чтобы его отметить… Воды, — коротко попросил он усталую неулыбчивую девицу, и та молча отошла, одарив постояльца нелюбезным взглядом. — Меня здесь не сильно жалуют, — пояснил фон Зиккинген с короткой улыбкой, когда та со стуком установила на стол узкогорлый кувшин и пустой стакан. — Не приношу особенного дохода.

— Разве устав запрещает? — усомнился Курт, и тот пожал плечами:

— Устав — нет, здравый смысл — да. На голодный-то желудок; в моем возрасте к чему мне еще и язва?.. Что ж, за ваш успех, майстер инквизитор, — провозгласил тевтонец, взявши свой стакан с вином, щедро разбавленным водой. — Наверняка он дался вам нелегко.

— Честно признаться — по большей части Господней милостью, — согласился он, и тот кивнул:

— Разумеется. Что еще противопоставить подобному исчадию?

К примеру, другое исчадие Господней милостью, мысленно отозвался Курт и отодвинул недоеденное блюдо. Аппетит ушел, изгнанный нетерпением и желанием как можно скорее проверить новые сведения; вот теперь, если они верны, допрос птенца должен пройти куда проще.

— Идемте, — предложил он, поднимаясь. — Завершим это до темноты; я, откровенно говоря, пока не рискую отпирать дверь этой камеры ночью.

Идея отпереть дверь вообще Келлеру была не по душе — это он продемонстрировал всем лицом, даже не пытаясь скрывать своей неприязни к добровольному свидетелю; рыцарь же поглядывал на служителя Конгрегации безучастно, не выказывая никаких вовсе чувств. Оттащив шарфюрера в сторонку, Курт повторил вслух собственные мысли относительно важности опознания арестованного, и тот лишь покривился, вскинув руки: «Вы главный. Но когда у нас на глазах сожрут тевтона, отвечать за это буду не я, идет?».

От двери, открывшейся перед рыцарем, он, однако, не отошел, оставшись стоять в шаге чуть в стороне. Фон Зиккинген переступил порог медленно, не сразу подняв взгляд, и остановился, глядя молча на того, кто стоял у стены напротив, скованный толстой цепью.

— И что это должно означать?

От охрипшего голоса, прозвучавшего чуть раздраженно и устало, тевтонец вздрогнул, на миг обернувшись на Курта, и тихо выговорил:

— Это он.

— Я тебя знаю? — уточнил птенец, распрямившись, и тот вздохнул:

— Думаю, уже нет. Я знаю тебя. Наверное, я забыл бы твое лицо и твое имя, как забыл имена многих, с кем доводилось ходить в бой, если б ты не исчез в ту ночь от стен нашей крепости…

— А, — широко и демонстративно улыбнулся Конрад, и рыцарь затаил дыхание, сместив взгляд к блеснувшим в дрожащем факельном свете клыкам. — Вот оно что. Даже не знаю, стоит ли полагать себя польщенным тем, как долго меня помнят старые друзья.

— Но помнишь ли ты старых друзей?

— Да, — погасив улыбку, ответил тот коротко. — Они были убиты прошлой ночью.

— Ты погубил свою душу, брат… — начал тевтонец, и тот поморщился, оборвав:

— Избавь меня, будь добр. Проповедей за свою жизнь я наслушался довольно. И, кстати, дабы не осталось недопонимания: жизнью этой я доволен. Ни тебе, ни этому сопляку со Знаком не понять того, о чем беретесь судить. Если ты явился лишь для того, чтобы меня опознать, ты свою миссию исполнил. Это я. Если же ради того, чтобы призвать меня к покаянию — не трать слов понапрасну.

— Это он, — повторил фон Зиккинген и, помедлив, вышел из камеры, коротко бросив: — Мне больше нечего здесь делать.

— Ну, — продолжил Конрад, когда дверь затворилась за спиной уходящего, — и для чего ты привел его сюда? только для того, чтобы узнать, кем я был когда-то? Мог бы просто спросить. Я сам тебе сказал бы.

— Конрад фон Нейшлиц… — проговорил Курт медленно. — Посвященный рыцарь ордена тевтонского дома Пресвятой Девы Марии в Иерусалиме на побегушках у лесного дикаря. Вот уж не думал, что доведется такое увидеть.

— Ждешь, что я оскорблюсь? Что стану спорить? Скажу, что у этого лесного дикаря мозгов больше, чем у всех вас, вместе взятых? Ты это и сам понимаешь, потому и пытаешься вывести меня из себя — чтобы я взбесился и тем потешил твою душу. Чтобы ощутить себя на высоте. Почувствовать хозяином положения… Не усердствуй. Просто наберись терпения. Мы оба знаем, когда я начну терять выдержку: пройдет неделя — и мне станет скверно. А уж ты постараешься, чтобы твое дознание не завершилось прежде, чем меня начнет ломать, верно?

— Верно, — подтвердил он, — постараюсь. Только я не стану ждать неделю; думаю, мы несколько ускорим процесс, и уже через день-другой я приду к тебе побеседовать. Знаешь, я бы на твоем месте припомнил пару молитв. Кстати, вы кому-нибудь молитесь, к примеру, перед едой?.. могу одолжить четки.

— И кстати, о четках, — кивнул тот с улыбкой. — Поубавь гонор, паренек. Без них ты ничто. Ты имел бы право высмеивать меня или Арвида, потешаться над моим поражением, говорить, что угодно — если бы сумел одолеть хоть кого-то из нас сам. Но ты не смог бы. Подумай над этим.

— Однако они при мне, — пожал плечами Курт, разворачиваясь к двери. — И ты тоже. Подумай над этим.

Фон Зиккингена, выйдя в коридор, он обнаружил чуть поодаль, стоящего у стены неподвижно и прямо, как оградный столб; тевтонец смотрел перед собой, не обращая внимания на глядящего на него в упор шарфюрера.

— Я вижу, разговор у них как-то не сложился, — заметил Келлер, кивнув на неподвижного рыцаря; Курт развел руками:

— Не нашли общих тем… Разочарованы тем, что увидели? — спросил он тихо, приблизясь к рыцарю, и тот неопределенно повел головой:

— Скорее — тем, что услышал. Хотя, разумеется, иного я и не ждал, но все равно больно, когда один из тех, кто… — фон Зиккинген неловко кашлянул, запнувшись, и вздохнул: — И еще — не сказать, чтобы все эти годы я лишь об этом и думал, лишь тем и занимался, но эти поиски отняли столько сил, времени, мыслей, чувств… что сейчас ощущается какая-то даже пустота.

— Это мне знакомо, — понимающе согласился он. — Но у меня начнется новый поиск… А что теперь вы?

— У меня поиск — вся моя жизнь, — кивнул тот, встряхнувшись. — Теперь я должен доложить обо всем увиденном…

— … позже, — докончил за тевтонца Курт. — Поймите меня и вы, господин фон Зиккинген: если я отпущу вас сейчас, меня пустят на колбасу. Через несколько дней сюда прибудут люди, которым о нашем с вами разговоре я не могу не рассказать и которые захотят с вами поговорить лично.

— Я понимаю, — с явным неудовольствием вздохнул тот. — Я останусь в Ульме столько, сколько будет нужно; в любом случае, я не уехал бы прежде дня казни. Ведь она будет?

— Будет, но — стоит ли вам ее видеть? Ведь вы понимаете сами: поскольку он единственный, захваченный живым, отдуваться за всех придется ему. Не думаю, что предстоящее зрелище будет приятно кому-то из его близких.

— Я должен убедиться, что все кончено, — возразил фон Зиккинген твердо. — И это — не наш брат. Наш брат умер где-то в жемайтских лесах, а вместо него возродилось это сатанинское создание с его памятью. Сейчас я в этом убедился.

— Думать так всего проще — избавляет от душевных мук, — заметил шарфюрер, когда прямая спина тевтонца скрылась за дверью, и Курт обернулся.

— Вас мама в детстве не учила, что подслушивать разговоры следователя со свидетелем нехорошо? — осведомился он укоризненно, и Келлер пожал плечами:

— Моя мама учила меня подслушивать все, что плохо слышно, подсматривать все, что плохо видно, брать то, что лежит плохо, и складывать это хорошо — то есть, в нашем доме. Нас у нее было четверо, и благочестие не стояло на первом месте в моем воспитании… Уверены, что он не удерет из города?

— Уверен. Одно дело игнорировать Инквизицию, совсем другое — напрямую противиться… А теперь к делу. Дабы разговор с нашим птенчиком сложился у меня, сделайте мне одолжение: отберите пару ребят, чтобы вошли со мной в камеру. Думаю, опасаться нечего, но — так, на всякий случай.

— Начнете допрос?

— Не совсем. Сейчас он полон самолюбования и упрямства, это мне не на руку. Его надлежит привести в должную кондицию, и тогда уже он будет куда словоохотливей. Полагаю, гордыня, как и большинство подобных болезней, лечится небольшим кровопусканием.

— Не станет ли он в голодном виде опаснее?

— Всенепременно станет, — согласился Курт, — ну, так на то вы и здесь, верно?

Глава 31

Прежде, завершая дознание, Курт погружался в рутину; уходила прочь бессонница, одолевающая во дни размышлений и возведения всевозможных версий, и время начинало течь медленно и порою нудно. Результаты расследования предавались в руки вышестоящих, а ему самому доставалась в лучшем случае бумажная работа, скучная, унылая, не требующая особенных затрат ни сил, ни нервов. Сейчас все было иначе. Начальство существовало где-то в необозримой дали, а подчиненных критически недоставало; вопросов, требующих разрешения, наваливалось все больше с каждой минутой, мест, в которых надо было побывать, причем одновременно, меньше не становилось, и дел, которые надо было переделать немедленно, было невпроворот.

Ближе к вечеру к зданию ратуши явилась многолюдная делегация от лица местного церковноначалия, предложившая братьям инквизиторам любую помощь, какая будет потребна, от жилых мест до ежедневно поставляемого пропитания славным Христовым воинам. Приветствие собратьев было принято, потенциальная жилплощадь принята во внимание, прочие же предложения непреклонно отринуты. Разумеется, вряд ли вот так, открыто, представители рата или местных церковных властей станут травить служителей Конгрегации, однако любые поставки пищи со стороны были просто недопустимы, и еще утром фон Вегерхоф клятвенно заверил, что его личные люди, проверенные не раз и не десять, возьмут окормление зондергруппы на себя.

Следующим утром Курт выехал за пределы города чуть свет, почти беспрерывным галопом домчав до замка наместника. Допрос челяди прошел быстро — устрашенная то ли встрепанным видом майстера инквизитора, то ли произошедшими событиями, прислуга говорила охотно, откровенно и искренне, не сказав, однако, ничего такого, чего сам Курт не знал бы или не предполагал. Вся дворня была привезена фон Люфтенхаймером с собою и знала его далеко не первый год, не сумев не заметить перемен в поведении хозяина и его дочери; кое-кто слишком сообразительный и не в меру образованный уже догадался и об истинном положении вещей. Напрямую все же в известность поставлен никто не был, и обвинить их в предательстве веры и рода человеческого было нельзя, однако вся челядь и далее была оставлена фактически под арестом, разделенная по комнатам и лишенная возможности как сплетничать друг с другом, так и выносить грязное фогтово белье на люди.

Нескольким оставшимся в замке бойцам зондергруппы было велено явиться в Ульм следующим утром, привезя с собой наглухо заколоченный гроб, пропитанный всеми возможными благовониями, какие только можно будет отыскать в замковой часовне. Слух о том, что давно убитую дочь ландсфогта привезут для перезахоронения в Ульм, наверняка уже пошел тотчас же после того, как, возвратившись в город, Курт переговорил с местным священником, и все, что оставалось самому наместнику, это взять себя в руки настолько, чтобы выстоять заупокойное богослужение и церемонию погребения с приличествующим случаю видом.

Фон Люфтенхаймер держался неплохо, хотя нельзя было не увидеть, что относительное спокойствие дается ему нелегко. Фогт все еще пребывал в одной из комнат ратуши, не выказывая даже на словах желания покинуть ее и отделаться от общества двух бойцов, следящих за каждым его движением; однажды упомянутые бойцы пришлись как нельзя кстати, когда фон Люфтенхаймер, впав в буйство, вздумал бросаться мебелью в стены и собою — на пол. Будучи скручен по рукам и ногам, тот утихомирился лишь через час, когда явившийся по срочному вызову майстер инквизитор повторил уже привычную процедуру с водой и четками. Идея Причастия по долгом размышлении была отринута как средство чрезвычайное и неведомо чем могущее сказаться на претерпевающем терзания организме наместника.

С той минуты было решено поить фогта освященной водой регулярно, что дало весьма заметные результаты — всего за сутки фон Люфтенхаймер несколько оживился, словно воспрял, и однажды даже случилось увидеть подобие улыбки на его лице. Бойцы зондергруппы, однако, в своих отчетах за дежурство подле спящего наместника продолжали упоминать о том, что ночами тот скрежещет зубами и вскрикивает, поминая имя погибшего мастера, неясно, правда, с какими именно эмоциями.

В часы бодрствования, тем не менее, фогт пребывал в относительном благополучии, выдержав даже длительный разговор со священником, в коем выразил непременное желание похоронить свою трагически погибшую дочь на кладбище Ульма. Замок вместе с его землей как res fiscales[224] не мог служить вечным прибежищем, ибо было бы по меньшей мере странно, случись какая перестановка во властных кругах, оставлять будущему владельцу вместе с яблонями и кладовыми тела бывших хозяев. Пуститься же в продолжительное путешествие по германским землям, дабы захоронить погибшую во владениях семьи, есть труд тяжкий и опасный, взваливать который, учитывая обстоятельства, господин наместник ни на кого не пожелал. Вообще говоря, отделаться от фальшивого тела таким образом было бы выходом наилучшим — это избавило бы от необходимости терять время в церкви, платить гробовщикам и выводить все еще не совсем здравого фогта в толпу, однако мысль отнять от себя хотя бы одного бойца зондергруппы Курту не приходилась по душе. Даже если занятый одним из наемников гроб попросту спалить где-нибудь далеко за стенами, увезшим его людям в городе все равно нельзя будет появиться; вверить же его заботам людей со стороны, пусть даже тысячу раз идеальной прислуги фон Вегерхофа, было опасно — поручиться за то, что те из любопытства не сковырнут крышку, не мог никто.

Когда до церемонии оставались считанные минуты, на сцене явился забытый уж было персонаж — Эрих фон Эбенхольц, прослышавший о смерти своей несостоявшейся возлюбленной и о грядущей каре одного из ее убийц. Наместник, вопреки опасениям, разговор с убитым горем юным рыцарем выдержал на высший балл, убедив его в том, что открытие заколоченной крышки излишне, ибо Хелена была убита и варварски закопана тварями не одну неделю назад, и являть глазам то, что от нее осталось, есть надругательство над собственными чувствами и благопристойностью. Избавиться от скорбящего обожателя оказалось нелегко, и Курт вздохнул с немалым облегчением, когда за спиной фогта вновь закрылась дверь его временной благоустроенной тюрьмы.

Следующим утром, явившись в ратушу, он был встречен шарфюрером, с мрачным удовлетворением сообщившим, что минувшей ночью птенец впервые не сдержался, когда в камеру вошли бойцы, дабы, как всегда, проверить состояние оков. Конрад пытался вырваться из цепей, ссаживая кожу на руках и приходя в еще большую ярость от запаха собственной же крови, и пытался ухватить близстоящего; вообще же его состояние перешагнуло пределы самообладания, и, если господину следователю интересно знать мнение скромного солдата, сейчас самое время для подробной беседы с заключенным, пока еще голод не вытравил из него остатки разума.

— Пошлите кого-нибудь в дом барона фон Вегерхофа, — распорядился Курт, сквозь маленькое окошко в двери камеры оценив ситуацию. — Пусть прибудет немедленно. Я объясню, как проехать.

— Я все понимаю, — поморщился шарфюрер, — ценный агент, судя по всему, однако допускать его к допросу… Что происходит, Гессе?

— Задайте этот вопрос вышестоящим, когда они прибудут, — порекомендовал он дружелюбно. — Я же вам ничего сказать не могу. И, кстати: ваши парни, когда допрос начнется, пускай подождут за дверью.

— А вовсе из города нам не убраться?.. Чем нам так ценен этот сноб? Почему у него такой допуск?

— Если я вам скажу, Келлер, — серьезно ответил он, — мне придется вас убить.

— Сдается мне, это того стоит, — буркнул тот, отходя. — Ждите. Через полчаса привезу вам вашего хлыща.

Хлыщ явился лишь спустя час, подчеркнуто безмятежный и при этом невыносимо учтивый; Келлер, отправившийся добывать ценного агента лично, шагал чуть позади, недовольно супясь и явно с великим трудом удерживая рвущиеся на язык слова нелестного свойства.

— Тебя за смертью посылать, — заметил Курт укоризненно, и фон Вегерхоф коротко усмехнулся:

— Учту.

— Ты что же — с вещами? — уточнил он, кивнув на внушительную клеть в руке стрига, в которой под темным покрывалом что-то шебуршалось и царапалось. — Намерен поселиться в соседней камере?

— Отказался идти сюда, — хмуро отрапортовал Келлер, — и потащил меня на торжище. Купил зайца. Надеюсь, мысли, возникшие у меня по поводу употребления сей Божьей твари, ошибочны.

— А что вы предлагаете посулить вашему пленнику за интересный рассказ, майстер… как вас…

— Шарфюрер!

— Comme vous voudrez[225], — отмахнулся фон Вегерхоф равнодушно, не глядя на зеленеющего служителя. — Разумеется, можно скормить ему одного из арестованных. Если этот вариант вам более по душе…

— Моя работа убивать этих тварей, — сухо заметил тот. — А я вынужден выслушивать такое. Гессе, вы впрямь намерены подкармливать выродка? Понимаю — девка, но…

— В этом вопросе предлагаю согласиться с бароном, — пожал плечами Курт; фон Вегерхоф, не дожидаясь продолжения, зашагал по лестнице вниз, к камерам, и шарфюрер убежденно предположил, понизив голос:

— Так стало быть, парень эксперт по стригам. Тогда почему его не знаю я?

— Будь на моем месте Хауэр, он сказал бы — «значит, не положено», — отозвался Курт, ступая следом. — Но я скажу — «спросите у начальства»… Прежде, чем войдем, — удержал фон Вегерхофа он, оглянувшись на оставшегося позади Келлера, — краткая вводная лекция. Совершенно неожиданным образом мне подвернулся свидетель славных дел нашего покойного мастера. Думаю, тебе полезно будет это знать.

Историю Арвида стриг выслушивал, шагая все медленней, совершенно остановившись чуть поодаль от камеры с заключенным, молча глядя в пол перед собою.

— Это многое объясняет, — произнес он, наконец, нескоро, и Курт непонимающе свел брови:

— В самом деле? К примеру, что?

— К примеру — то, что я сумел одолеть его. Подумай — ему даже и от рождения всего-то лет сорок с небольшим. А для меня больше времени минуло только со дня обращения, я вдвое его старше. Будь он хотя бы моим ровесником — вообрази, какой степени силы он бы достиг. Боюсь, тогда я так легко не отделался бы.

— Молодой, да ранний, — пожал плечами он, и стриг мимолетно усмехнулся:

— Возможно. Но это в любом случае повод задуматься.

— О чем?

— О себе, — пожал плечами тот. — Обо всем. О том, что он же и говорил; как ни крути, а каждое его слово было справедливым, не находишь?

— О том, что из меня выйдет отпадный кровосос?

— Выйдет неплохой, — согласно кивнул тот, и Курт проглотил ухмылку. — Но в данный момент меня волнует вопрос — какой получится из меня самого… Еn voilà suffit[226], — сам себя оборвал тот. — Если я не ошибаюсь, сейчас ты был намерен допросить другого стрига — того, что в камере.

— Уверен, что тебе там стоит быть?

— Не уверен, что тебе стоит, — отозвался тот, — но ничего не поделаешь… Насколько он вменяем?

— Пытался тяпнуть охранника, но от того, чтобы тянуться к собственным рукам, еще далек. Сейчас уже не буянит; возможно, выдохся.

— Это временно, — возразил тот, вновь зашагав вперед. — Запомни главное, Гессе: даже сейчас он прекрасно понимает, что его ждет в конце концов. Не пытайся обещать то, чего не можешь дать; он не дурак. Много ты из него выпустил?

— Думаю, не меньше, чем я сам потерял той ночью.

— Хорошо, — коротко отозвался тот, чуть замедлившись шагах в десяти от ряда камер. — Теперь тихо.

Курт кивнул, умолкнув, пока дверь темной каморы не закрылась за их спинами.

