Ольга Степнова

Тень секретарши Гамлета

– Вы любите Кафку?

– Да, особенно грефневую!

Анекдот

– Все суки, все! – мрачно сказал Сева Фокин, закусывая соленым огурцом очередную порцию розового мартини. – Я, Вася, потерял веру в человечество еще в утробе матери.

– Вчера ты говорил, что мир прекрасен, а все люди ангелы, – удивился Лаврухин, которому не досталось ни огурца, ни мартини.

– Ты тоже сука, Вася… Вот на хрена ты мне, лучшему детективу страны, предлагаешь искать трусы и лифчик какой-то зажравшейся профу… фу… фу… – Слово «профурсетка» вдруг показалось Севке страшным архаизмом. – Профурсуки! – закончил он мысль.

– Я же тебе говорю, – в сто первый раз начал объяснять участковый Лаврухин, – это не простые трусы! И лифчик не-не-не-непростой! – От волнения Лаврухин стал заикаться. – Это дизайнерское французское белье стоимостью полторы тысячи евро! А профурсука, как ты выражаешься, – жена банкира Говорухина!

– А я тебе говорю, что ни одна идиотка не вывесит сушить на улицу полторы тысячи евро! – опять стукнул кулаком по столу Фокин.

– А я тебе говорю, что не она его вывесила, а ее бабка, к которой она погостить приехала! – Лаврухин примерился и тоже долбанул кулаком по краю стола.

– А я тебе говорю, что, несмотря на нашу с тобой многолетнюю взаимовыручку, это выше моего достоинства – искать женские причиндалы!

– Ниже! Ты хотел сказать – ниже твоего достоинства! – захохотал Лаврухин.

– Слушай, – перешел Сева на доверительный шепот, – может, бельишко ветер унес?

– Я допрашивал ветер, – не менее доверительно сообщил Вася. – Он не уносил.

– А ты скажи, что унес! Оформи чистосердечное признание и закрой дело!

– А сажать кого?! – прищурился Лаврухин. – Жена банкира Говорухина хочет плюнуть в лицо негодяю, который спер ее трусы, и засадить его минимум на пять лет.

– Да-а, – протянул Фокин. – Суки все, суки и профурсуки…

Разговор вернулся на исходную позицию, безнадежность которой усугублялась тем, что розовый мартини закончился и соленые огурцы тоже.

Вася Лаврухин с грустью прикинул, что если он разорится еще на одну бутылку, то до зарплаты придется занимать минимум пятьсот рублей, а если позаимствовать у тещи в погребе еще одну банку соленых огурцов, то придется убить выходные на прополку тещиной картошки.

Больше всего на свете Лаврухин не любил занимать деньги и полоть тещину картошку, поэтому он прибегнул к старому как мир методу – грубой и неприкрытой лести.

– Сев, – ласково пропел Вася, обращаясь к пьяноватому Фокину, который, засунув в банку узкую руку, искал в рассоле среди укропа, хрена и смородиновых листьев еще хотя бы один огурец. – Ну, Сева! Я же все понимаю! Ты гений сыска! Ты ас детективных расследований! Ты… ты Пушкин своего дела! Поэт! Равных тебе в городе – да что в городе! – в стране нет! Я абсолютно уверен, что ты лучший частный детектив в мире и… и во вселенной!

Севка замер, забыв вынуть руку из банки. Не то чтобы он любил лесть, просто через три дня предстояло платить за аренду офиса, за комнату, за телефон и за ремонт старенькой «девятки», а денег на все это не было, потому что за весь месяц не приключилось ни одного стоящего клиента – только ревнивые мужья и еще более ревнивые жены, которые скрепя сердце платили тысячу рублей за три дня слежки…

Фокин все ждал, когда Лаврухин озвучит сумму, которую жена банкира готова выложить за поимку вора, но Лаврухин сумму не называл и напирал только на давнюю договоренность во всем бескорыстно помогать друг другу.

А ну как Лаврухин не за так старается?! Давно бы уже на ветер кражу списал, если бы за зарплату работал…

– Я ж понимаю, – ближе к делу перешел Вася, – у тебя только аренда этой… – Он обвел рукой комнатушку, где с трудом помещались стол, стул, шкаф и кресло. – Этого офиса обходится в тысячу долларов…

– Евро, – поправил Фокин. – Не забывай, это центр города! Тут квадратный миллиметр снять всей твоей зарплаты не хватит.

– Да я понимаю. Но и ты пойми, не могу я с Говорухиной деньги взять, потому что искать ее трусы и лифчик – моя прямая обязанность!

– И зачем ей это залапанное ворами белье? – вяло поинтересовался Севка. Не найдя огурец, он сунул в рот соленый укроп. – Она что, новое не может купить?

– Может. Но не хочет, – чуть не заплакал Лаврухин. – Ей нужно найти это белье из принципа, потому что вор должен сидеть в тюрьме. Они знаешь какие принципиальные, эти жены банкиров?!

– Суки, – сплюнул укроп в мусорную корзину Фокин. – Все суки, все! Мне не то чтобы задаром ноги топтать не хочется, мне трусы западло искать!

– А ты лифчик ищи! – оживился Лаврухин, жестом обозначив на себе женские прелести. – Лифчик очень даже прикольно искать! А где лифчик, там и трусы… в данном случае… А на меня всегда можешь в своих делах рассчитывать. И днем и ночью. По базе милицейской кого пробить, номера машины узнать или адрес…

Что и говорить, услуги участкового в работе Севки Фокина были незаменимы.

Не одно дело и не два, – пожалуй, все до единого, – Фокин раскрыл с помощью Васи.

– И увидел Бог, что это хорошо… И назвал – сиськи! – тяжело вздохнул Сева.

– Согласен?! Раз анекдоты рассказываешь, значит, согласен! – завопил Вася.

– Какой размер у бюстгальтера? – Сева придвинул к себе блокнот и взял ручку.

– Первый.

– Ты издеваешься?! – отбросил ручку Фокин. – Нет, ты издеваешься, да?!

– Зато трусы «икс-икс-эль», – пряча глаза, пробормотал Лаврухин.

– Ужос. – Сева снова взял ручку и записал в блокноте параметры, так и пометив их «ужос-ужос-ужос!». – Цвет? – уточнил он.

– Красный.

– Особые приметы?

– Фирма «Аэлита». Это самая надежная особая примета! Они делают свои модели в единственном экземпляре, другого такого белья во всем мире нет!

– Да уж… Никто не догадается к почти нулевому размеру сисек присобачить трусы от слона, и все это изобразить в красном цвете!

– Индивидуальный пошив, ручная работа, – опять засмущался Лаврухин, протягивая Севке листок. – Тут адреса пострадавших и свидетелей.

– Что, и свидетели есть?! Чего ж ты тогда приперся ко мне со всей этой мутотой?! – возмутился Фокин, отшвыривая листок с координатами.

– Да кто ж мне, менту, что расскажет! – подскочил Лаврухин. – Я ж в погонах! А на погоны у свидетелей одна реакция – ничего не видел, ничего не знаю! А ты костюмчик спортивный напялишь, перегаром дыхнешь, тебе все по-свойски и выложат!

– Я столько не выпью, Вася, чтобы убедительно дыхнуть на свидетелей, – буркнул Сева. – Я лучше чеснока много съем, чтобы по-свойски вонять.

– Супер! – заорал Вася. – Нет, Севка, все-таки у тебя мозг гения. Чеснок – это находка!

– Тогда с тебя, Вася, полкилограмма чеснока.

Вася заметно поскучнел, потому что прикинул – такое заметное «прореживание» тещиных запасов может закончиться прополкой все той же картошки.

– Ты это, – почесал Вася затылок, – не переборщи с чесноком. От него, если переесть, сердце конкретно шкалит.

– Я не переборщу. Я свою норму знаю, – усмехнулся Фокин.

– Ладно, – вздохнул Лаврухин, – буду полоть картошку.

– Что? – не понял Сева. – Какую картошку?

– Можно, я банку с собой заберу, а то теща волнуется, когда трехлитровые банки пропадают?

– Забирай, – кивнул Фокин. – И бутылку от мартини возьми, туда тоже огурцов напихать можно, если мелко покрошить.

Лаврухин собрал со стола стеклотару, сунул ее в пакет и, пятясь задом, начал продвигаться к двери.

– Так ты это… когда вора найдешь? – некорректно сформулировал он вопрос.

– Суки все! – заорал Сева. – Мало того, что работу на халяву получить хотят, так еще и со сроками поторапливают!

– Понял, отстал. – Звякнув посудой, Вася исчез за дверью.

Севке стало вдруг стыдно. Он выскочил из-за стола и высунулся в коридор.

– Слышь, Васька, – позвал он Лаврухина. – За завтра постараюсь успеть.

Васька в ответ сделал жест, который можно было расшифровать как горячую благодарность и «все для тебя сделаю».

Утром, ни свет ни заря, в комнату заглянула хозяйка.

– Тут Лаврухин зачем-то чеснок притащил, – сказала она и пошуршала чем-то шуршистым, лаврухинским чесноком, наверное.

– На тумбочку положите, Маргарита Петровна, – сквозь сон пробормотал Сева, которого не очень-то вдохновляла перспектива завтракать чесноком.

– Всеволод Генрихович… – Когда хозяйка обращалась к Фокину по имени-отчеству, это означало только одно – она хочет попросить денег вперед за месяц, а то и за два. А может, за три…

Севка громко всхрапнул, но это не помогло.

– Всеволод Генрихович, у меня тут такие обстоятельства… Кредит надо платить, а доктор лекарства ну такие дорогущие прописал! Не могли бы вы мне за комнату месяца за два, а то и за три…

Когда Севке нечего было сказать, он рассказывал анекдот. Впрочем, когда было что сказать, он тоже рассказывал анекдот, проверяя тем самым собеседника не столько на чувство юмора, сколько на правильность мироощущения. Анекдотов Сева знал великое множество – бородатых, едва поросших щетиной и только что народившихся в Интернете. Сева никогда не записывал анекдоты, он запоминал их сразу – любой степени тупости и остроумия.

Разные люди смеялись над разными анекдотами.

Маргарита Петровна не смеялась ни над какими. Она видела в них исключительно одной ей ведомый подтекст, как правило – невеселый.

– А то и за три месяца вперед заплатить, – закончила свою мысль хозяйка.

– Как избежать изнасилования в темном переулке толпой негров? Бросить им баскетбольный мяч! – Сева сел и босыми ногами поймал тапки.

