Наталья Александрова

Дама в очках, с мобильником, на мотоцикле

— Что я тебе скажу, Петрович, — Мормышкин повернулся к водителю, — непременно это Костька Свиридов у Санька твоего мотороллер увел. Этот Костька не раз за такими делами был замечен!

Петрович что-то невнятно пробормотал, и Мормышкин понял, что тот засыпает за рулем.

— Петрович! Эй, Петрович, ты чего? — Он повысил голос. — Эй, ты, остановись, а то ведь грохнемся!

— Да я в порядке… — ответил тот и встряхнулся. — Скоро уже приедем… Так что, ты, значит, определенно на Костьку думаешь?

— А на кого же еще? — авторитетно произнес Мормышкин. — Сам посуди, кто, если не он?

Этот аргумент произвел на Петровича сильное впечатление, и он снова замолчал.

Ночная дорога стремительно разматывалась, ложась под колеса. В свете фар вырисовывались придорожные кусты, редкие постройки, бесшумно мелькнула большая птица. В темноте знакомая дорога стала какой-то чужой, непривычной. Вдруг впереди показалось пятно яркого света, выросло, бросилось навстречу…

— Петрович, берегись! — вскрикнул Мормышкин, но было уже поздно: они почувствовали резкий удар, услышали грохот, звон разбитого стекла, скрежет рвущегося металла, машина вылетела на обочину и наконец остановилась.

Наступила глухая страшная тишина, нарушаемая каким-то странным повторяющимся звуком, как будто тихонько поскуливала собака.

— Что это было? — тихо, испуганно проговорил Петрович, повернувшись к спутнику.

— По-моему, ты кого-то сбил, — так же тихо ответил ему Мормышкин.

Он открыл дверцу, выбрался на дорогу, вгляделся в темноту.

Посреди шоссе лежал покореженный мотоцикл, а чуть в стороне от него — мотоциклист в кожаной куртке и без шлема. Мормышкин подошел к нему, наклонился. Под головой мотоциклиста расплывалось темное пятно, одна нога странно подергивалась, вторая вывернулась под каким-то неестественным углом. Из горла вырывалось то самое поскуливание, которое слышал Мормышкин. Он наклонился еще ниже, вгляделся в лицо жертвы и узнал ее.

— Толя? — проговорил испуганно. — Это, никак, ты? Толян, ты как — в порядке?

— Какое… там… в порядке… — с трудом выдохнул мотоциклист. — Помираю я…

— Да погоди помирать! — с фальшивым оптимизмом перебил его Мормышкин. — Сейчас мы с Петровичем тебя в больницу отвезем… Петрович! — окликнул Мормышкин приятеля. — Это же мы с тобой Толю Сыроежкина сбили!

— Ё-моё! — проговорил Петрович, обходя машину. — И крыло на фиг раскурочили…

— Послушай, чего скажу! — отчетливо проговорил мотоциклист. — Послушай!

— Ты это, погоди… сейчас мы в больницу…

— Да какая там больница… — прохрипел Толя.

Мормышкин нагнулся еще ниже, прижал ухо к самым губам пострадавшего. Тот зашептал, жарко, неровно дыша в ухо.

Чем дольше он говорил, тем страшнее становилось Мормышкину. То, что рассказывал ему Толя, казалось просто невозможным, невероятным. Теплая ночь сделалась зябкой, промозглой, как будто потянул ветер с Ледовитого океана.

— Ты это что? Ты это точно? — забормотал Мормышкин, когда Толя умолк. Но тот ничего не ответил. В горле у него заклокотало, Толя дернулся и затих.

— Ну, чего с ним? — проворчал, подходя, Петрович.

— Кажется, он… того… — отозвался Мормышкин, стащив с головы кепку. — Кажется, помер…

— А вот нечего по ночам на этом драндулете раскатывать! — обиженным голосом выговорил Петрович, и вдруг до него дошло. — Помер, говоришь? Как же так…

Телефон звонил как-то глухо, как из-под воды, поэтому Надежда услышала его с трудом и не сразу. В этот момент она балансировала на табуретке, ввинчивая лампочку в люстру. Не спешите жалеть Надежду Николаевну и кричать про горький удел одинокой женщины. Муж у Надежды был, причем очень хороший — умный, хозяйственный и непьющий. Сан Саныч принадлежал к тому достаточно редкому, можно сказать, уникальному виду мужчин, которые умеют работать не только головой, но и руками, так что, к примеру, заменить перегоревшую лампочку он мог во мгновение ока. Более того, ему не нужно было напоминать об этом две недели, он сам замечал в квартире весь мелкий непорядок и умел устранить его без напоминания.

Просто он очень много работал, чтобы создать для своей жены мало-мальски сносную жизнь, и Надежда Николаевна не хотела дергать его по пустякам.

Итак, Надежда услышала звонок и непроизвольно переступила ногами. Табуретка накренилась, люстра угрожающе закачалась, Надежда чудом не свалилась, а ловко спрыгнула вниз. От грохота проснулся кот Бейсик, отдыхавший на диване в подушках. Спросонья не разобравшись в ситуации, кот прижал уши и рванул прочь из комнаты, оставляя за собой клочки рыжей шерсти.

— Только что пропылесосила ковер! — вздохнула Надежда. — Бейсик, ты это нарочно…

Тут до нее снова дошел отдаленный звонок телефона, и Надежда побрела на звук.

Уже два года они с мужем жили не в ее однокомнатной квартирке, а в большой трехкомнатной, которая принадлежала Сан Санычу и его сыну. Сын, однако, со своей семьей — жена, внук Вовка и огромных размеров сенбернар Арчибальд — уже второй год пребывали в Канаде, работали там по контракту. Так что Надежда нежданно-негаданно оказалась хозяйкой квартиры. Незадолго до этого ее сократили с работы, так что волей-неволей пришлось Надежде Николаевне из инженера переквалифицироваться в домохозяйки. Может, кто-то и был бы доволен таким поворотом событий, но только не Надежда. Потому что хоть за без малого тридцать лет родной институт надоел ей до зубовного скрежета, все же там ее окружали в основном приличные интеллигентные люди, работа инженера предусматривает наличие каких-нито мозгов и знаний. Голова у Надежды Николаевны была занята делом, и теперь ей, голове, стало нечего делать.

Надежда Николаевна была женщиной общительной, и так случилось, что по странному стечению обстоятельств с ее многочисленными друзьями и знакомыми стали происходить разные криминальные истории. Причем что характерно, все знакомые и друзья Надежды были приличными людьми, однако то один, то другой попадали в неприятные и даже опасные ситуации. Не все обращались за помощью к Надежде, но у нее вошло в привычку помогать им выпутаться из беды путем расследования преступления. Как оказалось, это у нее неплохо получается. И все бы было хорошо и мило, если бы не мнение Сан Саныча.

Муж Надежды был человек справедливый и законопослушный.

Разумеется, он не считал, что расследованием преступлений должна заниматься милиция — им, мол, за это деньги платят, они — люди компетентные и тому подобное. Такое в наше время и пятилетний ребенок не подумает. Нет, Сан Саныч был только против того, чтобы его собственная жена влипала во всякие криминальные истории, поскольку считал, что это очень опасно. Он очень сердился, когда заставал Надежду за таким занятием, и хотя был человеком вежливым и неконфликтным, даже кричал на Надежду и топал ногами. И брал с нее честное слово, что она больше никогда не станет этим заниматься.

Надежда Николаевна слово охотно давала, но поскольку своему слову она была хозяйка, то при каждом новом криминальном происшествии брала это самое честное слово назад. Главное — это чтобы Сан Саныч ничего не узнал.

Надежда считала, что делает это во благо — чтобы муж не волновался и чтобы ее семейная жизнь не дала трещину.

Сейчас Надежда Николаевна миновала длинный коридор и вошла в комнату, которая раньше была детской, а потом Сан Саныч приспособил ее под кабинет. Надежда покрутила головой и поняла, что звук идет не отсюда. Она снова вышла в коридор и прислушалась. Похоже, что телефон звонит из спальни. Надежда занервничала и бросилась в спальню — если трезвонят так долго, значит, очень нужно.

В обозримом пространстве телефонной трубки не было. Надежда обшарила комод и прикроватные тумбочки, открыла дверцу встроенного шкафа. Нету.

Тогда Надежда рывком сорвала покрывало с кровати и зарылась в подушки, как собака зарывается в кучу прошлогодних листьев. Никакого эффекта. И только тогда до Надежды дошло, что звонок доносится из-под кровати.

Кровать была большая, двуспальная, очень широкая. Надежда со стоном легла на пол и отогнула покрывало. Так и есть, трубка валялась посредине.

— Бейсик, я убью тебя! — заорала Надежда.

Но прежде чем осуществить эту угрозу, следовало поговорить по телефону.

Охая и ругаясь сквозь зубы, Надежда вытянула руку и попыталась достать телефон. Не получилось, она сумела только отпихнуть его в противоположную сторону. Пришлось вылезать, обходить кровать, в результате чего Надежда ушибла ногу о спинку, но зато наконец ухватила этот чертов телефон.

— Да! — закричала она. — Слушаю!

— Ну ты и спать здорова, — хмыкнул на том конце очень знакомый голос. — Надежда, всю жизнь проспишь!

Звонил старый приятель Игорь, замечательный художник и хороший человек. Надежда дружила с ним с незапамятных времен, точнее, подружились они с его женой Галкой, но это было так давно, что они уже забыли, кто там был первый.

— Ой, да ладно, — недовольно буркнула Надежда, — а то ты меня не знаешь. Это кот, скотина, трубку под кровать запихал!

— Вот я и удивился, — посмеивался Игорь, — знаю тебя как женщину активную и трудолюбивую, а тут такое…

Разумеется, Гарик говорил не голословно. Была у них с Надеждой общая тайна.

Года три назад довелось им вместе участвовать в одном сложном и запутанном деле. Это случилось, когда украли из Эрмитажа картину известного французского художника[1]. Дело тогда было громкое, как сейчас говорят — резонансное, СМИ кричали о нем очень долго, милиция старалась вовсю, поэтому Надежда с Гариком сидели тихо как мышки и даже между собой старались об этом случае не упоминать.

— Как живешь, Надя? — спрашивал Гарик. — Все здоровы?

— Угу, — односложно отвечала Надежда, давая тем самым понять собеседнику, чтобы отбросил всякие посторонние разговоры и переходил прямо к делу. Он понял ее правильно.

— Я чего звоню-то? — сказал он после короткой паузы. — У меня Галька рехнулась.

— Да ну? — удивилась Надежда. — Как это?

— А вот так просто. Надумала, понимаешь, морду лица себе перекроить!

— Подтяжку, что ли, сделала? — ахнула Надежда Николаевна. — С чего это она вдруг?

— А она, понимаешь, насмотрелась телевизора, да начиталась журналов разных, вот и решила идти в ногу со временем, — зло сказал Игорь. — Я ведь теперь модным стал, ты не знала?

— Да знала, ты же нас с Сашей на выставку свою приглашал…

— Вот, а тут пошли приемы разные, вернисажи, тусовки, суаре эти, чтоб их совсем… Короче, поглядела она на модную публику — все, говорит, молодые, красивые, одна я как дура с морщинами. В Москве выставка была… Ну, после того она вообще с катушек сошла. Я, конечно, свое слово сказал — зачем, говорю, тебе это надо? Я свою жену и с морщинами люблю. Запретил, в общем, — здоровье дороже. Она вроде сперва послушалась, а потом вот что удумала.

Надежда уселась на кровать и стала слушать.

Галина была женщиной не то чтобы решительной, но несколько упрямой. И именно в этом случае мнение мужа проигнорировала. Подумала, что он, как все мужчины, мало понимает в женской внешности. Дождавшись, когда Игорь отбудет в очередную творческую командировку, его женушка, договорившись заранее, легла в клинику на пластику. А мужу сказала, что поедет отдохнуть в пансионат — какие-то там СПА-процедуры и общая чистка организма.

Но все пошло не по плану. Сначала в клинике некстати прорвало трубы, поэтому операцию отложили на три дня. Потом у Галки оказалось неприятие какого-то препарата, пока выяснили, снова задержка. И наконец, когда сделали все, на что подряжались, заживает все плохо, и теперь она проведет в клинике еще две недели.

— А она, понимаешь, со мной не разговаривает, говорит, что мобильный сломался, — жаловался Игорь.

— А ты откуда про это все узнал? — поинтересовалась Надежда Николаевна.

— А я подслушал, как она Машке жаловалась. Машка с «моджахедами» к нам как раз приехала, с Галкой по телефону говорила, я трубку параллельную взял…

Моджахедами Гарик называл двух своих внуков-близнецов девяти с половиной лет. Надежда с ними общалась редко, но успела убедиться, что дедушка в данном случае прав, прозвище вполне соответствовало действительности.

— Надя, — в голосе приятеля появились просительные нотки, — Надя, ты бы съездила ее проведать, а? Узнаешь там на месте, что и как… Вдруг и правда осложнения какие-то? Тогда тревогу бить надо, я приеду, ее из этой клиники дурацкой заберу, найду врача хорошего. Надо будет — в Германию поедем!

— Да как же я поеду? — растерялась Надежда. — Меня и в клинику эту не пустят…

В дальнейшем разговоре выяснилось, что тут как раз все просто. Клиника находится в области, километров за двести от Петербурга. Предприимчивый хозяин выстроил целый комплекс новых зданий, правильно рассчитав, что ради такого случая дамы поедут к нему хоть на край света. Ведь накладных расходов гораздо меньше, чем за границей, стало быть, все гораздо дешевле. Опять же, в такой глуши гарантируется полная анонимность. Не все ведь хотят рассказывать подробности о том, что они сделали со своими лицами и фигурами.

А неподалеку от клиники находится небольшой старинный городок Козодоев. И там какой-то ушлый предприниматель тоже организовал пансионат. Потому что бывают случаи, когда нужно сделать перерыв между операциями. И вот, чтобы домой не тащиться, поскольку люди в клинику приезжают не только из Петербурга, но и из Москвы, а также из других городов нашей бескрайней страны, некоторые на это время переезжают в этот пансионат в Козодоеве, поскольку там гораздо дешевле, чем в гостинице при клинике, да и опять же, гостиница не резиновая, всех желающих вместить не может.

И Галина тоже живет сейчас в пансионате.

— Поезжай, Надя, а? — просил Игорь. — Машка не может «моджахедов» бросить, а если я поеду и ее в таком виде увижу, она мне этого никогда не простит. Подружки опять же растреплют по всему городу, а ты — женщина неболтливая, я знаю…

— Это точно… — поддакнула Надежда, и Игорь, обрадовавшись, что она согласилась, быстренько отключился, переадресовав ее к дочери на предмет выяснения адреса пансионата.

Надежда покрутила головой и села на кровать. Вот оборотная сторона ее положения домохозяйки! Все друзья и знакомые думают, что ей совершенно нечего делать, поэтому задают ей тысячи заданий! Вот и Игорь, если бы знал, что Надежда с утра до вечера на работе, ему бы и в голову не пришло к ней обращаться с такой просьбой!

На кровать вспрыгнул кот. Он опасливо поглядел на Надежду, готовясь в любой момент дать деру, если хозяйка вспомнит про спрятанный телефон. Надежда, однако, рассеянно погладила кота по загривку и даже не заметила, когда он стал топтаться на новом покрывале.

Надежда подумала еще немного и поняла, что ей нужно ехать. Потому что если, не дай Бог, с Галкой что случится, она этого себе никогда не простит.

У Галкиной дочки сначала было занято, а потом, когда сняли трубку, Надежда едва не оглохла от грохота и визга.

— Что это у тебя, Маша? — спросила она невольно.

— Дерутся, — ответила Машка спокойно, за девять с половиной лет она закалилась, как булатная сталь.

Она закрыла дверь и вернулась к телефону.

— Слушай, а в этот Козодоев как попасть можно? — поинтересовалась Надежда.

Выяснилось, что в Козодоев попасть можно только поездом. То есть на машине, конечно, тоже можно, но у Надежды машины нету, да и дороги там оставляют желать лучшего. Поезд туда идет московский, но не скорый ночной и не «Сапсан», а самый что ни на есть кондовый, круговой. Причем стоит в Козодоеве три минуты.

— Но хоть не ночью? — обреченно спросила Надежда.

— Не-а, во второй половине дня.

— Так я в один день не успею? — расстроилась Надежда.

— Да вы что, теть Надя? — заорала Машка, потому что близнецы распахнули двери и снова возникли визг и грохот. — Минимум на три дня рассчитывайте! Там поезд если не стоит нигде, и то больше шести часов идет!

— Безобразие! — заворчала Надежда. — Всего двести километров, а уже такая глухомань! Слушай, ну ты как хочешь, а я матери твоей позвоню, не стану валиться как снег на голову.

— Да она там озверела совсем, только рада будет! — заверила Машка, но все же дала номер секретного мобильника, купленного Галкой на такой вот экстренный случай.

Галка трубку взяла сразу, видно, и впрямь нечего ей было делать. Уразумев ситуацию, она нехотя согласилась на приезд Надежды. Та хотела было обидеться, но не зря они с Галкой были знакомы бог знает сколько лет. Надежда поняла по голосу, что с подругой не все ладно. Голос был тихий и какой-то не свой.

— Надя, тебе кто телефон дал, Машка? — шипела Галка.

— Машка, Машка… — проворчала Надежда.

— Надя, только Игорехе не говори! — заклинала Галка. — Если скажешь, мы с тобой навек рассоримся!

— За это не беспокойся, — буркнула Надежда, — я — могила.

Она отключилась и стала прикидывать про себя, как преподнести ее неожиданное отсутствие мужу. Он-то ожидает, что жена будет заботиться о нем, так много и тяжело работающем человеке, а она вдруг решила куда-то умотать на три дня.

Муж, однако, явившись вечером, к ее словам про поездку отнесся спокойно. И даже пообещал возвращаться пораньше, чтобы его обожаемому коту Бейсику не было скучно. Надежда даже расстроилась — к ней муж не спешит с работы, а ради кота готов на все!

Всем друзьям и знакомым было известно, что Сан Саныч обожал Бейсика больше жизни. Иногда в тяжелую минуту Надежда думала, что он и женился-то на ней исключительно из-за кота. Но такие мысли все же приходили к ней редко.

Кот с колен Сан Саныча глядел с легким злорадством, и Надежда совсем пала духом.

Но долго расстраиваться не было времени. Нужно было срочно наготовить мужу еды на три дня и еще провести с котом воспитательную работу на предмет поедания комнатных цветов и обдирания обоев в углу гостиной.

Надежда Николаевна вышла на привокзальную площадь города Козодоева и огляделась.

Все ее попутчики как-то быстро рассосались — кого встретили на машине родственники или знакомые, кто ушел пешком, скрывшись в ближних проулках. Только Надежду никто не встречал.

Площадь опустела.

Кроме самой Надежды, на этой площади присутствовали какой-то местный герой в виде посеребренного гипсового монумента и пожилой дядечка, который самозабвенно возился в моторе проржавевшего «жигуленка» неопределенного цвета.

На голове героя была фуражка с отбитым козырьком. На фуражке сидела растрепанная ворона и пристально разглядывала оттуда Надежду Николаевну. Во взгляде вороны читалось глубокое неодобрение, как у сотрудника отдела кадров с большим трудовым стажем. Неизвестно, к чему это неодобрение относилось — к самой ли Надежде Николаевне или к огромной луже, занимающей значительную часть привокзальной площади и напоминающей формой и размерами Средиземное море. Правда, климат по берегам этой лужи был далеко не средиземноморский.

Надежда поставила свой чемоданчик на сухой островок, отдаленно смахивающий на Сицилию, достала из кармана мобильный телефон и набрала Галкин номер.

— Привет, — сказала Надежда, услышав ее голос. — Картина называется «Не ждали». Я приехала, а тебя нет. Теперь я стою как памятник посреди площади и не знаю, что дальше делать. Один памятник здесь уже есть, так что даже это место уже занято. Честно говоря, я надеялась, что ты меня встретишь…

— Об этом не может быть и речи! — странным приглушенным голосом ответила Галина. — Но тебя там должны были встретить, я обо всем договорилась!

— Кто? — осведомилась Надежда Николаевна. — Порфирий Камчадалов? Кроме него, здесь никого нету!..

Это имя она прочла на постаменте памятника. Судя по этой надписи, так звали местного героя в гипсовом картузе с отбитым козырьком. Там же было написано, что этот Порфирий геройски погиб при проведении коллективизации в Козодоевском уезде.

— Какой еще Камчадалов? — удивленно переспросила Галка. — Не знаю такого! Я попросила тебя встретить Василия Верленовича. Он что, не приехал?

— А как он выглядит, этот твой Василий Верленович?

— Приличный пожилой мужчина на бежевых «Жигулях».

Надежда вгляделась в проржавленный автомобиль, под капотом которого возился местный житель. Пожалуй, когда-то этот автомобиль и правда был бежевыми «Жигулями».

— Кажется, я его вижу! — сообщила она подруге и, спрятав мобильник, направилась к автомобилисту.

— Вы — Василий… Верленович? — неуверенно проговорила Надежда, обращаясь к той его части, которая виднелась из-под капота ржавых «Жигулей».

— Чичас! — донеслось из глубины машины, и оттуда приглушенно закашляли.

Мужчина еще немного повозился в моторе, наконец он выбрался наружу, вытер руки замызганной тряпицей и пристально уставился на Надежду Николаевну.

— А вы, значит, Галины Ильиничны подруга будете! — проговорил он наконец и открыл перед Надеждой дверцу своего «жигуля». Ее небольшой чемодан он засунул в багажник.

— Надежда, — представилась Надежда, устраиваясь на пассажирском сиденье. — А вы, значит, Василий Верленович? У вас родители интересовались французской поэзией?

— Это еще почему? — Дядечка подозрительно взглянул на Надежду. — Мой покойный родитель никогда ничего такого не позволял, он всю жизнь честно трудился на кожевенной фабрике!

— Ну, одно другому не мешает… — смутилась Надежда. — Верлен — это же французский поэт…

— Верлен — это Верный Ленинец! — отчеканил дядечка и включил зажигание.

— Ах вот как… — протянула Надежда и надолго замолчала.

Они проехали по улицам Козодоева.

Городок ничем особенно не поражал воображение — не было здесь ни памятников седой старины, ни импозантных новостроек. Обычный захолустный городок, процентов на сорок состоящий из облезлых панельных пятиэтажек, известных в народе как хрущобы, а на остальные шестьдесят процентов составленный невзрачными бревенчатыми одноэтажными домами с чахлыми палисадниками.

Вдруг за очередным поворотом перед Надеждой открылся старинный парк. За полуразрушенной оградой густо золотели столетние дубы, среди них темно-багряными мазками проступали клены. Дорожки парка заросли неопрятными кустами, но еще были видны, сквозь листву можно было угадать их планировку. А в конце широкой аллеи, обсаженной по краям мощными липами, виднелись руины старинной усадьбы. Желтая ампирная штукатурка была в основном отбита, и сквозь нее проступали грубые кирпичные стены, которые напомнили Надежде плакат из школьного кабинета анатомии — человек без кожи, с обнаженными красными мышцами и кровеносными сосудами.

Рядом с усадьбой пряталась среди деревьев небольшая часовня в готическом стиле, выдавая романтические пристрастия давно почившего владельца имения.

— Как красиво! — невольно воскликнула Надежда, прижавшись к окну машины.

— Державино, — односложно отозвался водитель и почему-то заметно помрачнел.

Они уже почти миновали парк, когда среди деревьев Надежда Николаевна увидела человека.

Это был немолодой мужчина в светлом плаще и старомодной шляпе, с тростью в руке. Он неторопливо шел по полузаросшей аллее. Повернувшись на шум мотора, незнакомец проводил «Жигули» внимательным, сосредоточенным взглядом.

За парком начался более привлекательный район. Среди пожелтевших деревьев виднелись нарядные коттеджи, по правую руку промелькнул современный торговый центр из стекла и металла. Наконец Василий Верленович сбросил скорость и остановился возле аккуратного двухэтажного дома.

— Вот он, наш пансионат! — проговорил Василий Верленович с гордостью. Он открыл Надежде дверцу машины, вытащил из багажника ее чемодан и пошел к пансионату.

За стойкой регистрации сидела полная женщина лет сорока пяти с уложенной вокруг головы пшеничной косой. Приветливо улыбнувшись Надежде, она приподнялась ей навстречу:

— Ждем, ждем! Мы гостям всегда рады!

— Это очень хорошо, — улыбнулась в ответ Надежда Николаевна. — А только где же Галина?

— Галина Ильинична у себя в номере! Ожидают! — При этих словах на лицо дамы с косой набежала легкая тень. — Василий Верленович, проводите гостью!

Надежда Николаевна пожала плечами и пошла вслед за своим водителем. Тот поднялся на второй этаж, прошел по коридору и деликатно постучал костяшками пальцев в одну из дверей.

— Кто там?! — раздался из-за двери испуганный и какой-то полузадушенный голос. — Я же просила не беспокоить!

— Галина Ильинична, это подруга ваша! — проговорил в дверь Василий Верленович. — Доставили, значит!

За дверью наступила настороженная тишина.

Надежда с каждой минутой удивлялась все больше.

Галка ждала ее приезда — а теперь как будто не хочет видеть. Мало того что не встретила на вокзале, так даже из номера не собирается выходить, да и к себе не хочет пускать… Хотя, конечно, учитывая всю эту пластическую хирургию… Но все же это хамство — держать человека перед дверью после тяжелой дороги!

Надежда вспомнила жуткий поезд с неудобными жесткими сиденьями и то, как сосед слева ел отвратительно пахнущие чебуреки, а другой сосед всю дорогу пил пиво и ходил мимо Надежды в туалет, каждый раз с неизменным упорством наступая ей на ногу. И в вагоне было душно, и пахло потом и чесноком, и окна задраены наглухо. И проводница заперлась в своем купе и отлаивалась через дверь, что окна открывать она не будет, а кипятка им не положено, поскольку поезд не ночной. И чей-то ребенок орал все шесть часов без перерыва, так что в конце пути весь вагон дружно мечтал его придушить.

И после такой дороги ее ожидает такой нелюбезный прием!

Первым побуждением Надежды Николаевны было развернуться и немедленно уехать домой, но она вспомнила, что поезд в Козодоеве останавливается только раз в сутки, так что до завтрашнего дня ей все равно никуда не деться.

— Надя, это ты? — донесся наконец из-за двери тот же приглушенный голос. — Ты одна?

Надежда растерялась, не зная, что ответить, но ее провожатый пришел на помощь:

— Одна она, одна, я сейчас ухожу!

Он и правда развернулся и удалился прочь по коридору, оставив Надежду в растерянности перед закрытой дверью.

— Заходи! — раздалось наконец из номера.

Надежда толкнула дверь и вошла внутрь.

В комнате, куда она попала, было почти темно. На окнах задернуты плотные шторы, свет не горел. В глубине помещения в кресле угадывалась человеческая фигура.

— Галь, это ты, что ли? — недоумевая, спросила Надежда и вгляделась в эту фигуру.

— Я, — ответил голос из темноты. Впрочем, в этом голосе не было уверенности.

— А что вообще здесь происходит? Что это ты в темноте сидишь, никого к себе не пускаешь?

— А-а… — протянул голос из темноты. — Ты меня не видела… увидишь — больше не будешь спрашивать!

Щелкнул выключатель, и на столе вспыхнула настольная лампа под розовым абажуром. В ее неярком свете Надежда Николаевна увидела в кресле свою подругу. Впрочем, узнать Галину было трудно.

Лицо ее было перекошено, как будто Галка чего-то жутко испугалась. Глаза, обычно довольно большие и выразительные, превратились в узенькие заплывшие щелочки. Под глазами образовались огромные темные мешки. Губы ужасно распухли, да к тому же рот искривился. Кроме того, все лицо было жуткого багрово-синего цвета, как будто представляло собой сплошной кровоподтек.

— Боже мой! — Надежда Николаевна не смогла сдержать удивленный вопль. — Что это с тобой сделали?

— Ага! — В голосе Галины, как ни странно, прозвучало торжество. — Теперь ты больше не спрашиваешь, почему я сижу в темноте и не выхожу из своего номера!

— Извини, — пробормотала Надежда виновато. — Я не хотела тебя обидеть… само вырвалось…

— Можешь не извиняться, — небрежно отмахнулась Галина. — Видела женщину на ресепшене?

— С косой вокруг головы?

— Ну да, она самая, Аней зовут… Так вот, когда она меня увидела — вообще в обморок упала…

На этот раз Надежда промолчала. Она боялась опять ляпнуть что-нибудь бестактное. Поэтому Галина заговорила сама:

— Ну, что стоишь? Располагайся. И можешь не произносить никаких воспитательных слов, сама себя ругаю последними словами. Но понимаешь, как стала я с Игорем ходить всюду на тусовки… Там бабы кругом молодые, красивые. Некоторые меня старше, а выглядят… Думаю — чем же я хуже? А они косятся, смотрят так пренебрежительно, как на букашку какую-то или на вошь.

— Да и наплевать на них! — с сердцем сказала Надежда.

— Да, тебе легко говорить, ты человек не публичный… — протянула Галка с совершенно непередаваемым выражением, так что Надежда Николаевна порадовалась, что в комнате темно, иначе Галка заметила бы ее гримасу и обиделась.

— Как тебя угораздило? — спросила она. — Врачи напортачили?

— Да нет, доктор очень хороший, Иван Петрович, опытный… Просто это у моего организма такая особенность — аллергия на некоторые препараты. А без них все очень долго заживает.

— Ужас какой! — Надежда решила не щадить Галку. — Это же надо — самой на такое решиться!

— Я же не знала, — возразила подруга, — и потом, Иван Петрович говорит, что все пройдет, только нужно время. Главное — чтобы Игорь не узнал, если он меня в таком виде узреет — я повешусь!

Надежда промолчала. Она раздвинула шторы, открыла форточку и взялась распаковывать чемодан.

— Ты надолго, Надя? — спросила Галка после того, как смазала лицо какой-то мазью и накапала в глаза капель.

— Послезавтра хочу уехать, — призналась Надежда, — вот выясню, как у тебя дела, пообщаемся, поболтаем, да я и двину до дому. Там Саша один, работает много, устает…

Тут Надежда подумала некстати, что муж не слишком расстроился, узнав о ее отъезде, предвкушая, очевидно, тихие вечера в компании кота. А можно еще друга пригласить, в шахматы поиграть в тишине и покое. Можно за столом газету читать, пить крепкий кофе, да мало ли еще вещей, которые не разрешает делать жена?

— Вот и я тут застряла… — всхлипнула Галка, — а Игореша там совсем один…

— Не реви, — строго сказала Надежда, — делать нечего, нужно ждать улучшения. Что уж теперь, после драки-то кулаками махать… Нужно взбодриться.

— Какая уж тут бодрость… — Галка совсем сникла.

— Так что — ты тут так и сидишь безвылазно в своем номере? — ужаснулась Надежда.

— Да нет, — вздохнула Галя. — Иван Петрович мне велел гулять, дышать свежим воздухом, иначе, сказал, это безобразие очень долго не заживет. Так что я выхожу, но только когда совсем стемнеет. Когда меня никто не увидит… может, раз уж ты приехала, погуляем вместе? А то знаешь, как надоело бродить в одиночестве, как тень отца Гамлета! Случайные прохожие шарахаются…

— Ну давай, — согласилась Надежда. — Я тоже с удовольствием прогуляюсь…

Ей, конечно, хотелось отдохнуть после дороги, но она решила, что дружба — прежде всего, и раз уж приехала в это захолустье, то надо поддержать подругу.

— Но сейчас еще слишком светло! — проговорила Галина, раздвинув шторы и выглянув в окно. — А пока… извини, ты не могла бы сходить в аптеку? Мне очень нужен спрей для маскировки синяков… вот тут записано его название!

Она протянула Надежде смятый листочек с неразборчивыми каракулями.

— И почему это у врачей всегда такой плохой почерк? — вздохнула Надежда.

— Ну так что — сходишь? Или так и будешь в листок пялиться?

У Галки от стресса и сидения в четырех стенах явно испортился характер.

— А зачем я сюда приехала? — огрызнулась Надежда, которую кольнуло вдруг нехорошее предчувствие.

Но она отнесла его за счет дорожной усталости и отправилась в аптеку.

Аптеку Надежда нашла без проблем. Она располагалась в первом этаже типовой бетонной пятиэтажки. Внутри было пусто, только парень с бритым затылком, лениво облокотившись о прилавок, болтал с молодой румяной девушкой-фармацевтом, на налитой фигуре которой едва сходился форменный белый халат.

— Ты это зря насчет Верки, — говорил парень, растягивая слова. — Если тебе что сказали, так это брехня…

— Ну да, брехня! — недоверчиво отвечала девица. — Я вас сама видела! Ты ее у выхода тискал!

— Да ничего я ее не тискал, там просто тесно было… ты чё, Лариска, ты же ее видела — разве это мой кадр? Да она же страшнее Фредди Крюгера! Я такую не то что тискать — мне с ней одним воздухом дышать и то неинтересно!

— Девушка, — нетерпеливо проговорила Надежда, протягивая через плечо парня бумажку с названием лекарства, — у вас есть такой спрей? Это от ушибов…

— Тетя, — парень обернулся и неприязненно оглядел Надежду, — ты чё — не видишь, мы разговариваем?

— Вы можете разговаривать в свободное время, а сейчас ваша подруга на работе!

— Ты откуда такая деловая взялась? — процедил парень и сплюнул на пол. — Что-то я тебя раньше в наших местах не наблюдал!

— А что, аптека только для местных? — сухо осведомилась Надежда. — И кстати, молодой человек, вам никогда не говорили, что с незнакомыми людьми принято разговаривать на вы?

— Понаехали тут! — Парень исподлобья уставился на Надежду, но все же отступил на полшага, пропустив ее к прилавку.

— Девушка, — Надежда Николаевна снова обратилась к фармацевту, — так как насчет этого спрея?

— Нет у нас никакого спрея! — ответила девица неприязненно.

— Но вы даже не взглянули на рецепт! — возмутилась Надежда.

— Все, что надо, я видела! — огрызнулась девица. — И нечего тут у нас свои порядки устанавливать!

— А начальник у вас есть? — сухо осведомилась Надежда Николаевна.

— Есть, да далеко лезть! — отрезала девица. — Вот, хотите — есть новое средство от геморроя, вам пригодится!

Надежда Николаевна была женщина смелая и решительная. И если ее разозлить, могла держаться твердо. И постоять за себя умела. Но в данном случае она ужасно устала после тяжелой дороги, и не хотелось в незнакомом месте ввязываться в скандал. Тут их еще двое…

Надежда возмущенно фыркнула, развернулась и направилась к выходу.

За спиной она услышала приглушенный издевательский смех «сладкой парочки».

К счастью, рядом с пансионатом она увидела круглосуточный магазин, в котором был аптечный киоск, где толковая продавщица средних лет нашла ей нужный спрей.

Вместо Ани за стойкой сидела курносая веснушчатая девчушка. Она углубилась в глянцевый яркий журнал и даже не взглянула на Надежду Николаевну.

— Вот что, дорогая моя подруга, — сказала Надежда Галке по возвращении, — больше ногой не двину, пока не приму душ и чаю не напьюсь! Сил моих больше нет!

— Конечно, Надя. — Галка обрадовалась спрею и была сама кротость, тем более что тут же явилась к ним Аня и предложила переехать в другой номер — там, дескать, попросторнее, и вид из окна лучше.

Вид и правда был на парк. Огромные деревья в сумерках были похожи на сказочных великанов, возле разрушенной усадьбы таинственно горел одинокий фонарь.

Ужин по просьбе Галки принесли в номер. Надежда с опаской попробовала нечто необъяснимое, лежащее на тарелке. Оказались ленивые голубцы, причем вкусные. И к чаю ватрушка была свежей, пахла ванилью. Галка, увидев ватрушку, только вздохнула — она с трудом пропихивала в себя только вязкое и жидкое.

После ужина, примирившего Надежду с жизнью, Галка смотрела телевизор, а Надежда попыталась позвонить мужу, но отчего-то не было связи. Она прилегла на кровать и провалилась в сон до утра.

Утром выяснилось, что Галке нужно в клинику на осмотр. Она наскоро проглотила завтрак — пшенную кашу и какао. Полагалась еще булочка с маком, но у Галки были проблемы с пережевыванием твердой пищи.

Булочка была такой вкусной, что Надежда едва не съела две, в последний момент призвав себя к порядку. Какао она не пила с детства, и сейчас оно ей очень понравилось. Она подумала даже, что неплохо готовить его дома, но вспомнила, что какао на чистом молоке да еще с сахаром — дико калорийный продукт.

Галка достала откуда-то марлевую маску, что надевают хирурги на операции, но явившаяся Аня воспротивилась:

— Пойдете через холл, проживающие увидят — еще всполошатся, что вы заразная, потом неприятностей не оберешься.

— Если они ее без маски увидят, то еще больше всполошатся, — заметила Надежда.

— И я о том же, — поддакнула Галка.

Утром она была полна энергии и не обижалась по пустякам.

В конце концов за небольшую мзду Аня согласилась провести Галку по служебной лестнице. А там Василий Верленович машину подгонит прямо к дверям, авось никто не заметит.

Они ушли. Надежда причесалась и подкрасила губы, радуясь, что не пришла ей в голову дикая мысль обратиться к пластическому хирургу. Сидела бы теперь с такой рожей, как у Галки, из дома не выйти, да еще неизвестно, что будет, когда все заживет. Вполне возможно, что собственный муж не узнает…

Утро было чудесным. Надежда решила не тратить времени зря, а прогуляться в отсутствие подруги по городу, при свете и солнышке. Посмотрит на парк, воздухом подышит…

— Хорошей прогулки! — проводила ее Аня широкой улыбкой.

Коса ее по утреннему времени не была обвернута вокруг головы, а свободно змеилась вдоль спины.

* * *

Надежда прошла вдоль полуразрушенной парковой ограды и оказалась возле калитки. Собственно, от этой калитки остались только два каменных столба, увенчанных какими-то диковинными птицами. Должно быть, сама калитка была кованой, чугунной, и ее давно уже сдали на металлолом местные умельцы.

Сразу за калиткой начиналась тропинка, уходящая в глубь парка, и Надежда решительно ступила на нее.

Едва она вошла в парк, ее окружили тонкие и терпкие запахи — запах осенней листвы, влаги и увядания, запах прежней, давно ушедшей и забытой жизни.

Надежда шла по тропинке, шурша листьями, и представляла, каким был этот парк, допустим, сто лет назад.

По этим дорожкам и аллеям прогуливались дамы в широкополых шляпах, барышни в кисейных платьях, мужчины в светлых костюмах и лайковых перчатках… по таким же осенним листьям пробегали борзые и охотничьи собаки…

В кустах зашуршало, и на тропинку перед Надеждой Николаевной выбежал красивый черно-белый спаниель.

На какое-то мгновение Надежде показалось, что таким образом материализовались ее мысли о прошлом, она даже закрыла на секунду глаза и снова их открыла…

Спаниель никуда не делся. Он стоял перед Надеждой, приветливо виляя хвостом.

— Маркиз, не приставай к прохожим! — донесся из-за кустов приятный мужской голос, и на тропинку вышел, опираясь на трость, немолодой мужчина в светлом плаще и старомодной шляпе. Надежда вспомнила, что уже видела этого человека, когда проезжала мимо парка сразу по прибытии в Козодоев.

В наши дни встреча с незнакомым мужчиной в пустынном парке может быть небезопасной, но этот мужчина, как и его спаниель, с первого взгляда вызвал у Надежды доверие.

— Он не пристает, — улыбнувшись незнакомцу, проговорила Надежда. — Он просто подошел познакомиться.

— Ну и как? — спросил мужчина. — Познакомились?

— Ну, я теперь знаю, что его зовут Маркиз. А меня — Надежда Николаевна…

— А меня — Сергей Сергеевич, — представился мужчина и старомодным жестом приподнял шляпу.

Доверие, которое с первой секунды почувствовала к нему Надежда Николаевна, упрочилось.

— Хорошее имя — Надежда! — проговорил ее новый знакомый, приближаясь. — Не слишком распространенное, а главное — оптимистичное. Надежда — это последнее, что остается с нами в любых испытаниях… Вы ведь недавно в нашем городе?

— Только вчера приехала.

— И как он вам? — В голосе Сергея Сергеевича прозвучала интонация, какая бывает у любящих родителей, когда они говорят о своем болезненном, но горячо любимом ребенке.

— Ну, честно говоря, первое впечатление было не очень благоприятным, — призналась Надежда. — Но когда я увидела этот парк, это меня со многим примирило…

— Да, — оживился мужчина. — Это замечательный парк! Он почти без изменений сохранился с начала девятнадцатого века! Конечно, усадьба сильно пострадала, но сам парк, его планировка почти такие же, как двести лет назад!

— Да что вы говорите? — Надежда недоверчиво оглядела окружающие деревья. — Что, всем этим деревьям по двести лет?

— Нет, конечно. — Сергей Сергеевич скромно улыбнулся. — До революции его поддерживали, чистили, вовремя заменяли состарившиеся деревья, и потом, когда закончилась Гражданская война и жизнь вошла в колею, здесь жил один энтузиаст, который следил за парком… В последние годы его, конечно, запустили, но пока все еще можно привести в порядок. Если, конечно…

— Если что? — переспросила Надежда, расслышав в голосе собеседника грустную интонацию.

— Если его не вырубят.

— Зачем же его вырубать? — осведомилась Надежда Николаевна и заботливо прикоснулась к морщинистому стволу старого дуба. — Кому он мешает?

— Не то чтобы мешает. — Сергей Сергеевич поморщился. — Как всегда, здесь замешаны деньги. Очень большие деньги. Через наш город пройдет скоростная дорога, так вот кому-то оказалось выгодно провести ее прямо через парк.

— Как жаль! — Надежда вздохнула и огляделась по сторонам.

Она словно заново увидела увядающую красоту старого парка, почувствовала наполняющий его аромат прошлого. Сквозь деревья проглядывали желтоватые стены усадьбы.

— Жаль! — согласился с ней мужчина. — А вы сюда надолго? У вас здесь родственники?

— Нет, ненадолго. Может быть, на несколько дней… Родственников у меня здесь нет, я приехала к подруге…

Надежда подумала, что нет смысла рассказывать все подробности своего визита этому незнакомому человеку, и так она ему рассказала слишком много.

— Действительно, будет очень жаль, если не станет этого парка, — проговорил Сергей Сергеевич напоследок. — Ведь вы совершенно правы, без этого парка наш город лишится своего лица!

— А что, это имение действительно называлось Державино? — спросила Надежда Николаевна, вспомнив слова водителя, который привез ее с вокзала в пансионат. — Оно каким-то образом связано с Гаврилой Романовичем Державиным?

— Ну, в каком-то смысле связано, — улыбнулся ее собеседник. — В начале девятнадцатого века имение принадлежало Петру Степановичу Державину, внучатому племяннику поэта. Существует предание, что знаменитый дядя несколько раз приезжал сюда, гостил подолгу и что именно в этом парке он написал свое знаменитое стихотворение «Приглашение к обеду». Там есть такие слова:

…стерлядь золотая,

Каймак и борщ уже стоят;

В графинах вина, пунш, блистая

То льдом, то искрами, манят…

По этим стихам мы видим, что племянник принимал дядю с традиционным русским гостеприимством…

— Так только ради этого стоит сохранить парк и имение! — воскликнула Надежда Николаевна.

— Я-то с вами согласен, — вздохнул Сергей Сергеевич. — Но сами знаете, когда в деле замешаны большие деньги, все остальные соображения отходят не то что на второй — на десятый план… Маркиз, брось сейчас же эту гадость! Что я тебе сказал!

Последние слова Сергея Сергеевича относились, разумеется, к спаниелю, который откопал в опавших листьях дохлую крысу и умчался с ней в кусты. Хозяин бросился за ним следом, на прощание махнув рукой Надежде Николаевне. Она проводила его взглядом и отправилась домой… то есть в пансионат.

Ей было грустно — жаль парка, этих деревьев, которые помнили Гаврилу Романовича Державина, жаль всей атмосферы тихого запустения. С другой стороны, скоростная магистраль — это прогресс, сонный город встряхнется и обновится.

И все равно жаль парка…

Возвращаясь в пансионат, Надежда проходила мимо той самой аптеки, где ей накануне нахамили. На тротуаре перед аптекой стояли несколько человек, среди которых Надежда Николаевна узнала вчерашнюю хамоватую девицу-фармацевта. Она была заплакана и визгливым, истеричным голосом оправдывалась перед красной от злости теткой средних лет, по всей видимости, хозяйкой аптеки.

— А я что, Марьсергевна? Я разве что могу? Что мне, гоняться за ними? Я не могу свое место покидать! Я не охранник! На мне материальные ценности!

— Ах за ними? Значит, ты их все-таки видала?

— Да никого я не видала! Только мне и дела, что смотреть! Я не охранник, я провизор!

— Из твоей зарплаты вычту! — орала тетка. — Все до копейки мне возместишь! Знаешь, сколько это стекло стоит?

Надежда взглянула на аптеку и увидела, что большое витринное окно вдребезги разбито.

— Вычтете? — взвизгнула девица. — Да из чего там вычитать! Вы мне, Марьсергевна, такие гроши платите, что стыдно про это говорить! Уборщица и та больше получает!

— А ты больше не нарабатываешь! — гудела хозяйка. — Только и знаешь, что с парнями лясы точить! Как твоя смена, так никакого оборота! Больше на электричество уходит, чем ты наторгуешь! А тут еще за стекло это платить придется…

— А я вам говорила, Марьсергевна, — наймите охранника! В каждой приличной аптеке охранник полагается… я свое место покидать не могу, на мне материальные ценности…

— Еще и охранника тебе! — вызверилась хозяйка. — Мало тебе твоих дружков? Они у тебя все хулиганы известные! Женщина, а вы что смотрите? Вы почему интересуетесь?

Последние слова относились к Надежде, которая остановилась, разглядывая разбитую витрину.

— Вот вы, к примеру, в эту аптеку заходили? Имеете на этот счет свое особое мнение? — продолжала хозяйка, найдя в лице Надежды нового собеседника.

— Заходила, вчера вечером… — отозвалась Надежда. — Лучше бы я этого не делала… ничего, кроме хамства, я тут не нашла…

— Ага! — обрадовалась хозяйка и снова повернулась к подчиненной. — Вот и женщина того же мнения, что тебя пора гнать! Только прежде ты мне это стекло компенсируешь!

— Подумаешь, женщина! — отлаивалась девица. — Это еще надо разобраться, кто кому нахамил… и кто такая эта женщина, тоже надо разобраться… я ее тут вообще никогда не видела! Может, это как раз она стекло…

Надежда Николаевна вовсе не собиралась вмешиваться в конфликт совершенно незнакомых людей, но слова наглой девицы возмутили ее до глубины души.

— Что?! — воскликнула она, побелев от гнева. — Я — стекла бью? Да вы, девушка, в своем уме? Да вы вообще думаете, что говорите? Это, может быть, ваш бритоголовый приятель руку приложил! Вы с ним вчера явно не поладили!

— Ага! — оживилась хозяйка. — Значит, снова вчера у тебя Валерка ошивался? Я тебе сколько раз говорила, чтобы его близко не было? Все, мое терпение кончилось!

— Ничего он не ошивался! — визжала девица. — У него такой привычки нету, чтобы ошиваться! Все она врет, эта тетка! И ничего ей Валера не сделал, и даже слова не сказал! Она сама кому хочешь нахамит! Она сама первая стала права качать!..

— Ах ты, зараза! — вскипела Надежда Николаевна, но внезапно опомнилась.

Что она тут делает? Почему выслушивает эти идиотские обвинения? Почему ввязалась в чужой скандал?

Она развернулась и быстро зашагала к пансионату.

Возле здания пансионата появились высокие самодельные леса, или скорее, козлы, сколоченные из досок. На этих козлах молодой маляр в заляпанном комбинезоне красил стену оптимистичной розовой краской. Когда Надежда Николаевна проходила мимо, он зацепил ведро с краской ногой, ведро грохнулось на землю, краска выплеснулась во все стороны розовым фонтаном. На тротуаре образовалось небольшое розовое озерцо, и даже кусты по сторонам дорожки покрылись гламурными розовыми разводами. Надежда удивительно ловко успела отскочить и остановилась в сторонке, осматривая одежду.

Кажется, обошлось, юбка была в порядке, только на правой туфле появилась небольшая розовая клякса. Надежда подумала, что с туфли краску можно оттереть одеколоном или жидкостью для снятия лака и что она отделалась малым.

Вдруг сверху на нее заорали:

— Чего стоишь, ворона?

— Это вы мне? — Надежда удивленно задрала голову и уставилась на маляра.

— Тебе, а кому же еще? Ходят тут всякие, а если, не дай Бог, что — кому отвечать? Мне отвечать!

— Да вы что, молодой человек? — проговорила Надежда Николаевна с обидой. — Вы же на меня ведро уронили — и вы же мне недовольство высказываете?

— А ты почему ходишь, где не положено? Ежели здесь ведутся работы, значит, опасная зона, нечего тут ходить!

— А если опасная зона, так нужно ограждение ставить! — возмущенно воскликнула Надежда. — Нет, ну это надо же! Что за город такой — на каждом шагу на хамство нарываешься! А еще говорят, что в провинции люди лучше, воспитаннее!

Она опасливо обошла козлы по широкой дуге и скрылась в дверях пансионата.

* * *

Галка вернулась с осмотра недовольная. Вернее, недоволен был ее доктор, Иван Петрович.

— Сказал, что у меня ослабленный организм, — заявила Галка едва ли не с гордостью, — очень, говорит, вы устали, очень переутомлены, оттого и осложнения. А я и думаю — ведь верно, всю жизнь на мне все ездили! Все, кому не лень…

— Долго тебе еще? — поинтересовалась Надежда.

— Если не буду в точности выполнять его предписания, то долго! — вздохнула Галка.

— Так ты вроде и так только и делаешь, что с собой возишься. — Надежда не смогла скрыть недовольства.

— А Иван Петрович сказал, что этого мало! — капризно заявила Галка. — Иван Петрович сказал, раз я не могу принимать заживляющие препараты, то нужно больше гулять на свежем воздухе и витамины получать естественным путем.

— Это как? — не врубилась Надежда.

— Питаться лучше, — снисходительно объяснила Галка.

— Господи, да кормят в этом пансионате на убой! — воскликнула Надежда. — Вот скоро обед…

— Что там обед — суп с фрикадельками да сосиски с гречневой кашей! — Галка замахала руками. — Мне фрукты нужны! Соки натуральные, пюре фруктовые…

— Ты хочешь сказать…

— Ну да. Надя, сходи на рынок, а? — Галка все же не совсем оскотинилась, и в голосе ее зазвучали просительные нотки. — Тут совсем недалеко, у Ани спросишь, как дойти. Купи яблок, груш, персиков и бананов. Нет, бананов, пожалуй, не надо, от них толстеют.

Еще апельсинов, соковыжималку ручную для цитрусовых и терочку, я же не могу жевать.

«А полы тебе помыть не надо?» — злобно подумала Надежда, из последних сил удерживая лицо.

Вся эта история с Галкой начинала ей здорово надоедать. Мелькнула мысль позвонить Игорю, сказать, что с Галкой все плохо. Пускай он приезжает и сам с ней возится, разбирается с ее капризами. Но по здравом размышлении Надежда эту мысль пока отложила — не хотелось терять друзей, а Галка ведь и вправду после такого Надеждиного поступка рассорится с ней навсегда.

— Ладно, схожу, — сказала она, неохотно поднимаясь, — как раз до обеда успею.

Аня подробно объяснила ей, как дойти до рынка, Надежда прихватила объемистую сумку в цветочек и пошла.

Она осторожно открыла дверь пансионата и высунула голову для обозрения окрестностей на предмет падающих ведер с краской и хамских маляров. На этот раз все обошлось — козлы были сдвинуты к стене, ведро стояло рядом, аккуратно прикрытое картонкой: очевидно, маляр ушел на обед.

Погода была по-прежнему отличная, Надежда пожалела даже, что надела куртку. Солнце светило как летом, деревья золотились в его свете и сами почти сияли оставшейся листвой. Вместо Державина вспомнился Пушкин, про осень: «Унылая пора, очей очарованье…»

Рынок был небольшой, но шумный. Смуглые дети гор и степей торговали там румяными крепкими яблоками, золотистыми наливными грушами, полосатыми арбузами и неправдоподобно длинными дынями. У Надежды разбежались глаза, а нос тут же одурел от запаха. Фрукты, зелень, пряности, гортанные выкрики… Если закрыть глаза, то можно подумать, что ты на восточном базаре.

Рынок был открытый, но сбоку примыкали к нему несколько небольших магазинчиков. Надежда Николаевна увидела хозяйственный и решила, пока налегке, зайти, чтобы купить терку, нож и еще кое-что необходимое.

Внутри магазинчик оказался довольно большим, у кассы сидела румяная девица с таким высоким бюстом, что Надежде невольно вспомнился монолог актрисы Дорониной из старого фильма: «У меня был медальон. Так вот он не висел на моей груди. Он лежал горизонтально…»

— Что хотели? — Девушка подняла глаза и улыбнулась, при этом на румяных щеках появились симпатичные ямочки.

Надежда стала перечислять, сбилась, отвлеклась на симпатичные льняные полотенчики, там были вышиты рыжие коты.

— Вы походите, посмотрите, — предложила продавщица, — может, еще что пригодится.

И Надежда пошла по рядам. Нашелся и нужный нож, и терка, и еще очень славная пластмассовая мисочка для кота Бейсика, и миленькая занавесочка — на дачу, старую давно пора выбросить.

Только она собралась выйти к кассе, как в магазине раздался знакомый наглый голос. Надежда осторожно выглянула из-за стеллажа с посудой — так и есть, рядом с кассой прочно обосновался вчерашний Валера, тот, что болтал с аптекаршей и нахамил Надежде ни за что ни про что.

— Слышь, Верка, — лениво цедил он слова, — если ты насчет Лариски, то зря… У меня с ней ничего серьезного.

— Ага, — посмеивалась продавщица, — она сама говорила, что вы к Новому году женитесь…

— Жениться? — неподдельно удивился Валера. — На ней? Да она же крокодил, страшнее атомной войны! И ноги кривые! И зубы торчат, как у вампира!

— Ты про всех так говоришь, — стояла на своем продавщица, — про меня тоже гадости разные. Ты уж, Валерочка, определись, кто тебе больше подходит. Лариска — девка скандальная, я не хочу, чтобы она мне на дискотеке волосы выдирала.

— Да вот те крест святой — я к ней больше и не подойду! — жарко поклялся Валерка.

— Ой, что-то не верится! — зло засмеялась Вера.

— А ты поверь. Я к ней чего ходил, к Ларке-то? — заговорил Валерка. — Потому что она в аптеке работает. И нужным людям могла помочь с таблетками. А теперь ее из аптеки хозяйка вытурила, так на кой черт она мне нужна?

— Вот оно как… — вздохнула Вера, — а ко мне чего ходишь? С моего товару тебе никакой пользы.

— Это точно, — хохотнул Валерка, — стало быть, я к тебе с личным интересом.

— Ой, да ладно! — отмахнулась Вера. — От твоего интереса мне ни жарко ни холодно.

— Зря отмахиваешься, — серьезно заметил Валерка, — я ведь не простой человек. Я человек со связями, а связи в нашей жизни — первое дело, даже первее денег…

— А то я не знаю, с кем ты ошиваешься! — вскипела Вера. — Толку от тебя никакого, только в историю какую-нибудь впутаешь! Уходи отсюда, мне работать надо!

В это время у Валеры из кармана послышалось кряканье мобильного телефона. Он послушал с серьезным лицом и вышел, не кивнув даже Вере на прощание.

Надежда Николаевна подождала еще пять минут и решилась выйти. Вера была в дурном настроении, так что пробила молча товар и бросила на прилавок сдачу.

Надежда накупила еще фруктов и еле дотащила до пансионата тяжеленную сумку.

В холле царило необычное оживление.

На диванчике под искусственной пальмой возлежал молодой парень в заляпанном краской комбинезоне, в котором Надежда узнала давешнего хамоватого маляра — того самого, что уронил чуть не прямо на нее ведро с розовой краской. Маляр громко стонал, а вокруг него суетились курносая дежурная Лида, повариха Софья Степановна и еще две женщины из обслуги пансионата.

— Потерпи, Витенька! — уговаривала Лида страдальца. — Сейчас «скорая» приедет, сделают все, что надо!..

— Ой, какая боль! — восклицал маляр, закатывая глаза к потолку. — Сил нет терпеть! Знаю я эту «скорую», они небось по дороге к Нинке Сазоновой заехали, у нее с Виталием любовь! Когда Колю Смородина собака покусала, тоже «скорую» вызвали, так она только на третий день приехала! Ой, как больно!

— Что с ним случилось? — вполголоса спросила Надежда Николаевна знакомую горничную.