Конрад не стоял — почти висел в браслетах, в алом свете факела в руке фон Вегерхофа похожий на древнее привидение, за свои прижизненные прегрешения приговоренное к обитанию в фамильном замковом подвале. Три дня, минувшие с момента примененной Куртом экзекуции, почти высушили и без того не слишком упитанного птенца, выкрасив его в синюшно-белый цвет и сделав похожим на скелет, затянутый в сухой тонкий пергамент, и лишь глаза на заострившемся лице горели по-прежнему ожесточенно.

— Ну, вот и пришло твое время, да? — сквозь сжатые губы выговорил Конрад и запнулся, вцепившись взглядом в клеть в руках у фон Вегерхофа.

— Я вижу, ты уже все понял, — кивнул Курт, остановившись у стены напротив, подле узкого окна, нарочно по случаю забранного толстой ставней. — Мне надо, чтобы ты дожил до появления моего начальства, а после этого — до того момента, как я вывезу тебя на площадь. Посему можешь даже не сомневаться: ответив на все мои вопросы, ты получишь те несколько глотков, что погасят твою жажду. Придется поплеваться шерстью, но я полагаю, что с этим маленьким неудобством ты смиришься.

— А почему, ты думаешь, мне есть что тебе сказать?

— Ты его первенец, — тихо откликнулся фон Вегерхоф, аккуратно поставив клеть на пол. — У него не было от тебя тайн. Или было мало. Даже если ты и не знаешь чего-то наверняка, даже если Арвид и не рассказывал тебе всего — кое-что, хоть что-то, тебе все же известно. Или ты догадываешься.

— Не представляю, что вы хотите услышать, — возразил Конрад, складывая слова с видимым усилием. — Расположение других гнезд мне не известно — Арвид не слишком любит… любил шумные компании. Все, кого нам доводилось повстречать за эти годы, считанные единицы…

— Подозреваю, что в живых их уже нет, — предположил Курт, когда тот замялся. — Верно?

— Радовался бы, — неискренне улыбнулся птенец. — Тебе меньше работы.

— Да я на седьмом небе, — согласился он. — Однако говорить мы будем не об этом. Я, конечно, не отказался бы узнать и о безвестных гнездах и кланах, однако получить сведения о том, что их больше просто нет, тоже неплохо… Для начала я хочу восстановить некоторые пробелы в известной мне истории. Что случилось в ту ночь, когда ты был пленен Арвидом?

— Не помню.

Мгновение он стоял неподвижно, и, вздохнув с показательной усталостью, рывком распахнул ставню, бросив на птенца яркую полосу света. Конрад зажмурился, отвернувшись и зашипев, рванулся прочь, натянув цепь, как струну, и Курт вновь закрыл окно.

— Чтоб не тратить слов, — пояснил он, глядя на обвисшего в оковах стрига. — Так будет всякий раз, когда я услышу неправду… Сегодня пятница, Конрад. Тринадцатое. Символично, верно? Для тебя лично более невезучий день придумать сложно, поверь.

— Это не может не остаться в памяти, — произнес фон Вегерхоф по-прежнему чуть слышно и неспешно. — Последняя ночь перед смертью, последние часы перед тем, как перемениться навсегда… Это запоминается. Это помнят все, сколько бы лет им ни было, а ты был обращен не столь уж давно.

— И это мое личное дело, — через силу вымолвил Конрад, — мое и мастера.

— Твоего мастера больше нет, — пожал плечами Курт. — Зато есть я и без минут полдень за этим окном. Весна в этом году приятная, солнечная… Я жду ответа.

— Для чего это тебе? Чем будет полезно? Что даст?

— Ничего. Но мне отчет писать… Итак?

— Не помню, — повторил тот, напрягшись, когда на ставню легла рука. — Никогда не стремился сохранить эти воспоминания. Ни к чему.

— По какой причине Арвид выбрал обращение? Насколько мне известно, его сородичи обыкновенно пускали пленников на вырезки.

— По той же, по какой не был убит в ту ночь ты. Хотя я предупреждал его, что это кончится плохо… Если б он послушал меня, сейчас я не слушал бы тебя. Сейчас ты слушал бы его.

— Давай-ка проповедовать друг другу прелести жизни на стороне каждого из нас мы не будем — все равно не сойдемся, — поморщился Курт. — Прими как факт: убедить меня в том, что я много потерял — идея гнилая на корню. Итак, почувствовав в тебе большой potential, он создал своего первого птенца… Почему он ушел?

— Он впервые увидел чужаков, — пояснил фон Вегерхоф, когда тот не ответил. — Ведь так? Его поразили эти люди в броне, которую не берут ножи, этот размах… В сравнении со всем, что, думаю, рассказал ему ты о мире за пределами его леса, все, виденное им прежде, показалось неважным и мелким…

— Как, кстати, тебе это удалось? — уточнил Курт, не увидев и не услышав возражений. — Полагаю, в те дни он по-немецки не говорил, что понятно, да и ты на языке дикарей, думаю, был ни в зуб ногой. Как вы общались?

— Ему не надо было знать языка, — все так же вместо птенца продолжил фон Вегерхоф. — Арвид увидел все сам — просто заглянув в мысли и чувства своего пленника. Ведь за каждым произносимым им словом стоял свой образ. Верно?.. А поскольку он был любознательным и неглупым, незнакомое и чуждое не уничтожил сразу, предпочтя вначале узнать.

— К чему задавать мне вопросы… — выговорил тот, прикрыв глаза и с хрипом переведя дыхание. — Вы сами все знаете лучше меня. Даже обо мне. Даже то, чего я не знаю.

— Хохмач, да?.. В чем дело? Так стыдишься самой мысли о том, что твой мастер когда-то молился пню?

— Ты молишься мертвому еврею, — покривил губы Конрад. — Чем лучше.

— Этот мертвый еврей, позволь напомнить, неслабо вмазал тебе в ту ночь, так что на твоем месте я бы не слишком хорохорился.

— Не говори, что ты забыл дни, когда молился Ему сам, — заметил фон Вегерхоф. — Ты не убедишь в этом нас, потому что не убедил даже самого себя. Ты не забыл. Ты не забыл и того, что не желал обращения.

— Наверняка ты тоже помнишь, как верил в пятилетнем возрасте, что луна сделана из сыра. Для чего здесь ты? Как охрана, или миссионерствуешь? Брось, со мной это не пройдет. С твоим мастером мне не по пути.

— Как знать.

— Я знаю, — оборвал тот. — Знаю, что будет — я выйду из этой камеры, чтобы встретить утро. Знаю, что меня ждет. И знаю также, что не намерен тешить вас двоих и толпу овец, выплакивая себе милости.

— Не приходило в голову задуматься над тем, что конец все равно настанет когда-то? Что вечной жизни не бывает? Не думаешь хотя бы сейчас о том, что будет?

— Стошнило бы, если б было чем, — покривился птенец. — Знаешь, о чем я думаю? О том, что было. Я скоро подохну; никуда не денешься. Это верно. Зато я жил. На полную. С размахом. Не дрожал, опасаясь болезни, не вымаливал лишнего года существования, не думал о том, что когда-то ослабею и стану мерзостным сморщенным уродцем. Я жил — в свое удовольствие. Любил, что хотел. Ненавидел, что хотел. Делал то, что хотел я сам. Не слишком ли большой платы ждет твой мастер за свое благоволение — отказ от жизни, которую сам же и дал? Не слишком ли много он хочет?

— Ты ведь сам знаешь, что все куда сложнее, — с укором возразил фон Вегерхоф. — И то, что ты говоришь сейчас, звучит неубедительно. Для тебя самого в первую очередь.

— Я не намерен никого убеждать, — устало опустив голову, выдохнул тот, — и мне плевать, что думаете вы оба.

— А напрасно, — усмехнулся Курт, кивнув в сторону клети на полу. — Ням-ням, Конрад. Рождественский дед не приносит гостинцев грубым и невоспитанным стригам. Не в том ты положении, чтобы корчить из себя хозяина жизни… Но в одном ты прав: не будем погружаться в богословие. Продолжим. Почему Арвид убил тех, кто обратил его?

— Все просто, — с усилием ответил птенец. — Они вырожденцы. Они мерзость.

— Он смог перебить несколько стариков, — перечислил Курт, — всего лишь спустя месяц после обращения постиг умение управлять людьми, и к тому же, будучи обращенным такими тварями, восстал нормальным стригом… Я, как и твой мастер, умею ценить противника. Сейчас — не могу не сказать, что Арвид был силен. Во всех смыслах.

— Уже до обращения он замечал за собою необычные способности, верно? Потому ему все так легко далось? — на фон Вегерхофа Конрад не взглянул, не ответив, но и не возразив, и стриг кивнул. — Верно. Потому он сумел пережить такое обращение.

— Он умел многое, — болезненно улыбнулся птенец, по-прежнему глядя в пол; даже от противоположной стены Курт услышал, как он шумно сглатывает, втягивая воздух, и лишь теперь вспомнил о том, что этой ночью от неосторожного и слишком резкого движения разошелся на ребре шов, вскрыв не зажившую рану. — И он сумел бы еще больше. Встреть ты его чуть позже — он размазал бы тебя по стенке.

— Не стану спорить, — кивнул фон Вегерхоф.

— Я не видел, как ты смог одержать над ним победу. Но уверен, что без этих твоих божественных штучек не обошлось, иначе говоря — победа не была честной.

— Гляди-ка, вспомнил о чести, — хмыкнул Курт. — Надо же. Оказывается, лечебное голодание не миф, и на памяти сказывается благотворно. А кто-то говорит, что лишение воды и пищи — чрезмерная пытка… Ошибаешься, Конрад. Твоего великого мастера Александер забил, как котенка, и совершенно по всем этим вашим правилам. Мертвый еврей, чтоб ты чего не подумал, тогда не вмешивался… Для чего вы явились в Германию? Страна, где буйствует Инквизиция, как мне кажется, не самое лучшее место обитания.

— Напротив, неплохое, — возразил тот насмешливо. — Вы вечно хватаете не тех, кого надо.

— Да в самом деле? — с преувеличенным удивлением уточнил он. — Ты-то здесь. Сдается мне, причиной является что-то другое. От страстей и слабостей человеческих избавиться не так уж легко, а? Заела тоска по родине?

— А еще в обычаях Инквизиции самим отвечать на вопросы, заданные обвиняемым.

— А в обычаях большинства обвиняемых — упираться, не признавая фактов, Конрад. Конрад фон Нейшлиц, — повторил он медленно. — Вас было трое у него, верно? Марк и еще тот, убитый в Ульме… Их полные имена и краткая биография.

— Для чего скрывать? — поторопил птенца фон Вегерхоф, когда тот не ответил. — Сейчас в этом нет никакого смысла.

— Криштоф Эльбе, — отозвался, наконец, Конрад. — Это тот, кого ты убил в городе. Мы нашли его лет десять назад еще в Польше, уже у самой границы. Никакой особенной биографии у него нет — простой обыватель.

— И Марк, — напомнил стриг.

— Марк… — повторил тот. — Просто — Марк. Бродяга. Разгуливал по дорогам, напрашиваясь на всевозможные работы и воруя, что подвернется.

— Но тоже с потенциалом, так?

— Арвид других не принимал.

— Значит, фогтова дочка тоже подает большие надежды? — усмехнулся Курт недоверчиво. — У меня сложилось мнение, что это девица нервная и строптивая, а кроме того, слегка тронутая умом. Или просто твой мастер решил разбавить ваш гадюшник миловидной змейкой?

— Она вздорная, — нехотя ответил Конрад. — Своенравная. Но неглупая и способная. Через месяц-другой, успокоившись и перебесившись, могла бы… Да какая разница, — раздраженно отмахнулся тот одним плечом. — Какое это имеет значение?

— Вот и я спрашиваю — «какое это имеет значение»? Все это — обращение Хелены фон Люфтенхаймер, подчинение ландсфогта, тела убитых, брошенные в городе открыто… Переходим к самому главному: что вы делали здесь? Для чего явились в Ульм? Но прежде, — чуть повысил голос Курт, не дав птенцу ответить, — одно предупреждение, чтобы мне не пришлось снова открывать окно, хотя, признаться, руки чешутся. У тебя наготове два ответа, с вариациями — «ничего особенного, просто город попался по пути» и «не знаю, спроси у Арвида». Но к чему скрывать что бы то ни было теперь? План провалился, организатор убит, все сообщники убиты. Унести все тайны в могилу принципа ради мысль глупая.

— Зато приятная, — возразил Конрад, и он, мгновение помедлив, коротким движением распахнул ставню.

— Ой ли? — усомнился Курт, когда птенец с шипением забился в оковах, пытаясь уйти из четкого, ровного, точно вырезанного из желтого полотна, солнечного прямоугольника. — Сдается мне, приятного-то немного.

— Закрой! — выкрикнул тот сквозь болезненное рычание, и он медленно притворил ставню, изобразив сострадающий вздох:

— Понимаю. Непривычно и противно отчитываться перед смертной овцой или кто я там. Однако придется, Конрад; эта смертная овца может доставить тебе много-много досадных минут или часов, и способов сделать это — несчитано. Мне даже не придется напрягаться, и exsecutor для этого не понадобится. А еще — ты мне сердце вынуть пытался, не помнишь? советую подумать о том, что я, выражусь так парадоксально, имею на тебя зуб и не упущу возможности поквитаться за ту ночь в замке. Человек существо низменное, знаешь. Мстительное и бессердечное. Можешь считать, что в моем лице ты видишь воплощение всех подобных пороков.

— Убери руку от ставни, — выдавил тот напряженно, и Курт кивнул, отведя ладонь и шагнув от окна в сторону:

— Если тебе так будет легче говорить — хорошо… Брось выделываться, Конрад. Ты, отмечу очевидное, уже немолодой дядька, не дурак, в жизни уже немало повидал и понял. Что такое Инквизиция — знаешь; и то, что я рано или поздно ответа добьюсь — понимаешь. Ты, к слову, от всех прежних моих испытуемых выгодно отличаешься тем, что при любой жесткости допроса, если тебя подкармливать, через день-другой — как новенький и готов к продолжению. Я тебе, как орел Прометею, буду каждый день выклевывать печень, покуда не добьюсь того, что мне нужно. Колись. Что вы тут затеяли с вашим мастером?

Птенец молча смотрел в пол, не отвечая, но сейчас Курт не стал его торопить — кем бы ни был Конрад фон Нейшлиц, а многое в нем осталось человеческим; и тень в прозрачных глазах была узнаваемой, такой же, как и у многих других, у простых смертных, побывавших в его положении, вот так, напротив майстера инквизитора Гессе. Эта тень во взгляде всегда означала одно: сейчас будет сказано все, и сказано правдиво; когда молчание пройдет некий незримый и неслышимый рубеж, зазвучат слова, которые сейчас собираются в мыслях. Это значит, что допрашиваемый уже готов ответить и сейчас примиряет самого себя с этой мыслью, доказывая самому себе, что иного выхода просто нет.

— Это не наш план, — наконец, разомкнул высохшие губы тот, отвернув обожженное солнечными лучами лицо. — Не Арвида. Фогт и все прочее — это не он придумал.

— Арвид исполнял чьи-то распоряжения? — уточнил фон Вегерхоф. — Не могу в это поверить.

— Не распоряжения, — возразил птенец тихо. — Это был договор. Сделка. Соглашение, заключенное с одним человеком.

— Вы ввязались в какую-то авантюру, затеянную смертным? — неверяще переспросил Курт. — Исполняли его указания? Что ж вам надо было предложить, чтоб вы до такого опустились?

— Не нам. Арвиду. Он… Тот человек однажды явился в одно из наших укрытий; не знаю, как он сумел найти нас, откуда что-то мог понять, как догадаться или от кого узнать о нас. Не знаю, а он не говорил. Арвид был тогда один; он попытался напасть, и… Словом, не вышло. И взять его под контроль — тоже не удалось.

— И с таким человеком он полез в переговоры вместо того, чтобы велеть собраться и атаковать всем скопом?

— Вспыльчивость не в его характере, если ты не заметил, — с усталой насмешкой отозвался Конрад. — И тебя он не приказал убить, когда ты не поддался на давление. Он никогда не уничтожает то, что ему не понятно, пока не изучит, не узнает больше. До встречи с тобой я полагал, что это правильно, но сейчас жалею. Лучше б ему быть буйным параноиком…

— Так что с человеком? — напомнил Курт. — Разговора своего мастера с ним, как я понял, ты не слышал.

— Не слышал, — подтвердил тот. — Знаю лишь то, что рассказал Арвид. Тот человек… старик, не знаю, скольких уже лет… он magus. Сильный и опытный. Он знал, что еще до обращения Арвид уже кое-что умел; старик сказал — он это почувствовал, но что на самом деле, не знаю. Возможно, солгал, а возможно и нет. Среди нас найти тех, кто уделяет внимание волшбе — случай редкий, такие прячутся и не высовываются, найти кого-то достойного среди людей — и того сложнее, а тут предстал такой случай… Старик обещал научить Арвида всяким колдовским штучкам. Он сказал — «особая магия, доступная лишь стригу». Он назвал это «магией крови». Он сказал, что талант есть, и недостает лишь умений, которые он может дать. В этом и был договор с его стороны.

— Обучение… — медленно произнес фон Вегерхоф. — Новые высоты… Новые познания… Стриг-чародей; страшная сила. И за такой бесценный дар — что он хотел в ответ?

— Ульм, — ответил птенец коротко; Курт приподнял брови:

— В каком смысле?

— Старик этот из тех, что мутят воду здесь, в Германии. Наверняка ты лучше меня знаешь, о чем я говорю. Разжигание недовольства среди подданных, заговоры и восстания; только действовать он может не одними лишь подкупами и выведыванием слухов.

— Восстания… — повторил он. — Восстания в предместьях Ульма — они имеют к тому старику отношение?

— Не знаю. Возможно.

— Вот как, — отметил Курт, переглянувшись с фон Вегерхофом, и тот едва заметно передернул плечами. — Хорошо. Итак, каков был план?

— Он предложил нового птенца — дочь местного фогта. Старик сказал, что девчонка ему приглянется, и сам Арвид после подтвердил это. Хелена могла бы… Впрочем, я это уже говорил, — устало оборвал тот. — Это было первым шагом. Второй шаг — подчинение наместника. Арвид должен был сделать все, чтобы фогт не лез в дела города, что бы в городе ни происходило.

— А в городе происходили нападения стригов… Это тоже часть плана, или просто девица вышла из-под контроля?

— Птенец, вышедший из-под его контроля? — улыбнулся Конрад. — Это невозможно.

— Стало быть, часть плана. Для чего?

— Для Арвида это была неплохая возможность дать ей испытать свои силы, выпустить на охоту — под надзором, но все же на охоту самостоятельную, не опасаясь последствий. Хорошая возможность обучить птенца. Для старика же… он сказал, что это должно будет вызвать панику, слухи, сплетни… Вы застали нас фактически на тюках — мы должны были покинуть эти места через неделю-другую. В этом и был план. Просто пошуметь в Ульме, навести страх и — исчезнуть спустя время. Когда все успокоились бы, фогту припомнили бы, что он ничего не сделал, что ставленник Императора погрязал в праздности, когда подданных убивали. Потом без Арвида ему должно было стать невмоготу, а это не могло бы не привлечь внимания, и inspector от Императора, явившись сюда, увидел бы невменяемого наместника, исчезнувшую в никуда его дочь, пропавшую стражу. Информация об этом должна была пойти в люди, все стали бы говорить о том, что императорский ландсфогт связался со стригами и кормил их горожанами — быть может, за деньги; не знаю таких деталей. Как я понял, все это какая-то политическая игра, и только.

— «И только», — покривился Курт. — Конечно; по-вашему, серьезные проблемы — это короткая ночь и тесный гроб… Так стало быть, эта, с позволения сказать, операция есть фон для беспорядков в предместьях Ульма.

— Уже сказал — не знаю. Наверняка. Нам было все равно.

— Ты сам лично видел того старика?

— Не совсем, — замявшись, не сразу отозвался птенец. — Однажды я присутствовал на встрече с ним, и тот явился такой… таинственный. В балахоне, похожем на монашью рясу. Я видел только руки — в морщинах, и слышал голос — очень тихо. Сомневаюсь, что узнал бы его, если б услышал снова.

Сухие морщинистые руки, едва видные из-под рукавов, тихий шепот, гулко звучащий под сводами кельнских катакомб, спрятанных под живым городом…

Déja-vu, сказал бы фон Вегерхоф…

— Он называл свое имя?

— Нет. Возможно, Арвиду; не знаю. Я не спрашивал. Если Арвид не сказал чего-то сам — на вопрос он не ответит; и я не спросил.