– Значит, не сможете, – как всегда, нашла свой невеселый подтекст в анекдоте Маргарита Петровна. – Значит, никак.

– У вас есть счет в банке? Есть, но он не в мою пользу! – подтвердил Фокин ее опасения очередным анекдотом.

– Ваш счет не в мою пользу, Всеволод Генрихович, – вздохнула хозяйка и ушла.

Севка встал и понюхал связку чеснока.

Все было плохо.

Предстояло есть чеснок, искать чужие трусы и весь день носить спортивный костюм. И все это – даром.

При всем его оптимизме Севке захотелось завыть.

Мысль, что Маргарита Петровна может поискать другого жильца – такого, который легко заплатит за два, а то и за три месяца вперед, усугубляла депрессию.

Сева очень дорожил комнатой, которую снимал в частном секторе за небольшие деньги. Он считал, что лучше снимать офис в центре, а комнату на окраине, чем наоборот. Конечно, хорошо бы и то и другое – в центре, но даже в наилучшие времена, когда от клиентов отбоя не было, он жмотился на оплату жилья. Что ему, холостому оболтусу неполных тридцати лет, в сущности, нужно от собственного угла?

Выспаться да поесть.

Остальное – работа. Если она есть, конечно. А если нет, то ожидание работы в офисе. Так зачем платить дважды?! В качестве жилья Севу вполне устраивала дешевая комнатушка в частном доме, где удобства на улице.

Фокин умылся в огороде дождевой водой из бочки, отыскал среди немногочисленных шмоток тренировочный костюм, съел пару зубчиков чеснока с черным хлебом, выпил кофе, потом подумал и съел еще зубчик, решив, что кофе нейтрализует требуемый запах. Затем он замазал черным лаком передний зуб, создав видимость его отсутствия, сел на велосипед и поехал к свидетелям.

Депрессуха назойливой мухой жужжала возле правого уха, вызывая раздражение у в общем-то жизнерадостного и веселого Фокина.

Прежде чем пойти по указанному адресу, Фокин прицепил велосипед к дереву и внимательно осмотрел двор.

Райончик был так себе – спальный. Представить смешно, что в этом муравейнике из плотно натыканных пятиэтажек могла гостить жена банкира Говорухина. Впрочем, с первым размером груди ей в Монте-Карло точно делать нечего…

Рядом с детской площадкой располагался «турник» для выбивания ковров, а недалеко от него по старинке тянулись веревки для сушки белья. Ветер трепал на прищепках чьи-то разномастные носки и носовые платки.

«Каменный век», – подумал Севка, но тем не менее отметил, что незаметно спереть с веревки белье очень трудно – кругом гуляют мамаши с детьми, а за окнами близлежащих домов наверняка прячутся граждане, любящие наблюдать, что происходит на улице.

Нужная квартира находилась на втором этаже, и окна ее выходили прямо на веревки с носками. Как Вася вычислил, что именно здесь должны находиться свидетели, Сева не понял, но ему на это было плевать. Сказано поговорить, источая чесночный запах, он и поговорит. Исключительно из уважения к прошлым и будущим заслугам Лаврухина перед частным сыском.

– Мужики! – завопил Сева, едва дверь начала открываться. – Я сосед ваш из соседнего дома! У меня покрывало с веревки сперли! Новое совсем покрывало, бабка его крестиком в сорок шестом году вышивала! Вечером сушить повесил, утром вышел – фиг вам, а не покрывало висит! Носки, платки всякие, а покрывало – тю-тю! Может, на видеокамеру скинемся, мужики, чтоб спокойно жилось, а?! И домофоны во всех домах забабахаем! Поддержите меня, мужики… – Севка поперхнулся темпераментной речью, потому что «мужиками» оказались две прехорошенькие девчонки лет двадцати. Брезгливо морщась от запаха чеснока, они словно курочки топтались возле двери – в халатиках, в тапочках, с нежными лицами, которые не успели накрасить.

Из квартиры на Фокина пахнуло ароматом свежезаваренного чая. «Тьфу, леший!» – ругнулся он про себя. Его мужские позиции перед красотками были безнадежно утрачены.

– Мы квартирантки, – сказала одна из них. – Мы скидываться на ваши видеокамеры и домофоны не будем.

– Но ведь прут и прут, – пробормотал Севка, стараясь дышать в сторону. – Что ни повесишь, все прут…

– Да плюньте вы на свое покрывало! – воскликнула та квартирантка, которая была погрудастее.

– Плюньте! – поддержала ее та, что поглазастее. – Если его еще ваша бабушка вышивала, то ему как минимум сто лет в обед.

– Покрывало дрянь, конечно, – согласился Фокин. – Только у одной дамочки тут недавно трусики с лифчиком сперли, так вот они полторы тысячи евро стоили. Слыхали про такое происшествие?

– Проходите, – неожиданно пригласила его глазастая.

– Через порог нельзя разговаривать, – поддержала ее грудастая.

Фокин тяжко вздохнул и, проклиная свой спортивный костюм, а в особенности лаврухинский чеснок, прошел на уютную кухню, где на плите, весело посвистывая, закипал чайник. Присев на табуретку, Севка почувствовал, что портит собой интерьер этого девичьего гнездышка.

– Я Маша, а это Даша, – представилась глазастая. – Мы тут всего месяц живем. Учимся в институте, а квартиру снимаем. Сами посудите, дорогой сосед, какой нам резон на видеокамеры и домофоны скидываться, если это не наша квартира?! Пусть хозяйка платит, если ей надо, а ей не надо, потому что она большей частью в Америке живет.

– И потом, – вмешалась Даша, – ну кто в наше время белье на улицу сушить вывешивает?! Ну зачем?! Это в советские времена принято было, а сейчас – наркоманы, маньяки, пьяницы, трудные подростки и эти, как их… фетишисты. Да они за копейку убьют, не то что бабушкино раритетное покрывало стащат!

– Абсолютно с вами согласен, – закивал Севка. – Сушить свои причиндалы на улице – дурной тон и плебейство. Я сделал это первый и последний раз, просто покрывало надоело, не знал, как от него избавиться.

Девчонки дружно захохотали – хорошенькие такие курочки, каждую из них он взял бы к себе в секретарши. У Севки существовал единственный критерий женской красоты – взял бы он девушку в секретарши или не взял.

Этих бы – взял. Сразу обеих, но на одну ставку. Тем более что контакт с ними уже был налажен, несмотря на мерзкие треники с оттянутыми коленками и чесночный аромат изо рта.

Девчонки расселись вокруг него, одна забралась с ногами на подоконник, другая пристроилась возле стола. Не стыдясь своего черного зуба, Севка широко улыбнулся и спросил:

– Нет, ну ладно, я не знал, как от старья избавиться, но как эта краля догадалась такие дорогие вещички на улицу вывесить?

– Это ее бабка по старинке белье сушить повесила, – засмеялась Даша. – В тазике постирала хозяйственным мылом эксклюзивные кружева и повесила полторы тысячи евро на веревочку возле дома. А что? Раньше всегда так делали. Только белья такого дорогого не носили. Внучка-то у бабки – жена самого банкира Говорухина!

– Вот была бы хоть одна захудалая камера на весь двор, вора бы быстро поймали, – подтолкнул Сева свидетельниц для дачи так называемых «показаний».

Девчонки переглянулись, вздохнули и вдруг в один голос признались:

– Это мы белье сняли.

– Как?! – опешил Фокин. – Сперли, что ли?! Ни за что не поверю. Там размерчик не то чтобы ваш, – сболтнул он лишнюю информацию.

– Да нет, – вздохнула Маша, сидевшая на подоконнике, – ничего мы не перли. Сначала видим, лифчик с трусами потрясающей красоты висят. Поудивлялись, поахали, посмеялись, а потом… – Девчонки вопросительно переглянулись, словно решая, довериться соседу из соседнего дома или нет. – А потом такой дождь пошел! – продолжила Маша. – Да не просто дождь, а ливень с градом и ветром. Все, у кого вещи на улице сохли, повыскакивали, простыни свои поснимали и домой убежали. А белье дорогое все висит и висит, вот-вот ветер его сорвет и унесет…

– Значит, все-таки ветер, – пробормотал Сева.

– Что? – не поняла Маша.

– Я говорю, и ветер зашвырнул бельишко Говорухиной в вашу открытую форточку?

– Нет, конечно! – обиделась Маша. – Ну что вы за ерунду несете? В разгар ливня раздался телефонный звонок, и бабушка, – слышите вы, соседский сосед, – ба-буш-ка этой самой Говорухиной сказала еле слышным, умирающим голосом: «Нелечка, сними Жанкины труселя с веревки, а то буря их на мелкие кусочки порвет и по белу свету разнесет. Сними, дорогая, очень тебя прошу. У меня давление подскочило, «Скорая» приехала, на носилки меня уложили, в больницу увозят. А Жанна по магазинам шляется, приедет – убьет меня на хрен и за труселя, и за бурю… Она ж знает, что я все всегда на улице сушу». Бабка отключилась, мы в окно глянули – и правда у дома напротив «Скорая» стоит. А Неля – это хозяйка наша, у которой мы комнату снимаем. Значит, бабулька ей позвонила, не зная, что та в Америку укатила, и попросила внучкино белье спасти. Ну что мы, звери, что ли?! Вышли, белье сняли, дома просушили и в надежное место спрятали. Только Говорухина за ним не пришла. Она в полицию о краже заявила, представляете?! У бабульки инсульт приключился, она без сознания в реанимации лежит. И что же теперь получается?

– Без бабкиных показаний получается, что мы бельишко за полторы тысячи евро свистнули! – возмущенно закончила ее мысль Даша.

– Девоньки, – взмолился Сева, – так отчего же вы все это мне рассказываете, а не участковому вашему, который с ног сбился, труселя эти разыскивая?

– Нет, ну вы интересный! – округлила и без того большие глаза Даша. – Нет, ну вы что, совсем ничего не понимаете?! Вы нам кто?! Сосед соседский! А участковый для нас вовсе даже не участковый, ведь мы же здесь квар-ти-рант-ки!

– Да, – подтвердила Маша, – участковый нам тут вовсе не участковый.

Была в этом заявлении какая-то затаенная логика, но какая, Сева так и не смог понять.