— С козел свалился, — ответила та, искоса взглянув на Надежду. — Хорошо, невысоко падал…

— Тебе бы так невысоко упасть! — отозвался маляр, отличавшийся, судя по всему, отличным слухом. — Обе ноги, наверное, сломал и руку правую! А главное, мозги у меня сотряслись, а это не шутки! Как я теперь работать буду?

Он заметил среди толпы сочувствующих Надежду и проговорил капризным и раздраженным голосом:

— Это вот она! Не иначе, она!

— Что?! — удивленно переспросила Надежда Николаевна. — Я-то тут при чем?

— Небось пожелала мне плохого, вот леса и подломились! Сразу видно, что у нее глаз нехороший!

— Ну, знаете ли! — фыркнула Надежда.

Окружающие женщины, однако, посмотрели на нее с заметным неодобрением.

В это время дверь пансионата распахнулась, и в холл вошел быстрой походкой молодой врач в крахмальном халате, а за ним — рослый санитар с носилками.

— Ну, где тут у нас пострадавший? — проговорил врач, потирая руки.

— Я пострадавший! — проговорил маляр слабым голосом. — Все себе переломал и сотрясение мозгов получил в придачу!

— Чего, говоришь, сотрясение? — переспросил врач, подходя к нему. — Мозгов у тебя в жизни не было! Сколько пальцев видишь?

Он растопырил перед больным два пальца. Маляр секунду подумал и все же ответил правильно. Врач посветил ему в глаз маленьким фонариком, еще поводил перед лицом рукой и уверенно проговорил:

— Ну, сотрясения мозга у тебя точно нет. Сейчас проверим насчет остального…

Он наклонился над маляром, ощупал руки и ноги, а затем повернулся к санитару:

— Поставь пока носилки, поможешь мне! Госпитализация не понадобится!

— Как это — не понадобится? — возмутился маляр. — У меня все руки-ноги переломаны!

— Ничего у тебя не переломано, ноги вообще целы, только ушибы и растяжения, а рука вывихнута, но мы ее сейчас вправим…

— Как — вправим? Зачем — вправим? Без наркоза? — перепугался маляр и попытался встать с дивана.

— Лежать! — строго прикрикнул на него врач. Он мигнул санитару, тот схватил пострадавшего за плечи, врач взялся за правую руку и сильно дернул.

Маляр взвыл, побледнел и без сил откинулся на диван.

— Ну все! — проговорил врач, ловко пристроив вправленную руку на перевязь. — Зайдешь потом, я тебе ушибы обработаю…

— А как насчет больничного? — осведомился маляр, приподнимаясь на локте. — Это, между прочим, производственная травма, так что мне все сто процентов положено…

— Тут еще разбираться нужно, — проговорил врач, помрачнев. — Я, когда сюда шел, на эти козлы взглянул, с которых ты свалился. Так там, между прочим, одна опора подпилена.

— Это ты что же хочешь сказать? — забеспокоился пострадавший. — Ты не думаешь ли, что я сам ее подпилил?

— Я ничего такого не думаю, только я должен в милицию сообщить, а они там пускай сами разбираются!

— Это, значит, покушение на меня! — воскликнул маляр. — Этот, как его… террористический акт!

— Да кому ты нужен… — хмыкнул врач и покинул пансионат.

— Во, слыхали? — Маляр обвел глазами присутствующих. — Как с покалеченным человеком обращаются! У меня, может, перед глазами все плывет, я встать не могу!

Тут в холл вбежала запыхавшаяся Аня. Коса ее растрепалась и развевалась сзади.

— Ну, что у вас стряслось? — спросила она Лиду. — Что ты звонила-то?

— Да вот… — Лида кивнула на диван.

— Это ты чего на новый диван завалился? — с ходу заверещала Аня. — Да он дороже тебя в десять раз стоит! Весь в грязи, как свинья, а туда же! И ты меня из-за этого вызвала? — набросилась она на Лиду.

— Я думала, он ногу сломал… — слабо отбивалась та.

— Да ничего он не сломал, я доктора встретила! — орала Аня. — А вы что вылупились? Мигом тут прибрать, и пошли на рабочие места! Хозяин завтра приедет — всем вломит! А мне первой, за то что не уследила! Пошел вон с дивана!

Она даже замахнулась на маляра полотенцем, которое принесла доверчивая Лида, чтобы обтереть лицо раненого. Тот встал, кривясь, и потащился к выходу, демонстративно хромая на обе ноги.

— Врачи, называется, — хмуро ворчал он, — должны пострадавшего на «скорой» до больницы довезти!

А он говорит — сам придешь… А если я идти не могу?

— Иди-иди, — крикнула ему в спину Аня, — все равно никакой с тебя работы. Неделю на своих козлах проваландался — ничего толком не покрасил. Ох, влетит мне завтра! А вы что хотели? — с неудовольствием обратилась она к Надежде.

Надежда отвернулась и собралась идти к себе в номер, но спохватилась, что не видит рядом сумки с фруктами. Она развела руками и сообразила, что сумка осталась на улице перед входом. Надежда поставила ее на ступеньки, чтобы передохнуть, а потом отвлеклась на суматоху с пострадавшим маляром. Никогда на нее не находила такая забывчивость, это уж чересчур.

Сумка стояла там же, никто не польстился. Надежда наклонилась к ней, а когда разогнулась, то нос к носу столкнулась с Валерой. То есть буквально столкнулась, впилившись носом ему в плечо.

— Смотреть надо, куда идете! — прошипела она сердито.

Манеры у Надежды Николаевны в этом городе сильно ухудшились. Видимо, хамство заразительно. Носу было больно. Валера, однако, не стал скандалить. Он отвел глаза и буркнул что-то неразборчивое, но явно нелестное, а сам поскорее нырнул в сторону. Надежда поглядела ему под ноги. Показалось ей или нет, что один ботинок у него вымазан был в розовой краске?

Галка встретила ее радостно, хотя обед давно остыл. Надежда с отвращением откусила холодную резиновую сосиску и поморщилась. Вот за какие грехи ее Бог наказывает такой бурдой?

— Надь, ты извини, давай фруктов поедим, — виновато сказала Галка.

— И то верно, — повеселела Надежда, — для здоровья полезней!

* * *

Остаток дня прошел спокойно. Надежда ела груши и яблоки и читала детектив, завалявшийся в тумбочке. Детектив был без начала, но это все же лучше, чем без конца. И только было она собралась лечь пораньше, как Галка запросилась на прогулку.

— Ну идем, — вздохнула Надежда, — а то ты и правда зачахнешь. Только недолго.

Галина надела темный плащ с высоким воротником, закрывающим нижнюю часть лица, как у грабителя банков, да еще обмоталась шарфом, так что остались видны только глаза. После этого взглянула в зеркало и тяжело вздохнула:

— Ничего не помогает! Душераздирающее зрелище! Мне остается только ходить в парандже!

— Галка, прекрати стонать! — оборвала ее Надежда. — Ты мне напоминаешь ослика Иа-Иа из детского мультфильма! Вспомни, какая ты всегда была живая, жизнерадостная! От тебя можно было мобильники заряжать!

— Так это когда было! — отмахнулась Галина и взяла сумку.

— А сумка-то тебе зачем? — недоуменно спросила ее Надежда. — Мы же идем всего лишь на прогулку!

— Ну как же! У меня здесь только самое необходимое — тональный крем, тот самый спрей для маскировки синяков, который ты купила, увлажняющие салфетки, компактная пудра, расческа, зеркало…

— Зачем тебе зеркало? Ты что — мазохистка? И к тому же на улице темно. — Надежда заглянула в сумку. — Ну паспорт-то тебе зачем? Его уж ты точно выложи, ночью он тебе не понадобится!

— Паспорт — ладно, но уж ключ от номера я обязательно возьму!

С этим Надежда не стала спорить, и подруги вышли из номера.

Проходя мимо ресепшена, Галина как можно выше подняла воротник и отвернулась.

— На прогулочку? — осведомилась вновь заступившая Аня.

Была она спокойна и доброжелательна, коса аккуратно уложена вокруг головы. Аня улыбнулась и напутствовала их заботливо:

— Смотрите, осторожнее, по вечерам здесь хулиганья хватает!

Подруги вышли на улицу.

В сентябре темнеет рано, и городок уже давно погрузился в глухой осенний мрак, который рассеивал только свет из окон пансионата. Кое-где светили тусклые фонари, но они освещали только маленький пятачок пространства, за пределами которого темнота становилась еще гуще и непроницаемее.

Чуть в стороне от пансионата светилась призрачным светом стекляшка круглосуточного магазина, похожая на аквариум с экзотическими рыбами. Возле нее толклась небольшая группа молодежи, видимо, решая, куда направиться.

Галина резко свернула в другую сторону — даже в темноте она хотела избежать любых встреч с людьми.

Пройдя пару кварталов, подруги оказались рядом с оградой старого парка.

Воздух сразу стал свежее и вкуснее, в нем запахло палой листвой и грибами. Мощные купы деревьев казались в темноте сгустками еще более густого мрака.

Изредка по ним пробегал порыв ветра, и деревья оживали, испуская глухой печальный вздох.

Надежда подняла голову и увидела над собой в разрывах стремительно бегущих туч горстки серебряных звезд.

— Хорошо! — проговорила она взволнованно. — В большом городе и неба-то не увидишь!

— Это тебе только с непривычки здесь нравится, — проворчала Галина, кутаясь в шарф. — За неделю знаешь как все осточертеет! И вообще, этот парк скоро вырубят.

— Вырубят? — расстроилась Надежда. — Да кому же он помешал? Ах да, мне уже говорили…

— Кажется, дорогу здесь будут…

Галина не успела договорить, потому что таинственная тишина ночи внезапно раскололась, разорвалась, как холст, ее разрушил оглушительный рев, и из темноты вырвалось огромное чудовище с единственным ослепительно пылающим глазом. Надежда не сразу поняла, что этот рев — рев мотора, а одноглазое чудовище — несущийся на них ревущий, рыкающий мотоцикл.

— Берегись! — вскрикнула Надежда Николаевна и потащила подругу в сторону. Галина же от ужаса впала в совершенное оцепенение, и сдвинуть ее с места оказалось труднее, чем памятник Порфирию Камчадалову на привокзальной площади.

Надежда уже думала, что в следующую секунду мотоцикл собьет их с ног и расплющит в лепешку, точнее, в две лепешки, — но тот в самый последний момент притормозил и слегка изменил направление, промчавшись меньше чем в полуметре от оцепеневших подруг.

Однако Надежда не успела осознать, что чудом избежала гибели, и порадоваться этому несомненному успеху. Проезжая мимо них, мотоциклист протянул руку, схватил Галинину сумку и дернул на себя. Галина попыталась ее удержать, но силы были явно не равны, и сумка оказалась в руке мотоциклиста.

Надежда успела разглядеть эту руку, затянутую в глянцевую черную кожу, и черную куртку, и круглый блестящий шлем, из-за которого мотоциклист был похож на инопланетянина или на какое-то таинственное существо, порождение осенней ночи. В следующую секунду мотоцикл снова громко взревел и умчался в темноту. Надежда посмотрела ему вслед и успела разглядеть надпись на спине куртки, сделанную на черном фоне крупными белыми буквами, — «Ангел ада».

Снова наступила тишина, нарушаемая только печальными вздохами листвы в парке.

Подруги стояли в полной растерянности, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, не померещился ли им ночной мотоциклист.

Однако сумки у Галины не было, что доказывало несомненный факт события.

— Погуляли! — проговорила, придя в себя, Надежда и засмеялась — видимо, так нашел выход только что перенесенный стресс.

— Смеешься? — обиженно отозвалась Галина. — Не вижу ничего смешного! Что мне делать без сумки?

— Ну, во-первых, все могло кончиться еще хуже. Представляешь, мы бы сейчас валялись тут на дороге с переломанными руками и ногами! Во-вторых, в сумке у тебя не было ничего особенно ценного, слава Богу, паспорт мы выложили. И в-третьих, не обижайся, я вовсе не над тобой смеюсь, это чисто нервный смех… и пойдем скорее домой… то есть в пансионат.

— Да, а ключ от номера… — ныла Галина, но все же зашагала следом за подругой обратно к дому.

Войдя в двери пансионата, Галина попыталась было снова незаметно проскользнуть мимо дежурной, но вовремя сообразила, что у нее нет ключа, и остановилась.

Аня, увидев подруг, всплеснула руками:

— Что с вами случилось?

Надежда бросила взгляд в большое зеркало и увидела, что они обе забрызганы грязью и растрепаны, как будто все же не избежали столкновения с мотоциклом.

— На нас напали! — воскликнула Галина истерично. — Нас ограбили! Нас чуть не убили!

— Правда? — переспросила Аня, и в ее глазах, кроме сочувствия, мелькнула искорка живейшего интереса. Видимо, у них и правда редко что-нибудь случалось, и каждое событие было на вес золота.

— Ну, не то чтобы ограбили, — попыталась спустить на тормозах Надежда Николаевна. — Но сумку у Гали вырвали… какой-то тип на мотоцикле, весь в коже — знаете, из этих, то ли рокеров, то ли байкеров…

— В черной кожаной куртке? — раздался рядом озабоченный мужской голос.

Надежда Николаевна обернулась и увидела невысокого плотного мужчину лет пятидесяти с ежиком коротко стриженных седоватых волос. Судя по тому, как опасливо оглянулась на него Аня, это и был тот самый хозяин пансионата, который приехал не завтра утром, а сегодня вечером, и сделал это не случайно, а намеренно, чтобы его подчиненным жизнь раем не казалась.

— Ну да, в черной куртке, — подтвердила она. — На ней еще надпись белыми буквами…

Она не успела сказать, какая именно надпись, потому что мужчина произнес это за нее:

— «Ангел ада»?

— Точно!

— Ну так это Юрка!

— Точно, Юрка! — поддержала его дежурная. — Юрка Костоломов, больше некому!

— Ну, доиграется он! — с угрозой проговорил мужчина. — Совсем с цепи сорвался, подонок! Вы в милицию обязательно сообщите, пускай с ним разберутся!

На протяжении всего разговора Галина куталась в шарф и пряталась за спину Надежды Николаевны. Сейчас она не выдержала и подала голос из своего укрытия:

— Завтра! Завтра подадим, а сейчас мы хотим отдохнуть! Дайте нам дубликат ключа…

— Завтра так завтра… — согласился мужчина.

Дежурная подала Надежде запасной ключ, и подруги отправились в свой номер.

Спала Надежда Николаевна ужасно.

Во-первых, ей мешала заснуть удивительная, непривычная провинциальная тишина.

Дома, в Петербурге, Надежда вечно жаловалась на городской шум — на доносящиеся из-за окна звуки проезжающих машин и автобусов, на вой случайно включившейся автомобильной сигнализации, на сирену «скорой помощи», мчащейся по ночным улицам по вызову какого-то несчастного, на звуки выхлопов и прочие шумы. Но тем не менее она прекрасно засыпала под все это звуковое сопровождение, а здесь сама тишина действовала ей на нервы.

Когда же она все-таки проваливалась в сон — ей тут же мерещился несущийся прямо на нее грохочущий мотоцикл, и Надежда просыпалась в холодном поту.

Наконец уже под утро она смогла заснуть, но вскоре проснулась от бьющего в глаза солнца.

— Надо же, какая погода хорошая! — проговорила Надежда, приподнявшись в кровати и увидев возле окна Галю в длинной ночной рубашке.

— Не вижу ничего хорошего! — проворчала Галина, плотнее задергивая шторы. — Все равно мне нельзя из номера носу высунуть, так в плохую погоду хоть не так обидно!

— Ого, как мы разоспались! — удивилась Надежда, взглянув на часы. — А что, завтрак еще не приносили?

Ей отчего-то зверски хотелось есть.

— Нет, — удивилась, в свою очередь, Галка, — да и ну их с этим завтраком! У меня все равно аппетита нету.

Увидев голодный блеск в глазах подруги, она смутилась:

— Да ты не переживай, с голоду не умрем. Я сейчас позвоню вниз, принесут.

Она сняла телефонную трубку, поднесла ее к уху и удивленно замолчала.

— Не работает! — произнесла наконец. — Надь, может, ты сходишь вниз и попросишь, чтобы принесли завтрак? Мне неудобно тебя гонять, но с моим лицом…

— Да, конечно, схожу! — Надежда облачилась в тренировочный костюм и спустилась на первый этаж.

На ресепшене сидела все та же Аня. Вид у нее был заспанный, глаза припухли и коса растрепалась.

— Что-то у нас в номере телефон не работает! — пожаловалась Надежда. — Я вообще-то хотела заказать завтрак… А вы все еще дежурите?

— Да вот сейчас меня должны сменить, — ответила дежурная, позевывая. — Вам омлет или сырники?

Ответить Надежда не успела: входная дверь распахнулась, и в холл влетела молодая женщина с выпученными глазами и растрепанными светлыми волосами.

— Там… — проговорила она, подскочив к стойке, и замахала руками, как мельница крыльями. — Там…

— Да что с тобой случилось-то, Нина? — недовольно осведомилась дежурная. — Мало того что опоздала, так еще выглядишь так, будто привидение увидела!

— Хуже! — с трудом выдавила растрепанная блондинка и снова замахала руками.

— Беда с тобой!

Дежурная вышла из-за стойки, налила в стаканчик холодной воды из кулера и плеснула на девушку. Ту передернуло, зато глаза ее стали более осмысленными.

— Ну, что с тобой случилось-то? — раздраженно спросила дежурная.

— Со мной — ничего! — отозвалась блондинка. — А вот с ним…

— Слушай, ты можешь нормально говорить?

— Сама посмотри!

Аня покачала головой и подошла к двери. Надежда Николаевна устремилась следом и, как только дверь распахнулась, выглянула через плечо дежурной.

На улице было солнечно и очень тепло для конца сентября. На клумбах возле пансионата еще цвели поздние астры и хризантемы. И возле одной из клумб, прямо напротив двери, сидел, привалившись к мотоциклу, человек в кожаной куртке и черном блестящем шлеме.

В первый момент Надежда Николаевна увидела только этот шлем и кожаные доспехи. Потом она увидела на груди мотоциклиста черную кожаную сумку. Несомненно, это был тот самый мотоциклист, который минувшей ночью напал на них с Галиной.

В мозгу у Надежды мелькнула совершенно дикая мысль, что мотоциклист устыдился своего ночного поступка и вернулся, чтобы извиниться перед ними и вернуть Галине сумку.

В следующее мгновение она осознала всю нелепость такого предположения.

А еще мгновением позже увидела на шее мотоциклиста туго затянутую цепь.

— Господи! — выдохнула она в ужасе. — Да он же…

Аня решительно подошла к неподвижному мотоциклисту, наклонилась над ним.

Поскольку он был в шлеме, лица не было видно. Женщина боязливо потрогала его руку, отпрянула от мотоциклиста, повернулась к Надежде и очень тихо проговорила:

— Он уже холодный!

Тут же рядом с ней возник вчерашний мужчина с седоватым ежиком и взял ее за плечо:

— Анна, не трогай ничего! Я уже вызвал милицию!

Надежда Николаевна вернулась в холл, постояла минутку в растерянности и побрела наверх.

— Ну что, заказала завтрак? — спросила Галя, как только она вошла в номер.

— Что? Какой завтрак? — растерянно переспросила Надежда. — Ах, ты про завтрак!

— Ну да, завтрак! А ты зачем вообще ходила?

— Понимаешь, Галя, там такое случилось…

— Что еще? — по инерции спросила Галка.

Не зря они знакомы были с Надеждой бог знает сколько лет, Галка тотчас поняла по ее тону, что случилось что-то нехорошее. Но объяснений получить не успела.

В это время в дверь номера постучали.

— Нельзя! — вскрикнула Галина и заметалась по комнате. — Ни в коем случае!

— Это милиция, — донесся из-за двери недовольный, слегка простуженный мужской голос.

— Думаю, нам все же придется открыть! — проговорила Надежда Николаевна. — Ты же не хочешь, чтобы они сломали дверь?

Галина ничего не ответила. Она застыла посреди комнаты в позе каменного изваяния, закрывая лицо руками. Надежда подошла к двери и открыла ее.

В номер вошел плотный немолодой дядечка с шишковатым носом и тяжелым подбородком, в милицейской форме с погонами майора. Оглядев комнату, он недовольно проговорил:

— Что это у вас так темно? Нельзя ли шторы раздернуть?

— Ни в коем случае! — вскрикнула Галина. — Я не могу… мне нельзя находиться на ярком свете…

— Ну ладно. — Милиционер пожал плечами, нашел стул и уселся посреди комнаты. — Ну, давайте познакомимся. Я майор милиции Дятлов, если по имени — Семен Иванович. А вы, значит, Галина Ильинична Войтенко? — Он уставился на Надежду.

— Нет, Галина Ильинична — это она. — Надежда повернулась к подруге. — А я Лебедева Надежда Николаевна, я к ней в гости приехала.

— В гости? — переспросил майор. — В гости — это хорошо. А вы вчера вечером вместе прогуливались?

— Вместе, — кивнула Надежда.

— И на вас, как мне сообщили, было совершено нападение!

— Совершенно верно, — кивнула Надежда. — У Гали сумку вырвали.

— Кто именно? — осведомился майор.

— Человек на мотоцикле, — ответила Надежда.

— Юрий Костоломов! — выпалила из темноты Галина.

— Ага! — оживился майор. — Значит, вы узнали нападавшего?

— Мы его не узнали, — проговорила Надежда Николаевна, недовольно покосившись на подругу. — Просто мы его описали, и сотрудники пансионата сказали, что описание подходит к этому самому Костоломову. А так мы его вообще никогда не видели. Лично я здесь только с позавчерашнего дня и вообще никого в городе не знаю…

— Так-так! — проговорил майор недоверчиво. — Значит, вы утверждаете, что до вчерашнего дня не встречали гражданина Костоломова…

— Я его вообще не встречала. Это он на нас с подругой вчера налетел на своем мотоцикле и вырвал у Галины сумку…

— Вот эту? — Майор жестом циркового фокусника вытащил откуда-то из-за спины черную сумку.

— Ну да, это моя сумка! — обрадовалась Галина. — Вы ее нашли? Очень хорошо! Там нужные мне вещи…

— Какие именно вещи? — спросил майор.

— Тональный крем… спрей от ушибов… — Галина задумалась. — Влажные салфетки и так кое-что еще по мелочи…

— Соответствует списку, — удовлетворенно проговорил милиционер. — Это действительно ваша сумка…

Галина потянулась за сумкой, но майор спрятал ее за спину:

— Э нет! Это не ваша сумка!..

— Как это не моя? — возмутилась Галина. — Вы же только что сказали, что моя! И вещи соответствуют…

Надежда закашлялась, пытаясь привлечь внимание Галины, но та не обратила на нее внимания.

— Это не ваша сумка, — продолжил майор. — Это вещественное доказательство!

— Доказательство? Доказательство чего?

— Убийства, — ответил милиционер строго.

В комнате сразу как будто потянуло холодным осенним ветром.

— Эта сумка была найдена на трупе гражданина Костоломова, — продолжил майор. — Так что до окончания расследования я не могу ее вам вернуть. Ее должен исследовать эксперт на предмет обнаружения отпечатков пальцев и тому подобного…

— Ну, наши-то отпечатки там точно будут, — сообщила Надежда Николаевна. — Ведь сумка Галина, и я к ней тоже прикасалась. А вообще, почему вы пришли к нам? Вы считаете, что мы как-то связаны с этим убийством?

— А вы как считаете? — перебил ее майор. — У вас вчера произошло столкновение с гражданином Костоломовым — а сегодня он найден убитым! И при нем, извиняюсь, найдена ваша сумка! С вашими, как вы сами признали, отпечатками пальцев!

— Убитым? — ахнула Галка и даже выскочила на середину комнаты, где было светлее. — Убитым? Надя, ты почему мне не сказала?

— Извините, — скромно проговорила Надежда Николаевна, отмахнувшись от нее. — А не скажете ли вы, как был убит гражданин Костоломов?

— Задушен цепью, — ответил майор мрачно.

— И что, вы серьезно думаете, что одна из нас или мы обе можем задушить цепью здоровенного байкера? Или рокера — я, честно говоря, не знаю точно, чем одни отличаются от других!

Майор не то чтобы смутился, но несколько отступил от своей непримиримой позиции. У него-то был настрой раскрыть убийство по горячим следам. Имеется труп, имеются также свидетели, которые утверждают, что вечером этот труп, будучи еще живым человеком, конфликтовал с двумя приезжими гражданками. Вот и мотив, чего еще искать, все ясно… Но свидетели не говорили ему, что тетки-то не первой молодости. Не старухи, конечно, но все же мужика здорового цепью придушить даже вдвоем не смогут. А жаль.

— Ну, вообще-то я так не думаю, — проговорил майор после затянувшейся паузы. — Но все-таки я попросил бы вас не уезжать из нашего города, пока не закончится следствие!

— Вот интересно! — возмутилась Надежда. — А если оно будет тянуться несколько месяцев? У меня, между прочим, дома муж оставлен без присмотра и еще кот…

— Ну по крайней мере неделю никуда не уезжайте! Я вас на допрос завтра вызову! — И майор поспешно вышел из комнаты, пока Надежда его снова не перебила.

— Нечего сказать, съездила, навестила подругу! — рассвирепела Надежда. — Теперь неизвестно, насколько тут застряну!

— А я-то при чем? — Галка решила показать норов. — Если хочешь знать, это из-за тебя все! Потому что ты, Надежда, просто ходячая неприятность. Все знают, что как только ты куда едешь, обязательно там случится что-нибудь криминальное!

— Я? — задохнулась Надежда.

— Ну да, — безжалостно продолжала Галка. — Игорь так и говорит — Надежда просто притягивает разные истории!

— Ах Игорь говорит? — деревянным голосом переспросила Надежда. — А что еще он обо мне говорил? Ты не стесняйся, договаривай уж… А потом я скажу…

— А он рассказывал про эту историю с картиной… ну, когда в Эрмитаже картину украли «Бассейн в гареме».

«А еще говорят, что бабы болтушки! — мысленно взвыла Надежда. — Договорились же с Игорем про то дело молчать!»

— Ой, Надя, только я ему честное слово дала, что никому, — испугалась Галка, — ты уж меня не выдавай.

Надежде стало смешно.

— Ладно, только ты Саше не проболтайся!

— Надя, ты извини, — после некоторого молчания заговорила Галка, — я, конечно, глупость сказала, просто среди знакомых слухи ходят, что ты вроде бы как детектив, преступления распутываешь.

— Врут все люди! — прервала ее Надежда. — Мало ли кто чего говорит… И вообще, не имеет права милиция меня тут долго держать. Мы с тобой всю ночь в этой комнате провели, дежурная подтвердит!

— Ой, только не вздумай права в милиции качать! — заметила практичная Галка. — Только хуже будет.

Надежда и сама понимала, что ничего хорошего не будет. Галка между тем решила действовать хитрее. Она позвонила своему доктору Ивану Петровичу, обрисовала ситуацию, и тот тут же заверил ее, что никакая милиция ее на допрос не вытянет, у нее постельный режим, а справки какие надо он выпишет задним числом. Надежда, услышав про такое, только зубами скрипнула от злости. К тому же Галкин звонок напомнил ей, что нужно самой дозвониться мужу и сообщить ему нерадостную весть о том, что она не вернется завтра, как обещала, а останется тут на неопределенный срок.

Сан Саныч трубку взял не сразу, оказалось, что он уже на работе, — Надежда со всеми делами и треволнениями потеряла представление о времени. Муж говорил с ней сухо, возможно, оттого что в кабинете были у него какие-то люди. И на сообщение о непредвиденной Надеждиной задержке отреагировал весьма спокойно. Просто сказал «да-да, конечно, делай как тебе удобно». И отключился, не сказав ласкового слова. Даже намека на то, что соскучился, и бюллетень о здоровье кота не предоставил. Впрочем, о коте Надежда не сильно беспокоилась, она знала, что кота ее муж в обиду не даст.

Настроение у Надежды Николаевны и так было плохое, а тут вообще упало до нуля. Этому способствовало еще чувство сильнейшего голода. У нее так часто бывает — как понервничает, так есть ужасно хочется. В студенческие годы подружки на сессии худели от волнения, а она, наоборот, только ела.

Галка нарезала грушу на маленькие аккуратные кусочки и не спеша ее грызла, насчет пережевывания пищи у нее явно наметился прогресс. На часах было без десяти двенадцать — ясно, что завтрака им сегодня не дадут.

Надежда прислушалась к себе и поняла, что до обеда она не выдержит на яблоках и грушах. Хорошо бы выпить горячего сладкого кофе, чтобы взбодриться.

— Пойду, — сказала Надежда, наскоро приведя себя в порядок, — может, кафе найду. Тебе булочку принести?

Галка покачала головой с сожалением.

В холле было натоптано, дверь на улицу раскрыта, туда-сюда беспрерывно сновали милицейские сотрудники. Тело увезли, но кто-то суетился на том месте, что-то измеряли и фотографировали.

Аня за стойкой сидела, уныло подперев голову рукой. Увидев Надежду, она повинилась насчет завтрака и согласилась выпустить ее через служебный вход, чтобы не идти мимо жуткого силуэта, нарисованного мелом на асфальте, который только и остался от вчерашнего незадачливого грабителя Юрия Костоломова.

Делая над собой усилие, чтобы не вертеть головой и не вздрагивать от малейшего шума, Надежда прошла два квартала и обнаружила небольшое кафе, которое называлось «Мальвина», и на вывеске была нарисована девочка с голубыми волосами.

Колокольчик мелодично звякнул, и женщина за стойкой подняла голову и улыбнулась Надежде приветливо. Зал был небольшой, всего столиков восемь, две девчушки лет двенадцати ели мороженое, да полная тетя в зеленом халате и шапочке для душа пила чай с пирожными и читала глянцевый журнал.

Надежда заказала горячий бутерброд с сыром и ветчиной, он назывался на итальянский лад «панини», и большую чашку кофе с молоком. Потом подумала немножко и, стыдясь своей слабости, попросила еще булочку с марципаном.

«Никто не узнает, — малодушно подумала она, — и, в конце концов, у меня стресс. Не каждый день находишь утром перед дверью задушенных цепью людей с собственной сумкой на шее».

Сумка была Галкина, но от этого не легче.

Ожидая, когда принесут заказ, Надежда рассеянно смотрела в окно. И тут ей впервые пришла в голову мысль: а кто же, собственно, убил этого самого Костоломова? И главное — зачем?

Мысль эта как пришла, так и ушла, потому что принесли кофе, и Надежда Николаевна сосредоточилась на еде.

Кофе оказался вполне сносный, а булочка показалась Надежде просто удивительно вкусной.

Девчушки доели мороженое и убежали, хихикая.

— Елена Ивановна! — окликнула барменша тетю в бигудях. — Время не пропустишь? А то как в прошлый раз будет…

— Ой! — Тетка взглянула на часы и подскочила на месте. — Опять передержала!

Стало видно, что на ней не халат, а накидка, какие используют в парикмахерской, а под шапочкой мокрые волосы.

— Иди уж, — сказала барменша. — Потом рассчитаемся. Вот вечно она так, — пояснила женщина в ответ на удивленный взгляд Надежды Николаевны, — зачитается и забудет, что краска на волосах. В прошлый раз сожгла волосы-то, пришлось короткую стрижку делать. Тут салон парикмахерский напротив, ну, клиентки все ко мне и ходят, чтобы, пока волосы красятся, посидеть в тишине и кофе напиться. Днем-то народу мало… А к вечеру придут люди, утром опять же перед работой позавтракать, кто дома не успел…

Хлопнула дверь, и в зал вбежала очень колоритная девица. Была она высока ростом, рыжие волосы стояли рассерженным ежиком, тушь с одного глаза потекла, и потому глаз казался подбитым. Надежде кстати тут вспомнилась старая частушка: «Юбку новую порвали и подбили левый глаз…»

Глаз и правда был левый, а юбка не рваная, но в пыльных разводах, как будто девица валялась на дороге.

— Зойка! — Барменша всплеснула руками. — Ну где ты ходишь?

— Не могу! — закричала девица с надрывом. — Ой, теть Маша, не могу работать!

Она упала головой на ближайший стол и разрыдалась.

Барменша выскочила из-за стойки и подхватила девицу за плечи, встряхнула ее, как тряпичную куклу.

— Ты что это устраиваешь? Ну-ка успокойся!

Но та только тряслась и рыдала. Барменша повела ее в подсобку и оглянулась на Надежду:

— Женщина, я вас попрошу, присмотрите тут хоть пять минут!

— Не беспокойтесь, — сказала Надежда, — я не уйду.

— Вот спасибо вам! — И барменша скрылась за дверью.

Но прикрыла она дверь неплотно, чтобы, надо думать, одним глазом все же за своим хозяйством присматривать, поэтому Надежда слышала все, что говорилось в подсобке.

Сначала слышны были только рыдания, потом пошли разговоры, из коих Надежда быстро уразумела ситуацию. У рыжей девицы, которую звали Зоей, нынче ночью убили хахаля. Надо думать, того самого Юрку Костоломова, потому что не убивают же в этом городе зараз по нескольку молодых мужиков. По поводу несчастья Зойка впала в депрессию и отказывалась выходить на работу.

— Не могу, не могу… — тряслась она и так стучала зубами, что даже Надежде было слышно.

— Что уж теперь рыдать, — ворчала барменша, — говорила я тебе, чтобы бросила ты этого Юрку, пока не поздно? Говорила, что ни к чему хорошему ваша любовь не приведет? Так вы разве старших слушаете… Своим умом жить хотите, а ума-то как раз и нету… Пустой был парень, вороватый и наглый. Вот и получил свое. Якшался со всякими мерзавцами, кто-то его и пришил.

— И зачем я его вчера отпустила? — простонала Зойка.

— Что? — зашипела барменша. — Ты с ним вчера была? Вас видел кто-нибудь?

— Да нет, никто не видел…

— Зойка, говори быстро, что вчера было!

Зойка заговорила тише, и заинтригованная Надежда, оглянувшись на пустой зал, рискнула подойти ближе к двери.

И услышала много интересного. Покойный Юрик с Зойкой встретились в двенадцатом часу ночи, он приехал к ней на своем мотоцикле и принес сумку.

— Какую сумку? — оторопела барменша. — Ту самую, с которой его нашли?

Надежда Николаевна поразилась, как быстро в маленьком городе расходятся новости, и стала слушать дальше с удвоенным вниманием. Сумка была та самая, этот, прости Господи, дурак решил ее Зойке подарить. Зойка, разумеется, поинтересовалась, откуда он сумку взял. Он, конечно, стал темнить, но она его приперла к стенке и устроила настоящий допрос. Слово за слово выяснила, что сумку эту Юрка сорвал с плеча приезжей тетки, и начала орать.

— Ты, говорю, понимаешь, что делаешь? Она же завтра в милицию заявит! Сумка дорогая, опять же деньги… Только денег-то там как раз и не было. И вообще никаких ценностей, только косметика. Поэтому он мне ее и припер…

— Вот скотина! — не утерпела барменша.

— Я то же самое сказала. И послала его подальше. Он и пошел. А потом его уби-или…

— Не реви! — прошипела барменша. — Иди сейчас домой и носу не высовывай. Милиция спросит — молчи. Ничего не знаешь, ничего не видела, дома ночью спала. Про сумку молчи!

— Но как же…

— Дура! — сказала барменша в полный голос. — Ты что, не знаешь, что у милиции кто последний с жертвой виделся, тот и убийца! Или еще скажут, что вы вместе сумки воровали, а потом добро не поделили, ты его и пришила! Зойка, послушай меня хоть раз в жизни, ведь серьезное дело, на зону загреметь можешь!

— Ой! — До Зойки с трудом, но все же дошло, что дело действительно серьезное. Юрке-то уже все равно, а вот у нее и вправду будут большие неприятности.

Услышав шум сдвигаемого стула, Надежда скакнула за свой столик. Зойка кое-как пригладила волосы, смыла тушь и ушла.

— Беда с девкой, — вздохнула барменша, садясь рядом с Надеждой, — племянница это моя. Раньше в салоне работала маникюршей, так связалась с этим Юркой, ну, которого убили, вы верно слышали?

— Угу, — обтекаемо ответила Надежда.

— Он хам такой, приревновал ее и устроил в салоне скандал прямо при клиентах. Хозяйка Зойку и выгнала. Ну, взяла я ее к себе. Что делать — родня все-таки…

— Так вы хозяйка? — осенило Надежду.

— Ну да, меня Мальвиной зовут. Для кафе это имя подходит, а для жизни нет. Ну какая из меня Мальвина? — рассмеялась женщина. — На Машу откликаюсь. Сейчас дел невпроворот, а сама за стойкой стою, потому что Зойка эта…

— Спасибо вам, — Надежда поднялась с места, — все было вкусно. И кофе вы замечательно варите!

— Заходите еще, — улыбнулась Маша.

После сытного завтрака хотелось немного прогуляться, но Надежда Николаевна не отважилась дойти до парка. После вчерашних событий ей туда было страшно заходить. Как ни противно, а нужно было идти в пансионат проведать Галку.

Надежда собралась было перейти улицу, но тут была остановлена странной процессией.

По улице очень медленно ехали три черные машины. Кажется, это были джипы, точную марку Надежда не знала. Остальные машины давали им дорогу, люди, спешащие по своим делам, останавливались и смотрели вслед. На крыше первой машины были прикреплены траурные ленты.

Надежда Николаевна стояла близко к проезжей части, поэтому, когда первый джип поравнялся с ней, она увидела, что творится внутри машины. Рядом с водителем сидел пассажир, в котором она с изумлением узнала того самого мужчину, с которым познакомилась вчера в парке. Как его звали? Кажется Сергей Сергеевич. Только тогда на нем был светлый плащ и шляпа, а сегодня — строгий черный костюм. На заднем сиденье машины лежал огромный венок из живых цветов.

Процессия проехала мимо.

— Кого это хоронят? — спросила Надежда Николаевна у старухи в детской панамке.

— Не хоронят, а поминают, — строго ответила старуха, — день памяти сегодня по невинноубиенной Катерине…

— А этот… Сергей Сергеич тут при чем?

Надежда и сама не знала, для чего расспрашивала старуху.

— Здрасте-пожалуйста! — удивилась та. — А кому и поминать-то, как не ему, когда его дочка десять лет назад погибла!

— Вот оно что… — вздохнула Надежда.

— У каждого свое горе, — философски ответила старуха и пошла своей дорогой. Надежда последовала ее примеру.

Галка встретила ее ужасно недовольная. Она озверела, сидя в четырех стенах, и теперь ей и яблоки были кислые, и груши жесткие, и вообще хотелось крепкого кофе и на свежий воздух. Поэтому Галка злилась на Надежду, которой все это было доступно. Надежде Николаевне изменило ее обычное хорошее настроение, и она ответила на Галкины выпады ехидным замечанием.

Тут же разразился скандал. Подруги покричали немного друг на друга, пока Надежда не опомнилась первая.

— Слушай, я же все равно не могу уехать, — сказала она.

— И то верно, — вздохнула Галина, — и так тошно, так тут еще это убийство на нашу голову…

После обеда Галка прилегла соснуть, а Надежда спустилась вниз, чтобы попросить на ресепшене какую-нибудь книжку. Хоть и спала она плохо нынче ночью, однако днем спать не могла, с детства у нее такая особенность, воспитательницы в детском саду, бывало, ругаются, а сделать ничего не могут. Потом и укладывать перестали, давали игрушки, и маленькая Надя сидела тихонько в полутемном помещении группы.

В холле было тихо, Аня ушла, и на ее месте сидела та самая светловолосая девушка, что вбежала утром с вылупленными от испуга глазами, увидев у порога мертвое тело. Надежда Николаевна прочитала на бейджике, что зовут ее Ниной.

В ответ на просьбу о книжке Нина указала на стеллаж, где жильцы пансионата оставляли прочитанные детективы. Кто-то, наоборот, прихватывал отсюда в дорогу, в общем, библиотека потихоньку менялась, но все же пополнялась.

Надежда с интересом покопалась, вытащила для себя пару детективов и один дамский роман для Галки. Роман рекомендовала Нина, которой было скучно и хотелось поговорить. Надежде тоже было нечего делать, поэтому она не спешила уйти. Нина все сворачивала на убийство, и Надежда Николаевна, которой до смерти надоела эта тема, решилась спросить о другом:

— Скажите, Нина, вы ведь давно в этом городе живете?

— Как родилась, так и живу, — вздохнула Нина, — хотела после школы уехать, так мама заболела. Потом замуж вышла, родила… Вот так и осталась здесь…

— Я сегодня такую вещь видела, — заговорила Надежда, осторожно подбирая слова, — три машины на кладбище ехали, цветов — море.

— А, так это со дня Катиной смерти сегодня десять лет стукнуло, — ответила Нина, — я тоже хотела пойти, да вот, дежурство оказалось. Катя Самохвалова, подружка моя, как раз в сентябре погибла. Вот отец ее и устроил поминание.

— А что же с ней случилось?

— Ой, там такая история… — Глаза у Нины загорелись в предвкушении рассказа. — Понимаете, мы все вместе в школе учились. И десять лет назад как раз в последний класс пошли. Катя среди нас, конечно, самая красивая была. У нее отец каким-то бизнесом занимался, как раз после окончания школы они переезжать собирались в Москву. Вот у меня, к примеру, мама медсестрой была, у других девчонок примерно то же самое, так сами понимаете, какая разница. Одета была Катюша как игрушка, да и внешность не подвела. У нее мать наполовину не то чеченка, не то грузинка, очень была красивая женщина, и Катя в нее пошла. Знаете, как говорят, про покойников плохого не говорят, так я душой кривить не стану. Катюша и правда хорошая была девчонка, перед нами не заносилась, не грубила, училась хорошо, со всеми ладила. Легкий у нее был характер, приветливый. Все ее любили — и ребята, и учителя…

— Но? — спросила Надежда. — Ведь было же какое-то «но», верно? Вы нарисовали такой образ светлый, и жизнь у девочки была такой безоблачной, так не бывает.

— Наверно, вы правы, так не бывает, — согласилась Нина. — Вот я сейчас думаю, Катя, она… она любила головы мальчишкам крутить. Даже и не так, какая девчонка хорошенькая этого не любит? Понимаете, ей нравилось, чтобы парней возле нее было много. Отец у нее не то чтобы строгий был, но говорил часто, что Кате никто здесь не компания, ну, чтобы она ни с кем в школе не крутила, потому что ни к чему это. У нее дорога другая. Это мы и сами видели, да только парни этого никак не хотели понять. Вились вокруг нее, а она вроде бы никого не отличала, всем улыбалась ласково, поговорит, посмеется.

— Ну так и что в этом плохого? — удивилась Надежда.

— Ну это может у вас в большом городе так принято, — зло сказала Нина, — а у нас надо сразу все тонкости прояснить. Если не собираешься с парнем дело иметь, так и скажи — отвали, мол, от меня по-хорошему. Он и уйдет. А если намеками да смешками, то парни только сильнее прилипнут, подумают, что их завлекают. Я сейчас думаю, что Катя ничего плохого не хотела, просто боялась одна остаться. Этому откажет, этому откажет, а потом и получится, как в старой песне пелось: «Все девчата с парнями, только я одна». И никому ведь не докажешь, что сама всех отвадила…

— Девчоночья точка зрения, — понимающе кивнула Надежда.

— Так мы ведь и были девчонками сопливыми, — согласилась Нина, — Кате едва семнадцать стукнуло, мне и того меньше… В общем, потихоньку все ребята от нее отстали, других девчонок нашли, осталось двое — Лешка Долгов и Павлик Зимин. Лешка хоть парень симпатичный был — волосы черные, зубы белые, на гитаре играл и пел здорово, но фамилия его очень ему подходила. Отца у него не было, мать уборщицей работала, да еще и попивала. Жили они в такой халупе, что даже стыдно мимо проходить было. Лешка, конечно, парень хулиганистый был, однако до десятого класса доучился. Математичка наша Елизавета Григорьевна его очень хвалила — способный, говорит, парень, непременно нужно в институт поступать. Славная была тетка, хоть и строгая, теперь уж померла давно…

Нина пригорюнилась, видно, воспоминания не радовали.

Надежда украдкой взглянула на часы — не рассчитывала, что разговор затянется так надолго, а теперь уж неудобно встать и уйти.

— Так что же случилось с Катей-то? — напомнила она.

— Ох, вот подошла к самому кошмару! — всхлипнула Нина. — Десять лет прошло, а как вспомню — мурашки по коже! Дело было в субботу, справляли мы в тот вечер день рождения у одной девчонки, Лиза ее звали, Лиза Тимофеева. Они с матерью на окраине жили в деревенском доме большом. Ну, погода тогда стояла хорошая, бабье лето, вот как сейчас. Лизка еще шутила, что в ее день погода всегда теплая, как по заказу.

Стол, конечно, накрыли в доме, у них комната большая была, а танцы устроили в беседке. Там вокруг дома сад большой, у Лизки дед какой-то специалист был крупный по сельскому хозяйству, пока он жив был, многие у него саженцы и семена брали.

Ну выпили, конечно. Хоть и немного, а запьянели. Мать-то Лизкина вина немного выставила, так ребята с собой принесли. Ну, на свежем воздухе проветрились, потанцевали, потом парочки разбежались по саду целоваться да обжиматься. Мамаша Лизкина стол накрыла да к соседке ушла.

В общем, уж не знаю, что там было, только Катя с Лешкой Долговым в тот вечер поссорилась. Может, он чего лишнего себе позволил, может, она его продинамила, в общем, поругались они. Я тогда с одним парнем была — так, ничего особенного. В общем, сидим мы на лавочке с задней стороны дома, смотрим — Катя бежит, вся растрепанная и в слезах. Я хотела к ней подойти, да Генка не дал, вцепился в меня как клещ.

Ну, посидели еще, а вечера-то прохладные, замерзла я совсем. Пошли мы в дом, ребята туда музыку перенесли, потому что в беседке темно и зябко. Смотрим — Лешка в углу сидит, чернее тучи, и пьет рюмку за рюмкой. А Катерина с Пашкой Зиминым отплясывает одна посредине комнаты. То быстрый танец — вся извивается, а медленный — так на него прямо виснет. Девчонки только плечами пожимают — что это на нее нашло, никогда так себя не вела.

Ну, однако, время уж позднее, все выпили, наплясались до упаду, нацеловались, пора и по домам. Я первая завелась тогда, потому как с Генкой этим неинтересно мне было. Пойду, говорю, домой спать. Ну, девчонки за мной потянулись. Лизка не удерживала, потому как насвинячили мы порядочно, а мать с нее слово взяла, что все чисто будет, так что ей еще убрать надо было.

Собрались мы, а тут Лешка подходит и говорит: «Катя, я тебя провожу!» А она так плечом дернула — не нуждаюсь, говорит, в провожатых, сама дойду, мне вон с Ниной по пути! Это со мной, значит. Ну ладно, Лешка говорит, а сам так смотрит зло: ты сама так решила, так ежели что — потом не обижайся. Мы и не поняли тогда, к чему он это сказал-то… А я так оглянулась — где же Пашка-то? Нет его рядом. Ну, думаю, и к лучшему, а то еще разодрались бы они с Лешкой.

Ну пошли мы втроем. Я-то хотела Генку отправить, чтобы с Катей поговорить — что у них стряслось-то? Так куда там, этот чурбан никаких намеков не понимает. Идем, Катерина молчит, только грустная она какая-то. Только и сказала, что не может дождаться, когда год пройдет, уехать отсюда, говорит, и не вспоминать про Козодоев никогда. Потом и говорит нам — идите, ребята, мне тут близко через лесочек, я сама дойду. Я не хотела — время позднее, давай, говорю, мы уж тебя до самого дома доведем. Генка тоже согласен был. А она ногой даже топнула — не маленькая, говорит, все меня учат, как жить, достали уже! И побежала по тропинке, до свидания и то не сказала.

Нина замолчала и налила себе воды из пластиковой бутылки.

— Что же случилось? — напомнила о себе Надежда, она представляла уже, что скажет Галка, когда проснется. Приехала, мол, за мной ухаживать, а сама где-то ходит все время…

— Вернулась я поздно, от матери влетело, — заговорила Нина, — ей в воскресенье на дежурство надо было к восьми, а тут не спи, меня дожидайся. Опять же Генку она углядела, а он ей не нравился, велела мне с ним не гулять. Да я и сама-то не больно его отличала, если честно, то назло матери только с ним и крутила.

В общем, только угомонились, как в дверь звонок. Кто да чего надо, мать спросонья кричит через дверь. Потом помолчала, послушала и открыла. Нина, говорит, иди сюда. Я, как была в ночной рубашке, выскакиваю, а там Катин отец стоит, Сергей Сергеевич. Ты, говорит, когда Катю видела, во сколько и где? А я ничего не соображаю, только глазами хлопаю. Он подошел, за плечи схватил да как тряхнет, у меня все косточки затряслись. И смотрю — глаза у него такие, как будто бездонные, а там чернота, как омут. Тут мама вмешалась — что, говорит, у вас случилось, скажите толком, а дочь мою не пугайте.

Оказалось, Катя домой не пришла. Ждали, ждали ее родители, а потом отец поехал к Лизке. Там никого, Лиза говорит — ушли все, и Катя с ними. К кому-то из девчонок его адресовала, там вспомнили с большим трудом, что мы втроем с Катей свернули. Телефона у нас не было, отец поехал к нам домой. Ну, я тут очухалась, так, мол, и так, говорю, хотели ее до дому проводить, она отказалась, пошла через лесок одна. Он тогда совсем лицом почернел и вышел. А утром весь город всколыхнулся — Катя в том лесочке лежала убитая. Отец ее и нашел, когда от меня ехал, к тому времени рассвело маленько.

— Господи! — вздохнула Надежда. — Как же так?

— А вот так… — грустно сказала Нина, — у меня у самой дети, врагу лютому не пожелаешь такого. Это чтобы дочку свою единственную в таком виде найти! Ее ведь и узнать нельзя было, вся избитая, и лицо страшно изуродовано…

— Кто же такое над ней совершил? За что? — не унималась Надежда Николаевна.

Нина долго молчала, потом заговорила глухо:

— Конечно, милиция за это дело взялась крепко. Скандал был, потому что такого в нашем городе давно не случалось. А точнее, вообще никогда. Родители Катины были люди не простые, их все знали. Раньше тихо у нас в городе было. Ну подерутся мужики по пьяни, ножом кто-то кого-то пырнет — так это дело житейское, муж жену побьет по пьяному делу опять же, или она его сковородкой. Как говорится, на бытовой почве. А тут девушку забили насмерть.

— Ужас какой! — в который раз содрогнулась Надежда.

— Милиция, видно, приказ получила — молчать, так что мы поначалу подробностей не знали, — совсем тихо говорила Нина, — да только городок-то маленький. Мама у меня в больнице работала, у нее все врачи знакомые. В общем, просочились слухи — Катерину избили железным прутом, арматуриной ржавой. Там она в лесочке и валялась без дела, пока убийце под руку не подвернулась.

В общем, Лешку Долгова сразу забрали, прямо утром, потому что кто-то из наших сказал, что поссорились они с Катей накануне. И он ей вроде угрожал, то есть когда сказал, что сама, мол, виновата, пеняй теперь на себя. Стало быть, ушел раньше, подкараулил ее в лесочке том и убил.

А у нас соседка была тетя Тоня, она в милиции уборщицей работала. Ну понятное дело, ей никто ничего не докладывает, а с другой стороны — уборщицу никто не замечает, как будто она пустое место. Вот она и рассказывает: метет коридор, а в кабинете том дверь приоткрыта. Жарко было, душно, народу набилось много. В общем, допрашивают в том кабинете Лешку, он все отрицает. Не был, говорит, в том лесу, домой сразу пошел после гулянки. Катерину не подкарауливал, не трогал ее. А поссорились они из-за любви. Вроде бы любовь у них была, только Катя отца боялась, и поэтому таились они. Катя делала вид, что никто ей не нужен, а Лешка возревновал тогда, самолюбие у него взыграло, он ей условие поставил — всем объявить, что они — пара, что Катя — его девчонка. Чтобы никто на нее не покушался. А Катерина тоже гордость выказала — не смей, мол, мной командовать, ты мне еще никто, а уже голос повышаешь.

В общем, крупно поговорили, Лешка потом выпил, в конце хотел помириться, а Катя нарочно с Пашкой кокетничать начала. Он и обиделся, решил, что все уже, выбросить надо ее из головы.

Ну, менты, конечно, ему не верят, там кто-то из начальства на него орет — ага, ври больше, стала бы такая девушка с тобой, шантрапой, пьянчужкиным сыном, любовь крутить. Ты, говорит, за ней бегал, а когда она тебе решительный от ворот поворот дала — тут-то ты и озверел. Лешка кричит — не был я там, дома был, мать может подтвердить. Те только смеются — мамаша твоя, такая-то и такая-то, она вечно пьяная, ей никакой веры нету. Ну Лешка, конечно, озверел, когда так про мать-то говорят. Сам на них матом, те, видно, побили его…

Тут тетя Тоня говорит, она шваброй случайно стукнула, выглядывает мент из кабинета. Ты, говорит, чего тут подслушиваешь? Пошла отсюда вон! Ну она и пошла, от греха подальше.

— А что же они так сразу на этого Долгова подумали? — спросила Надежда Николаевна. — Там же ведь и другой парень возле Кати крутился, этот, как вы говорили…

— Пашка Зимин, — напомнила Нина, — ну да, только он сразу алиби предоставил — ушел, мол, домой раньше всех, родители подтвердили, что вернулся он и сразу спать лег. А чего ушел, так говорит, выпил с непривычки много, голова заболела. А у него знаете кто отец-то был? Зимин Андрей Павлович, мэр нашего города. И до сих пор им остается. Так что ему-то веры побольше было, чем Лешкиной мамаше. И все равно как-то все неясно. Лешка парень крепкий оказался — стоит на своем, ни за что не признается. И Лизка Тимофеева, у которой день рождения-то справляли, вроде говорила, что видела она Пашку Зимина у себя в саду, еще когда Катя с нами домой собиралась. Вроде мелькнул он где-то. Только это она один раз сказала, а потом отпиралась — показалось, говорит, там темно было, мало ли какая тень мелькнула.

А потом вдруг весь город узнал — на той арматурине-то, которой Катю насмерть забили, Лешкины отпечатки нашли. Это уж прямое доказательство, куда яснее. Ну, тут все завертелось. Народ всполошился, все на Лешку озверели прямо, гад какой, еще и отпирается. Лешкиной матери окна побили, Лешку перевели в райцентр, там и суд был. Быстро все оформили, потому как боялись беспорядков, это мэр так сказал. Дали ему десять лет, судили как взрослого.

Мать Катина как узнала про дочку-то, так и слегла с сердцем. Потом после приговора быстро умерла. То ли случайно много снотворного приняла, и сердце не выдержало, то ли просто жить не смогла, в общем, отец жену похоронил и сразу из нашего города уехал. Пашку Зимина отец доучиваться в Москву отправил, Лизку мать к родственникам на Урал отвезла. А как нам школу кончать весной, пришло известие Лешкиной матери — погиб ее сын на зоне. То ли от тяжелой болезни, то ли несчастный случай — мало ли что напишут, поди там разбери, как дело было. Лешкина мать с той поры начала пить вовсе без просыпу, и зимой умерла. И ребята все разъехались, даже Генка и тот после армии домой не вернулся. А я замуж вышла, да тут и застряла навеки…

— Но Сергей Сергеич вернулся… — заметила Надежда.

— Да, уж с полгода как будет. Купил дом новый, что возле парка, живет там один. Вот, поминание устроил. А я и забыла, что десять лет прошло… — вздохнула Нина. И добавила по-старушечьи: — Годы-то как летят…

Надежда похлопала ее по плечу и собралась уходить.

— Вы уж извините, что я так разоткровенничалась, — сказала Нина, — просто вспомнила все, вот и…

— Не переживайте, — улыбнулась Надежда, — я человек посторонний, никого в этой истории не знаю, уеду скоро.

Она немного покривила душой. С отцом убитой девушки Кати она была знакома. И даже с его спаниелем.

Спала Надежда в этот раз крепко, однако сны снились какие-то бестолковые и неприятные.

То привиделся бывший ее начальник отдела отчего-то в костюме Деда Мороза, хотя Надежда Николаевна во сне совершенно точно знала, что на дворе лето. То приснились коты. Один был рыжий, похож на Бейсика, и когда Надежда протянула руку, чтобы его погладить, чего наяву никогда бы не сделала, кот зашипел ужасно и бросился на нее. Морда была такая страшная, что Надежда проснулась с колотящимся сердцем.

Галка, выслушав про сон, авторитетно сообщила, что коты снятся к врагам, а если еще и бросился кот, тогда совсем плохо. Кто-то Надежде сильно желает зла.

— В общем, жди, Надя, неприятностей, — резюмировала она.