— Вы должны были встретиться с ним после завершения вашей операции?

— Да, — кивнул тот и покривил посеревшие губы в усмешке: — Но если ты надеешься на то, что я укажу его укрытие — ошибаешься. Не знаю. Он сказал «я сам тебя найду».

— И твой мастер не возразил?

— Возразил, — неохотно ответил Конрад. — Но толку от этого было мало.

— Допустим, все так, — согласился Курт неспешно. — Но тогда к чему было подбрасывать то письмо?

Птенец нахмурился, переведя непонимающий взгляд с него на фон Вегерхофа.

— Письмо? — переспросил он растерянно. — Что еще за письмо?

— Конрад, — остерегающе произнес Курт, шагнув к окну и тронув ставню; тот вздрогнул, непроизвольно рванувшись в сторону.

— Ни о каком письме мне не известно, — четко, явственно выговорил стриг, силясь сохранить остатки выдержки. — Я просто не знаю, о чем ты спрашиваешь.

— Письмо, — повторил Курт, пытаясь отследить выражение стылых глаз напротив, пытаясь увидеть, не дрогнет ли в них та самая тень, тень узнавания. — Убитый инквизитор. Уверен, что сказать нечего?

— О чем бы ты ни говорил, это не к нам. Никаких писем мы не посылали, не передавали и не получали, инквизиторов не трогали — кроме тебя. Если ты уверен, что то, о чем ты спрашиваешь, связано с произошедшим в этом городе, это сделал тот старик, не мы.

— Звучит почти убедительно, — кивнул он, убрав от окна руку. — Но появление инквизитора в городе в планы не входило?

— Старик сказал, что Инквизиции не будет. Что Ульм — слишком сложный регион, и вы сюда не полезете, и даже если появится кто-то из вас — это случится уже после того, как мы уйдем.

— И вы этому поверили? Ты поверил?

— Я давно не был дома, — отозвался тот нехотя. — И когда был в последний раз — Инквизиция особенной сообразительностью и уж тем более оперативностью не отличалась. Я знал, что все изменилось, но не знал, насколько; и — да, я ему поверил, ибо что такое швабы — это я помню.

— Как давно была обращена Хелена фон Люфтенхаймер?

— Не могу вспомнить точно. В феврале… в начале февраля. Это имеет значение?

— Здесь я спрашиваю, — напомнил Курт многозначительно, и тот зло сжал губы. — Как это происходило? Фон Люфтенхаймеру давали время обдумать это?

— Фон Люфтенхаймер? — усмехнулся тот. — Кто его спрашивал… Арвид просто подчинил его, это было несложно; фогт объявил прислуге, что в его замке дорогие гости, и мы смогли спокойно заняться делом. Но, к вашему сведению: Хелена была обращена по ее согласию. Ей — выбор дали. Об этом Арвид предупредил того старика: если кандидат в птенцы не удовлетворит его требований, договор будет пересмотрен, и план меняется.

— Но наместник заранее осведомлен не был, так?

— Я это уже сказал.

— План, изложенный тем стариком. Ты слышал его лично, или Арвид передал тебе его слова?

— Я присутствовал на одной встрече — там обсуждались детали. Первоначальный план, в его общих чертах, то, что было предложено им Арвиду при их знакомстве — разумеется, этого я слышать не мог. Он был один тогда, как я уже говорил.

— Ну, — усмехнулся Курт недобро, — в таком случае, у меня для тебя новость, Конрад. Этот старик с твоим мастером просто подложили вас — все гнездо — под Конгрегацию. Они знали, что мы будем здесь, что будем гораздо раньше, чем вы покинете город, и мало того — они же и позвали нас сюда, причем еще до того, как началось претворение упомянутого плана в жизнь.

Тот распрямился, глядя на допросчика взыскательно и пристально, пытаясь угадать, увидеть провокацию или попросту обман, и, наконец, медленно качнул головой, уверенно отозвавшись:

— Это невозможно.

— Да брось, — возразил Курт, отмахнувшись. — Собственно, мне все равно, веришь ли ты мне; вообще, я и говорить-то тебе это был не обязан… Но вот такой факт.

— Арвид не мог продать нас, — повторил птенец твердо, и он поморщился:

— За такую-то цену? Сила, которой и не снилось, новые возможности, тайны… Продал, как корзинку с цыплятами.

— Думай, что угодно, — медленно, четко выговорил Конрад. — Я знаю то, что знаю.

— И что же ты знаешь?

— Тебе — какая разница? — со злостью, которую даже не пытался скрыть, огрызнулся тот. — Ты не придашь значения ни единому моему слову; и это, впрочем, неважно. Тебя этот вопрос не должен занимать. Это мое дело.

— Как знать, — пожал плечами Курт. — Если это поможет прояснить что-то — это и мое дело тоже. А твое дело сегодня — отвечать. Говори.

— Для тебя мои слова значения иметь не будут. Я знаю, что предать нас Арвид не мог; знаю — и все. Слишком многое случалось в нашей жизни, чтобы я мог с уверенностью утверждать такое. Эта истина проверена на практике. Но для тебя это не будет доказательством — по твоему убеждению, мне подобные это просто твари, жрущие всех подряд и наплевавшие на всё; по-твоему, в нашей жизни никаким принципам и понятиям места не остается.

— Я неправ?

— Ты неправ, — согласился тот. — Даже не представляешь, насколько.

— Ну, что ж, — пожал плечами он, — допустим, это так. Но если прав ты — все еще интересней. Если прав ты, это означает, что подложили вас всех, и твоего великого мастера в первую очередь. Вам судьба была попасться мне или любому другому следователю на глаза, попасть в поле зрения Конгрегации вообще. Весь план был рассчитан на то, что вам придет конец.

— Откуда ты можешь это знать?

— Пожалуй, — кивнул Курт, — я сделаю некий шаг навстречу и дам ответ на вопрос, хотя, как уже упоминалось, не обязан… Было письмо, Конрад — письмо, адресованное Конгрегации, в котором недвусмысленно намекалось на то, что некое высокопоставленное лицо в Ульме связано со стригами. И получено оно было задолго до обнаружения первой жертвы, id est[227] — в середине января, когда Хелена фон Люфтенхаймер еще даже не была обращена. И был следователь, — продолжил он, видя, как каменеет и без того неживое лицо птенца, — следователь, направленный для дознания в этот город и убитый по пути сюда. Привлечь наше внимание к Ульму, убедить в серьезности происходящего больше, чем это сделали сии два события, согласись, невозможно… Хочешь, изложу тебе истинный план, задуманный тем стариком? Что-то я сегодня невероятно добр; сам удивляюсь.

— Говори, — коротко выцедил тот; он кивнул:

— Вот тебе план, Конрад. Поначалу — все, как ты говорил, шум и страх в городе, бездействующий ландсфогт; вот только, ко всему этому, действующий следователь, который копает рьяно и упорно, потому что пришел на замену убитому сослужителю. Потому что это дело чести — раскрыть убийство следователя Конгрегации. Ты не мог этого не слышать, это мы повторяем на каждом углу: «за последние более чем тридцать лет ни одно убийство инквизитора не осталось нераскрытым и ненаказанным». А кроме того, именно это убийство яснее ясного говорит о том, что дело серьезное, что стриг в Ульме — не инсценировка, не шутка, не мимолетное и случайное происшествие, если уж инквизитора устраняют еще на подходе. Мы должны были накрыть всю вашу теплую компанию. Должны были арестовать или убить фогта по обвинению, уже тобой озвученному, но — и вас должны были уничтожить, вы должны были быть найдены, дабы доказать, что связи фогта со стригами — не измышление Конгрегации, что ставленник Императора воистину предал род людской. Все вы в его планах лишь пешки. Возможно, он оставлял некий шанс на то, что выживет Арвид, но выживет один, без гнезда, путающегося под ногами, и, так как его часть договора все же будет исполнена — получит обещанную награду. Знание. Обучение. Советы. А уж стать из советчика — учителем, авторитетом несложно при верном подходе; и в дальнейшем можно будет использовать в своих политических, как ты верно заметил, играх собственного стрига. Держать его, выражусь так образно, на цепи, спуская с нее время от времени. Но я не исключаю и того, что могила была уготована вам всем — без исключений. Таким людям не впервой бросаться и более ценными фигурами, чем вы. Как тебе такой план? Согласись, бьет куда крепче.

Конрад стоял неподвижно и молча, глядя в пол у своих ног, поджав губы и дыша осторожно, словно бы боясь обжечься холодным подвальным воздухом; прозрачные, точно восковые, пальцы сжались в кулаки, с бессильной злостью рванув цепь на себя.

— Убью… — прошипел птенец ожесточенно, и Курт вздохнул:

— Это будет сложно. Во-первых, ты сейчас ничего уже не сделаешь — никому. Во-вторых — кого ты собрался убивать? Ты его не знаешь, не имеешь представления о том, где его искать, тебе даже имя его не известно.

— Не будь я здесь — я нашел бы его. Уж поверь.

— Каким образом?

— Не знаю. Но нашел бы, — уверенно отрезал тот. — Я не ограничен во времени и искать могу долго.

— Угу, — согласился Курт с усмешкой. — И отыскал бы спустя сто лет его тихую могилку, на которую смог бы только смачно плюнуть.

— Где вы жили в Ульме? — снова тихо заговорил фон Вегерхоф, и птенец медленно поднял взгляд к нему. — Дом, где вы обитали — ведь такие дела не решаются ночью или заочно. Кто устроил вам жилище?

— Никто, — глухо отозвался Конрад. — Никаких помощников со стороны этого старика не было — мы все сделали сами. Дом сняли слуги. Небольшое строение по сапожной улице, дом с выносным чердаком.

— А наемники, заменившие стражу ландсфогта? Откуда они?

— Ты сам сказал — наемники.

— И все они знали, на кого работают?

— Все, — равнодушно ответил Конрад. — Так было проще. Никаких тайн — никаких неожиданностей; четкое разграничение обязанностей и ясное предостережение о каре за ослушание.

— Полсотни человек, вот так, без зазрения, служащих стригу? — недоверчиво уточнил Курт, и тот усмехнулся:

— По-твоему, это так невероятно? Нет всечеловеческого единства перед лицом чуждого, инквизитор. Если для тебя это новость, мне остается лишь удивляться, на каком далеком острове ты жил до сих пор. Задумал все это, как видишь, тоже человек, забыл?

— Он не оставил возможности с ним связаться? — предположил фон Вегерхоф. — Никаких способов дать знать, если что-то пойдет не так?

— Если что-то пойдет не так, это будет наш просчет и наша проблема. Так он сказал, и Арвид с этим согласился.

— Что-то уж больно он был покладист, твой мастер. Не похоже на него. Больше смахивает на сговор между ним и этим стариком, не находишь?

— Не буду это обсуждать, — устало выговорил тот. — Думай, что хочешь.

— Если ты так уверен в нем, если, по-твоему, Арвид столь трепетно относился к вашей своре — скажи, почему он так распинался перед простым смертным.

— Он не простой смертный, ясно? — в хриплом голосе птенца вновь прорвалась откровенная злость. — Он маг. Не деревенский колдун, который без котла с вареными мышами ничерта не может, он — маг! На той встрече, где присутствовал я, Арвид попытался возмутиться, попытался поставить этого старикашку на место… Тот вмазал его в стену. Просто, мановением руки, даже не коснувшись — настоящего мастера шваркнул, как котенка! Я пытался встрять, и он… Не будь я тем, кто есть, сердце порвалось бы в клочья. А он ничего не сделал — лишь слово сказал. Даже не слово…

— Один звук, — подсказал Курт, и тот умолк, глядя на него растерянно. — Звук — и указал пальцем. От этого в висках что-то рвется, преграждается дыхание, и кажется, что мозг плавится, как воск при взрыве — в одно мгновение.

— Ты знаешь его, — чуть слышно произнес птенец. — Ты тоже встречался с ним, тоже пытался… И ты выжил?..

— Арвид тоже удивился, — напомнил он. — Многие удивлялись.

— Кое в чем он никогда не ошибался. Ты уникален.

— Это мне тоже многие говорили, — согласился Курт, тяжело оттолкнувшись плечом от стены и медленно прошагав к двери. — Александер, — позвал он, кивнув на клетку, — зверушка заждалась. Думаю, мы услышали все, что могли.

Из камеры он не вышел, оставшись стоять у порога, отстраненно наблюдая за бесславной гибелью грызуна в руках фон Вегерхофа и пытаясь вспомнить, как это было, когда от взгляда холодных прозрачных глаз бросало в дрожь, и при одной мысли о встрече с подобным существом становилось не по себе. Сейчас, если б оковы вдруг спали с рук заключенного, если б в трех шагах внезапно обнаружился свободный и относительно здравый стриг — не пережало бы уже воздух в горле, не похолодело бы под ребрами; сейчас то, что когда-то полагалось грозной непознаваемой силой и тайной за семью печатями, уже казалось чем-то столь же привычным, как и ворье на ночной улице или град поздней весной…

— Разговор еще не окончен, — предупредил он, когда фон Вегерхоф молча шлепнул сиротливую заячью тушку обратно в клеть; птенец на него не смотрел, стоя неподвижно, сжав губы и тяжело переводя дыхание. — Как ты понимаешь, до прибытия моего начальства ты еще здесь погостишь, а уж они, само собою, не упустят возможности пообщаться с таким арестованным.

Конрад не ответил, все так же не глядя в их сторону, и Курт, кивнув стригу на клеть с пушистым трупиком, развернулся к порогу.

— Эй, — вдруг тихо окликнул птенец, и он медленно обернулся, вопросительно глядя в чуть порозовевшее лицо. — Тебе действительно чем-то поможет то, что ты от меня услышал?

В этом голосе не прозвучало издевки, как еще минуту назад, и в морозных глазах сейчас не было насмешки.

— Пока не знаю, — осторожно ответил Курт и, помедлив, уточнил: — Скорее, да.

— Ты его найдешь?

— Я во времени ограничен, — заметил он. — Но я его найду.

— Это было во Франкфурте, — все так же чуть слышно сказал тот, выговаривая слова медленно, словно все еще решая, следует ли их произносить. — Когда старик пришел к нам — это было во Франкфурте. И это было в январе. В середине января, когда вы получили то письмо, о котором ты сказал. Он появился на следующую ночь после того, как мы опустошили тамошнее гнездо — трое, молодняк и мастер. Возможно, есть в этом что-то общее. Возможно, к Арвиду он пришел потому, что мы тогда перебили тех, с кем подобный договор он заключил до нас, с кем был до нас разработан этот план. А это значит, что у него есть способ или способность, какая-то возможность отыскивать наших — не знаю, какая. Но на твоем месте я бы над этим фактом подумал… Не надо, — покривился Конрад, и шагнувший было вперед фон Вегерхоф замер. — Такой взгляд обыкновенно предваряет проповеди; не надо. Я не намерен каяться. Просто: мои друзья, убитые вами, были убиты из-за него, поэтому я хочу знать, что встречусь с ним по ту сторону — и встречусь скоро.

— Встретишься, — коротко пообещал Курт, и тот кивнул:

— Это всё.

— Не всё, — вздохнул стриг, и Конрад непонимающе нахмурился. — Твой мастер вас не предавал. В ту ночь он был уже на выходе из замка и мог уйти в любой момент, но он вернулся за вами. Он не стал бы этого делать, если б заранее обрек своих птенцов на смерть.

— Как это трогательно, — с раздражением отметил Курт, когда запертая дверь камеры осталась далеко позади; фон Вегерхоф пожал плечами:

— Быть великодушным легко, когда ты победитель.

— «Calamum quassatum non conteret[228]»… Как это было благочестиво с твоей стороны — поддержать узника в печали; а то ведь парню совсем скверно.

— Хотя это твоя, а не моя работа, — напомнил стриг серьезно. — Помнишь, в чем ее смысл? Не только устранить опасное явление, но и, по возможности, попытаться его изменить.

— Изменить — это? — ткнув пальцем за спину, уточнил он. — Изменить тварь, даже в десяти шагах от смерти щеголяющую своей тварёвостью? И — чем? Подтверждением мысли о том, что его любимый мастер…

— Поверь, — мягко оборвал фон Вегерхоф, — узнать о том, что тебя не предавал тот, кому ты доверял — это многого стоит. Что же до твари, Гессе… Вспомни, с кем говоришь. Видел бы ты меня. Слышал бы ты меня. Слышал бы ты мои мысли за день до того, как все для меня изменилось. За час до того. За минуту. Меня изменило то, после чего все прочие, пожав плечами, разошлись по своим делам. Откуда тебе знать, что может переменить кого-то за миг до последнего мига, какие слова, какие мысли? По крайней мере, занимать его душу будет не только отчаяние… А главное, — добавил стриг наставительно, — вот что: уверившись в преданности мастера, желая поквитаться за его смерть, он и впредь будет чистосердечен, откровенен и полон желания оказать посильную помощь следствию. Вот только имей в виду, что слишком близко к нему я бы на твоем месте все равно не подходил.

Глава 32

К птенцу он не подходил вообще, не приближаясь даже к двери камеры, в последующие два дня: когда до окрестных замков доползли слухи о событиях недельной давности, в Ульм съехались все, присутствовавшие на празднестве у вдовствующей баронессы. В дорогих гостиницах стало тесно, и владелец «Моргенрота» посматривал на своего постояльца с плохо скрытым укором и тоской; к воскресному вечеру трактиры пониже планкой заполнились менее обеспеченными и важными персонами, и чуть успокоившийся было город вновь загудел и заволновался. В здание ратуши, занятое зондергруппой, потянулись всевозможные делегации, с разной степенью наглости требующие или просящие разъяснений и зримых доказательств и с одинаковой неудачей уходящие восвояси.

«Моргенрот» также стал местом паломничества — многочисленные дальние и близкие знакомые госпожи графини желали из первых уст узнать подробности и детали, однако, явившись к пострадавшей, неизменно натыкались на хмурую физиономию вездесущего майстера инквизитора, вежливо, но неколебимо заворачивающего всех посетителей прочь. Наиболее настойчивые, однако, являлись снова и снова, но теперь уже не к Адельхайде, осаждая комнату следователя. Отделаться от большинства посетителей Курт смог относительно легко, избавиться оказалось сложно лишь от графа фон Лауфенберга, в своей упорной настойчивости не замечавшего ни намеков, ни прямых указаний — из тетушкиных пасхальных вечеров тот вынес странное заключение о том, что майстер инквизитор теперь является едва ли не его закадычным приятелем. В конце концов, хозяину гостиницы было дано указание докладывать о появлении всякого, лишь шагнувшего в дверь, а у оной двери был выставлен пост в лице двух ульмских солдат, оказавшихся как нельзя кстати, когда в «Моргенрот» явился Вильгельм Штюбинг, дабы тихо и конфиденциально обсудить закрепленный документально немалый долг господина ратмана. Наверняка так сильно, как в эту неделю, рат еще никогда не жалел о том, что городская стража состоит из бойцов, нанятых со стороны.

Утро понедельника началось внезапно и застало беспокойного постояльца не в собственной комнате — фон Вегерхоф, пропущенный стражей у двери, предупрежденной о его исключительности в этом вопросе, и без особенного труда миновавший владельца, без зазрения вторгся в обиталище Адельхайды. «Подъем, — скомандовал он, выдвинув за порог растерянную Лотту и не обратив ни малейшего внимания на устремленный в его сторону возмущенный взгляд. — Наши в городе». «„Ваши“? Снова нашли труп?» — уточнил Курт, торопливо выбираясь из-под одеяла, и стриг поморщился: «Fi. En voilà idées noires[229]… В Ульме представитель Конгрегации. С сопровождением. На твоем месте я бы оделся и явился в здание ратуши, к каковому они наверняка направятся. Порази Келлера своей всеведущностью».

Келлеру было не до удивления — шарфюрер не сразу обнаружился в одном из коридоров магистрата, погрязший в суете и заботах. Сопровождение вновь прибывшего, как удалось узнать еще по пути сюда у одного из стражей, превышало все самые безнадежные теории ульмских ратманов. Сам прибывший, облаченный в черно-белую рясу доминиканца и окруженный флюидами кротости и благопристойности, по словам солдат, мгновенно внушал мысль о собственном главенстве во всей этой процессии, невзирая на свой скромный вид и мирное поведение; над всадниками за его спиной вздымались штандарты Конгрегации и академии святого Макария, под коими располагались представители и той, и другой. Как рассказал уже шарфюрер, вместе с представителем начальства явились его личная охрана, особо доверенный secretarius, а также назначенный в новообразующееся отделение обер-инквизитор и следователь с помощником, долженствующие сменить Курта по его отбытии из Ульма, и немалый штат, приписанный к ним и включающий в себя все возможные должности, от exsecutor’а до рядового стража.