– Девоньки, – вздохнул он, – давайте мы с вами вот что сделаем. На домофоны и камеры денег с вас, конечно, никто брать не будет, но вот бельишко банкирское вы мне отдайте. Я его участковому передам и все про ливень с грозой и инсультом объясню. Он дело закроет, труселя банкирской жене вернет, все будет шито-крыто, и вы ни при чем. А то, глядишь, Говорухина вам еще и спасибо скажет в виде коробки конфет за спасение своего барахлишка.

– А вы что, ничего не знаете? – нахмурилась Маша.

– О чем? – У Севки вдруг екнуло сердце, как оно екало всегда, когда уже раскрытое дело вдруг приобретало неожиданный оборот. – Что я должен знать?

– Жанна Говорухина не сможет сказать нам спасибо и подарить коробку конфет, – с грустью пояснила Даша.

– Да и белье ей уже ни к чему, – добавила Маша.

– Это еще почему? – поинтересовался Севка, тоскливо подумав о том, что дел по этому «банкирскому делу» неизбежно прибавится, но это не сулит ему ни копейки.

– А то вы утренних газет не читаете? – прищурилась Маша.

– И телевизор не смотрите? – покачала головой Даша.

– Я, девоньки, в кризис стараюсь ничего не читать и не смотреть, – сказал чистую правду Фокин. – А что, банкирским женам нынче коробка конфет не по карману?

Девчонки снова переглянулись, а сердце у Севки опять екнуло.

– Убили ее, – вздохнула Даша и засуетилась, разливая по чашкам чай, выставляя на стол вазочки с вареньем и сухофруктами.

– Бабку? – надеясь на лучшее, спросил Сева.

– Жанну Говорухину! А бабка в реанимации с инсультом лежит, – как последнему дураку объяснила ему глазастая Маша.

– Вчера вечером, – заговорщицки продолжила Даша, – Жанна Владимировна приехала сюда на своем «Порше». Зачем, никому не известно, ведь бабушка-то в больнице лежит! А около полуночи ее нашла соседка, которая пришла полить цветы и покормить кошку. Говорухина лежала на кухне с проломленной головой, рядом с ней валялся окровавленный топорик для рубки мяса. Тут ментов ночью море было! И даже сам банкир, говорят, приезжал. Тело увезли, квартиру опечатали. Сами подумайте, дорогой сосед, зачем теперь Жанне Владимировне дорогое белье?

– Зачем?! – подхватила эту бесконечно философскую мысль Маша.

И опять в их словах была такая убийственная логика, что Сева не нашел, что сказать…

Он вздохнул, встал и пошел к выходу.

– А чай?! – в один голос закричали девчонки.

– Какой там чай, – отмахнулся Фокин. – Тут людей топором рубят, а вы – чай.

– Как вы думаете, с этической точки зрения что нам теперь с этим кружевным комплектом делать? – выскочила за ним в коридор Маша. У нее в руках был пакет, через который просвечивали красные кружева. – В полицию сунешься – загребут не только за кражу, но и за убийство. У себя держать боязно и неприятно, а выбросить рука не поднимается. Может, банкиру белье потихоньку подкинуть?

– Повесьте его обратно на веревку, – посоветовал Сева. – Ночью незаметно повесьте, будто так и было!

– Точно! – обрадовалась Маша. – Как же мы сами до этого не додумались?!

– И вот что, девоньки, если передумаете в институте учиться, приходите ко мне на кастинг. – Сева вытащил из кармана визитку и вручил ее Маше.

– Ой, вы продюсер? Вам актрисы нужны? – подскочила к ним Даша. Вытянув шею, она заглянула в прямоугольник с координатами Севкиного офиса.

– Я частный детектив. Мне секретарша нужна – умная блондинка, не старше двадцати пяти лет, с большим творческим потенциалом. – Сева жестом обозначил желаемый размер бюста.

Пока девчонки, открыв рты, смотрели ему вслед, он сбежал вниз по лестнице и выскочил из подъезда.

– Сволочь ты, Вася, – сказал по мобильному Фокин, оказавшись на улице. – Зачем заставил меня жрать чеснок? Зачем треники посоветовал нацепить?! Свидетели твои оказались красивыми молодыми девчонками. А я с выбитым зубом, в старом спортивном костюме и с запахом изо рта! Сволочь ты, Вася. Жуткая сволочь!

– Неужели молодые девчонки? – что-то интенсивно жуя, удивился Лаврухин. – Ну, извини! У них фамилии Полторак и Неналивайко, вот я и подумал… Извини, друг, прокололся.

– Ладно, не грузись, я бы тоже так подумал, – оборвал его Севка. – Хуже другое. Бельишко я нашел, да только хозяйке оно уже ни к чему. Надеюсь, ты в курсе?

– В курсе чего? – замер на том конце Лаврухин, перестав жевать.

– Ты что, не знаешь, что у тебя на участке творится?! – не выдержав, заорал Сева так, что голуби, мирно пасшиеся на тротуаре, панически взмыли в воздух. – Или я теперь тут участковый?! Тогда зарплату мне свою гони!

– Я в отпуске! С сегодняшнего дня! – перекричал его Вася.

– Ну ни хрена себе! – от возмущения Фокин чуть не уселся в клумбу, заботливо выложенную по периметру старыми шинами. – Это что же получается, Лаврухин? Ты с утра в отпуске прохлаждаешься, а я тут на твоем участке пашу? Да пошел ты… – Севка в сердцах нажал отбой и решительно направился к велосипеду.

Если до послезавтрашнего дня у него не появится клиент, то придется съехать с квартиры и подыскивать другой офис. Еще ему придется не есть, не пить и не заигрывать с хорошенькими девчонками, потому что все эти занятия требуют мало-мальских денег, а их у него…

Сева выудил из растянутого кармана треников кошелек и скрупулезно пересчитал наличность. «Их» у него оказалось шестьсот рублей и восемьдесят пять копеек.

– Тьфу! – в сердцах плюнул Фокин, вспомнив, что ко всем прочим тратам нужно забрать из ремонта машину, старую, вечно ломающуюся «девятку».

Прислонившись к дереву, к которому цепью был пристегнут велосипед, Севка набрал отца.

– Папаня, анекдот хочешь? – невесело спросил он, прекрасно зная ответ.

– Конечно, нет, – пьяно икнул папаня в ответ. – На хрена мне твой анекдот?

– Тогда слушай. «Бежит мартышка по лесу и кричит:

– Кризис! Кризис!

Выходит волк из кустов и спрашивает:

– Ты чего орешь?

– Так ведь кризис же…

– Ну и что? Я как ел мясо, так и буду есть.

Бежит мартышка дальше и кричит:

– Кризис! Кризис!

Выходит лиса из кустов и спрашивает:

– Ты чего орешь?

– Так ведь кризис же…

– Ну и что? Я как носила шубу, так и буду носить.

Бежит мартышка дальше молча по лесу и думает: «И чего я ору?! Ведь как ходила с голой жопой, так и буду ходить».

– Ты в этой истории волк, лиса или мартышка? – поинтересовался папаня, снова икнув.

– Сам догадайся, – буркнул Севка в ответ.

– Севун, я б тебе дал денег, но на данный момент я тоже мартышка, – хихикнул папаня и, не попрощавшись, отключился.

Генрих Генрихович Фокин пил давно, много и со смыслом. То есть не просто накатывал, а всегда находил причину, по которой накатить просто необходимо, а не накатить – преступно.

Ну например – солнце взошло. Или зашло. Или дождь пошел. Или – не пошел. А тут еще Украина, мать ее, за газ не платит. И нефть дешевеет, и вообще – кризис всего цивилизованного мира и нецивилизованного тоже.

В Африке засуха, в Европе наводнение, в Краснодаре вся завязь померзла, в Иране президентские выборы, на Садовом пробки, а в Голливуде скончался известный актер… Поводов накатить находилось столько, что мировые запасы алкоголя казались Генриху Генриховичу мизерными относительно тех проблем, которые нужно было ими «лечить».

– Если человек остро реагирует на жизнь, он не может не пить, – говорил Фокин-старший. – Человек может не пить, только если он умер, и то… – тут папаня обычно замолкал и многозначительно подмигивал собеседнику.

Что означало это «и то…», можно было только гадать. Очевидно, папаня свято верил, что накатить он сможет, даже если помрет.

Севка отца не осуждал.

Потому что помнил – первым поводом напиться для папани стала гибель жены, Севкиной мамы. Севке было всего десять лет, когда маму сбила машина, и он долго не мог осознать горя, которое на него свалилось. Ему казалось, что похороны, могила на кладбище, слезы родственников и первый запой папани – это чья-то дурная шутка. Это не его судьба и не его боль…

Папаня, вероятно, тоже так думал, потому что, напившись, всегда говорил:

– Вот Валентина наша вернется, закатим пир на весь мир, Севка! Плясать будем и песни петь!

Севка кивал и резал папане ливерную колбасу на закуску. В какой-то момент он осознал, что мать никогда не вернется, но ему было тепло и радостно от того, что есть человек, который готов ждать ее вечно. Пусть и в пьяном угаре…

Фокин-старший так никогда и не женился, навсегда заменив для себя женский вопрос алкоголем. Севка с благодарностью принял эту замену и никогда не упрекал папаню в бесконечном обилии поводов выпить.

Генрих Генрихович давно пропил комнату в коммуналке, поэтому последние десять лет жил на кладбище, работая там же сторожем. Дополнительно к зарплате он получал небольшую пенсию, но денег всегда не хватало на все мировые катаклизмы. Севка навещал папаню три раза в месяц, затаривая его холодильник продуктами и качественной водкой.

…Фокин сунул мобильный в карман, сел на велосипед и, с бешеной скоростью крутя педали, помчался в офис.

Там он сможет умыться, побриться, переодеться и, наконец, почистить зубы.

Там он все сможет. Жаль только, жить в офисе нельзя – арендодатель был категорически против такого использования помещения. А то можно было бы сэкономить на комнате.

Ровно через пять минут после того, как Фокин привел себя в порядок, в дверь постучали.

Севка напрягся, как всегда напрягался в ожидании клиента. Но клиенты всегда сначала звонили, а потом уже приходили. Наверное, это баба Люба пришла помыть кабинет. Она мыла его раз в месяц – небрежно и нехотя, – потому что Севкина контора, у которой и названия-то не существовало, кроме «ИП Частный детектив Фокин», была для нее «сбоку припека» и дополнительная нагрузка к длинным коридорам, широким лестницам и просторным кабинетам огромного проектного института.

Но баба Люба никогда не стучалась, а просто вваливалась, гремя о ведро шваброй.