— Вот уж обрадовала! — вздохнула Надежда. — А то у меня до этого все шоколадно было! Застряла теперь здесь непонятно на какое время, а семья там одна. Я им наготовила еды на три дня, а что потом? Саша много работает, и когда он возвращается домой…

Вдруг в дверь номера кто-то постучал. Галина испуганно прикрыла лицо краем шали и приглушенным голосом осведомилась:

— Кто там? Я же просила не беспокоить!

— Это я, Нина! — Дверь приоткрылась, в комнату заглянула дежурная. Глаза ее подозрительно блестели.

— Галина Ильинична, — проговорила она, найдя взглядом Галю, — звонил Семен Иванович, велел вам прийти…

— Семен Иванович? — недовольно переспросила Галина. — Кто такой Семен Иванович?

— Так это же майор из милиции, который к вам сюда вчера приходил! — с почтением проговорила Нина. — Велел, значит, вам с подругой прийти к нему на дачу…

— На какую еще дачу? — возмутилась Галина. — С какой стати мы должны идти на его дачу?

— Да не на его дачу, — поправила ее Нина. — На дачу показаний, в отделение милиции. Это тут рядом, на Парковой улице, желтый дом сразу за магазином…

— Об этом не может быть и речи! — воскликнула Галина, плотнее запахивая платок. — Я вообще не могу при дневном свете выходить из номера! Нет, нет и нет!

— Ну, я уж не знаю, — проворчала Нина. — Только Семен Иванович велел к нему прийти. Я вам сказала, а уж дальше — ваше дело, сами с ним разбирайтесь, а я-то при чем! — И она покинула номер, демонстративно хлопнув дверью.

На какое-то время в комнате наступила настороженная предгрозовая тишина.

— Никуда не пойдем! — сказала Галка после продолжительного молчания. — Тоже еще выдумали — с утра пораньше вызывать! Что мы им — собачки дрессированные? У меня вообще справка!

— Нет у тебя пока никакой справки, — заметила Надежда Николаевна. — Этот твой доктор, конечно, обещал, а вдруг его справка будет недействительна? Может, они поверят, только если ты в лежку лежать будешь. Все же милиция… нельзя так отмахиваться… у тебя могут быть неприятности… то есть у нас…

— Нет, нет и нет! — повторила Галина и отбросила платок, открыв свое лицо, покрытое синяками и кровоподтеками. — Ты хочешь, чтобы я в таком виде вышла на улицу? Чтобы я в таком виде появилась в милиции? Лучше смерть!

Надежда молчала. Вид у Галки был ужасный.

— А может быть, ты сходишь туда одна? — едва слышно добавила Галина. — Ведь этот майор вызвал нас с тобой… может быть, ты дашь показания за нас обеих?

— Ладно… что с тобой поделаешь… — вздохнула Надежда и стала одеваться. — Обрисую там ситуацию, постараюсь их убедить, а ты звони своему доктору, пускай подсуетится там… Опять я без завтрака остаюсь… ну да уж привыкла…

Внизу она уточнила у Нины, где находится отделение милиции, и через двадцать минут подошла к невзрачному двухэтажному домику неподалеку от парка.

Дежурная, скуластая краснощекая девушка в милицейской форме с погонами прапорщика, спросив ее фамилию, направила Надежду Николаевну в кабинет на втором этаже.

Коридор второго этажа был длинный и унылый, стены выкрашены масляной краской неопределенно-депрессивного цвета, вызывающего глухую тоску и зубную боль, под потолком горели люминесцентные лампы, придавая всем присутствующим вид свежих покойников. Все это вместе должно было привести посетителей в подавленное и мрачное настроение, очевидно, способствующее чистосердечному признанию во всех мыслимых преступлениях и явке с повинной.

В этом коридоре перед нужным Надежде кабинетом скучал унылый тип с кошачьими усами и торчащим вперед золотым зубом.

— Вы к Семену Ивановичу? — спросила его Надежда Николаевна. — Я, значит, за вами…

— Заходите! — отмахнулся тот. — У меня дело долгое, я не тороплюсь… мне торопиться некуда…

Надежда пожала плечами и вошла в кабинет.

В кабинете стояли два стола — один напротив двери, другой справа от входа. За правым столом сидел довольно хлипкий мужичок лет сорока с остренькой мордочкой и маленькими темными глазами. Он оценивающе взглянул на Надежду и повел носом. Над ним на стене висел портрет господина в старинном мундире и напудренном парике. Портрет этот показался Надежде смутно знакомым, и она подумала, что это поэт Державин. Не совсем обычный портрет в отделении милиции.

За вторым столом, напротив двери, сидел тот самый майор, который приходил в пансионат после убийства Костоломова. Перед ним на столе лежала открытая папка.

— Гражданка Лебедева? — проговорил майор, не поздоровавшись и пристально взглянув на Надежду. — А где же подруга ваша?

— Она не смогла прийти, — ответила Надежда как могла твердо, тоже решив не утруждать себя приветствием.

— Что значит — не смогла? — Майор удивленно поднял брови. — Я вас не в гости пригласил, не на чашку чаю… не на пироги, значит, с капустой! Это, значит, официальный вызов!

— Но вы же не вызвали ее повесткой! — возразила Надежда. — А в таком случае…

— Вот, значит, как! — строго проговорил майор. — Значит, грамотные очень?

Он захлопнул папку и посуровел.

— Семен Иванович, — подал голос остроносый милиционер, — может быть, у женщины уважительная причина… — Вот именно! — Надежда обрадовалась неожиданной поддержке.

Она подумала, что эти двое играют в широко известную игру «добрый и злой полицейский», точнее — «добрый и злой милиционер». Вообще все происходившее Надежде сильно не нравилось, поэтому она решила держаться потверже и говорить поменьше, а то как бы ее слова противный майор не повернул против нее же.

— Галина только что перенесла операцию и не может выходить на улицу… по крайней мере днем. У нее справка будет от доктора…

— Допустим! — Майор опустил глаза и снова открыл свою папку. — Тем более что у меня разговор вообще-то к вам.

Надежда порадовалась про себя, что легко отмазала Галку, и немного расслабилась.

— Извините, Надежда Николаевна, — снова вступил в разговор остроносый любитель поэта Державина. — Там в коридоре гражданин Мормышкин дожидается?

— Это такой… с золотым зубом? Да, он там…

— Это хорошо… пускай подождет…

— Итак, гражданка Лебедева, — заговорил майор, подняв глаза от папки. — По какой причине вы прибыли в наш город?

— А что, для этого требуется какая-то особая причина? — холодно удивилась Надежда Николаевна. — У вас что, закрытый город?

— Нет, у нас не закрытый город, — поморщился майор. — Но вопросы здесь задаю я, а вы, значит, на них отвечаете. Или не отвечаете — но тогда я отмечу в протоколе, что вы отказываетесь…

— Ну почему же? Я не отказываюсь. — Надежда пошла на попятную. — Я сюда приехала, чтобы навестить подругу, Галину… вы ее видели в пансионате…

— Допустим. — Майор что-то отметил на листе. — Раньше вам приходилось бывать в нашем городе?

— Нет, никогда! — честно ответила Надежда.

— Вот как? Вы уверены?

— Ну конечно, уверена! Я провалами памяти не страдаю и точно знаю, где бывала, а где нет!

— Допустим, — повторил майор и снова что-то записал. — А с кем вы в нашем городе знакомы?

— Почти ни с кем. — Надежда пожала плечами. — Ну конечно, познакомилась с персоналом пансионата, где живет Галина, а так больше ни с кем…

— А какие у вас отношения с гражданкой Тюлькиной?

— С какой еще Тюлькиной? — переспросила Надежда Николаевна. — Не знаю никакой Тюлькиной!

— Да? — недоверчиво взглянул на нее майор. — А может, вспомните? Может, подумаете?

— Да нечего мне думать, я первый раз слышу эту фамилию!

— Вот как? А вот она вас знает, и, по нашим сведениям, у вас с ней был конфликт!

— Понятия не имею, о ком вы говорите!

— Так и запишем. — И майор действительно что-то записал на своем листке. Затем внимательно посмотрел на Надежду Николаевну и продолжил тем же недоверчивым голосом: — А с гражданином Зябликовым вы тоже незнакомы?

— Незнакома, — уверенно ответила Надежда. — Я же говорю вам — я в этом городе почти никого не знаю…

— А вот у нас имеются свидетели, которые утверждают, что вы знакомы! И что у вас с Зябликовым тоже был конфликт!

— Да кто такой этот Зябликов? — на всякий случай уточнила Надежда Николаевна.

— Виктор Зябликов, работает маляром в ремонтной фирме «Домострой», — прочитал майор по какой-то справке. — Во время покрасочных работ получил травму средней тяжести…

— А, так это тот маляр, который с козел свалился! — догадалась Надежда Николаевна.

— Ага, значит, вы его все же знаете? — оживился майор. — Нехорошо, гражданка Лебедева! Путаетесь в показаниях, противодействуете следствию, отрицаете очевидные факты…

— Я не отрицаю! Я не противодействую! — Надежда повысила голос. — Я просто не знала его фамилии, а когда вы мне объяснили, тогда я сразу вспомнила…

— Ну да, под давлением неопровержимых фактов! — строго проговорил майор.

— Да и вообще, я не понимаю — какое отношение к делу имеет этот Зябликов?

— К делу? К какому делу? — перебил Надежду майор.

— Но я так понимаю, что вы занимаетесь делом об убийстве Костоломова и вызвали меня для дачи показаний именно по этому делу… а с этим Зябликовым случился просто несчастный случай…

— Несчастный случай? — повторил майор. — А вот у нас имеются сомнения в том, что это несчастный случай! Между прочим, у тех лесов, с которых свалился Зябликов, одна опора была подпилена!

— Вот как? Но я-то тут при чем?

— Может быть, и ни при чем… — Майор снова опустил глаза в документы. — А может быть, и при чем… это как посмотреть… ведь у вас с Зябликовым тоже был конфликт незадолго до того, как с ним случился этот… несчастный случай!

— Конфликт? — Надежда пожала плечами. — Да какой там конфликт! Он на меня ведро уронил, с краской, между прочим. Хорошо я отскочить успела! А потом он же на меня еще и накричал…

— Вот видите! — Майор удовлетворенно усмехнулся. — Значит, все же был конфликт! А вы опять отрицаете, путаетесь…

— Да, а кто такая Тюлькина? — вспомнила Надежда.

— Лариса Тюлькина — провизор, сотрудник аптеки «Ваше здоровье»! — строго сообщил майор. — А что, вы все же решили признаться, что знакомы с ней?

— Ну не то чтобы знакома, но я действительно заходила в эту аптеку и имела с ней разговор.

— Лучше, конечно, поздно, чем никогда! — обрадовался майор. — Значит, разговор? А по нашим сведениям, у вас с гражданкой Тюлькиной был конфликт. Вы с ней вступили в пререкания, разговаривали на повышенных тонах…

— Ну интересно, если она в рабочее время болтала со своим… знакомым, а когда я ее попросила заняться своим прямым делом, поискать нужный мне товар, она меня обхамила!

— Вот как. — Майор снова что-то записал. — Вы, гражданка Лебедева, сколько дней находитесь в нашем городе?

— Четвертый день…

— И за такой короткий срок у вас возникло уже столько конфликтных ситуаций!

— Что вы хотите сказать? — возмутилась Надежда Николаевна. — Что я скандалистка? На меня ведро с краской уронили, мне нахамили в аптеке, у моей подруги вырвали сумку — и вы меня же в этом обвиняете? Ну у вас и порядки!

— Я вас пока ни в чем не обвиняю! — перебил ее майор. — Но я смотрю на все эти конфликты с другой стороны. Вы поссорились с провизором — и на следующий день в аптеке разбита витрина, вы поругались с маляром — и он упал с лесов…

— Чушь какая! — фыркнула Надежда. — Ерунда!

— Может быть, это и чушь, — мрачно процедил майор. — Может быть, это и ерунда! Но вот третий случай никак не назовешь ерундой и чушью. Гражданин Костоломов, с которым у вас тоже случился конфликт, найден убитым…

— Ну ничего себе! — воскликнула Надежда. — Он на нас напал ночью, вырвал у моей подруги сумку — вы это называете конфликтом? Это самое настоящее ограбление!

— А что вы с подругой делали ночью в безлюдном месте?

— Гуляли! — отрезала Надежда. — Это что — запрещено?

— Нет, это не запрещено, — смягчился майор. — Однако это довольно странное место и время для прогулок. И вообще, у нас был тихий город, здесь не было никакого криминала до вашего появления…

— Вот спасибо! — обиженно проговорила Надежда. — Значит, это я виновата в том, что у вас на улицах сумки вырывают?!

— Я вас пока ни в чем не обвиняю, — отозвался майор. — Однако хочу попросить пока никуда не уезжать, не поставив меня предварительно в известность.

— Вот спасибо! — снова возмутилась Надежда Николаевна. — У меня дома семья без присмотра оставлена… муж и кот, а я здесь должна сидеть безвылазно и неизвестно чего дожидаться!

— Меня ваш кот не интересует! — рявкнул майор. — У меня убийство нераскрытое, а вы здесь со своим котом!

Он в сердцах швырнул ручку на стол, она подскочила и упала на пол. Майор проследил за ней тоскливым взглядом, хотел что-то сказать, но Надежда отвлекла его. Приподнимаясь со стула, она раздраженно осведомилась:

— Вы все сказали? Я могу быть свободна?

— Нет еще! — неприязненно процедил майор. — Посидите в коридоре! Скоро подойдет наш специалист, чтобы взять у вас папиллярные узоры!

— Что?! — удивленно переспросила Надежда.

— Отпечатки пальцев!

— Так бы и говорили! — проворчала Надежда, поднявшись и направляясь к двери. — Незачем выпендриваться!

— Скажите Мормышкину, чтобы зашел! — проговорил ей в спину сосед майора по кабинету.

Подходя к двери, Надежда увидела на полу ручку майора и мстительно пнула ее ногой. Ручка отлетела в самый дверной проем. Майор этого, кажется, не заметил.

— Вас просят зайти! — сказала Надежда золотозубому типу, который ожидал под дверью. Тот вздохнул, распушил кошачьи усы и вошел в кабинет. При этом дверь закрылась не до конца — ей помешала ручка майора, попавшая в зазор.

Надежда Николаевна уселась на стул перед самой дверью и приготовилась к долгому, томительному ожиданию. Что оно будет долгим и томительным, она ничуть не сомневалась.

В пустом коридоре стояла тоскливая тишина, нарушаемая только ровным гудением люминесцентных ламп. Из-за неплотно закрытой двери до нее отчетливо доносились голоса.

— Здравствуйте, гражданин Мормышкин! — проговорил сосед майора, любитель Державина. — Ну как, вы подумали над своими показаниями? Вы над ними хорошенько подумали?

— А чего мне думать? — отозвался Мормышкин, слегка шепелявя. — Я в первый раз все как есть вам сказал… он, Толя, значит…

— Вы имеете в виду потерпевшего? — уточнил милиционер.

— Ну да, а кого же еще… он, значит, по встречке ехал, ну и влетел нам прямо в лоб…

— И что же было дальше?

— А что было? А ничего не было! Мы, понятное дело, остановились, поглядели, видим — Толя помирает… ну, вызвали по мобиле ментов… извиняюсь, милицию… только он, Толя, значит, помер еще до того, как они приехали… а мы тут, значит, совсем ни при чем, потому как он по встречке ехал…

— Зря вы, Мормышкин, нас за дураков держите! — перебил его милиционер. — Мы здесь далеко не дураки. И у нас есть основания сомневаться в ваших показаниях.

— Какие еще основания? — забормотал Мормышкин. — Не знаю я никаких оснований!

— Очень серьезные основания! — Милиционер откашлялся и продолжил, понизив голос: — Когда вы подошли к потерпевшему, как он лежал — на груди или на спине?

Мормышкин на секунду задумался, припоминая, и наконец уверенно сообщил:

— Не на груди и не на спине, а на животе.

— Вот как? — оживился милиционер. — А когда на место аварии прибыл наряд дорожно-патрульной службы, потерпевший лежал на спине. Так и в протоколе указано.

— Само собой, — подтвердил Мормышкин. — Мы же его перевернули, чтобы проверить — живой он или уже… того… может, думаем, еще оклемается… может, ему помощь нужна…

— Ну и как?

— Еще живой был.

— И что, вы оказали ему помощь?

— Да нет, не успели. Только было собрались — тут он как раз взял и помер…

— А потерпевший ничего не сказал перед смертью? — неожиданно вступил в разговор тот въедливый майор, который только что допрашивал Надежду Николаевну.

— Что? — замялся Мормышкин. — Кто? Толик-то? А как же! Конечно, сказал…

— А что он сказал? — оживился майор.

— Помираю, сказал, помогите, мужики…

— И больше ничего?

— Больше ничего.

— Не будем отклоняться! — произнес любитель Державина. — Значит, когда вы подошли к потерпевшему, он лежал на животе?

— Ну да, — подтвердил Мормышкин, не понимая, к чему клонит милиционер.

— И это значит, что после столкновения он упал на дорогу лицом?

— Выходит, так…

— И столкновение его мотоцикла с вашей машиной было лобовое?

— Ну да…

— Но в таком случае травмы, которые привели к смерти потерпевшего, должны быть спереди.

— Наверное, так… — согласился Мормышкин.

— Вот видите, Мормышкин, вы сами все понимаете! — торжествующим голосом заключил милиционер.

— Чего я понимаю? — забеспокоился Мормышкин. — Ничего я не понимаю! К чему это вы клоните? Я же говорю, он по встречке ехал, так что мы не виноватые…

— Вы дурачка-то не валяйте! — оборвал его милиционер. — По данным судебно-медицинской экспертизы, смерть гражданина Сыроежкина наступила от множественных травм, самая серьезная из которых — повреждение затылочной части головы в результате удара тупым тяжелым предметом. Так вот скажите мне, Мормышкин, откуда у него травма затылка, если он упал на дорогу лицом вперед?

— А я откуда знаю? — пробормотал Мормышкин. — Мало ли об какой камень он ударился!..

— При таком падении удариться он мог только лицом или лбом, — наставительно проговорил милиционер. — В крайнем случае виском. Но никак не затылком!

— Что ты мне шьешь, начальник? — заголосил Мормышкин. — Я тут ни в чем не виноватый…

— Это мы еще проверим! — грозно оборвал его милиционер. — По моему личному мнению, вы с приятелем поспособствовали смерти гражданина Сыроежкина!

— Чего?!

— А вот чего! — передразнил его милиционер. — По моему личному особому мнению, кто-то из вас ударил Сыроежкина камнем по голове, отчего тот и скончался!

— Каким камнем?! — заверещал Мормышкин.

— А вот уж это я не знаю каким! Это уж вам виднее!

— Да там и не было никаких камней! Там, это… травка да гравий, а больше ничего!..

— Ну, я уж не знаю, Мормышкин. Может, не камнем, может, другим каким-нибудь тяжелым предметом…

— Да за каким чертом нам это надо?

— А вот это я пока еще не знаю! — вздохнул милиционер. — Но не сомневайтесь, Мормышкин, я узнаю! А когда узнаю — вы у меня не отвертитесь!

— Не виноватый я! — заверещал Мормышкин. — Ну есть у меня судимость, так что — теперь мне все будете шить, что в городе случится? Это же вообще не жизнь, а не знаю что!

— Никто вам, Мормышкин, ничего не шьет! — наставительно проговорил милиционер. — Здесь вам не швейное ателье и не мастерская по ремонту одежды, здесь вам отделение милиции! И можете пока быть свободны, но никуда из города не уезжайте!

Мормышкин вылетел из кабинета, как пробка из бутылки теплого шампанского, и пронесся мимо Надежды.

В кабинете же продолжился разговор, невольным свидетелем (точнее, слушателем) которого была Надежда Николаевна.

— И охота тебе с этой аварией возиться? — проговорил тот майор, который только что допрашивал саму Надежду. — Признай несчастный случай со смертельным исходом и закрой дело! Только статистику нам этим делом портишь!

— Да я бы его с удовольствием закрыл, — со вздохом ответил поклонник Державина. — Да тут этот новый эксперт вылез… неймется ему, понимаешь… какую-то хитрую гематому нашел при вскрытии и теперь на каждом углу кричит, что она не вписывается в картину дорожно-транспортного происшествия…

— Вот навязался он на наши головы! — простонал майор. — Хоть бы его куда-нибудь задвинули!

— А куда его задвинешь? Разве только на повышение! А там сам знаешь какая очередь!

Разговор прервался, на некоторое время сменившись озабоченным шелестением бумаг.

В это время в коридоре появился низенький и тщедушный молодой человек с оттопыренными ушами и круглыми очками на носу. В левой руке он держал небольшой черный чемоданчик. Подойдя к кабинету, возле которого тосковала Надежда Николаевна, молодой человек поправил очки, которые съехали на кончик носа, и спросил надтреснутым неустоявшимся голосом, которому он безуспешно пытался придать солидную начальственную хрипотцу:

— А вы, гражданка, кого ждете? Семена Ивановича или Ивана Семеновича?

— Я специалиста жду, который мне отпечатки пальцев снимет! — проворчала Надежда, которой уже смертельно надоело торчать в милицейском коридоре.

— А, так это вы меня, значит, ждете! — обрадовался молодой человек и открыл перед Надеждой Николаевной дверь кабинета. — Заходите, сейчас мы быстренько…

При этом он неловко махнул рукой, сбив свои очки, но успел поймать их в воздухе и снова водрузить на нос.

Надежда вошла вслед за ним в знакомый кабинет и успела перехватить раздраженные взгляды, которыми его обитатели встретили лопоухого специалиста.

Тот, однако, ничего не заметил. Он поставил на свободный стол свой чемоданчик, поправил снова сползшие очки и спросил, ни к кому не обращаясь:

— Этой гражданке дактилоскопию снять требуется?

— Этой самой! — подтвердил любитель Державина.

— А по какому делу?

— По делу Костоломова, — неохотно отозвался майор.

— Ясненько! — жизнерадостно проговорил эксперт, открыл чемоданчик, завладел левой Надеждиной рукой и быстро измазал ее в какой-то жирной черной субстанции.

— Ой! — вскрикнула Надежда от неожиданности. — А это потом хоть отмоется?

— Отмоется, отмоется! Я это вам лично гарантирую! — успокоил ее эксперт и оттиснул каждый палец Надежды Николаевны на специальной карточке.

— А что это ты, Дроздовский, про какую-то хитрую гематому всем рассказываешь? — спросил его Семен Иванович. — Мне вот капитан пытался объяснить, да я ничего не понял.

— А, это вы, наверное, про отраженную гематому говорите? — оживился эксперт и повернулся к майору, не выпуская руку Надежды. При этом он мазнул этой рукой по какому-то документу, лежащему на столе, оставив на нем черную полосу.

— Какую? — переспросил майор. — Отраженную? Двадцать лет в милиции работаю, никогда про такую не слышал!

— Ну вы, должно быть, не интересовались! Тут ведь в чем дело… череп у человека твердый, а мозг мягкий…

— Это у кого как, — вставил свою лепту в разговор любитель Державина, которого, как теперь знала Надежда, звали Иваном Семеновичем. — У кого мягкий, а у кого — сплошная кость…

Эксперт не обратил внимания на его антинаучную реплику и увлеченно продолжил:

— Так вот, мягкий мозг внутри твердого черепа подчиняется законам физики…

— А я думал, он подчиняется Уголовному кодексу! — снова вставил реплику Иван Семенович.

Эксперт взглянул на него удивленно и снова заговорил:

— Если по черепу ударить сзади, мозг под действием этого удара двинется вперед и наткнется на переднюю стенку черепа. Как пассажиры в автобусе. И в месте соударения появится гематома, которая как раз и называется отраженной…

— Ничего не понял! — протянул Семен Иванович. — Это, выходит, ударишь сзади, а гематома появится спереди, и наоборот?

— Совершенно верно, — радостно подтвердил эксперт. — И вот как раз у жертвы того ДТП, у мотоциклиста, как раз такая отраженная гематома на лобной доле мозга, и эта самая гематома послужила одной из основных причин его смерти. А поскольку удар о встречную машину был лобовой и после этого пострадавший ударился о дорожное покрытие тоже передней стороной головы, то я считаю, что смертельный удар по затылку был нанесен кем-то еще, каким-то неизвестным лицом или, возможно, несколькими лицами…

— Считает он! — недовольно проворчал майор. — Ты вон лучше посмотри, что сделал с отчетом!

Эксперт уставился на безнадежно испорченный документ, ахнул и уронил-таки очки.

— Как мы его в таком виде начальству сдадим? — процедил майор, на глазах багровея.

— Вы не переживайте! — опомнился эксперт, подобрав очки и пристроив обратно на нос. — Я это пятно отчищу… сниму с вашего отчета, никаких следов не останется…

— Вместе с самим отчетом, — мрачно добавил майор. — От отчета тоже следов не останется, а мы его, между прочим, два дня готовили! Сверхурочно работали, чтобы вовремя подготовить!

— Нет, зачем же! У меня есть специальный состав, который снимет пятно, не повредив текст…

— А у вас нет такого состава, чтобы еще заодно и мои руки отчистить? — вмешалась в разговор Надежда Николаевна, с отвращением разглядывая свои пальцы. — А то я теперь на всех окружающих предметах буду оставлять свои… папиллярные узоры.

— Конечно, есть. — Эксперт взглянул на нее с уважением. — Я смотрю, вы хорошо подкованы по части дактилоскопии.

— Это меня ваши коллеги просветили, пока я вас дожидалась, — честно призналась Надежда.

Эксперт прихватил со стола испорченный отчет и вышел в коридор. Надежда Николаевна последовала за ним. С обитателями кабинета она не попрощалась, но они приняли это как должное.

Вскоре они оказались возле двери, на которой висела напечатанная на принтере табличка: «Судебно-медицинский эксперт П. И. Дроздовский».

«Наверное, Петр Иванович, — подумала Надежда, входя вслед за хозяином в его кабинет. — Или, может быть, Павел Ильич. Хотя, возможно, и Прохор Иннокентьевич».

Кабинет эксперта слегка напоминал лабораторию средневекового алхимика. В ней царила такая же загадочная полутьма, поскольку окна были задернуты плотными пыльными шторами. На столе стояли колбы и реторты с разноцветными жидкостями, коробки и склянки с подозрительными порошками и составами, на почетном месте красовался старинный медный микроскоп.

— Простите, я не расслышал вашего имени-отчества! — проговорил эксперт, вежливо придвигая Надежде Николаевне стул с порванной обивкой.

Возможно, этот стул помнил еще суровые годы войны и столь же трудные послевоенные годы.

— Надежда Николаевна! — представилась та, опасливо садясь на этот сомнительный памятник отечественной мебельной промышленности.

Стул ревматически заскрипел, зашатался, но устоял, как многие его ровесники, которые постоянно скрипят и жалуются на здоровье, но тянут лямку лучше молодых.

— А я — Пифагор Ипполитович, — ответил ей Дроздовский.

— Как? — не сдержала удивления Надежда.

— Пифагор Ипполитович, — печально повторил эксперт. — Понимаете, мой покойный папа был школьным учителем математики…

— Бывает, — вздохнула Надежда. — Ну что же, по крайней мере красивое имя… и не слишком распространенное. Бывает и хуже. Отец одной моей бывшей сослуживицы работал в системе здравоохранения и назвал свою дочь Гигиеной. А невнимательная сотрудница ЗАГСа пропустила две буквы и записала девочку Гиеной. Представляете — Гиена Львовна Собакина… как только она дожила до совершеннолетия, разумеется, поменяла имя и стала Евгенией Львовной… Так вы мне обещали какой-то состав, который снимет эту дрянь с моих рук…

— Да, конечно! — Пифагор Ипполитович достал из ящика стола небольшой флакон с прозрачной жидкостью, капнул немножко на ватный тампон и подал Надежде.

Запахло резко и неприятно, но черная краска мгновенно отошла от пальцев.

Сам эксперт тем временем налил немного той же жидкости на лист промокательной бумаги, приложил его к испорченному отчету и прокатал по нему пресс-папье.

— Вообще-то я хотел вас кое о чем попросить, — проговорил он, сняв промокашку и с удовлетворением разглядывая спасенный отчет. — Мне нужно снять отпечатки пальцев у вашей подруги, Галины Ильиничны. Не могли бы вы попросить ее прийти ко мне?

— Совершенно исключено! — выпалила Надежда. — Галина… она никуда не выходит, ни под каким видом!

— Даже в милицию? — недоверчиво переспросил ее Пифагор Ипполитович.

— Даже в прокуратуру! Ей врач справку дал, что ей предписан строгий постельный режим, так что она имеет законное право игнорировать любые повестки. Подозреваю, даже если пансионат загорится, она все равно не покинет свой номер. Пожарным придется выносить ее из комнаты под общим наркозом.

— Что же делать? — проговорил эксперт и схватился за голову. — Меня начальство съест с потрохами! Я в этом отделении еще совсем недавно работаю, и меня здесь почему-то не любят.

— Это я заметила, — согласилась Надежда.

— Меня так и норовят на чем-нибудь подловить, и если я не смогу получить отпечатки вашей подруги…

Надежде почему-то захотелось чем-нибудь помочь этому нескладному и невезучему человеку.

— Вот что, — проговорила она после непродолжительного раздумья. — А может быть, вы зайдете к нам в пансионат со своим чемоданчиком и снимете отпечатки Галины прямо на месте?

— А почему бы и нет? — оживился эксперт. — Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе!

— Только не забудьте ваш флакончик с пятновыводителем!

Через полчаса они с Пифагором стояли перед дверью номера.

Надежда постучала в дверь условленным стуком, но Галина все равно спросила, прежде чем открыть:

— Надя, это ты?

— Я, но только я не одна! — честно ответила Надежда.

— Как — не одна? — В голосе подруги прозвучал ужас. — Ты же знаешь, я никого не принимаю…

— Это сотрудник милиции, — попыталась Надежда вразумить ее.

— Да хоть папа римский!

— Галка, прекрати! Открой! Я с трудом уговорила его прийти к тебе, а не вызывать тебя повесткой! Если сейчас ты его отфутболишь, завтра тебя отведут в милицию под конвоем.

За дверью послушалось недовольное ворчание, но наконец Галина все же открыла.

Она стояла перед дверью, закрыв нижнюю часть лица воротником халата, и неприветливо смотрела на гостя.

— Это Пифагор Ипполитович, — представила Надежда эксперта. — Он любезно согласился прийти к тебе и прямо здесь, на месте, снять отпечатки твоих пальцев.

— Как?! — переспросила Галя. — Пифагор? — При этом она отчего-то внимательно уставилась на брюки эксперта. Видимо, у нее в памяти всплыло застрявшее там со школьных лет утверждение: «Пифагоровы штаны на все стороны равны».

— Мой отец был учителем математики, — привычно пояснил тот и открыл свой чемоданчик. — Я постараюсь не слишком вас задержать. Процедура не слишком приятная, но необременительная…

— Не понимаю, зачем вообще это нужно? — ворчала Галина, предоставив свою руку в распоряжение гостя.

— К сожалению, таков порядок! — объяснял Пифагор, оттискивая ее пальцы на своих карточках. — Я должен снять отпечатки у всех, кто так или иначе связан с этим преступлением, чтобы потом сравнить их с отпечатками на вещдоках…

— На чем? — переспросила Галина.

— На вещественных доказательствах. В частности, на сумке, которую нашли на трупе…

— Но ведь на этой сумке точно будут мои отпечатки, раз это моя сумка! — недоуменно проговорила Галя.

— Ну конечно. Вот мы ваши отпечатки отсеем, а те, которые останутся, проверим по нашей базе данных. Вдруг они в этой базе уже имеются. Такой порядок! — ответил эксперт, оттиснув последний палец. — Вообще отпечатки пальцев могут очень многое сказать о человеке. Есть даже способ гадания по отпечаткам пальцев…

— Да что вы! — заинтересовалась Галина. — Никогда о таком не слышала! Гадание на кофейной гуще знаю, гаданием на картах сама иногда балуюсь, на бобах — слышала, но про гадание по отпечаткам пальцев… такое слышу первый раз!

— Ну, не столько по отпечаткам пальцев, сколько по тому месту, где ваши отпечатки нашли.

— Это как?

— Ну скажем, если ваши отпечатки нашли на банке с клубничным вареньем — значит, вы ребенок; если на рубашке — любите плов и жирную курицу; если на рюкзаке — вам свойственна охота к перемене мест; если на сейфе — вы не ищете в жизни легких путей; если на клавишах рояля — вы человек трудный в общении, соседи от вас стонут; на записной книжке мужа — вы женщина смелая и любознательная; если на книге Горького «Мать» — вы мазохист…

— Да ладно вам, — проговорила Галина, рассмеявшись. — Я думала, вы это серьезно…

— А что вы думаете? — Пифагор Ипполитович сложил свои инструменты и убрал их в чемоданчик. — Дактилоскопия — это очень серьезно! От нее часто зависит человеческая судьба! И доложу вам, такие истории иногда случаются…

Пифагор Ипполитович закрыл чемоданчик и поудобнее устроился в кресле.

— Вот один раз расследовали мы подозрительную смерть. Студент выпал из окна общежития — то ли сам, то ли кто-то ему помог. Прибыли мы на место, группа во главе со следователем. Следователь Светлана Ивановна Легкая, серьезная женщина. Для начала велела мне снять отпечатки с пострадавшего. То есть с покойника. А потом обошли мы все общежитие сверху донизу — расспрашивали, кто что видел, и заодно брали у всех отпечатки пальцев. Дошли до комнаты на четвертом этаже, а там народ сидит со вчерашнего дня — как начали отмечать чей-то день рождения, так до сих пор не могут остановиться. Ну, как свидетели они большого интереса не представляли, однако отпечатки пальцев я у них на всякий случай взял. И смотрю — все отпечатки совпадают с теми, которые я снял с трупа! Светлана Ивановна, понятное дело, обрадовалась, начинает оформлять задержание. Я ей, правда, говорю — как же так, тот парень выпал из окна четырнадцатого этажа, а эти гуляли на четвертом? А она мне — что ты все усложняешь? Есть отпечатки — значит, дело раскрыто!

— Ну и чем все кончилось? — с интересом переспросила Надежда Николаевна.

— Ну, тут студенты поняли, что дело пахнет керосином, малость протрезвели и кое-как совместными усилиями вспомнили. Оказывается, как дело было… тот парень самостоятельно выбросился из своего окна (как потом выяснилось, из-за несчастной любви), пролетел с четырнадцатого этажа до четвертого и там, как раз возле окна, зацепился за строительную арматуру и повис. А эти ребята к тому времени уже так набрались, что ничего не понимали и ничему не удивлялись. Один из них выглянул в окно, увидел человека и говорит: «О, парни, к нам гость!» — и полез ему руки пожимать. А за ним и остальные… вот так на трупе и появились их отпечатки.

— Ну, в итоге все объяснилось?

— Конечно. Светлана Ивановна, правда, очень была недовольна… — Пифагор Ипполитович продолжил, довольный своим успехом: — А вот еще был случай… отправился я с молодым практикантом на место преступления. Квартиру там ограбили. Практикант был еще совсем зеленый, неопытный, только со студенческой скамьи, ну я и решил поручить ему самое простое — взять отпечатки пальцев у хозяина квартиры, чтобы потом его отпечатки отделить от остальных и таким образом определить отпечатки преступников. Выдал ему оборудование для дактилоскопии, а сам пока занимаюсь подробным обследованием места преступления. Слышу, Витя — так практиканта звали — пыхтит, старается… думаю, что-то уж больно долго он хозяина мучает. Наконец подходит ко мне, весь красный, и говорит — извините, Пифагор Ипполитович, ничего не получается!

— То есть как это — не получается? — спрашиваю. — Ты что, забыл, чему тебя учили?

— Не забыл, — говорит. — Все делаю, как на занятиях, только никаких пальцевых узоров не выходит! То есть с левой рукой все в порядке, а с правой — полный облом!

— То есть как — не выходит?

Смотрю на карточки с отпечатками — а они и правда совершенно гладкие! Тогда подхожу я к хозяину квартиры, смотрю на его руки — а правая — протез!.. Я ему говорю: что же вы, гражданин, ничего молодому человеку не сказали? Видите же, что он мучается, ничего не понимает? А тот мне резонно отвечает — он ведь ничего не спрашивал, а спорить с милицией и советы подавать, сами понимаете, себе дороже!

Надежда Николаевна почувствовала, что у них с экспертом сложились доверительные отношения, и решилась задать вопрос:

— А что у вас с этим убийством — есть какие-то подозреваемые? Вы не подумайте, что я из чистого любопытства спрашиваю, мне просто домой пора возвращаться, а майор, который дело ведет, сказал, что не разрешит мне уехать, пока в деле не появится определенность.

— Да, Семен Иванович — он человек строгий! — со вздохом проговорил эксперт. — Но понимаете…

— Ох, понимаю, понимаю! — тут же замахала руками Надежда. — Вы не можете ничего сказать! Простите меня, простите! Я не должна была спрашивать, я поставила вас в неловкое положение! Уж извините старую дуру…

— Что вы, — Пифагор Ипполитович слегка покраснел, — все не так! Вы вовсе не старая… то есть не дура, то есть…

— Да не мучайтесь вы! — рассмеялась Надежда. — Я пошутила. А если серьезно, то я понимаю, что у вас и без нашего дела забот хватает. Много работаете, вон, с лица спали. Может, вы чаю хотите?

— Хочу! — неуверенно согласился эксперт.

В номере был официальный электрический чайник. Надежда мигом нажала кнопочку и выставила на стол печенье и привезенные из Петербурга шоколадные конфеты.

— Галь, ты будешь?

— Не буду, — фыркнула Галка, ей никак нельзя было показывать, что она ест одной половиной рта и не разжимая губ. Зрелище это было не для слабонервных.

Надежда на это и рассчитывала, поскольку в номере было всего две чашки.

— Уж извините, — тараторила Надежда, — что чаем из пакетика вас угощаю, здесь условия не те. Дома-то бы я никогда такой трухи вам не подала. У меня три разных чайника для каждого чая — черного, зеленого и ройбуша. Ройбуш — это чай такой, южноафриканский, — пояснила она в ответ на недоуменный взгляд Пифагора Ипполитовича, — с добавками разными, его хорошо перед сном употреблять, поскольку не бодрит, а, наоборот, успокаивает. Хотя вам-то что об этом волноваться, вы небось спите как убитый хоть после кофе крепкого.

— Ой, что-то плохо стал спать, — доверчиво пожаловался Пифагор.

— Это от усталости, — по-матерински встревожилась Надежда, — работаете много, вот организм и переутомился.

— Да, работа, — вздохнул он, — интересная, конечно, работа, но сложная. Никак догадаться не могу, в чем там дело, с этой жертвой ДТП.

— Это по которому Мормышкина допрашивали? — оживилась Надежда Николаевна.

— А вы и это слышали?

— Да они и не скрывались, я ведь по этому делу человек посторонний, — слегка покривила душой Надежда. На самом-то деле она подслушала разговор из-за неплотно прикрытой двери. — Уж очень интересно вы про отраженную гематому говорили, — сказала она, подливая эксперту еще чаю и подкладывая конфету.

Галка только фыркнула, видя такое. Пифагор Ипполитович, однако, на лесть повелся, как любой другой мужчина на его месте.

— Да, вы знаете, очень интересный случай с этой гематомой! — воскликнул он. — Но никак не могу втолковать Ивану Семеновичу, что дело тут сложное…И то сказать, видели же вы этого Мормышкина, ну не мог он человека без сознания по голове долбануть. А тот, второй, водитель, значит, вообще из машины не выходил.

— Ох уж эти мотоциклисты, — вздохнула Галка. — Вот для чего тогда они шлемы носят, если все равно головами бьются…

— А не было никакого шлема, — ответил эксперт, — так он ехал. И свидетели тоже говорят, и шлема рядом не нашли. Если бы в шлеме, то, может, и жив бы остался.

Надежда вспомнила темную фигуру на мотоцикле, налетевшую на них с Галкой позапрошлой ночью. Костоломов был весь в коже, и этот непрозрачный шлем…

— А как он был одет — этот, как вы говорите, потерпевший?

— Сыроежкин? — переспросил Пифагор. — Да как все они здесь одеваются, в коже весь.

— И надпись на куртке «Ангелы ада»? — поморщилась Галка. — Как вспомню — так вздрогну!

— Нет, он из другой компании, — ответил эксперт, смущенно оглядывая пустой стол, за разговором он незаметно съел все печенье и все конфеты.

Надежда вытащила из своей сумки уцелевшую шоколадку и положила перед ним.

— Понимаете, я тут совсем недавно работаю, — заговорил Пифагор Ипполитович, с хрустом развернув шоколадку, — но и то уже знаю, что в городе существуют две группы байкеров. Они тут все на мотоциклах просто помешаны! Одна — эти самые «Ангелы ада». А другие называют себя «Демонами дороги».

— С ума сойти! — хмыкнула Галка. — Ангелы и демоны! Как романтично! Прямо как в кино!

— Да уж, и эти две группировки между собой не ладят. Так вот у Сыроежкина надпись была на куртке «Демоны дороги». И мотоцикл дорогой, «Ямаха». Мужику за сорок, а все как ребенок весь в заклепках и так далее… Вот и доездился.

— Такой весь прикинутый и без шлема? — прищурилась Надежда. — Быть не может! Я к чему веду-то, — заторопилась она, заметив, что шоколадка кончилась и эксперт заерзал на стуле, собираясь вставать, — не могло такого быть, что вашего потерпевшего где-то в другом месте по голове стукнули и он раненый ехал?

— Как вам сказать… — Дроздовский посмотрел на Надежду очень внимательно. — С одной стороны, это невозможно, при такой травме человек сознание теряет сразу же. С другой стороны, мозг — это такая штука необъяснимая и непредсказуемая, всякие случаи бывают. Одному хватит о притолоку удара легкого — и все, инвалидность на всю жизнь обеспечена или вообще на тот свет без пересадки. А другому гвоздь здоровенный в голову вбили, так он еще десять лет с тем гвоздем прожил. Случай известный, в литературе научной описан. Так что вполне допускаю, что вы правы… Тогда, кстати, вполне объясним тот факт, что ехал он по встречной полосе — ну плохо уже соображал, не видел ничего.

Они помолчали. Галка делала Надежде знаки, чтобы спровадила поскорее этого эксперта, Надежда в ответ тихонько показала ей кулак.

— Ну, спасибо вам за все, — сказал наконец Пифагор Ипполитович, — пойду я на работу. Появились кое-какие идеи, надо их проверить…

— Заходите еще! — любезно пригласила Надежда. — Всегда рады вас видеть!

* * *

— Надежда, ты что, рехнулась? — сердито заговорила Галина, когда дверь за экспертом закрылась. — С чего это ты перед ним так лебезила? Кто он тебе? Ни сват, ни брат… Конфеты все съел…

— Конфет я еще куплю, — отмахнулась Надежда, — не жадничай.

— Да при чем здесь жадность! — возмутилась Галка. — Я понять не могу, на кой он тебе сдался! Разговоры какие-то пустые с ним вела, про дело совсем постороннее. Нам-то что до этого Сыроежкина? Что с тобой, Надя?

— А то, — веско ответила Надежда, — а то, что мне все это очень не нравится.

— Что — все?

— Все — все! — отрубила Надежда. — И убийство, и город этот, и люди в нем, и самое главное — сегодняшний допрос. Вот ты не знаешь, что там было.

— Не знаю и знать не хочу! — капризно начала Галка. — Мне мой доктор сказал, что волноваться совершенно нельзя…

— Слушай, ну у тебя же только жир из подбородка откачали, а не мозги! — возмутилась Надежда. — Ну забудь ты на минутку о своей физиономии! Не все я буду за тебя отдуваться, если этот Семен Иванович захочет — он и тебя на допрос вытащит, никакая справка не поможет!

— Кто такой Семен Иванович? — по инерции спросила Галка, но Надежда зарычала, чтобы ее не злили, потому что в гневе она страшна и за себя не ручается.

— Ну хорошо, — примирительно заговорила Галка, — излагай свою версию событий. За каким чертом убили этого Костоломова и для чего повесили ему на шею мою сумку? Кстати, если ты не заметила, то сумка-то дорогая, фирмы «Джералд Даррел». Мне Игорь из Германии привез. А теперь ее менты не отдают. Так какая у тебя версия?

— Да нет у меня никакой версии! — честно призналась Надежда. — Но вот у майора, похоже, есть.

И она рассказала Галке, как проходил допрос.

— Чушь какая! — высказалась подруга, выслушав Надежду. — Этот майор просто дурак набитый!

— Умом он, конечно, не блещет… — задумчиво согласилась Надежда, — вот поэтому я и беспокоюсь. Потому что, может, он и дурак, но зато упорный. Вбил себе в голову мысль, что все это из-за меня, и теперь с этой мысли его нипочем не собьешь, хоть лупи по голове поленом. И потом, откуда он узнал про все эти случаи?

— Это тебе не Питер, — вздохнула Галка, — здесь на одном конце города бабка чихнет, а на другом уже знают, что она простудилась. А чем ты еще недовольна?

— Неправильно я вела себя на допросе — это раз! — разоткровенничалась Надежда. — Недооценила майора этого.

— Глупости, Надя, ну неужели ты всерьез опасаешься, что он тебя заподозрит в убийстве этого Костоломова? — всполошилась Галка. — Ну в конце концов, у нас же алиби, мы здесь, в номере спали!

— А тогда чего он добивается? — спросила Надежда. — Просто время тянет? Нервы мне треплет? Денег хочет? Так у меня нету. Да и за что давать-то…

— Еще чего! — возмутилась Галка. — Теперь я понимаю, ты решила этого эксперта на свою сторону привлечь, да только он и сам, я так понимаю, в милиции на птичьих правах, не любят его коллеги.

— Да знаю я! — с досадой отмахнулась Надежда. — Просто парень неплохой, отнесся ко мне по-дружески, что мне — чаю, что ли, жалко?

Тут раздался стук в дверь — Галке в номер принесли обед. Надежда же спустилась вниз, поболтала с подменившей Нину Аней и пообедала в столовой. Галка с ее стенаниями и капризами порядком ей надоела.

Константин Мормышкин шел по рынку в самом отвратительном настроении. Мало того, что сегодня он выдержал изнурительный допрос в милиции. Еле, как говорится, ноги унес. Но обострившаяся за последнее время интуиция подсказывала Мормышкину, что ненадолго, что так просто милиция его в покое не оставит.

Так еще сожительница Зинка велела ему купить костей для своей собаки. Собаку эту Мормышкин терпеть не мог — мерзкая истеричная собачонка вечно вертелась у него под ногами и норовила вцепиться в штанину, а то и укусить за ногу. Если же Константин из воспитательных соображений успевал пнуть ее, собачонка поднимала истошный визг, от которого чуть не лопались барабанные перепонки, и Зинаида вступалась за свою визгливую содержанку и устраивала Мормышкину красивую жизнь.

Константин и вообще-то не любил таких мелких визгливых собачонок. Проку от них никакого, а неприятностей и хлопот не оберешься. Если уж держать собаку — так большую, серьезную, чтобы сидела на цепи и оберегала вверенное имущество. Правда, большая собака и ест много… нет, пожалуй, лучше кот: он сам себе всегда раздобудет пропитание, и польза от него большая — истребляет мышей и прочих грызунов…

Мормышкин взглянул на кота, который как раз в это мгновение проходил мимо него по своим кошачьим делам. Кот был чем-то неуловимо похож на самого Мормышкина — такой же верткий, нахальный и подозрительный, с такими же неаккуратно торчащими усами, только золотых зубов не хватало для полного сходства. Кот тоже посмотрел на Мормышкина — мол, чего надо? Занимайся собственными делами! В следующее мгновение он заметил под одним из лотков бесхозную рыбью голову и устремился к ней, утратив всякий интерес к Константину.

Мормышкин тоже забыл про кота и направился к мясной палатке, где торговал знакомый таджик Юсуф.

На полпути к Юсуфу его перехватил Леха Семечкин, незначительный человек, постоянно крутившийся на рынке в поисках случайного и непыльного заработка.

— Здоров, Мормыль! — окликнул он Константина. — Не хочешь пивком здоровье поправить?

— Кому Мормыль, а кому — Константин Михалыч! — солидно ответил Мормышкин. — Пиво, конечно, оно вещь хорошая, только у меня, Леха, такое правило — сперва дело, а потом пиво!

— Дело? — переспросил Семечкин. — Какое же это у тебя дело, что ты из-за него, значить, от пива отказываешься? Жизнь, Костя, коротка, а похмелье вечно! И значить, никогда не надо, Константин, откладывать на пятницу то, что можно выпить в четверг!

— Да Зинаида за костями для своей зверюги отправила, — поморщился Мормышкин. — Будь она неладна! Я, само собой, про собаку говорю… впрочем, Зинаиды это тоже касается… А чего это ты, Леха, гуляешь? С каких таких нетрудовых заработков?

Действительно, Семечкин принадлежал не к той части человечества, которая угощает друзей и знакомых пивом и другими напитками, а к той, менее уважаемой, которая при всяком удобном случае норовит угоститься за чужой счет.

— Да так, значить, перепало мне маленько… — уклончиво ответил Семечкин. — Так, говоришь, костей Зинаида купить велела? Так вот как раз туточки, в этом павильоне, очень дешевых костей завезли! Исключительно вкусные кости, и всего, значить, по десять рублей за килограмм! — И он широким гостеприимным жестом показал Мормышкину на приземистое строение слева по курсу. Над дверью строения красовалась криво нарисованная вывеска, даже на неказистом рыночном фоне поражающая своей «грамотностью»: «Мяса. Курыца. Свиньина».

— По десять рублей, говоришь? — с интересом переспросил Мормышкин. — Чего-то уж больно дешево! Вместе с будкой, что ли, рубили?

— А тебе-то не все ли равно? — неприятно хихикнул Семечкин. — Ты же, значить, не сам эти кости есть будешь!

— И то верно! — согласился Мормышкин.

Цена была и вправду, как теперь говорят, демократичная. При такой цене из выделенных Зинаидой денег получалось еще кое-что сэкономить, а экономию отпущенных сожительницей средств Константин Мормышкин очень ценил.

Он задумчиво огляделся по сторонам и шагнул к двери павильона.

Как ни странно, она была закрыта.

— Ты, значить, маленько погоди, — придержал его за локоть Семечкин. — У них, значить, переучет. Кости свои переучитывают. — Он снова неприятно хихикнул.

— Что ж ты меня тогда понапрасну с толку сбиваешь? — нахмурился Константин. — Что ж ты меня отвлекаешь от решения продовольственной программы? Мне Зинаида выговор объявит с занесением в личность физиономии!

— Ты, главное, значить, не нервничай! — успокоил его Семечкин. — Это только для посторонних у них переучет, а для своих все завсегда открыто! Только, значить, заходить надо не с этой стороны, а со служебного, значить, входа…

Он аккуратно обвел Мормышкина вокруг павильона и подвел к задней двери, возле которой на пыльной неказистой земле валялась груда ломаных ящиков и какой-то неприятный темно-красный мусор.

Семечкин постучал в дверь костяшками пальцев и проговорил отчего-то тихим, испуганным голосом:

— Это мы! Открывай!

— Кто это — мы? — прогудело из-за двери. — Мы бывают разные! Бывает, что даже санинспектор…

— Это мы, значить, с Мормылем…

Внутри стукнуло, брякнуло, звякнуло, и дверь приоткрылась. Изнутри потянуло неприятным сладковатым запахом, и Мормышкину отчего-то вспомнилось деревенское кладбище, где они с Зинаидой побывали на прошлую Троицу.

— Заходи, Костя! — прошептал Семечкин и подтолкнул Мормышкина внутрь павильона. Сам же остался снаружи и тут же с облегчением улепетнул в неизвестном направлении.

Мормышкин же вошел в павильон и огляделся.

Вокруг него висели на крючьях разделанные свиные и бараньи туши, стояли ящики и лотки с вырезкой, субпродуктами и прочим мясным товаром. В глубине павильона перед дубовой колодой возвышался огромный толстый человек в заляпанном кровью переднике, с большой черной бородой и голыми волосатыми руками, наглядно доказывающими, что человек произошел от обезьяны. Причем не очень далеко от нее ушел.

Кроме него, в павильоне находился еще один человек — небольшого роста, верткий и подвижный, он стоял сбоку от Мормышкина и смотрел на него странным веселым взглядом. Именно он открыл Константину дверь павильона, и он же теперь эту дверь тщательно закрыл и заложил тяжелым кованым засовом.

— Здорово, Мормыль! — проговорил он таким тоном, как будто очень удачно пошутил и ждет теперь, чтобы все присутствующие оценили его шутку. Голос у этого человека оказался неожиданно густым и басовитым, и это почему-то не понравилось Мормышкину.

— Для кого Мормыль, а для кого — Константин Михалыч! — ответил он привычно. — Ну, показывай свои кости!

— Мои кости? — Незнакомец еще больше развеселился. — Ну, это как поглядеть… Давай, Константин Михалыч, проходи к Макарию, будем смотреть кости!

Мормышкин неуверенно прошел в глубь павильона, приблизился к огромному бородачу и посмотрел на него выжидательно.

— Хлипкий он какой-то! — проговорил бородач. — В чем только душа держится!

Если у того, первого человека при мелком и худощавом телосложении голос был удивительно мощный и басовитый, то у этого бородатого великана, наоборот, он был неожиданно тонкий и визгливый, как у скандальной женщины среднего предпенсионного возраста или у хулиганистого подростка.

— Ты не смущайся, Макарий! — успокоил его мелкий. — Это только с виду он хлипкий, а так — ничего, вытерпит!

— Вы это про что рассуждаете? — испуганно осведомился Константин. — Где мои кости?

— А вот это мы сейчас и посмотрим! — проговорил бородач и неожиданно ухватил Мормышкина левой рукой за шкирку, как кошка хватает котенка, чтобы перенести его на новое место жительства.

Мормышкин заболтал ногами в воздухе, пытаясь найти точку опоры, но это решительно не получалось. Бородач легко держал его левой рукой, а в правой у него оказался здоровенный мясницкий тесак в плохо отмытых пятнах крови. В следующую секунду он шмякнул Константина на колоду, как баранью тушу, и запыхтел, страшно вращая глазами. Тут же поблизости образовался его мелкий напарник и склонился над Мормышкиным, весело хихикая.

— Вы чего, мужики? — прохрипел Мормышкин, с трудом справившись со своим голосом. — Пошутили, и будет! Я костей хотел купить, для собачки… Зинка меня послала, баба моя! Если вы чего надумали — так зря, у меня и денег-то совсем мало! Зинаида мне на кости полтинник дала. Неужели из-за такой малости вы грех на душу возьмете?

— Верно говоришь, Мормыль, — неожиданно легко согласился мелкий, — пошутили — и будет!

В ту же секунду он перестал хихикать, неприятное веселье исчезло из его невыразительных глаз, они стали холодными и безжалостными, и незнакомец процедил:

— Что он сказал тебе?

— Кто сказал? Что сказал? — забормотал Мормышкин. — Вы это о чем говорите, мужики?

— Ты же сам сказал, Мормыль, — пошутили, и будет! — поморщился мелкий. — Так что теперь уж шутки в сторону. Отвечай по-хорошему, что он сказал тебе перед смертью…

В глазах Константина проступило понимание. Он вспомнил ночную дорогу, едва слышный шепот умирающего человека и понял, что оказался в неудачное время в неудачном месте и что визит в милицию и допрос — не самая большая цена, которую ему придется заплатить за то ночное происшествие.

— Вижу, что понял, — процедил мелкий бандит, вглядываясь в лицо Мормышкина. — Так что давай колись, рассказывай все…

Мормышкин молчал, и тощий бандит решил как следует припугнуть его:

— Колись, колись, Костя, иначе Макарий тобой займется как следует! Ему не привыкать… разделает тебя по всем правилам мясницкой науки — на окорок, филей, тонкий край и прочие подходящие части. Ну а что останется — сам понимаешь, на кости для собак!

Константин почувствовал, как многочисленные ледяные мурашки побежали по его спине. Положение его было не просто ужасное — оно было совершенно безвыходное.

Мормышкин никогда особенно не отличался умом, однако вместо ума у него было сильно развитое звериное чувство опасности, и это чувство включилось на полную мощность.

Если он сейчас расскажет этим страшным людям все, что узнал той ночью, — они его тут же убьют как ненужного и опасного свидетеля. Если же не расскажет — тоже убьют, но сперва сделают с ним такое, о чем и подумать страшно…

Он собрался было с силами, набрал полную грудь воздуха, чтобы позвать на помощь, но мелкий бандит своевременно угадал его намерения и незаметным движением руки включил магнитофон, из которого полилась громкая восточная музыка.

— А вот кричать не надо, — ухмыльнулся бандит, пристально разглядывая Константина. — Все равно никто не услышит… а если и услышит — не сунется сюда! Мало ли что мы тут делаем? Может, свинью режем или барашка забиваем!

— Я… ничего… не знаю… — с трудом выдохнул Мормышкин. — Вот те крест, ничего…

— Врешь, Мормыль! — рявкнул бандит. — А я, Мормыль, очень не люблю, когда люди мне врут! И Макарий не любит!.. Правда, Макарий? — Он бросил косой взгляд на огромного бородатого мясника, и тот кивнул и облизнул губы удивительно красным языком. Казалось, что во рту у него не язык, а кусок сырого мяса.