— Он занял второй этаж целиком, — сообщил Келлер нервно, — и не пускает туда даже моих парней. Однако обоих тварей оставил под моим надзором; стало быть, не сомневается. Велел послать за вами, — добавил он и, одарив фон Вегерхофа испепеляющим взором, многозначительно присовокупил: — обоими. Но, как я вижу, вы и это учли.

— Предположил, — возразил Курт; тот раздраженно отмахнулся:

— Не заливайте мне уши, Гессе. Идите наверх — он велел послать вас к нему, когда явитесь. Обоих, — повторил шарфюрер снова, и стриг изобразил в его сторону благодушную полуулыбку. — Если выйдете от него живыми, значит, не полетит и моя голова. В свете этого — bene sit[230].

— Je vous remercie[231], — чопорно промолвил фон Вегерхоф, вплывая в двери, и Келлер нездорово поморщился.

Второй этаж ульмской ратуши в это утро напомнил внутренность кельнского Друденхауса в дни важных дознаний — так же у каждой лестницы стоял молчаливый страж, так же шел куда-то кто-то с бумагами в руках или просто торопливо пробегал мимо, не обращая внимания ни на кого и не останавливаясь, чтобы поздороваться, и лишь у самых дальних комнат наперерез шагнул некто, поинтересовавшийся, наконец, не есть ли не знакомый ему человек со Знаком майстер инквизитор Гессе в сопровождении барона фон Вегерхофа, коих ожидают вон за той дверью.

За дверью, некогда скрывавшей небольшой зальчик невнятного назначения, обнаружился напрочь вмонтированный в плиты пола каменный стол, за которым сидел одинокий немолодой человек, неспешно и вдумчиво водящий пером по выложенному перед собою листу, своей безмятежностью являющий резкий контраст с окружающим миром. На вошедших он взглянул приветливо, без тени удивления, остановившись взглядом на стриге, и тот, не замедлив у порога, прошел к столу и уселся напротив.

— Альберт, — поприветствовал фон Вегерхоф коротко, и тот улыбнулся в ответ, глубоко кивнув:

— Знаю, постарел. А ты недурственно выглядишь. Как всегда, впрочем. Не мнитесь у двери, юноша. Курт Гессе, как я разумею?

— Да… — напряженно подтвердил он, медленно подойдя, и начальство, тяжело вздохнув, извлекло из-за ворота рясы сияющий полированной сталью Знак.

— Вам я не ведом, посему прошу подступить и убедиться, — предложил он, подав Сигнум на ладони.

Убеждаться было не в чем — того факта, что фон Вегерхоф признал явившегося лично, было вполне довольно, однако исполнение предписаний повелевало необходимостью, и он осторожно шагнул ближе, склонившись над выбитым в медальоне номером.

— Четыре?.. — растерянно переспросил Курт, сам не зная, зачем — ошибки в таком деле были невозможны; тот улыбнулся еще шире:

— Отчего вдруг сей устрашенный взор? О, нет; я не Альберт Майнц, как вы, возможно, могли себе помыслить, особенно после знакомства с Александером.

— Но вы представитель Совета.

— Истинно так; присядьте, Гессе. Нам с вами предстоит беседа о свершившихся в сем недостойном городе делах. У вас, замечу, — продолжил тот, когда Курт, нащупав табурет, осторожно уселся рядом со стригом, — облик куда как менее здравый, нежели у упомянутого, из чего я вывожу заключение, что дела все так же и вершатся, не давая вам и минуты роздыха.

— Угу, — ухмыльнулся фон Вегерхоф. — Я тоже так подумал, застав его сегодня поутру tête à tête с Адельхайдой.

— В городе мирно, — пропустив высказанное мимо ушей, продолжил новоприбывший, — не слышно сумятицы, не видно возмущений. Шарфюрер поведал мне уже о некоторых детальностях начатых вами деяний, и могу сказать, что упования наши на вашу рассудительность и способность разрешать преткновения независимо оправдались всецело. Бенедикт весьма был в вас убежден, и теперь вижу — не понапрасну.

— Как он? — уже серьезно спросил фон Вегерхоф, и тот вздохнул:

— Скверно, Александер. Неделю уж пребывает на одре. Плоть человеческая не вечна, сколь бы ни была крепка…

— То есть как — на одре? — несколько неучтиво оборвал Курт, и тот улыбнулся снова:

— Не тревожьтесь, сей одр не смертный, хоть несколькими днями ранее все мы почти уж было в том уверились. Бенедикт не желал сообщать вам о том, дабы не препятствовать вам мыслить благоразумно и не отвлекать от дознания. Теперь же опасности миновали, и лекарь свидетельствует, что дело идет к исцелению; не совершенному, увы, сердце уж не юношеское, однако и утратить вашего духовного отца вам сейчас не грозит. А теперь, побеседовав за здравие, перейдем к упоминанию за упокой. Прежде, нежели из ваших уст услышать изложение истории, имевшей место быть в замке императорского блюстителя, желалось бы мне уточнить некие детальности начатых вами решений. Как мне ведомо, обитателям сего города объявлено было, что убиты стриги (числом два), и есть плененные (люди, числом шесть, и стриг, числом один). Однако сих — двое, и хотел бы я услышать, отчего бытность второго создания была утаена.

— Я полагал — не мешало бы ее исследовать, — пытаясь не сбиться на древний слог отца Альберта, ответил Курт нерешительно. — К тому же — дочь наместника; ни к чему давать повод к обвинениям — этим мы фактически помогли бы исполниться хотя бы части плана Мельхиора.

— Ох, — коротко заметил тот с укоризненной усмешкой. — Вы уж и зачинщика вызнали, и с такой убежденностью его именуете…

— Я… мы с Александером допросили птенца. Он описывает человека, нанявшего их шайку для учинения всего этого непотребства, и описания сходятся с его приметами.

— И все же, Гессе, поминать вот так гласно сие имя не следует — от греха, — с напором возразил тот, и Курт кивнул:

— Понимаю. Так вот — он хотел скандала, хотел опорочить императорского ставленника, и если прилюдно казнить его дочь, если огласить хотя бы ее причастность к этому делу, мы ему лишь поможем. Я распорядился объявить ее убитой, и она уже похоронена. Сам ландсфогт находится здесь, под охраной, и объявлен больным — после убийства его дочери и вообще выпавших на его долю испытаний этому никто не удивился, как и тому, что я не выпускаю его на волю — всем известно, как Конгрегация хватается за свидетелей. Также по моему приказу содержится без связи с внешним миром и друг другом вся замковая челядь, ибо без вашего указания я не знал, какие в их отношении следует принимать действия.

— «Распорядился»… — повторил тот с улыбкой. — «По моему приказу»… Недурно управились. Размах обер-инквизиторский. Как вам такая мысль, Гессе? Не желаете соблюсти традицию, по каковой всякое новое дознание завершается для вас обретением нового чина?

— Смеетесь, — с надеждой предположил он, и отец Альберт кивнул:

— Смеюсь. Однако ж, смеюсь всерьез. Город немалый, тяжелый, при всем том же, вы сумели с ним совладать. Помощник обер-инквизиторский — неужто не осилите? Думаю, куда как лучше многих прочих, предложенных на сию должность. Бенедикт не возражает…

— Так это его идея, — невольно покривился Курт. — Всё мечтает отстранить меня от оперативной работы и усадить за бумаги… Благодарю. Полагаю, найдется немало достойных следователей, постарше, поопытней. А главное, без ветра в голове — боюсь, бумаги со стола сдует.

— Бенедикт поминал о том, что почтения к начальствующим в вас немного, — отметил отец Альберт, и он неловко пробормотал, распрямившись:

— Гм. Виноват.

— Пустое, — отмахнулся тот с прежней незлобивой улыбкой. — Сие не главное… Так стало быть, Гессе, вы убеждены в том, что сей недостойный муж и впрямь руководствовал событиями? Упомянутого птенца я допрошу и сам, несколько позже, теперь же мне бы желалось слышать ваши выводы. Отчего ж, по-вашему, он столь бестрепетно отдал таких редчайших сообщников на растерзание?

— В деле фон Шёнборн мне довелось с ним говорить, — напомнил Курт. — А он, полагая меня лояльным, имел неосторожность откровенничать в некоторых вопросах. Его жизненная позиция такова: он набирает в помощники всех, подающих большие надежды, из подающих большие надежды оказывает некоторое содействие наиболее талантливым, но никогда не цепляется ни за кого из них. Он предоставляет им выкручиваться самостоятельно, если кто-то попадает в переплет. По его мнению, такое поведение безопасно для него и прочих, связанных с ним, а также отсеивает неудачников, с которыми он дел не имеет. Меня смущает лишь одно в моих выводах, — прибавил он нерешительно. — Я полагал, что Эрнст Хоффманн был убит потому, что, прибыв в Ульм, он как опытный специалист в подобных вопросах раскрыл бы дело сразу, и нужный шум подняться бы не успел. Я полагал — его устранили в надежде на то, что замены ему прислать не успеют или пришлют кого-то, кто расследование провести должным образом не сумеет… Но письмо? Для чего оно было?

— И для чего?

— Или смерть Хоффманна — лишь попытка приковать наше внимание к делу покрепче (ведь убит следователь Конгрегации! для нас это серьезно), и любого другого ликвидировали бы так же, либо я все же прав, но…

— Но? — поторопил отец Альберт; он вздохнул:

— Боюсь показаться нескромным, однако после предыдущих дел, после того, как ради моего устранения полгода назад затеяли настоящий spectaculum — почему я жив до сих пор? Неужто после всего, что было, он не воспринял всерьез мое участие в деле? Или попросту он не следил за ходом событий? Но это глупо.

— Не думается мне, — вздохнул тот, — что вот так, с пути и без соответственного ознакомления с делом, я сумею разрешить сей вопрос, Гессе. Как полагаете вы сами?

— Никак, — ответил он уныло. — Ничего в голову не приходит.

— Так и не забивайте ее, голову, — предложил отец Альберт. — Ответ приспеет, когда сможет. А сейчас дайте-ка мне ответы на мои вопросы. Догадываетесь, каковы они будут?

— Кажется, да, — вздохнул Курт, и тот вновь улыбнулся, кивнув:

— Вот и славно. Так отвечайте же, дети мои. Как так случилось, что посередь тварей вы очутились в одиночестве, не дождавшись предназначенных к тому воев?

***

Вопреки ожиданиям, стружка, снятая с майстера инквизитора и господина агента высоким начальством, оказалась довольно тонкой — победителей и в самом деле не стали судить чрезмерно строго. Надежды же Курта на то, что с прибытием вышестоящего его отстранят от связанных с делом забот, не оправдались; следователь, коему предстояло заменить его в будущем, все время проводил в изучении городского архива и строго отобранных отцом Альбертом отчетов дознавателя Гессе, каковые приходилось составлять в двух экземплярах — для Совета и, с поправками и недомолвками, для архива зарождающегося Ульмского отделения Конгрегации. Устроением близящейся казни схваченного кровопийцы занимался по-прежнему все тот же Курт, на чью долю выпала также сомнительная честь сообщить городскому совету о том, что расходы, с этим связанные, надлежит нести рату как управленческому органу, чья безалаберность и послужила усугублению ситуации.

Поиском здания для временного пристанища местного отделения Инквизиции занялся стриг при содействии канцлера, и это в глазах горожан явилось последним доказательством тому, что господин барон имеет в инквизиторской среде то, что принято называть многозначным словом связи. Все тот же фон Вегерхоф был использован для успокоения деловой части города, пребывающей после новейших событий в растерянности и готовности сорваться с места с вещами и домочадцами, каковая растерянность переросла в откровенную настороженность после явления отца Альберта.

В замок фон Люфтенхаймера для беседы с изнывающей в безвестности челядью тот направился лично, пропав там на сутки и по возвращении призвав фон Вегерхофа для беседы наедине. О том, что довелось выслушать от вышестоящего, стриг не обмолвился ни словом, выйдя из-за запертой двери серьезным, вытянувшимся и даже чуть бледным. В ответ на пару осторожных вопросов наткнувшись на непреклонное молчание, Курт оставил попытки узнать то, чего, судя по всему, знать покуда не полагалось.

Фогт был допрошен отцом Альбертом не единожды и после второй беседы безоговорочно приговорен к Причастию. Сам наместник все указания, распоряжения и требования, выдвигаемые ему служителями Конгрегации, исполнял с удивительным послушанием, проявляя с каждым днем все более ясность в рассудке и выдержанность в поведении. Единственная сложность возникла, когда фон Люфтенхаймеру было сообщено, что в интересах дела ему предстоит солгать пред императорским ликом, утаив от верховного властителя некоторые детали ульмской истории — фогт рвался покаяться чистосердечно, вверив себя в руки правосудия, и для его убеждения пришлось приложить все силы и красноречие.

В город в виде просочившегося слуха уже была выпущена официальная легенда, гласящая, что, убив его дочь и захватив замок, сообщество сатанинских созданий попыталось обрести власть и над душою самого наместника, каковой противился оным попыткам всеми силами своего духа и, наконец, воспротивиться сумел, выказав чудеса лицедейства и убедив богомерзкую тварь в своем повиновении. Присутствие фон Люфтенхаймера на пасхальной пирушке объяснялось тем, что глава стригов, уверившийся в собственной власти над фогтом, вынужден был отпустить своего пленника ненадолго, дабы не вызвать подозрений; тот же, выкроив удобную минуту, передал известную ему информацию майстеру инквизитору. Однако, дабы не принижать заслуг молодой легенды Конгрегации, упомянуто было также и о том, что к тому дню и сам господин следователь Гессе пришел к нужным заключениям, воспользовавшись полученными от ландсфогта сведениями исключительно и только как последним доказательством собственных выводов.

О том, по какой причине была похищена графиня фон Рихтхофен, никто не распространялся, однако, имея в виду противоположность полов жертвы и похитителей, горожане выстроили собственную версию, с которой по убедительности не смогла бы поспорить ни одна другая. На Адельхайду ее товарки по сословию косились с завистливым сочувствием, упоминая о том, что их-то мужья и женихи наверняка не рискнули бы сунуться за ними в логово ужасных чудовищ, а то и отдали бы в оное сами; фон Вегерхоф же, прежде почитаемый не более чем за напыщенного чудака, теперь встречал взгляды удивленные и какие-то опасливые. Странным образом неделикатные прежде высказывания графа фон Лауфенберга в его адрес внезапно и разом сошли на нет.

Тевтонец, притихший в своей гостинице и наверняка надеявшийся, что о нем забыли, был вызван в ратушу для беседы, и не явиться не посмел, хотя довольным он при этом не выглядел. Около получасу, по выражению мрачно удовлетворенного шарфюрера, «отец Альберт делал из тевтонца тамплиера», и запертую изнутри комнату фон Зиккинген покинул задумчивым и удрученным.

В подобных заботах пробежала без малого еще неделя, завершение каковой ярким субботним полуднем ознаменовалось нашествием орды, осиянной блеском доспехов, грохотом оружия и копыт и трепетом штандартов, среди которых главенствующим воздымалось императорское знамя. Орда исчислялась тремя сотнями голов, включая как именитых и не слишком рыцарей, так и их подвластных, а также иных, рядовых представителей воинского и околовоинского дела. По свидетельству ульмских стражей, один из ратманов, увидя прибывших, взвыл весьма натурально, едва не вырвав собственные и без того немногие волосы с корнем.

Если служители Конгрегации обходились с горожанами и их правами не слишком бережно, то об императорских воителях можно было сказать, что те не церемонились вовсе. Казармы, где обитали местные стражи, были утеснены до предела, дабы вместить рядовых из числа вновь прибывших, оставшиеся еще не заполненными трактиры и трактирчики забились гостями познатнее, частные дома приняли рыцарей наиболее высокого полета, для чего безжалостно изгонялись все, мешающие осуществлению плана расквартирования. Рат, попытавшийся подать жалобу на вольное с ним обращение со стороны Инквизиции, был послан прочь словами, доступными в понимании, после чего особым громогласным указом объявлено было, что городской совет провозглашается распущенным по причине вопиющей неадекватности и неспособности к делу, ради которого был создан. Досрочные выборы волевым образом назначили на следующую неделю, а предвыборные споры отмели как вещь ненужную, ибо все достойные личности в Ульме и без того известны его обитателям. Любые возражения, касающиеся столь наглого вмешательства в городскую вольность, были отметены просто и безапелляционно; если слухи, донесшиеся до майстера инквизитора, не лгали, предводитель имперского воинства заявил прямо о том, что «самоуправление вообще вредно — от него стриги заводятся».

Некоторый конфликт юрисдикций обозначился, когда новые блюстители порядка попытались перевести в собственное подчинение ульмских стражей, уже объявленных повинующимися приказам представителей Конгрегации. В ратушу, наткнувшись на робкие возражения самих солдат, не желающих обрести на свою голову гнева Инквизиции, явились предводители имперского воинства с требованиями и притязаниями, и Курт, уже привыкший к препирательствам с личностями положением не ниже герцогского, в течение четверти часа вяло отбивал атаку конкурентов, продержав оборону до возвращения занятого иными делами отца Альберта. Тот, представ перед делегацией, повторил все, уже сказанное своим подчиненным, присовокупив к его словам разве что собственные полномочия и без особенного труда убедив господ рыцарей в том, что, поскольку совершенные в городе преступления имеют status supernaturalis, то и первый голос в ответных действиях принадлежит Святой Инквизиции и никому более. Разбирательства с ратом, несомненно, выпадают на долю светских властей, каковой чести их Конгрегация лишать не намерена, однако в отношении стражи, помимо прочих доводов, будет действовать закон prior tempore[232], или, выражаясь простыми словами, «кто успел, тот и съел».

Об освобождении фогта от инквизиторского попечения речь зашла мимоходом и уже нерешительно, каковой разговор завершился, не начавшись: не тратя времени и красноречия на убеждение, отец Альберт просто вывел фон Люфтенхаймера к господам рыцарям, и тот подтвердил крайнюю необходимость своего пребывания под опекой Конгрегации в течение еще некоторого времени.

Замок наместника имперские блюстители получили в свое полное распоряжение к середине воскресного дня — обследованный во всех закоулках, изученный и совершенно обезлюдевший. Вопрос, куда подевалась челядь, был задан без надежды на отклик, однако ответ все же был получен и поразил в первую очередь майстера инквизитора, с удивлением узнавшего, что вся прислуга без исключения была изуверски убита, и следы, оставленные на телах, ясно говорят о том, что — убита стригом. Цепляться с расспросами к начальству Курт не стал, разумно полагая, что подробности задуманного святым отцом хода ему будут сообщены в нужное время.

Понедельник, ознаменованный памятью святого Георгия Победоносца, прошел шумно. Месса собрала такое количество прихожан, какого в одной церкви разом этот город не видел, быть может, за всю свою историю, чему причиной наверняка было присутствие майстера инквизитора Гессе со товарищи и господ имперских рыцарей, а также железная клетка, увезенная этим утром из кузницы, в которой две недели назад был сделан данный заказ. Богослужение прихожане явно пропускали мимо ушей, не чая его завершения, споря временами даже во весь голос между собою, огласит ли сегодня господин дознаватель новость, давно ожидаемую всеми, и по рядам прокатился возбужденный гомон, когда Курт прошагал к кафедре. Голоса стихли с первым же словом, погрузив церковь в гробовую тишину и вновь грянувши бурным морским прибоем после объявления о назначенной на завтрашнее утро казни томящихся в заключении стрига и шести человек.

Отыскать в толпе Вильгельма Штюбинга удалось не с первой попытки, однако, будучи обнаруженным, тот не выказал тщетного желания немедленно улизнуть и, повинуясь мановению руки, послушно вышел вперед, встав подле майстера инквизитора. Неведомо, благодаря кому, но большая часть Ульма уже пребывала в курсе всех подробностей заключенной меж ними сделки, однако отказать себе в удовольствии выслушать от ратмана признание в некомпетентности и публичных извинений в свой адрес Курт не смог. Ухватив за рукав уже уходящего члена совета, цветом лица соперничающего со спелым садовым яблоком, он, не особенно следя за громкостью голоса, выразил уверенность в том, что и о своем долге тот также не запамятовал и оный долг доставит сегодня же к вечеру в «Моргенрот» лично или с надежным посыльным. Штюбинг нервно кивнул, затравленно оглядев заполненную гостями города церковь, и поспешно ретировался прочь.