Севка решил, что это все же клиент, поэтому быстренько развалился в кресле, закинул ноги на стол и раскурил остаток сигары, который специально держал на случай клиента. Так, по мнению Фокина, должен был выглядеть настоящий детектив – расслабленно, слегка отрешенно и обязательно в клубах сигарного дыма.

– Войдите! – крикнул лениво Сева.

Дверь распахнулась, в комнату ворвался мужик в белом костюме и сдвинутом набок, плохо завязанном галстуке. Светлые волосы у мужика стояли дыбом, губы дрожали, а взгляд выражал отчаяние.

Всего этого было так много – мужика и отчаяния, – что Севка слегка отшатнулся. Торопливо затушив сигару, он снял со стола ноги.

– Вы?! – выдохнул посетитель. – Вы занимаетесь частным сыском?!

– И сыском, и частным, и занимаюсь, – попробовал пошутить Фокин, но замолчал, наткнувшись на обезумевший взгляд клиента.

– Тогда докажите, что я не убивал свою жену! Докажите! Я заплачу!!! – Мужик начал метать на стол пачки евро, извлекая их из-за пазухи, из карманов, и – как показалось Севе, – из своих внутренностей.

Клиент был нашпигован деньгами, как утка яблоками. Но, несмотря на бедственное материальное положение, Севке стало неуютно под этим обстрелом валюты.

– А вы действительно не убивали свою жену? – поинтересовался он, когда «яблоки» в «утке» закончились, а на столе образовалась приятная глазу розовая горка.

– Действительно! – заорал мужик так, что со стены упал календарь. – Я действительно не у-би-вал свою жену! Я… я… я… – Он рухнул на стул и горестно схватился за голову. – Я не знаю, кто это сделал, но полиция подозревает меня! С меня даже взяли подписку о невыезде. Господи, да они все просто уверены, что это сделал я!!!

Ситуация называлась «клиент созрел», и Сева осторожно пощупал ту пачку евро, которая лежала ближе к нему.

– Давайте по порядку, – вкрадчиво начал он. – Во-первых, успокойтесь. – Фокин придвинул к клиенту стакан и графин с водой, в свежести которой не был уверен.

– Я спокоен. – Мужик выпил воду прямо из графина, а остатки вылил себе на голову, намочив волосы, пиджак, расхлябанный галстук и брюки. – Я спокоен, как танк.

– Скажите, откуда вы обо мне узнали?

Клиент нервно порылся в кармане брюк, словно снова отыскивая там пачку денег, но вместо евро вынул визитку и показал ее Фокину.

– Вот, – сказал он. – Тут написано «Всеволод Фокин, частный детектив». Это ваша визитка?

– Моя. – Сева с удивлением покрутил картонный прямоугольник в руке. – А откуда она у вас?

– Девчонки дали, которые живут по соседству от того места, где убили мою жену. Узнали о моем горе и дали эту визитку, сказав, что вы хороший специалист.

– Постойте! – подскочил Сева. – Так вы Говорухин? Банкир?!

– Меня зовут Александр Петрович, – поморщился Говорухин, словно собственное имя внушало ему отвращение. – Да, я банкир. Раз вам известна моя фамилия, значит, обстоятельства дела вам тоже известны. Моя жена Жанна вчера зачем-то приехала в квартиру своей бабки, которая на тот момент находилась в больнице, а около полуночи Жанну с проломленной головой обнаружила соседка. Кто-то зарубил мою жену кухонным топориком. В квартире не нашли следов присутствия постороннего человека, и поэтому, слышите вы, – именно поэтому! – парни из уголовного розыска сделали вывод, что жену убил я! Типа следов борьбы нет, убитая сама открыла преступнику дверь, не испугалась его, не запаниковала, спокойно повернулась к убийце спиной, а значит, это был ее муж! Бред!!! – Говорухин вскочил и пробежался по комнате, как хомяк по стеклянной банке – не видя стен и натыкаясь на них то и дело. – Бред! – Он сел снова на стул. – Бред, бред, бред! Разве можно так тупо мыслить?

– Нельзя, – согласился с ним Фокин. – И поэтому нам придется начать сначала. Возьмите себя в руки и четко отвечайте на мои вопросы.

– Хорошо, – кивнул Александр Петрович и поспешно добавил: – Я постараюсь.

– У вас есть алиби? – задал главный вопрос Сева.

– Если бы у меня было алиби, я бы сюда не пришел! – завопил Говорухин. – Вы что, тупой?! – постучал он себя по лбу.

– Вы обещали успокоиться и отвечать на мои вопросы. Иначе я не буду работать. – Севка демонстративно отодвинул от себя гору розовых денег.

– Простите, – мигом успокоился Говорухин. – Нет, алиби у меня нет. Вчера вечером, когда моя жена неизвестно зачем потащилась в квартиру своей долбаной бабки, у меня было отвратительное настроение. Я долго просидел на работе, а когда вышел из банка, решил поехать не домой, а куда глаза глядят. Я часто так делаю, когда на сердце тоска, в душе смятение, а дома ждет жена с вечным вопросом «Где был?» Я ездил часа два, – просто так, чтобы развеяться, – и вдруг обнаружил, что нахожусь возле Северного кладбища, где похоронен мой армейский друг Денис Полыханов. Он погиб в Чечне, остался после срочной службы служить там по контракту. Я решил навестить Дениса. Взял с собой коньяк, сигареты и просидел возле могилы час… или два, или три, я точно не знаю, потому что не смотрел на часы. Уже стемнело, а я все сидел. Выпил немного, стопочку или две… Поговорил с другом, все ему рассказал, вспомнил, как классно мы жили в армии, как все было просто и честно – никаких тебе закидонов, тонкостей и полутонов. Потом я поехал домой, поставил машину в гараж и через кухню, чтобы не встречаться с Жанной, поднялся к себе в кабинет. Разделся, лег на диван и уснул. А ночью ввалились менты и заявили, что я убил Жанну. Прежде чем на меня надели наручники, я позвонил своему адвокату. Подключив все свои связи, он с трудом уговорил оперов и следователя не прятать меня в изолятор, а отпустить под подписку о невыезде. Меня потащили на место происшествия, показали кухню, залитую кровью, труп… Но это не я! Я пил коньяк на могиле, но подтвердить это может только Денис! Утром я еще раз поехал на место происшествия, чтобы поговорить с соседями и, может, денег им сунуть, чтобы подтвердили, что меня никогда в жизни в этом дворе не видели, но встретил милых девчонок, которые дали мне вашу визитку. Вот, собственно, все.

– Вашу машину вчера вечером не останавливали гайцы?

– Нет.

– Кто-нибудь из охраны или прислуги видел, как вы вернулись домой?

– Прислуга уходит в восемь вечера и приходит в восемь утра, а охрану я не держу, мне достаточно тревожной кнопки.

– Да-а, – побарабанил пальцами по столу Севка. – Первый раз сталкиваюсь с ситуацией, когда алиби может подтвердить только покойник.

– Так вы возьметесь за мое дело? – шепотом спросил Говорухин.

– Я за него уже взялся, неужели вы не заметили? Только одно обстоятельство меня очень смущает…

– Какое?

– По-моему, вы совсем не горюете по поводу смерти своей жены. Просто убиваетесь, что вас посадят, но не более того.

– Я никогда не любил Жанну. – Говорухин закрыл глаза и откинулся на спинку стула. – Об этом все знали, и это только усугубляет подозрения в мой адрес.

– Зачем же вы женились на ней?

– Как бы вам объяснить… – Говорухин похлопал себя по карманам, достал пачку каких-то диковинных сигарет с золотым фильтром и закурил. – Когда в жизни добиваешься определенного успеха, то женитьба по любви – непозволительная роскошь. Начинаешь думать о пользе дела, а не о чувствах.

– И какую пользу приносила вам Жанна?

– Ее отец – известный депутат, член комитета Госдумы по финансовому рынку Владимир Назаров. Женитьба на Жанне во многом развязала мне руки. В то время, когда многие банки загнулись, я не только выжил, но и открыл несколько филиалов по всей стране.

– Но разве это не гарантирует вас от подозрений в убийстве жены? Если вы женились по расчету и этот брак приносил выгоду, зачем вам убивать супругу? – удивился Фокин. – Странно рубить сук, на котором сидишь.

– Не знаю… Ничего не знаю и не понимаю… Сейчас модно выводить на чистую воду таких зажравшихся уродов, как я… – Говорухин в отчаянии закрыл руками лицо. Сигарета тлела в его дрожащих пальцах. – А самое главное, – продолжил он, – что Жанкин отец мне не верит. Почему-то он уверен, что его дочь убил именно я. Если вы не поможете мне, я погиб…

Ни один банкир не говорил Фокину «я погиб». Ни один банкир не платил розовой наличкой только за то, чтобы он, Севка Фокин, согласился помочь ему.

Да…

Это тебе не трусы искать…

Получается, Лаврухин обеспечил его работой, да такой, за которую передрались бы все частные детективы страны.

Севка покосился на кучу денег, с трудом веря, что в случае успеха сможет распоряжаться ею по своему усмотрению: забрать из ремонта машину, заплатить всем и вся, нанять наконец секретаршу и уехать в какую-нибудь экзотическую страну, Индию, например. Или Вьетнам. Там он сможет проветрить мозги чужим воздухом, чужими традициями, чужой культурой и чужими женщинами. Может быть, он даже женится на индийской или вьетнамской девушке и привезет ее сюда, чтобы щи варила и пироги пекла…

Севка вздохнул.

– Мне нужно три дня, – сказал он. – Если за это время я докажу, что Жанну убили не вы, то заберу всю сумму, – кивнул он на деньги. – Если нет, то… – Севка вытянул одну увесистую пачку денег и сунул ее в карман. – То это мне на расходы. Оставьте мне все свои координаты, номер и марку машины, а сами езжайте домой. Теперь убийство вашей жены – моя забота. Когда будет нужно, я свяжусь с вами.

Говорухин быстро записал на бумаге адреса, телефоны и встал.

Отчаяние на его лице погасло, уступив место усталости.

– Не переживайте, – Севка тоже встал и похлопал банкира по плечу. – В Помпеях тоже все жили долго и счастливо. И умерли в один день!

– Это вы к чему? – нахмурился Говорухин.

– Это анекдот. Вам не смешно?

– Ха-ха-ха! – громогласно провозгласил Александр Петрович и смерчем вылетел из кабинета, оставив после себя запах сигарет и сандала, который, очевидно, присутствовал в его парфюме.