— Последний раз спрашиваю: что тебе сказал Сырой перед смертью? — выдохнул он прямо в ухо Мормышкина.

Бандит замолчал, выжидая. Громкий голос из колонок распевал что-то приторно-сладкое, как пахлава.

— Кто… такой… Сырой? — натужно проговорил Константин. — Не знаю… никакого… Сырого!

— Ах не знаешь? — зло процедил бандит. — Сырой — это Толи Сыроежкина кликуха! Скажешь еще раз, что не знаешь, — Макарий примется за твою разделку! — Он перемигнулся с мясником, и тот поднял свой тесак и снова кровожадно облизнулся.

— Не надо! — вскрикнул Мормышкин. — Я расскажу! Я все расскажу! Только пускай он отойдет!

— Нет, Костик, Макарий никуда не отойдет! Он будет тут, рядышком стоять, чтобы у тебя память лучше работала! И все, хватит попусту языком трепать, хватит наше время тратить, давай выкладывай, что тебе Сырой рассказал перед смертью!

— Где тут искать этого узбека? — пробормотала Надежда Николаевна, озирая рыночные ряды и павильоны. — Ну, Галка, умеет она человека озадачить!

После обеда Галка имела долгую телефонную беседу со своим доктором. Подученная Надеждой, она разговаривала с ним на повышенных тонах и добилась некоторых процедур, причем, как с гордостью сообщила Надежде, за те же деньги. Доктор если и не признал, что за случившееся с Галкой берет на себя вину клиника, то не стал этого безусловно отрицать. Скорее всего скандальная пациентка ему тоже надоела, и он решил поскорее от нее избавиться. Так или иначе, решили попробовать кое-что новенькое, для этой цели завтра с утра Галка должна была прибыть в клинику.

Сейчас же, после разговора с доктором, Галина снова отправила Надежду на рынок. На этот раз, правда, она была вежлива и деликатна.

— Понимаешь, Надя, Иван Петрович сказал, что для хорошего заживления мне нужны магний, кальций, фосфор и особенно железо… да, и еще калий…

— Что же он тебе советует — жевать металлическую арматуру? — недовольно осведомилась Надежда. — Знаешь старый анекдот: «Доктор велел мне пить железо, я пропил уже две железные кровати — ничего не помогает…»

— Очень глупый анекдот! — поморщилась Галина. — Все эти металлы и микроэлементы присутствуют в сухофруктах, особенно в кураге. Кроме того, в ней много витаминов…

— Ну да, курага очень полезна, — вздохнула Надежда. — А главное, от нее не растолстеешь…

— Ну так вот. — Галина смущенно потупилась. — Мне, конечно, очень неудобно тебя гонять, но не могла бы ты еще раз сходить на рынок и купить там кураги?

— Ладно, — неожиданно легко согласилась Надежда. — Чем быстрее ты поправишься, тем быстрее мы отсюда уедем!

И поморщилась, вспомнив про противного майора Семена Ивановича.

Была еще одна причина, по которой она так легко согласилась отправиться на рынок: сидеть взаперти ей было скучно и неинтересно, а в городе она надеялась проверить кое-какие свои умозаключения. Которых, если честно, было не много.

Конечно, сыграло свою роль и то, что подруга на этот раз обратилась к ней вполне вежливо и тактично.

Однако как раз тактичности Галине хватило очень ненадолго. Едва Надежда Николаевна согласилась пойти на рынок за курагой, ее словно подменили.

— Только имей в виду, — продолжила она таким тоном, как будто инструктировала прислугу, — ни в коем случае не покупай импортную искусственную курагу…

— Какую? — удивленно переспросила Надежда. — Разве курага бывает искусственная? Я всегда считала, что курага — это натуральные сушеные абрикосы!..

— Ну да, абрикосы! — поморщилась Галка, недовольная тем, что ее перебили. — Ну, не искусственная, но эта турецкая курага, которая продается на каждом шагу, она производится промышленным способом и пропитывается каким-то химическим составом, чтобы была мягче и вкуснее. Ты знаешь, она такая чистая… — При этих словах Галина поморщилась.

— Так это же хорошо, — проговорила Надежда.

— Ничего хорошего! — авторитетно возразила ей подруга. — В ней нет никаких полезных веществ, мне знающие люди говорили! Нужно покупать домашнюю курагу, собранную и засушенную вручную. Она, конечно, гораздо грязнее, кроме того, очень жесткая… Узбеки сушат ее в естественных условиях, на крышах своих домов под прямыми лучами солнца, ты понимаешь?

— Не понимаю, как же ты ее будешь есть, если сама говоришь, что она грязная и жесткая, — проворчала Надежда.

— Ну что за глупые вопросы? Разумеется, я ее вымою и размочу в кипятке! Зато в ней сохранились все ценные вещества, витамины и микроэлементы…

Надежда уже не рада была, что согласилась идти на рынок, но обещала так обещала.

— И где же я куплю эту твою замечательную грязную и жесткую курагу? — спросила она напоследок.

Галина, однако, не почувствовала в ее словах сарказма.

— Этой курагой торгует на рынке один старый узбек, — сообщила она авторитетно. — Кажется, его зовут Ахмет… или Мехмет… я точно не помню… В общем, найдешь, у людей спросишь…

Надежда поскорее ушла, чтобы не наговорить Галке гадостей, потому что очень хотелось.

Путь ее лежал мимо той самой злополучной аптеки, где поругалась она с аптекаршей в вечер своего приезда в город Козодоев, да поразят его все казни египетские.

Витрину давно починили, и, заглянув в чисто вымытое стекло, Надежда Николаевна увидела, что вместо хамской Лариски стоит за прилавком другая девушка — похудее и поприветливее с виду. Что ж, начальница свою угрозу выполнила.

Надежда Николаевна испытала непонятное удовлетворение и пошла дальше. И вскоре поравнялась с кафе «Мальвина». Надежда вспомнила приветливую хозяйку кафе, которая откликалась на имя Маша, вспомнила вкусные булочки с марципаном и отличный кофе и решила зайти. Булочка после обеда — это уже чересчур, но кофе она вполне может себе позволить. Черный, но с сахаром.

И каково же было ее удивление, когда за стойкой кафе обнаружила Надежда ту самую Лариску из аптеки! Ну и правда — маленький город Козодоев! Бывшая аптекарша выглядела почти прилично в синенькой скромной блузочке и аккуратной белой наколке — чувствовалась опытная рука хозяйки.

— Здрасте! — брякнула в удивлении Надежда. — А где Зоя?

Она тут же сообразила, что умная Маша, должно быть, отослала племянницу подальше от Козодоева, чтобы не замучили девчонку в милиции допросами да не припаяли ей какой-нибудь статьи. И взяла Маша на место Зойки вот эту чувырлу.

— Вам чего? — нелюбезно спросила Лариска и скривилась, как будто съела целиком лимон без сахара.

Все ясно — тоже узнала Надежду.

— Да вот, — помедлила Надежда, — хотела кофе выпить…

И подумала, что как раз кофе ей совершенно не хочется. Пропало желание принимать что-то из рук этой неприятной особы. Еще добавит чего в чашку… Или вообще плюнет, с нее станется.

Лариска повела себя странно. Она подошла к двери подсобки, что располагалась за стойкой, послушала немного, потом вернулась к стойке и прошипела Надежде:

— А ну вали отсюда, тетя!

— Что-о? — Надежда удивилась, но не очень сильно, она уже успела изучить характер скандальной девицы.

— Что слышала! — ответила Лариска. — Она меня с работы уволила, а я ей кофе заваривать стану!

— Тебя с работы уволили, потому что ты грубиянка и работать не хочешь! — Надежда говорила громко, не стесняясь. — И отсюда тоже уволят, это я тебе точно скажу! Потому что жизнь ничему тебя не учит, не можешь свой характер поганый преодолеть!

— Да я! — Лариска схватила стакан с соком и хотела уже плеснуть его в Надежду.

— Что здесь происходит? — В дверях подсобки стояла Маша.

— Мальвина Владимировна, я не виновата! — заверещала Лариска. — Она первая скандалить начала!

— Персонал у вас никуда не годится! — отрезала Надежда. — Девушка груба и неумела, отвечает дерзко, вместо того чтобы выполнять свои прямые обязанности. Она у вас всех клиентов распугает, будут вечно парни у стойки вертеться, не всем это нравится.

В зале и правда было пустовато.

— Я разберусь, — нахмурилась Маша. — А вы кофе хотели? Сама вас обслужу! Лара, иди пока, товар разбери…

Инцидент был бы исчерпан, если бы идиотка Лариска сумела промолчать. Но она подбоченилась и заорала в голос:

— Да какие парни? Эта зараза все врет, не было никаких парней! Мальвина Владимировна, я вообще замуж выхожу!

— Замуж? — Надежда сильно рассердилась на «заразу», только так можно объяснить, что ей изменила обычная сдержанность, да и вообще обитатели славного города Козодоева сильно действовали ей на нервы. — Уж не за Валерку ли?

— А вам что? — вызверилась на нее Лариска.

— Мне ничего, да только за Валерку замуж ты точно не выйдешь, — заявила Надежда с вполне объяснимым злорадством в голосе.

Она вспомнила подслушанный разговор противного Валерки с Верой, продавщицей из хозяйственного, и добавила:

— Валерка теперь к тебе и близко не подойдет, можешь про него забыть!

— Лара, уйдешь ты наконец? — Похоже, Мальвина тоже потеряла терпение.

— Я тоже пойду! — объявила Надежда Николаевна. — Что-то мне у вас не нравится…

Развернулась и вышла, не прощаясь. И, проходя строевым шагом мимо окон кафе, заметила, что с той стороны прилипла к стеклу женская физиономия. Та самая тетка, что сидела в прошлый раз в резиновой шапочке и едва не сожгла волосы краской.

Сегодня с головой было все в порядке, тетка держала на весу растопыренные ладони. Ногти были покрыты ярко-красным лаком. Она смотрела через стекло на Надежду раскрыв рот, и в глазах ее был самый настоящий страх.

— Черт знает что! — Надежда была недовольна всем на свете — мерзкой Лариской, этим городом, своим несдержанным поведением. Нужно было сразу же, увидев эту Тюлькину за стойкой, развернуться и уйти. Она же снова позволила втянуть себя в глупый скандал.

В нервах она проскочила нужный поворот к рынку и осознала себя совсем на другой улице.

Надежда остановилась на ближайшем перекрестке и решила определиться на местности. Спрашивать дорогу у местных жителей ей не хотелось — пообщалась уже сегодня, на весь день хватит!

— Здравствуйте, Надежда Николаевна, — раздался сзади приятный мужской голос. — Какими судьбами вы тут?

Надежда повернулась на голос, и нахмуренное чело ее мгновенно разгладилось — она узнала Сергея Сергеевича. Не то чтобы она сильно обрадовалась, но из всех жителей города Козодоева он вызывал у нее наименьшую неприязнь.

Тотчас на Надежду совершили легкую атаку на уровне колен — спаниель Маркиз с разбегу ткнулся носом.

— Дорогой, — умилилась Надежда и потрепала собаку за ушами.

Хотя разговаривать ей с Сергеем Сергеевичем не хотелось, Надежда улыбнулась как можно приветливее, вспомнив историю, которую рассказала ей позавчера в пансионате дежурная Нина.

Человек пережил зверское убийство любимой дочери, а потом и жена от горя умерла. И что с того, что было это десять лет назад? Такое не забывается…

Так что на фоне его горя Надеждины злоключения кажутся невинными детскими шалостями.

— Да вот, — Надежда развела руками, — хотела кофе выпить, да не получилось. А потом на рынок надо, подруга просила…

— О, так я могу помочь! — обрадовался Сергей Сергеевич. — Позвольте пригласить вас на чашку кофе. Тут рядом есть замечательное заведение…

Он смотрел на нее дружески, морщинки возле глаз разбегались лучиками. Приятный немолодой мужчина, к тому же очень одинокий… И Маркиз очень милый… Надежда не нашла причины отказаться.

Сергей Сергеевич деликатно взял ее под локоть и подтолкнул в сторону. Они прошли примерно метров двести, потом свернули в переулок. Маркиз весело бежал впереди, изредка оглядываясь, как будто говоря — ну что же вы, давайте быстрее!

«Заведение» оказалось узким темноватым подвальчиком, к двери без всякой вывески вели четыре крутых ступеньки.

— Не стесняйтесь, — сказал Сергей Сергеевич, — кофе тут отменный.

Помещение было такое темное, что с их места виден был только соседний столик. Спаниель Маркиз улегся рядом, Сергей Сергеевич махнул рукой куда-то в темноту, и через некоторое время смуглый молчаливый мужчина принес две крошечные чашечки кофе и два запотевших стакана холодной воды.

«Как украл, — подумала Надежда с неудовольствием, — что тут пить-то, в этих наперстках».

Однако вслух ничего не сказала. Она решала в уме сложную задачу: сказать или не сказать Сергею Сергеевичу, что она в курсе его давних семейных проблем, выразить ему соболезнование или уж не стоит бередить рану? По всему выходило, что не стоит, еще подумает, что она лезет ему в душу.

Сергей Сергеевич отхлебнул из чашки крошечный глоток и зажмурился. Надежда сделала то же самое. Ей показалось, что все задрожало перед глазами. Причем качнулись не только стены подвала, было такое ощущение, что заколебался весь окружающий Надежду мир.

Покачался и встал на место. Только стал другим. Или она смотрела на него теперь другими глазами. Окружающие предметы стали четче и яснее, Надежда видела их теперь под другим углом.

— Нравится? — пробился к ней голос Сергея Сергеевича.

— Очень крепкий, — призналась Надежда, — непривычно как-то.

— Да, такой кофе пьют не часто, — согласился ее собеседник, — вы не спешите. Как поживаете, Надежда Николаевна?

Надежда была не из тех людей, которые начинают вываливать свои проблемы малознакомому человеку.

Ни к чему это. Поэтому она сказала, что поживает неплохо, и перевела разговор на другое:

— Есть какие-нибудь новости насчет парка? Удастся его отстоять?

— Да вот, — Сергей Сергеевич погрустнел, — все так сложно. Когда в деле замешаны очень большие деньги, тут уж не до интересов жителей. Что мы можем сделать? Ну, можем протестовать, конечно, да кто людей станет слушать?

— А что говорит мэр, администрация…

— Ну, я вам открою тайну, только это давно уже стало секретом Полишинеля, — желчно рассмеялся Сергей Сергеевич, — уже все знают, что мэр города Андрей Павлович Зимин очень заинтересован в строительстве этой дороги. Сколько денег ему обещано конкретно — этого не скажу, но вести дорогу через парк получается ближе и дешевле. Стало быть, чем больше выгоды получат инвесторы, тем больший процент получит мэр. Простая математика! Кому уж тут дело до старого парка и полуразрушенной усадьбы! Историки и краеведы могут хоть криком кричать, хоть волосы на себе рвать, никто их не услышит…

— В Москву сообщить, — неуверенно предложила Надежда.

— Да что вы! — Сергей Сергеевич махнул рукой. — Кто там станет разбираться! Тем более что все наверняка схвачено!

— Верно… — согласилась Надежда, и спаниель Маркиз вздохнул внизу тяжело.

— А как жалко… — пробормотал Сергей Сергеевич, — я ведь родом из этих мест, помню, когда парк еще был вполне ухоженным… И дом стоял под крышей. Бабушка мне рассказывала, что после революции имение это не разграбили, не подожгли. Нашелся среди комиссаров умный человек, сразу оформили как народное достояние и вселили туда детский дом. Ну, вывезли, конечно, мебель там, посуду, картины. Однако кое-что осталось. Потом была там трудовая колония, потом вроде школа или курсы какие-то для красноармейцев. В войну основное здание немцы не то разбомбили, не то при отступлении взорвали. Остались флигель да конюшни. Подлатали кое-как и устроили там интернат для инвалидов. И парком кто-то потихоньку занимался — деревья старые спиливал да траву косил. Потом перевели инвалидов куда-то, а здание потихоньку в упадок пришло. Уж не восстановить… Но парк-то можно спасти… Жалко деревья…

— Жалко, — откликнулась эхом Надежда.

Они допили кофе и распрощались. Сергей Сергеевич сказал, что был рад ее повидать, и Маркиз приветливо тявкнул на прощание.

Дорогу на рынок ей указал молчаливый смуглый хозяин, когда закрывал за ними дверь.

И вот теперь Надежда Николаевна в растерянности шла по рынку, бормоча себе под нос:

— И где же мне тут искать этого узбека?

На глаза ей попался знакомый хозяйственный магазинчик.

Надежда зашла внутрь магазинчика и увидела молодую продавщицу Веру — ту самую, у которой были сложные отношения с местным донжуаном Валерой.

Увидев Надежду Николаевну, Вера приветливо улыбнулась, так что на щеках у нее появились ямочки:

— Здрасте! Чем вам сегодня помочь? У нас клеенки хорошие завезли, под натуральное полотно…

— Нет, Верочка, у меня сегодня другая задача. Тут где-то на рынке какой-то старый узбек торгует натуральной курагой и другими сухофруктами. То ли Ахмет, то ли Абдула… не знаешь его, случайно?

— Узбек? — Вера наморщила лоб в раздумье. — Вот там, напротив, торгует какой-то, только я не знаю — узбек он, или таджик, или вообще туркмен. Зовут, правда, Юсуф…

— Может, и Юсуф, — охотно согласилась Надежда. — Может, моя подруга перепутала имя…

Она поблагодарила Веру, вышла из магазинчика и подошла к расположенному напротив ларьку. Ларек как назло был закрыт, на окошечке висела записка: «Буду чирез час».

— Ну вот, — огорчилась Надежда. — Еще час дожидаться!

— Вам дядя Юсуф нужен? — осведомилась проходившая мимо черноволосая женщина. — К нему племянник из Андижана приехал, он не скоро вернется…

— Да мне не сам он нужен, я у него купить кое-что хотела… — машинально отозвалась Надежда.

— Так вон там еще один такой же ларек есть. — Женщина указала ей на павильончик метрах в двадцати. — Там еще и лучше… мясо всегда свежее, и выбор…

— Спасибо, — пробормотала Надежда и отправилась в указанном направлении.

Только на полпути к ларьку она осознала, что женщина сказала ей о свежем мясе. Простите, при чем тут мясо, если ей нужны сухофрукты, конкретно — курага?

Все же она подошла к ларьку и увидела на его двери колоритную вывеску: «Мяса. Курыца. Свиньина».

Из-за двери ларька доносилась громкая, густая и слащавая восточная музыка.

Мясо Надежде было не нужно. Ей его просто негде было готовить. Однако она предположила, что по странному капризу непостижимой восточной души здесь же наряду с «курыцей и свиньиной» торгуют и настоящими восточными сухофруктами. Ведь не зря же ее послала сюда общительная восточная женщина!

Она постучала костяшками пальцев в дверь ларька, чтобы проверить свое предположение.

Однако никто ей не открыл, что было неудивительно — из-за громкой музыки Надежда и сама-то не услышала своего стука.

Она постучала еще раз, посильнее — и снова без всякого результата. Хотела было уже уйти несолоно хлебавши, но на всякий случай дернула дверь.

В первый момент дверь не поддалась. Надежде показалось, что дверь заперта, и она хотела уже уйти, но вдруг замок как-то странно щелкнул, и дверь ларька немного приоткрылась.

— Есть тут кто-нибудь? — проговорила Надежда Николаевна, заглянув внутрь.

Ей ответила только прежняя восточная музыка, которая стала теперь просто оглушительной.

— Ну как можно так громко это слушать! — недовольно пробормотала Надежда Николаевна. — Это ведь просто оглохнешь!

Она протиснулась внутрь ларька, вглядываясь в полутьму и пытаясь что-то в ней разглядеть, и громко, чтобы перекричать назойливую музыку, повторила:

— Есть тут кто живой?

Глаза еще не привыкли к слабому освещению. Надежда Николаевна с трудом разглядела в полуметре перед собой какую-то удивленную физиономию с выпученными глазами и коротким вздернутым носом и обратилась к этой физиономии:

— Извините за вторжение, вы не торгуете сухофруктами? Мне нужна курага, настоящая курага, домашняя… у меня подруга лечится, так ей врач прописал такую курагу…

Курносая физиономия никак не отреагировала на ее слова и даже не шелохнулась. Она продолжала безмолвно пялиться на Надежду Николаевну, что, безусловно, было очень невежливо.

Тут глаза Надежды освоились с окружающей полутьмой, и она с ужасом поняла, что разговаривает с отрубленной свиной головой, лежащей на прилавке напротив двери. Позади этого прилавка на ржавых железных крючьях были развешаны бараньи и свиные туши, окорока и прочие части невинноубиенных животных. Никакими сухофруктами в этом ларьке буквально не пахло.

Надежда машинально извинилась перед свиной головой и уже хотела убраться восвояси, пока ее не отчитали за незаконное вторжение, как вдруг сквозь грохот восточной музыки и слащавый голос, завывающий свое бесконечное «хабиби», до нее донесся какой-то жалобный, умоляющий о помощи возглас.

Надежда Николаевна была женщиной отзывчивой. Она не могла оставить мольбу о помощи без ответа. Может быть, подумала она, с хозяином этого ларька случился сердечный приступ и ему нужна срочная медицинская помощь? А может, его оглушила эта ужасная музыка?

Муж Надежды Сан Саныч очень эту сторону характера своей жены не одобрял и называл ее не отзывчивостью, а неуемным любопытством и стремлением вмешаться не в свое дело, причем когда ее, Надежду, об этом совершенно не просят. Любопытство, как известно, сгубило кошку, и ее, Надежду, когда-нибудь погубит. Потому что не все люди любят, когда вмешиваются в их личные дела, от некоторых можно и получить.

Надежда в этом вопросе с мужем была не согласна, но взяла себе за правило с ним не спорить. А лучше вообще ничего не говорить — так оно спокойнее.

Так или иначе, сейчас она бросилась на помощь.

Она обогнула прилавок, раздвинула болтающиеся под потолком туши и увидела в задней части ларька сцену, достойную кисти Иеронима Босха или на худой конец какого-нибудь среднего фильма ужасов.

Возле дубовой колоды стоял огромный человек в заляпанном кровью фартуке, с густой черной бородой и длинными, как у гориллы, волосатыми ручищами. В одной руке этот монстр держал мясницкий топор, другой же придерживал распластанного на колоде перепуганного человека, который показался Надежде смутно знакомым. Приглядевшись, она узнала взъерошенные кошачьи усы, торчащий изо рта золотой зуб и поняла, что перед ней Константин Мормышкин, тот бедолага, с которым она столкнулась недавно в коридоре местной милиции. Лицо Мормышкина было совершенно белым от страха, что ничуть не удивительно, учитывая его бедственное положение.

Еще мгновением позже Надежда заметила третьего участника ужасной сцены, шустрого и подвижного мужичка со злыми и странно-веселыми глазами. Почему-то Надежда сразу поняла, что он-то как раз тут и есть главный.

— Последний раз спрашиваю: что тебе сказал Сырой перед смертью? — процедил этот подвижный мужичок, склонившись над Мормышкиным. — Лучше говори, а не то…

Тут он повернул голову и заметил Надежду.

— А это еще кто? — вскрикнул он удивленно.

— Я хотела сухофруктов купить… — пробормотала Надежда, попятившись к двери. — Настоящей домашней кураги…

— Кураги?! — повторил бандит с непередаваемой интонацией. — Макарий, ты что, дверь не закрыл?

— Да закрывал я ее, — отозвался бородач. — Да там замок, сам знаешь, хреновый… давно менять его надо…

— Менять надо, это точно… — процедил мелкий бандит. — И не только замок…

— Я ничего не видела… — быстро залепетала Надежда и сделала еще один маленький шажок к двери. — Ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знаю…

На душе и в желудке у нее стало очень нехорошо. Возможно, от запаха сырого мяса.

— И не узнаешь, тетя! — отозвался бандит и цепким уверенным взглядом измерил расстояние между собой и Надеждой.

Рука его, как отдельное живое существо, скользнула за пазуху.

Надежда еще немного отступила, и вдруг на ее плечо легла чья-то тяжелая и холодная рука.

Надежде стало страшно как никогда в жизни. Она поняла, что сейчас все для нее кончится, и подумала, что нужно очень постараться, чтобы найти смерть в таком неподходящем, неприятном месте — в мясном ларьке на рынке провинциального городка, между свиными тушами и мясными полуфабрикатами…

Говорят, в последний момент перед глазами человека за одну секунду, да что там — за ничтожную долю секунды пробегает вся его жизнь. С Надеждой Николаевной такого не произошло. Она в этот ужасный миг вспомнила, что так и не успела постирать занавески, протереть зеркало в прихожей и не завершила еще много столь же нужных и неотложных хозяйственных дел.

Из этого можно сделать три совершенно разных вывода: либо рассказы о последних секундах жизни вранье и ерунда, домыслы третьесортных литераторов, либо Надежда Николаевна Лебедева совершенно нетипичный человек и у нее все не как у людей, либо же этот момент все же не самый последний в ее жизни.

Она решила из этих трех выводов избрать третий, самый оптимистичный, и побороться за свою жизнь.

Сбросив со своего плеча руку незнакомца, Надежда резко развернулась… и увидела за спиной тяжело раскачивающуюся свиную тушу, на которую наткнулась, отступая к двери.

Туша не представляла для нее никакой опасности, однако радоваться было рано, ей вполне хватило бы и двух врагов.

Тощий бандит выдернул руку из-за пазухи, и в ней сверкнуло лезвие складного ножа. Мясник поднял свой топор, и Надежда с ужасом увидела на нем засохшие пятна крови…

Но в тот же миг боковым зрением она заметила на полу под прилавком темно-красный огнетушитель.

Этот огнетушитель заставил приобрести хозяина мясного ларька пожарный инспектор Валидолыч, который регулярно по пятницам наведывался в ларек и уходил оттуда через полчаса, прижимая к груди пакет с окороком и парной вырезкой.

Не раздумывая Надежда схватила огнетушитель, направила его раструб на приближающегося к ней бандита и рванула клапан, как ее учили на занятиях по гражданской обороне, когда она трудилась в родном НИИ, где окружали ее приличные интеллигентные люди с высшим образованием, которым не приходило в голову воровать друг у друга сумки, душить друг друга цепью и резать мясницким ножом.

Огнетушитель был просроченный и поэтому обошелся мяснику недорого. Естественно, он не сработал.

Бандит, криво усмехаясь, надвигался на Надежду, а за его спиной маячил бородатый мясник со своим ужасным топором. Из последних сил Надежда швырнула огнетушитель в приближающегося бандита…

Тот машинально подхватил темно-красный цилиндр, удержал его на весу…

И вдруг просроченный огнетушитель очнулся, вспомнив свои служебные обязанности. Он заклокотал, затрясся, и из металлического раструба забила мощная струя густой белой пены. Конечно, законы физики работают непреложно повсюду в мире, даже в мясном ларьке на провинциальном рынке. Огнетушитель представлял собой небольшой реактивный двигатель, проще говоря — ракету. Выбрасывая из раструба струю пены, сам огнетушитель со страшной силой полетел в обратную сторону, свалив с ног тщедушного бандита. Темно-красный цилиндр завертелся на полу ларька, выплевывая белую пену, и ударил по ногам огромного бородатого мясника. Тот тоже упал, причем угодил прямиком на своего хлипкого напарника, всем весом придавив его к грязным доскам пола. Густая пена покрыла обоих бандитов, как свежий сугроб, временно лишив их обзора и подвижности.

Надежда Николаевна мгновенно опомнилась. Она была спасена… или хотя бы получила маленький шанс на спасение. В первую секунду она метнулась было к двери ларька, но затем вспомнила про несчастного Мормышкина и сменила направление.

Подскочив к мясницкой колоде, она схватила Константина за локоть и попыталась поднять. Тот, однако, находился в полной прострации и не осознавал происходящее. Тогда Надежда изо всех сил влепила ему звонкую пощечину.

Мормышкин охнул, хлопнул глазами и пришел в себя. Вскочив на ноги, увидел пенный сугроб на полу и барахтающихся в нем бандитов и рванулся прочь — но не к входной двери, а к задней, через которую его недавно втащили в этот ларек.

Эта дверь действительно была ближе, и Надежда Николаевна бросилась за Мормышкиным.

Через секунду они были на улице, позади ларька.

Сообразительный Константин подхватил валявшийся поблизости кол и подпер им дверь. Затем он припустил прочь от опасного места на максимальной скорости.

Надежда на секунду растерялась, но Мормышкин оглянулся на нее и выкрикнул:

— Давай за мной! Они сейчас выберутся!

В этих словах была несомненная правда, и Надежда помчалась следом за Мормышкиным с неожиданной для немолодой и неспортивной женщины прытью.

Константин хорошо знал окрестности рынка.

Он прошмыгнул между двумя сараями, пролез в какую-то калитку, пересек чужой двор, раздвигая развешенное на веревках белье, выскочил из этого двора через щель в заборе и побежал по тропинке между двумя высокими деревянными заборами, при этом на голове у него остался сорванный с веревки атласный лифчик телесного цвета.

Надежда мчалась за ним, стараясь не отставать.

В обычное время она не смогла бы проделать этот путь даже на замедленной скорости, но сейчас ее организм выдал все свои скрытые резервы и совершил возможное и невозможное, поставив личный рекорд в беге по пересеченной местности.

Пробежав по тропинке метров пятьдесят, Мормышкин снова проскользнул в щель между досками, Надежда последовала за ним и оказалась перед одноэтажным кирпичным строением без окон. Константин пригнулся, открыл низенькую дверцу и нырнул в темный лаз. Надежда пролезла следом и наконец перевела дыхание.

Вскоре ее глаза привыкли к полутьме, и она увидела, что находится в просторном полуподвале. Часть его была завалена углем, другая же часть свободна, здесь валялись пустые ящики и мешки.

Мормышкин сидел на одном из этих ящиков и удивленно разглядывал Надежду Николаевну.

— Здесь они нас не найдут, это место никто, кроме меня, не знает… А где это я тебя видел? — спросил он наконец.

— В милиции. Мы там в коридоре встретились, вас на допрос вызывали, и меня тоже…

— А, точно! — Лицо Мормышкина посветлело. — То-то я смотрю — лицо знакомое! А как тебя в этот ларек-то занесло?

— Случайно, — честно призналась Надежда. — Я узбека одного искала, который курагой торгует… ну, да это не важно!

— Ну это как же мне повезло! — дошло наконец до Мормышкина. — Если бы не ты…

— Вообще-то мы вроде на брудершафт не пили!.. — скривилась Надежда Николаевна.

— Чего?! — переспросил Константин. — Какой такой бодершафт? Я такую бодягу вообще не пью, а сегодня и вовсе как стеклышко, хотя, конечно, после такой истории немножко бы не помешало…

— Это я к тому, что мы на ты не переходили.

— Да? — удивился Мормышкин. — Мне так как-то сподручнее. Мы люди простые, темные, до начальства не доросли. Но если вы так хотите, то я, конечно…

— Ну, это тоже не важно, — отмахнулась Надежда. — Лучше скажите, чего от вас хотели эти головорезы?

— Ой, тетя, лучше вы меня про это не спрашивайте! — пригорюнился Мормышкин. — Тут такое дело, что от него лучше подальше держаться! Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь!

— Но я уже так или иначе оказалась в это дело замешана, — напомнила ему Надежда Николаевна. — Теперь эта жуткая парочка меня тоже наверняка будет искать…

— Очень даже запросто, — согласился Мормышкин. — И я вам, конечно, премного благодарен. Однако лишнее сказать тоже не могу.

— Но это как-то связано с тем делом, по которому вас в милиции допрашивали? — догадалась Надежда.

— Ну да, связано… — нехотя признался Мормышкин. — Хотя то дело не сейчас началось и не сегодня кончится. Дело то давнее, и большие люди в нем замешаны. Так что очень вам не советую в него влезать, ничего хорошего из этого не получится!

Он немного помолчал, а потом проговорил с неожиданным интересом:

— А вы-то сами, извиняюсь, конечно, по какому делу в милиции находились?

— Да вызывали как свидетеля по одному делу… — неопределенно ответила Надежда.

— Ой, да я же знаю, по какому! — оживился Константин. — Это ведь не иначе как у вас Юрка Костоломов сумку ночью вырвал!

— У вас в городе все всё знают… — поморщилась Надежда Николаевна. — Ничего не утаишь…

— Это точно, — расплылся Мормышкин. — Город у нас маленький, все про всех известно! Значит, выходит, вас по делу о Юркином убийстве допрашивали…

— Ну, допустим…

— А ведь я Юрку-то той ночью видел!

— Видели? — удивленно переспросила Надежда. — А что же вы в милиции про это не рассказали?

— А меня про то дело никто не спрашивал. А сам рассказывать я не дурак. Кто это сам в милицию побежит лишнее говорить?

— Так все же, где и когда вы его видели?

— Да вот, понимаешь, какое дело — заговорил Мормышкин, наклонившись к Надежде, — было это часа в четыре утра. Мы с напарником тут в одном месте работали… на складе…

— Грабили, что ли, склад этот? — догадалась Надежда.

— Ну, не то чтобы грабили… но кое-что выносили, с разрешения хозяина, значит… — уклончиво ответил Мормышкин. — Но там такое дело, что днем эти вещи выносить несподручно — вдруг кто заметит… в общем, огласка хозяину нежелательна…

— Ясно. — Надежда сообразила, что Мормышкин, как всегда, занимался скользкими темными делишками.

— Короче, стою это я, по сторонам посматриваю — на всякий пожарный, чтоб никто посторонний случайно не приперся, вдруг слышу — мотоцикл подъехал. Я из-за угла тихонько выглянул, а там фонарь горит, и под фонарем этим узнал я Юрку Костоломова. И выходит к нему тут один такой…

— Кто? — не выдержала Надежда.

— А я знаю? — огрызнулся Мормышкин. — Мужик или парень, росту высокого, в куртке темной с капюшоном. Как его разглядишь, особенно в темноте? Юрка, значит, и говорит ему — чего, мол, звал? А тот что-то тихо отвечает, прямо шепчет. Юрка тоже потише стал говорить. А этот отвечает и все кашляет. Так — кхе-кхе, как старик. Потом этот подсел к нему на мотоцикл, и уехали они.

— Так это же убийца и был! — вскричала Надежда. — Больше некому!

— А мне это зачем? — Мормышкин пожал плечами. — У меня своих забот хватает.

Он приоткрыл дверь и прислушался, потом сказал:

— Разбегаемся, тетя. Ежели чего, я вас не знаю.

— Я тоже, — буркнула Надежда.

* * *

Она шла домой осторожно, как сапер по минному полю. Однако все обошлось, никто ее не преследовал. И даже место дежурной в холле пансионата пустовало. Надежда порадовалась такой удаче и взлетела на второй этаж.

— Кто там? — привычно завела Галка.

— Да открывай ты! — рявкнула Надежда и с размаху бухнула ногой в дверь. — Мне твои «ктотамы» уже осточертели!

Галка поняла, что не время препираться через дверь, но как назло замок заело, так что Надежда еще обозвала ее тетехой, у которой руки не из того места растут.

Отперев наконец дверь, Галка догадалась отскочить в сторону, чтобы не быть сметенной могучим ураганом, именуемым Надеждой.

Ураганы вообще, как известно, называют женскими именами, и для этого есть основания.

Надежда с размаху пролетела полкомнаты и плюхнулась на диван.

— Надя, — Галка испуганно выглядывала из-за двери, — что с тобой случилось?

— Она еще спрашивает! — заорала Надежда, кровь которой так и бурлила, переполненная адреналином. — Она еще интересуется!

В коридоре послышались приближающиеся шаги, и Галка мигом захлопнула дверь.

— Надя, ты на себя посмотри! — несмело предложила Галка.

Надежда развернулась к зеркалу. Вид был что надо — волосы всклокочены, все лицо в грязных полосах, помада смазалась, куртка… так и есть, рукав полуоторван. Да еще вляпалась, видно, в уголь там, в подвале, куда привел ее Мормышкин, потому что на ковре остались от туфель отчетливые черные следы.

— Все из-за тебя, — с пафосом произнесла Надежда, — все мои неприятности из-за тебя! Если бы я не была такой отзывчивой дурой и не согласилась притащиться в эту Богом забытую дыру, то сидела бы теперь дома с котом на коленях и ждала мужа с работы! А теперь…

— Надя, тебя на рынке побили? — участливо спросила Галка.

— С чего ты взяла? — опомнилась Надежда. — У меня что, побитый вид?

— Нет, но у тебя на юбке кровь…

— Где? — Надежда вскочила с дивана и изогнулась. — Точно, только это не моя… ну вот, еще и юбка теперь пропала…

— А чья? — Галка не отступала. — Чья это кровь?

— Свиньина… Свининая… слушай, отстань, а? И так тошно…

— А почему если кровь свиная, то от тебя пахнет бараньими котлетами?

Когда хотела, Галка могла быть очень упорной. Но она не думала, что Надежда дошла уже сегодня до ручки.

— Та-ак… — Надежда встала с дивана, шмыгнула носом и засучила рукава, — та-ак…

Глаза ее излучали очень нехороший блеск. Галка почувствовала себя неуютно.

— Надя, ты успокойся, — пролепетала она, отступая к шкафу, — хочешь водички? Или соку?

— Компотика из кураги… — зловеще прошипела Надежда.

— Надя, ты из-за кураги так расстроилась? — встрепенулась Галка. — Там что-то на рынке случилось?

— Не произноси этого слова! — зарычала Надежда. — Ноги моей на этом рынке не будет!

— Ты же вроде за курагой шла, а не за мясом… — растерянно молвила Галка. — Ты меня извини, Надя, просто я запах баранины с детства не выношу…

Надежда раздраженно отмахнулась от дальнейших расспросов и скрылась в ванной.

Наутро Галка долго собиралась на встречу с доктором и наконец отбыла. Надежда вздохнула свободнее, переделала кое-какие мелкие дела — пришила оторванную пуговицу на блузке, простирнула кое-что из белья, почистила туфли и с грустью поглядела на измазанную юбку. Собиралась она пробыть в Козодоеве всего три дня, вещей взяла мало, и теперь, кроме юбки, остались у нее только брюки, да еще старые джинсы взяла на всякий случай, чтобы в поезде хорошее не трепать.

Что и говорить, с одеждой у нее плоховато. Тут в голову Надежде Николаевне пришла мысль, что Козодоев хоть и дыра, однако хоть одна-то химчистка в нем должна быть. Так что следует срочно ее найти, возможно, там и рукав на куртке сумеют пришить.

На улице сегодня солнца не было, небо затянули серые тучи, которые грозили пролиться дождем, поэтому Надежда натянула старые джинсы и кроссовки, а куртку позаимствовала у Галки. Раньше у них был один размер, но с тех пор как эта ненормальная решила помолодеть, она беспрерывно сидит на диетах, похудела на шесть килограммов и страшно кичится этим перед Надеждой.

Надежда примерила кожаную курточку — ого, фирменная… С тех пор как Игорь стал модным художником, его жена стала одеваться дорого, это уж точно. Курточка малость жала под мышками, но если не застегивать… Нет, как хотите, а Галке она тоже мала…

От этой мысли Надежда повеселела и спустилась в холл с улыбкой на губах.

За стойкой сидела Нина, которая сменила Аню. Надежда поздоровалась с ней приветливо, но не дождалась ответной улыбки.

— Вы извините, — спохватилась Нина, — мне сегодня настроение испортили с утра…

— Кто — муж или дети? — усмехнулась Надежда. — Большая семья иногда так доводит…

— Да нет, тут все нормально, я уж привыкла, — вздохнула Нина, — откуда и не ожидала. Пашку Зимина встретила.

— Это который мэра вашего сынок? — У Надежды Николаевны всегда была хорошая память. — Так вы же говорили, что уехал он из Козодоева десять лет назад, сразу же после той истории печальной.

— Точно так и было, — подтвердила Нина, — уехал тогда и пропал, ни в отпуск, ни на каникулы к родителям не приезжал. Где живет, с кем — нам неведомо было, у отца ведь его не спросишь, не в таких мы с ним отношениях, с мэром-то… Да, откровенно говоря, не слишком и интересно мне это было. Мы с Пашкой и в школе особо не дружили, а уж теперь-то и подавно… И сегодня утром иду я на работу, вдруг подкатывает машина черная, «мерседес», прет прямо по тротуару, выходит из него мужик молодой, весь упакованный по высшему разряду, да на меня и наткнулся. Ну, стоим нос к носу, я вижу — а это Павлик Зимин. Мордатый такой стал, но узнать можно. Я и говорю: «Здравствуй, Паша».

— А он? — с непонятным интересом спросила Надежда.

— А он поглядел так, как на пустое место, обошел меня, как будто я столб километровый на дороге или урна мусорная. Ничего не сказал и пошел себе. И ведь узнал же, паразит, сначала-то в глазах узнавание промелькнуло! Я очень мало изменилась, все говорят… И так мне обидно стало!

— Да брось ты, — по-свойски сказала Надежда, — ну что на всяких дураков внимание обращать? Ну, расслоение произошло, кто-то разбогател, кто-то остался как был. Умный человек нос не задирает, своего положения не подчеркивает, и так видно. А дурака прямо распирает.

— Ну что, трудно здрасте сказать? Я ведь если бы нос к носу с ним не столкнулась, то и не подошла бы. Он мне еще в школе не нравился… — вздыхала Нина.

— Ну и забудь, — посоветовала Надежда, — выброси из головы.

— Уже забыла! — повеселела Нина. — А вы куда собрались?

Надежда изложила свою заботу, и Нина тут же сказала ей адрес срочной химчистки, да еще и нарисовала, как туда пройти.

— Только сегодня у нас неспокойно, прямо и не знаю, как пойдете…

Надежда и сама слышала с улицы шум и крики.

— Вы бы подождали, — с сомнением сказала Нина. — Там сегодня какая-то демонстрация…

— Да ничего, — отмахнулась Надежда Николаевна. — Как-нибудь проскочу, это же все-таки не Москва…

Она вышла из пансионата, перешла улицу, прошла квартал в сторону городского центра и услышала доносящиеся из-за угла громкие голоса, крики, шум, напоминающий морской прибой.

Тем не менее она решила не возвращаться и свернула налево, на улицу Академика Тимирязева.

По улице выдающегося физиолога двигалась толпа. Толпа была не такая уж большая, может быть, человек восемьдесят или сто, однако она перегородила всю улицу и производила удивительно много шума. Демонстранты несли изготовленные от руки плакаты с надписями: «Сохраним старинный парк!», «Оставьте нам историю!», «Руки прочь от культурного наследия!» и прочее в таком же духе. На одном из плакатов было даже написано «Мэра Зимина в отставку».

Впереди толпы шел долговязый мужчина в расстегнутом плаще, с наброшенным на шею белым шарфом. Через равные промежутки времени он выкрикивал в мегафон хорошо поставленным голосом:

— Отстоим Державино! Двигающаяся за ним толпа дружно подхватывала:

— Дер-жа-ви-но!

Сбоку от демонстрации по тротуару шли три грустных милиционера. Один из них, с погонами капитана, время от времени без надежды на успех обращался к демонстрантам:

— Граждане, разойдитесь! Христом Богом прошу, разойдитесь по-хорошему! Иначе мы вынуждены будем принять меры!

— Сатрап! — отвечали ему из толпы. — К тебе самому надо меры принимать! К тебе и к твоему мэру!

Вся картина выбивалась из тихих патриархальных нравов глухой провинции, и Надежде Николаевне показалось, что она перенеслась в Москву или Петербург.

Какая-то старушка из толпы подскочила к милиционеру и возмущенно выкрикнула:

— Стыдись, Леня! Мы с твоей бабушкой подружки были — неразлейвода, всю жизнь вместе, а ты ко мне меры принимать собираешься!

— Да я разве что? — уныло оправдывался капитан. — Я ничего, а только вы всю улицу перегородили…

Нет, все же это не Москва, там нравы жестче!

Надежда Николаевна попятилась. Демонстранты действительно перегородили улицу, по которой ей нужно было пройти. Она завертела головой и увидела рядом бойкую коренастую тетку в ярко-розовой вязаной кофте, с объемистой сумкой в руках. Та тоже опасливо поглядывала на демонстрантов.

— Как бы обойти эту толпу? — спросила ее Надежда. — Мне к химчистке пройти надо…

— А это запросто, — охотно ответила тетка, словно только и ждала повода заговорить. — Это вы сейчас сверните вот тут, возле сберкассы, там переулочек будет, и аккурат по нему вы на Савеловскую улицу выйдете, это бывшая Марксистская, а там как раз и химчистка…

Надежда действительно увидела узкий проулок рядом со зданием сберкассы и свернула в него.

Невзрачный проулок вывел ее на зады сберкассы, на безлюдный пустырь. Никакой улицы, которую обещала ей незнакомка в розовом, здесь не было — ни Савеловской, ни Марксистской. Зато в изобилии росли репейники и лопухи таких размеров, что их стоило бы занести в Книгу рекордов Гиннесса, и с задумчивым видом прогуливалась в поисках съестного неказистая грязно-белая курица. Шум демонстрации, напомнивший о нашем беспокойном времени, остался позади, и вокруг снова цвела махровым цветом глухая провинция. Надежда неуверенно пересекла пустырь и хотела уже пройти между двумя сараями, как вдруг оттуда до нее донесся приближающийся рокот.

Сердце Надежды заколотилось, во рту пересохло от страха.

Ей показалось, что время повернуло вспять, что она снова идет с Галиной по ночному парку, а на них несется из темноты одноглазое ревущее чудовище…

Через секунду наваждение миновало. Вокруг был белый, немного пасмурный день, она была не в старинном парке, а на вполне прозаическом, заросшем бурьяном пустыре, однако по тропинке между сараями на нее действительно мчался мотоциклист, как две капли воды похожий на покойного Костоломова. Такая же черная кожаная куртка, такой же круглый шлем, закрывающий лицо и превращающий мотоциклиста в таинственное инопланетное существо…

Теперь ей стало еще страшнее.

Ведь она своими глазами видела Костоломова мертвым — и вот он снова катит на нее на своем драндулете, словно выбрался из могилы с единственной целью довести ее до инфаркта!..

Однако Надежда Николаевна Лебедева была женщина умная, решительная и не слишком трусливая. Конечно, и у нее были свои слабости — например, она очень боялась мышей. Но в живых мертвецов, зомби и выходцев с того света она не верила, считая их порождением беззастенчивых голливудских сценаристов.

У всего происходящего должно быть какое-то совершенно реальное, прозаическое объяснение!

Мотоцикл неотвратимо приближался.

Надежда выскочила из проулка на середину пустыря, заметалась, как попавшая в сети рыба…

А из другого проулка вылетел на полном ходу еще один мотоциклист, как две капли воды похожий на первого!

Ну уж нет, она и в одного воскресшего Костоломова не поверила, а уж в двух и подавно не поверит!

Как будто этого было недостаточно, с третьей стороны на пустырь вылетел еще один байкер.

Все три мотоциклиста остановились по углам равностороннего треугольника, в центре которого находилась Надежда Николаевна, не заглушая моторы своих железных коней, наоборот, заставляя их устрашающе взревывать.

Приглядевшись к мотоциклистам, Надежда поняла, что похожими друг на друга и на покойного Костоломова их делают только одинаковые кожаные куртки и безглазые блестящие шлемы. На самом деле один был заметно толще и ниже ростом, другой, наоборот, худой и долговязый, из рукавов кожаной куртки торчали бледные, поросшие рыжим волосом запястья, у третьего же из-под круглого шлема торчала клочковатая, растрепанная черная борода.

— Ребята, чего вам от меня надо? — проговорила Надежда Николаевна, собрав все свое мужество и решительность и добившись того, чтобы ее голос не дрожал.

Мотоциклисты ничего ей не ответили, но словно по какой-то беззвучной команде бросили свои машины вперед, прямо на нее.

Казалось, еще мгновение — и мотоциклы налетят на нее, сомнут, раздавят…

Однако когда их отделяло от Надежды два или три метра, все трое мгновенно изменили направление и помчались вокруг нее по кругу, один за другим.

Моторы мотоциклов ревели, из-под колес вылетали комья грязи.

Надежда стояла в центре этого ревущего круга, боясь пошевелиться. Время словно остановилось для нее. Весь мир исчез, точнее, от него остался только этот пустырь и несущиеся по кругу мотоциклы с их безмолвными и безумными всадниками…

Надежда просто окаменела, вся во власти безумного всепоглощающего ужаса. И этот ужас, надо полагать, помог ей выжить. Если бы она металась по пустырю, то, несомненно, упала бы и тогда вполне могла оказаться под колесами. А так она смогла внимательно разглядеть своих мучителей.

Действительно, на них были одинаковые куртки с надписью «Ангелы ада», как у покойного Костоломова, одинаковые безглазые шлемы, но в остальном они не были похожи друг на друга. Это были живые люди, а не призраки, не ангелы ада, как они себя называли. Очень плохие люди, но живые, из плоти и крови.

Ревущий круг сжимался все теснее и теснее.

Надежда могла бы, протянув руку, дотронуться до любого из мотоциклистов — но такое даже не приходило ей в голову. Она оглохла от рева моторов, почти ослепла от пыли и дыма, задыхалась от запаха бензиновой гари. Даже голос больше не слушался ее.

Голова кружилась от бесконечного вращения ревущих машин, ей казалось, что еще немного — и она потеряет сознание… И упадет…

Вдруг мотоциклисты притормозили, и один из них, тот, у которого из-под шлема торчала борода, проревел:

— Страшно, тетка? Это тебе за Юрку, за Юрку Костоломова!

Из-под шлема его голос доносился глухо и гулко, как из пустой железной бочки.

Мотоциклы снова взревели и понеслись по кругу, снова слившись в ревущее, грозное кольцо.

Надежда почувствовала, как силы покидают ее, ноги подкашиваются. Голова кружилась сильнее и сильнее. Чтобы не смотреть на непрерывно кружащиеся стальные машины, Надежда подняла глаза к небу. Выглянувшее из-за туч солнце показалось ей черным пятном, круглой черной дырой на застиранной простыне неба, как будто весь мир выцвел, превратился в собственный негатив. Запрокинутая голова закружилась еще сильнее. Еще несколько секунд — и Надежда упадет на пыльную землю, прямо под колеса ревущих мотоциклов…

Вдруг в дальнем конце пустыря появилась громоздкая черная машина с затемненными стеклами.

В отличие от мотоциклов, которые громко, угрожающе ревели, эта машина выплыла из проулка в совершенной тишине, как черный призрак на четырех колесах.

Однако мотоциклисты сразу заметили ее.

— Парни, смываемся! — выкрикнул бородач, который, видимо, был у них главным.

В ту же секунду все три мотоцикла прекратили свое кружение, слаженно свернули от центра пустыря и один за другим втянулись в пустой проулок. Даже моторы их больше не ревели, как прежде, как будто притихли, напуганные…

На пустыре наступила оглушительная, невозможная, невыносимая тишина.

Надежда, шатаясь и держась за голову, сделала несколько неуверенных шагов.

Пустырь плыл вокруг нее, кренясь и покачиваясь, как это бывает, когда долго кружишься на карусели или спускаешься на берег с корабля. Постепенно его вращение замедлилось, пыльная земля остановилась. Надежда перевела дыхание.

Вокруг нее был весьма грязный, поросший бурьяном пустырь, тишина, покой… ничто не напоминало о реве моторов, о кружении стальных машин, о грозных фигурах, затянутых в черную кожу.

Только черная машина, стоящая в стороне… квадратная, с резкими угловатыми очертаниями, похожая на катафалк.

Надежда подбежала к этой машине, заколотила в дверцу, закричала срывающимся голосом:

— Кто вы? Чего вы от меня хотите? Что вам от меня нужно? Что все это значит?

Черная машина стояла мрачно и безмолвно, как черный обелиск, как громоздкое надгробие.

Квадратная, тяжеловесная, с непрозрачными черными окнами.

Надежда попыталась заглянуть в одно из этих окон — но увидела в нем только свое собственное отражение. Перекошенное лицо, растрепанные волосы, смазанная тушь…

— Да что же здесь происходит? — выкрикнула она из последних сил.

И в ответ на ее слова черная машина мягко качнулась, задним ходом сдала в проход между двумя сараями и укатила, чуть слышно рыкнув мощным мотором.

Надежда ощутила себя спущенным воздушным шариком. Отгремела веселая музыка, кончился праздник, и вот лежит он, никому не нужный, и ждет дворника, который заметет его вместе с остальным сором в ржавый мусорный бак.

Хотелось опуститься на эту пыльную траву, закрыть глаза и тихо умереть. Или просто лежать так долго-долго. И пускай ничего не происходит, пускай никто ее не хватится, никто не придет, ей, Надежде, все равно, что будет с ней. Голова закружилась, Надежда почувствовала, что падает, и ухватилась за первое, что попалось под руку. Это оказался колючий куст чертополоха.

От боли в ладонях Надежда немного пришла в себя. Проснулись ее решительность и твердый характер.

«Только не падать, — сказала она себе. — Если я лягу на эту пыльную траву, то никогда уже не встану. Очень не хочется умереть на этом отвратительном пустыре».

Она с благодарностью отпустила куст чертополоха и огляделась. Никого не было видно.

«Сволочи, — подумала Надежда и ощутила небывалую злость, — вот теперь — все! Как же я ненавижу этот город!»

Злость помогла ей приструнить голову, чтобы перестала кружиться, и сделать первый шаг. Злость помогла ей преодолеть пустырь и выбрать правильное направление к дому. Злость помогла ей не обращать внимания на удивленные, а порой и брезгливые взгляды, которые бросали на нее встречные прохожие.

«Вас бы кто повалял по грязи, — думала она, — поглядела бы я, как вы смотрелись…»

Делая над собой усилие, чтобы ступать прямо и не натыкаться на прохожих, Надежда преодолела улицу Тимирязева и завернула к пансионату. Демонстрация или закончилась, или ушла куда-то в сторону, к центру города.

У дверей пансионата Надежда Николаевна остановилась. Ей нужны были силы, чтобы открыть двери. Она стояла на крыльце так долго, что выскочила Нина, которая высмотрела Надежду в окно, но, надо полагать, не сразу узнала в таком виде.

— Господи, да что же это! — Нина втащила Надежду в холл.

И тут же с другой стороны в холл вошла Галина в сопровождении Василия Верленовича. Как всегда, Галка озабочена была только тем, чтобы проскочить незаметной в свой номер. Так что на Надежду она сначала внимания не обратила. Пока не бросилась ей в глаза знакомая куртка. Разглядев, в каком куртка плачевном виде, Галка бросилась к Надежде со словами:

— Надя, что это значит?

— Ненавижу! — прохрипела Надежда и, теряя сознание, стала падать на Василия Верленовича.

Тот взвизгнул, как заяц, и проворно отскочил в сторону. Надежду подхватил хозяин пансионата, который появился, как всегда, вовремя. Он не дал ей упасть и даже легонько стукнул по щеке, чтобы вывести из обморока. Таким образом, по лестнице Надежда шла почти сама, только ноги были какие-то ватные.

Надо отдать Галке должное: когда она поняла, что с Надеждой плохо, она мигом позабыла про испорченную куртку. Она помогла ей раздеться и уложила в кровать. В номере суетилось множество народу, предлагали вызвать «скорую помощь», просто врача, чтобы сделал укол, просто дать успокоительное. Надежда от всего отмахивалась.

В конце концов Галка вытолкала всех из номера, взяв только из рук горничной чашку чаю.

Надежда выпила горячий чай, заев его тремя кусками сахара, и обрела наконец способность говорить.

— Черт знает что! — сказала Галка, выслушав подругу. — Это же черт знает что! Слушай, ты не считаешь, что нам нужна помощь? Ну я, положим, завтра же съеду из этого пансионата в клинику. Пускай там дорого, зато спокойно! Но ты-то что станешь делать? Может, позвонишь мужу? Может, тебе нужен адвокат? Этот мент не имеет права тебя здесь держать! Немедленно звони Саше!

— Исключено, — заявила Надежда, — если Саша узнает про весь этот криминал, мне же еще и попадет. Нет уж, я не собираюсь бежать отсюда побежденной. Я буду бороться! Очень уж они все меня разозлили! Ладно, давай обсудим все завтра, я спать хочу!

Надежда закрылась с головой одеялом и крепко уснула до утра.

— Правильно мне мама говорила! — выкрикнула Карина в спину мужа. — А я, дура, ее не послушала! Связалась с тобой, козлом, и что я с этого имею? Дырку от бублика! Отдала тебе лучшие годы и осталась у сломанной стиральной машины! Какие люди за мной ухаживали! Какие мужчины! Гиви Могулия, Славик Панасюк, Леня Крутолобов… У Лени сейчас свой хозяйственный магазин, у Гиви — автосервис, а Славик — тот вообще уголовный авторитет… — В голосе жены прозвучало неподдельное восхищение. — А ты, козел безрогий, только и знаешь свой мотоцикл… стиральную машину починить не можешь! Была ли у меня хоть одна морщинка, когда я за тебя выходила?