В гостиницу, тем не менее, Курт возвращаться не стал, направившись к зданию ратуши, однако свернул не в главный корпус, а в помещение темницы, где томился изнывающий от безделья последних дней шарфюрер. Келлер обнаружился в тюремном дворе — заложив за спину руки, тот стоял напротив блистающей свежей ковкой клетки, оглядывая прутья с закрепленными на верхних перекладинах браслетами.

— Неспроста инквизиторов почитают за подлых сукиных детей, — сообщил он, не обернувшись на шаги за спиной, и Курт, остановясь рядом, изобразил лицом вопросительное удивление. — Здесь, — пояснил Келлер, кивнув на клетку, — иначе невозможно будет ни сидеть, ни стоять, как только на коленях. И головы в таком положении не поднять.

— Сочувствуете бедняге? — уточнил он, и шарфюрер вздохнул:

— Кого люди увидят здесь? Беззащитное, покоренное и сломленное существо. Люди решат, что такие они и есть; и что в них тогда страшного?

— Вот оно что. Боитесь, вашу работу не оценят по достоинству?

— Работа была вашей, Гессе, — со вздохом отмахнулся тот. — Его взяли вы. Слабо понимаю, как; даже с вашими этими святыми реликвиями и силами. И — кстати, дабы вы не думали, что я полный идиот: я понимаю, что вы мне всего не рассказали. Я знаю, что в этом деле что-то нечисто, и произошло в том замке явно не то, что мне известно… Но это так, к слову, — не дав ему ответить, продолжил шарфюрер. — Я не о том. Человек в наши дни зарвался. Человек ничего не боится… и никого. Сегодня он не боится стрига или ликантропа, или беса, или иного чего-то, что ему не известно, что скрыто тайной, непонятно, а значит — по определению опасно… а завтра он перестанет бояться столь же непонятного и неизвестного Бога.

— По вашей логике — тоже опасного ех difinitione[233].

— Конечно, — передернул плечами тот. — Так настучать по шее, как это Высокое Начальство, не может ни один Великий инквизитор, Император или все Папы, вместе взятые. Куда уж опасней.

— А быть может, — предположил он, — и стоило б не бояться? Не знаю, как я мог бы продолжать службу, бойся я Его. Правду сказать, не могу утверждать и того, что мною движет любовь. Скорее, некое общее дело — некое родство душ, как с обер-инквизитором, под чьим началом довелось работать, или с любым другим сослуживцем… да и с вами, Келлер, хоть вы и полагаете всех следователей неумехами.

— Найдите мне следователя, не считающего бойца зондергруппы туполобой бестолочью, — буркнул тот.

— Не напрашивайтесь на дифирамбы, — укоризненно попросил Курт, и тот лишь молча отмахнулся. — Отоприте-ка мне лучше дверь к нашему птенчику: даже по отношению к нему я должен соблюсти протокол и сообщить заранее о назначенном ему часе.

— На случай, если раскается? — уточнил шарфюрер, медленно двинувшись вперед. — Хотел бы я посмотреть на раскаявшегося стрига. Зрелище наверняка еще то.

— И не говорите, — искренне согласился он, вступая под холодные полутемные своды.

— Тишина, — отметил очевидное Келлер, идя по гулкому коридору впереди него. — А обыкновенно фогтова дочка устраивает скандалы. Это у девок получается отлично, стриги они или нет. Уж не дождусь, когда ее увезут, наконец; когда она голодная — воет от голода, когда накормишь — надрывается не меньше, лишь слова другие.

— И какие же?

— Так, — поморщился тот, — чушь всякая. Что обыкновенно выкрикивают высокородные арестанты? Лучше меня знаете… Не будет с моей стороны нарушением пределов допустимого мне, если я спрошу — а что там наместник? Так ни разу и не высказал желания увидеть ее? Все еще полагает, что эта тварь и его дочь — две различных сущности?

— Отчего б это сегодня в вас проснулась столь необъяснимая тяга к душеведству, Келлер? — не ответив, отозвался Курт, и тот, помедлив, неопределенно качнул головой, отпирая дверь.

— А этот сегодня тихий, — лишь сообщил шарфюрер, проходя в камеру первым.

Конрад поднял взгляд навстречу вошедшим равнодушно и безучастно; полторы недели, минувшие со дня допроса, прошли для него не бесследно — сейчас он был похож уже не на призрак, а на его выцветшее древнее изображение.

— Сегодня без своего приятеля, — заметил птенец с бледной усмешкой. — Не стану спрашивать, что это значит.

— Догадливый, — кивнул Курт, не подходя ближе. — Завтра твой день. Мое начальство полагает, что ты должен это знать. За час до рассвета ты выйдешь отсюда.

— Удобно. Экономишь на дровах.

— У тебя как раз осталось время на то, чтобы развить эту мысль. Другим осужденным обыкновенно предлагается исповедь… даже не знаю, следует ли соблюдать протокол до конца. Прислать к тебе священника? Принести молитвенник? Или — может, есть последнее желание?

— Есть, — с внезапной серьезностью согласился птенец, и он нахмурился, готовясь услышать уже прямое оскорбление. — Девчонка, — пояснил тот коротко. — Хотя бы ее — не тащите на солнцепек. Убейте быстро. Она не успела натворить ничего, за что с ней можно было бы так.

Курт стоял молча еще два мгновения, глядя в бесцветные глаза напротив и видя в них только пустоту — как и прежде.

— Хорошо, — ответил он, наконец, и Конрад кивнул, неловко отмахнувшись одним плечом:

— Это все.

— Вы ему солгали, — заметил шарфюрер, когда из темничной полумглы оба шагнули на залитый солнцем двор; Курт удивленно округлил глаза:

— Что?

— Вы ему солгали. Девчонке быстрая смерть не грозит: прежде, чем от нее избавиться, наши exquisitores[234] ее распотрошат на части.

— Господи, Келлер. Что с вами сегодня? Откуда в вас сие христианнейшее сострадание ко всем Божьим тварям?

— К тварям, — повторил тот. — К тварям сострадания никогда не было. Как-то иначе и не приходило в голову на них посмотреть, кроме как на тварей. Знаете ли, сложно воспринимать их иначе, когда из темноты на тебя кидается этакое вот страшилище с горящими глазами и клыками навыкате. До сей поры не доводилось видеть их иначе. Слышать не доводилось иное что-то, кроме «убью» или в таком роде; они в смысле боевых кличей не особенно многообразны…

— Неужто вас зацепило что-то в этом человеке?

— В человеке, — снова повторил шарфюрер. — Он ведь человеком был… Да и остался им, если на то пошло. В отличие от обывателей, утешающих себя этой мыслью, я-то знаю, что душа человеческая не замещается вражьей сущностью, что это все тот же он… или она, если говорить о фогтовой дочке.

— Так вот кто пробудил в вас сомнения, — протянул Курт сочувствующе. — Несчастная девица. Это случается.

— Нет сомнений, — отрезал тот. — Буду убивать их, как прежде. Просто… Господи, Гессе; это вы целыми днями бегаете по городу или снимаете показания с баронской невесты, а я с ними, здесь, круглые сутки. Уже вторую подряд неделю. Вижу их и слышу их; и установка «не говорить с заключенными» не помеха. Они говорят. А я слышу. Девчонка уже пятый день как перестала грозить и шипеть. Даже плакать уже перестала. И говорит лишь одно — просит о встрече с отцом. По двадцать раз на сутки. И не похоже на то, что она прикидывается (для чего ей?) или хочет увидеть его, чтобы вместе помянуть покойного мастера. И этот… Наверное, мне было б легче, если б он скалил зубы и рвался с цепи, если б рычал и загробным голосом возвещал о собственном величии и обещал нам, смертным, жуткие муки — словом, если б вел себя как тварь. А я не знаю, многие ли наши с вами сослужители способны, будучи в плену, оставшись за два шага до смерти, вести себя вот так. Помяните мое слово, Гессе: народу на площади будет на что посмотреть. Даже не сомневайтесь — метаться по этой клетке и искать убежища от солнца под собственной подмышкой он не станет.

Шарфюреру Курт не ответил, не согласившись с ним вслух, но и не став спорить — собственно, возражений и не было. В том, что Келлер прав, он не сомневался и, как выявило наступившее утро, не ошибся.

Снятый с цепи Конрад не пытался воспротивиться, напасть или бежать; бежать в городе, запруженном войсками, из помещения тюрьмы с несметным количеством запертых дверей и бойцов зондергруппы, под прицелом арбалетных стрел, накануне уже назревающего рассвета — было бы бессмысленно и попросту некуда. О том, что ощущает присутствие фон Вегерхофа неподалеку, птенец не обмолвился ни словом, лишь невесело усмехнувшись, когда его вывели во двор, и мельком, вскользь обернулся в темноту, где стоял стриг. Он не произнес ни слова и не смотрел по сторонам во все время пути до площади перед той самой церковью, окруженной вонью дубилен, вымоченной кожи и красок; взгляд прозрачных глаз не остановился ни на одном человеке из немалой толпы, плотно сбившейся вокруг оцепленного солдатами круга, где уже ожидали своей участи шестеро людей.

Позади стражей застыли бойцы зондергруппы в полном боевом облачении, овеянные трепетом знамен Конгрегации, академии и пламенеющим в факельных отблесках алым штандартом, вещающим о непреложном праве карать смертью. Фон Вегерхоф появился из ниоткуда, в молчании заняв место на возведенной для почетных зрителей трибуне, уже занятой фогтом, бледной спросонок Адельхайдой, цветом прибывшего в город рыцарства и, на первых местах, служителями Конгрегации. Келлер, угрюмый и такой же молчаливый, стоял неподалеку от помостов, следя за своими бойцами и недвижимым, точно статуя, птенцом.

За предписанной процедурой, уже не раз виденной и привычной, Курт не следил, не слушая предварительной проповеди отца Альберта и оглашения приговора, лишь мимоходом отметив полагающиеся к случаю приготовления; краем уха улавливая обрывки произносимых слов, он наблюдал за присутствующими.

Келлер… Все более мрачный с каждой минутой, и все чаще взгляд соскальзывает от бойцов к кованой клетке, окруженной шестью столбами.

Конрад… Все так же безучастен и неподвижен, чего не скажешь о шестерых людях вокруг него — силятся высвободиться. И что только творится в голове осужденного при подобных бессмысленных и безнадежных попытках?..

Адельхайда… Прилагает немыслимые усилия к тому, чтобы не уснуть. Даже спустя две недели организм все еще не пришел в полную силу; и вряд ли дело лишь в физическом истощении. При взгляде на птенца ее губы вздрагивают, а пальцы сжимаются. Злится. Ненавидит. Явно ждет не дождется солнца. Но глаза печальные и сострадающие. Женщины; пойми их.

Фон Вегерхоф… Этого понять несложно. О чем думает, видимо отчетливо. Понятно, о чем вспоминает, когда глаза поднимаются к уже светлеющему небу.

И толпа вокруг — такие же лица, какие видел прежде, видел всегда в подобные дни; о чем бы ни думали эти люди еще вчера, что бы ни говорили, о чем бы ни шептались, но когда настает этот час, они все одинаковы, во всех городах, во всех сословиях. Одно и то же выражение на всех лицах — любопытство и нетерпение. Изредка можно отыскать оттенок испуга, но ни разу еще не удавалось увидеть хотя бы тень мысли — размышления над тем, что видят. Лишь любопытство и какой-то граничащий с идиотическим восторг. Чужая смерть всегда интересна, захватывающа и увлекательна, и неважно, чья она — потусторонней твари или человека, виновного или нет. Что-то просыпается в людских душах при виде чужих страданий. Быть может, какой-то отзвук собственной жизни, что-то из глубин животной сущности, познающей в сравнении с кем-то другим тот факт, что она — живет и дышит…

Толпа застыла, не желая пропустить ни звука, ни движения, ожидая награды за то, что пришлось ночью подняться с постели, ожидая зрелища, до сей поры невиданного. Толпа вздохнула разом, точно одна большая пестрая тварь, выползшая из своей пещеры под солнце — оно явилось как-то вдруг, внезапно выскользнув из-за крыш и церковных шпилей, озарив площадь, людей и кованую клетку.

Глава 33

В последующие два дня вместо прежней кислой вони на церковной площади водворился знакомый запах древесного пепла, смолы и горелой плоти. Немощеную голую землю соскребали, засыпая щебнем, весь день с самого утра под взглядами любопытствующих мальчишек, норовящих влезть под руку в надежде отыскать в углях и золе уцелевшую кость настоящего стрига или его прислужника.

Хелена фон Люфтенхаймер была увезена ночью, и вместе с ней из города исчез отец Альберт. К своему удивлению, предложение занять место помощника при обер-инквизиторе, назначенном в Ульм, перед отъездом начальства Курт услышал снова и всерьез, вновь отказавшись от вредной для душевного здоровья должности и решив продолжить путь к ранее означенному месту прохождения службы. Отец Альберт возражать не стал, упомянув лишь о том, что теперь к именованию собственного первого ранга майстер Гессе смело может прибавлять «особые полномочия».

Фогт, по вердикту начальства, пришел в уразумение настолько, что стало возможным отпустить его из-под надзора, вверив заботам имперских воителей, дабы те препроводили его к престолодержцу — об этом не говорилось, но логически предполагалось, что Император захочет услышать невероятную историю похождений своего наместника лично. Об отъезде фон Люфтенхаймера Курт услышал от шарфюрера, по возвращении в «Моргенрот» получив подтверждение этих сведений от Адельхайды.

— Я еду с ним, — прибавила та, не глядя в его сторону. — Меня Император тоже захочет послушать. Наверняка и мне самой от него услышать придется немало…

— Когда? — оборвал он, и Адельхайда передернула плечами:

— Завтра. Мне здесь уже нечего делать. Когда уезжаешь ты?

— Завтра, — повторил за ней Курт. — Мне, вроде как, тоже заняться больше нечем. Сегодняшний день на то, чтобы окончательно сдать дела новому следователю, и ночь, чтобы… Словом, уеду утром.

— С повышением?

— Да уж, теперь мы в одном ранге, — усмехнулся он, договорив с подчеркнутым злорадством: — но допуск у меня все равно выше.

— Тебе предлагали должность помощника при обер-инквизиторе… Ты отказался? Почему?

— Ты спрашиваешь? — покривился Курт. — Вообрази меня сидящим за столом и ожидающим отчетов от подчиненных. Уж проще сразу в монастырь. Увы; остаюсь oper’ом.

— Отчего же «увы» — ведь ты сам этого и хотел.

— Согласившись, я остался бы на постоянной службе в Ульме, — пояснил он, посерьезнев. — Оставшись в этом городе, я получил бы несомненные и весьма многочисленные преимущества — какие-никакие знакомства, ландсфогт, благодарный по гроб жизни, удобная для работы репутация, созданная мной за эти недели… И баронесса фон Герстенмайер, навещать которую хоть бы и раз в полгода ты, как и прежде, будешь. Посему — «увы». Я хотел бы остаться. Очень хотел бы. Но я уезжаю.

— Да, — вымолвила Адельхайда спустя мгновение молчания. — Это было бы… некстати.

— Я не намеревался начинать этого разговора, — вздохнул Курт. — Не хотел обсуждать того, о чем думал. О чем, уверен, думала и ты. Не хотел говорить того, что никто из нас еще ни разу друг другу не сказал.

— И не говори, — согласилась та. — Только хуже будет обоим.

— Куда хуже, — возразил он уверенно. — Все, что могло, уже случилось. Все уже прошло. И плохое, и, что существенно, все хорошее.

Адельхайда лишь вздохнула, не возразив, но наступившая ночь показала, насколько он неправ — хорошего оставалось еще немало. Однако утро выявило, что в остальном Курт не ошибся: подойдя к ее двери и не услышав отклика на стук, он толкнул створку и замер на пороге, когда та распахнулась, открыв взору пустую безмолвную комнату.

— Госпожа графиня уехала с рассветом, — запинаясь, пояснил владелец на его расспросы. — Я полагал, что, коли уж дело ваше окончено, она более не свидетель… Я не думал, что вам может еще что-то быть нужно, майстер инквизитор…

— Мне ничего не нужно, — отрезал Курт. — Узнать то, что намеревался, я могу и от другого человека, но впредь — будьте любезны ставить следователя в известность в подобных случаях. Когда дело окончено всецело, знаю только я. Это — понятно?

— Да, майстер инквизитор, — понуро согласился владелец, искательно осведомившись: — Что бы вы желали сегодня к обеду?

— Солнечной погоды, — отозвался он хмуро, развернувшись. — Сегодня к обеду меня в Ульме уже не будет. Можете начинать радоваться.

Последнее указание господина следователя владелец «Моргенрота» исполнил с готовностью — когда спустя час Курт выходил из дверей гостиницы, его провожали ликующие взгляды не верящих своему счастью хозяина и обслуги, выглянувших даже и на улицу, дабы убедиться в том, что постоялец не намерен возвратиться.

По городу он шел неспешно, ведя коня в поводу. Нельзя сказать, что Ульм с его смрадными переулками, грязными площадями и галдящими улицами притягивал и грозил остаться в душе и памяти, однако, покидая его, Курт ощущал нечто вроде уныния. Год назад, прибыв в Кельн, он не испытал чувства возвращения домой — тот город, невзирая на знакомые улицы и даже лица, все равно стал чужим за годы, проведенные вне его стен. Ульм просто попался на его пути, попался случайно, как камень под подошву, и был слишком непривычным, слишком чужим и раздражающим, чтобы пожелать хотя бы притерпеться к нему. Ожидающий его Аугсбург будет таким же — быть может, обыденным или, напротив, уникальным, но вряд ли и он станет местом, которое можно будет назвать домом. Несомненно, и в этом была наиболее привлекательная часть службы — новое. Новые города, новые люди, новые дела, открывающие новые грани жизни, однако место, где его ждали, где он ощущал себя именно как дома, где можно было отдохнуть душой — оно было на всей земле единственным и отстояло слишком далеко для того, чтобы просто заглянуть туда, как это может сделать практически любой человек вокруг него. Академия, отнявшая десять лет жизни и давшая взамен саму жизнь вообще, отдалялась даже сейчас с каждым шагом все больше…

С боковых узких улиц Курт свернул не к воротам — пройдя лишних четверть часа, он постучал в дверь дома с голубятней на крыше, не удивившись, когда обнаружившийся на пороге слуга невозмутимо отступил в сторону, пропуская его внутрь.

— Мог бы зайти, — укоризненно выговорил он фон Вегерхофу, и тот беспечно отмахнулся:

— Pourquoi faire?[235] Ты не мог уехать, не попрощавшись, а говорить о наших делах предпочтительней на собственной территории.

— Да, — покривился он, усевшись к столу с неизменной клетчатой доской. — Я — так уехать не мог. А вот кое-кто уехал.

— Партию напоследок? — с короткой улыбкой отозвался стриг, поведя рукой к доске. — Сочувствую, Гессе. Наверняка пропала даром заготовленная тобой изрядная и очень пронзительная речь.

— А ты и рад? — бросил он, придвигаясь ближе к столу, и вздохнул, задумчиво глядя на ряд одинаковых фигур. — Нет; все уже было сказано, что возможно. А что не сказано — того, наверное, и не надо говорить.

— Наверняка и она подумала так же, решив избавить вас обоих от банального прощания. Ведь знаешь, как это происходит. Вы запинаетесь, прячете глаза, говорите обрывками и недомолвками, злясь на себя и друг на друга за то, что хотите сказать, но говорить не будете; потом поцелуй — как правило, чересчур торопливый, и сожаления о не сказанном и не сделанном… Слишком пошло, чтобы быть последним, что остается в памяти.

— Возможно, — неопределенно согласился Курт, медленно переставляя коня. — У меня в подобных делах не слишком обширный опыт. Быть может, так и лучше. Попросту исчезнуть в никуда — и все.

— Отчего же «в никуда», — возразил фон Вегерхоф. — Вам обоим известны имена друг друга. Тебе известно ее имя, что главное. Она не сгинула, не растворилась в пространстве… Я знаю, где находится ее имение. Сказать?

— Нет, — отозвался он, и стриг кивнул:

— Вот именно. Ты сможешь ее найти, если только захочешь; она это знает. Но ведь искать не станешь, верно?

— Верно.

— И это она знает тоже. Адельхайда уверена, что своим существованием на одном жизненном пространстве с тобой будет тебе мешать; и она права… Выпьешь со мной напоследок?

В предложенный ему кубок Курт заглянул с преувеличенным вниманием, усмехнувшись.

— Красное? Ни разу не видел у тебя в доме красного.

— В доме было, — возразил тот. — Я не пил.

— А, — уточнил он. — Теперь психологический барьер снят?