Фокин быстро убрал деньги в сейф и достал оттуда пистолет.

В это время в кабинет без стука ввалился Лаврухин.

– Я все знаю, – задыхаясь, сообщил участковый. – Говорухину грохнули! Господи, слава богу, что я успел уйти в отпуск! – Вася упал на стул и размашисто утер пот со лба. – Слушай, а что это ейный мужик у тебя делал? Его же в изоляторе должны держать, он первый подозреваемый!

Сева проверил обойму, дунул, как полагается, в ствол, сунул пистолет в кобуру, а кобуру уже пристроил со смыслом – под пиджак, на пояс, – чтобы и не видно было, но угадывалось.

– «Ейный» мужик тут музыку заказывал, – пояснил Сева. – Слышь, Вася, ты мне что вчера обещал? Что всегда в моем распоряжении будешь, если я трусы и лифчик найду?! Так вот, бельишко находится у твоих свидетельниц в целости и сохранности, они его от дождя спасли. Можешь закрывать дело. А мне твоя помощь нужна.

– Я в отпуске! – заартачился Вася.

– Это ты для начальства в отпуске, – доверительно наклонился к Лаврухину Сева. – А для меня ты ценный кадр с доступом к оперативной информации.

– Ясно, – сник Вася. – Значит, Говорухин заказал тебе поиск убийцы своей жены. Он типа ни при чем. Да врет он! Сам жену грохнул! Это даже дебилу понятно!

– Вася, мне не нравится в этой версии три момента. Первое, что человек с банкирскими мозгами убивает жену тем, что попадается под руку – в данном случае кухонным топором.

– Аффект, – буркнул Вася.

– Второе, что он делает это не где-нибудь, а в квартире ее бабки. Зачем?! Его соседи могли заметить, когда он входил в подъезд!

– Аффект! – крикнул Вася. – Узнал, где жена с любовником встречается, вломился в квартиру и грохнул ее первым, что под руку подвернулось!

– Он не любил жену. Ему по большому счету плевать было, где и с кем она встречается. И потом, где любовник? Почему он его не убил?!

– Любовник сбежал, – выдвинул очередную версию Вася. – Это был очень проворный любовник!

– И третье, – продолжил Сева. – Какого черта Говорухин после убийства поперся домой и, как ни в чем не бывало, лег спать?! Его же сонного дома повязали!

– Аффект! – заорал Вася. – Аффект и чувство вседозволенности! Если бы у тебя было столько денег, сколько у него, ты бы тоже пошел домой спать после того, как кого-нибудь грохнул.

– Если бы у меня было столько денег, сколько у него, я бы никогда не испытывал чувство аффекта, – вздохнул Сева. – Ты вот что, Василий, собери-ка мне всю информацию, которая есть по этому делу у следствия. А в два часа ночи я жду тебя по адресу, где произошло убийство. Будем вскрывать опечатанную хату и осматривать место происшествия.

– Ва-а! – схватился за голову Лаврухин. – Это называется должностное преступление.

– Это называется взаимовыгодное сотрудничество, Лаврухин. Давай, Вася, шевели ластами. А то я в одностороннем порядке чеснок жру, внешность свою порчу, имидж перед красавицами теряю, а ты все только обещаешь.

Лаврухин встал и поплелся к двери. Взявшись за ручку, он вдруг замер.

– Слышь, Севка, а сколько тебе этот хмырь обещал заплатить, если ты докажешь, что не он жену грохнул?

– «А вот вам к торту изюминка», – сказала ворона, пролетая над пикником, – широко улыбнулся Фокин.

– Понял, – кивнул Лаврухин. – Тебе торт, мне – изюминка. Победила дружба.

Лаврухин ушел, а Севка высоко подпрыгнул, издав вопль счастливого орангутана.

У него наконец-то появилась работа, а значит – конец безделью, безденежью и ощущению, что ты мартышка, которая орет «Кризис!».

Ровно в два часа ночи Фокин зашел в подъезд дома, где убили жену банкира.

В подъезде было темно – глаз выколи и сильно воняло кошками.

Не успел Сева сделать и двух шагов, как со стороны подвала к нему кинулась длинная тень.

Не раздумывая, Фокин зарядил «тени» под дых. Она хрюкнула и осела на два колена.

Севка посветил себе фонарем и увидел мужика с черным казацким чубом и такими же залихватскими усами.

– Сволочь, – сказал гуцул голосом Васи. – За что?!

– Лаврухин, ты, что ли?! – Фокин подергал Васю за чуб. – А парик с усами зачем?

– Так меня же здесь знают все, – держась за живот, Лаврухин поднялся с колен. – Если кто увидит, греха не оберешься… Поди потом докажи, что ты не верблюд, если в опечатанную квартиру полез! Я загримировался, все лампочки выкрутил.

– Уж делал бы что-то одно – или гримировался, или лампочки выкручивал. А то перебрал с конспирацией, за что и получил, – засмеялся Севка.

– Фонарь выключи! – зашипел на него Вася.

Они поднялись на второй этаж и остановились возле двери, опечатанной бумажной лентой.

– Васька, тут всего-то второй этаж, давай через балкон заберемся, – предложил Сева, долго занимавшийся скалолазанием и покоривший не одну вершину.

– Ага, счас! – шепотом завопил Лаврухин. – Чтобы я себе в отпуске ноги переломал?! Сам ползи, паук, а я… – Вася достал из кармана камуфляжной куртки связку отмычек и незаметным, ловким движением вскрыл замок.

– Да ты классный взломщик! – искренне восхитился Фокин.

– Я классный мент, – огрызнулся Лаврухин.

В квартире пахло затхлостью, старостью и каким-то лекарством – валерьянкой, что ли, – Сева не понял.

– Где ее убили? – шепотом спросил он.

– На кухне, – ответил Лаврухин и, точно определив направление, двинул на кухню.

Фокин включил фонарик и, светя себе под ноги, пошел за ним.

Возле стола корявый меловой контур обозначал месторасположение тела. Судя по контуру, Жанна лежала головой к окну, ногами к двери. На полосатом коврике темнело большое пятно крови. В остальном кухня была как кухня. Ни депутатскими, ни банкирскими доходами тут и не пахло. Бабка Говорухиной жила нарочито скромно, оставив в обстановке советскую мебель, домотканые половики, герани в горшочках и допотопный радиоприемник на стене.

– А где топор? – спросив Севка, садясь на корточки и шаря по полу лучом фонаря.

– У криминалистов, – чрезвычайно язвительно ответил Лаврухин. – А ты думал, орудие убийства тебе оставят?

– Я думал, ты раздобудешь для меня оперативную информацию.

– Я и раздобыл! За бутылку водки и банку соленых огурцов! Меня теща угробит теперь на хозяйственном фронте…

– Меня теща твоя не волнует. Я с утра честно чесноком вонял и в штанах тренировочных перед девчонками позорился, так что огурцы и водка – не самая большая жертва. Давай, Василий, выкладывай, что нарыл.

– На топоре нет отпечатков пальцев, – монотонно забубнил Лаврухин, словно отбывая тяжелую повинность. – Следов пребывания в квартире посторонних людей тоже не обнаружено. Жанна открыла дверь убийце сама, а уходя, тот просто захлопнул за собой дверь. Соседи ничего подозрительного не видели. Часов в десять в квартиру на третьем этаже приезжала «скорая». Врач сказала, что когда проходила мимо этой квартиры, слышала женский голос, который громко сказал: «Я никого не держу! Пусть уходит, если захочет!» Врач подумала, что женщина разговаривает по телефону, но проверка показала, что ни с квартирного, ни с мобильного Жанны никто не звонил. Значит, Говорухина разговаривала с кем-то в квартире.

Водитель «скорой» рассказал, что пока врач была на вызове, из подъезда вышел высокий парень и попросил у него прикурить. Парень нервничал, и пальцы, которыми он держал сигарету, сильно дрожали. Прикурив, парень быстро ушел в сторону остановки. На опознании водитель указал на Александра Говорухина и сказал: «Вроде бы на него похож». Вот, собственно и все. Да, удар нанесен сзади, по всей видимости, неожиданно. В руке у Говорухиной была зажата зажигалка для газовой плиты, вероятно, она собиралась напоить гостя чаем. – Лаврухин кивнул на стоящий рядом с печкой металлический чайник. – Скажи, Фокин, какого убийцу собираются поить чаем? Правильно, только хорошо знакомого.

Севка присел возле стола, где стояли две чайные чашки и сахарница.

– А ты мне вот что скажи, Лаврухин, – задумчиво произнес он, – в твоей практике когда-нибудь случались убийцы, которые, убегая с места преступления, просили прикурить у первого встречного?

– Аффект! – Вася с такой силой подергал себя за чуб, что парик съехал набок. – Я который раз говорю тебе – аф-фект!!

– Ага, а отпечатков нигде нет, даже на топоре, – хмыкнул Фокин. – Разве в состоянии помутнения рассудка перчатки надевают?

– Перчатки, может, и не надевают, – выпучив глаза, зашипел Вася, – а вот полотенцем… – Он сорвал с гвоздя полотенце и потряс им перед носом у Фокина. – Полотенцем любой дурак догадается отпечатки стереть. Даже в состоянии аффекта! – Вася отбросил полотенце на подоконник. – И, кстати, попросить закурить у первого встречного, убегая с места преступления, можно тоже только в состоянии аффекта! Ты, Фокин, за деньги работаешь, тебе во что бы то ни стало надо доказать, что банкир не убийца, а я… я в отпуске. Поэтому я объективнее.

– Вот потому, что ты в отпуске, ни фига ты не объективнее! – Севка встал и, подсвечивая себе фонариком, пошел осматривать квартиру.

Ох, и не любил он всю эту мутоту – осмотры, версии, основанные на догадках, сомнительные показания сомнительных свидетелей… Севка любил – вспышку, озарение, которые происходили в мозгу и которые никогда не подводили его. У Севки была потрясающая интуиция. А еще он любил погони. Стрелял Севка снайперски, впрочем, снайпером он и был – в армии.

В общем, вся эта рутинная работа с поиском следов и свидетелей была ему не по вкусу, хотя именно она и составляла девяносто девять процентов всей деятельности любого частного детектива.

Лаврухин завис на кухне со своим гуцульским чубом и идеей аффекта, а Фокин, обшарив комнату, не обнаружил в ней ничего подозрительного и удивительного. Недовязанный носок на кровати, пузырек корвалола на тумбочке и… портрет Сталина на стене.