«Ну, по новой пошла!» — тоскливо подумал Митя Канарейкин, но вслух ничего не сказал.

За десять лет семейной жизни он выработал главное правило — не отвечать жене на ее провокационные замечания и ни в коем случае ни с чем не соглашаться. Даже если Карина спрашивала совершенно очевидные, несомненные вещи, например «Это твое полотенце?», — лучше промолчать, потому что стоит хоть что-то подтвердить — как жена ухватится за это согласие и сделает из него какие-то свои собственные, далекоидущие выводы.

Например, стоило ему согласиться, что полотенце действительно его, как тут же следовал грозный вопрос: «А почему тогда на нем длинные черные волосы?»

Поэтому в случае назревающего скандала — к примеру, такого, как сегодня — Митя Канарейкин предпочитал не вслушиваться в ее беспочвенные обвинения, а молча исчезнуть из дома и отправиться к приятелям, в просторный гараж на краю города, где почти каждый вечер собирались «Ангелы ада».

Там его понимали. Там можно было забыть о визгливом Каринкином голосе и погрузиться в настоящий мужской мир — мир мощных моторов, скрипучей кожи, серьезных, значительных разговоров, а самое главное — в мир скорости, бьющего в лицо ветра и убегающей под колеса байка ночной дороги…

Надо признать, что сегодня повод для скандала у Карины был: она уже неделю назад просила мужа починить стиральную машину, но у Мити, конечно, находились более важные и неотложные дела. Однако это еще не значит, что нужно бесконечно компостировать мужу мозги своими бабскими проблемами…

А Карина действительно оседлала своего любимого конька.

— Был ли у меня хоть один седой волос? Я была натуральной блондинкой солнечного оттенка! А теперь мне приходится каждый месяц краситься, и то на хорошую краску денег вечно не хватает! Ты не можешь на нее заработать, а если где и раздобудешь копейку — тратишь ее на свой поганый мотоцикл, а мне приходится пользоваться смесью «Оптимистка», а от этой «Оптимистки» скоро последние волосы вылезут!

«Чтоб ты совсем облысела!» — мстительно подумал Митя, натянул скрипучую кожаную куртку с размашистой надписью «Ангелы ада» и зашагал к двери.

— Козел безрогий! — бросила Карина в его широкую, затянутую черной кожей спину.

Митя удовлетворенно отметил про себя, что хоть и козел, но все же безрогий, и захлопнул за собой дверь.

Через полчаса он уже подошел к двери гаража.

Здесь его ждал неприятный сюрприз: дверь была закрыта на большой висячий замок.

Сделав серьезное интеллектуальное усилие, Канарейкин сообразил, что сегодня не вторник, когда обычно встречались «Ангелы», а совершенная среда. Однако возвращаться домой не было ни малейшего желания. Ключ от гаража у Мити был, и он решил, раз уж не выйдет пообщаться с друзьями, пообщается хотя бы со своим железным конем. Мотоцикл — это тоже друг, больше того, это самый лучший друг настоящего мужчины: молчаливый, преданный, надежный.

Митя достал ключ из кармана куртки, открыл замок и вошел в гараж.

Здесь было тихо, темно и замечательно пахло — смазкой, машинным маслом, бензином и металлом. Настоящие мужские запахи.

Митя не стал включать верхний свет. Он в полутьме прошагал к тому боксу, где держал своего железного коня, и включил лампочку под потолком бокса.

Мотоцикл у него был не самый лучший.

Конечно, при его более чем скромных доходах нечего было и мечтать о великолепном, сверкающем хромом и никелем тысячекубовом «харлее-дэвидсоне». Даже новенькая «ямаха» была Мите не по карману. Но он любил свой байк — «судзуки» девяносто восьмого года, мотор шестьсот кубиков, красное кожаное седло, девяносто лошадиных сил, максимальная скорость сто восемьдесят километров в час…

Правда, ему еще ни разу не удалось выжать из своего байка эти сто восемьдесят — раздолбанные козодоевские дороги этого не позволяли, — но до ста пятидесяти он пару раз разогнался…

Митя погладил руль своего любимца и мечтательно улыбнулся.

Сейчас он выведет его на дорогу и промчится по ночному городу наперегонки с ветром, грохоча мотором и пугая бродячих собак и сонных обывателей…

Вдруг дверь гаража едва слышно скрипнула.

— Кто там? — окликнул Митя, вглядываясь в темноту.

Никто не отозвался, но возле входа осторожно скользнула какая-то неясная тень.

В гараже было темно, включенная в Митином боксе лампочка не разгоняла этот мрак, а делала его еще гуще и непроницаемее.

— Ты, что ли, Серый? — спросил Канарейкин чуть тише.

Неизвестный не откликался.

— Юрка?! — позвал Митя. — Костоломов?

Тут он вспомнил, что Костоломова на днях убили, и под ложечкой у него неприятно засосало.

— Гошка? — еще раз попытался он угадать. — Кончай придуриваться, зажги свет, пивка выпьем…

Незнакомец по-прежнему не отзывался.

Канарейкин подумал было, что ему вообще померещился скрип двери и движение у входа, но тут снова в темном гараже раздались довольно отчетливые шаги.

— Эй, да кто там ходит? — В Митином голосе раздражение смешалось с легким испугом. После смерти Костоломова от незваных ночных гостей можно было ожидать всякой пакости.

Он вооружился монтировкой и направился к двери, настороженно вглядываясь в темноту.

Собственно, шел он не к двери, а к расположенному рядом с ней выключателю, чтобы включить верхний яркий свет и окончательно разобраться в ситуации.

Когда до выключателя оставалось всего несколько шагов, Канарейкин вдруг заметил боковым зрением какое-то мимолетное движение справа по курсу.

Он резко развернулся, поднял монтировку, вгляделся в темноту… и увидел на верстаке ритмично раскачивающуюся детскую игрушку, куклу-неваляшку с большими круглыми глазами.

— Вот черт… — выдохнул он, и тут же за его спиной раздался едва слышный шорох, и на голову Канарейкина обрушился удар.

На какое-то время Митя потерял сознание, но вскоре сильный молодой организм взял свое. Митя очнулся от холода бетонного пола, от мучительной боли в голове, от резкого неприятного запаха и от тревоги.

Он тут же вспомнил шаги в пустом гараже, качающуюся куклу и удар, за которым последовала темнота.

Сейчас в гараже было не так темно: его озаряли мечущиеся по потолку беспокойные багровые сполохи.

Мите не хотелось ни о чем думать, не хотелось ничего видеть и чувствовать. Ему хотелось закрыть глаза и снова провалиться в благодатную темноту небытия.

Но что-то его тревожило, что-то не давало расслабиться, забыться…

Ах да, эти багровые отсветы на потолке, и еще… еще неприятный, резкий запах гари!..

Канарейкин попытался приподняться, чтобы разглядеть источник этого неровного, тревожного света, но голова жутко болела и кружилась, тело не хотело слушаться. Однако он успел разглядеть в глубине помещения груду горящих промасленных тряпок.

Первая его мысль была о мотоцикле.

Неужели его ласточка сгорит?

Скопить на новый мотоцикл ему удастся еще очень не скоро, если вообще удастся… Каринка отбирает у него любые случайно перепавшие деньги, особенно сейчас, когда ей нужна новая стиральная машина…

В следующее мгновение Митя осознал, что сгореть может не только его мотоцикл, не только мотоциклы его приятелей, не только этот гараж, где они встречаются два-три раза в неделю…

Сгореть может он сам, Митя Канарейкин!

От такой мысли в организме Канарейкина произошел мощный выброс адреналина. Под действием этого выброса организм мобилизовал все свои скрытые резервы, и Канарейкин смог… нет, не встать на ноги, но хотя бы подняться на четвереньки и проползти в таком несерьезном положении несколько метров, отделявших его от входной двери гаража.

Митя ткнулся лбом в дверь, навалился на нее всем весом.

К счастью, дверь была не заперта.

С тяжелым скрипом она распахнулась, и Канарейкин вывалился на улицу.

Из последних сил он отполз от дверей гаража и растянулся на холодной земле.

Через несколько минут из дверей гаража выплеснулись наружу багровые языки пламени.

Надежда спала крепко, но проснулась резко, как будто кто-то ее позвал или потряс за плечо. В комнате было темно. Надежда вздохнула — опять Галка позакрывала все окна, боится простудиться, в ее, говорит, положении это смерти подобно. Надежда не может спать в такой духотище, да еще и кремами Галкиными воняет.

Она встала и бесшумно раздвинула занавески. За окном занимался рассвет. Очертания домов и деревьев были размыты, из форточки потянуло сыростью. Осень. Скоро конец сентября.

Надежда вдохнула сырой холодный воздух. Сердце давила непонятная тяжесть. Она вспомнила тот кошмар, что случился с ней вчера днем, и передернулась. Сейчас, в спокойном состоянии, Надежда поняла, что эти «Ангелы ада» не хотели ее ни убить, ни покалечить. Они хотели ее напугать.

Что ж, это у них получилось, она чуть не окочурилась там, на пустыре, со страху. Как там сказал их главный? «Это тебе за Юрку Костоломова!»

Стало быть, они думают, что это она убила их приятеля! То есть не сама, конечно, такое все же им в голову не придет, но убили его из-за нее…

И пора перестать пожимать плечами и вертеть пальцем у виска. Следует признать тот факт, что как только Надежда появилась в этом городе, с ней стали происходить удивительные вещи. Как будто обнаружился у нее ангел-хранитель, или неуловимый мститель, или ее личный Бэтмен.

В самом деле, если только на минуту допустить, что это так и есть, все события аккуратно укладываются в эту схему.

Начнем с хамской аптекарши. Надежда ее не задевала, такого за ней никогда не водилось, чтобы первой скандал начинать. Но на откровенную грубость она, конечно, ответила. И ушла. А на следующий день кто-то разбил в аптеке витрину, и Тюлькину уволили с работы. Давно, между прочим, пора это было сделать. Но дура Лариска выводов никаких не сделала, а только начала орать на всех углах, что это Надежда во всем виновата. Дальше — случай с маляром. Опять-таки он начал первым. Никакой техники безопасности не соблюдал, спокойно мог ведро уронить прямо на Надежду или еще на кого. Поругались они, конечно, Надежда на его хамство ответила, за это кто-то подпилил козлы, и противный парень грохнулся с высоты. Ушибся, конечно, но не сильно. И тоже Надежду во всем обвинил, что было с его стороны совершеннейшей глупостью. А вот уж когда Костоломова убили, тогда милиция этим делом занялась. И отчего, скажите на милость, майор этот, Семен Иванович, тоже стал разные слухи собирать? Да оттого что глуп, ответила самой себе Надежда, и версий у него никаких нету. Цепляется за соломинку, вяжется к Надежде, чтобы перед начальством отчитаться. А рассказал ему все эти случаи кто-то из гостиницы, больше некому. Потому что все тут на виду — аптека напротив, маляр стенку пансионата красил, убитого Костоломова прямо перед дверью оставили.

Она, Надежда, твердо знает, что она этого не делала. Стало быть, либо она столкнулась с мистикой, либо с какой-то страшной, но реальной силой. Сила эта ей помогает, но понятно, что не просто так.

Надежда Николаевна была воспитана родителями в советское время и твердо стояла на материалистических позициях. Она верила, конечно, в приметы, плевала три раза через плечо, встречая на дороге черную кошку, обязательно смотрелась в зеркало, если возвращалась домой за забытым кошельком или зонтиком (все знают, что в противном случае пути не будет), и никогда не прощалась с уходящими гостями через порог. С уважением относилась она к вещим снам и к собственной интуиции.

Но относительно нечистой силы и всевозможных мистических явлений Надежда находилась в некотором сомнении. Здравый смысл подсказывал ей, что рассказы эти сильно преувеличены.

Вот и сейчас Надежда подышала свежим ночным воздухом, обрела прежнюю решительность и дала себе слово со всеми последними событиями непременно разобраться. Не родился еще тот человек, который сможет водить за нос Надежду Николаевну Лебедеву!

Проснувшаяся Галка очень удивилась, застав Надежду полностью одетой, причесанной и подкрашенной.

— Надя, ты как? — сонным голосом спросила она. — Тебе вчера было так плохо…

— Так то вчера, — весело ответила Надежда, — а сегодня новый день! Вставай, всю жизнь проспишь! Солнышко светит, птички поют! Удивительно теплый сентябрь!

Галка под одеялом пожала плечами.

Принесли завтрак — теплые сырники с медом, кофе и пончик с вареньем. Надежда съела все, Галка хотела отказаться от пончика, но в последний момент передумала. Оттого что проявила слабость, Галка расстроилась, Надежда же, наоборот, после кофе еще больше приободрилась и готова была к борьбе.

— Ты в клинику сегодня поедешь? — спросила Надежда из ванной.

— Да, но позже, — вяло ответила Галка.

Надежда разложила на кровати свои вещи. Положение было аховое. Юбку она, понятное дело, в чистку отдать не успела, джинсы после вчерашнего годились только на помойку, остались одни брюки. Ее собственная куртка валялась с оторванным рукавом, Галкину же кожаную она так изгваздала, что нечего было и думать ее надеть.

— Слушай, дай что-нибудь накинуть, — попросила Надежда, — в одном свитере холодно.

— Что-о? — Галка вспомнила про испорченную фирменную курточку.

Вчера она беспокоилась о Надеждином самочувствии, сегодня же подруга оказалась в полном порядке, и Галка решила устроить ей небольшую выволочку.

— Надежда, ты хоть представляешь, сколько эта вещь стоит? А ты ее вываляла в такой грязи…

— Ага, нарочно на том пустыре валялась! — мгновенно вскипела Надежда.

— Если бы кто-то не искал приключений на свою голову и не шлялся по пустырям… — сказала Галка, глядя в сторону.

— Ну, если бы кто-то не гулял ночью по парку, Костоломов не вырвал бы у него сумку, и его бы не убили… — процедила Надежда.

— Откуда ты знаешь? — тут же взвилась Галка.

— Если бы и убили, то мы были бы ни при чем, и меня не тягали бы на допросы каждый день!

В этот момент зазвонил мобильный телефон Надежды.

Она схватила его таким жестом, каким самоубийца хватается за пистолет, потому что атмосфера в номере очень накалилась.

— Да! — выпалила раздраженно.

— Надежда Николаевна? — раздался в трубке вкрадчивый голос майора Семена Ивановича. — Очень удачно, что я вас застал.

— Интересно, как вы могли меня не застать по мобильному телефону? — фыркнула Надежда.

— Бывают варианты, — ответил майор уклончиво.

— Что вам от меня нужно? — недовольно проговорила Надежда.

— Поговорить. Подходите к нам в отделение, нам с вами есть что обсудить.

— Вот тут я с вами абсолютно согласна! — воскликнула Надежда возмущенно. — Нам с вами действительно есть что обсудить! Я сама хотела к вам прийти, чтобы высказать…

— Вот и отлично, — перебил ее Семен Иванович. — Вот и приходите! — И тут же отключился, оставив за собой последнее слово.

Надежда шумно выдохнула и посмотрела на телефон, как на ядовитую змею. Затем повернулась к Галине и проговорила:

— Я сейчас пойду в милицию и все-все им выскажу! У них, видите ли, тихий город! Да у них самое настоящее змеиное гнездо! Бандитская малина! Чикаго времен «сухого закона»! Убийцы с огромными топорами по улицам расхаживают, бандиты на мотоциклах людей на рынке пугают… то есть наоборот…

— Куда ты собралась? — удивленно спросила Галина. — В милицию?

— А куда же еще? — окрысилась Надежда. — Вот кстати, давай одежду! Дожила, не в чем из дома выйти!

— Но у меня только пальто и куртка непромокаемая…

— Давай куртку! — решительно сказала Надежда. — Она хоть попроще!

— Ладно, но ты не могла бы сходить…

— Что?! — Надежда вытаращилась на подругу. — Опять ты меня куда-то посылаешь? Сходила уже за курагой, еле живой выбралась! Нет уж, я пойду к этому майору и прямо поговорю с ним о том, что здесь творится…

— Ну конечно, чего я от тебя ждала… — печально промолвила Галина и скорбно опустила глаза. — Разве в наше время дружба, милосердие, забота о ближнем еще сохранились среди человеческих достоинств? Нет, они стали пустым звуком, бессмысленным, ничего не значащим словосочетанием! Иностранными словами, которых уже никто не понимает! Их давно следует занести в Красную книгу как вымирающие понятия… Все стали законченными эгоистами, блюдущими только свои собственные меркантильные интересы…

— Ладно, — отмахнулась Надежда. — О падении нравов мы поговорим, когда я вернусь из милиции! И вот что, не сиди сиднем, зашей мне рукав на куртке и пошли кого-нибудь в химчистку! Займись делом, а то совсем уже заговариваться начала!

Она покинула комнату не оборачиваясь и поэтому не заметила полный обиды и страдания взгляд, которым проводила ее Галина. И это было последней каплей, переполнившей Галкину душу, — ведь она так долго этот взгляд репетировала!

Надежда спустилась в холл.

Дежурила на этот раз Лида, и она о чем-то увлеченно шепталась с горничной. При появлении Надежды на лицах обеих женщин появился настоящий испуг, они отскочили друг от друга и уставились на Надежду Николаевну с таким видом, как будто в руках у той была граната с выдернутой чекой. Та, однако, была так возмущена, что не обратила на это внимания.

— Я, может, к обеду не успею, — бросила она, проходя мимо стойки дежурной. — Перекушу где-нибудь в городе…

— Что вы, Надежда Николаевна, — задушенным голосом отозвалась Лида. — Не беспокойтесь, я вам все отдельно разогрею… Вы котлеты по-киевски любите?

Такая забота удивила Надежду даже в ее теперешнем состоянии. Она бросила взгляд на дежурную, и та под этим взглядом побледнела как полотно и сползла под стойку.

Надежде Николаевне было не до этих непонятных эмоций и тонких движений Лидиной души. Она недоуменно пожала плечами и вышла на улицу.

Надо сказать, что она не без опаски покинула пансионат. В любую минуту на улице могли появиться мотобандиты, от которых она чудом спаслась накануне, или, еще хуже, бородатый мясник с окровавленным топором…

Однако, на ее счастье, улица в этот час была почти пуста, только какая-то озабоченная бабулька шла из магазина с полной кошелкой. Когда между ней и Надеждой Николаевной оставалось метров пять, они встретились глазами. Бабулька побледнела, челюсть ее отвисла, она попятилась и села на подвернувшуюся бетонную урну.

«Да что с ними такое? — подумала Надежда удивленно. — Я что, забыла причесаться или накрасила только один глаз?»

Проходя мимо витрины аптеки, она на всякий случай взглянула на свое отражение. Вроде все было в порядке, и новое витринное стекло сияло чистотой.

Надежда Николаевна снова пожала плечами и прибавила шагу.

Войдя в отделение милиции, она перехватила странный взгляд дежурной, поэтому, прежде чем отправиться в кабинет к Семену Ивановичу, Надежда зашла в туалет и внимательно оглядела себя в треснувшем зеркале.

Вроде в ее внешности не было никаких ужасных изменений. Ну конечно, вид немного утомленный, под глазами мешки, цвет лица оставляет желать лучшего, так это неудивительно после всего того, что выпало ей за последние дни… Однако в глазах нет неуверенности, и настроена она по-боевому.

Войдя наконец в кабинет майора, Надежда Николаевна с порога возмущенно воскликнула:

— Что творится у вас в городе? У вас по улицам средь бела дня раскатывают моторизованные бандиты! Честному человеку невозможно без риска для жизни выйти в химчистку!

— Здравствуйте, Надежда Николаевна! — с укором проговорил Семен Иванович.

— Здрасте, — подхватил его сосед по кабинету, и оба офицера выразительно переглянулись.

— Здрасте, — мрачно ответила Надежда. — Но если вы думаете…

— Присаживайтесь. — Майор показал ей на стул. — Вот, кстати, как раз об этих, как вы выразились, моторизованных бандитах я и хотел с вами поговорить…

— Очень хорошо! — воскликнула Надежда, опускаясь на стул. — Наконец-то вы решили заняться своим прямым делом, а не падающими малярами и разбитыми окнами! У вас под самым носом творится настоящий бандитский беспредел! Эти мотобандиты совершенно распоясались! А на рынке вообще черт знает что творится…

— На рынке? — удивленно переспросил майор. — При чем тут рынок? Я чего-то не знаю?

Надежда чуть было не выложила ему всю историю, случившуюся с ней в мясном ларьке, но вовремя спохватилась и прикусила язык, вспомнив, что Мормышкин взял с нее слово молчать об этих событиях. Да и вообще, если та ужасная история выплывет наружу, ей вряд ли удастся сохранить свободу передвижений… Начнется разбирательство… нет, лучше помалкивать, пока не спрашивают.

Поскольку Семен Иванович ждал ответа, она уставилась на него подозрительно честными глазами и затараторила:

— На рынке грязь, антисанитария, крысы бегают, а цены просто запредельные…

Если бы Семен Иванович лучше знал Надежду, он заметил бы ее слишком честный взгляд и услышал бы фальшь в ее голосе. Но он Надежду не знал. И от природы был человек не очень наблюдательный.

— Ну, это не ко мне, — отмахнулся он от нее. — Мы же милиция, а не санитарная инспекция! Насчет крыс и цен это вам в другую организацию, а вот про мотобанду я с вами хотел поговорить…

— Про мотобанду? — обрадовалась Надежда. — Давайте про мотобанду! Как вы мне сами говорили, город у вас маленький, новости распространяются очень быстро, и до вас уже, наверное, дошли слухи о том, что на меня было совершено нападение. Банда хулиганствующих мотоциклистов…

— «Ангелы ада»? — уточнил майор.

— Ну вот, вы уже обо всем знаете! — проговорила Надежда. — А собираетесь ли вы принимать какие-то меры, чтобы прекратить этот моторизованный бандитизм?

— Подождите! — Майор нетерпеливо поднял руку. — Дайте же мне хоть слово вставить!

— Хоть десять! — отрезала Надежда. — Я подверглась нападению и жду, что милиция по этому поводу хоть что-то предпримет!

— Предпримет, — заверил ее майор. — Не сомневайтесь. Но для начала взгляните на эти фотографии…

Он выложил на стол перед Надеждой несколько снимков.

На первых фотографиях виднелись какие-то обгорелые развалины, над которыми еще поднимались густой черный дым и белесый пар. Приглядевшись, Надежда Николаевна поняла, что это — одноэтажное приземистое строение вроде гаража и среди руин виднеются остовы мотоциклов.

Отложив в сторону первые снимки, она увидела лежащую на земле человеческую фигуру в кожаной куртке.

— Что это за снимки? — спросила она, подняв глаза на майора. — Зачем вы их мне показываете? Какое отношение все это имеет ко мне?

— Вы ведь, кажется, сказали, что подверглись нападению банды мотоциклистов, — ответил тот.

— Ну да, — подтвердила Надежда Николаевна, уже без прежнего возмущения.

Фотографии ее озадачили и отвлекли от прежних намерений отчитать милиционера.

— Если не ошибаюсь, это были «Ангелы ада»?

— Ну да, — повторила Надежда. — Не понимаю, к чему вы клоните и при чем здесь эти фотографии!

— Сейчас поймете. На этих фотографиях — гараж, который принадлежал этим самым «Ангелам». Точнее, то, что от этого гаража осталось. Этой ночью гараж подожгли…

— Подожгли? — недоверчиво переспросила Надежда. — Может быть, это проводка… или… как это называется… самовозгорание?

— Нет, это не проводка и не самовозгорание, — возразил майор. — Минувшей ночью неизвестное лицо проникло в гараж, оглушило находившегося там гражданина Канарейкина и умышленно подожгло здание вместе с находящейся в нем техникой… гражданина Канарейкина вы видите на нескольких фотографиях…

«Ох, ничего себе! — мелькнуло в голове у Надежды. — Быстро же они успели!»

Она вовремя спохватилась и сделала непроницаемое лицо. Хоть этот Семен Иванович и небольшого ума, однако все же в милиции служит. Да и второй вон поглядывает хитренько.

— Подожгло, оглушило… — пробормотала Надежда, опустив глаза. — Прямо какое-то чудо-юдо… а этот гражданин Канарейкин… он погиб? — Она сочувственно взглянула на фотографию.

— К счастью, нет, — ответил Семен Иванович. — Канарейкин сумел выбраться из гаража до того, как тот был полностью охвачен огнем. Иначе, конечно…

— И опять-таки я не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне? Почему вы обсуждаете со мной этот поджог?

— Не понимаете? — Майор тяжело вздохнул, как разочарованный верблюд. — Честно говоря, я и сам пока не все понимаю. Надежда Николаевна, вы мне ничего не хотите рассказать?

— О чем? — Надежда искренне удивилась.

— Ну сами посудите! Вы ссоритесь с аптекаршей — там разбивают стекло, конфликтуете с маляром — он падает с лесов…

— Опять вы о том же самом! — возмутилась Надежда. — Вам не надоело обсуждать эту ерунду?

Не далее чем прошлой ночью она и сама задавала себе все эти вопросы. Но не нашла на них ответа, так что разумнее было сейчас все отрицать.

— Постойте! — Майор снова поднял руку. — Допустим, это ерунда. Но смерть Костоломова, с которым у вас тоже был конфликт, — это уже не ерунда, и поджог гаража, при котором едва не погиб человек, — это тоже не ерунда, согласитесь! Ведь именно эти «Ангелы ада» на вас накануне напали…

— Вот именно! Они на меня напали, а не я на них! И вы меня по такому поводу в чем-то обвиняете? Это просто поразительно! Это уже переходит всякие границы!

— Надежда Николаевна, я вас ни в чем не обвиняю! — Майор повысил голос. — Но все же слишком много совпадений! Вы знаете, город у нас маленький…

— Вы мне об этом уже десять раз говорили!..

— И еще раз повторю! Город у нас маленький, и слухи в нем распространяются очень быстро. Так вот, об этих странных и подозрительных совпадениях говорят уже повсюду!

«Так вот почему от меня все шарахаются! — сообразила Надежда Николаевна. — Вот почему за моей спиной шушукаются, а при моем появлении замолкают!»

Вслух она этого, разумеется, не произнесла. Вслух она возмущенно воскликнула:

— Так что же — вы хотите сказать, что это я пробралась ночью в гараж байкеров, оглушила одного из них и подожгла гараж? — Надежда сделала вид, что ей стало смешно, хотя в действительности ей было совсем не до смеха. — Да вы взгляните на меня и на этого Канарейкина! Мне, чтобы его по голове ударить, нужно на приставную лестницу взобраться или встать на ходули! Не говоря уже о том, что в моем возрасте мне такие упражнения вообще не под силу! Самое большое доступное мне приключение — это вызов на дом сантехника или электрика!

Говоря это, Надежда Николаевна лукавила: при ее склонности к распутыванию криминальных загадок ей часто приходилось переживать опасные приключения, но этому майору знать о них совершенно не обязательно.

— Ну конечно, я не думаю, что это вы лично оглушили Канарейкина и подожгли гараж, — заверил ее Семен Иванович. — Точно так же, как не думаю, что вы задушили Костоломова, разбили окно в аптеке и подпилили малярные леса. Но я почти уверен, что вы знаете обо всем этом гораздо больше, чем рассказываете нам…

— Я ничего об этом не знаю! — отчеканила Надежда. — Совершенно ничего не знаю!

— Ох, Надежда Николаевна, подумайте хорошенько! — Майор схватился за голову. — Должен вас предупредить, что если вы что-то знаете обо всех этих событиях и не сообщаете милиции — это серьезное преступление! За это полагается уголовное наказание!.. А уж если вы каким-то образом вольно или невольно участвовали в этих… происшествиях…

— Ничего не знаю! — повторила Надежда. — И вообще не могу понять, в чем вы меня обвиняете. Я в вашем городе совсем недавно, знакомых у меня здесь нет. Я жду не дождусь, когда вы мне позволите отсюда уехать, а вы, вместо того чтобы обеспечить мою безопасность, выдвигаете против меня необоснованные обвинения… И разговариваете со мной в недопустимом тоне!

Майор отшатнулся от нее и немного побледнел.

— Что вы, Надежда Николаевна, — проговорил он примирительно. — Никаких обвинений я не выдвигаю. Я только прошу вас, убедительно прошу — если вы все же что-то об этом знаете, расскажите нам! Это будет лучше для вашей же собственной безопасности!

«А ведь он тоже меня боится! — неожиданно сообразила Надежда, вглядевшись в лицо майора. — Что же происходит в этом злополучном Козодоеве?»

Она поняла также, что человек майор, в общем, не вредный и наезжает на нее только потому, что его самого допекает вышестоящее начальство. И еще потому, что всех местных жителей знает хорошо, с кем-то учился в одной школе, с кем-то ловил рыбу или охотился, с кем-то связан родственными узами и никого из них не может обвинить в серьезных преступлениях, а ничего другого ему не остается…

— Обещаю, если что-то узнаю об этих событиях, — непременно вам расскажу! — проговорила Надежда, хотя вовсе не собиралась этого делать. — Обещаю, что вы узнаете обо всем самым первым!

— Очень на это надеюсь! — ответил майор и наконец разрешил ей покинуть кабинет.

Надежда вышла в коридор и наткнулась на знакомое лицо. Лопоухий молодой человек летел навстречу, не глядя по сторонам.

— Пифагор Ипполитович! — окликнула Надежда. — Не проходите мимо!

— Ох! — Он остановился так резко, что слетели очки. Эксперт, однако, сумел их поймать на лету, видно, уже натренировался.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна, простите, не узнал, забегался совсем. Как поживаете?

— Да вот, — Надежда вздохнула, — опять меня вызвали… Никак не отпускают, а так уехать хочется…

— Да… — неопределенно протянул эксперт.

— Знаю, что говорить не можете, — продолжала Надежда, — да и не спрашиваю вас про свое дело.

— Ну и ладно! — Дроздовский улыбнулся, отчего стал похож на мальчишку. — У меня и самого ничего хорошего. Правда, гипотеза ваша насчет того, что ударили жертву ДТП Сыроежкина не на дороге, а раньше, почти подтвердилась.

— Да ну? — заинтересовалась Надежда. — И каким же образом?

— Я тщательно исследовал рану и нашел там следы краски!

— Краски? — изумилась Надежда.

— Ну да, розовой краски, какой стены красят! — возбужденно зашептал эксперт, очевидно, коллеги его не принимали всерьез, и он жаждал поделиться своим открытием хотя бы с Надеждой. — Понимаете, я все осмотрел! На дороге, ясное дело, краски не было. Я даже машину всю облазил — никаких следов. Стало быть, его ударили чем-то вымазанным в розовой краске, и там этот предмет и остался, причем краска довольно свежая. Значит…

— Значит, если найти место, где недавно использовали эту розовую краску, можно выйти на убийцу! — завершила Надежда горячую речь эксперта.

— Дроздовский! — крикнула выглянувшая из кабинета рыжая крепкая женщина в форме. — Я уж сорок минут твое заключение жду!

— Иду! — И эксперт рванул от Надежды, не успев проститься.

— Чего-то не нравится мне тут, — пропыхтел здоровенный бородатый детина, выглянув в щелку в двери сарая. — Чего-то мне тут стремно! Может, свалим отсюда, пока не поздно?

— Стремно ему! — огрызнулся тощий подвижный человек с острой крысиной мордочкой. — Упустили Мормыля с той теткой, так придется теперь отдуваться! А то сам знаешь, что будет!

— А что? — спросил бородатый, хлопая круглыми глазами.

— «А что»! — передразнил его приятель. — Ты, Макарий, совсем того… не соображаешь!

— Ты мне так не говори, Сардина! — запыхтел бородач и схватил напарника за грудь. — Я этого не люблю! Я, может, получше некоторых соображаю!

— Соображаешь, соображаешь! — прошипел тощий. — Ты руки-то убери, ненароком задушишь!

Бородач отпустил напарника и пропыхтел:

— Мне, это, в ларек надо! У нас там сколько одной свинины пропадает и говядины…

— Ну сам посуди, Макарий, — терпеливо ответил ему тощий, — нам теперь на рынок возвращаться никак нельзя, ларек наш засвечен…

— Как это — засвечен?

— Засвечен — значит, нельзя больше туда приходить!

— И баранины…

— Да забудь ты про свою баранину! Нас там эта тетка видела. Значит, пока с ней не разберемся, ничего не попишешь…

— А может, Сардина, заляжем на дно да переждем, пока все не устаканится?

— Ну вот, хоть немножко соображать начал! Переждать — оно, конечно, хорошо, только для этого деньги нужны, а где их взять?

— Мясо продать…

— Да забудь ты про свое мясо! Пока мы его продадим, нас менты за шкирятник зацепят…

— А тогда я к Антонине подамся… Антонина, она меня завсегда примет! Пересижу у нее, пока все не образуется…

— Да нужен ты Антонине без денег!

— Да ты что?! — Макарий побагровел. — Антонина, она завсегда меня примет!.. Она не из-за денег, она меня как человека… у нее ко мне это… как его… чувство!

— Забудь про свою Антонину! — оборвал его тощий. — У Антонины тебя тоже менты караулят!

— А чего же делать-то? — пригорюнился Макарий. — Где же денег взять? Мясо, ты говоришь, продать нельзя…

— Денег нам сам знаешь кто даст. И спрячет нас. У него и места хорошие есть, и денег много. А только он нам не поможет, пока мы не найдем Мормыля. А про Мормыля та тетка знает. Они вместе с Мормылем от нас убежали… так что, Макарий, хочешь не хочешь, а надо нам здесь ее караулить!

Сардина осторожно отодвинул напарника от двери сарая и выглянул на улицу.

Отсюда хорошо просматривался вход пансионата, где жила та женщина, которая помешала им разобраться с Мормылем. Они с Макарием караулили ее уже третий час, но пока безуспешно.

Ничего, рано или поздно появится! Сардина знал, что иногда в их нелегком криминальном бизнесе терпение и выдержка важнее силы и даже хитрости. Правда, Макарий в смысле терпения был не лучшим напарником. Зато когда нужна была грубая сила — бородач стоил четверых, а то и пятерых.

— Слышь, Сардина, — промычал Макарий через четверть часа. — У тебя пожрать ничего нету?

— Нету! — отмахнулся бандит. — Что я тебе — обед из трех блюд должен предоставить?

— Ну, не обед, ну хоть ветчинки кусок!.. — мечтательно протянул мясник. — Очень есть охота!

— Ветчинки! — передразнил его Сардина. — Обойдешься! Вот дело сделаем, и покормлю тебя как следует! Шашлык тебе приготовлю, настоящий, из баранины…

— Да я до тех пор с голоду умру! — ныл Макарий. — У меня организм большой, мне усиленное питание требуется!

— Да погоди ты! — шикнул на него Сардина, припав к двери. — Из-за твоего нытья чуть ее не пропустили!

— Кого? — переспросил Макарий.

— А кого мы здесь, по-твоему, караулим? Антонину твою, что ли?

— Антонину?! — обрадовался Макарий.

— Ох, трудно с тобой! Тетку мы караулим, которая нам с Мормылем не дала разобраться! И вот она как раз вышла! Только если ты и дальше тормозить будешь, мы ее снова упустим!

Он осторожно приоткрыл дверь сарая и выскользнул на улицу. Макарий последовал за ним, что-то бормоча себе под нос.

Та вредная тетка действительно шла по улице, настороженно оглядываясь по сторонам.

Сардина двинулся за ней, нащупывая в кармане складной нож.

Правда, потом он вспомнил, что убивать женщину им не велели, ее нужно похитить, отвезти в тихое место и как следует потрясти, чтобы узнать, где прячется Мормыль. Потом, конечно, от нее можно и нужно избавиться, но не раньше, чем она выложит им все, что знает.

Это, конечно, гораздо труднее, чем убить. Посреди бела дня похитить человека на городской улице — непростая задача, особенно если напарник у тебя — здоровенный тупой идиот.

Пока они препирались с Макарием, тетка успела пройти почти до самого угла и сейчас свернула на боковую улицу.

Сардина крадучись дошел до поворота и посмотрел, куда шла настырная тетка.

Настроение у него еще больше испортилось: она направлялась прямиком в отделение милиции.

Опоздали!

Наверняка она идет туда, чтобы рассказать, что видела в мясном ларьке и куда подевался окаянный Мормыль.

Попытаться перехватить ее, пока она не вошла в ментовку?

Нет, это уж нужно быть полным отморозком, чтобы похитить человека прямо на пороге милиции!

Придется подождать ее где-нибудь неподалеку и перехватить на обратном пути.

Сардина огляделся по сторонам.

Прямо напротив милиции стоял газетный ларек. Весь город знал, что торговавшая в этом ларьке Лизка Караваева по четвергам встречается с милицейским шофером Ринатом. Так что ларек был заперт, и до четырех часов никто в нем не появится, хотя легкомысленная Лизавета прикнопила к окошечку записку «Буду через полчаса».

Сардина расхлябанной походкой приблизился к ларьку, остановился, воровато огляделся и ловко открыл хлипкую дверку обыкновенным гвоздиком. Проскользнув внутрь, поманил Макария.

Мясник еле умостился за стойкой с газетами, а сам Сардина занял удобную позицию около неплотно закрытого окошечка, откуда можно было наблюдать за входом в милицию.

Снова потянулись бесконечные минуты ожидания.

— Ух ты, — раздался вдруг за спиной Сардины голос Макария. — А у нее тут еда припрятана!

— Какая еда? — недовольно переспросил Сардина, покосившись на напарника.

— Да вот, сыру кусок! — отозвался тот, чавкая. — Сухой, правда, но все-таки еда…

— Ты что — совсем сдурел? — шикнул на него Сардина. — Это же она отравленный сыр для мышей положила!

— Правда, что ли? — опешил Макарий, и лицо его перекосилось. — Ох, и правда, отрава…

— Выплюнь скорее! — рявкнул на него напарник. — Ну, Макарий, ты совсем тупой!

— Не говори так, Сардина! — окрысился на него мясник. — Я не тупой, просто очень голодный!

В ту же секунду он согнулся пополам и позеленел.

— Ну как с тобой можно работать! — зашипел Сардина и повернулся к Макарию.

В это время возле ларька притормозила черная машина с тонированными стеклами. Одно стекло слегка опустилось, из него высунулась рука в черной перчатке и забросила в неплотно закрытое окошко ларька небольшой шарик матового стекла. Шарик упал на пол, разбился, и ларек наполнился желтоватым дымом.

Сардина удивленно оглянулся, закашлялся и упал как подкошенный.

Макарий продержался чуть дольше. Он тупо уставился на упавшего напарника и спросил того:

— Ты чего, Сардина, устал, что ли? Сам же говорил, следить надо за той теткой…

Он хотел добавить еще что-то, но тоже закашлялся и повалился рядом со своим приятелем.

Выйдя из отделения милиции, Надежда Николаевна увидела на другой стороне улицы газетный киоск. Она подумала, что стоит купить свежие газеты, возможно, найдется среди них местная газетка, а в ней уж наверняка отражено такое важное событие, как ночной пожар в гараже «Ангелов ада». Вполне возможно, что там Надежда найдет какие-нибудь полезные сведения.

Киоск, однако, был закрыт, и на окошечке красовалась косо приколотая записка: «Буду через полчаса». Неизвестно, сколько времени эта записка здесь уже провисела, может, со вчерашнего дня.

Надежда Николаевна не слишком огорчилась и отправилась домой, то есть в пансионат. Нужно было заняться мелкими хозяйственными делами, потому что эта растелепа Галка наверняка дуется и ничего не сделала.

Однако дойти до пансионата на этот раз было непросто, поскольку навстречу Надежде опять двигалась демонстрация. Плакаты были те же самые — насчет защиты старого парка, насчет отставки мэра и прочее в том же духе, только сегодня шума было больше, крики громче, и милиции по сторонам улицы заметно прибавилось. Впереди толпы двигался тот же мужчина в белом шарфике, который руководил демонстрантами, как опытный дирижер.

Надежда свернула в проулок, чтобы разминуться с шествием.

При этом она, конечно, вспомнила, чем прошлый раз закончился такой обходной маневр, вспомнила, как вокруг нее носились мотоциклисты, как жутко ревели мощные моторы их машин, но подумала, что два раза такое не повторится, да и вообще «Ангелам ада» теперь не до нее, у них самих большие неприятности.

При этой мысли она почувствовала мстительное удовлетворение.

Она, конечно, понимала, что нехорошо радоваться чужому несчастью, но ничего не могла с собой поделать.

Если центральная улица, с которой Надежду согнали демонстранты, была вполне городской, то, свернув в проулок, она оказалась в глубоком захолустье. Вместо каменных и кирпичных городских домов здесь за невысокими заборами из покосившегося штакетника прятались симпатичные одноэтажные домики с аккуратными палисадниками и нарядными ставнями — то зелеными, то желтыми, то темно-красными.

Надежда хотела свернуть на улицу, параллельную центральной, чтобы не потерять направление, однако та оказалась перерыта из конца в конец.

— А это газ проводят! — крикнула ей из-за своего забора старуха в синем сатиновом халате с лопатой в руке. — Вы через мой огород пройдите!

Огород был весь убран, только торчали кое-где кочаны капусты. Надежда прошла по тропиночке и вышла на другую улицу. Свернула по направлению к пансионату, но там оказался пожарный пруд, по которому плавали утки. Обходя пруд, Надежда поняла, что дает изрядного крюку, но ничего не поделаешь. Впрочем, погода была отличная, светило неяркое сентябрьское солнышко, и Надежда Николаевна решила прогуляться.

В палисадниках цвели запоздалые осенние цветы — лиловые астры, желтые георгины, называемые поэтично «Золотые шары».

Вдруг впереди мелькнуло пятно удивительно знакомого гламурно-розового цвета. Надежда прибавила шагу и увидела молодого маляра, который красил забор ярко-розовой краской, точно такой же, какой был выкрашен пансионат. И маляр был знакомый — тот самый, который уронил на Надежду Николаевну ведро с краской и после этого упал с лесов, подвернув ногу.

— Здравствуй, Виктор! — приветствовала Надежда маляра, подойдя неслышно и остановившись у него за спиной.

Тот обернулся, узнал Надежду Николаевну и дернулся, как будто его укусила пчела.

— Опять вы? — проговорил маляр с неприязнью. — Ходите и ходите… Чего вам от меня надо? Да еще подкралась неслышно…

— Я вообще-то по своим делам шла, — ответила Надежда невозмутимо. — Смотрю — лицо знакомое… точнее, спина. Кажется, нога у тебя совсем зажила? А ты же вроде на больничный собирался?

— Это вас не касается, — проворчал Виктор. — Шли по своим делам — и идите, а то как бы опять в краске не испачкались… она, между прочим, плохо отмывается…

— Да ничего, прошлый раз отошла…

В это время из-за забора выглянула румяная особа лет сорока пяти или чуть больше, в розовой вязаной кофте, удивительно гармонирующей с цветом забора. На голове у нее была розовая пластмассовая заколка, и губы щедро накрашены ярко-розовой помадой.

— Виктор, с кем это ты разговариваешь? — спросила она, поджав губы. Маляр не ответил, тогда розовая дама взглянула на Надежду, и лицо ее вытянулось, в глазах появился испуг.

«Узнала, — с непонятным удовлетворением подумала Надежда, — маляр тоже узнал, только хорохорится, не желает свой страх показывать…»

— Вы… это… что тут? — спросила хозяйка невольно дрогнувшим голосом. — Вы это зачем?

— Да так — проходила мимо, — невозмутимо ответила Надежда Николаевна. — Смотрю — краска больно знакомая… точь-в-точь как на пансионате! Вот и остановилась, чтобы спросить — где это Виктор такую хорошую краску купил?

— Как на пансионате? — Хозяйка подозрительно взглянула на Виктора. — Витя, я же тебе дала денег на краску! Ты что же это делаешь? Ворованной краской мне забор красишь?

— Зачем ворованной, Дарья Борисовна! — возмутился маляр. — Почему ворованной? Вы ее не слушайте, она сама не знает, чего говорит! Я эту краску на ваши деньги купил!

— Это очень даже легко проверить, — с безмятежной улыбкой возразила Надежда. Она достала из сумки листок бумаги, приложила его к свежеокрашенному забору и спрятала в полиэтиленовый пакет.

— Это вы что такое делаете? — вызверился на нее маляр.

— Это я образчик краски беру, для экспертизы. У меня эксперт знакомый, он в два счета установит, та же эта краска, что на пансионате, или просто похожая.

— Мне неприятности не нужны! — воскликнула Дарья Борисовна, уставясь на маляра. — Ты уйдешь, а забор у меня останется! Купи новой краски и все перекрась! — С этими словами она развернулась и с оскорбленным видом удалилась в дом.

— Ну что вы всюду свой нос суете? — процедил маляр, оставшись наедине с Надеждой. — Одни неприятности от вас!

— Нет, Витя, — возразила Надежда Николаевна кротко, — это еще не неприятности. Ты еще не знаешь, что такое настоящие неприятности. Но это, Витя, у тебя впереди. Ты, Витя, очень даже запросто можешь влипнуть в дело об убийстве.

— О каком еще убийстве? — Маляр на глазах побледнел, отчего на его лице отчетливо выступили пятна ворованной розовой краски.

Надежда поняла, что он напуган, сломлен, утратил почву под ногами и сейчас выложит все, что только знает. Если только он действительно что-то знает.

— Об убийстве Анатолия Сыроежкина! — проговорила Надежда загробным голосом, отчего маляр побледнел еще больше, приблизившись к оттенку краски «белила цинковые».

— Да я этого Сыроежкина вообще знать не знал! — вскрикнул он дрожащим голосом.

— Тогда выкладывай — что еще ты красил этой краской?

— Да ничего я не красил… — забормотал маляр, но судя по тому, как забегали его глаза, Надежда поняла, что он врет.

— Ах ничего? — Она уставилась на Виктора пронзительным прокурорским взором. — Ты знаешь, Витя, мне врать не стоит! Ты, Витя, меня не зли. Потому что если я рассержусь, ты, Витя, вывернутой ногой не отделаешься…

— Он мне не велел говорить… — пролепетал маляр, отступая перед Надеждой.

— Он? Кто он? Выкладывай все, что знаешь!

Маляр молчал, трясясь как осиновый лист.

Тут Надежду подхватила волна вдохновения, она надвинулась на трясущегося маляра и прошептала ему прямо в ухо:

— Ты помнишь, что случилось с Костоломовым? А с «Ангелами ада»? А как сам ты с лесов сверзился? Так это, Витя, были только цветочки! Со мной, Витя, лучше не ссориться!

— А я что?.. Я ничего… — пролепетал маляр заплетающимся языком. — Я все, что скажете…

— Признавайся, что еще ты красил этой же краской?!

— На мебельной фабрике сторожку! — выпалил Виктор.

— На какой еще мебельной фабрике? — удивленно переспросила Надежда Николаевна.

— На той, что за парком… — выдохнул маляр.

— А кто тебе не велел об этом говорить?

Но Виктор оттолкнул ногой ведро с краской и бросился бежать.

Надежда с разочарованием смотрела, как он удирает — зигзагами, как напуганный заяц. Затем перевела взгляд на розовую краску, которая растекалась по траве и песку. Трава возле забора приобретала удивительно гламурный оттенок.

Да, поняла Надежда Николаевна, больше из этого маляра ничего не выжмешь, как из пустого тюбика зубной пасты! А это значит… это значит, что нужно заглянуть на ту мебельную фабрику, про которую говорил Виктор.

Она напоследок бросила взор на уютный домик, спрятавшийся за недокрашенным забором. Занавеска в одном из окон шевельнулась, и Надежде показалось, что из-за этого окна за ней следит перепуганная Дарья Борисовна.

«Ничего, — подумала она, — в следующий раз не будешь этого козла нанимать. Ведь простым глазом же видно, что лентяй и жулик!»

* * *

Теперь перед Надеждой Николаевной было два пути. Первый — возвращаться в милицию, найти там эксперта Дроздовского и передать ему разговор с маляром. После чего спокойно идти в пансионат и заниматься собственными делами.

Второй — идти на разведку на мебельную фабрику.

Если бы здесь был муж Надежды Сан Саныч, он бы ни секунды не сомневался, что Надежда выберет второй путь. Потому что, как уже говорилось, Сан Саныч хоть и любил свою жену, но очень хорошо знал ее пристрастие ко всяким опасным приключениям и очень этого пристрастия не одобрял.

Но мужа рядом не было, так что Надежда убедила себя, что никогда не искала легких путей в жизни и что Пифагор Ипполитович, конечно, как эксперт, может, и хорош, но как боец не силен, и ему просто необходимо помочь. Разумеется, только ради того, чтобы убийца Сыроежкина был найден и справедливость восторжествовала.

Ориентиром был парк, Надежда сменила направление и довольно быстро вышла к его ограде. Она не решилась углубляться в парк, поскольку неизвестно, кто там может бродить днем по пустынным аллеям и прятаться в развалинах имения, и обошла парк вдоль ограды, причем в одном месте решилась срезать дорогу.

Через полчаса Надежда подходила к железным воротам, на которых красовалась вывеска: «Мебель на заказ. Кухни, спальни, диваны».

Несмотря на такую многообещающую вывеску, ворота были закрыты. Правда, сбоку имелась открытая калитка, возле которой на пыльной траве лежал большой рыжий пес. Над калиткой висела еще одна табличка, поменьше: «Ведется скрытое видеонаблюдение».

Никакой камеры Надежда в обозримом пространстве не обнаружила, видимо, под видеонаблюдением имелся в виду сам рыжий пес.

— Ты здесь за главного? — спросила Надежда, остановившись в нескольких шагах от пса и уважительно взглянув на него.

Пес лениво поднялся и пару раз махнул хвостом, однако когда Надежда сделала еще один шаг вперед, он негромко зарычал и показал ей внушительные клыки.

Тогда Надежда применила секретное оружие — достала из сумочки сосиску. На всякий случай она купила полкило по дороге в круглосуточном магазине.

На сосиску пес посмотрел одобрительно.

Надежда положила сосиску на траву. Пес наклонился, чавкнул — и сосиска исчезла без следа.

Однако когда Надежда попыталась повторить попытку и пройти на территорию фабрики, пес снова встал у нее на пути. Правда, на этот раз он не рычал, не скалился и смотрел не столько на саму Надежду, сколько на ее сумку.

Надежда Николаевна выдала ему следующую сосиску и смогла еще на один шаг приблизиться к заветной калитке. Так, сосиска за сосиской, она прошла весь путь до калитки и, как раз когда сосиски закончились, вошла внутрь.

За калиткой она увидела большой пыльный пустырь, на котором располагалось двухэтажное кирпичное здание мебельной фабрики. Однако больше, чем сама фабрика, ее заинтересовала сторожка, расположенная справа от ворот.

Сторожка была недавно выкрашена в тот же самый розовый цвет, знакомый Надежде по пансионату и по забору хозяйственной Дарьи Борисовны.

— Это вы что тут делаете? — раздался из сторожки недовольный голос, и на пороге появился приземистый дедок в ладном ватнике защитного цвета и примятой кепке, придававшей ему отдаленное сходство с бывшим московским мэром.

Вглядевшись в Надежду Николаевну, сторож перевел взгляд на рыжего пса, который торопливо доедал последнюю сосиску, и укоризненно проговорил:

— А ты, Дружок, почему службу не выполняешь? Тебе велено никого не пущать на территорию, а ты что делаешь? Вот ведь, собаки — и те взятки берут, чего же от людей ждать!

Дружок доел сосиску и изобразил бдительность: подбежал к Надежде и зарычал. Правда, рычал он больше для порядка и смотрел на сумку — нет ли там еще сосисок?

— Кончились, — сообщила ему Надежда, разведя руками, и повернулась к сторожу: — А что же вы никого не пускаете, если написано, что тут делают мебель на заказ? Может, я как раз и хочу заказать у вас кухню, спальню или, к примеру, диван?

— Так этого ничего я не знаю, — отозвался сторож, неодобрительно покосившись на продажного Дружка. — Это вам надо к хозяевам, а только их никого нету. И мебели никакой они давно уже не делают. Ни кухонь, ни, значит, диванов…

— Вот как? — удивилась Надежда. — А что же вывеску не сняли? Она людей вводит в заблуждение!

— Это уж вы их спрашивайте, кого они куда водят! Я сторож, до меня это все не касается, мое дело — посторонних на объект не допускать! — Сторож двинулся к Надежде с явным намерением выпроводить ее с охраняемой территории.

Надежда тем временем посматривала на розовую сторожку.

Сбоку от двери к стене сторожки были прислонены два металлических столбика, соединенных цепью. Такими столбиками перегораживают дорогу там, где временно запрещен проезд. Так вот, эти столбики тоже были выкрашены в розовый цвет того же оттенка, что и сама сторожка. Наверняка их покрасили той же самой краской, что и пансионат.

И что особенно заинтересовало Надежду — на одном из столбиков розовая краска была ободрана.

Надежда слегка переместилась в сторону двери.

— Вы, это, покиньте территорию! — проговорил сторож, выдвигаясь ей навстречу. — Здесь, это, нельзя посторонним находиться! Дружок, проводи гражданку!

— Я сейчас, — пробормотала Надежда. — Секундочку…

Она открыла сумку, словно собираясь достать оттуда очередную сосиску. Дружок следил за ней с большим интересом, не торопясь выполнять приказ своего хозяина.

Сосисок в сумке больше не было, но Надежда вытащила оттуда ручку и неловким движением выронила ее в траву.

— Извините, — проговорила она виновато. — Я только ручку свою заберу и уйду…

Она наклонилась и принялась искать ручку в траве, медленно перемещаясь в сторону розовых столбиков.

Сторож неодобрительно наблюдал за этими поисками, но пока что не вмешивался.

— Я сейчас… я минутку… — бормотала Надежда и еще немного сместилась в сторону столбиков. — Мне эта ручка дорога как память, мне ее подарил один известный писатель, инженер человеческих душ…

— Да вот же она, ручка ваша! — проговорил сторож и, шагнув в другую сторону, наклонился, чтобы поднять валяющуюся в траве злополучную ручку.

В это самое мгновение Надежда вплотную подобралась к поцарапанному столбику, покосилась на отвлекшегося сторожа, отколупнула спрятанной в ладони пилочкой для ногтей кусочек розовой краски и спрятала его в пластиковый пакетик.

Выполнив это нехитрое действие, Надежда Николаевна выпрямилась, поблагодарила сторожа за найденную ручку и покинула территорию фабрики. Дружок проводил ее до самых ворот, но при этом не проявил положенной сторожевому псу строгости, напротив, посматривал на Надежду Николаевну дружелюбно и вилял хвостом. В выражении его морды явственно читалось приглашение заходить еще, только непременно с сосисками.

Заполучив пробу краски, Надежда отправилась прямиком в отделение милиции. Идти было далековато, но Надежда летела как на крыльях — уж очень ей хотелось узнать, та ли это краска, что найдена в волосах убитого Сыроежкина. На ехидный вопрос, вертевшийся в голове, за каким бесом ей надо это знать, поскольку дело это ее совершенно не касается, Надежда решила не отвечать.

— Вы к кому? — с некоторой опаской спросила ее дежурная в милиции. — Семен Иванович вас не вызывал.

— А я и не к нему, я к капитану Дроздовскому, Пифагору Ипполитовичу! — запыхавшись, сообщила Надежда.

— Ах к этому! — На лице дежурной промелькнуло неодобрительное выражение, но она немедленно его стерла волевым усилием. — А он вас разве вызывал?

— Вызывал, вызывал! — поспешно ответила Надежда Николаевна и принялась рыться в своей сумке. — У меня и повестка была… да куда же она запропастилась? — Она принялась одну за другой выкладывать на стойку дежурной мятые бумажки, бормоча себе под нос: — Это не повестка, это талончик к врачу… а это давно надо было выбросить, это я продукты записывала на Сашин день рождения… а это что? Ой! Это же квитанция из химчистки! Я же забыла занавески получить! Мне же там пени насчитают!..

— Женщина, что вы тут разложили? — поморщилась дежурная. — Вы не у себя дома!

— Извините. — Надежда убрала обратно свои бумажки и проговорила просительно: — Потеряла повестку… но вы ему позвоните, скажите, что я по его просьбе пришла… то есть явилась… Лебедева Надежда Николаевна, которую он допрашивал в пансионате… по поводу розовой краски…

Дежурная сняла телефонную трубку.

В ее практике первый раз случилось, чтобы посетитель не увиливал от посещения милиции, а, напротив, добивался его.

— Капитан Дроздовский? — проговорила она сухо. — Тут к вам женщина пришла. Говорит, что вы ее повесткой вызывали. Говорит, что из пансионата. Говорит, что по поводу какой-то краски.

— Розовой! — подсказала ей Надежда.

— Пропустить? — переспросила дежурная и, положив трубку, сообщила Надежде: — Двенадцатый кабинет!

Надежда вошла в знакомый кабинет, напоминающий лабораторию алхимика. Пифагор Ипполитович ожидал ее у самого порога. На лице его было удивление.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна! — проговорил он. — Разве я вас вызывал?