— Ты талантливый парень, Гессе, — не ответив, продолжил стриг. — Отличный следователь. Впереди у тебя большое будущее; только не растрачивай себя. Да, под этим я разумею личную жизнь; так уж сложилось. Выбор, тем не менее, за тобой: если хочешь, соглашайся на повышение или уходи в архив, по истечении обязательного срока службы освободишься от обязательств и сможешь жить, как все нормальные люди.

— Уже в дрожь кидает, — заметил он.

— Voilà, — развел руками фон Вегерхоф. — В этом ваш pierre d'achoppement[236]. Какие могут быть у вас перспективы сейчас? Способен ты будешь терпеть некоторые необходимости в ее работе? Нет. Да и она не все стерпит… Теоретически — все не так плохо: сословное различие меж вами удалено, а прочие проблемы можно было бы решить или обойти, если б не ваша приверженность оперативной службе. Однако невозможно вообразить тебя вооруженным пером и сражающимся с бумагами, а ее — сидящей дома и ожидающей тебя, поглядывая в печь на скворчащий ужин. Вы друг другу и сами себе опротивели бы уже через пару лет.

— А вот ты от подобной перспективы не отказался бы, верно?

— Это была ирония? — уточнил тот с улыбкой, и Курт пожал плечами. Стриг вздохнул. — Я ведь такой жизни не хотел, позволь напомнить. Не хотел быть тем, кем стал. Не хотел, как бы ни коробило это твоего инквизиторского слуха, и работать на Конгрегацию. И то, и другое я получил помимо воли. Я обыватель, Гессе, и никем другим стать никогда не хотел. Не грезил боевыми подвигами в юные годы, не мечтал войти ни в какой рыцарский орден, не воображал себя спасителем принцесс или борцом за веру в чужеземных краях. Я никогда не слушал легенд о Граале, затаив дыхание, и всегда полагал, что кидаться сломя голову вдогонку небылицам — наиглупейшая из затей. Никогда не считал, что рисковать жизнью за идеалы — высшее счастье на земле. Я с пеленок имел все, что хотел, и надеялся, что так и останется; я надеялся прожить свою жизнь спокойно, тихо и ни во что не вмешиваясь.

— Самому не противно?

— Нет, — пожал плечами тот. — До сих пор хочу только этого. Необходимость вынуждает жить иначе, но никакой радости по этому поводу я не испытываю. Так сложилось, и мне ясно дали понять, что на меня возлагаются кое-какие надежды; отказать же таким чаяниям человек в своем уме не может, даже если он стриг.

— Да брось, — возразил Курт, занеся руку над доской, и, подумав, вновь отвел ее в сторону, не тронув ни одной фигуры. — Не может быть, чтоб хотя бы упомянутое тобою самолюбие не потешилось после всего, что приключилось в фогтовом замке.

— Tout est bien qui finit bien[237], Гессе. Да, невзирая на многие неприятности, сопровождавшие наш поход, все повернулось лучшей стороной и каждому из нас что-то дало. Ты, наверное, теперь воображаешь себя великим воином…

— И имею на это полное право.

— Спорить не стану. Было и еще кое-что, на что ты не обратил внимания… Сейчас, проходя по коридору моего дома, наверняка снова шарахался от светильников?

Курт покривился.

— Шутки на эту тему, Александер, устарели лет тысячу назад, — начал он, и стриг вскинул руку:

— Dieu préserve[238]. Никаких шуток. Просто хотел бы напомнить: в замке фогта ты бегал по коридорам, комнатам, подвалам, прижимался к стенам; если напряжешь память, то вспомнишь, что была ночь. Темнота. Что освещало твой путь? Факелы, Гессе. Светильники. Свечи кое-где. И что-то я не припомню, чтобы ты… Да, — кивнул фон Вегерхоф, когда он растерянно замер. — Ты их просто не замечал. В ту ночь ты был поглощен другим, и все твои страхи отступили в глубь твоего разума… куда-то на его задворки. Не уверен, что так будет происходить всякий раз, однако это повод задуматься, не находишь?

— Я задумался, — подтвердил Курт, и тот понимающе усмехнулся:

— Психологический, как ты выразился, барьер дал трещину, а?.. И ты в очередной раз получил доказательства собственной уникальности.

— А ты завалил мастера, — напомнил Курт. — Неужто не раздуваешься от самодовольства?

— Это и в самом деле невероятно, — вновь согласился тот, и он оборвал:

— «Невероятно»? Окстись. Сложно, не спорю, но не невероятно. Мне бы твои возможности…

— А кое-чего ты так и не понял, — вдохнул фон Вегерхоф со снисходительной усмешкой. — Вообрази-ка себе такую историю, Гессе. Потерпев кораблекрушение, некий библиотечный писарь оказался на далеком неизвестном острове и обнаружил, что там обитают крохотные человечки. По колено этому писарю. Среди них он — титан, Геркулес, полубог. Его друзья в его лице имеют величайшего заступника, его враги жалеют, что родились на свет. Но вот однажды к берегу пристало судно, и на берег сошли люди — команда хорошо вооруженных бойцов, перед которыми этот писарь стал таким, как прежде, каким он и является на самом деле, хилым, слабым и, честно признаться, трусоватым…

— Это ты, полагаю, перегнул.

— Это, Гессе, я исповедался, — возразил стриг серьезно. — Дай-ка я тебе напомню. Я никогда не увлекался боевыми забавами. В бытность простым смертным — лишь занятия с инструктором, какие полагаются любому носящему оружие обладателю титула. Чему мог научить начальник баронской стражи? Паре финтов?.. Из боевого опыта — два с половиной турнира; на третьем меня выбросили в пыль, и я очнулся уже дома. После — в развитии таких навыков не было необходимости. В пражском гнезде рукоприкладства случались редко, а по собственной воле я их не провоцировал. В орлеанском подобное поведение было не в чести и полагалось за mauvais ton. Посему, когда на мой одинокий далекий остров явилась хорошо вооруженная команда бойцов, я, как тот писарь, могу лишь радоваться случаю… или помощи свыше, давшей мне возможность выйти из их рук живым.

— Что-то на радующегося ты не слишком похож.

— Повторю: я не герой. Мне не нужна такая жизнь. Не хочу.

— Эй, — остерегающе заметил Курт, и тот отмахнулся с усмешкой:

— Ну, от подобных мыслей я тоже далек. Я смирился с необходимостью, возьму свою ношу и пойду дальше.

— Кстати, — кивнул он. — Куда дальше? Я все ждал, когда мне объяснят, что происходит, но не дождался ни от отца Альберта, ни от тебя… или кто именно из вас сочинил эту невероятную историю с перебитой замковой челядью? Вы о чем-то говорили за запертой дверью, и вышел ты от него с видом осужденного, только что выслушавшего приговор.

Фон Вегерхоф ответил не сразу; тяжело вздохнув, откинулся на высокую спинку стула, глядя на доску отстраненно, и неискренне улыбнулся:

— Это недалеко от истины.

— Не пора ли мне рассказать, что, в конце концов, происходит, или и теперь еще мой допуск недостаточно высок для этого?

— Попросту у Альберта не сложилось посвятить тебя в детали — не было времени, да и он счел, что будет лучше, если рассказывать станет не он. А я тогда был не готов вывалить перед тобой то, что и сам еще не осознал и не принял.

— А ну как я уехал бы, не зайдя к тебе, или не спросил бы сейчас об этом — что тогда?

— Не уехал бы, — уверенно возразил фон Вегерхоф. — И спросил бы. Чтобы ты — и вдруг оставил неразрешенными какие-то вопросы, не сунул нос в какую-то тайну? Я счел бы, что тебя подменили.

— Итак? — поторопил он, и стриг согласно кивнул:

— Итак. Замковая челядь действительно убита — вся, до единого человека, и убита стригом. Это ты будешь рассказывать всем, кто спросит. Еще, если о том зайдет разговор, ты упомянешь, что барон Александер фон Вегерхоф, с которым ты вошел в замок наместника, не был все время рядом с тобою, что нам приходилось разделяться, и какие-то минуты, а то и час ты не видел меня и не знаешь, где я был и чем занимался.

— Вот даже как, — проронил Курт, глядя на стрига, нахмурясь. — У меня зародилось некое объяснение твоим словам… или я ошибаюсь?

— Нет. Не ошибаешься, и твое объяснение верное… Моей относительно тихой жизни настал конец. До сих пор Конгрегация держала меня в запаснике, как рачительный хозяин — неприкосновенную и уникальную жемчужину, в трудный момент могущую разом поправить дела. Но можно дойти в своей рачительности до того, что жемчужина померкнет и станет бесполезной или же времена настанут такие, что даже она не спасет. В капиталах, Гессе, главное — пустить их в дело вовремя.

— Неужто уходишь в оперативную работу?

— Сейчас, — согласно кивнул фон Вегерхоф, — как раз такое время, когда пора вбрасывать резервные финансы.

— Как я понимаю, убитые люди — твои начальные расходы, чтобы раскрутиться?

— Убитые люди, — подтвердил тот. — Убитый мастер, посягнувший на мою территорию. Его птенцы, лишившие меня слуг.

— А приятель-инквизитор как укладывается в эту схему?

— Я тебя использовал, — улыбнулся стриг, и Курт покривился:

— Спасибо.

— Это не возбраняется, — уже серьезно пояснил фон Вегерхоф. — Я могу делать что угодно, пока не нарушаю правил, а использование смертных в своих целях — едва ли не основное из них. Убив Арвида, я был в своем праве: он явился хозяйничать в мой город. Воспользовавшись связями в Инквизиции, чтобы проникнуть в замок и озаботиться легализацией своих действий, я поступил разумно.

— А люди?

— Люди меня видели. Это — если о них вообще кто-нибудь спросит.

— Я спрошу, — возразил Курт. — Что с ними на самом деле? Я не придираюсь, но любопытство мучает.

— Summa agendum protectionis testum[239], — пояснил тот официальным тоном. — А если сказать проще, им внятно и доходчиво объяснили, что в эту часть Германии им лучше не соваться, а кроме того, «их» более не существует. Другие имена, другая жизнь.

— Ненадежно…

— Понимаю, надежнее было бы их и в самом деле убить, — покривился в усмешке стриг. — Но мы с Альбертом решили, что будет довольно внушительной суммы и — моего к ним явления. Думаю, это произвело должное впечатление; будь я на их месте, я подумал бы трижды прежде, чем нарушить молчание.

— Однако, — сдвинув, наконец, вперед башню, возразил Курт, — к чему все это? Не намереваешься же ты выйти на городские площади с объявлением о том, что тобою, якобы, было сделано? Если все это — способ войти в доверие к сородичам, то… Как они узнают об этом?

— Побойся Бога, Гессе. Шум, который подняло это дознание, достигнет Аугсбурга раньше, чем ты будешь там, а через месяц-другой разойдется по всей Германии. В течение полугода, не позже, ко мне явится кто-нибудь от старших мастеров.

— Уверен?

— Ты — стриг, — предположил тот. — Тебе не одна сотня лет, ты многое видел и много знаешь, ты и твои приятели контролируют (или пытаются по мере сил контролировать) всевозможную мелюзгу, дабы она не нарушила равновесия, которое помогает вам выживать. И вдруг ты слышишь историю о явившемся невесть откуда сородиче, явно молодом (иначе ты услышал бы о нем раньше) со способностями высшего. Слишком молод, чтобы стать таковым, бытует в одиночестве, без мастера и собственного гнезда… Так скажи мне: ты — не послал бы кого-то из своих проверить, что происходит?

— Я — пришел бы сам, — отозвался он, и, когда фон Вегерхоф наставительно кивнул, неуверенно возразил: — Но есть одно «но». Ты говорил, что вы чувствуете друг друга — улавливаете душевное состояние, настроение, намерения… это ведь за полшага до чтения мыслей.

— Есть и те, кто этот шаг сделал.

— Они раскусят тебя в момент. Об этом начальство не подумало? Они ведь сразу увидят, что ты их боишься, что что-то скрываешь, что врешь им, в конце концов. Твоя агентурная деятельность оборвется, не начавшись.

— Приятно, когда в тебя верят, — заметил стриг, и он раздраженно поморщился. — Да, я осознаю такую опасность. И начальство это понимает.

— И?

— У меня пара месяцев на то, чтобы научиться контролировать себя. Если не терять даром времени, кое-чего я успею достичь. Ну, а если и уловят они некоторую нервозность или даже оттенки лжи — согласись, в моем положении это будет понятно. Когда к тебе приходят вышестоящие, требуя подробностей твоей жизни и раскрытия тайн… Любой нормальный человек станет лгать, запираться и нервничать. Некоторые нестыковки они спишут на это.

— Уверен?

— Нет, — пожал плечами стриг. — Но выбора у меня нет.

— Есть, — возразил Курт уверенно. — Откажись. Не думаю, что отец Бенедикт станет давить.

— Не могу. Такая возможность, такой момент; другого может не быть. Во всех иных случаях, чтобы попытаться войти в эту среду, пришлось бы измышлять легенду, обставлять, сочинять и инсценировать историю, а сейчас все сложилось само собой, и не я их ищу — они придут сами. И не я буду напрашиваться в их общество; они сами позовут меня туда. Я буду упираться, отнекиваться, и чем активней — тем со все большим рвением будут втягивать меня они. Многой пользы тотчас же от меня ожидать не следует, но все же это будет больше, чем мы имеем сейчас.

— А уверен ли ты, что справишься? Не с тем, чтобы утаить от них свои мысли, не с тем, чтобы войти в доверие, а — с собой самим. Входя в их среду, принимая участие в их жизни, пытаясь казаться таким, как они… как ты был прежде… сможешь ли ты не сорваться? Как тогда, ночью, на улице? Ты позабыл обо всем, о проведенной до той минуты работе, о собственных же планах — и ринулся спасать человека. Это первое, что меня настораживает, но есть и второе. Напрямую противоположное.

— Боишься — переметнусь? — усмехнулся стриг, и Курт неопределенно качнул головой:

— Слишком сильно, но в целом мысль примерно такова. Я видел тебя в момент смерти Конрада; ты отвел взгляд. Даже Келлер, проведя две недели подле Арвидова птенца, начал сдавать позиции своей непримиримости. А когда ты тесно общаешься с кем-то в обстановке мирной и спокойной, когда, к тому же, так много общего… Наверняка большинство из них милые ребята, если узнать их поближе.

— Не стану заглядывать так далеко в будущее, — признал фон Вегерхоф, помедлив. — И не исключено, что кое-кто из них впрямь вполне даже сносен.

— Для чего?

— Наши противники в последнее время пытаются прилагать к делу многое из того, что прежде обходили вниманием. Преступные низы, объединение малефиков, различных по образу жизни и по манере работы… и вот теперь стриги… Нельзя не попытаться перехватить инициативу. Вполне возможно найти тех, кто примет сотрудничество с Конгрегацией — по многим причинам. А мы — неужто откажемся от такой поддержки?

— «Пусть утихнет буря»?

— Пусть утихнет буря, — повторил фон Вегерхоф.

— Ego mitto vos sicut agnos inter lupos[240], — выговорил он невесело. — Ovis in vestimentis lupinum[241], если быть ближе к правде. Только не врасти в нее совершенно.

— Твой ход, — не ответив, поторопил стриг, и, когда Курт не шелохнулся, заметил: — А ты стал осмотрительней.

— Надо же и выигрывать когда-нибудь, — вздохнул он, глядя на доску, где едва двинулись с места лишь несколько фигур. — Боюсь, Александер, партия повиснет, не окончившись. Не вижу хода; просто продуть тебе, как прежде, не хочется, а на долгие заседания у меня нет времени. Пора уже и в путь, а мне надо заглянуть еще в одно место…

— Доиграем при встрече, — предложил тот. — Не сказал бы, что у тебя талант к планомерному выстраиванию ходов, но порою случаются озарения, которые менее опытного, чем я, противника ставят в тупик. Возьмешь их под контроль, приведешь их к системе — и в следующий раз, быть может, загонишь меня в угол.

— «В следующий раз»… И когда это будет?

— Тем больше на это времени и возможностей.

— Времени — не сомневаюсь, — согласился он. — А вот с возможностями кисловато. Сейчас я еду в Аугсбург, лишь чтобы доложиться тамошнему обер-инквизитору и ознакомиться с ситуацией; после, по повелению отца Альберта, возвращаюсь в академию. Знак надо сдать в перековку — для пометки «особый»; кроме того, мне хотят показать личные дела кое-каких следователей — как когда-то мое показали Хоффманну; на всякий случай. «Особые полномочия» обязывают… Сколько времени всё это займет, возвращусь ли в Аугсбург после этого — неведомо, и если да, то насколько — неизвестно. И, думаю, впредь мало что изменится. Готовясь же в любой момент сорваться и уехать на другой конец Германии, я предпочитаю иметь при себе вот это, — пояснил он, приподняв с пола дорожную сумку. — Не думаю, что я обзаведусь, как ты, домом, в котором можно будет завести нарочитый столик с доской или хранить трофеи… хотя голова стрига на стене смотрелась бы весьма неплохо.

— Я ее тебе завещаю, — посулил фон Вегерхоф, поднимаясь, и отошел в сторону, сняв со шкафной полки плоскую шкатулку размером с полторы ладони. — А кое-что хочу преподнести уже сейчас. Небольшой présent, учитывая именно специфику твоей неспокойной жизни. Это не требует наличия собственного дома, особой комнаты и стрижьих голов на стенах, а вполне уместится в твоем ужасающем своей непритязательностью мешке.

На шкатулку, выложенную перед ним на стол, Курт взглянул растерянно, не прикасаясь к поверхности, украшенной клетчатой двухцветной глазурью.

— Один из моих деловых партнеров, — пояснил стриг, снова садясь, — зная мою слабость к подобным вещам, приложил этот набор к нашему договору. Доску можно разложить на столе в трактире, не мешая соседям, в съемной комнате, хоть на голой земле в походе… Эти шахматы изготовлены больше сотни лет назад в Шардже; вообще, город этот славен больше своими поэтами, однако с тех пор, как туда зачастили гости из Европы, в него начали съезжаться всевозможные мастера — европейцы любят скупать восточные поделки… Настоящая арабская работа. Кость, металл и смальта. Если не забивать им гвозди, он практически вечен.

Курт медленно придвинул к себе клетчатую доску, сложенную вдвое, словно книга, и осторожно расцепил скрепляющую две половинки маленькую застежку, рассмотрев фигурки, такие же крохотные, с полмизинца, лежащие рядами внутри и отливающие желтизной старой кости.

— Не могу, — вздохнул он, наконец, с сожалением, снова закрыв верхнюю половину, и тот поморщился:

— Absurdités que tout ça[242]. Это просто куски костей, проволоки и эмали.

— Эти куски стоят дороже меня самого со всеми потрохами…

— Ну, — оборвал фон Вегерхоф, — брось корчить целку, которая из подаренного ей букетика делает далеко идущие выводы. Просто возьми эту штуку, и все.

— Спасибо, — помедлив, согласился он, аккуратно убирая набор в сумку, и поднялся. — Только вот что: ходи осторожней. Помнится, однажды я уже получил один подарочек; и где теперь его бывший владелец?

— Soit[243], попытаюсь в ближайшее время не оказаться еще одним твоим небесным покровителем, — кивнул стриг, тоже вставая и пожимая протянутую руку. — Удачи, Гессе. С тобой было интересно работать. Не скучно — это точно… Провожать не пойду; ты знаешь, где выход.

От дома фон Вегерхофа Курт пересекал людские потоки уже сидя в седле — последнее место, требующее посещения перед тем, как покинуть город, находилось вдалеке от дорогих улиц. Трактир, где обитал Раймунд фон Зиккинген, сегодня был многолюден и шумен — еще не разъехались все те, кто сбежался в Ульм ради зрелища казни, совершившейся три дня назад. Однако тевтонец, сам же и просившей о встрече, исчез, оставив майстеру инквизитору через хозяина свои извинения и заверения в том, что все вопросы, каковые он намеревался задать, разрешились сами собою. Столь неблагородному поведению Курт не удивился и не опечалился, и без того поняв, в чем было дело, ибо встречу рыцарь назначал за день до отъезда отца Альберта. Святой же отец наверняка потребовал от него установления связей с орденом более тесных, нежели это было прежде, а также прямой связи с магистром, что в перспективе грозило обернуться потерей некоторых свобод для тевтонского братства, а для самого фон Зиккингена — большим втыком от начальствующих чинов. Разговор явно должен был перетечь в просьбы посодействовать и оказать влияние на отца Альберта, дабы отговорить его от этой затеи. То ли тот перед своим отъездом убедил рыцаря в ненужности подобных действий, то ли фон Зиккинген и сам осознал, что это бессмысленно, однако разговора не сложилось, чему Курт был отчасти даже рад.