В ванной все обстояло столь же безлико и по-стариковски убого. Хозяйственное мыло в мыльнице, жестяной тазик, стиральная доска вместо машины и ковшик вместо сломанного душа.

– Вот жмоты, – возмутился Фокин, – не могут старухе быт обустроить. Богатеи хреновы!

Луч фонаря скользнул по стене, по унитазу, по раковине и вдруг выхватил в узком фаянсовом пространстве возле крана что-то изящное, маленькое и блестящее. Севка нагнулся, настойчиво уперев луч фонарика в свою находку.

– Вась! – позвал он. – Иди сюда!

– Ну чего? – приплелся Лаврухин. – Дохлого таракана нашел?

– Глянь сюда, – кивнул Сева на раковину.

– Ну, колечко, – пригнувшись, Вася без интереса посмотрел на предмет, который освещал луч света. – И что?

– Вась, я, конечно, понимаю, что ты в отпуске, а я за деньги работаю и поэтому менее объективен, чем ты, но сам подумай, откуда у бабки золотое кольцо с топазом?

– Это кольцо Жанны. Она мыла руки, вот и сняла его. А надеть забыла!

– Не-ет, – улыбнулся Севка, чувствуя, что тот самый триумфальный момент настал: вот она – вспышка, мысль, озарение, которое может привести к разгадке. Двумя пальцами, осторожно, он взял кольцо. – Не-ет, Лаврухин! Это колечко тысяч двадцать рублей стоит, не больше. По банкирским меркам – дешевка. Штамповка питерского или московского завода. Не стала бы Жанна Говорухина свой статус портить таким колечком. Она трусы, извините, дороже носила. Нет, это не ее колечко.

– А чье?! – вылупился на Севу Лаврухин.

– Женщины среднего достатка.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что это кольцо женщины среднего достатка.

– У меня отпуск! – заорал Лаврухин. – Я домой хочу! Спать!

– Тише, – взмолился Сева. – Тише, а то нас как грабителей заметут твои же коллеги. – Фокин сунул кольцо в карман и вдруг отчетливо услышал, что в замке поворачивается ключ.

– Ох, е! – присел от страха Лаврухин.

Погасив фонарь, Севка вытолкал Васю в коридор, а потом в комнату.

– На балкон, на балкон давай! – шепотом завопил Фокин.

– Где?! Где балкон-то?! – заметался в темноте Лаврухин. – Нет балкона!

В коридоре уже открывалась дверь, искать балкон было некогда.

Фокин плюхнулся на пол и втиснулся под кровать.

Лаврухин сделал то же самое, с той только разницей, что оказался не на полу, а на Севе: места под узкой кроватью на двоих не было, поэтому получилась шаткая пирамида – Севка, сверху Лаврухин, а на нем деревянная узенькая лежанка, ножки которой оторвались от пола. Кровать чутко реагировала на любое движение, вибрируя при каждом вдохе и выдохе своей «живой подставки».

– Ноги подтяни! Торчат до середины комнаты, – шепнул Сева Лаврухину, чей затылок упирался ему в лицо.

Лаврухин согнул колени, отчего кровать еще больше вздыбилась и приподнялась над полом.

В более бездарную ситуацию Севка в жизни не попадал.

В особенности его смущало положение снизу. Вернее – «под».

Парик Лаврухина пах табаком и синтетикой, отчего Фокину стало совсем тошно.

Тот, кто вошел в квартиру, потоптался в коридоре и вошел в ванную.

– Лучше бы я к теще на дачу поехал, – еле слышно шепнул Лаврухин.

– Теперь ты обязан на мне жениться, сволочь, – крякнул в ответ Фокин.

– А по-моему, ты на мне.

– Мысль интересная! Но я тебя не люблю.

– Я тебя тоже. Можешь не дергаться подо мной, противный?

– Если только ты перестанешь ерзать на мне, дорогой.

Они замолчали, потому что дверь ванной открылась, и кто-то, стараясь ступать бесшумно, зашел в комнату. Вспыхнул слабый голубоватый свет, Севка подумал – фонарик, но по коротким электронным «пикам» догадался, что это мобильный.

И тут Фокин увидел удивительные ботинки. Рыжие, огромные «казаки», размера сорок восьмого, длинные носы которых зрительно делали их еще больше.

– Я ничего не нашел, – сказал густой бас взволнованно. – Да, я очень хорошо посмотрел! Знаешь, у меня впечатление, что в квартире побывал кто-то, кроме оперативников и следователей. Печать сорвана и… чесноком очень сильно воняет.

Ботинки вплотную подошли к кровати, носками едва не коснувшись Севкиной щеки, развернулись пятками и…

Парень, болтавший по телефону, со всего маху сел на кровать. Килограммов в нем было, наверное, около ста, а может, и больше.

Фокин почувствовал себя мухой, погибающей от удара тапкой. Или кто там от этого погибает…

– Б…дь, – громко сказал Лаврухин. – Я в отпуске или где?

В ответ раздался выстрел. Пуля с мерзким визгом впилась в изголовье кровати, «казаки» метнулись к окну. Еще три выстрела пробуравили стену и сшибли на пол горшок с геранью.

Пальба была, как принято говорить, «беспорядочной» и сильно отдавала дикой паникой.

Извернувшись, Фокин выкатился из-под Лаврухина, на ходу выдергивая из кобуры пистолет.

В отличие от Лаврухина, непрошеный гость быстро нашел балконную дверь. Вырвав шпингалет с мясом, он рывком распахнул ее и молниеносно, без тени сомнений, сиганул со второго этажа вниз.

Севка бросился за ним на балкон, и даже прицелился, и даже «Стой, буду стрелять!» крикнул, и даже пальнул предупредительно в воздух, но большой силуэт в огромных ботинках, петляя, скрылся за углом соседнего дома.

– Ну, что? – подошел сзади Вася. – Ушел?

– Лаврухин, гад, ты мог промолчать, когда он на нас сел? – горестно спросил Севка.

– Нет, – покачал головой Вася и вдруг заорал, забыв о конспирации, о том, что они стоят на балконе: – Нет! Я не могу молчать, когда на меня садится какой-то… какой-то…

– Чудак, – подсказал Сева.

– Мудак! Я… я в этом…

– Отпуске!

– Да! А он меня чуть не…

– Раздавил.

– Убил! – Лаврухин сорвал с головы парик, утер им лицо и надел обратно, чуть набекрень.

– Если мы немедленно отсюда не уберемся, нас поймают твои коллеги, – заметил Сева.

Лаврухина как ветром сдуло. Фокин едва успел выскочить за ним из квартиры, прыжками преодолеть лестницу и выбежать из подъезда.

Так быстро в последний раз он бегал только в туалет, когда отравился грибами.

– Это было пошло, Вася, – в третий раз повторил Фокин, когда они с Лаврухиным шли по ночному парку, сокращая путь к остановке. – Ну что это такое: «Б…дь, я в отпуске или где?».

– Но я действительно в отпуске! Какого черта я должен лежать мало того, что на тебе, мало того, что под кроватью, так еще и под чьей-то преступной задницей!

– Если бы ты под этой задницей промолчал, Вася, мы бы узнали много интересного.

Лаврухин промычал что-то невразумительное.

– Впрочем, мы и так многое выяснили, – оптимистично заявил Сева, нащупав в кармане колечко с топазом. – Во-первых, кто-то пришел ночью на место преступления, и это был точно не Александр Петрович. Низкий голос и рыжие «казаки» Говорухину явно не принадлежат. Во-вторых, у этого типа был ключ от квартиры, и его не остановило, что она опечатана.

– Мы сорвали печать, – буркнул Лаврухин.

– Неважно. Его все равно ничто не остановило! В-третьих, он искал что-то, и я, кажется, догадываюсь, что.

– Я тоже не дурак. Кольцо он искал, потому что, кроме ванной, никуда не заходил.

– Правильно. А это значит, что у него есть сообщник.

– Сообщница, – поправил Вася, с тоской глядя на отъезжающее от остановки такси.

– Ты молодец, – хлопнул его по плечу Сева. – Конечно, сообщница! Ее кольцо осталось в ванной, и, очевидно, это очень серьезная улика, раз он за ним примчался. И, в-четвертых, у него было с собой оружие, причем боевое, а не какая-нибудь там пневматика.

– Так почему, – Лаврухин резко остановился и нервно полез в карман за сигаретами, – почему этот урод, если он и есть убийца, просто не пристрелил Говорухину? Почему он зарубил ее топором?!!

– Потому что топором тюк – и готово! Никакого шума, – пояснил Севка.

– Господи, как мне все это неинтересно, – Лаврухин закурил, глубоко затянувшись. – Я даже картошку готов теще полоть, лишь бы отдохнуть от этого криминала.

– Эх, жалко, бабка в реанимации, – вздохнул Фокин. – Допросить бы ее с пристрастием! Я думаю, что мужик в «казаках» – это любовник Жанны. Но вот кому он звонил? Если у него не сообщник, а сообщница, значит… Смотри, какая интересная цепочка получается. У Говорухиной есть любовник, а у любовника есть любовница…

– У любовницы еще один любовник, а у того любовника еще любовница. И они друг друга мочат топориками. Не смешно.

Севка забрал у Лаврухина сигарету и затянулся. Он уже лет пять пытался бросить курить, поэтому своих сигарет не имел.

– Ты вот что, – сказал он Лаврухину, – разыщи-ка мне бабкиных подружек и расспроси их как следует. Если у Жанны был любовник и она встречалась с ним в бабкиной квартире, то ее бабулька как пить дать растрепала об этом своим приятельницам. Так что бабкины подружки должны быть в курсе, и кто он, и чем занимается, и как выглядит. Когда узнаешь, как его зовут, пробей по компьютеру, что за ним числится: сидел, не сидел, привлекался, не привлекался. Ну, ты сам знаешь…

– Совсем оборзел? – опешил Лаврухин. – Ты чего, перележал под моим телом?! Я тебе мозг раздавил?!!

– Да, и узнай, пожалуйста, бабка эта со стороны депутата Владимира Назарова или со стороны матери? Это может быть важно. А еще самого депутата на всякий случай пробей, не числится ли за ним каких скандалов и махинаций.

– Нет, это как называется? – пробормотал Вася. – Как это называется, я спрашиваю?!

– Взаимовыручка.