— Нет, но мне пришлось ввести дежурную в заблуждение. Мне непременно нужно было вас увидеть. Я хочу показать вам образчик краски. Возможно, это поможет вам установить место, где нанесли смертельный удар Сыроежкину, и даже орудие убийства.

— Вот как? — Эксперт взглянул на Надежду с интересом.

Она отдала ему пакетик с образцом краски, он схватил его и бросился к своему рабочему столу.

На несколько минут в кабинете воцарилась тишина.

Пифагор Ипполитович колдовал над образцом краски, смешивал его с какими-то реактивами, внимательно разглядывал в микроскоп и что-то бормотал. Надежда Николаевна тихонько сидела в углу, стараясь не мешать.

Наконец эксперт оторвался от микроскопа и проговорил, удовлетворенно потирая руки:

— Никаких сомнений, этот образец взят с орудия убийства! Тот же состав, какой я извлек из раны на голове Сыроежкина. Та же самая краска, те же частицы металла. Больше того — среди частиц краски и металла я нашел следы крови и не сомневаюсь, что точное лабораторное исследование покажет, что это кровь Сыроежкина… Надежда Николаевна, где вы это взяли?

Надежда рассказала эксперту о ходе своих рассуждений, в результате которого она попала на закрытую мебельную фабрику. Правда, кое-что она при этом опустила — например, то, каким способом заставила говорить маляра Виктора.

Впрочем, Пифагор Ипполитович не очень интересовался этими деталями, для него важен был результат.

— Так что нужно как можно быстрее отправиться на эту фабрику и допросить сторожа. Он наверняка что-то знает об убийстве Сыроежкина! — проговорила Надежда в завершение своего рассказа.

— Это, конечно, хорошо, — неуверенно ответил эксперт. — Но я не имею права самостоятельно проводить оперативные и следственные действия… вы ведь знаете, я — эксперт, а по делу Сыроежкина работает капитан Зеленушкин…

— Это Иван Семенович? — Надежда Николаевна вспомнила любителя Державина.

— Совершенно верно… — уныло подтвердил эксперт.

— Значит, нужно идти к нему! Показать ему этот образец, изложить наши соображения… он вроде бы человек толковый…

— Он-то да, — кивнул Пифагор. — Но вот его коллега, майор Дятлов, Семен Иванович… понимаете, он борется за хорошую отчетность и заранее решил для себя, что в случае Сыроежкина имело место обычное ДТП. А мы тут с орудием убийства… мы ему этим убийством все отчетные показатели испортим! Понимаете, у нас город тихий, и за несколько лет не было ни одного убийства, а тут вдруг такое…

— Но ведь дело Сыроежкина ведет не он, а капитан Зеленушкин?

— Да, но они сидят рядом, и Семен Иванович, как старший по званию и более опытный, имеет на Зеленушкина большое влияние. Так что он меня и слушать не станет…

— А мы с вами вот что сделаем. — Надежда Николаевна блеснула глазами и перешла на шепот.

Через несколько минут Пифагор Ипполитович без стука вошел в кабинет Дятлова и Зеленушкина.

— Иван Семенович, — обратился он к капитану, — получены новые данные по делу Сыроежкина. Я провел экспертизу и установил…

— Опять ты со своей экспертизой! — перебил его майор Дятлов. — Слушай, Дроздовский, не отвлекай нас от работы! С делом Сыроежкина капитан сам разберется, тем более что там и разбираться-то нечего. Обычное ДТП со смертельным исходом…

Капитан Зеленушкин виновато улыбнулся и развел руками — мол, я бы и рад, но вот старшие товарищи…

В это время дверь кабинета распахнулась, и в него ворвалась Надежда Николаевна.

Вид ее был ужасен: волосы всклокочены, лицо покрыто красными пятнами, глаза пылают от возмущения.

— Что у вас творится?! — воскликнула она, подскочив к столу майора. — Нет, скажите, что у вас в городе творится?

— В чем дело, гражданка Лебедева? — с заметным испугом проговорил Семен Иванович, приподнимаясь ей навстречу. — Кто вас пропустил? Лично я вас сегодня уже вызывал! Мы побеседовали, и больше вопросов пока не имею!

— Это не важно! — отмахнулась Надежда. — Дело не в том, кто меня пропустил, а в том, что творится у вас в Козодоеве! Это не город, а самый настоящий вертеп!

— Как вы можете так говорить? — возмущенно перебил ее майор. — До вашего появления у нас был тихий, спокойный город с отличными статистическими показателями! Криминогенная обстановка была почти на нуле! Самое громкое преступление — убийство свиньи, вторгшейся на чужой огород!

— Свиньи? — переспросила Надежда. — Да вы только выгляните в окно! Вы только посмотрите, что там происходит!

— Да в чем дело? — Майор выбежал из-за стола, выглянул в окно и пожал плечами: — Ничего не вижу!

— А, ну конечно, отсюда не видно! — согласилась Надежда Николаевна. — Это окно выходит во двор. Давайте выйдем в коридор, к другому окну, которое на улицу…

Она чуть не силой вытащила майора в коридор. Едва дверь за ними захлопнулась, Пифагор Ипполитович подошел к столу капитана и заговорил:

— Тут такое дело… я добыл кое-какие образцы, провел экспертизу и установил полную идентичность с материалом из раны на голове Сыроежкина. Так что можно стопроцентно утверждать, что смертельный удар был нанесен ему не на месте ДТП, а в другом месте…

— В каком? — заинтересовался капитан Зеленушкин.

— На мебельной фабрике. Так что нужно срочно отправляться туда, изымать орудие убийства и допросить сторожа. Он наверняка что-то видел или хотя бы слышал…

— Но Семен Иванович считает…

— Знаю я, что он считает! — отмахнулся эксперт. — И знаю почему. Ему статистика важнее борьбы с преступностью! Но у нас ведь преступник на свободе разгуливает, и если мы его вовремя не остановим, могут быть еще жертвы, и они будут на нашей совести!

— На мебельной фабрике, говоришь? — Капитан поднялся из-за стола.

— На мебельной! И нельзя терять ни минуты, а то преступник заметет следы! Нужно срочно отправляться на фабрику…

Около четырех часов Лиза Караваева свободной походкой удовлетворенного жизнью человека подошла к своему ларьку.

Как всегда по четвергам, она испытывала двойственное чувство: с одной стороны, ей было хорошо. Милицейский шофер Ринат, несомненно, был мужчиной ее жизни, с ним ей было замечательно, и по четвергам Лиза не променяла бы его ни на кого другого, даже на хозяина бакалейного магазина Антона Валерьяныча, который регулярно делал ей недвусмысленные намеки и предложения.

С другой стороны, Ринат был женат, и они могли встречаться с ним только по четвергам, когда жена Рината Галия была на круглосуточном дежурстве у себя в больнице.

Лиза неоднократно делала Ринату намеки насчет развода, но тот всякий раз переводил разговор на другое, а когда она прижала его к стенке и поставила вопрос ребром — объяснил, что его престарелые родители не простят его, если он разведется с мусульманкой Галией и сойдется с ней, Лизой.

— Это чем же я хуже твоей Галии?! — воскликнула Лиза, соскочив с кровати.

— Ты не хуже, ты лучше, — ответил Ринат. — Но родители… у них старорежимные представления…

Так что на брак с мужчиной своей мечты Лиза не рассчитывала, а в таком разе намеки и предложения Антона Валерьяныча стоило рассмотреть более внимательно…

В таких мучительных раздумьях Лиза неторопливо подошла к своему ларьку и вставила ключ в замочную скважину. Ключ вошел как-то непривычно, слишком легко.

Лиза забеспокоилась — ее ларек пару раз грабили местные хулиганы, после чего она добилась перевода сюда, в самое безопасное место, прямо напротив отделения милиции.

Она повернула ключ в замке, распахнула дверь своего ларька… и позеленела.

На полу ларька лежали двое мертвых мужчин — один маленький и щуплый, с неприметной крысиной мордочкой, другой, наоборот, здоровенный верзила с огромной окладистой бородой.

На мгновение Лиза впала в ступор, а затем завизжала таким душераздирающим голосом, что пролетавшая над ней ворона сбилась с курса и налетела на фонарный столб.

Проживавшие в соседнем доме пенсионеры Баранкины прислушались к этому визгу.

— «Скорая», что ли, проехала? — предположила Марина Сергеевна.

— Какая «Скорая»! — поправил ее муж, Николай Евдокимович, который все всегда знал. — Это новое оружие испытывают, сверхзвуковую пушку нервно-паралитического действия. Надо в прессу обратиться, потому что не имеют права проводить испытания так близко к жилым домам!

И только милицейский шофер Ринат сразу узнал голос любимой женщины.

Когда Надежда Николаевна вытащила майора в коридор, у нее не было каких-то определенных планов. Ей нужно было только отвлечь его, чтобы эксперт смог без помех поговорить с капитаном Зеленушкиным. Поэтому она потащила его в дальний конец коридора, к окну, выходившему на соседнюю улицу, с тем чтобы элементарно потянуть время.

Однако, выглянув в это окно, она увидела толпу, которая окружала газетный киоск. В центре этой толпы стояла растрепанная девица и истошно вопила. К этой девице сквозь толпу зевак проталкивался постовой милиционер.

— Вот видите, — проговорила Надежда, сама изрядно удивленная увиденным. — Видите, что происходит у вас в городе, прямо перед отделением милиции?

— Что там такое происходит? — недоверчиво пробормотал майор, выглядывая в окно.

Толпа зевак около киоска не произвела на него сильного впечатления. Люди в массе своей любопытны и глазеют на что угодно, лишь бы делом не заниматься.

Однако когда к ларьку протиснулся постовой милиционер Индюков, его вытянувшееся лицо убедило майора, что в киоске случилось что-то заслуживающее внимания. А когда Индюков раскрыл рот и во весь голос выдал многоэтажную непечатную конструкцию, от которой покраснел дворник Ибрагим, а впечатлительная ворона свалилась с телеграфного столба, майор понял, что в их спокойном городке стряслось и впрямь что-то из ряда вон выходящее.

Семен Иванович забыл обо всем остальном и устремился на место происшествия. И разумеется, Надежда Николаевна увязалась за ним.

Майор протолкался сквозь толпу, повторяя:

— Граждане, дайте пройти представителю компетентных органов! А лучше разойдитесь, не на что тут смотреть!

Надежда Николаевна держалась за майором сзади как приклеенная, таким образом, она оказалась на месте происшествия очень быстро и сразу поняла, что Семен Иванович очень ошибался, когда утверждал, что смотреть здесь не на что.

Посмотреть как раз было на что. Сквозь открытую дверь ларька видны были два тела. Тела, несомненно, принадлежали мужчинам. Один — маленький, скорчившийся, как ребенок в чреве матери, лицо его было интенсивного желтого цвета. Другой — крупный, даже лежа казавшийся массивным, с огромными руками и окладистой бородой.

— Матерь Божья! — вскричала Надежда, узнав в лежавшем мясника Макария.

Трудно его не узнать, хоть и был он в данный момент без топора. И в таком виде, что ясно было — никому Макарий уже навредить не может, никого своим ужасным топором не зарубит и даже мясо как следует разделать не сможет.

Приглядевшись, она узнала во втором покойнике напарника Макария, который напугал Надежду на рынке гораздо сильнее. Теперь оба ее врага лежали на полу совершенно безопасные, кто-то неизвестный позаботился о том, чтобы они не причинили больше Надежде Николаевне Лебедевой никакого вреда.

Из ларька пахнуло чем-то противным и сладким — дымом? Ядом? Смертью?

Надежда прижала руку к горлу и попятилась. Ей захотелось оказаться как можно дальше от этого места. Но не тут-то было. Толпа напирала так сильно, что протиснуться через нее не было никакой возможности.

— Она это! — вдруг послышался визгливый голос. — Люди, послушайте, это все она сделала!

Все зашевелились, потом притихли, и к ларьку протиснулась старая знакомая Надежды, бывшая аптекарша Лариска Тюлькина.

Волосы у нее стояли дыбом, толстые щеки тряслись, из расстегнутой куртки виднелась блузка с неприличным по дневному времени и осенней погоде вырезом. В вырезе торчал впечатляющий бюст, только сейчас он никого не впечатлял.

— Она это! — Лариска вытянула в сторону Надежды толстый палец с облупленным красным лаком на ногте. — Из-за нее все!

— Ты чё, сдурела? — изумилась Надежда.

— Граждане, разойдитесь, дайте медицине пройти! — закричал милиционер Индюков.

Раздвигая толпу, к киоску протискивался уже знакомый Надежде молодой врач, она видела его, когда он приезжал к упавшему с козел маляру Виктору.

— Света бы побольше, — вздохнул он, заглянув в ларек, — не вижу ничего… Ну-ка, Индюков, бери этого за ноги.

Маленькую жертву они выволокли довольно легко, с Макарием пришлось повозиться.

— Отравление, — сказал врач, отдуваясь и рассматривая белки глаз пострадавших, — надышались какой-то гадости, точнее тебе эксперт скажет. И вообще, зачем меня вызывали, когда надо было сразу труповозку…

Подоспевшие милиционеры безуспешно пытались разогнать толпу, которая все прибывала.

— Люди-и! — снова взвыла Лариска. — Да послушайте же меня-я! Вот это баба все сделала, она ведьма! — Снова толстый палец указал на Надежду. — Как поругалась я с ней — так стекло в аптеке разбили и меня уволили! А потом устроилась в кафе — снова она идет! Уволят тебя, говорит, скоро, и Валерка тебя бросит! И точно, тут же меня уволили, и Валерка который день глаз не кажет!

Надежда хотела сказать, что уволили глупую девку за хамство, но решила промолчать.

— А потом Витька-маляр упал, а потом Юрку Костоломова убили за то, что он у ней сумку срезал! — верещала Лариска. — А потом гараж у мотоциклистов сгорел!

Толпа слушала молча, но потихоньку двигалась ближе. Надежде стало не по себе. Лариска же продолжала орать:

— Уж попомните мое слово — ее это рук дело!

«Только не отступать! — думала Надежда. — Только не показывать слабость! Эта ненормальная заведет толпу, и мне будет плохо…»

Она придвинулась ближе к майору Семену Ивановичу и даже ткнула его в бок кулаком, чтобы опомнился.

— Граждане! — заговорил он привычно. — Мы во всем разберемся! Вы, гражданка Лебедева, что можете сказать по этому поводу? Узнаете этих людей?

— В жизни их не видела! — Надежда Николаевна очень натурально пожала плечами.

«Если найдут Мормышкина и он меня сдаст, — в панике думала она, — своими руками его удавлю!»

— Врет она все! — Лариска шагнула вперед, но вдруг споткнулась, упала и с воем забилась головой о ларек.

— Падучая! — уверенно сказала старуха в клетчатой панамке и перекрестилась.

Доктор, не успевший уйти, присел возле Лариски и покачал головой.

— Какая падучая? Истерика вульгарная! — И он не примериваясь хлопнул бывшую аптекаршу по щеке.

Та тут же перестала биться, села и недоуменно огляделась. Прибежал санитар в грязноватом белом халате, схватил Лариску за плечи и потащил в машину.

— Валя, вкати там ей крепкий коктейль, чтобы до утра проспала и народ не мутила! — Доктор поглядел укоризненно на всех, кроме Надежды Николаевны, и ушел.

— А она, между прочим, утром к ларьку подходила! — раздался из толпы злорадный женский голос.

И на середину вышла тетка среднего пенсионного возраста в синем хозяйственном переднике и домашних тапочках с помпонами. Это была пенсионерка Баранкина, которая жила по соседству и выскочила на скандал в чем была.

— Вот эта вот, — торжествующе завела она, ткнув пальцем в Надежду, — подходила к ларьку, я из окна видела!

— Марина! — ввязался тут крепкий старикан с бровями, нависающими, как у скотчтерьера. — Ты бы помолчала, коли не спрашивают!

Но было уже поздно.

— Подходила, говоришь, к ларьку? — оживился Семен Иванович. — И что делала?

— Да ничего! — Старуха опасливо покосилась на мужа. — Потопталась возле него минут пять и ушла.

— Газету хотела купить! — Надежда повысила голос. — А вот почему у вас ларек средь бела дня закрыт, это безобразие!

— Известно почему, — ухмыльнулась Баранкина, — эта шалава, Лизка то есть, со своим хахалем милуется. Он-то при живой жене… Понятно, почему в стране разгул преступности!

— Ты, карга старая, за шалаву ответишь! — заорала Лизавета. — У тебя самой самогонный аппарат в подполе!

Баранкина ринулась было, чтобы вцепиться Лизке в волосы, но была перехвачена милиционером Индюковым. Лизку оттащил Ринат.

— Всем разойтись срочно! — гаркнул майор. — Баранкину и Лизавету — к нам, пускай показания дадут: кто когда ушел-пришел, кто чего видел.

— Ой! — Баранкина попятилась. — У меня суп на плите. Коля, что же делать…

— Говорил — молчи лучше! — буркнул муж, уходя. — Дак вы, бабы, разве слушаете…

Хотя Пифагор Ипполитович очень торопил капитана Зеленушкина, но пока тот собрал опергруппу для проведения следственных действий, прошло не меньше часа. Да тут как назло в отделении началась суматоха по поводу трупов, найденных в газетном киоске, и все свободные сотрудники были привлечены к осмотру места этого нового преступления. Усугубилась ситуация тем, что в самый последний момент пропал шофер Ринат, который должен был ехать с опергруппой. Как впоследствии выяснилось, он в нарушение дисциплины бросился утешать рыдающую Лизавету Караваеву. Так что только через два с лишним часа старенькая машина с оперативниками и экспертом подъехала к воротам фабрики.

Ворота были заперты.

Милицейский водитель, заменивший пропавшего Рината, посигналил, но на этот сигнал никто не отреагировал.

Тогда капитан Зеленушкин вышел из машины и открыл калитку.

— Эй, дед! — крикнул капитан в сторону сторожки. — Открывай ворота! Милиция!

Ему снова никто не ответил.

У капитана появилось неприятное предчувствие, которое перешло в уверенность, когда он увидел на траве возле ворот неподвижно лежащего рыжего пса.

Иван Семенович подошел к псу и наклонился над ним.

Рыжий не шевелился, на морде у него выступила пена.

— Отбегался, — проговорил капитан и устремился в сторожку.

Там он увидел сторожа.

Старик лежал лицом на столе и не подавал никаких признаков жизни.

Эксперт, который вошел в сторожку вслед за капитаном, осмотрел сторожа и констатировал смерть. Внешних повреждений на теле не имелось, и, учитывая возраст сторожа, можно было бы предположить смерть от естественных причин.

Однако обстоятельства смерти были весьма подозрительны, особенно же то, что одновременно со сторожем скончался верный Дружок.

В довершение всего на полу около стола обнаружился стакан с остатками темно-коричневого напитка, похожего на коньяк.

Эксперт поднял стакан и принюхался к его содержимому.

— Ну что? — взволнованно спросил его Иван Семенович.

— Точно скажу после экспертизы, — ответил Пифагор. — Но судя по запаху — цианид…

Через несколько минут в шкафчике обнаружили откупоренную бутылку импортного коньяка.

— Хороший коньяк, французский! — уважительно проговорил капитан Зеленушкин, повертев в руках темную бутылку с роскошной золотой этикеткой.

— Эй, ты не вздумай чего! — Эксперт выхватил бутылку у него из рук и осторожно понюхал.

Содержимое бутылки тоже отчетливо пахло горьким миндалем.

— Значит, смертельный удар Сыроежкину действительно нанесли здесь, — уверенно проговорил капитан Зеленушкин. — Сторож был свидетелем, поэтому от него избавились.

— Ну вот, — тяжело вздохнул эксперт. — Все же мы опоздали… преступник нас опередил…

— Вот как я вижу события, — произнес после непродолжительных размышлений Иван Семенович. — Убийца приехал якобы для разговора и подарил сторожу бутылку отравленного коньяка. Убедившись, что яд подействовал, он вышел из сторожки, но тут на него напал пес, который понял, что хозяина убили. Тогда убийца и с ним расправился…

Во всей этой печальной истории был только один положительный момент: когда оперативники вышли из сторожки, рыжий пес поднял голову и негромко зарычал. Его сильный организм выкарабкался из смертельной передряги.

Эксперт подошел к Дружку и опасливо осмотрел его пасть. В углу рта он обнаружил клочок темно-коричневой кожи.

Пифагор Ипполитович поместил этот клочок кожи в пакетик и убрал к остальным вещественным доказательствам.

Капитан Зеленушкин повернулся к эксперту и спросил:

— А что еще можно определить по этой бутылке?

— Ну, отпечатки пальцев я, конечно, проверю, но я бы на них не очень рассчитывал. Убийца действовал очень продуманно, так что вряд ли оставил на бутылке отпечатки.

После того как эксперт снял с бутылки все отпечатки пальцев, он отдал ее Зеленушкину.

— А можно выяснить, где эта бутылка была куплена?

— Думаю, да. — Пифагор Ипполитович почесал бровь. — Коньяк, насколько я могу судить, редкий, дорогой. Я бы навел справки в торговой сети. Но это уже не ко мне, я ведь занимаюсь только технической экспертизой, а здесь уже требуются следственные действия.

— Ладно, пожалуй, я знаю, кто мне здесь поможет…

По дороге капитан заглянул в продовольственный магазин, где обычно делал покупки. На кассе сидела его знакомая Катерина, разведенка около сорока с неугасающим интересом к жизни в глазах.

— Здрасте, Иван Семеныч! — проговорила она, кокетливо склонив голову к плечу и накручивая локон на палец. — Вам как обычно — замороженные блинчики с картошкой, сметану и пельмени «Великосветские»? Скучно живете, на одних полуфабрикатах! Мужчина в вашем возрасте должен хорошо питаться!

— Я питаюсь, Катя… — смущенно пробормотал капитан.

— Вижу я, как вы питаетесь! — Катерина пробила чек. — С вас девяносто два рубля. Между прочим, я тут в газете читала, что женатые мужчины живут на пять лет дольше, чем холостые!

— Ну правильно, — хмыкнул Зеленушкин. — За все хорошее приходится расплачиваться… вообще-то я, Катя, хотел у тебя одну серьезную вещь спросить…

— Давно бы так! — оживилась Катерина. — Ответ положительный!

— Положительный? — удивленно переспросил капитан. — Так я же еще ничего не спросил!

— Ну, вы, наверное, хотели спросить, свободна ли я после работы… Так я свободна! Особенно для вас!

— Вообще-то, Катя, я тебя про другое хотел спросить. — Зеленушкин достал из портфеля темную бутылку с золотыми наклейками. — Где в нашем городе можно купить вот такой коньяк?

— Да зачем же так тратиться?! — воскликнула Катерина. — Я к таким дорогим коньякам не приучена, я лучше какой-нибудь ликер… вот, малиновый, за семьдесят рублей, очень даже неплохой! Еще, конечно, конфет можно взять…

— Нет, Катя, ты меня не так поняла, — перебил ее капитан. — Я тебя серьезно спрашиваю, как специалиста в области торговли, где у нас в Козодоеве можно купить точно такой коньяк? Мне это по работе нужно!

— Ах по работе! — Катерина заскучала. — Если по работе, тогда другое дело…

Она двумя пальцами взяла бутылку за горлышко, повертела ее и сообщила:

— Ну, у нас в магазине, конечно, такого нет, это ясно. Кто здесь такую дрянь дорогущую купит? У нас люди простые, незатейливые, вот вроде вас. В торговом центре «Гулливер» может быть, еще, конечно, на автозаправке возле шоссе. Там москвичи проезжают, так что могут купить бутылку-другую…

Капитан быстро записывал ее слова на клочке бумаги.

— Значит, «Гулливер», автозаправка…

— Ну и там, конечно, откуда эта самая бутылка…

— Что? — Зеленушкин недоуменно уставился на Катерину. — Что? А ты что, знаешь, откуда она?

— Да, конечно, вот же штампик. — Катерина показала на лиловый отпечаток в нижнем углу этикетки, напоминающий по форме то ли высокую кастрюльку, то ли банку варенья.

— Штампик? — переспросил капитан.

— Ну да, это штамп ресторана «Солонка», который на улице Шемшученко… Я там в прошлом году работала, так знаю, какой у них штамп.

— А зачем этот штампик?

— Ну, Иван Семенович, какой вы наивный! В ресторанах спиртное продается с большой наценкой, так?

— Ну так… — Капитан вздохнул, вспомнив, как в прошлом месяце зашел с друзьями в одно скромное заведение и какой возмутительный счет им там выставили.

— Так вот, если бы не этот штамп, любой официант мог купить свою бутылку и наливать из нее клиентам, а разницу класть в карман. А так — замдиректора ставит на бутылки свой штамп, и уже ничего не поделаешь…

— Что же ты мне сразу не сказала? Я тут, понимаешь, записываю «Гулливеры» всякие…

— А вы меня, Иван Семенович, ни о чем таком не спрашивали! Вы меня спросили, где можно такой коньяк купить, — я вам и ответила! С вас девяносто два сорок!..

Надежда Николаевна тихонько выбралась из поредевшей толпы и побрела к пансионату. Никто ее не удерживал, люди, сталкиваясь с ней взглядами, поспешно отводили глаза и старались прошмыгнуть мимо, как будто она заразная. Следовало крепко подумать над случившимся, однако не было сил.

К ногам будто привязали пудовые гири, все тело болело, в голове стучали тысячи молоточков.

Надежде захотелось внезапно хотя бы поговорить с нормальным человеком, чтобы хоть кто-нибудь посочувствовал и пожалел.

И как раз тут навстречу ей попался Сергей Сергеевич. Ничего удивительного, Козодоев — город маленький, обязательно знакомых встретишь…

Сергей Сергеевич был, как и всегда, старомодно элегантен и шел навстречу Надежде, приветливо улыбаясь. Собаки с ним на этот раз не было.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна! — проговорил, приподняв шляпу. — Какая приятная встреча!

— Вот хоть вы от меня не шарахаетесь! — вздохнула Надежда. — Все остальные местные жители от меня удирают, как будто я привидение или оживший мертвец!

Она тут же спохватилась, что ведет себя невежливо, что не нужно вываливать на человека свои неприятности, у него и собственных хватает. Однако слово, как известно, не воробей, и Сергей Сергеевич тут же встрепенулся:

— Вы это серьезно?

— Разумеется! Вы, конечно, слышали, какие обо мне в городе ходят слухи?

— Ну, кое-что слышал. — Сергей Сергеевич развел руками. — Маленький город — как большая деревня. Слухи — это здешняя болезнь, и распространяются они как грипп — воздушно-капельным путем. Но я на них не обращаю внимания. Должно быть, у меня иммунитет к этому виду заболеваний.

«Еще бы, — подумала Надежда, — сколько про страшную смерть твоей дочери люди говорили! Косточки перемывали, все детали на свет вытащили… Понятно, что после такого иммунитет к сплетням надолго получишь…»

— Слава Богу, хоть один нормальный человек живет в этом городе! — улыбнулась она.

— А почему бы двум нормальным людям не выпить чашку кофе? — предложил Сергей Сергеевич.

И наклонился к ней близко, и взял даже за руку — легко, ненастойчиво.

Ухаживает он за ней, что ли? В Надеждиной голове тотчас проснулось прежнее здравомыслие. Одним из своих полезных качеств она считала умение в критической ситуации поглядеть на себя со стороны. Она поступила так и сейчас — и что увидела?

Измученную, невыспавшуюся, плохо причесанную женщину солидных средних лет (не будем уточнять цифры) в неновых брюках и куртке с чужого плеча. К тому же испуганную и почти сломленную свалившимися на нее неприятностями.

Нет, к такой особе не может быть у человека никакого интереса. С другой стороны, Надежда ему ни к чему не нужна, так что, возможно, он просто ее по-человечески пожалел. А вот уж этого никак нельзя допустить. Надежда Николаевна Лебедева всегда справляется со своими неприятностями самостоятельно.

— Я бы с удовольствием, — ответила Надежда Николаевна. — Да только сейчас уже шестой час, а я не пью кофе после четырех. Спать, знаете ли, не буду.

Это была заведомая ложь — спала Надежда всегда отлично, конечно, если не наезжают мотоциклисты, не нападают мясники с топором и не тягают потом на допросы в милицию.

Сергей Сергеевич взглянул на нее с легкой усмешкой, и Надежда тотчас сообразила, что он понял ее уловку.

— Ну, не хотите кофе, тогда приглашаю вас на обед. У вас, Надежда Николаевна, уж простите, усталый и замученный вид. Сытный обед был бы вам сейчас очень кстати. Если позволите, я покажу вам очень приличное заведение.

Надежда хотела было гордо отказаться. Но вспомнила, что обед в пансионате давно прошел, а ужин еще не скоро. Правда, Лида обещала ей оставить еду, но кто ее знает? А на ужин подают всегда какую-нибудь запеканку, Надежда с детства ее не любит.

И самое главное — ужасно не хочется идти в пансионат. Что ее там ждет? Галкино нытье и капризы, персонал будет перешептываться за спиной.

Сергей Сергеевич с самой первой встречи произвел на Надежду очень приятное впечатление, и теперь она решила, что вреда особого не будет, если она пообедает с посторонним мужчиной. Муж, конечно, если узнает, будет недоволен, но… он не узнает.

Они свернули в неприметный переулок, прошли совсем недолго и вышли на тихую улицу, где стоял большой одноэтажный дом из свежих золотистых бревен. Над входом в этот дом красовалась кованая вывеска с названием — «Корчма».

Сергей Сергеевич открыл перед Надеждой дверь, и она вошла в просторные сени, а оттуда — в уютный зал.

Деревянные столы были застелены белоснежными крахмальными скатертями, на этих столах красовались медные самовары. По сторонам вытянулись румяные девушки в нарядных сарафанах и кружевных кокошниках.

К вошедшим тотчас же подошел метрдотель — представительный мужчина в сапогах со скрипом и в вышитой крестом рубахе, подпоясанной кожаным ремешком. Проводив Надежду Николаевну и ее спутника к свободному столу, он замер в ожидании.

— Как видите, здесь все оформление в русском стиле, — пояснил Сергей Сергеевич. — Но кухня самая разнообразная: есть итальянская, есть китайская, есть кавказская, японская… кстати, здешний повар очень хорошо готовит суши…

— Ой, нет, сырую рыбу я не люблю! — воскликнула Надежда.

— Я тоже, — кивнул ее спутник, — так что давайте-ка нам обычный, классический обед.

— Борщ посоветую и мясо тушеное в горшочке, — степенно наклонил голову метрдотель.

Надежда почувствовала, что желудок прихватил голодный спазм, и едва удержалась, чтобы не схватить с тарелки кусок хлеба.

Преступно медленно официант расставлял приборы, наливал воду в стаканы. Чтобы не скрипеть зубами, Надежда извинилась и вышла в туалет. Она причесалась перед большим зеркалом, вымыла руки и даже слегка сполоснула лицо. Холодная вода помогла — перед глазами не стояли больше два трупа, один — с желтым лицом, другой — огромный, с окладистой бородой и большими руками.

Когда Надежда вернулась, на столе стояла уже фарфоровая супница, и официант наливал из нее в тарелки малиновый борщ. И сметана плавала в тарелке кипенно-белым островом, и посыпанная зелень выглядела на этом острове пальмами и акациями. И на отдельном блюде лежали горячие пампушки.

Потребовалось употребить всю силу воли, чтобы не наброситься на борщ с рычанием голодного тигра. Надежда съела две пампушки, потом решила наплевать на приличия и съесть третью. Когда принесли второе блюдо, она была уже в состоянии поддерживать разговор.

Впрочем, Сергей Сергеевич особенно беседой ее не утомлял, глядел сочувственно — досталось, мол, тебе не по заслугам.

— Не смотрите так, — не выдержала Надежда, — я женщина крепкая, выдержу.

— Ни минуты в этом не сомневаюсь! — сказал он серьезно. — Хоть мы и не много знакомы, успел убедиться, что характер у вас сильный, никому не позволите собой помыкать.

От сытной еды Надежда слегка расслабилась.

— Однако вы тоже расстроены, — сказала она, — не сочтите меня невоспитанной, но могу я спросить…

— Отвечу! — Сергей Сергеевич тяжело вздохнул. — Вам — отвечу. Понимаете, годы мои немалые, человек я одинокий… Знаете небось мою историю…

— Сами же говорили, что город маленький и все слухи разносятся быстро, — кивнула Надежда, — слышала я про вашу трагедию, слов нет, как она меня потрясла. Конечно, вам сочувствие постороннего человека ни к чему и сострадание мое тоже.

— Отчего же… — протянул Сергей Сергеевич, — я же вижу, что вы — человек искренний.

Надежда через стол коснулась его руки, они помолчали.

— В общем, человек я одинокий, но небедный, — заговорил Сергей Сергеевич, — пора, как говорится, о душе подумать. Оставить мне средства свои некому. Можно, конечно, в какой-нибудь фонд перечислить, к примеру, для детей больных. Но сами знаете, деньгами чиновники ведают, так что кто его знает, сколько моих денег детям несчастным достанется?

— Это точно… — пробормотала Надежда.

— Если уж делать доброе дело, то никому его поручать нельзя, — продолжал ее собеседник, — надобно самому всем распорядиться. В общем, хотел я городу своему родному подарок сделать. Привести в порядок парк, отреставрировать имение, там музей устроить, а в парке чтобы жители отдыхали. Ну, пока собирался — тут как раз дорогу решили проводить. Так что по всему выходит — не сделать мне перед смертью доброго дела. Оттого и тяжело на сердце.

— Если бы я была самой главной, я бы вашему мэру приказала, чтобы он дорогу в обход провел, а парк в покое оставил! — горячо сказала Надежда. — Но к сожалению, я никто.

— Спасибо, Надежда Николаевна, за порыв. — Теперь уже он накрыл ее руку, затем поднес к себе через стол и поцеловал.

Капитан Зеленушкин подошел к дверям ресторана «Солонка».

У входа стоял здоровенный детина в малиновом бархатном камзоле с позолоченными пуговицами.

Правда, из-под камзола торчали совершенно неуместные джинсы, и еще больше нарушала цельность образа грубая физиономия швейцара, к которой больше подошел бы китайский тренировочный костюм. Смерив капитана презрительным взглядом, швейцар оттопырил губу и проговорил:

— У нас дорого.

— Я тебя спрашивал? — процедил капитан, пристально взглянув на детину. — Ты говорить будешь, когда я спрошу!

Он двинулся вперед, но швейцар набычился и загородил дверь своим мощным корпусом:

— У нас частное заведение! Мы можем не пускать, если нам кто не понравится!

— Гришенька, — из-за спины швейцара выглянул невысокий подвижный, хотя и полноватый человек средних лет в черном пиджаке и бабочке, — Гришенька, ну сколько тебя учить! Ты что, не видишь, что гражданин из милиции?

— На нем что, написано? — проворчал швейцар, неохотно отступая в сторону. — Я смотрю — не наш контингент…

— Ты, Гриша, должен читать не только то, что написано! У тебя работа психологическая! Тебя здесь для чего поставили? Для того, чтобы ты проводил фейс-контроль, а не для того, чтобы создавал фирме неприятности! — Господин в бабочке тонко улыбнулся капитану и проговорил бархатным, обволакивающим голосом: — Заходите, Иван Семенович! Молодой человек не разобрался. Мы вам всегда рады. У нас сегодня очень удачное филе-миньон с тушеными овощами…

Господин в бабочке был хорошо знаком капитану.

В определенных кругах его знали под кличкой Профессор.

Не так давно он отсидел два года за мошенничество, и сразу же после освобождения за представительную внешность и хорошие манеры его взяли в ресторан метрдотелем. С тех пор ни в чем криминальном он не был замечен.

— Нет, Профессор, есть у вас я не буду, — ответил на приглашение капитан. — Молодой человек прав, у вас для меня дорого!

— Иван Семенович, какие счеты между старыми знакомыми! Мы вам сделаем огромную скидку! Как самому дорогому клиенту…

— И некогда мне. Я, между прочим, на работе. И пришел сюда по служебной необходимости.

— Вы таки меня чрезвычайно расстраиваете, Иван Семенович! — вздохнул метрдотель. — У нас приличное заведение, с солидной постоянной клиентурой, мы не связываемся ни с каким криминалом! Я вовсе не спешу обратно на нары!

— А я и не говорю про криминал, — усмехнулся капитан. — Мне только нужно задать вам несколько вопросов. Если вы на них чистосердечно ответите — наша встреча не будет долгой…

— Всегда рад оказать посильную помощь родной милиции! — заверил его Профессор. — Только давайте зайдем в более удобное помещение, чтобы не смущать публику…

Он провел капитана в неприметную дверь рядом с гардеробом.

За этой дверью оказалась небольшая уютная комната, где были два кресла и низенький столик.

— Здесь у нас, так сказать, комната для переговоров, — пояснил метрдотель.

— Судя по всему, Профессор, ты тут не только метрдотель? — проговорил капитан, оглядевшись.

— Ну, у меня сложные и разнообразные обязанности… — уклончиво протянул тот. — Без ложной скромности скажу, что я сделал карьеру. Можно вам предложить кофе или чаю? А может быть, коньяку? У меня есть очень хороший…

— Вот как раз по поводу коньяка я и хотел поговорить! — Капитан открыл портфель и достал оттуда бутылку из сторожки. — Ваша?

— Один момент… — Профессор взял бутылку в руки, внимательно осмотрел и кивнул: — Наша, не буду отрицать!

— Отрицать это было бы глупо, — усмехнулся капитан. — А можно установить, когда и кому она была продана?

— Но, Иван Семенович, — заныл метрдотель, — это очень сложный вопрос… Я пожилой человек, и память у меня не та, что прежде… И вообще, вы же знаете, мы не любим создавать проблемы своим постоянным клиентам… у нас приличное заведение…

— Значит, создадите проблемы себе! — холодно произнес капитан, протягивая руку за бутылкой. — Ты, Профессор, не хотел возвращаться на нары? А придется!

— Что, очень серьезное дело?

— Куда уж серьезнее! Убийство, и не одно!

— Так бы сразу и сказали. — Профессор тотчас же успокоился. — В таком случае постараюсь вспомнить.

— Да уж постарайся, будь добр! Если надо, погляди в документах… вы ведь учитываете продажи?

— Разумеется, учитываем. — Профессор изобразил на лице обиду. — Я же сказал, у нас нет никакого криминала! Но мне документы не нужны, у меня память хорошая, хоть я и пожилой человек… — Он еще раз взглянул на бутылку и уверенно проговорил: — Пети Шампань, «Шато де Монтифо»… хороший коньячок, двадцать лет выдержки… дорогой, конечно, так что в основном мы продаем его бокалами, по пятьдесят — сто грамм.

— Но тут явно продали бутылку, причем навынос!

— Совершенно верно. И купила эту бутылку женщина, Татьяна Романовна Холодцова.

— Татьяна Романовна? — удивленно переспросил капитан. — Директор школы?

— Совершенно верно! — подтвердил метрдотель. — Она самая!

Капитан поблагодарил Профессора и покинул ресторан.

Через сорок минут капитан звонил в дверь трехкомнатной квартиры на улице Тимирязева.

Дверь почти сразу открылась, на пороге появился крупный мужчина средних лет с квадратными плечами и медно-красным квадратным лицом, в синем спортивном костюме и тапочках с выразительными собачьими мордами и длинными ушами. Взглянув на Зеленушкина, он гаркнул хриплым голосом:

— Кто? Зачем? По какому вопросу?

— Мне бы Татьяну Романовну, — ответил капитан, невольно вытянувшись, как на построении.

— Татьяна, к тебе! — рявкнул мужчина и удалился.

При этом он пытался идти строевым шагом, но ему мешали тапочки, которые то и дело соскальзывали с ног.

На смену мужчине появилась женщина лет сорока пяти, с темными волосами, уложенными вокруг головы в корзиночку, и губами выразительного малинового оттенка.

— По какому вопросу? — спросила она в точности как муж. — Имейте в виду, если по поводу зачисления в школу — я принимаю только у себя на работе…

— Может быть, мы все же пройдем в квартиру? — предложил капитан. — В коридоре как-то неудобно разговаривать… — Он покосился на двери соседних квартир.

— У меня нет секретов от общественности! — отрезала хозяйка. — Кто вы такой, чтобы я вас пустила в свою квартиру?

— Капитан Зеленушкин, — представился Иван Семенович и протянул свое удостоверение.

— Что же вы в коридоре стоите? Пройдемте в квартиру! — испуганно проговорила женщина и поспешно захлопнула за капитаном дверь. — Зачем же на лестнице разговаривать!

Она провела капитана в свой кабинет. Это была просторная комната, заставленная книжными шкафами. На полках Иван Семенович разглядел тома Макаренко, Ушинского, Песталоцци и других, менее известных педагогов. Татьяна Романовна села за стол, накапала себе валерьянки и, торопливо выпив, обратилась к капитану:

— Что он на этот раз натворил? Говорите прямо, я должна знать правду, пусть даже самую страшную!

Капитан растерянно молчал, тогда хозяйка воскликнула, театральным жестом подняв руки:

— Он хороший, добрый мальчик! Все это — тлетворное влияние его приятелей, а также телевидения, радио и прочих средств массовой информации! Мы с мужем отдаем все силы его воспитанию! Вы же знаете, я дипломированный педагог, заслуженный учитель… — Она широким жестом указала на стену кабинета, увешанную дипломами в рамочках. — Но что мы можем сделать против всего этого разлагающего влияния?

Она всхлипнула, высморкалась и продолжила несколько простуженным голосом:

— Он у нас поздний ребенок, а поздние дети — самые любимые… Скажите, а у вас есть дети?

— Извините, а при чем здесь мои дети? — удивленно переспросил Зеленушкин.

— Нет, вы скажите — есть у вас дети? — настаивала Татьяна Романовна.

— Вообще-то нет… — признался капитан. — Но я не понимаю, какое это имеет значение…

— Тогда вы действительно не понимаете! — воскликнула женщина. — Тогда мне очень трудно будет объяснить вам свои чувства…

— Татьяна Романовна, о чем вы говорите? — спросил ее капитан. — О каких чувствах?

— О материнских, конечно!

— При чем здесь ваши материнские чувства?

— Как — при чем? Ведь вы пришли ко мне по поводу моего сына, Ромочки? Он опять что-то натворил?

— Нет, я к вам совсем по другому вопросу!

— Ах по другому? — Женщина мгновенно успокоилась и неодобрительно взглянула на капитана. — Тогда что же вы мне голову морочите?

— Я вам ничего не морочил, — ответил Зеленушкин. — Вы мне слова не давали вставить!

— Так по какому же вы вопросу? Имейте в виду, у меня очень мало времени. — Она демонстративно взглянула на часы. — Я должна еще подготовить отчет о проделанной за год работе…

— Я должен задать вам вопрос по поводу бутылки французского коньяка, которую вы приобрели в ресторане «Солонка».

— Коньяка?! — возмущенно воскликнула Татьяна Романовна. — Какого еще коньяка?

— Французского! — повторил капитан.

— Что вы себе позволяете? Я дипломированный педагог, заслуженный учитель, я не употребляю спиртных напитков!

— Бывает, что некоторые педагоги очень даже употребляют… — пробормотал Зеленушкин. — Но я не утверждаю, что вы этот коньяк лично употребили. Вы его купили…

— Ничего не покупала! — отрезала женщина, но глаза ее при этом подозрительно забегали. — У меня нет средств на покупку таких дорогих напитков!

— А у меня есть свидетель, который утверждает, что вы купили вот эту бутылку. — И капитан достал бутылку из своего портфеля.

— Эту я не покупала, моя у меня… — выпалила Татьяна Романовна и прикусила язык.

— У вас? — Зеленушкин привстал и уставился на нее, как гончая на зайца. — Что значит — у вас?

Женщина молчала, плотно сжав малиновые губы.

— Лучше объяснитесь, Татьяна Романовна! Иначе мне придется вызвать вас на допрос повесткой, причем я сделаю так, чтобы повестку вам вручили на работе, на глазах всего педагогического персонала!

Это было последней каплей. Татьяна Романовна сжала руки на объемистой груди и, задыхаясь от волнения, прошептала громким театральным шепотом:

— Только умоляю вас — Степан Трофимович не должен ничего узнать! Он такой трепетный, такой ранимый! Его это просто убьет!

— Кто это — Степан Трофимович? — недоуменно переспросил капитан.

— Мой муж, — сообщила хозяйка, покосившись на дверь. — Генерал-майор Холодцов.

Судя по всему, речь шла о том квадратном мужчине в тапочках, который встретил Зеленушкина на пороге квартиры. Хотя к нему совсем не подходили определения «трепетный» и «ранимый».

— Я обещаю, что ничего не скажу вашему мужу, если вы мне все объясните!

— Одну минуту…

Татьяна Романовна встала из-за стола, открыла нижнюю дверцу книжного шкафа, вытащила оттуда несколько томов Песталоцци.

Запустив руку в пространство за книгами, она вытащила оттуда темную бутылку с красивой золотистой этикеткой.

— Вот она, моя бутылка! — проговорила женщина смущенно и подала бутылку Ивану Семеновичу.

Капитан удивленно разглядывал две бутылки: одну из сторожки и вторую — из книжного шкафа. Бутылки были совершенно одинаковые, и обе — со штампиком ресторана «Солонка».

— Я купила эту бутылку в подарок… — смущенно пролепетала Татьяна Романовна.

— Вот оно что! — раздался вдруг в дверях кабинета громкий, рассерженный голос. — Значит, вот как? Вот что выясняется на двадцатом году беспорочной семейной жизни!..

На пороге кабинета стоял Степан Трофимович. Лицо его пылало, как закат в Африке.

— Степаша, это не то, что ты подумал! — воскликнула Татьяна Романовна. — Степаша, не волнуйся, тебе вредно! У тебя давление!

— Давление? — переспросил Степан Трофимович и сделал шаг вперед. — Это у тебя сейчас будет давление! Развратная женщина! На деньги из семейного бюджета ты покупаешь подарки своим любовникам!

— Да что ты, Степашенька? — лебезила жена. — Как ты мог такое подумать? Это я тебе подарок купила, к дню рождения!

— Что? Да у меня день рождения только в июле, почти через год! Ты ври, да не завирайся!

— Ну, не к дню рождения, а к Дню защитника Отечества!

— А День защитника — двадцать третьего февраля, это каждый прапорщик знает!

— А я заранее купила, вдруг в феврале весь коньяк раскупят? А я уже на всем готовом… уже с подарком…

— Знаю я, кому ты его купила! — рявкнул генерал. — Этому слизняку штатскому, который у тебя в школе основы безопасного секса преподает!

— Не безопасного секса, а безопасной жизни, — машинально поправила его жена.

— Один черт! Я ему такой безопасный секс покажу, ни одна поликлиника не примет! — орал Степан Трофимович.

Генерал сделал еще шаг вперед и схватил за горлышко злополучную бутылку.

— Ох, ни фига себе! — воскликнул он, еще сильнее побагровев. — Какой коньяк дорогущий! Мы раз такой пили с генерал-майором Салатовым, так я как цену увидел — прямо прибалдел! А ты, значит, за мои деньги своему хахалю такие подарочки делаешь?

— Степан Трофимович, это совсем не то! — верещала жена. — Во-первых, Евгений Ильич — очень приличный человек, у него прекрасные показатели… во-вторых, он здесь совершенно ни при чем, и, в-третьих, он уже два месяца как перевелся в другую школу…

Капитан Зеленушкин тихонько спрятал свою бутылку в портфель и тихонько выбрался из кабинета, оставив супругов Холодцовых разбираться в своих сложных семейных отношениях.

Его собственная проблема осталась неразрешенной — бутылка коньяка, проданная Татьяне Романовне, не имела никакого отношения к истории в сторожке.

Еще через полчаса капитан Зеленушкин снова подошел к ресторану «Солонка». На этот раз мордатый швейцар Гриша пропустил его беспрекословно, и капитан столкнулся нос к носу с метрдотелем.

— Что-то вы к нам зачастили, Иван Семенович! — проговорил тот не слишком радостно. — Или у вас ко мне снова накопились вопросы?

— Именно. — Капитан пристально уставился на метрдотеля. — Бутылка не та! Колись, Профессор, кому еще ты такой коньяк продавал? И смотри, чтобы на этот раз без лажи!

— Что значит — не та? — заволновался мэтр.

— То и значит! У Татьяны Романовны своя бутылка дома стоит, нетронутая. Значит, это — другая…

— Быть такого не может! У меня полный учет и контроль, прямо как при социализме… если только… — Профессор кинулся к неприметной двери возле гардероба.

— Ты куда это? — попытался остановить его капитан. — Мне с тобой разговоры разговаривать некогда, мне нужен прямой ответ на прямой вопрос…

— Один момент, Иван Семенович! — отмахнулся от него метрдотель. — Я должен проверить одно предположение…

Он ворвался в свою укромную комнату и прямиком подскочил к бару. Распахнув дверцу, уставился на его содержимое и возмущенно воскликнул:

— Ах он, скотина! Ах он, мерзавец!

— Это ты о ком, Профессор? — строго осведомился Зеленушкин. — Это на кого ты стрелки пытаешься перевести?

— Один момент, Иван Семенович! — повторил тот, открыл дверь своей комнаты и окликнул швейцара: — Гришенька, зайди ко мне на минутку!

— Как же я оставлю рабочее место? — спросил тот опасливо.

— Ничего не случится! Ты же не авиадиспетчер…

Швейцар послушно вошел в комнату. Метрдотель захлопнул за ним дверь и тут же схватил Гришу левой рукой за воротник, для чего ему пришлось встать на цыпочки. Затем правой рукой вцепился в его нос и повернул по часовой стрелке, как водопроводный кран.

— Ай! — завопил детина. — Больно! Вы чего? Вы это за что?

— Знаешь за что, скотина! — прошипел Профессор. — Знаешь за что, неандерталец!

— Понятия не имею! — верещал швейцар. — Отпустите, дяденька!

— Ах, значит, дяденька?! — воскликнул метрдотель. — Вспомнил про наше родство? Я тебя исключительно из родственных соображений сюда взял, поставил на место, где ты ничего своровать не мог, так ты все равно ухитрился?

— Нет, дяденька! Я ничего… я никогда…

— А где коньяк? Куда ты дел коньяк, мерзавец?

— Какой коньяк?

— Французский, дорогой, Пети Шампань, «Шато де Монтифо», двадцатилетней выдержки!

— Так он же у вас… того… для гостей!

— Для важных гостей, скотина! Для особых гостей! А ты его загнал кому-то из своих дружков криминальных…

— Я ни сном ни духом! — вопил Гриша.

— Ах, значит, ни сном ни духом? — И Профессор повернул нос племянника против часовой стрелки.

— Ай! Больно! — верещал тот. — Отпустите, дяденька! А вы, как представитель милиции, обязаны прекратить этот садизм! Обязаны оградить меня…

Последние слова, несомненно, относились к капитану Зеленушкину. Тот, однако, спокойно пожал плечами и невозмутимо проговорил:

— А я ничего такого не наблюдаю. Имеет место обычный воспитательный процесс, родственные отношения… ничего противозаконного, а значит, нет причин для вмешательства.

— Колись, недоумок! — воскликнул Профессор. — Колись, а то будешь всю жизнь отзываться на кличку Буратино!

Из глаз швейцара брызнули слезы, и он проверещал:

— Лехе я этот коньяк продал!

— Какому еще Лехе, жертва бесплатной медицины?

— Лехе Семечкину… — сообщил швейцар, давясь слезами.

— Что-о? — Профессор недоверчиво уставился на племянника. — Ты хоть ври правдоподобно! Откуда у этого мелкого недоразумения деньги на дорогой коньяк?

— Дяденька, я правду говорю! — рыдал Григорий. — Честное слово, я этот коньяк продал Лехе! Я не знаю, откуда у него деньги!

— Если человек дурак — это хроническое! — проговорил метрдотель, отпустил нос племянника и оттолкнул его. Тот всхлипывал, размазывая слезы по лицу, и тер красный распухший нос.

— Вот что приходится терпеть ради родственников! — с тяжелым вздохом произнес Профессор, повернувшись к Зеленушкину. — Ну это все, чем я могу вам помочь. Где искать этого Леху Семечкина — это вы сами…

— Да знаю я этого Леху как облупленного! — ответил капитан. — Только откуда же у него деньги на такой дорогой коньяк?

— Чего не знаю — того не знаю! — Профессор развел руками.

Леху Семечкина капитан действительно знал очень хорошо.

Тот неоднократно задерживался за мелкие кражи, мелкое же мошенничество и другие столь же мелкие и несолидные правонарушения, за которые он получал такие же мелкие сроки. Или ничего не получал, если начальству не хотелось с ним возиться.

Обычно Семечкин крутился на рынке в поисках какого-нибудь случайного заработка. Туда и отправился капитан, чтобы выяснить судьбу злополучной бутылки.

Однако на рынке Лехи не оказалось.

Капитан прошел по всем рядам справа налево, затем слева направо, расспросил знакомых торговок, но все они дружно говорили, что не видели Семечкина со вчерашнего дня.

— Так ты спроси Фросю, — посоветовала ему наконец дородная торговка семечками, известная всему рынку под колоритным именем баба Холера. — Он у Фроси второй месяц проживает.

— Это у какой же Фроси? — уточнил капитан. — Это у той, что за водокачкой живет? У той, что самогон гонит?

— Насчет самогона ничего не знаю. — Баба Холера поджала губы. — А только Леха у той Фроси живет, которая на вокзале прибирается.

Фросю капитан нашел без проблем. Она стояла посреди кассового зала, опершись на швабру, и общалась с выглядывающей из своего окошечка кассиршей.

— Я тебе точно скажу, — вещала Фрося громким голосом, перекрывающим вокзальный репродуктор, — этот Хосе Аркадио — тот еще мерзавец! Как ты хочешь, он эту бедную девушку оставит без наследства… вот есть у меня такое предчувствие!

— Не может быть! — ужасалась кассирша. — Это до чего же люди бывают бессовестные!

— Все-таки я тебе скажу, Антонина, — авторитетно проговорила Фрося, — очень это жизненное кино!

— Гражданка Сундукова? — проговорил капитан, подходя к разговорчивой уборщице.

Близко подойти ему не удалось, потому что Фрося разлила вокруг огромную лужу, посреди которой и стояла теперь, как памятник пионеру-герою посреди городского фонтана.

— Допустим, мы Сундуковы, — ответила та испуганно. — А что такого случилось? Если вы насчет той курицы, так она сама на мой огород забежала, а отчего она померла, кто же ее знает… может, возраст у нее такой, а может, со здоровьем что…

— Я не насчет курицы, — заверил ее Зеленушкин.

— А насчет чего тогда? Самогон я не гоню, нету у меня такой вредной привычки. А если немножко сделала, так это только для собственного здоровья…

— Самогон, Сундукова, меня пока тоже не интересует! Я насчет вашего сожителя Семечкина…

— Так вы насчет Алексея Викторовича? — оживилась Фрося. — Так что, нашелся он?

— Что значит — нашелся? — удивленно переспросил капитан. — А что он — терялся?

— Ну как же! Я ведь вчера и участковому нашему, Степанычу, сказала, что потерялся Лешенька мой! Заявление ему принесла, чтобы, значит, нашли его и вернули непременно по месту жительства… только Степаныч заявление у меня не принял, говорит, что еще недостаточно времени прошло, как он пропал, и вообще я ему никто… а как же я никто, когда мы с ним уже полтора месяца совместно проживали? Это теперь называется гражданский брак…

— Подождите, Сундукова! — остановил Зеленушкин расчувствовавшуюся Фросю. — Давайте по порядку. Когда и при каких обстоятельствах исчез ваш сожитель Семечкин?

— Когда? — Фрося задумалась и принялась загибать пальцы, что-то про себя считая, и наконец уверенно сообщила: — Так вчера исчез, после завтрака. Поел — и тут же исчез. Поел хорошо, кашу пшенную и бутерброд. А насчет обстоятельств — это вы зря, не было никаких обстоятельств, мы с Лешей хорошо жили. Я его даже прописать к себе хотела, да только не успела… совсем было собралась, а тут как раз он и пропал…

— А не видели вы у него такую бутылку? — Капитан вытащил из портфеля злополучный коньяк.

— Нет, — проговорила Фрося, с интересом осмотрев бутылку. — Чего не видела — того не видела. Я сама такого не потребляю, и Лешенька тоже. Если чего и выпьет, так водки обыкновенной или, допустим, самогонки. А этих иностранных напитков он не одобряет. И я тоже считаю — только деньги зря переводить…

— А с кем Семечкин последнее время общался? — продолжил Зеленушкин расспросы.