Изложив переданное майстеру инквизитору послание, хозяин, помявшись, осведомился, не желает ли тот чего-либо, и он махнул рукой к дальнему столу у стены, единственному почти пустому, занятому лишь доедающим свой завтрак путешественником:

— Раз уж я все равно здесь… Пива. Пусть принесут.

Путешественник, едва лишь Курт присел напротив, проглотил остатки снеди невероятным образом за два с половиной мгновения, точно уличный фокусник, и испарился в окружающем пространстве. Пустующее место, невзирая на битком набитый зал, никто более не занял, и майстер инквизитор восседали за столом в гордом одиночестве, рассматривая старые изрезанные и выщербленные доски под своими локтями. Простой, как винная пробка, заказ все не несли, но сегодня Курт был не в настроении устраивать разносы и размахивать полномочиями; подумав, он извлек из сумки подаренный стригом шахматных набор и, пользуясь пустотой стола, высыпал фигурки перед собой и неспешно расставил их на нужные клетки. Две армии различались и цветом кости, и украшениями, изготовленными из тонкой бронзы и черненого серебра, и подумалось, что в одном фон Вегерхоф неправ: в людных трактирах их лучше впредь не раскладывать. В былые времена, не будучи еще майстером инквизитором, он убил бы за такую вещицу, не задумываясь…

Появившееся, наконец, пиво он отхлебнул неторопливо, наслаждаясь последними минутами отдыха перед дорогой, выставив фигуры на те позиции, что были заняты в неоконченной игре полчаса назад, поворачивая доску разными сторонами и пытаясь понять, чьи силы на самом деле размещены выгоднее. В том, что, продолжись партия — выиграл бы фон Вегерхоф, Курт не сомневался, но увидеть, как это могло бы произойти, он не мог. Однако, как уже было сказано, времени на это впереди еще много.

Пиво проскальзывало в желудок легко, в зальчике царил приятный полумрак, и этот шум вокруг был куда привычнее гробовой тишины дорогих гостиниц, и уходить куда бы то ни было хотелось все меньше — по телу разливалось приятное тепло, не сонливое, но все равно какое-то оцепеняющее. Маленькая фигурка коня при попытке переставить ее выпала из пальцев, едва не сбив соседние, и Курт мысленно ругнулся, установив ее на место. Если так пойдет и дальше, сегодня он никуда не уедет, а в Аугсбург уже направлено сообщение о том, что следователь Гессе закончил дела в Ульме и вот-вот прибудет. Получится нехорошо. Тамошний обер-инквизитор может, чего доброго, решить, что новый подчиненный самодовольный нахал, ни во что не ставящий начальство и зарвавшийся от славы…

Кружка давно опустела, армии застыли в недоумении, не зная, куда шагнуть, и Курт, вздохнув, наклонился, чтобы подобрать с пола стоящую у ноги сумку.

Точнее, он хотел это сделать.

Он хотел взяться за кожаный ремень и поставить ее на колени, чтобы сложить в доску-шкатулку фигуры и убрать в сумку набор, но тело отказалось послушаться повеления мысли. Тело так и осталось сидеть, как было — опершись о столешницу, и даже голова не смогла повернуться.

— Что за…

И этого — сказано не было. Лишь подумалось, не сумев выйти звуком, не произнесясь вслух — язык онемел, не двинувшись, и губы словно смерзлись, не сложив слов.

Яд, вспыхнуло в мыслях, когда и вторая попытка заставить себя подняться осталась без успеха. Снова яд… Это просто немыслимо — не темная полоса в жизни, а полоса просто ядовито-черная; что ж теперь — переставать питаться в трактирах?..

Это пронеслось разом, в один миг, прежде чем он успел испугаться, прежде чем подумал о том, насколько это будет глупо — умереть вот так, в людном месте, не в глухом лесу, а у всех на глазах, не имея возможности хотя бы и попросить о помощи. По-прежнему не выходило издать ни звука, шевельнуть ни пальцем, и со скамьи Курт не падал лишь потому, что его держали руки, сложенные на столе впереди и упирающиеся в темные отскобленные доски. И когда он упадет — никто не бросится к нему, не пожелает узнать, что случилось; посетитель лицом в стол — обычное дело в трактирах…

Когда напротив присел человек в дорожной одежде, поставив на пол, как и он сам, тяжелую сумку, Курт медленно поднял взгляд, надеясь на то, что хотя бы так сможет привлечь к себе внимание, и, быть может, не все еще потеряно. Взгляд примерз к новому соседу по столу, закаменев так же, как застыло и все обессиленное тело. Тот сидел, глядя на Курта молча, еще несколько мгновений, всматриваясь в его лицо, и, наконец, вздохнул, так же опершись о стол и сложив перед собою широкие, как лопата, ладони.

— Ну, здравствуй, — поприветствовал Каспар негромко. — Вот и свиделись.

Оцепенение разума длилось один миг, тут же вскипев сонмищем мыслей; тело напряглось изо всех сил, но по-прежнему не сумело пошевелиться.

— Увы, полноценного разговора не сложится — ты не можешь ответить, но я по твоим глазам вижу все, что ты мог бы сказать. Ты даже не пытаешься скрыть этого, напротив, хочешь, чтобы я увидел каждую твою мысль, касающуюся меня… Знаю, — вздохнул Каспар. — Ты обо мне нелестного мнения. А напрасно. Ты явно доволен самим собою, а — стал бы ты таким, если б не я?

Мысли шли четко, рассудок не затуманился, яд не заставлял мир кружиться и не жег нутра, но телом Курт не владел, словно это был лишь какой-то чуждый и неподвластный его разуму механизм…

— Не старайся, — благожелательно посоветовал тот. — Этого даже ты не преодолеешь. Ты не сможешь двинуться, не сможешь заговорить; помня твою поразительную выносливость, я удвоил дозу и, как вижу, не ошибся в расчетах. И ни к чему иноземные яды, надо лишь уметь отыскать под собственными ногами то, что нужно — как я уже и говорил, наша земля рождает невероятные вещи. Ведь породила же она тебя; хотя — взгляни на себя, какой из тебя немец?.. знать бы, кто в твоем роду, откуда такая сила…

Каждая жилка ныла от напряжения, каждый нерв, казалось, вытянулся в паутинку от бесплодных, тщетных попыток хотя бы разомкнуть губы. Собеседник умолк ненадолго, глядя на Курта оценивающе, и одобрительно кивнул:

— Не боишься. На этот раз нет в глазах страха… Да. Ты повзрослел. Еще не муж, но уже и не мальчик… Но все не так плохо, Курт. Этот яд не смертелен, он просто избавит меня от сложностей, связанных с твоей буйной принципиальностью. Ведь никакими иными средствами тебя было бы не удержать, никак иначе было бы не поговорить с тобой — невзирая на огромное количество людей вокруг, на опасность повредить невинным, ты ни перед чем не остановился бы в попытке меня взять. Сейчас же мы сможем спокойно побеседовать, после чего я спокойно уйду — этот extractum будет действовать около двух часов, вполне довольно для того, чтобы я покинул город… Вижу вопрос — что мне надо от тебя, зачем я затеял это, чего хочу добиться… Ничего, — пожал плечами Каспар и улыбнулся, доверительно понизив голос: — Маленькая человеческая слабость. Увидел тебя — и просто не смог не воспользоваться случаем. Я тебя не выслеживал, я не наблюдал за тобою, ища удобного момента; в Ульме я проездом, по своим собственным делам, и вдруг увидел тебя за этим столом. Ну, как я мог упустить возможность?

«Был по своим делам»…

«В предместьях Ульма был замечен некто, чьи приметы схожи с приметами человека, известного под именем Каспар»…

Адельхайда была права, правы были начальствующие, прав был он сам, высказывая уверенность в том, что восстания крестьян в ульмской епархии есть дело рук этого человека; Каспар просто занимался своим привычным делом, и сейчас, когда прибывшие имперские войска нарушили его планы, тихо и незаметно уходит, вновь исчезая в нигде…

— Не так уж часто доводится поговорить с тем, кто способен меня понять, — продолжал тот по-прежнему тихо. — А ты — из таких, Курт. Польщу тебе, если скажу, что ты знаешь меня вдоль и поперек, но лишь признаю правду, сказав, что многое понимаешь. У тебя дар понимать многое и видеть то, чего прочие не могут заметить. Увы, и я не заметил — не заметил твоего таланта сразу. Что ж — hominus sumus, non dei[244], а люди пленники недостатков, ошибок и слабостей. Ты ведь это знаешь лучше многих, верно? Ведь я вижу, о чем ты думаешь сейчас, — уверенно отметил Каспар, бросив взгляд на его лежащие поверх столешницы руки, затянутые в кожу перчаток. — Знаю, что ты думаешь обо мне в связи с этим; и хотел бы сразу разрешить некое недоразумение, каковое может возникнуть из-за того, что ты сделаешь неверные умозаключения. Ты наверняка решил, что о произошедшем в том коридоре я раззвонил уже всем своим приятелям, потешаясь над тобой и поминая эту историю при всяком удобном случае? Нет, — коротко качнул головой он. — Не обмолвился и словом. Даже не знаю, почему. Ведь поначалу, покуда мне не сказали обратного, я полагал, что ты сгорел в том замке, что тебя больше нет, что ты был просто неким моментом в моей жизни, мелким корешком, случайно зацепившим ногу. Но все равно промолчал. Что-то я все же в тебе увидел — уже тогда, что-то кроме твоей необычайной живучести, твоего упорства, что-то кроме твоей силы… И ведь ты, в конце концов, не жизни у меня вымаливал, а смерти… Извини, — с показным покаянием осекся Каспар, встретив его взгляд. — Ты не вымаливал. Ты попросил. Один раз. Разница существенная, ты прав… Открою тебе один секрет. Знаешь, почему я все-таки не прикончил тебя? Потому что ты и тогда не сдался. Попроси ты об этом искренне, осознай ты собственную ничтожность, бессилие перед происходящим, передо мной, перед Судьбой — кем угодно — и я прирезал бы тебя… не скажу «без сожалений»; я бы тебя пожалел, потому что достоин жалости человек, так стойко державшийся и все же, в конце концов, сдавшийся. Не для того ли ты так настойчиво лезешь во всевозможные переделки, одна другой опаснее, чтобы самому себе доказать, что ты не трус? Забудь. Минутная слабость — простительна; а ведь уже через минуту ты не повторил бы собственных слов… Но все это я понял позже, а тогда просто что-то остановило мою руку. Тебе судьба была выбраться живым из той передряги, Курт; и судьба оставаться живым впредь. А я — проводник твоей судьбы и ее блюститель. Безо всякого злорадства, без тривиальных намерений ткнуть носом, без насмешки и попытки принизить — напомню: я сохранил тебе жизнь. Ты полагаешь, что жизнью обязан своему помощнику? Но кого он вытаскивал бы из огня, если б я не отвел руку — твое бездыханное тело? Жизнью ты обязан мне. И, — многозначительно присовокупил Каспар, — обязан не единожды. В этом городе я не следил за тобой намеренно, это верно, но о происходящем — знал и некоторое участие в твоей судьбе снова принял.

«Молот Ведьм, участвующий в расследовании, едва ли обрадует их больше, чем гроза тварей Эрнст Хоффманн»…

«После предыдущих дел — почему я жив до сих пор»…

— Вижу, не рад, — заметил Каспар с добродушной усмешкой. — Какая черная неблагодарность. Но я не в обиде: понимаю, гордость… Хм, вижу также, что этой новостью я разрешил вопрос, мучивший тебя до сей минуты; так стало быть, ты и сам задумался над тем, почему, устранив спеца по стригам, твой неведомый противник не убил тебя. Он намеревался. И тут — снова Судьба, Курт: я волей случая узнал об этом. Я не поручусь за то, что теперь твоя жизнь вне опасности, что никто больше тебя не тронет; понимаешь, мы ведь не сплоченная армия, наших «вышестоящих» слишком много, и «нижестоящие» их слушают не все, среди нас немало распрей, но все, что зависит от меня, я буду делать и впредь. Никто не отнимет твою жизнь, пока я рядом. Это моя привилегия. Твоя и моя судьба будут идти вместе, не прерываясь и не отворачивая; однажды они пересекутся — и вот тогда все встанет на свои места.

Каспар умолк ненадолго, отведя взгляд от его лица, и, осторожно взяв с доски увенчанного черненым серебром короля, приподнял его к свету.

— Это любопытно, — неспешно произнес он, рассматривая фигурку под разными углами. — На доске у этой фигуры меньше всего возможностей. Он даже не может погибнуть. Пешки малоценны и вместе с тем полезны и способны переломить ход игры… У всякого бойца этой игрушечной армии свое назначение, свои нерушимые обязанности и права, но никакой воли. Если сейчас я махну рукой, все они разлетятся в стороны, и их маленький мир перестанет существовать; будь у шахмат разум, они решили бы, что пришел Ragnarök. А я волен буду подобрать уцелевшие фигуры, сделать взамен поврежденных другие и начать игру заново… Но даже я не знаю, какая из моих пешек пройдет вперед, какая из них возвысится. Я могу назначить для этого одну из них и вести ее к этой цели. Но так может сложиться, что пройдет совсем другая… Боги не любят, когда в их партию вмешиваются. Но, в отличие от твоего бога, которого твои предшественники привели на германскую землю, они дают вторгнувшемуся возможность доказать, что он имеет на это право.

Еще мгновение Каспар смотрел на фигуру задумчиво и отстраненно и, аккуратно установив ее на прежнее место, вновь поднял глаза к Курту.

— Есть, — продолжил тот негромко, — то, что решать могут они. Они назначают ту пешку, которая достигнет противоположной полосы; для того, чтобы сделать это, надо получить избранность из их рук. Не из рук человеческих. Только эта избранность имеет силу, ибо и самими богами руководит Судьба, она велит им отметить избранного ею. Однако людская природа такова, человек последних дней все пытается решать сам, не признавая высших сил, не веря им и отрицая Судьбу… Но Судьба терпелива, Курт. Она подождет установленного часа, когда решится, кто имеет право на существование — ее предназначение или созданное человеком. Я тоже буду ждать. Такова данность, и никак иначе сложиться не может. Твои сослужители ищут меня, меня ищут светские власти и, думаю, ты сам; и что же? Я здесь, у всех на глазах, видим всеми и никем не замечен. Поверь мне: искать меня не стоит, это бессмысленно, ни ты, ни кто иной найти меня не сумеет, пока не настанет определенный день, определенный час. Я не намерен исчезнуть навсегда — мы встретимся с тобою, но встретимся тогда, когда ты будешь готов. Когда достигнешь пика своей силы. Вот тогда мы и решим, кто из нас, любимец Судьбы или сотворенное человеком его подобие, продолжит свой путь к возвышению; в нашем споре решится, чье время будет властвовать теперь, время богов или человека…

Он замер снова, долго вглядываясь в глаза собеседника, и тихо рассмеялся, качнув головой:

— Смотришь на меня, точно на помешанного. Однако в том, что я говорю, не больше сумасшествия, нежели в служении иноземному человеку-богу и в полагании его избавителем всего мира. Понимаю, ты еще слишком молод, чтобы осмыслить это; ты сильно изменился со дня нашей последней встречи, но изменился недостаточно. Постиг еще слишком мало. Но у тебя все впереди, ты парень способный, сообразительный и въедливый, это заметил не только я… Знаешь, — утратив свой торжественный тон, заметил Каспар, — Мельхиор просто в бешенстве. Ты поимел его трижды. Так его еще никто не проворачивал. Он надеялся сдать вам фогтову дочку и его самого — и все, на смерть мастера он не рассчитывал; птенцы — да, их потерю он допускал, но на мастера у него были большие виды. Стриг, по вине Инквизиции оставшийся без гнезда; каков союзник!.. Он просто в ярости… А вот меня ты поставил в сложное положение: даже не знаю, что я должен чувствовать. С одной стороны, ты испортил мне такой выверенный план, нагнал сюда имперских солдат, заставил свернуть дела, но с другой — от души вмазал этому старому козлу по мозгам, а сей отрадный факт многого стоит. Так меня мало кто радовал за последние пару лет.

Каспар смолкнул опять, вновь опустив взгляд на доску перед собою, и долго сидел, не произнося ни слова и не двигаясь.

— Мне пора уходить, — наконец, заговорил он снова, медленно подняв голову. — Жаль, что разговор вышел такой… односторонний. Я бы хотел поговорить; не исповедаться или прочесть проповедь, а — поговорить, как водится между людьми. Думаю, это еще случится, когда будут к тому повод и должные обстоятельства. Ну, и, в конце концов, однажды этому разговору быть — пусть и последнему; однажды мы встретимся там, где нам никто не будет мешать… И, дабы ты не полагал меня самоуверенным глупцом, помешавшимся на своих мистических выкладках и не замечающим реальности за ними: я готов проиграть, Курт. Я готов узнать, что наступает иное время, что теперь сила богов имеет все меньшее проявление в нашем мире, все меньше связана с ним, что слабые люди перехватывают руль этой большой и неустойчивой ладьи; это уже случалось в истории. Если победа будет за тобой, это значит, что приходит твое время. А это, Курт, значит, что мне не оставят места в таком мире. Поэтому я готов ко всему… Но, — вновь улыбнулся Каспар, — это не означает, что я прикупил себе новенький саван, дрова для погребального костра и заранее сложил в особливый сундучок ценные вещи, которые хочу прихватить с собой. На нашу последнюю встречу я явлюсь с уверенностью в победе. Это не означает, что я не вижу в тебе опасного противника; нет, ты парень с секретом, и я уже знаю, что бывает, если отнестись к тебе легкомысленно. Мельхиор еще не уяснил этого, но я — я понял. Ты быстро схватываешь, ты легко учишься, делаешь выводы из каждого события в твоей жизни; выводы как правило верные и полезные…

Каспар чуть привстал, бросив демонстративный взгляд на его ремень, где висел на своем прежнем месте четырехзарядный арбалет, и, снова усевшись, укоризненно качнул головой:

— Плагиат… Ты испытал его действие на себе и — взял на вооружение. В буквальном смысле. Как и многое. Ты перенимаешь у своих противников их оружие — и в иносказательном значении, как в деле с Маргарет фон Шёнборн, и в прямом. Я знаю, что противник ты серьезный — и поэтому, и по многим другим причинам, каковые перечислять не стану: не ровен час, зазнаешься, расслабишься, и я все испорчу… Но впереди у тебя еще многое; впереди долгий и непростой путь к вершине. К клетке на той стороне доски. Ты еще должен многое постичь и суметь; а когда останется один последний шаг, мы встретимся с тобой, и завершающий шаг этот, шаг к своей вершине, сможет проделать лишь один из нас.

На развернутую шахматную доску он взглянул снова — на этот раз долго и задумчиво — и, аккуратно передвинув одного из крестьян на клетку вперед, снова поднял взгляд, с улыбкой указав на фигуру:

— Шах через четыре хода, если грамотно воспользоваться крохотным шажком этой пешки. У тебя будет время подумать над тем, как это сделать; сейчас я уйду, а ты просидишь за этим столом еще около полутора-двух часов. Только, когда отпустит, не пытайся, ради всего святого, поднимать тревогу, разводить панику и гнать за мной зондергруппу: думаю, ты и сам понимаешь, что они не отыщут моего следа и лишь напрасно загоняют коней, а ты сам будешь выглядеть глупо, согласись. Просто оставь все, как есть. Просто живи, как прежде, и когда я увижу, что ты готов, все свершится само. Только имей в виду: не факт, что убийцы будут подстерегать тебя на каждом шагу, что ни дня не пройдет без попыток напасть на тебя или подослать к тебе двурушника, однако теперь твоя жизнь в еще большей опасности, нежели прежде. Я со своей стороны сделаю все, что в моих силах, но я не всеведущ и не всемогущ. Смотри за спину, не верь никому; помни об осторожности.

Из-за стола Каспар поднялся медленно и словно нехотя, бросив короткий быстрый взгляд вокруг, в шумную пеструю толпу, забившую трапезный зальчик, на дверь и снова обернулся к собеседнику.

— Мне пора, — кивнул он, подбирая с пола сумку и перевешивая ее через плечо. — Мei pia desideria[245] Бруно; все же, в сохранении твоей жизни и он сыграл немалую роль… До встречи, Курт. Искренне желаю удачи.

Эпилог

Сегодня господин был не в духе. Обыкновенно майстер Мельхиор пребывал в настроении пусть и не благостном, но в равнодушном, однако сегодня что-то было не так. Тушеная утятина, по крайней мере, была способна обратить его расположение духа в благую сторону даже на пороге конца света, но сегодня все было иначе. Домик, отстоящий от любопытствующих глаз в стороне, был пропитан запахами скворчащего мяса с укропом и перцем, от каковых благоуханий у Людвига самого подводило желудок, однако майстер Мельхиор оставался мрачен и безучастен к витающим над котлом ароматам.