– А пятки тебе не почесать в качестве взаимовыручки?! – завопил Лаврухин. Он вырвал у Фокина сигарету, докурил ее одной длинной затяжкой и точным щелчком запулил в урну.

Севка поймал вынырнувшее из-за угла такси и похлопал Лаврухина по плечу.

– Анекдот знаешь? Приходит Илья Муромец к царю и говорит: «Вот тебе голова Змея Горыныча». А царь ему: «Ну, как обещал, вот тебе рука царевны!»

– Опять расчлененка, – поморщился Вася, садясь в желтую «Волгу». – Слушай, дай денег на тачку, сволочь! Я что, за спасибо работаю?

– За большое спасибо, – захохотал Севка, захлопнув за ним дверь.

Такси рвануло с места, оставив в воздухе черный выхлоп и вонь сгоревшего масла.

Остаток ночи предстояло как-то убить, но уж точно не сном в каморке Маргариты Петровны.

Был у Севки один заветный адресок, где ему радовались и днем, и ночью, где принимали и голодного, и больного, и без гроша в кармане, и злого, и даже пьяного.

Фокин достал из кармана мобильный, нашел нужный номер и нажал «вызов».

– Привет, – сказал сонный голос. – Ты вспомнил, что у меня день рождения?

– Шуба! – заорал Севка, испытав легкий укол совести. – Поздравляю! Сколько тебе стукнуло?

– Семнадцать, – фыркнула Шуба.

– Семнадцать тебе было, когда мне восемнадцать шарахнуло, – засмеялся Севка.

– А чего тогда спрашиваешь?

– Чтобы услышать, что тебе снова семнадцать, – улыбнулся Сева. – Как смотришь на бутылку мартини, букет цветов и очередного плюшевого медведя?

– Хорошо смотрю. Только мне с утра на работу.

– Тем более грех не отметить в три часа ночи семнадцатый день рождения.

Шуба работала инструктором по вождению и работу свою очень любила. Больше работы она любила только Севку Фокина, и Фокин об этом прекрасно знал. Взаимностью Севка на это чувство не то чтобы не отвечал, – нет, он любил Шурку Шубину, но как… боевую подругу, как давнего, надежного друга и как «своего парня». Между ними случался иногда «дружеский секс» (для Севки, во всяком случае, «дружеский»), – но никогда, никогда! – Фокин не рассматривал Шубу как свою любимую женщину. Для этого у нее была слишком невнятная грудь, совсем недлинные ноги, чересчур короткая стрижка и перебор крупных рыжих веснушек, которые оккупировали ее нос, плечи, маленькие крепкие руки и даже уши.

Но главное – они слишком давно знали друг друга.

Еще с тех пор, когда ходили на один горшок в детском саду.

Разве можно воспринимать женщину женщиной, если лепил с ней в одной песочнице куличи?

У Севки на этот вопрос был однозначный ответ – НЕТ. С ней можно разговаривать разговоры, доверять тайны тайные, пить недорогое вино, дарить ей цветы и плюшевых мишек, с ней даже можно иногда заниматься незатейливым сексом, но любить – ни за что.

Любить нужно длинноногую голубоглазую блондинку с проколотым пупком, с шоколадным загаром, с татуировочкой в интересном месте, улыбчивую и незлобивую, может быть, чуточку глупенькую, чтобы самому казаться умнее. Пока, правда, он не встретил такой блондинки, хотя их было вокруг пруд пруди, и в этом состоял парадокс его, Севкиного, до сих пор свободного сердца.

Он взял со стоянки машину, которую днем наконец-то забрал из ремонта, затарился в магазине провизией, там же купил розового медведя с бантом на шее и поехал к Шубе коротать до утра время.

Шуба встретила его в шортах и тельняшке навыпуск.

– Хорошо выглядишь, – похвалил ее Сева, протягивая букет и медведя с бантом.

– Проходи, – Шуба взяла цветы, сунула медведя под мышку и прошла в комнату.

Поправив перед зеркалом взъерошенные волосы, Севка разулся.

– Иди, поцелую! – раскинув руки, подошел он к Шубе.

Пожалуй, сегодня был тот самый день, когда Фокин не отказался бы от порции того самого незатейливого «дружеского секса».

Шуба поставила цветы в вазу с водой и посадила медведя на спинку дивана, где сидели по меньшей мере штук пятнадцать таких же медведей – маленьких и больших, в зависимости от состояния Севкиного кошелька на момент ее прошлых дней рождений.

– Что-то не хочу я, чтобы ты меня целовал, – повернулась Шуба к нему.

– Почему? – удивился Севка.

Не было еще случая, чтобы Шуба увиливала от его поцелуев.

– Мне кажется, от тебя чесноком воняет.

– Тьфу ты, – засмеялся Фокин, – а ведь я и правда с утра чеснок ел!

– Зачем?

– По работе.

– У тебя все всегда «по работе», – вздохнула Шуба и пошла на кухню.

На столе уже стояла сковорода с жареной картошкой, блестели пупырчатыми боками любимые Севкой соленые огурцы.

– О-о, – застонал он от удовольствия, хотя нисколько не сомневался, что Шуба после его звонка сразу метнулась на кухню и развела там бурную деятельность по приготовлению его любимого блюда – жареной картошечки на сливочном масле и обязательно с корочкой.

Севка выгрузил из пакета на стол бутылку мартини, сыр, оливки, зелень, колбасу, нарезки копченостей, апельсины, шоколад и огромный ананас размером с футбольный мяч.

– Ого! – удивилась Шуба. – Да ты никак заказ хороший срубил?!

– Срубил, – Севка все же поцеловал ее в свете предстоящего секса, но не в губы, а в стриженый затылок. Короткие волосы защекотали нос, Фокин чихнул и разлил по бокалам мартини.

– Ну, за твое семнадцатилетие! – поднял он бокал.

Они выпили, снова выпили и только потом закусили.

– А я думала, что ты про меня забыл, – быстро захмелев, сказала Шуба и элегически подперла кулаком подбородок. – Я весь день ждала твоего звонка. И весь вечер. Даже телевизор не включала.

– Замотался, – пояснил Севка, наворачивая картошку и закусывая ее огурцом. – Мне знаешь какой заказ подвалил? У банкира топором жену зарубили, а обвинили его.

– А это не он? – Шуба тоже захрустела огурцом и закинула босые, поросшие легким пушком, ноги Севке на колени.

– Я думаю, нет. Вернее, я уверен, что это не он. – Севка коротко рассказал Шубе о своих сегодняшних похождениях.

Шуба слушала внимательно – она всегда интересовалась Севкиной жизнью, в том числе и работой, в то время как он выслушивал ее рассказы о бестолковых учениках вполуха. У Шубы было высшее философское образование, и лишь однажды Фокин спросил ее, отчего она с такими знаниями пошла работать инструктором по вождению.

– А где еще философом быть? – усмехнулась Шуба в ответ. – Только на дороге с дурой-блондинкой за рулем, которая пришла на курсы не для того, чтобы научиться водить, а для того, чтобы пофлиртовать с загорелым мачо-инструктором. А тут я – рыжая и не мачо. Я им Ницше цитирую.

– А они? – захохотал Севка.

– А они тормозят газом, – вздохнула Шуба и добавила: – Нет, бывают, конечно, умные девушки, которые любят Ницше, но… они на курсы вождения почему-то не ходят.

…Закончив свой рассказ тем, что не дал Лаврухину на такси денег, Севка снова разлил по бокалам мартини и взял соленый огурец.

Пить мартини с солеными огурцами его научила Шуба лет десять назад. Это называлось у нее «демократизация», «оптимизация» и еще как-то, Севка забыл…

– Как, говоришь, зовут жену банкира, которую убили? – Шуба сдернула ноги с Севкиных коленок и вскочила. – Жанна Говорухина?

– Говорухина Жанна Владимировна.

– Так я ее знаю! Вернее, теперь уже получается – знала. – Шуба залезла с ногами на подоконник и закурила.

– Да ну? – удивился Севка, но тут же недоверчиво пояснил: – Ты не могла ее знать, вы обитали в разных слоях атмосферы.

– Я ее учила водить, – улыбнулась Шуба, показав белые крепкие зубы с маленькой щербинкой в верхнем ряду.

– Говорухина ходила на курсы вождения? – поперхнулся Севка.

– Нет, я занималась с ней в индивидуальном порядке. Увидела в газете объявление «Требуется инструктор по экстремальному вождению» и позвонила. Жанна предложила за несколько занятий приличные деньги, я согласилась. Да я же тебе рассказывала об этой истории! Это было месяца три назад, весной.

– Не помню, – признался Севка.

– Конечно, не помнишь, – усмехнулась Шуба, выпустив через нос тонкую струйку дыма. – Ты же меня никогда не слушаешь!

– Слушаю! – Севка подскочил к ней и схватил за коленки. Даже на них были веснушки – маленькие, солнечные и очень родные. Фокин чмокнул Шубу в эти веснушки. – Я слушаю, но все забываю. Скажи, а на хрена Говорухиной понадобилось учиться экстремально водить?

– Странный ты, Фокин, – прищурилась Шуба. – Не могла же я ее об этом спросить. Сам говоришь, мы обитали в разных слоях атмосферы!

– Ну да, – поскучнел Севка, забирая у Шубы сигарету.

Они всегда так курили – одну на двоих.

– Я, конечно, ее ни о чем не спросила, но она сама мне сказала! – улыбнулась Шуба.

– Зараза ты, Шуба! Ну, говори быстрей…

– Жанна захотела участвовать в уличных гонках. Другими словами, стать стритрейсером.

– Ну ни фига себе! По-моему, это занятие для чокнутой молодежи, а не для жен банкиров.

– Ошибаешься. Это занятие для всех. Кстати, очень увлекательное. Я пару раз участвовала в таких гонках, мне понравилось. В городе есть несколько группировок, которые гоняют по ночам на машинах. Что-то типа клубов, или нет, скорее, просто тусовок. Иногда гонки проходят на классические четыреста два метра, но тогда соревнуются на загородной трассе и дорогу перекрывают. Но чаще в черте города это просто гонялки с элементами городского ориентирования.

– Насколько я понимаю, в гонках побеждает тот, кто виртуознее и быстрее проходит маршрут по городским улицам?

– Да, сложность городских гонок состоит в том, что машины несутся не по специально оборудованной трассе, на которой перекрыто движение, а по обычной улице, где ездят машины и стоят гаишники. Нужно умудриться никого не угробить и не попасться гайцам, хотя у большинства таких гонщиков есть «волшебные» пропуска, при виде которых гайцы отдают честь и позволяют творить на дороге все, что угодно.