— Да с кем? — Фрося горестно вздохнула и подперла щеку ладонью. — С шантрапой всякой… с нестоящими людьми, несерьезными… я ему говорю — что ж ты, Алексей Викторович, с такой дрянью якшаешься? Ты же теперь человек солидный, можно сказать, почти семейный, почти женатый, а дружки у тебя полная дрянь и пустое место… А он мне говорит — ты, Фрося, ничего не понимаешь, я теперь с таким человеком общаюсь, что любо-дорого, с таким, каких во всем нашем городе нету, и скоро, Фрося, я через это знакомство очень сильно разбогатею. Я ему, конечно, не очень верила, хотя один раз он и правда принес денег, целых пять тысяч. Дал их мне и говорит — бери, говорит, Фрося, не стесняйся, и главное — ни в чем себе не отказывай!

— Интересная история! — протянул капитан. — Чтобы Леха Семечкин добровольно отдал кому-то пять тысяч…

— Вот ей-богу не вру! — побожилась Фрося.

— Да верю я, верю, — с досадой ответил капитан, — ты вот что, если он явится, сразу мне сообщи. Только ему не говори, что я интересовался. Тут, Фрося, дело серьезное.

Фрося кивала на все его слова, как китайский болванчик.

В то, что это Леха Семечкин убил сторожа мебельной фабрики, Зеленушкин не верил — кишка, как говорится, тонка. Леху использовали втемную, чтобы не светиться в ресторане. И это капитану очень не нравилось — нежелательные свидетели, как известно, живут недолго.

Капитан Зеленушкин вышел из кассового зала в сильном расстройстве. Ниточка, по которой он надеялся выйти на убийцу сторожа, оборвалась. И была-то ниточка тоненькая, ненадежная, но другой у него на данный момент не имелось. Леха Семечкин пропал в неизвестном направлении, а он, Леха, был возможным свидетелем убийства злополучного сторожа. А от этого убийства тянулись нити и к убийству байкера Костоломова, над которым безуспешно работал капитан.

— Эй, мужик, стой! — раздался вдруг где-то совсем рядом негромкий голос.

Капитан остановился и завертел головой.

Никого поблизости вроде бы не было, и Зеленушкин решил уже, что голос ему померещился от переутомления и расстройства, и двинулся было дальше, но тут его снова окликнули:

— Стой, мужик! Говорят тебе, стой!

Голос был вполне реальный.

Капитан снова огляделся.

Он стоял возле неказистого здания вокзала, выкрашенного в канцелярский грязно-желтый цвет, с неаккуратно приляпанными к фасаду белыми колоннами. Возле входа в вокзал пышно цвели на клумбе георгины и астры и стояла свежевыкрашенная зеленая скамья. Вот из-под этой-то скамьи высунулась вдруг чумазая детская физиономия, и совсем неподходящий к ней хриплый голос спросил:

— Это ты Леху ищешь?

— Допустим, — уклончиво ответил капитан и сделал шаг вперед, чтобы отсечь мальчишке возможный путь к отступлению.

— Ты чё, мужик, поймать меня хочешь? — Мальчишка усмехнулся. — Много о себе думаешь! Меня не такие поймать пытались, при своих остались! Если насчет Лехи интересуешься — можно обсудить условия… информация продается…

— А ты кто? — поинтересовался Зеленушкин.

— Гриб в пальто! А тебе это зачем?

— Да так, из чистого интереса! — Капитан пожал плечами.

— Если из чистого интереса, то я — Мишка-Воробей.

— И какие же твои условия, Мишка-Воробей?

— Триста сорок рублей девяносто копеек!

— Во как! Откуда же такая исключительная точность?

— А вот смотри: две бутылки колы, три пирожка с капустой. — Мишка перечислял, загибая пальцы. — Чипсы с сыром, мороженое «Бомба» и еще жвачку на десерт…

— Ну ты молодец! — одобрил капитан. — Точно знаешь, к чему стремиться! Есть у тебя цель в жизни!

— Ну так что — принимаешь мои условия?

— А ты точно знаешь, где сейчас Леха? Может, ты меня разводишь, как лоха последнего.

— Зуб даю.

— А что тебе зуб? У тебя сейчас эти выпадут, а завтра новые вырастут…

— Ну я тебя на место отведу, там и рассчитаешься!

— Идет! — Капитан шагнул к Мишке.

— Эй, мужик, руки прочь от свободной Африки! Держи дистанцию два корпуса, если не хочешь попасть в аварию!

— Ишь ты какой! — усмехнулся Зеленушкин и пошел за мальчишкой, соблюдая дистанцию.

Тот провел его за здание вокзала, мимо водокачки, вдоль запасных путей и подвел к заколоченному пакгаузу.

— Вон тут он прячется! — Мишка показал капитану неприметную дверку в стене пакгауза. — Гони монету!

Зеленушкин достал кошелек, но в последний момент подозрительно взглянул на своего провожатого:

— Эй, а что это ты его заложил? Ты же вроде нормальный пацан, а у нормальных пацанов стучать не положено!

— Ага. — Мишка набычился. — А Леха мне уши надрал, а потом собаке моей лапу камнем зашиб! И вообще, здесь моя берлога, а он меня отсюда прогнал! Осуществил это… рейдерский захват недвижимости!

— Ясно! — Зеленушкин протянул мальчишке деньги, добавив к условленной сумме еще пару сотен. Хоть и жалко было денег, но парень уж больно худой, пускай подкормится маленько.

Мишка тут же исчез, как сквозь землю провалился.

Капитан огляделся, нашел пустой ящик из-под пива, поставил его рядом с дверью пакгауза, уселся на него, подставив лицо ласковому осеннему солнышку, и приготовился к длительному ожиданию.

Ждать капитан умел.

Его научили этому долгие годы работы в милиции, часы, проведенные в засаде, когда от его выдержки и хладнокровия зависел успех операции.

Впрочем, на этот раз особенно долго ждать не пришлось.

Не прошло и часа, как дверь пакгауза скрипнула, и из нее выбрался Леха Семечкин.

Леха и в лучшие свои времена не отличался опрятностью и внешним лоском, но теперь, после ночи, проведенной в пакгаузе, он выглядел как последний бомж. Одежда была перемазана глиной и угольной пылью, в волосах торчала солома.

Леха опасливо оглядывался по сторонам, когда на его плечо легла тяжелая рука закона.

На самом деле рука была не слишком тяжелая, но крепкая и уверенная, с короткими, желтыми от никотина ногтями. Это была рука капитана Зеленушкина.

— Я ничего не видел, ничего не знаю и вообще не был на той фабрике! — заверещал Леха и попытался дать деру, но капитан вцепился в его воротник и, прижав Леху к стене пакгауза, строго произнес:

— Не сбежишь, Семечкин! Пакгауз оцеплен!

Леха извернулся, взглянул на капитана, и на его лице проступило явное облегчение.

— Так это милиция, что ли?

— Совершенно верно, милиция! Капитан Зеленушкин! — И капитан сунул под нос Лехе удостоверение.

— Ох, а я-то испугался…

— Ох, а я-то испугался…

Первый раз в жизни капитан Зеленушкин видел, чтобы задержанный испытывал при виде милиции такое облегчение.

— Я-то испугался… — повторил Семечкин. — Я думал, это он меня нашел…

— Он? — переспросил капитан. — Кто такой он?

Леха прикусил язык, да слово — не воробей, вылетело — не поймаешь.

— Колись, Семечкин! — потребовал капитан. — От кого ты прячешься? Кто тебя ищет? И что случилось на фабрике?

— На какой фабрике? Ничего не знаю ни про какую фабрику! — заюлил Семечкин.

— Ты же сам только что сказал, что не был на той фабрике, значит, знаешь, о чем речь!

— Как же я могу знать, если не был?

— Ну, Семечкин, лучше колись! А то ведь у него наверняка всюду есть свои люди, и он уже знает, что ятебя ищу, и знает, куда я пошел. Так что я-то уйду, а он тут и появится!..

Семечкин заметно побледнел и затравленно огляделся по сторонам.

— Лучше расскажи все, что знаешь. Тогда я тебя спрячу и безопасность тебе гарантирую.

— Да что ты можешь гарантировать! — недоверчиво протянул Леха. — Что ты вообще против него можешь сделать!

— Да кто же он такой, если ты его так боишься?

Леха выдохнул и проговорил, как в прорубь бросился:

— Пашка Зимин!..

— Мэра, что ли, сын? — недоверчиво уточнил капитан. — Андрея Павловича?

— Он самый! — подтвердил Леха. — Ну что, теперь тоже перепугался?

— Ничего я не перепугался! Рассказывай все, что знаешь, а там поглядим, как тебя прикрыть!

Леха тяжело вздохнул и приступил к рассказу.

Началось все две недели назад, когда в город после долгого отсутствия вернулся сынок мэра Павел Зимин.

То есть на самом-то деле эта история началась гораздо раньше, десять лет назад, когда была убита девушка Катя. Та история была темная и страшная, Зимин-старший приложил массу сил и денег, чтобы ее замять и отмазать своего сына. Отмазать-то отмазал, но два-три человека в милиции знали, как было дело в действительности. Однако время прошло, кто-то перевелся служить в другой город, кто-то вышел в отставку и уехал к родственникам, и остался только Толик Сыроежкин.

И вот теперь, когда Павел Зимин вернулся в родной город, весь из себя прикинутый и упакованный, этот самый Толик Сыроежкин увидел в этом проявление вопиющей социальной несправедливости.

Сам он получил в свое время деньги за молчание. Но деньги эти давно кончились, из милиции его выгнали за пьянку, и вообще жизнь не заладилась. А тут вдруг появляется Пашка Зимин и ходит по ресторанам, раскатывает на дорогущей машине и вообще ведет себя как хозяин жизни или как минимум хозяин города.

Толик решил, что так дальше продолжаться не может. Он подкараулил Павлика в укромном месте и кое-что сказал. Пашка назначил ему встречу на заброшенной мебельной фабрике, там Толик и сказал ему, что за молчание надо платить.

— Тебе же заплатили! — раздраженно ответил Зимин.

— Мало заплатили! — отрезал Сыроежкин. — И те деньги давно кончились!

— Ты и тех денег не стоил! — отрезал Павел. — Зря отец тебе заплатил, надо было с тобой по-другому решать!

Слово за слово, началась ссора, и Зимин, разъярившись, хватил Сыроежкина по голове первым, что подвернулось.

Увидев, что Толик лежит, не подавая признаков жизни, Павел решил, что убил его, и понял, что нужно избавиться от трупа. Он отправился за лопатой, веревками и прочим инвентарем, а Сыроежкин тем временем пришел в себя, кое-как добрался до своего мотоцикла и укатил… правда, недалеко: по дороге столкнулся с машиной и на этот раз действительно умер на руках у Кости Мормышкина…

Капитан слушал Семечкина, и по ходу рассказа в душе его бурно, как сорняки после дождя, росли сомнения. Леха Семечкин — пустой человек, шестерка. С другой стороны, он сам допрашивал Мормышкина и понял, что тот юлит и изворачивается. По всему получается, что Мормышкин что-то знает.

— Откуда ты все это знаешь? — не выдержал он наконец. — Где ты и где Павел Зимин? Как тебя с ним вообще встретиться угораздило?

Леха обиженно взглянул на Зеленушкина, сглотнул и пригладил волосы.

— Ну конечно, я так и думал! Кто я такой против сынка мэра? Кто мне поверит? Мое слово против его ничего не стоит! А только все так и было, как я говорю! — Он понизил голос, огляделся по сторонам и продолжил: — Я на той фабрике случайно оказался. Зашел к сторожу этому, Керосинычу, об умном поговорить. Керосиныч, он любит об умном… то есть любил. Он вообще-то раньше доцент был, студентам лекции читал.

— Верно, — перебил Леху Зеленушкин. — Сторож с фабрики, Антон Серафимович Загогулин, был раньше преподавателем. Читал историю партии, пока она не кончилась.

— Во-во, — кивнул Леха. — Ну выпили, конечно, пару бутылок, да я маленько силы не рассчитал и отключился. Не иначе паленая водка попалась. Керосиныч меня в уголке уложил на тюфячок. Я часок полежал и очухался. Хотел было встать, а тут слышу, голоса на улице. Выглянул, смотрю, там Керосиныч с Пашкой Зиминым разговаривает.

— Ты, — говорит Пашка, — сходи пока погуляй, осмотри эту чертову фабрику.

— Чего ее осматривать. — Керосиныч ему отвечает. — Я ее как облупленную знаю, кроме крыс, здесь ничего интересного нету.

— А ты все равно погуляй, мне тут с человеком одним поговорить надо, а чтобы тебе интересно было, вот это возьми. — И денег Керосинычу сует.

— Ну, надо так надо. — Керосиныч деньги взял и испарился.

А я думаю — лучше на глаза Пашке не показываться, он мужик крутой, как бы чего не вышло! И остался в сторожке.

А тут как раз Толик Сыроежкин приехал на своем драндулете. Начался у них разговор, который сам знаешь чем закончился. А я в сторожке сидел ни жив ни мертв, дохнуть лишний раз боялся. Как только Пашка уехал — тихонько выскользнул да к Фросе рванул. Только бы, думаю, Пашка не прознал, что я в тот день был на фабрике!

— Ну а дальше что было? — недоверчиво проговорил Зеленушкин. — Как ты снова в эту историю ввязался?

— Дальше вот как дело было… Толя Сыроежкин перед смертью что-то рассказал Мормышкину. Пашка Зимин про это прознал и велел своим подручным с этим Мормышкиным разобраться. Были у него тут два уголовника — Макарка-мясник и Сардина. Только что-то у них не заладилось, Мормышкин сбежал и залег на дно, а их самих убили…

— Кто ж их убил-то?

— А я знаю? Точно не Пашка, ему это было ни к чему. Главное, что у него своих людей в городе не осталось, на кого он мог положиться. На безрыбье, сам знаешь, и рак рыба, на безлюдье и я человек. Остановил он меня на улице, дал мне больших денег и велел у швейцара в ресторане купить бутылку коньяку. Еще сказал, чтобы я не вздумал дешевку паленую покупать. А у меня и в мыслях не было — уж очень я после того случая Пашку боялся! Купил у швейцара бутылку и Пашке отдал. А потом узнал, что Керосиныча отравили… ну все, думаю, теперь моя очередь! И спрятался сюда…

— Складно рассказываешь! — проговорил, выслушав его, Зеленушкин. — Только одно мне непонятно: зачем Зимин на такой дорогущий коньяк тратился? Ведь сторож этот, Загогулин, насколько я знаю, пил все, что льется, ему бы и простой водки хватило!

— А вот тут ты не прав, капитан! — усмехнулся Семечкин. — Керосиныч, он же не дурак был. Принеси ему Пашка водку — он бы мигом смекнул, в чем дело, а как увидел такой дорогой коньяк — не удержался, старые времена вспомнил и выпил… царствие ему небесное!

— Складно… — повторил капитан. — Только вот доказательств мало. Твое слово против Пашкиного немного стоит, это ты прав, а на бутылке этой отпечатки небось только твои да сторожа, Зимин ее в перчатках брал. Ну да что-нибудь придумаю…

— Эй, капитан! — напомнил о себе Семечкин. — Ты же меня спрятать от Пашки обещал!

— Обещал — значит, спрячу. Пока посидишь в камере, там он до тебя не доберется.

— Плохо ты его знаешь! — пригорюнился Семечкин.

Оформив задержание Семечкина за мелкое хулиганство, капитан отправился к дому, в котором временно поселился Павел Зимин.

Обойдя вокруг дома, Зеленушкин увидел невывезенный мусорный контейнер. Зная по многолетнему опыту, как много может рассказать о хозяине мусор, он тяжело вздохнул и полез в бак.

И тут ему неожиданно повезло.

Под грудой бытовых отходов он обнаружил коричневый кожаный портфель с грубо вырванным уголком.

Кусок точно такой же коричневой кожи был найден в пасти собаки с мебельной фабрики, и Зеленушкин не сомневался, что эксперт установит идентичность кожи.

А то, что портфель принадлежал Павлу Зимину, не вызывало никаких сомнений: на нем красовалась латунная табличка с дарственной надписью.

— Вот это уже не слова Лехи Семечкина! — проговорил капитан, брезгливо отряхиваясь от мусора. — Это уже улика что надо! Первый сорт улика!

На следующее утро мэр города Козодоева Андрей Павлович Зимин сидел в своем кабинете и выглядел мрачнее тучи. Перед ним лежала московская газета, в которой была напечатана статья про старый парк, про историческое имение Державино, про дорогу, которую собираются строить и для этого вырубят парк, чтобы на его месте появились магазины и бензоколонки.

Статья была с фотографиями, причем сделаны они были так искусно, что парк на них выглядел красивым и ухоженным, а развалины дома вполне подлежащими восстановлению. Были в газете и снимки многочисленных демонстраций защитников парка и имения — так и говорилось, «многочисленные», хотя было их всего две. И опять-таки по фотографиям казалось, что народу на демонстрации присутствует не сорок человек, а четыреста или даже пятьсот.

— Сволочи! — высказался наконец мэр.

— Да брось ты, батя, — раздался ленивый голос из дальнего конца кабинета.

Там на диване развалился молодой, но не в меру мордатый мужик с наглыми глазами. Приглядевшись к обитателям кабинета внимательнее, можно было уловить некоторое сходство, хотя Андрей Павлович и в молодости не был таким мордатым.

— Не бери в голову, батя, — лениво повторил сын, — газетенка паршивенькая, орган «зеленых», кто ее читает-то? Там, в Москве, газет этих как собак нерезаных.

— А ты внизу приписку видел? — возразил отец. — Вот сказано: наш корреспондент выезжает в Козодоев, чтобы разобраться со всем на месте. Делать им там нечего, что ли?

— Ну, большое дело, — отмахнулся сын, — перехватить этого корреспондента, денег ему дать, девку смазливую подобрать, наркотики, наконец, подсунуть! Напишет все, что нам надо, лишь бы выпустили без последствий!

— И как они узнали? — вздохнул мэр. — Гадит нам здесь кто-то, Павлуша, сильно гадит! Сам же говорил, что время тянуть нельзя, комиссия по дороге не сегодня завтра соберется.

— Скорее надо все решить, — теперь уже нахмурился сын.

— Вот, а теперь представь, будет этот корреспондент здесь шнырять, да не один еще. Им только дай за что зацепиться — понаедут! И начнут копать, а у меня как назло в городе криминогенная обстановка повысилась! Убийства, понимаешь, одно за другим!

— Ну, эти вопросы уж ты в состоянии решить, — глухо сказал сын, — ментам своим хвост накрути, пускай разберутся. Зря они у тебя, что ли, зарплату получают…

— Да уж, а то как пронюхают эти писаки, что тут у нас творится, распишут такими мрачными красками, им только волю дай! Знают, что читатели на такие дела падки. Ладно, Павлик, ты иди пока, мне работать надо.

Когда дверь за сыном закрылась, мэр велел секретарше, чтобы срочно вызвала к нему начальника милиции, чтобы бросил он все дела и ехал немедля в мэрию.

Начальник милиции города Козодоева полковник Василий Горловой был человеком со стороны. Работал он у них в городе уже шесть лет — поговаривали, что отослали его из большого города в их дыру за какую-то серьезную провинность. Скандал, дескать, вышел большой, никак нельзя было прикрыть. Прислали, да и забыли тут навсегда. И сидеть тут Горловому до пенсии, впрочем, уже недолго осталось.

Андрей Павлович начальника милиции по долгу службы знал близко, но все эти годы недолюбливал.

Причина заключалась не столько в отсутствии у того профессионализма, сколько в душевных качествах Горлового.

Полковник сильно пил. Был он и в трезвом состоянии человеком мрачным и раздражительным, а выпив, наливался просто чугунной злобой и ненавидел всех без исключения. А поскольку в относительно трезвом состоянии бывал он в последнее время все реже, общаться с полковником становилось все затруднительнее.

Ходу было от отделения милиции до мэрии минут пятнадцать, однако полковник Горловой пешком не ходил из принципа, поэтому прибыл он через полчаса — пока запрягали, да искали водителя и еще три минуты ехали.

— Зачем звал, Андрей? — Полковник с утра был наполнен обычной похмельной злостью.

Андрей Павлович слегка поморщился — не хотел он быть с этим типом на ты. И водку с ним пить не хотел, и в бане париться. От бани как-то удавалось отвертеться, а вот тыкать Горловой стал ему с первого дня своего появления в Козодоеве.

— Что у тебя в городе творится? — хмуро спросил он, не тратя времени на пустые разговоры и приветствия.

Полковник Горловой понимал только такое обращение, обычную вежливость он принимал за слабость.

— А, вот ты о чем… — протянул Горловой. — Что это вдруг заинтересовался моей епархией?

— Тут, Василий, нету ни твоей, ни моей епархии, — твердо ответил мэр, — тут есть город Козодоев. А в нем люди, которые хотят жить спокойно. По улицам ходить, вечерами гулять, в кафе, допустим, посидеть, с детьми играть… И мы с тобой для того и поставлены, чтобы интересы этих людей блюсти!

— Да что ты? — зло прищурился Горловой. — А я думал…

— Что ты думал — меня мало волнует! — Андрей Павлович повысил голос. — В данный момент меня интересует, что ты сделал, для того чтобы обстановку в городе разрядить.

Ох, недаром сидел мэр на своем месте уже больше десяти лет. Что с того, что город Козодоев маленький? Много за эти годы находилось желающих на его место, ох, много! Из молодых, да ранних. Ну куда им против него-то? Умел Андрей Павлович с людьми разговаривать, к каждому свой подход находил. Видел людишек этих, что возле него крутились, насквозь, манипулировал ими, оттого и сидел на своем месте так долго. Теперь вот шанс появился большие деньги получить, старость себе обеспечить, главное, его не упустить, правильно все сделать.

— Сам посуди, Василий, — сказал мэр спокойно, — в городе убийства одно за другим происходят, слухи разные ходят, а что милиция? Бездействует милиция. Мне от большого начальства запрос был, — соврал он, — тебя тоже не обойдут, не надейся. Теперь ведь любая баба может по мобильному позвонить куда угодно, хоть в Москву! Все знают, куда жаловаться. Понаедут проверяющие, с меня спросят, а что я? Милиция работает… Ах работает? А где, спрашивается, результат? Хоть один подозреваемый арестован?

Полковник Горловой все понял — ежели что, этот прохвост сдаст его первого. Есть у мэра на него компромат, давно он подозревал, что у того везде шпионы понатыканы. Ну еще бы, он в этом городишке свой, все его знают. Ох, и дыра этот Козодоев, прости Господи!

— Ладно, признаю, — глухо сказал он, положив на стол внушительные кулаки, — моя недоработка. Займусь этим немедленно.

— Займись, Василий Фролыч, — сказал мэр твердо, — уж постарайся побыстрее с этим развязаться. Нам ведь с тобой лишние неприятности не нужны, так? Перед пенсией-то?

«Гад ползучий, — полковник скрипнул зубами, — понять дает, что ежели что, он мне неприятности большие устроить сможет. На пенсию намекает… дать бы ему пару раз по сопатке да в камеру к шпане уголовной на недельку…»

Тут он вспомнил, что сделать это никак не может и что именно за такое мероприятие и оказался в этой вонючей дыре под названием Козодоев, так его и раз-этак. Не рассчитал в свое время полковник Горловой, не того парня едва насмерть не забил. Оказалось, влиятельного человека сынок, а кто же его знал-то? Взяли мальчишку в кабаке, уколотый был, хамил, издевался… Большой скандал тот человек раздул, и сплавило его начальство сюда с глаз долой.

От этих мыслей захотелось напиться, но нельзя сейчас никак. И к тому времени как приехал в родное отделение милиции, полковник Горловой находился уже в крайней степени ярости.

Надежда проснулась поздно. Никто не ходил по комнате, никто не лил воду в ванной, не стонал, не причитал, не ронял вещи.

Накануне, вернувшись после позднего обеда с Сергеем Сергеевичем, она застала чисто прибранный пустой номер, где лежала записка от Галки.

«Надя, извини, но я переезжаю в клинику. Иван Петрович назначил мне много процедур, так что гораздо удобнее будет сделать все это на месте. Номер я оплатила до конца недели и вещи оставила, можешь пользоваться…»

И все. Бросила подругу, сбежала в клинику, чтобы там, за высоким забором с охраной, спокойно заниматься собой, любимой. Втравила Надежду в жуткую историю и трусливо отстранилась, предала ее, умыла руки, как Понтий Пилат, оставила на растерзание милиции одну, в чужом городе без помощи, без денег и без одежды!

Но нет, вот они, вещи — пара джемперов, брюки, куртка, что на Надежде. И ее собственная тоже — рукав зашит, и квитанция из химчистки лежит на столике возле кровати.

Отчего-то такая в общем-то незначительная мелочь, как одежда, еще больше Надежду разозлила. На тебе, мол, с барского плеча, и отвяжись от меня!

Кажется, дружба с Галкой закончилась, подумала Надежда, но не это сейчас важно. Главное — это ей вырваться из этого города, а потом уж она с Галкой разберется. Но об этом она подумает завтра — утро, как известно, вечера мудренее.

И вот теперь Надежда поглядела на часы и поняла, что проспала все на свете, включая завтрак. «Разбудить, что ли, не могли?» — с раздражением подумала она. Но тут же сообразила, что это Галке за отдельную плату приносили завтрак в номер, а ей этого делать никто не собирался. Самой нужно в столовую идти. И сейчас ходить туда незачем, время завтрака давно прошло.

«Ну и ладно, — подумала Надежда, — обойдусь».

И тут же раздался стук в дверь и голос Ани:

— Надежда Николаевна, откройте, пожалуйста!

— Вы завтрак принесли? — оживилась Надежда. — Минуточку!

Она накинула халат и повернула ключ. И тут же отлетела от мощного толчка, едва успев увернуться, чтобы не получить дверью в лоб.

В комнату ворвались два дюжих милиционера, за ними протиснулась испуганная Аня.

— Это что такое? — Надежда попятилась и села на диван.

— Собирайтесь, гражданка Лебедева! — отчеканил первый милиционер. — Время дорого!

— Куда собираться? — пролепетала Надежда. — Вы вообще кто?

— В отделение на допрос, — сказал второй милиционер, в котором Надежда узнала вчерашнего, как его, Индюкова.

— С чего это так срочно? — Она пожала плечами. — Меня Семен Иванович вчера вызывал…

— Не тяните время, Лебедева! — гаркнул первый. — Будете сопротивляться, мы имеем право забрать вас силой!

— Силой? — изумилась Надежда. — Арестуете силой? А ордер у вас имеется, а, Индюков?

— Никто вас не арестовывает, — Индюков заерзал на месте, — а просят прибыть на допрос. Только скорее надо, полковник ждать не любит.

— Начальство, значит… — сообразила Надежда. — Ну ладно, только оденусь. — Она направилась в ванную.

— Да недолго там! — прикрикнул первый визитер. — Времени мало!

— Подождешь, не сдохнешь, — огрызнулась Надежда, но тихо, так чтобы он не слышал.

На лестнице первый мент крепко держал ее за локоть, Индюков топал сзади. В холле присутствовали весь персонал пансионата и некоторые постояльцы.

«Дожила, — горько подумала Надежда, — сраму-то… Хорошо хоть наручники не надели…»

Надежду проволокли по коридору и втолкнули в кабинет.

Дверь за ней захлопнулась.

Кабинет был большой, не то что у Дятлова с Зеленушкиным. В дальнем конце этого кабинета, за огромным, как ледокол, столом, восседал громоздкий мужчина, по лицу которого было сразу видно, что он считает себя большим начальником. Мужчина этот отдаленно был похож на осеннего медведя, который уже собрался улечься в берлогу, но тут ему помешали непредвиденные и неприятные обстоятельства.

Он уставился на Надежду мрачным, пронизывающим взглядом и проговорил, тяжело ворочая каменными челюстями:

— Лебедева?

— Совершенно верно, — ответила Надежда Николаевна и прошла отделявшее ее от стола расстояние. Перед столом стоял даже не стул, а табурет на трех ножках. Надежда взглянула на этот табурет с сомнением, но все же села.

— Я вам еще, так сказать, не разрешил сесть! — рявкнул хозяин кабинета, грозно перекатив желваки.

— Но вы же, так сказать, сидите! — резонно возразила Надежда.

— Молчать! — прорычал мужчина. — Говорить, только когда я, так сказать, спрашиваю!

— Ну, знаете… — Надежда пожала плечами. — Как, кстати, к вам обращаться? Я имею в виду ваше имя-отчество…

— Обращаться ко мне — гражданин полковник! По имени-отчеству с преступниками я, так сказать, не разговариваю!

— С преступниками? — удивленно переспросила Надежда. — Это кого же вы имеете в виду?

— Колитесь, Лебедева! — рявкнул полковник и ударил по столу кулаком. От этого удара подпрыгнули два телефона, и один из них жалобно звякнул.

Это был тот телефон, по которому Горловой разговаривал с подчиненными. Полковник недовольно покосился на него, но больше ничего не сказал.

— Что, простите? — удивленно переспросила Надежда.

— Колитесь! — повторил полковник, перегнувшись через стол и буравя Надежду глазами.

— В каком смысле?

— В самом прямом! В смысле, так сказать, чистосердечного признания. — Голос полковника чуть смягчился, он подтолкнул к Надежде листок бумаги и ручку. — Пишите: я, такая-то, чистосердечно признаюсь в преступлениях, совершенных мной такого-то и такого-то числа… Возможно, суд примет во внимание это чистосердечное признание и сократит, так сказать, меру наказания!

— Какое наказание?! — воскликнула Надежда, отбросив ручку. — Какие преступления? О чем вы говорите?

— Об убийствах, Лебедева! — пророкотал полковник, привстал из-за стола и навис над Надеждой, как скала. — Тут вам, Лебедева, не там! Я вам не Дятлов! Я вам не буду, так сказать, кашу по тарелке размазывать! Я с вами, так сказать, быстро разберусь!

— Извините, но такое впечатление, что вы бредите, — негромко проговорила Надежда.

Лицо полковника, которое и прежде имело оттенок кирпичной заводской стены, еще больше побагровело. Он приоткрыл рот, как будто ему не хватало воздуха, и выдохнул:

— Что? Отставить! Молчать! Не сметь возражать! Не сметь разговаривать с руководством!

— Как вам будет угодно! — Надежда замолчала и принялась рассматривать стену за спиной полковника.

Тот отдышался, положил перед собой огромные кулаки и проговорил тяжелым, как чугунная болванка, голосом:

— А вы тот еще фрукт, Лебедева! Я с вами хотел по-хорошему, по-человечески, но ничего не выходит. Значит, все будет серьезно. По полной, так сказать, программе.

Надежда оторвала взгляд от стены, на которой не нашла ничего интересного, и снова взглянула на своего собеседника, — если то, что происходило между ними, можно было назвать беседой.

— Все-таки хотелось бы знать, в чем вы меня обвиняете и на каком основании.

— Вам хотелось бы знать? — передразнил ее полковник. — Это можно! Это ваше, так сказать, право!

Он придвинул к себе толстую пачку листов, уставился в первый из них и прогремел:

— Я обвиняю вас в нескольких случаях хулиганства… окно в аптеке разбили, козлы подпилили с целью нанесения телесных повреждений гражданину Зябликову…

— Чушь какая… — пробормотала Надежда.

— Но это, так сказать, семечки! — продолжал полковник. — Главное же — убийство гражданина Костоломова, поджог личного имущества в виде гаража, а также убийство граждан Макаркина и Кукушкина…

— А это еще кто такие? — удивилась Надежда. — Это, что ли, те двое из ларца? В смысле из газетного киоска?

— Совершенно верно! — удовлетворенно проговорил полковник. — Значит, перестали играть, так сказать, в несознанку? Значит, все же решили во всем признаться?

— Мне не в чем признаваться! — отрезала Надежда. — Вы сами-то посудите — какой из меня убийца? Мне… не будем уточнять, сколько лет, я законопослушная женщина…

— Молчать! — прервал ее полковник. — Ты у меня во всем признаешься! У меня и не такие кололись!

— Какой бред… — едва слышно пробормотала Надежда.

— Я тебя насквозь вижу! — рокотал голос полковника.

Надежда с удивлением смотрела на милиционера. Она поняла, что он ее совершенно не слушает, что она, Надежда, для него вовсе не человек, а всего лишь пустое место, пятно на сетчатке глаза, строчка в протоколе, что он для себя все уже решил и назначил ее виновной во всех мыслимых и немыслимых преступлениях.

От этой мысли Надежда почувствовала не страх, а злость. Эта злость разрасталась у нее в груди, как снежный ком. И эта злость придала ей силу и уверенность. Она не позволит себя растоптать, не позволит себя уничтожить! Главное теперь — сохранить самообладание, не поддаться эмоциям. Больше всего ей хотелось запустить в полковника чем-нибудь тяжелым или, еще лучше, ткнуть ручкой ему в глаз…

Но как раз этого ей ни в коем случае нельзя делать!

Ко всем бредовым обвинениям добавится еще вполне реальное нападение на сотрудника милиции при исполнении им обязанностей, и ее действительно упекут за решетку.

Нет, чтобы победить этого монстра, ей нужно держаться спокойно и уверенно. Что может ей помочь? Только чувство юмора!

Она пристально посмотрела на полковника.

Этот тип, который сидит перед ней, похож вовсе не на медведя, а на жирного, откормленного кабана, на здоровенного борова! И годится он только на ветчину…

— Или на карбонат, — проговорила она вслух. — Пожалуй, килограмм сто выйдет… хотя нет, конечно, очень много отходов…

— Что? — подозрительно переспросил полковник. — О чем это вы, Лебедева? О каких таких отходах? Вы что — еще и расчлененкой занимаетесь?

— Да, слышали про Чикатило? Так вот это тоже я…

Полковник схватился за блокнот, хотел что-то записать, но вовремя одумался и, раздраженно оттолкнув блокнот, прошипел:

— Острить вздумали? Ну ничего, и не таких обламывали! Вы меня еще не знаете, но вы меня скоро узнаете!

Надежда представила, как разряжает в него обойму шестизарядного револьвера. Она, конечно, в жизни такого не держала в руках, но представила себе это очень живо. А еще лучше — придавить его чем-нибудь тяжелым…

Нет, нельзя предаваться таким мрачным фантазиям. Нужно взять себя в руки…

— Вот что, гражданин полковник, — проговорила Надежда, — я имею право на адвоката. Так что если хотите продолжить этот разговор — я буду говорить только в его присутствии.

— О правах заговорила? — зловеще процедил полковник. — Адвоката тебе? Будет тебе адвокат… предоставим тебе адвоката… есть у нас такой, Семендяев… как раз по уголовным делам большой специалист… а пока подождешь адвоката в камере. Там, может, подумаешь немножко, так сказать, поразмыслишь и придешь наконец к правильной линии поведения!

— Вам бы тоже не мешало, так сказать, поразмыслить! — тихо проговорила Надежда.

— Конвой! — рявкнул полковник. — В камеру ее!

Уже от самых дверей Надежда взглянула на полковника и подумала: «Чтоб тебя расплющило!»

Мрачный Индюков, недовольно сопя, вел Надежду по коридору, потом они спустились по лестнице, но не по той, что шла от входа и где сидела дежурная. Эта лестница была узкой и мрачной, ступеньки грязные и выщербленные.

Спустившись, Надежда оказалась в небольшом помещении без окон. Одна стена была отгорожена решеткой, в другой виднелось небольшое окно, как в советской столовой на раздаче. Окно было закрыто зеленой фанерой.

— Раиса Иванна! — Индюков постучал в окно. — Выйди, я задержанную привел!

— Задержанную… — заворчала Надежда. — По какому праву, интересно, меня задержали? Бумаги никакой не предъявили — ни тебе постановления, ни тебе ордера, ни тебе обвинения. Начальник наорал — и все постановление!

— Это кто тут такой недовольный? — В окошко выглянула широкая, как блин, физиономия с маленькими глазками и ртом, похожим на землечерпалку. — Это мы сейчас быстро успокоим!

— Раиса Иванна, — Индюков неуверенно переступил ногами, — ты это… поаккуратней тут… все же она не местная…

— А мне все едино! — громогласно объявила тетка. — У меня любимчиков нету!

«Оборони Бог у такой в любимчиках ходить…» — подумала Надежда.

— Вы, гражданочка, отдохните пока в камере, — сказал Индюков, — вас не арестовали, не задержали, просто начальнику милиции срочно отъехать требовалось. Так что вы подождите немного, а он потом вас снова на допрос вызовет…

— Сумку сюда! — приказала тетка. — Ценные вещи тоже!

Она перебрала содержимое Надеждиной сумки, выдала ей расческу, носовой платок и пачку влажных салфеток.

— Ценные вещи есть? — спросила она.

Надежда помотала головой, потому что перехватило горло. Она поняла, что сейчас ее запрут в камеру и неизвестно, когда выпустят. И выпустят ли вообще.

— А это что? — вызверилась тетка и ткнула пальцем Надежде в ухо, где была сережка с небольшим бриллиантом. Сережки подарил муж на последнюю годовщину их свадьбы. — У тебя их в камере сопрут, а Сидоренко — отвечай? — орала тетка.

Надежда молча вытащила сережки из ушей и подала тетке в окно.

— Кольцо обручальное!

— Оно не снимается, — твердо сказала Надежда, — если в камере сопрут, то только с пальцем.

— Раиса Иванна, — маялся Индюков, — ты скоро?

— Ладно. — Тетка составила опись, дала Надежде расписаться и вышла из своей фанерной будки. — Проходи!

Она открыла решетчатую дверь, и Надежда шагнула в коридор. Этот был гораздо мрачнее верхнего, стены без окон выкрашены грязно-зеленой краской, которая кое-где облупилась.

В коридор выходило четыре двери — все с одной стороны. Раиса Ивановна отперла вторую и сделала приглашающий жест:

— Заходи, Лебедева!

Надежда втянула голову в плечи и бочком протиснулась в дверь. Она ожидала увидеть темное вонючее помещение, забитое под завязку жуткими уголовницами, но действительность оказалась не так уж страшна. Камера была маленькая, тесная, конечно, и душная, но из людей там была только одна девица, валявшаяся на нарах в трусах и полосатой маечке. При виде вошедших она оживилась.

— Теть Рая, дай закурить!

— Какая я тебе тетя! — заворчала Раиса. — Оборони Бог от такой племянницы! Нету у меня курева!

— Ага, а мою пачку скурила!

— Да у тебя и было-то там всего две штуки! — возмутилась Раиса. — И вообще, молчи, Танька, не выводи меня из терпения!

Дверь захлопнулась. Надежда огляделась по сторонам.

Нары были в два ряда по двум сторонам камеры, как полки в купе. На старых досках валялся тонкий тюфяк, больше ничего не было. Надежда тихонько присела на свободное место и затихла, изредка бросая взгляд на соседку.

Девица оказалась не промах — под глазом лиловел живописный синяк, губа распухла. А так, в общем, ничего себе девица, не первой молодости, но фигуристая.

— Слышь, тетя, — лениво сказала девица после некоторого молчания, — ты там не сиди, там Зинка-бомжиха спала, а у нее насекомые…

Надежду в ту же секунду сдуло с нар.

— Садись! — Девица села по-турецки и хлопнула по свободному месту. — Будь как дома! Покурить есть?

— Нету, — Надежда развела руками, — не курю…

— А пожрать чего?

Надежда молча протянула ей плитку шоколада, которую Раиса Ивановна сунула ей вместе с расческой и носовым платком.

— Меня Таней зовут, — жуя, заговорила девица, — Таня Вареник.

— Это что — кличка такая? — полюбопытствовала Надежда.

— Самая что ни на есть фамилия, — обиделась девица, — и что такого? У людей еще хуже бывает…

— Бывает, — согласилась Надежда, — а ты тут давно сидишь?

— Третий день, — ответила Таня, — у меня, понимаешь, неудачное дело случилось. Я в поезде работала — ну, вроде все хорошо поначалу шло. В купе нас четверо: бабушка — божий одуванчик, я да два мужика командированных. Ну выпили, конечно, за встречу, посидели, потом спать легли. Ночью я, как обычно, встала, вытащила у них бумажники, еще кой-чего прихватила да собралась свинтить по-тихому. Тут бабка просыпается — вы это куда? Вы это, выходите, что ли? А говорили, что до Питера едете… Спите спокойно, говорю, бабуля, мне в туалет. А тогда вещи, говорит, оставьте, зачем вам в туалет в пальто и с сумкой? Какое, говорю, твое дело, старая карга, с чем я в сортир иду? А она как заверещит, как будто ей на хвост наступили, — караул, грабят! Мужики, конечно, проснулись да меня схватили. Пока отбивалась — пальто сняли и сумку выхватили. Вырвалась от них да в туалете заперлась. Пока они по вагону бегали, проводника искали, поезд притормозил, я и выскочила в окно. Да ходу мимо пакгаузов каких-то. Пересидела до утра в вагоне старом, потом пошла на свет — оказалось, это город Козодоев. А замерзла в одном пиджачке-то, прихожу на вокзал, хоть погреюсь, думаю. А там мужик спит, с чемоданом. Жарко там, печка топится, так он куртку снял и рядом положил. Ну, думаю, хоть курточку прихвачу, а может, и в карманах чего. Села рядом, тяну потихоньку, тут кассирша из окна заорала, как сирена пароходная! «Держи ее, Веня, она тебя грабит!» А что там грабить-то? Куртка — рвань рванью, в кармане — сигарет пачка да зажигалка грошовая. Ну конечно, мужик спросонья озверел, с ходу мне в глаз засветил. Я — девушка нервная, да еще околела за ночь-то. В общем, подрались мы с ним по-серьезному. Кассирша милицию вызвала, мужика — в больницу, ухо я ему откусила, а меня сюда. Документов при мне никаких, вот сижу жду, когда личность установят.

— Что, совсем ухо откусила? — изумилась Надежда.

— Да не, — Танька махнула рукой, — так только, хрящик. Теперь, конечно, ухо провиснет, как у сеттера, но можно волосы подлиннее отпустить. А чего он — не разобравшись, сразу в морду! — обиженно сказала она и потрогала синяк под глазом.

Доев шоколадку, Танька вытерла пальцы о тюфяк и приступила к Надежде с расспросами:

— Слышь, тетя, а тебя по какому делу сюда привели?

— По доброте душевной, — вздохнула Надежда, — и не смей меня тетей звать, зови Надеждой.

— Это как — по доброте? — не отставала Танька, и Надежде пришлось рассказать все с самого начала.

— Ну, это не по доброте, а по глупости, — заявила Танька авторитетно, — никогда не нужно людям помогать, когда они тебя не просят. Вот не просила тебя подруга приезжать?

— Ну, в общем… да, — подумав, сказала Надежда, — меня ее муж просил…

— Мужиков вообще слушать не стоит! — махнула рукой Танька.

— Твоя правда, — согласилась Надежда, — то есть в том ты права, что я глупость сделала. И как теперь выбраться? Надо бы мужу позвонить, пускай приезжает и меня вызволяет, самой уже не справиться. Да вот как назло телефон отобрали… Как бы поздно не было, этот главный начальник совсем у них полоумный. Пиши, говорит, признание во всех убийствах!

— Телефон, говоришь, отобрали? — оживилась Танька. — Ну, этой беде мы поможем… Слушай сюда!

Через некоторое время охранница услышала истошные крики и визг.

— Раиса Иванна! — орала Надежда и колотила в дверь ногами. — Караул!

— Ну чего вам? — Охранница не спеша топала по коридору. — Чего орете?

— Танька сбесилась! — орала Надежда. — По полу катается и визжит!

Танька и правда визжала оглушительно.

— Вот я ей сейчас устрою! — Раиса открыла дверь и вошла в камеру.

Надежда испуганно жалась к стене, Танька артистично каталась по полу и сучила ногами.

— Ты что это выдумала? — грозно спросила Раиса. — Бунт устраивать? Здесь я порядки устанавливаю!

Мощной рукой она подняла Таньку и бросила ее на нары. То есть хотела бросить. Танька вдруг повисла у нее на шее с поцелуями.

— Тетя Раечка, как я тебя люблю!

— Тьфу ты! — в сердцах плюнула Раиса. — Всякая еще будет лезть!

Она захлопнула дверь в полном негодовании, а Танька подала Надежде ее собственный мобильный телефон.

— Ну надо же, как ты ловко! — похвалила она.

— Дак это же просто, — отмахнулась Танька. — Раиса вообще-то баба невредная, просто у нее фишка — любит чужими вещами попользоваться. Не возьмет, но вот, к примеру, по телефону все деньги прозвонит обязательно. Дочка у нее в Североморске, она и названивает. Самой-то платить дорого… Помаду опять же всю смажет, крем тональный… Звони, Надя, пока она не хватилась.

С замиранием сердца Надежда нажимала нужные кнопки. И вот в телефоне раздался знакомый родной голос.

— Сашенька, — голос самой Надежды дрогнул, на глазах выступили слезы, — дорогой, я так соскучилась…

— Надя, — ответил муж запыхавшись, — извини, я занят очень. Ты прямо на совещание попала, такой вопрос важный решаем! Ты позвони попозже, а лучше я вечером сам тебе перезвоню! Ну, целую, Бейсик здоров, тебе приветы шлет!

Дальше, как говорилось в старой советской пьесе, последовала тишина.

Полковник Горловой испытывал после допроса странное, двойственное чувство. Конечно, он вел себя, как и подобает с такими ничтожными, никчемными людишками, как эта Лебедева. Он был суров, монументален и грозен, как само правосудие. Он орал на Лебедеву, стучал кулаком по столу, так что самому было больно. В общем, обрушил на нее весь доступный ему арсенал методов убеждения.

Но почему-то на нее это не произвело должного впечатления.

Лебедева не только не призналась во всех совершенных преступлениях — она не рыдала, не просила о снисхождении, не тряслась от страха… в общем, вела себя очень странно.

Это было непонятно, а все непонятное Горлового тревожило.

Может быть, за этой Лебедевой кто-то стоит?

Да нет, ерунда! Кто за ней может стоять? Обыкновенная тетка средних лет, явно небогатая…

Ничего, посидит до завтрашнего дня в камере, станет как шелковая!

Адвоката, видите ли, требует! Ну ничего, будет ей адвокат! Семендяев — человек послушный, он все сделает как надо…

Полковник поднял трубку левого телефона, по которому разговаривал с нижестоящим персоналом, и мрачно буркнул:

— Машину мне!..

Полковник Горловой вышел из здания милиции и нетерпеливо огляделся. Тут же к крыльцу подкатила его машина, шофер Миша выскочил и поспешно распахнул перед шефом заднюю дверцу.

Горловой тяжело опустился на сиденье и буркнул:

— Домой!

Машина была предметом его постоянного недовольства.

Год назад он подал заявку на служебный «мерседес», но областное начальство опять эту заявку не удовлетворило, и вместо «мерса» ему предоставили черный «форд-мондео». Конечно, неплохая машина, но статус не тот!

Горловой даже позвонил по этому вопросу в область, своему давнему знакомому полковнику Копытину, но тот только хохотнул в трубку и проговорил наставительно:

— Скромнее надо быть, Василий! Скромность украшает руководителя!

Ну ничего, если он успешно разберется со всеми здешними проблемами, наверняка пойдет на повышение, в область… а уж там, хочешь не хочешь, ему дадут наконец черный представительский «мерседес»!

За такими раздумьями полковник не заметил, как выехал из города.

Дорога к его загородному дому проходила мимо холма, на котором строили чей-то коттедж. Впрочем, сейчас на стройке никого не было, только у самого края холма, прямо на откосе, стоял экскаватор.

Когда черный «форд» проезжал мимо, экскаватор вдруг покатился вниз по склону. Миша скосил на него глаза, лицо его вытянулось.

— Твою… — начал он универсальное заклинание и вцепился в руль, пытаясь избежать столкновения.

Однако экскаватор набрал скорость и летел прямо на «форд», выставив перед собой тяжелый щит, как разъяренный бык во время корриды выставляет свои рога. Миша крутанул руль, почти вывел машину из-под удара, но щит экскаватора все же врезался в зад черной машины и, прежде чем остановиться, проволочил ее по дороге, как тот же бык тащит на рогах раненого тореадора.

Миша влетел лицом в подушку безопасности, которая проглотила длинную матерную тираду. Через несколько бесконечных секунд он выкарабкался из машины, осознал, что жив и почти не пострадал, и повернулся к своему «форду».

От задней части машины мало что осталось. Щит экскаватора врезался в борт, как нож в масло.

Миша подошел к тому, что было задней дверцей, наклонился и испуганно проговорил:

— Василий Фролыч… товарищ полковник… вы как?..

Ответить на этот идиотский вопрос было некому.

На месте полковника Горлового находилось какое-то отвратительное серо-багровое месиво. У Миши потемнело в глазах, язык примерз к гортани и не сумел договорить спасительные слова:

— Твою…

Майор Дятлов, увидев заключение эксперта, из которого явствовало, что кусок кожи, изъятый на мебельной фабрике, идентичен коже, из которой изготовлен портфель Павла Зимина, и оформленные протоколом показания Лехи Семечкина, схватился за голову.

— Зеленушкин, ты в своем уме? Это же не Вася Пупкин, это мэра нашего родной сын!

— Верно, — кивнул капитан. — Только ты подумай, Иваныч, у нас убийца по городу разгуливает, а мы на это будем, извиняюсь, сквозь пальцы смотреть? Ну, короче, я тебе доложил — а ты уж решай. Ты теперь у нас начальник…

— Временно исполняющий обязанности… — простонал Дятлов.

— Вот и решай, как тебе эти обязанности исполнять: по совести или как всегда!

Майор Дятлов задумался.

Он родился и вырос в этом городе. Он помнил дело десятилетней давности, которое по приказу мэра замял тогдашний начальник милиции. И вот к чему это привело… всякое преступление, оставшееся безнаказанным, порождает только новые преступления. И от него сейчас зависит, продолжится ли эта цепочка или ей будет положен конец.

Конечно, страшно выступать против сильного человека! А закрыть глаза на преступление — не страшно?

И тут он вспомнил жуткую смерть своего предшественника, полковника Горлового.

Выходит, отмщение за ложь и предательство может наступить прямо здесь и сейчас?

— Будем возбуждать уголовное дело! — проговорил он решительно.

Отключив телефон, Надежда мрачно уставилась в стену камеры.

Совещание у него, видите ли!

Жена попала в жуткий переплет, сидит в камере по абсурдному обвинению — а у него для нее пяти минут не нашлось! Муж, называется! Черствый, безразличный человек!

Конечно, в глубине души Надежда понимала, что эти обвинения несправедливы и беспочвенны, что она сама тщательно скрывала от мужа истинное положение дел, уверяла его, что у нее все в порядке и что она чудесно проводит время с подругой… но, в конце концов, мог бы и сам догадаться по ее голосу, что не все так хорошо, как она говорит… ведь в других случаях он проявлял чудеса проницательности! И еще кота сюда приплел! Бейсик, видите ли, здоров и шлет приветы! Только кот его и волнует. А что у жены крупные неприятности — ему и горя мало!

Нет, полагаться можно только на себя!

А что она может? Да ровным счетом ничего!

Надежда тяжело, горестно вздохнула и поняла, что впервые в жизни близка к тому, чтобы опустить руки и сломаться под тяжким грузом обстоятельств.

— Эй, ты чего? — окликнула ее Танька. — Не раскисай! Мы, женщины, должны держаться до последнего!

— Да я и не раскисаю… — уныло протянула Надежда. — Что мне раскисать? У меня все хорошо, просто отлично! Ну подумаешь, отсижу лет пятнадцать по бредовому обвинению…

— Ты подожди… — На лице Татьяны появилось странное, задумчивое выражение, она побледнела, зашевелила губами и вдруг заговорила каким-то не своим, гулким, загробным голосом: — У тебя, подруга, все будет хорошо… враг твой главный погиб, из казенного дома тебя скоро выпустят с извинениями… оковы тяжкие падут, темницы рухнут, и свобода вас примет радостно у входа… и сердце твое успокоится…

— Тань, что с тобой? — испуганно проговорила Надежда.

Только этого ей не хватало — чтобы ее сокамерница свихнулась! И так-то сидеть здесь — не сахар, а делить камеру с сумасшедшей, может быть, даже буйной…

Тут Татьяна шумно вздохнула, завертела головой, как будто проснулась в незнакомой комнате и теперь не понимает, где находится, лицо ее порозовело.

— Что это с тобой было? — спросила ее Надежда настороженно. — Какие-то странные вещи ты говорила…

— Странные? — переспросила Татьяна. — А насчет чего?

— Насчет того, что темницы рухнут, и меня отсюда выпустят, да еще и с извинениями… и что мой враг погиб… в общем, чушь какую-то!

— Нет, это не чушь! — возразила та. — На меня, Надя, иногда находит… сама не знаю что, но я тогда как будто вижу, что случилось где-то в другом месте, и будущее могу предсказать…

— Что ж тогда ты свое-то будущее не угадала? — недоверчиво проговорила Надежда. — Не угадала, что тебя с поезда ссадят, что ты в камеру угодишь?

— Ну понимаешь, раз на раз не приходится… я так, по заказу, не могу. Это дело тонкое, сложное…

— Дело ясное, что дело темное! — поддразнила ее Надежда.

И в это время дверь камеры открылась, туда заглянула Раиса и проговорила с каким-то странным выражением:

— Которая Лебедева, на выход!

— Вот видишь? — оживилась Татьяна. — Я же говорила, что тебя выпустят! А ты мне не верила…

— Да кто тебе сказал, что меня выпустят? — ответила Надежда Николаевна, которая в последние дни ждала от жизни одних только неприятностей. — Просто снова на допрос ведут, будут опять какие-то дурацкие вопросы задавать…

Действительно, Раиса передала ее печальному Индюкову, который провел ее по коридорам и лестницам и снова привел в кабинет начальника отделения.

Только вместо полковника Горлового за просторным столом сидел теперь старый знакомый Надежды майор Дятлов.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна! — проговорил он с непонятной робостью. — Присаживайтесь, пожалуйста!

Надежда села на знакомый трехногий табурет, но Дятлов выскочил из-за стола и пробормотал:

— Что же это такое? Так не годится… на этом же совершенно нельзя сидеть!

Он подбежал к двери, выглянул в коридор и крикнул:

— Индюков, принеси из дежурки приличный стул!

Затем вернулся за свой стол и развел руками:

— Извините, Надежда Николаевна, за всем не углядишь! Сейчас вам принесут…

— А вас что — повысили? — спросила Надежда с интересом.

— Да… как бы повысили… временно пока… — Майор опасливо огляделся, как будто подозревал, что повысившее его начальство находится прямо здесь, в кабинете, и следит за каждым его движением.

— А полковника что, куда-то перевели?

От этих слов на лице Дятлова проступил самый настоящий ужас. Он перегнулся через стол и зашептал:

— Перевели! Еще как перевели! Так уж перевели, что не приведи, извиняюсь, Бог!

— Что-то вы загадками говорите… — начала Надежда Николаевна, но в это время дверь открылась, и майор испуганно замолчал.

В кабинет вошел Индюков со стулом. Этот стул он поставил рядом с Надеждой Николаевной и обтер рукавом. Неясно, стал ли стул от этого чище, но Надежда пересела на него под приглашающим взглядом Дятлова.

Надзиратель вышел, майор проводил его взглядом.

Надежда снова спросила:

— Так что же все-таки случилось с полковником?

Дятлов завертелся как уж на сковородке, охнул и проговорил страдальческим голосом:

— Все равно ведь вы узнаете! Тайное, оно всегда становится явным, особенно в таком маленьком городке!

Он еще раз тяжело вздохнул, покосился на дверь, потом почему-то на окно и прошептал отчетливым театральным шепотом:

— Нет больше с нами полковника Горлового! Погиб, можно сказать, на боевом посту!

— Что?! — переспросила Надежда удивленно. — На боевом посту? Как это может быть? Кто же его убил?

— Экскаватор… — прошептал майор и вкратце рассказал Надежде о дорожно-транспортном происшествии, жертвой которого стал полковник Горловой.

— Так что расплющило его, Надежда Николаевна, в лепешку расплющило…

— Расплющило? — повторила Надежда и едва не свалилась со стула.

«А ведь это я ему пожелала!» — подумала она испуганно.

И вспомнила, как, выходя из кабинета полковника, пожелала в душе, чтобы того расплющило. Именно такое слово пришло тогда ей в голову… и вот — по этому ее слову все и произошло!

«Что же это такое? — продолжила она свою мысль. — Неужели мои тайные желания имеют такую власть? Но это же полная ерунда! Мистика какая-то…»

Мистику Надежда Николаевна не одобряла. То есть она в нее совершенно не верила. Она считала, что все сверхъестественное — это выдумки хитрых мошенников, в которые могут верить только необразованные и недалекие люди.

И вот теперь она сама столкнулась с откровенной мистикой.

Действительно, если перебрать все, что происходило с ней с момента прибытия в Козодоев, иначе как мистикой это не объяснишь. Начиная с разбитого окна аптеки, упавшего маляра — стоило ей с кем-нибудь повздорить, как с этим человеком непременно случалась какая-нибудь неприятность.

А потом пошли куда более серьезные события: Костоломова убили, у моторизованных хулиганов сожгли гараж, двух бандитов с рынка отравили каким-то непонятным ядом… а вот теперь еще и начальника милиции раздавило экскаватором!