О том, что сегодня господин ожидает кого-то к себе, Людвиг не так чтобы догадался — знал; если майстер Мельхиор напряжен, как струна, и обитает в некоем снятом на неведомое количество дней домике в заштатной деревушке у границ Баварии — наверняка это не просто так. Особенно учитывая все произошедшее неподалеку в последние полтора месяца. Об этом Людвигу не говорили, с ним этого не обсуждали; наверняка подразумевалось, что ученик этого вообще не знает, однако не видеть того, что видимо, было сложно, и, когда в распахнувшуюся дверь шагнул рослый крепкий, как вяз, крестьянин, он не удивился. Этот уже был знаком Людвигу, уже виден был не раз, уже даже и имя его было слышано, хотя он и предпочел оное позабыть тут же — так было как-то надежней…

— Каспар, — недовольно отметил господин, и тот, зло швырнув в угол дорожную сумку, повысил голос:

— Я уже тридцать семь лет Каспар.

— Не смей возвышать голоса на меня, — мягко попросил майстер Мельхиор.

Обыкновенно присутствующие и впрямь стихали, заслышав этот голос, запинаясь и отводя взоры, однако тот лишь пренебрежительно фыркнул:

— Вот как. Да осознаешь ли ты, что наворотил? Так, как ты в этот раз, никто и никогда еще не нарушал моих планов, не вредил делу, не…

— «Вы», — поправил господин; крестьянин покривился:

— Брось. Здесь нет твоих дружков, и выделываться не перед кем. Здесь только мы с тобой, — уточнил Каспар, и Людвиг затаил дыхание, замерев с ложкой в руке подле котла с ароматной утятиной. — У меня был план. Четкий план, выверенный — на недели вперед, на месяцы… годы! И все полетело прахом из-за твоих экспериментов.

— Мы здесь не для этого, — начал майстер Мельхиор строго, и крестьянин отозвался с раздражением:

— Неужто?.. Это твоя обычная манера, — продолжил он, не слушая попыток господина возразить. — Наломать дров, не думая о последствиях. Все твои задумки, все твои, с позволения сказать, операции…

— Не тебе судить! — прошипел господин ожесточенно. — Ты, выскочка, мужлан, юнец! Где тебе понять…

— Я долго молчал, — оборвал его Каспар, шагнув вперед, и на миг Людвиг всерьез заподозрил крестьянина в попытке поднять на господина руку, — я долго ждал — быть может, из твоих потуг хоть что-то выйдет… Но теперь это не лезет ни в какие рамки. Ты нашел такого союзника — и вот так запросто выбросил его в хлам, попросту убил собственными руками. Как можно было этим воспользоваться в будущем, какие планы можно было выстроить вместе с ним… Какого парня ты загубил!

— Я сделал все для того, чтобы дело свершилось.

Людвиг окаменел в своем углу, слыша, как оправдывается господин, слыша то, чего никогда не слышал…

— Я устранил инквизитора, который мог помешать делу, который мог завершить расследование с ходу. И я, все твои черти тебя возьми, пытался вывести Молота Ведьм из игры; я предупреждал — его участие кончится плохо, я говорил, что ему нельзя жить, я пытался… А ты!..

— Я — нет, — согласился Каспар с неожиданным спокойствием. — Я — нет, — повторил он. — Потому что не его судьба быть убитым вот так, престарелым самовлюбленным дураком.

— Да как ты смеешь!..

— Смею, — кивнул крестьянин равнодушно. — Смею.

— Этот вздор может водить вокруг пальца остальных, но и их — недолго. Рано или поздно они поймут, как и я, насколько бредовы твои идеи; вот только не было бы слишком поздно! А пока, коли уж ты не желаешь слушать меня, я решу эту проблему сам; и ты же, если доживешь до лет, когда поумнеешь, скажешь мне спасибо.

— Если ты доживешь, — усмехнулся тот. — Насколько я знаю, ни одна встреча с этим парнем не прошла для тебя… приятно. Свяжись с ним — и я тебе не позавидую.

— Ты не дал мне его убить, — терпеливо, словно ребенку, пояснил господин. — Не он избежал моей руки; ты все сделал за него. Говорить после этого, что его хранит судьба — просто… не знаю, слепота или сумасшествие.

— Да, его прикрыл я. Просто перестраховки ради; уверен, он выкрутился бы и сам, и твои люди точно так же лежали бы мертвыми. Просто мне известна его судьба — и моя. Я знаю, что не твоя рука…

— Бред! — рявкнул майстер Мельхиор с внезапным озлоблением. — Чушь! Измышления извращенного разума; и добро б твоего человечьего — так нет! Фантазии желторотых божков — вот что это такое!

— Мои боги, — сквозь принужденную улыбку выговорил Каспар, — хотя бы похожи на людей. А твои покровители, которым место на инквизиторском костре, вызывают тошноту у любого вменяемого человека…

— Молчать!

— Скажи это еще раз, — предложил крестьянин, и показалось (разумеется, показалось — как же может быть иначе?..), что господин осекся, не ответив… — Это их воля. Воля Судьбы, повелевающей ими. Тебе все равно не осмыслить. Просто: никто не тронет его. Кроме меня, но это случится, лишь когда настанет время… Ты меня утомил, — отмахнулся он, подобрав свою сумку. — Ничего нового я не услышал; и вижу, что напрасно сделал такой крюк. Я сказал, что хотел; прочее — пустое сотрясение воздуха.

— Стоять, — приказал майстер Мельхиор ему вслед, но тот лишь раздраженно дернул плечом, разворачиваясь к двери. — Ты, — повысил голос господин, — ты был рядом, лично ты (я знаю!), ты видел его, ты говорил с ним! Говорил! Вместо того, чтобы оставить его там навсегда — ты просто поговорил, точно с приятелем! А может, и впрямь так? Может быть, потому все наши начинания терпят неудачи, что ты вот так встречаешься с ним тайком? И передаешь ему наши секреты? И вся твоя высокая чушь — только пелена, которую ты бросаешь нам на глаза, отговорки, измышления, а на деле ты просто предатель. Или — что на самом деле связывает вас, а?

По тому, как напряглась спина крестьянина, Людвиг подумал, что сейчас тот разразится криками и ответными обвинениями или вновь примется за свою малопонятную проповедь, лишь с новой силой, однако тот просто медленно, неторопливо развернулся, сделав к майстеру Мельхиору всего один маленький шаг.

— Все ваши начинания, — тихо заметил он, — терпят крах по одной простой причине: нажив седину, никто из вас не нажил ума. Конгрегатским начинателям, по крайней мере, хватило здравого смысла понять, что плода своих трудов они не увидят, что будущее, которое они строят, настанет спустя не одно, быть может, поколение. А вы хотите всего здесь и сейчас. И если остальные еще хоть что-то соображают, имеют хоть какую-то выдержку, то ты нетерпелив, словно младенец, которому подавай отцовский меч немедленно, и плевать, что он отрежет пальцы. Не знаю, на что сделать скидку — на старческое слабоумие, неотвратимо разъедающее твой и без того скромных достоинств мозг, или на ту тварь, что ввергает в этот орган как правило немногочисленные мысли.

— Ты зарвался, — промолвил господин угрожающе, — ты позволяешь себе слишком многое, и лучше не вынуждай меня…

— Заткнись.

Он выговорил это спокойно и негромко, почти лениво, однако что-то все же дрогнуло в голосе, что-то всколыхнулось в нем, тронув, точно круги на водной глади, окружающий мир. Господин запнулся, отступив назад, прижав к горлу ладони, словно от удара, и лишь сжатый хрип вырвался из его побелевших губ.

Крестьянин окинул его взглядом, словно оценивая совершенное, и, вновь развернувшись, вышел прочь.

Еще минуту майстер Мельхиор все стоял недвижно, глядя на закрывшуюся дверь, растерянно шевеля безмолвными бледными губами; Людвиг затих совершенно, стараясь ненароком не помыслить лишнего и не имея сил не думать о том, что никогда еще, никто на всем свете не мог, просто не имел такой наглости, чтобы говорить с господином подобными словами и (главное!) никто не имел силы, чтобы сказать одно слово, сказать его так. Никто и никогда еще не унижал его настолько…

Тот повернулся рывком, словно бы услышав его последнюю мысль; или, быть может, услышал и впрямь? В том, что господин это может, Людвиг не сомневался ни на миг, хотя сказано и выказано этого не было еще ни разу…

— Ты что-то сказал? — вытолкнул майстер Мельхиор ожесточенно и сипло, и он попятился в ужасе, не сумев ответить, лишь исступленно замотав головой в отрицании.

Когда вскинулась сухая, точно мощи, рука, устремив на него указующий перст, когда не услышался — ощутился бьющий в нервы звук, в висках словно лопнуло что-то, сердце вдруг взорвалось, точно огненный шар, и мир в глазах опрокинулся и померк.

Октябрь 2009

Примечания

1

Входите тесными вратами, ибо широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими // ибо тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их (Матф.7:13,14), (лат.).

2

Должен, следовательно, можешь (лат.).

3

характеристика, отзыв (лат.).

4

Scharführer — командир отделения (нем.).

5

долг зовет (лат.).

6

один свидетель — не свидетель («один свидетель — никто не свидетель») (лат.).

7

как минимум (лат.).

8

Отлично, превосходно (лат.).

9

Ambulacrum — «тренировочный плац», на котором проходили боевую и строевую подготовку римские солдаты.

10

«Ritterhelm» — «Рыцарский Шлем» (нем.).

11

И четвертый Ангел вылил чашу свою на солнце // и дано было ему жечь людей огнем (лат.).

12

Nessel — крапива (нем.).

13

Если и пойду долиной смертной (лат.).

14

под давлением необходимости (лат.).

15

Как мило (лат.).

16

согласно предписаниям (лат.).

17

то есть, а именно (фр.).

18

упаси, Господи (лат.).

19

под прикрытием (лат.).

20

Это достоверно, ибо невозможно (лат.).

21

Божьей волей, по Божьей воле (лат.).

22

будьте любезны (фр.).

23

Женщина легких нравов (фр.).

24

Молот Ведьм (нем.).

25

по определению (лат.).

26

доказанный факт («вещь доказанная») (лат.).

27

ратман - член городского совета (нем.)

28

дух // дышит, где хочет (лат.).

29

городской совет (нем.)

30

познание на практике, практический опыт (лат.).

31

«легкая женщина» (фр.).

32

согласно предписаниям (лат.).

33

Что за манеры (фр.).

34

Моя мышка (фр.).

35

моя лапочка (фр.).

36

До вечера, киса (фр.).

37

Все может произойти (всякое может быть) (фр.).

38

«это никуда не годится» (фр.).

39

Краткий курс (лат.).

40

Признаю (лат.).

41

Приманка, ловушка (лат.).

42

Искусство шифровки и дешифровки «тайных» значений в арабских мистических или магических письменах.

43

то есть (лат.).

44

то есть (лат.).

45

войти в легенду (фр.).

46

в принципе (фр.).

47

то есть (лат.).

48

Увы (фр.).

49

С вашего позволения (фр.).

50

мир тесен (фр.).

51

правила поведения (фр.).

52

К примеру (фр.).

53

Техника безопасности (фр.).

54

увы (фр.).

55

Так, именно, совершенно верно (фр.).

56

на худой конец (фр.).

57

наугад (фр.).

58

к примеру (фр.).

59

в принципе (фр.).

60

«Приложения» (лат.).

61

приятная неожиданность (фр.).

62

Morgenrot — утренняя заря (нем.).

63

Поле деятельности (фр.).

64

К примеру (фр.).

65

ничего подобного (фр.).

66

по любви (лат.).

67

то есть, а именно (фр.).

68

«кому выгодно?» (лат.).

69

в бесчувствии, без сознания (фр.).

70

проливать слезы (фр.).

71

скорбью не избыть несчастье (фр.).

72

Как угодно, как хочешь (лат.).

73

Я того мнения (фр.).

74

мой пошлый друг (фр.).

75

Кто боится листьев, не показывается в лесу (фр.).

76

правду сказать, по правде говоря (фр.).

77

до поры до времени (фр.).

78

Шах и мат (фр.).

79

То есть (лат.).

80

Примерный и достаточно вольный перевод — «обмануть Господа Бога». Bescheißen — действительно употребляется в смысле «оставить в дураках, околпачить», но буквальное и относительно приличное значение — «обгадить».

81

в дом Господа (лат.).

82

Gründonnerstag (нем.). — Страстной Четверг.

83

Как мило (фр.).

84

Во-первых (фр.).

85

Во-вторых (фр.).

86

Иначе говоря (фр.).

87

Вынужден признать (фр.).

88

Еще бы, разумеется (лат.).

89

Вот именно (фр.).

90

мир тесен (фр.).

91

так сказать (фр.).

92

сфера деятельности (фр.).

93

репутация, представление, образ (фр.).

94

в принципе (фр.).

95

Великое открытие (фр.).

96

Отлично, превосходно (лат.).

97

то есть, а именно (фр.).

98

Как угодно, как хочешь (лат.).

99

Опыт делает мастера (фр.).

100

Во-первых (фр.).

101

Во-вторых (фр.).

102

Все старо (фр.).

103

К оружию (фр.).

104

Факты упрямая вещь (фр.).

105

по долгу службы (лат.).

106

То есть (лат.).

107

Универсальный растворитель (лат.).

108

Какая жалость (фр.).

109

Вот еще (фр.).

110

Спасибо на добром слове (фр.).

111

делаешь успехи (фр.).

112

Что было пороками, стало нравами (лат.).

113

Это ж с ума сойти (фр.).

114

Кособокую древесину не выправишь, а лиса умрет в своей шкуре («горбатого могила исправит») (фр.).

115

образ (фр.).

116

в принципе (фр.).

117

Пустые слова (фр.).

118

строить из себя мученика (фр.).

119

Неемия, 6; 11.

120

Пожалуйста, без сантиментов (фр.).

121

Во-первых (фр.).

122

Во-вторых (фр.).

123

Всякий, поедающий кровь, истребится из народа своего (лат.).

124

пьющий Мою кровь во Мне пребывает, и Я в нем (лат.).

125

За все надо платить (фр.).

126

Как мило (лат.).

127

К примеру (фр.).

128

Боже сохрани (фр.).

129

Как угодно, как хочешь (лат.).

130

Необходимое зло (фр.).

131

Из двух зол надлежит выбирать наименьшее (фр.).

132

Самый близкий для меня я сам (лат.).

133

ради престижа, ради почета (лат.).

134

«Если у тебя есть нечто лучшее, предложи; или повинуйся» (лат).

135

дурной тон (фр.).

136

Боже сохрани (фр.).

137

Хотелось бы /это/ увидеть (фр.).

138

И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей (лат.).

139

И камней драгоценных и жемчуга, и виссона и порфиры, и шелка и багряницы, и всякого благовонного дерева, и всяких изделий из слоновой кости, и всяких изделий из дорогих дерев, из меди и железа и мрамора (лат.).

140

пусть всякий занимается своим делом (лат.).

141

то есть (лат.).

142

Надо что-нибудь выпить, выпьем чего-нибудь (лат.).

143

В горах и долине вновь поднимается пение птиц;

сейчас, как прежде, зеленеет клевер.

Уходи, зима, ты приносишь вред (старонем.).

144

Замок неподалеку от Праги, выстроенный Карлом Четвертым, первым чехом на престоле Империи. Здесь — постоянная резиденция Императора.

145

Цвет ослепительных цветов будет сиять

повсюду еще сильнее после росы.

Самые голосистые и лучшие птицы

весной убаюкивают песней своих птенцов.

Тогда не засыпает соловей.

Сейчас я просыпаюсь и пою в горах и в долине (старонем.).

146

Ой, ох и т. д. (нем.).

147

Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем (лат.).

148

Я человек (лат.).

149

Мертвые не кусаются (лат.).

150

Привычка // вторая натура (лат.).

151

Божьей волей, если на то будет Божья воля (лат.).

152

Рыцарь без страха и упрека (фр.).

153

Какая гадость (фр.).

154

Боже сохрани (фр.).

155

Отлично, превосходно (лат.).

156

упаси, Господи (лат.).

157

прости, Господи (лат.).

158

пути Господни неисповедимы (фр.).

159

Ясно, четко, открытым текстом (фр.).

160

тем более (фр.).

161

Какой позор (фр.).

162

в любом случае (фр.).

163

Во-первых (фр.).

164

во-вторых (фр.).

165

не в своей тарелке (фр.).

166

то есть, а именно (фр.).

167

Как угодно, как хочешь (лат.).

168

К вашим услугам, не стоит благодарности, всегда рад (фр.).

169

С любовью не шутят (фр.).

170

к слову (фр.).

171

Кто не рискует, ничего не получает (фр.).

172

Можешь, следовательно, должен (лат.).

173

Должен, следовательно, можешь (лат.).

174

перегонный куб (лат.).

175

«Третий радующийся», происходит от пословицы «duobus certantibus, tertius gaudet» — «двое дерутся, третий радуется» (лат.).

176

Какая мерзость (фр.).

177

Тебя в детстве не учили, что нельзя играть с едой? (фр.).

178

Не лезь, не суйся не в свое дело, не мешайся (фр.).

179

А ну, довольно! Что это с вами? (фр.).

180

Брось (фр.).

181

то есть (лат.).

182

Боже сохрани (фр.).

183

Сдается мне (фр.).

184

Везучий в игре, невезучий в любви (фр.).

185

Доброй ночи, несчастный влюбленный (фр.).

186

Кто боится листьев, не показывается в лесу (фр.).

187

Нет ничего невозможного для смертных (лат.).

188

Дуракам везет («фортуна благосклонна к дуракам») (лат.).

189

Ты /лишь/ человек, помни это (лат.).

190

то есть (лат.).

191

Ты /лишь/ человек, помни это (лат.).

192

И что с ними делать? (фр.).

193

Допросить, разумеется (фр.).

194

Постой-ка (фр.).

195

В чем дело? (фр.).

196

В самом деле, здесь что-то неладно (фр.).

197

Стражник. Он был удивлен, но он не выглядел испуганным. Понимаешь, что я хочу сказать? (фр.).

198

Вот именно… Поехали, действуй (фр.).

199

Минус один птенец (фр.).

200

Похоже на правду (фр.).

201

/Ты/ расторг узы мои (лат.).

202

каламбур (лат.).

203

соучастник преступления (лат.).

204

Ну, что за манеры, моя милая (фр.).

205

Жемайт, литовец.

206

Пока дышу, надеюсь (лат.).

207

из принципа (лат.).

208

«Да, да, нет, нет, и этого довольно, прочее от лукавого» (лат.).

209

Я подобен листу, с которым играют ветры (лат.). «Исповедь», Архипиит Кельнский, XII век.

210

«Мир, или жизнь, или смерть, или настоящее, или будущее — все ваше» (лат).

211

Превосходно, моя милая, просто превосходно (фр.).

212

состояние аффекта (лат.).

213

«За» и «против» (лат.).

214

Вывод (лат.).

215

Сама любезность (фр.).

216

В самом деле (фр.).

217

Это просто немыслимо (фр.).

218

Оправдываю до /первой/ вины (лат.).

219

то есть (лат.).

220

слава Богу (лат.).

221

Самый близкий для меня я сам (лат.).

222

Он живет на скале и ночует на зубце утесов и на местах неприступных; оттуда высматривает себе пищу: глаза его смотрят далеко; птенцы его пьют кровь, и где труп, там и он (лат.).

223

Латинское именование Венгрии.

224

казенное имущество (лат.).

225

Как вам угодно (фр.).

226

Ну, довольно; ну, и хватит (фр.).

227

то есть (лат.).

228

На сбитую тростинку не наступит (не переломит надломленной былины) (лат.).

229

Что за мрачные мысли (фр.).

230

удачи (лат.).

231

Благодарю вас (фр.).

232

Prior tempore /potior jure/ — первый по времени есть законный владелец (лат.).

233

по определению (лат.).

234

исследователи (лат.).

235

Для чего? (фр.).

236

камень преткновения (фр.).

237

Все хорошо, что хорошо кончается (фр.).

238

Боже сохрани (фр.).

239

Совокупность действий по защите свидетелей (лат.).

240

Я посылаю вас, как овец среди волков (лат.).

241

Овца в волчьей шкуре (лат.).

242

Вздор все это (фр.).

243

Так и быть (фр.).

244

мы люди, не боги (лат.).

245

мои наилучшие пожелания (лат.).

Content

Попова Надежда Александровна Ведущий в погибель.

Ведущий в погибель

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Примечания