Ну правильно — все эти люди не просто ссорились с ней, они причиняли ей куда более ощутимый вред — вот и кара за это была гораздо более серьезной…

До недавнего времени этот самый майор, который теперь занимает кабинет начальника, считал, что она, Надежда, как-то причастна ко всем этим событиям и преступлениям, но она-то сама знала, что не имеет ко всему этому отношения. А значит, никакими реальными, естественными причинами объяснить их нельзя. Следовательно, остаются только причины сверхъестественные…

— Надеюсь, вы не думаете, что я как-то причастна к смерти вашего начальника? — проговорила Надежда, строго взглянув на майора.

Тот побледнел и замахал руками:

— Что вы, что вы, Надежда Николаевна! Ни в коем случае! У вас ведь стопроцентное алиби, вы в это время находились в камере! Кстати, хочу перед вами извиниться. О мертвых, конечно, плохо не говорят, но покойный полковник поступил с вами неправильно, несправедливо… Вы, конечно, можете быть совершенно свободны, можете идти отсюда куда хотите и делать что угодно… вот ваши вещи…

Дятлов выдвинул ящик стола, достал из него вещи, которые отобрали у Надежды при аресте, и придвинул к ней:

— Посмотрите, все ли в порядке… это все ваше… вот здесь распишитесь…

При этом он сам просмотрел перечень изъятых вещей и внезапно переменился в лице.

— Что же это? Тут в списке значится мобильный телефон, а самого телефона и нету! Ну вы не волнуйтесь, Надежда Николаевна, я сейчас же разберусь, найду ваш телефон и накажу виновных!..

— Не стоит, — остановила его Надежда Николаевна, у которой телефон лежал в кармане. — Не ищите. Мне этот телефон надоел, я его давно хотела поменять…

— Да что вы? — удивился майор. — Но все-таки разберусь…

— Не надо! — твердо, с нажимом возразила Надежда.

— Как скажете… — Дятлов пожал плечами, затем перегнулся через стол и прошептал прежним громким шепотом: — Надежда Николаевна, я надеюсь, вы на меня не сердитесь? Я вам не делал ничего плохого, а за свои беспочвенные подозрения приношу извинения… Я ведь ничего плохого не хотел, я действовал в рамках служебной инструкции…

«А ведь он меня боится! — подумала Надежда с непонятным удовлетворением. — Он меня ужасно боится!»

— Так что, — проговорила она, стараясь не показать свое волнение, — я больше не являюсь подозреваемой и могу уехать домой?

— Конечно! Когда вам угодно! — В глазах майора промелькнула радость, он явно хотел как можно скорее отделаться от Надежды Николаевны и забыть ее как страшный сон.

Надежда встала из-за стола, направилась к двери. Ей самой не верилось, что козодоевские приключения подходят к концу.

— Скажите, что я могу для вас сделать? — спросил ее майор, когда Надежда уже взялась за ручку двери. — Я все-таки чувствую свою вину и хочу ее чем-то загладить…

Тут Надежда вспомнила свою сокамерницу Таньку Вареник, которая поддержала ее морально и к тому же сумела раздобыть телефон.

— Отпустите Татьяну! — сказала она через плечо.

— Татьяну? — удивленно переспросил Дятлов. — Какую Татьяну?

— Татьяну Вареник, которая сидела со мной в одной камере. Она ведь ни в чем серьезном не замешана. Что это такое — сидит девушка трое суток, кормят из рук вон плохо, хамят, насекомые у вас там в матрацах…

— Ах эту! — Майор бурно обрадовался, видимо, он ждал, что Надежда потребует от него чего-нибудь невыполнимого. — Не беспокойтесь, я немедленно распоряжусь! И камеру проветрим, вычистим…

И он не обманул: выходя из здания милиции, Надежда нос к носу столкнулась с Татьяной. Та не выглядела нисколько удивленной своим внезапным освобождением. Вместо пальто на ней был старый милицейский китель, судя по размерам, явно Раисин.

— Я же говорила, подруга, что тебя выпустят! — приветствовала Надежду Танька. — А как насчет извинений — были?

— Были! — подтвердила Надежда. — Все, как ты сказала! Оковы пали, темница рухнула, и вот она, свобода… — Она широко повела рукой. — Могу идти на все четыре стороны! А ты, Таня, куда пойдешь и что собираешься делать?

— Да что-нибудь придумаю… — отмахнулась та. — Танька Вареник нигде не пропадет! Индюков вон в гости приглашал — я, говорит, тебя перевоспитывать буду…

— На вот, возьми немножко денег. — Надежда сунула бывшей сокамернице несколько купюр. — У меня и самой не густо, но ведь у тебя совсем ничего нету…

— Да не надо… — Та сперва отмахнулась, но потом все же взяла деньги. — Спасибо тебе. Не знаю, как тебе удалось меня отмазать, но в любом случае спасибо! И желаю тебе, чтобы все у тебя утряслось!

— Ладно, давай прощаться, — рассмеялась Надежда, — а то мы с тобой как в том анекдоте про двух женщин, которые просидели двадцать лет в одной камере, а когда их выпустили, еще час разговаривали на перекрестке!

— Правда? — изумилась Танька. — А что, прикольно…

С этими словами она зашагала к центру города. Надежда проводила ее взглядом и направилась в пансионат.

Сперва она думала, что только заберет там свои вещи, но после вспомнила, что единственный поезд до Петербурга сегодня уже ушел и ей придется провести в пансионате еще одну ночь. Жалко, но что поделаешь…

Она прибавила шагу — и тут столкнулась с Сергеем Сергеевичем.

Он шел, погруженный в свои мысли, и заметил Надежду, только когда буквально столкнулся с ней.

— О, Надежда Николаевна! — Видно было, что он обрадовался встрече. — Я слышал, что с вами случилось, и хотел нанять для вас адвоката. Но смотрю, вас и без моей помощи выпустили.

— Выпустили и сняли все обвинения! Так что я сегодня у вас в городе последний день.

— Что ж, рад за вас! — На самом деле радости в его голосе не было, скорее, в нем звучали печаль и озабоченность.

— Что вас гнетет? Может быть, я могу вам помочь? — спросила Надежда Николаевна, которая была переполнена ощущением собственного всемогущества и хотела делать добро направо и налево.

— Спасибо за доброе намерение, но вряд ли кто-то в силах переломить ситуацию! Честно говоря, я расстроен последними новостями. Комиссия во главе с мэром приняла решение строить дорогу через парк. Значит, старинное имение обречено на снос, а после этого от нашего города ничего не останется… то есть, конечно, останутся бетонные и кирпичные коробки, останутся безликие кварталы пятиэтажек да пара торговых центров из стекла и бетона, но он уже ничем не будет отличаться от сотен невзрачных заштатных городков… он лишится главного — своей души, своей индивидуальности!

Сергей Сергеевич вздохнул и виновато улыбнулся.

— Да что я вас расстраиваю своими проблемами? Вы свободны, ваши неприятности кончились, завтра вы будете дома, с семьей — и я вас с этим поздравляю! Если позволите, провожу вас до дома… то есть до пансионата. Только нам лучше идти в обход, переулками…

— А что, там снова какая-то демонстрация? — поинтересовалась Надежда.

— Нет, с демонстрантами мэр разобрался — кого припугнул, кого подкупил, кого перетянул на свою сторону. А сегодня он сам вышел на улицу, к народу — общается с жителями города…

— Вот как? — заинтересовалась Надежда. — Так, может, мы с ним тоже пообщаемся?

Ей хотелось сделать какое-то доброе дело, прежде чем покинуть этот город. Кроме того, ей сегодня все удавалось, а в такие дни нужно стараться сделать как можно больше хорошего. И кто знает, вполне возможно, что та мистическая сила, что стоит за ней, поможет разобраться с парком и дорогой.

— Не знаю, что вы задумали, — вздохнул Сергей Сергеевич, — только мне кажется, ничего из этого не выйдет. Когда в деле замешаны большие деньги, никакие другие аргументы не принимаются в расчет!

— А мы все-таки попробуем! — решительно сказала Надежда.

Они прошли пару кварталов и увидели на перекрестке небольшую толпу.

В центре толпы стоял вальяжный мужчина начальственного вида и вещал хорошо поставленным голосом:

— Дорога, которая пройдет через наш город, вдохнет в Козодоев новую жизнь, создаст для горожан десятки рабочих мест. Не секрет, что наш город, хотя и расположен совсем близко к мегаполису, живет скучной, провинциальной жизнью. Теперь с этим будет покончено! По этой новой дороге Козодоев придет в двадцать первый век!

Мэр замолчал, довольный своей речью, и оглядел внимательную аудиторию.

— У кого-нибудь есть вопросы? — спросил он наконец.

Чуть в стороне от мэра стоял долговязый парень с микрофоном — корреспондент местной газеты.

Вперед выступила аккуратная старушка, открыла рот, но растерялась и замолчала.

— Это двоюродная тетка мэра, — шепнул Сергей Сергеевич. — Безобидная старушка, но умом не блещет, да и память ее, как видите, подводит!

— Ну что же вы, Марья Никитична? — поощрил ее мэр. — Наверное, вы хотели задать вопрос от лица наших славных пенсионеров, ветеранов войны и труда?

Старушка посветлела лицом и заученно проговорила, с легким испугом поглядывая по сторонам:

— А где смогут отдыхать пенсионеры, если эта дорога пройдет через парк?

— Хороший вопрос, Марья Никитична! — похвалил ее мэр. — И я на него немедленно отвечу. При строительстве дороги будут учтены интересы всех групп населения. В придорожной зоне будут построены торгово-развлекательные центры, около которых предусмотрены скверы и удобные зоны отдыха, где можно будет спокойно посидеть, не боясь хулиганов, которые, как все знают, в последнее время облюбовали этот так называемый парк!

Сергей Сергеевич переглянулся с Надеждой и прошептал:

— Какой лицемер! Вместо огромного старинного парка он построит асфальтовые площадки, поставит на них несколько скамеек — и хочет этим заткнуть рот горожанам!

— Есть еще вопросы? — повторил мэр и покосился на корреспондента.

— А вот еще у меня вопрос! — Вперед выступил крепкий дядька средних лет в заляпанном машинным маслом комбинезоне. — Я слышал, что новая дорога даст городу новые рабочие места?

— Хороший вопрос! — повторил мэр. — Совершенно верно, как я уже сказал, около новой дороги будет построено несколько торговых центров, а кроме того — две или три автозаправочные станции и станция техобслуживания… само собой, на этих предприятиях смогут работать наши земляки…

— Это Берендеев, хозяин половины всех автомастерских в городе, — прошептал Сергей Сергеевич на ухо Надежде. — Мэр обещал ему продать на выгодных условиях две новые автозаправки, если Берендеев поможет ему с дорогой…

— Еще у кого-нибудь есть вопросы? — проговорил мэр, бросив взгляд на часы. — Если нет, то позвольте…

— Постойте! — воскликнула Надежда, пробираясь сквозь толпу. — У меня есть к вам еще один вопрос!

Ее попытался остановить крепкий парень в черном костюме, но мэр, благожелательно улыбнувшись, махнул рукой:

— Валентин, не суетись! Пусть женщина задаст свой вопрос, мы никому не затыкаем рот! Что вы хотели спросить?

— Я хотела спросить вас: вы никогда не задумывались, что после вас останется на земле?

— Что?! — Мэр удивленно уставился на нее. — Это вы о чем, женщина?

— Это я о том, что каждому человеку когда-то приходится задуматься, сделал ли он в этой жизни что-то хорошее. Знаете, это звучит банально, но — посадил ли он хоть одно дерево?

— Что-то я вас не понимаю, при чем здесь какое-то дерево… — пробормотал мэр и, повернувшись к корреспонденту, вполголоса проговорил: — Это не записывай!

— Сейчас поймете. — Надежда приблизилась к нему еще на шаг и продолжила: — Кто-то сажает деревья, строит красивые дома, пишет музыку. А кто-то из-за мелкой корысти вырубает старинный парк, который украшал город, придавал ему собственное лицо… А ведь с каждым годом в России становится все меньше таких парков, таких имений, таких городов! Если так пойдет дальше, что останется от нашей страны?

— Это демагогия! — прервал ее мэр. — Откуда у вас такой текст? Кто его для вас составил? Кто санкционировал ваше мнение?

— Никто его не составлял! — Надежда повысила голос. — Я говорю то, что думаю и чувствую, и не нуждаюсь для этого в чьей-то санкции! И еще… — Она сделала паузу, ее переполнило возмущение этим продажным, обнаглевшим чиновником, который меряет всех по себе и не способен поверить в чью-то искренность. Она сделала еще шаг к мэру и проговорила с угрозой: — Вы думаете, что за дурные дела воздается где-то в другом мире, то есть нигде и никогда? Так вот неправда — ничто не остается безнаказанным! За дурные дела воздается здесь и сейчас! Вот, например, начальник вашей городской милиции — он считал, что может говорить и делать все, что угодно, и чем он кончил…

Надежда Николаевна осеклась. Она подумала, что в запальчивости сказала лишнее, что о мертвых нельзя говорить плохо… И вообще лучше помолчать…

Мэр завертел головой, к нему тут же подскочил невзрачный человек в сером пиджаке и очках. Мэр схватил его за лацкан и прошипел сквозь зубы:

— Кто это такая? Откуда взялась? Кто за ней стоит?

Человек в сером зашептал что-то прямо в ухо мэра.

Он шептал долго и убедительно, и лицо мэра постепенно бледнело и как-то оплывало книзу, как оплывает свеча в жарко натопленной комнате.

Наконец серый замолчал. Мэр повернулся к Надежде и проговорил неуверенным, растерянным голосом:

— Извините, Надежда Николаевна… я вас сначала не узнал… ваше мнение для меня чрезвычайно важно… то есть я хотел сказать, что для нас важно мнение каждого гражданина, городская администрация внимательно прислушивается к голосу, так сказать, народа…

— Это хорошо, что прислушивается, я очень надеюсь, что ситуация с парком разрешится. Дорога должна пойти в обход, даже если ее строительство будет стоить дороже! Парк должен жить!

Произнеся эти слова, Надежда Николаевна внезапно почувствовала страшную усталость, как будто только что притащила из магазина полные сумки продуктов.

Она на секунду прикрыла глаза, а когда открыла их — увидела, что стоит посреди улицы в одиночестве. Мэр со своей свитой поспешно грузился в машины, а согнанная для «встречи с народом» массовка расходилась, перешептываясь.

К Надежде подошел Сергей Сергеевич.

Он посмотрел на нее с удивлением и проговорил:

— Вы прекрасно говорили! Искренне, убедительно…

— Не думаю, что это сыграет какую-то роль. Этого мэра ничем не прошибешь…

— Как знать! Подвезти вас до пансионата? Моя машина совсем рядом.

— Да нет, пожалуй, я немного пройдусь. Хочется насладиться свободой!

На следующий день мэр города Козодоева снова сидел у себя в кабинете мрачнее тучи.

Перед ним лежал лист бумаги, на котором он считал свои потери.

Вчера поздно вечером прошло последнее заседание строительной комиссии, на котором он объявил, что дорога пойдет по резервному варианту, вокруг парка.

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба.

Члены комиссии растерянно переглядывались, начальник стройтреста Челубеев даже переспросил — не ослышался ли он.

Зимин повторил, мрачно, раздраженно оглядывая участников заседания.

— Мы пошли навстречу требованиям общественности, — пояснил для непонятливых. — У кого-нибудь есть еще вопросы?

Вопросы, конечно, были у всех, но задавать их члены комиссии побоялись. Видели, что мэр на взводе.

Больше всего вопросов было у него самого, вот только задавать их было некому. И вот теперь он сидел в одиночестве и думал, как выбраться из ситуации с наименьшим уроном.

То, что ему пришлось сегодня отказаться от планов строительства дороги через парк, обойдется ему очень дорого. Эти потери складываются из двух частей — чисто денежные и политические.

Конечно, ему придется вернуть деньги сыну. Это, конечно, жалко, но не это главное. Придется также отказаться от нескольких многообещающих бизнес-проектов, связанных с этой стройкой, урезать свои планы, а главное — придется как-то объяснить все это своим влиятельным компаньонам и партнерам…

Ну, не первый прокол в его карьере и не последний. Как-нибудь на старость себе заработает, а иначе… иначе до этой самой старости можно просто не дожить!

Мэр вспомнил горячий, взволнованный шепот своего референта.

Эта тетка, которая подошла к нему на митинге, с виду совершенно безобидная, незначительная личность, оказалась невероятно опасной. Она нездешняя, приехала из Петербурга, что само по себе заставляет задуматься. Питерские — люди влиятельные, люди со связями.

Она в городе всего несколько дней — и за эти дни в их тихом городе случился настоящий всплеск преступности, и главное — погибли несколько человек, имевших глупость с ней схлестнуться! Байкер, двое бандитов, а под конец — начальник милиции Горловой!

Горлового мэр терпеть не мог, его смерть не оплакивал, но он сделал из нее выводы. Мэр помнил, чем отличается умный человек от глупого: тем, что учится не на своих, а на чужих ошибках. И ошибка Горлового показала ему, что с этой теткой лучше не ссориться.

Разумеется, она не сама убивала, не сама поджигала гараж байкеров. Во время убийства Горлового она вообще была в камере. За ее спиной стоит кто-то другой, кто-то сильный и опасный, но самое главное — кто-то неизвестный.

Будь эта Лебедева местной — он знал бы о ней все, всю ее подноготную: кто ее родня, с кем она дружит, с кем общается. Он бы запросто вычислил ее могущественного покровителя, а дальше — либо договорился с ним, либо расправился.

Но она — приезжая, и никто не знает, кто за ней стоит…

И сегодня на митинге она прямо сказала ему, что он не должен строить дорогу через парк, если не хочет разделить судьбу Горлового.

Что ж, Андрей Павлович Зимин всегда отличался понятливостью и умением вовремя принять правильное решение…

— Андрей Павлович, к вам Павел Андреевич! — раздался вдруг в селекторе голос секретарши.

Мэр поморщился: сейчас ему придется оправдываться перед Павликом! Сын всегда создавал ему множество проблем, начиная с той давней истории… ну что поделаешь, родная кровь! Крест, который он несет всю свою жизнь!

Он хотел сказать — пусть войдет, но Павел уже вломился в кабинет, не дожидаясь приглашения, протопал прямо к столу, навис над отцом, как грозовая туча.

— Отец, что за дела? — пророкотал мрачно, зло, как будто и не сын, а посторонний человек, хуже того — враг. А врагов у мэра и без того хватает, недоставало ему еще в собственной семье врагом обзавестись.

— Павлик, нельзя ли перенести этот разговор на завтра? — поморщился мэр. — Честное слово, я устал!..

— На завтра?! — выкрикнул Павел прямо ему в лицо. — Ты не понимаешь, о чем говоришь! Я встретил Челубеева, и он мне сказал про дорогу… Это правда?

— Как ты со мной разговариваешь? — Андрей Павлович повысил голос, грозно свел брови. — Не забывайся…

— А как я должен с тобой разговаривать? — Павел перекатил желваки, уперся кулаками в стол, обжег отца ненавидящим взглядом. — Как я должен с тобой разговаривать, если ты кинул меня, как последняя сволочь? Ты хоть представляешь, во что я по твоей милости вляпался?

— Вляпался?! — Мэр ухватился за последнее слово, привстал, набычился. — Это ты умеешь, Павлик, это ты всю жизнь умел! А я всю жизнь вытаскивал тебя из того дерьма, в которое ты вляпывался! Начиная с той истории десятилетней давности! Ты не представляешь, чего мне стоило тебя отмазать!

— Что ты вспоминаешь прошлый век! — заорал сын. — Какое это сейчас имеет значение?

— Ах вот как? — Голос у Андрея Павловича сел. — Ты хоть представляешь, что ты сделал тогда? Зачем ты это сделал?

— Она смеялась надо мной! — Голос у Павла стал обиженным и детским. — Она говорила, что нарочно со мной обнималась, чтобы досадить этому Лешке! А я никому не позволял над собой смеяться!

— Молчи! — Мэр понизил голос. — Разорался тут в кабинете, где стены имеют уши! Ты хоть понимаешь, чего мне стоило выдержать весь этот кошмар! Да тебя это никогда не интересовало! Ты только прибегал ко мне и кричал, как сейчас: «Папа, помоги!» Ради тебя я рисковал своей карьерой, своим положением… Сколько можно? Все! Ты давно уже взрослый мужик, обходись своими силами!

Сын попятился, схватился за голову и простонал:

— Твоя карьера! О чем ты говоришь? Если бы ты знал, чем я рисковал… и что я потерял из-за твоего кретинизма!

— Да как ты смеешь! — вспыхнул Андрей Павлович. — Я все-таки твой отец!

— Кто тебе заплатил?! — прошипел сын, сузив глаза от ненависти. — На чьи деньги ты польстился?

— Деньги, деньги! — простонал мэр, отстранившись от сына. — Ты все меряешь только деньгами! А ты не допускаешь, что у меня могут быть какие-то свои соображения? Серьезные соображения, которые не пересчитаешь в деньги!

— Деньгами?! — как эхо, повторил Павел. — Если бы только деньгами! Отец, ты не представляешь, ты просто не представляешь, как меня подставил!..

В голосе его прозвучало такое страдание, такой страх, что мэр поднял голову, внимательно вгляделся в лицо сына.

— В чем дело, Павлик?

— Это были не мои деньги! — выдохнул тот, наклонившись еще ниже. — Неужели ты думаешь, что у меня есть такие огромные деньги? Я не миллионер, папа!

— Ты же сам говорил… — пробормотал мэр, до которого начал доходить истинный масштаб катастрофы.

— Мало ли, что я говорил! — зло процедил сын. — Ты тоже часто щеки надуваешь, я же не принимаю твое хвастовство всерьез! Мне дали деньги большие люди, папа! Страшные люди! Они дали эти деньги под твое имя, потому что я убедил их, что у тебя здесь все под контролем! И когда они узнают, что я все провалил… это же страшно представить, что они со мной сделают! Они не прощают ошибок!

— Я не знал… — проговорил мэр едва слышно и прикрыл глаза, чтобы не видеть белое, перекошенное лицо сына.

Если бы еще можно было его не слышать!..

— Не знал! — передразнил его Павел. — Папа, мне нужны деньги. Наличные.

— Сколько? — оживился мэр, привставая.

Кажется, проблему можно решить обычным способом. Как он решал всегда проблемы своего сына.

— Сколько сможешь. Сколько есть. Я попытаюсь скрыться, сбежать, лечь на дно, пока не поздно, пока они еще не узнали. Это единственный выход.

Зимин встал из-за стола, подошел к сейфу, открыл его, достал оттуда несколько плотных банковских пачек.

— Вот все, что у меня есть под рукой. Если можешь подождать до завтра, я достану еще…

— До завтра? — Сын криво усмехнулся. — Никакого завтра, папа, может не быть.

Он резко повернулся и, тяжело топая, вышел из отцовского кабинета.

Андрей Павлович проводил его взглядом, отдышался.

Ну, от сына он отделался легко. Это даже хорошо, что он на время куда-нибудь скроется — по крайней мере не будет маячить перед глазами, не будет создавать проблемы, что он всю жизнь делает с завидной регулярностью. У мэра проблем и без него хватает. И даже не очень дорого это обошлось.

Зимин криво усмехнулся: у него в кабинете было два сейфа — один обычный, на виду, в котором он держал небольшие суммы денег для отвода глаз или на случай вроде сегодняшнего, и еще один — скрытый в стене под портретом главы государства. В этом втором сейфе у него были куда более серьезные деньги — на случай крупных неприятностей. Своих собственных неприятностей.

* * *

Павел вышел из здания администрации, спустился с крыльца.

Вдруг к нему подошел невысокий худощавый мужчина с темными глазами. Рядом с крупным, широкоплечим Павлом он казался каким-то особенно невзрачным и незначительным. Запрокинув голову и даже слегка привстав на цыпочки, он проговорил:

— Зимин Павел Андреевич?

— Ну, допустим, я Зимин, — неприязненно процедил Павел, свысока оглядев тщедушного незнакомца. — А ты кто такой?

— Капитан милиции Зеленушкин. — Мужчина достал из кармана удостоверение.

— И чего тебе, Зеленкин, надо?

— Не Зеленкин, а Зеленушкин! — поправил его капитан.

— Один хрен!

— Гражданин Зимин, вы арестованы по подозрению в убийстве двух или более людей…

— Ты чего, Зеленкин, охренел? — вызверился Павел. — Ты знаешь, кто я такой?

— Не усугубляйте свое положение неподчинением милиции! — строго проговорил капитан и встал на пути Павла.

Зимин легко оттолкнул его и шагнул к своей машине, на ходу нажимая брелок сигнализации.

— Курочкин! Индюков! Произвести задержание!

Два милиционера, возникшие из-за спины капитана, устремились к Зимину. Тот, однако, легко раздвинул их, распахнул дверцу машины и включил зажигание. От тротуара отделился скромный милицейский «уазик», пытаясь перегородить дорогу мощному джипу Павла. Однако любому беспристрастному наблюдателю было ясно, что из этого ничего не выйдет, что огромный джип с легкостью отбросит милицейскую машину…

— Уйдет! — воскликнул капитан, схватившись за голову. — Уйдет, мерзавец!

Однако Павел не ушел.

Едва его джип тронулся и начал набирать скорость, прогремел оглушительный взрыв. Огромная черная машина подскочила на месте, окуталась дымом и пламенем и тут же превратилась в груду пылающих обломков.

Капитан Зеленушкин смотрел на происходящее, изумленно вытаращив глаза и даже приоткрыв рот. Впрочем, рот он приоткрыл инстинктивно, чтобы не оглохнуть от взрыва.

— Ох, ни фига себе! — проговорил он, когда к нему вернулись слух и дар речи. — Ох, ни фига же себе!

Обломки джипа сложились в раскаленную дымящуюся груду. В воздухе еще летали искры, но никто из окружающих, кажется, не пострадал.

— Иван Семеныч, — робко обратился к капитану Индюков, — у вас на плече…

Зеленушкин скосил глаза. На плече у него действительно тлел какой-то раскаленный уголек, в пиджаке уже прожгло дырочку.

— Ни фига себе! — повторил Зеленушкин, стряхивая уголек носовым платком.

Нынче утром Надежда Николаевна встала поздновато. Нужно выспаться, сказала она себе, впереди тяжелый день. Предстоит множество дел — собрать вещи, получить наконец из химчистки многострадальную юбку, выписаться из пансионата и отыскать Василия Верленовича, чтобы отвез на вокзал. А потом сесть в поезд и заснуть на шесть с половиной часов, только перед этим дозвониться до мужа, чтобы встретил на машине, а то метро уже будет закрыто.

Подумать только, завтра утром она проснется в собственной постели! И рядом будет сладко посапывать кот Бейсик. Разумеется, котяра за время отсутствия Надежды совершенно распустился, но даже это ее сейчас не огорчает.

Напевая какой-то веселый мотивчик, Надежда сновала по комнате, собирая вещи, как вдруг раздался стук в дверь. Сердце у Надежды тревожно ворохнулось, она вспомнила, как вчера утром постучали в дверь двое милиционеров и потащили ее на допрос к полковнику Горловому. Неужели опять город Козодоев хочет устроить ей какую-нибудь гадость?

— Надежда, Николаевна, вы спите? — раздался за дверью голос дежурной Нины.

— Ну что еще случилось? — Надежда распахнула дверь.

Первое, что она увидела, был большой букет темно-красных роз, из-за него невысокую Нину почти не было видно.

— Вам цветы прислали, я слышу — вы ходите, а то бы не решилась беспокоить… — говорила Нина.

Цветы оказались от Сергея Сергеевича, как было написано на карточке: «С благодарностью за сочувствие и понимание».

— Какая красота, — растрогалась Надежда. — Нина, возьмите букет себе, я все равно сегодня уезжаю. А что с вами — неприятности?

Лицо у Нины было бледным, глаза красные.

— Вы не слышали? — прерывисто вздохнула Нина. — Паша Зимин сегодня погиб.

— Погиб? — оторопела Надежда. — Как погиб?

— Взорвали его в собственной машине, вот прямо сегодня, возле мэрии.

— Господи…

«Это не я! — хотела крикнуть Надежда. — Это точно не я!»

Та самая мистическая сила, что стояла за ней, снова принялась за свое. Что же это получается? Вчера она поговорила с мэром, можно сказать, при всем честном народе поставила ему ультиматум насчет дороги, мэр к ее словам не прислушался, в чем, надо сказать, Надежда нисколько не сомневалась. И вот вам результат — мэру отомстили, убили сына.

Черт дернул ее вчера выступать на встрече с мэром! Что теперь будет?

— Вот вроде бы и неприятным он типом был, — всхлипнула Нина, — а жалко, ведь в одном классе учились…

— Да-да… — рассеянно ответила Надежда, — а что это за шум за окном?

— А там опять демонстрация — мэра в отставку требуют, потому что не сумел криминогенную обстановку в городе разрулить…

— Что за город такой — каждый день демонстрации? — удивилась Надежда. — Интересно, когда граждане работают?

— А им понравилось — парк-то отстояли, вот и решили теперь всего требовать…

— Что-о? — Надежда повернулась к Нине. — Парк отстояли?

— Ну да, сегодня с утра по радио местному объявили — дорога, мол, пойдет в обход, парк остается городу.

— Что такое? — Надежда села на диван, потому что в ушах вдруг зазвенело, как будто за окнами проходили сто трамваев.

Получается, что мэр прислушался к словам Надежды, комиссия все решила правильно, а сын его все равно погиб? Как же так…

Надежда сжала колючие стебли роз и пришла в себя от боли. И вдруг в мозгу как будто вспыхнула молния. И сразу все стало ей ясно, и сразу все эпизоды нанизались один на другой, как бусы на леску. И сразу стало понятно, что каждое событие, что случилось с ней в этом городе, важно и значительно, ничего пустого и ненужного не было. И еще стало ясно, что никакой мистической силы тут нет и в помине, все вполне логично и задумано и выполнено с большим тщанием.

— Нина, а вы знаете, где живет Сергей Сергеевич, отец той девочки…

— Катин отец? — вскинулась Нина. — От центра далековато будет… если вам нужно, то я Василия вызову.

Дом Сергея Сергеевича окружал высокий забор.

— Не ждите, — сказала Надежда водителю, — я надолго.

И твердой рукой нажала кнопку звонка на воротах. Никто ей не ответил, только завертелась камера, после чего калитка отворилась с легким жужжанием.

Надежда увидела просторный ухоженный участок, аккуратный газон, и кусты, и нарядные клумбы с цветами. Впрочем, все это ее в данный момент нисколько не интересовало. Она прошла по дорожке, вымощенной красной плиткой до самого дома. И там, на пороге, встретил ее Сергей Сергеевич. Был он в свободном свитере и джинсах, и Надежда машинально отметила, что он вовсе не такой пожилой, каким показался ей в первый день знакомства.

— Добрый день, Надежда Николаевна, — сказал хозяин, улыбаясь. — Чему обязан?

— Вот, хотела поблагодарить вас за цветы, — пробормотала Надежда, отводя глаза.

Потом собралась с силами и поглядела ему в лицо.

— Ах вот что… — сказал он и сделал приглашающий жест, — проходите, поговорим.

Дом внутри оказался очень большим, но Надежда не запомнила комнат, по которым ее вел хозяин. Они обосновались в просторном кабинете, где были застекленные книжные полки, компьютер и проигрыватель. Ну еще бы, хозяин небось настоящий меломан, слушает не записи, а старые виниловые пластинки. Сидит вечерами, курит сигару и наслаждается какой-нибудь «Тоской» или «Аидой».

— Слушаю вас, — сказал Сергей Сергеевич, — приступайте, Надежда Николаевна.

— Это вы, — заговорила она, торопясь и проглатывая слова, — это вы стоите за всем этим кошмаром. Это вы все задумали и привели в исполнение.

— Ну что вы! — Он рассмеялся одними губами. — Разве я похож на убийцу?

— Прекратите! — Она вскочила и топнула ногой. — Прекратите, или я немедленно уйду!

— Хорошо, — он стал серьезным, — поговорим как нормальные люди, без истерик и криков.

— Нормальные? — спросила Надежда. — Вы считаете данную ситуацию нормальной?

— А вы считаете нормальной ситуацию, когда человек, совершивший зверское убийство, мало того что избежал наказания, так еще и разгуливает на свободе, живет в свое удовольствие, хапает деньги да еще и убивает снова?

— О чем вы? — отшатнулась Надежда.

— А вы? Мы разве не о мести говорим? Вы ведь знаете историю убийства моей дочери? Желаете уточнить подробности?

— Не надо, — тихо сказала Надежда, — я знаю достаточно.

— Девочку семнадцати лет — умницу, красавицу, единственную дочку — забивают насмерть и оставляют валяться в грязной канаве! Не дай вам Бог пережить такой момент, когда я подходил к тому месту и понимал уже, что вон там лежит моя дочь!

— Это было десять лет назад, — вставила Надежда, — а я бы хотела услышать, что же случилось сейчас.

— Долгая история. — Сергей Сергеевич сгорбился и заговорил с усилием: — Когда прошел первый шок, я стал думать и анализировать. Этот мальчишка, Алексей Долгов, конечно, мог убить. Но он все отрицал. И держался твердо. Мать опять же свидетельствовала. Одежды его окровавленной не нашли. У него и всего-то были одни джинсы да куртка, и ни пятнышка на них. Неделю его промурыжили, а потом вдруг нате вам — все орудие убийства в его отпечатках! А что же они раньше-то думали? Неделю отпечатки исследовали? Ну, тогда-то я вообще плохо соображал, а милиция быстро все устроила — парня отправили в район, суд очень быстро состоялся, как будто кто-то подгонял. Ну, дело громкое было, шуму много, возможно, начальство наезжало, чтобы быстрее все закончилось. Тут жена у меня умерла — сердце от горя не выдержало. Похоронил ее и убежал из этого города проклятого, думал, что навсегда. Обосновался в Москве, занялся бизнесом, преуспел — делать-то больше нечего, ни жены, ни детей. Говорят — время лечит, так вот все это ложь, никак меня время не излечило. Ну затянулась, конечно, рана, спать стал по ночам, вкус к жизни снова почувствовал… И тут попал в поле моего зрения Павел Зимин. Когда интересовался одним человеком, которого в партнеры себе планировал, узнал, что Павел этот возле него крутится.

Возможности у меня были, поручил одному парню толковому выяснить все про Павлика этого. Потому что сомнения мои — те, что тогда, когда Катю убили, возникли, сейчас с новой силой взыграли. Сами посудите — Павла этого в милиции допрашивали тогда всего один раз. Одежду не проверяли, родителям поверили, которые утверждали, что пришел он домой рано. А девчонка, которая видела, что он до конца на той вечеринке был, впоследствии от своих показаний отказалась. И все так быстро завертелось, как будто кто подталкивал следствие в нужном направлении. Я ведь в бизнесе долго кручусь, знаю, что нужно делать, чтобы заказ протолкнуть. Тут подмазал, там услугу пообещал, здесь просто позвонил, о себе напомнил… А кто в небольшом городке может все это сделать? Мэр города все может…

— Все равно доказательств у вас никаких не было, — заметила Надежда, просто чтобы что-то сказать.

— А вы слушайте… — вздохнул Сергей Сергеевич. — Значит, нанял я человека, и он узнал про Павла Зимина все, что тот и сам-то про себя не знает. Служебные характеристики, личная жизнь, психологический портрет даже, раздобыл и карту медицинскую. Оказалось — здоров Паша как бык, только агрессивный очень. Характер скверный, вспыльчивый, амбиций много, но трусоват, посему драки с мужчинами никогда не затевает, а вот с женщинами у него проблемы. То есть не то чтобы проблемы, а просто по-разному они понимают общение. Иными словами — бил Павлик своих знакомых женщин, частенько бил. Жениться хотел на дочке чиновника средней руки — не получилось. Расстались молодые люди, причем девушка с тех пор о нем и слышать не хочет. Поговаривали, что Павлик до свадьбы недотерпел, раньше ее бить начал. Ну кто же себе враг? Папаше скандал ни к чему, но такого жениха он от своей дочери сразу отвадил. Еще была пара драк в клубе ночном, но потом поутих Павлик, посолиднел.

Надежда поймала себя на том, что вслушивается в неторопливую речь внимательно и постепенно между ней и собеседником возникает некая незримая нить. Она поняла, что Сергей Сергеевич нарочно хочет ее уболтать, чтобы она успокоилась и не задавала лишних вопросов.

— Вы… — невежливо перебила она, — вы, пожалуйста, ближе к делу, а то у меня поезд.

— Извольте, — он усмехнулся, — я тогда тоже раздумывал, что мне со всеми этими материалами делать. А потом вот что случилось. Значит, приглядывал мой паренек за Пашей — так, на всякий пожарный случай. И вот как-то отдыхал Павел в клубе, там с девушкой познакомился. Так себе, проходная девица, он с такими время и проводил. Пообщались, а наутро разошлись — и никаких обязательств. И в этот раз тоже так было. Сотрудник мой видел, как они в машину сели, как повез ее Павел на дачу. У его приятеля дачка была — так, ничего особенного, Павел ею и пользовался. Отчего не к себе домой — уж не знаю, у него тогда жилье съемное было.

В общем, проводил их мой парень, да и домой поехал. А через два дня труп девушки нашли в канаве неподалеку от того поселка дачного. Ну, дело обычное, никто шума особенного не поднимал по этому поводу, но парень мой поинтересовался — мало ли что. Оказалась — та самая, Пашина подружка. Избита до неузнаваемости кочергой каминной, он ее по одежде только и узнал.

— Кочергой? — ахнула Надежда.

— Ну да, кочергой или арматурой железной… Почерк узнаете? — скривился Сергей Сергеевич. — Не скрою, я тогда Бога возблагодарил, что он мне такой шанс посылает — не за одно, так за другое убийство мерзавца посадят. Были у меня надежды. Ну, выяснил по своим каналам, какой следователь то дело ведет, да и послал ему фотографии — как Павел с той девицей в клубе общается, да как она в его машину садится.

— И что? — вскинулась Надежда.

— И ничего! Только через некоторое время тот следователь машину поменял. Раньше на стареньком «опеле» ездил, а потом на приличный «фольксваген-пассат» пересел.

— Да уж… — пробормотала Надежда.

— Ну что тут делать? Понял я, что на Бога надеяться нечего, надо самому силы приложить. И тут случайная встреча у меня произошла.

Сергей Сергеевич нажал кнопку на письменном столе, где-то в глубине дома раздался мелодичный звонок. Через некоторое время открылась дверь, и на пороге появился высокий очень худой мужчина в серой трикотажной кофте с капюшоном.

— Леша, покажись даме! — сказал Сергей Сергеевич, и мужчина сбросил капюшон.

Надежда Николаевна прижала руки к груди и усилием воли удержала рвущийся наружу крик. Лицо у человека было все в ужасающих шрамах и струпьях. Один глаз смотрел в сторону, причем сам по себе, не слушаясь хозяина.

Вместо приветствия мужчина покашлял — кхе-кхе, как старик, и Надежда тотчас вспомнила слова Мормышкина и поняла, что перед ней — убийца Юрия Костоломова. И еще тех двоих в газетном ларьке. И гараж он же поджег.

— Разрешите представить — Алексей Долгов, тот самый, невинно оклеветанный и посаженный за убийство, которого он не совершал.

— Но он же погиб — там, на зоне… — против воли пробормотала Надежда.

— Ох, Надежда Николаевна, как много вы про это дело знаете… — вроде бы удивился Сергей Сергеевич, и Надежда решила поменьше болтать.

— Леша, видите ли, дошел уже там до ручки, — пояснил Сергей Сергеевич, — и решил бежать во что бы то ни стало. Подвернулась ему цистерна из-под соляной кислоты. Хоть и пустая, а пары-то остались. Вот, надышался, гортань обжег, лицо опять же… Но все же выжил, крепкий парень. И потом мы с ним встретились. И решили довести дело это до конца, расставить все точки, воздать каждому по делам его. Тут как раз история эта случилась, со строительством дороги. Ясное дело, мэр в стороне не останется от такого кусочка. И как видите…

— Но я-то тут при чем? — безнадежно вздохнула Надежда. — Меня-то вы для чего впутали?

— А вы, Надежда Николаевна, просто очень удачно мне подвернулись. План-то в голове сложился, а тут — говорят мне, что приехала одна дама, приехала вроде бы по пустяковому делу, никто ее не знает — очень подходящий кадр! Нужно было только убедить всех в городе, что с вами нельзя ссориться, что это опасно для жизни, что за вами стоит какая-то могущественная сила. Ну а потом — чтобы вы мэру высказали свое отношение к уничтожению парка. Тут вы свою роль отлично сыграли, столько страсти вложили в свое выступление… Мэр здорово перетрусил и понял, что если не изменит решение комиссии — ему не жить!

Сергей Сергеевич тонко усмехнулся. Надежда, напротив, нахмурилась — очень не понравилось ей, что ее примитивно использовали, а еще не понравилось это слово — подвернулась. Как раньше говорили — удачная кофточка в магазине подвернулась или еще обиднее — колбаса там или сыр…

— Вот как аптекарша вам нахамила — по собственному почину, я тут ни при чем, — так все и пошло как по маслу. Камень в витрину бросить — дело минутное, козлы подпилить — тоже несложно, Лешиной квалификации не потребовалось. Вот уж потом…

— Вы сами уговорили Костоломова вырвать сумку, — констатировала Надежда, — а потом его задушили.

— Кто его заставлял? — развел руками Сергей Сергеевич. — Мог не соглашаться, нашли бы другого. Он, Костоломов этот, давно воровством промышлял, однажды девочку сбил на мотоцикле своем и уехал, бросил под дождем проливным. Дрянь, в общем, порядочная. Был.

— Кто на вас в пансионате работает? — прервала его Надежда. — Аня? Лида?

— Аня, — Сергей Сергеевич наклонил голову, — она, видите ли, у Кати моей в няньках служила. Вырастила дочку с пеленок. Любила ее как свою — у нее своих, кстати, нету. И вот на все готова была, чтобы мне помочь. Да только ничего такого она не делала. Ну, слухи распространяла — шепнет кому надо, Тюлькину эту настроила, мотоциклистов…

— Ясно, — кивнула Надежда, — я так и думала. Потом эти двое, мясник и…

— А вот тут, Надежда Николаевна, вы сами виноваты. Нечего было лезть не в свое дело, спасать этого Мормышкина. Кто вас просил? Это чужие разборки. Так что пришлось этих двоих срочно нейтрализовать, чтобы они не мешали.

— Уж не меня ли в их смерти обвиняете? — криво усмехнулась Надежда.

— Да Бог с ними совсем! — отмахнулся Сергей Сергеевич. — Такая мелкая шушера, бандиты отмороженные, мясник вообще дебил, у него и справка есть! Была. Так что про этих и думать не нужно. И полковника Горлового жалеть не стоит. Даже в этом городе успел он много чего устроить, не считая того, за что его сюда сослали.

Надежда промолчала, в душе она была с хозяином дома согласна, уж больно мерзкое впечатление оставил у нее полковник Горловой. Но с другой стороны — все-таки это неправильно.

— Месть, конечно, — дело святое, — начала она, — не могу сказать, что на вашем месте я поступила бы так же.

— Не дай вам Бог быть на моем месте! — оборвал ее Сергей Сергеевич.

— Это так, но отчего бы вам было просто не взорвать Павла Зимина в его машине? Зачем было действовать так сложно? Посторонних людей привлекать… Как-то это все слишком театрально…

— А вот это не я… — протянул Сергей Сергеевич, и в глазах его блеснуло что-то такое страшное, что Надежду невольно передернуло, — а вот взорвал Павлика не я. Это его работодатели взорвали, когда узнали, что не сумел он задание выполнить. Дорога-то по другому маршруту пошла, а там уже будет другая компания строить, земля другому хозяину принадлежит. Стало быть, денежки их — тю-тю. Проштрафился Павлик, а такое не прощают. И вот теперь пускай мэр всю оставшуюся жизнь думает, что если бы он за свою шкуру не испугался, решил бы по-другому, его сын был бы жив. То есть он сам своего сына на смерть послал. И с этим жить будет. А парк старый я восстановлю, и дом, возможно, тоже. Пускай граждане гуляют по выходным.

— И что теперь? — спросила Надежда. — Вы удовлетворены? А со мной что будет? Вы меня убьете?

— Да зачем мне вас убивать? — искренне удивился Сергей Сергеевич. — Вы мне помогли, за что я вам благодарен, у вас поезд через два часа, так и поезжайте себе спокойно!

— Но я же все знаю, — растерянно пробормотала Надежда, — могу рассказать…

— Господь с вами, дорогая, ну пойдете вы в милицию, кто вам там поверит? Вы и сами-то себе не очень верите! Да и не пойдете вы никуда, вам милиция эта и так осточертела.

— Тут вы, конечно, правы, — вздохнула Надежда, поднимаясь, — так что позвольте откланяться. Домой хочу — сил нет!

— Счастливого пути, Надежда Николаевна, и не поминайте лихом! — Сергей Сергеевич взял ее руку и попытался поцеловать.

— Это вряд ли, — сказала Надежда, решительно отнимая свою руку, — не люблю, когда меня используют для своих целей.

— Но цель была святая, — напомнил Сергей Сергеевич, не смутившись, — а такая цель, как известно, оправдывает средства.

Идя вслед за Алексеем по коридору, Надежда думала, что от былой симпатии не осталось и следа, что хозяин дома ей неприятен и что как отца зверски убитой семнадцатилетней дочери его, конечно, можно понять, но все же как-то это неправильно, положить во имя мести еще кучу народу. Хоть народ этот и не заслуживает хорошего отношения. Но Сергей Сергеевич назовет ее мысли достоевщиной и скажет, что она просто сердится, что ее так ловко переиграли. Надежда в этой истории вела себя послушно и предсказуемо, что ж, нужно уезжать и забыть об этом как можно скорее. И никому не рассказывать.

Алексей всю дорогу молчал.

Надежда Николаевна тоже не вступала с ним в разговор. Ей как-то неуютно было с ним наедине — от него исходила какая-то мрачная, темная энергия. Все-таки не зря христианство осуждает месть: она уродует, иссушает человеческую душу.

Надежда смотрела вперед — на город, с которым ей скоро предстояло расстаться, на старый парк, который уцелел не без ее участия… что ж, нет худа без добра — парк и правда хорош.

Когда до пансионата оставалось совсем недолго, она все же скосила глаза на Алексея. При этом она случайно увидела торчащие из замка зажигания ключи. К ключам был прикреплен необычный брелок — стеклянный овал вроде обкатанного морем камня, на нем две скрещенные стрелы и надпись — «ЗАО МСС».

— Вот, приехали! — проговорил Алексей шепотом, подъезжая к тротуару в квартале от пансионата. — Ближе я не хочу…

Он не договорил, но Надежда и без того поняла, что он не хочет в таком виде показываться перед старыми знакомыми. Да и вообще не хочет никого из них видеть.

Она сухо поблагодарила Алексея и поспешила в пансионат.

Времени до поезда оставалось совсем немного, Надежда едва успела покидать вещи в чемодан, попрощалась с Аней. Василий Верленович уже ждал ее возле крыльца со своей старенькой машиной. Он доставил ее до вокзала, поднес чемодан на перрон и отбыл, сдержанно попрощавшись — много дел.

Петербургский поезд запаздывал.

Надежда прохаживалась по перрону, оглядываясь по сторонам.

Невдалеке, на соседних путях, разгружали несколько товарных вагонов. Шустрый погрузчик с длинными рогами, похожий на молодого бычка, отвозил к одноэтажному складскому зданию громоздкие ящики с черным логотипом на стенке — две скрещенные стрелы и буквы «ЗАО МСС».

У Надежды вдруг пересохло во рту.

Она перебежала пути, подошла к крепкому мужчине в кепке, наблюдавшему за разгрузкой.

— Извините, — спросила, тронув его за плечо, — что это за фирма — «ЗАО МСС»?

— Межстройсервис, — ответил тот, обернувшись. — Строительная фирма. Вы ведь здешняя?

Надежда поспешно кивнула.

— Ну, так вы скоро хорошо узнаете нашу фирму. Мы выиграли подряд на строительство дороги.

— В обход парка? — еле слышно проговорила Надежда.

— Верно, сохранится ваш парк! — Мужчина улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, искренняя. — Сейчас вот завезем оборудование, а на следующей неделе приедут специалисты и рабочие.

Надежда вспомнила слова Сергея Сергеевича: «Дорога-то по другому маршруту пошла, а там уже будет другая компания строить, земля другому хозяину принадлежит…»

Ясно теперь, какому хозяину!..

«— На первый путь прибывает поезд до Санкт-Петербурга!» — объявил хриплый голос из репродуктора.

Надежда вернулась на перрон.

На душе у нее было мрачно и муторно.

Все минувшие события снова, второй раз за этот день, предстали перед ней в новом свете.

Сергей Сергеевич… что же он за человек? Снимает одну маску — а под ней другая… и так — маска за маской! Есть ли у него собственное лицо?

Только что она узнала, что он стоял за всеми событиями последних дней, за цепочкой преступлений, — но поверила, что им двигало желание отомстить за смерть дочери, желание восстановить справедливость. И вдруг все приобретает другой смысл. За его действиями стоит вечный и низменный мотив — деньги…

Фирма «ЗАО МСС» наверняка принадлежит ему. И эта фирма боролась за подряд на строительство дороги. Мэр города поддерживал конкурентов — и вот Сергей Сергеевич разыграл настоящую шахматную комбинацию, чтобы заставить мэра изменить решение и выиграть подряд.

И ее, Надежду, он использовал в своей игре, как пешку!

«Ну почему же пешку? — услышала она его насмешливый голос. — Вы были в этой партии очень важной фигурой… предположим, ладьей!»

— Да хоть королевой! — мрачно проговорила Надежда. — Все равно противно чувствовать себя дурой! И все-таки я была права, когда не согласилась с его концепцией мести. Оказалось, приврал Сергей Сергеевич, не из-за мести он все это затеял, зря только слова на меня тратил…

Прошло три месяца. Наступила зима, в городе творилось предновогоднее светопреставление. И вот в середине декабря вечером в квартире Лебедевых раздался телефонный звонок. Трубку взял Сан Саныч, и когда Надежда вышла из ванной, то услышала только слова мужа: «Да-да, обязательно будем, спасибо!»

— Это Игорь звонил, на свою выставку приглашал, — сказал Сан Саныч, повесив трубку.

— Ох! — Надежда непроизвольно поморщилась.

— А что случилось? — тут же забеспокоился муж. — Ты не хочешь идти, почему?

«Долго рассказывать», — подумала Надежда и тут же устыдилась — Игорь-то при чем?

За эти три месяца она с семейством Войтенко не общалась. Игорь срочно уехал в Бельгию, там возникли проблемы с его выставкой. Его жена, надо думать, вернулась из Козодоева, но Надежде не звонила. Чему Надежда была рада, поскольку усиленно старалась выбросить все козодоевские события из головы.

И вот теперь надо идти на выставку, там она встретит Галку…

— Надя, если ты не хочешь, мы не пойдем! — сказал ее проницательный муж. — Придумаем какую-нибудь отговорку.

— Ну что ты, — улыбнулась Надежда, — покажемся, похвалим работы, да и уйдем тихонько, а то неудобно перед Игорем.

Еще подходя к выставочному залу, они увидели огромный плакат, извещающий прохожих о выставке художника Войтенко.

Все было устроено с небывалым размахом. Раньше, как помнила Надежда, выставки были в полутемных подвальчиках, гордо именуемых галереями, либо же в клубах или в маленьких залах, теперь помещение было огромным. Народу толпилось там огромное множество — и все незнакомые. Какие-то крикливые девицы на высоченных каблуках, пузатые мужчины в дорогих полосатых костюмах, дамы постарше, увешанные бриллиантами и закутанные в меха.

— Полный бомонд, — прошептал Надежде муж. — Игорь и вправду стал знаменитым. Однако к картинам не протолкнуться, ничего толком не рассмотреть.

Все эти люди пришли сюда смотреть явно не на картины, они пришли потусоваться и показать себя. На подиуме возле Игоря толклись корреспонденты с микрофонами и телевизионщики с камерами.

— Надя, тебе шампанского принести? — Муж тронул Надежду за локоть.

Надежда не ответила, она во все глаза смотрела на Галку. Все в бывшей подруге было слишком — слишком обтягивающее платье, слишком громкий и визгливый голос, слишком высокие каблуки. Она суетилась, смеялась громко, закидывая голову назад — раньше Надежда не замечала у нее этой привычки. Волосы у Галки были пышно взбиты и выкрашены в более светлый, чем обычно, тон. Но лицо… вот лицо было абсолютно гладким, не омрачала его ни одна морщинка. Оно было настолько гладким, что в нем, как в зеркале, отражались настенные светильники. Помада на Галкиных губах была тоже яркая, раньше она такую не употребляла.

«Не может быть, — в смятении думала Надежда, — наверное, это косметика, визаж и все такое прочее…»

Она взяла себя в руки и призвала к спокойствию. Затем пригляделась внимательнее. Несмотря на то что Галка стремилась выглядеть молодой, этого не случилось. К такому лицу полагаются идеальная фигура, легкие плавные жесты, энергия, брызжущая через край. А откуда же это все возьмется? Из-за лица все огрехи были более заметны, то есть, на взгляд Надежды, Галка добилась обратного эффекта.

«Я просто завидую и от этого злопыхаю, — опомнилась Надежда, — это нехорошо».

Внезапно Галка оглянулась и всплеснула руками, затем пошла к ним с радостной улыбкой на губах.

«Ну ладно, — подумала Надежда, — не стану портить ей праздник».

Она сложила губы в приветливую улыбку и подобралась. Вокруг столько фотографов, еще попадешь в газету, надо выглядеть прилично.

Она сделала уже было шаг навстречу подруге и развела руки для объятий, но тут Галка проскочила мимо, не заметив ее и закричав громко:

— Танечка! Какой сюрприз! — буквально повисла на шее у полной, плохо причесанной дамы, в которой Надежда узнала известную критикессу. Та поморщилась едва заметно от такой фамильярности, но, помня о фотографах, тут же разгладила нахмуренные брови.

Когда они шли обратно к подиуму, Галка, не замечая, оттеснила Надежду плечом, да еще и наступила на ногу.

«Что б у тебя каблук отвалился!» — почти с ненавистью подумала Надежда, глядя ей в спину.

И тут же сообразила, что это там, в Козодоеве, каждое ее желание выполнялось, да и то оказалось, что не было за этим никакой мистической силы, а сплошной расчет.

— Пойдем отсюда, — повернулась она к мужу.

И тут раздались крики, шум и грохот. Оказывается, Галка, поднимаясь на подиум, зацепилась высоким каблуком за провод, протянутый телевизионщиками. Каблук отвалился, а Галка растянулась на ступеньках. Мало того — сильно обтягивающее платье не выдержало нагрузки и лопнуло по боковому шву.

Фотографы, обалдевшие от такой удачи, непрерывно щелкали камерами. К тому же, падая, Галка толкнула критикессу, та инстинктивно схватилась за переносной софит, и это он, падая, издал такой грохот. Теперь критикесса сидела на полу в окружении осколков и злобно смотрела на Галку. Вокруг вспыхивали блицы фотоаппаратов.

К чести Надежды Николаевны, она тут же взмолилась, чтобы Галка ничего себе не сломала. В суматохе все растерялись, и Сан Саныч успел подбежать первым, чтобы поднять Галку со ступенек. Она ощупала руки-ноги, потом пошла, хромая, пока не догадалась скинуть туфли. Тут набежали какие-то люди и оттеснили Сан Саныча в сторону.

— Неудачно как все получилось, — сказал Сан Саныч, когда они вышли из зала, — картины не рассмотрели, Игоря не видели, да тут еще этот скандал…

— Ну, от скандала Игорю только польза, — усмехнулась Надежда, — разнесут эту историю по всем газетам. И на телевидение попадет. Реклама хорошая!

— Слушай, а где Галя? — спросил муж. — Ее не было, что ли?

— Как? — Надежда остановилась посреди дороги. — Ты ее не узнал? Ты же ее с пола поднимал!

— Что? — Муж раскрыл рот. — Ты хочешь сказать, что эта ужасная особа — Галина?

— Ну да, она подтяжку сделала и помолодела…

— Не может быть! Совсем на себя не похожа!

— Ну уж это ты преувеличиваешь, узнать можно… — Надежде отчего-то стало весело.

— Господи, бедный Игорь, это же уму непостижимо — просыпаешься ночью, а вместо жены рядом чужой человек! Нет, вы все просто с ума посходили!

— Да я-то тут при чем? — обиделась Надежда.

— А при том, что скажи мне, кто твой друг, — и я скажу, кто ты! — запальчиво ответил муж и сел в машину, против обыкновения не открыв дверцу Надежде.

«Ну вот, мне же еще и попало…» — подумала Надежда.

Примечания

1

См. роман Н. Александровой «Бассейн в гареме».

Content

Наталья Александрова
Дама в очках, с мобильником, на мотоцикле

Примечания