– Гадкое занятие, – поморщился Севка. – Ненавижу пустой, глупый риск. В Чечню бы их на недельку, этих стритрейсеров, под снайперские пули и на заминированные дороги, чтобы поняли цену своей и чужой жизни.

– Зануда ты, – Шуба забрала у него сигарету, докурила и затушила бычок в пепельнице. – Людям нужен адреналин, иначе они начнут кидаться друг на друга. А ничто так не дает насладиться опасностью, как неоправданный риск. Оправданный такого наслаждения не дает. Оправданный риск вызывает страх, а это совсем другое.

– Философша, – усмехнулся Фокин, протягивая Шубе бокал мартини с соленым огурцом.

– Хочешь спросить, какая она была, Говорухина Жанна?

– Не хочу, но надо. Какая она была?

– Невысокая и некрасивая. Такая, как я.

– Ты это… Зачем так говоришь? Ты очень даже ничего!

– Но был в ней характер, стержень и какой-то потрясающий шарм, – не обратила Шуба внимание на Севкины потуги сделать ей комплимент. – Конечно, с ее возможностями нетрудно было хорошо одеваться и иметь все самое лучшее, но все же шарм – это то качество в женщине, которое одними деньгами не обеспечишь. Для этого нужны воспитание, образование, самоирония… Впрочем… никто не знает, что для этого надо. В общем, Говорухина показалась мне интересной, приятной женщиной без зазнайства и самодурства, но привыкшей всегда добиваться своего. Через неделю она прекрасно водила: на большой скорости выполняла «полицейский разворот» и «змейку». Я дала ей всего шесть уроков, по три в неделю, хотя планировала убить на эти занятия месяц. Она заплатила всю сумму и горячо поблагодарила меня.

– Как ты думаешь, – Севка достал из кармана кольцо с топазом, – она могла носить такое кольцо?

Шуба покрутила в руках колечко и вернула его Севе.

– Вряд ли, – покачала она головой. – Говорухина предпочитала более изысканные и дорогие украшения.

– Вот и я говорю! – обрадовался Севка. – Это не ее кольцо!

– Если только его не подарил ей молодой и не очень богатый любовник. Из уважения и любви к нему Жанна могла носить это кольцо.

– Точно, – опешил Сева. – Надо же, мне это даже в голову не пришло.

– У тебя мужская голова, Фокин, – потрепала его по волосам Шуба. – В ней мужские мозги, которые многого не понимают.

– Но кому же звонил тогда тот амбал, который стрелял в нас с Лаврухиным? Если хозяйка кольца – Жанна, зачем он его искал?

– Не знаю. – Шуба спрыгнула с подоконника и потянулась крепко сбитым, далеко не худеньким телом. – Одно скажу, Жанна не производила впечатление человека, который своим поведением мог заставить кого-то вспылить так, чтобы появилось желание треснуть ее топором по башке. Она показалась мне сдержанной и утонченной.

– А муж?! Ты видела ее мужа?!

– Нет, – усмехнулась Шуба, – в моих услугах он не нуждался, а Говорухина о своих семейных отношениях не распространялась.

– Ты прелесть. – Севка схватил ее за руку и чмокнул в ладонь, где тоже поселились маленькие, едва заметные веснушки.

– Ну наконец-то я смогла быть тебе полезной!

– Ты часто очень полезная, очень, очень часто полезная… – зашептал Сева и полез к Шубе обниматься.

– Секса не будет, ты чеснок ел, – отрезала Шуба, высвобождаясь из его рук.

– Я ж его другим местом ел! – возмутился Севка.

– При чем здесь место? Секс – это полет души!

– Тогда тем более чеснок ни при чем!

– Пойдем, я постелю тебе на раскладном кресле, – сбавила обороты Шуба и с гордой спиной ушла в комнату.

Спать на раскладном кресле Фокин не любил. Раза два за ночь у кресла подламывались ножки, и Севка с грохотом падал на пол. Рефлекс, приобретенный в горячих точках, заставлял его хвататься за пистолет. Однажды он даже пальнул спросонья, пробив в хлипкой двери дырку, но Шуба, отличавшаяся железным здоровьем и крепкими нервами, даже не проснулась. Только утром, увидев пулевое отверстие, она сказала, что ей снилась война с китайцами.

– Гад, Лаврухин, гад, гад, гад, гад, обломил такой полет души! – Севка сунул под мышку недопитую бутылку мартини и поплелся за Шубой, которая первый раз в жизни стала вдруг недосягаемым сексуальным объектом. Надо сказать, это прибавило ей привлекательности. Севка с интересом смотрел на ее крепкие ноги, пока она стелила постель – себе на диване, ему на ненавистном раскладном кресле.

Не стесняясь, она разделась и только потом погасила свет. Впрочем, за окном уже вовсю набирал силу ранний летний рассвет, и видимости отсутствие электричества не убавило. Шуба нырнула под простыню и, раскинув руки, уставилась в потолок.

Севка, допив из горла мартини, быстро разделся до трусов.

– Ты уверена, что чеснок помешает нашему взаимному полету души? – уточнил он, гарцуя на цыпочках возле хлипкой конструкции, на которой ему предстояло спать.

– Уверена. – Шуба взяла со спинки дивана розового медведя с бантом и прижала к груди. – Скажи, Фокин, ведь ты забыл, что у меня сегодня день рождения? Забыл?!

– Понятно. Обиделась! – Севка нырнул под тонкое одеяло, ощутив, как поехали по полу раскладные ножки. – Когда простишь?

– Никогда.

– Врешь. К утру моя вина покажется тебе ерундой.

– Знаешь, чем женщина отличается от мужчины?

– Она не жрет по утрам чеснок?

– Нет, она никогда не наденет трусов со словами «высохнут на жопе».

Севка захохотал. Когда у них с Шубой не было секса, то начиналась дуэль анекдотами.

– Новый русский заходит в публичный дом, швыряет сто долларов на стол.

– Мне две телки на всю ночь!

– Мужчина, извините, у нас такса пятьдесят долларов в час!

Тот постоял, подумал и говорит:

– Хрен с вами, давайте таксу!

Теперь захохотала Шуба, хотя наверняка знала этот анекдот.

– Аптека в День всех влюбленных, – подхватила она эстафету.

– Здравствуйте! Здравствуйте… – Шуба вдруг заснула на полуслове в обнимку с медведем.

Дуэли не получилось.

Севка вздохнул и… с грохотом рухнул на пол.

– Закончились! – дорассказал Севка анекдот до конца.

Разбудил Фокина телефонный звонок.

Севка с ужасом обнаружил, что уже двенадцать часов дня, что Шуба давно на работе и что спит он на полу, среди разбросанных постельных принадлежностей.

– Алле! – схватил он мобильный. – Частный детектив Фокин слушает!

– Ты что, квасил всю ночь, частный детектив Фокин? – с сарказмом спросил голос Лаврухина.

– Я падал всю ночь, – честно признался Сева.

– Откуда?

– С кровати.

Лаврухин крякнул, но не стал уточнять причины такого странного ночного поведения Севки.

– Я тут узнал кое-что из того, о чем ты просил, – бесцветным голосом сказал он.

– Докладай! – приказал Севка, хотя совершенно не был готов к восприятию информации. Он поднялся с пола и, прижав мобильный к уху плечом, начал собирать постель и придавать креслу первоначальный вид.

– У Говорухиной не было никакого любовника. Она безумно любила мужа, очень хотела детей и, наконец, забеременела, – отчеканил Лаврухин.

– О господи! – Севка замер над креслом, которое никак не хотело складываться. – Она что, еще и беременная была?

– Да. Срок совсем небольшой, месяца два, не больше.

– Муж об этом знал?

– Понятия не имею.

– Кто тебе все это рассказал?

– А ты меня к кому посылал?! – завопил Вася. – К подружкам бабкиным! Вот подружки-соседки и рассказали! Ксения Сергеевна, у которой инсульт, – бабушка по линии матери Жанны. У депутата Назарова было две жены, Жанна – дочь от первого брака. У Владимира Назарова хорошая репутация, никаких «темных дел» за ним не числится, во всяком случае, официально об этом неизвестно.

– Молодец, Лаврухин, – похвалил Васю Фокин. Кое-как наведя в комнате порядок, он пошел на кухню. – Ты еще вот что… Разузнай у своих приятелей-гайцов, в какой команде стритрейсеров гоняла жена банкира. Что там о ней говорят, попадала ли она в какие-нибудь дорожно-транспортные происшествия и вообще зачем ей это понадобилось. В общем, Вася, узнай все, что сможешь.

– Фокин, – задохнулся от возмущения Вася. – Фокин… Фокин…

– Алле, Вася, прием! – весело отозвался Сева. – Прием! Как меня слышишь?! Через пару лет я прославлюсь, и ты будешь гордиться, что работал со мной! Привет теще и ее огурцам!

– Пошел ты! – выдохнул Вася и отключился.

Завтрак, разумеется, был оставлен на столе под полотняной салфеткой. Севка умылся прямо на кухне, сделал несколько отжиманий от табуретки и только после этого заглянул под салфетку.

Тосты с джемом, остывшая яичница, поджаристые сырники и два бутерброда с колбасой. И это при том, что Шуба хорошо знала: Севка завтракает только чашкой кофе без сахара и куском черного хлеба с маслом, посыпанным сахаром. Привычка так завтракать осталась у него с детства, и ничто – ни армия, ни горячие точки, ни мирная жизнь впоследствии – не лишили его пристрастия исключительно к этим продуктам на завтрак. Разве что масла иногда не было… Или сахара. Или кофе. А то и первого, и второго, и третьего… Но уж горбушка черного хлеба всегда находилась, даже в самые безденежные времена.

Севка включил кофеварку, убрал излишки еды в холодильник, оставив только бутерброд с колбасой, и позвонил отцу.

– Папаня, ты где?

– В могиле, – глухо ответил папаня практически трезвым голосом.

– Копаешь?

– Уже пятую за утро. Мрут и мрут, заразы, как мухи. А чего мрут-то?! Солнце светит, птички поют, водки море… Хорошо! – Генрих Генрихович шумно высморкался и постучал лопатой о край могилы – Севка хорошо знал этот звук и привычку папани сбивать с лопаты прилипшую землю. Фокин-старший, хоть и работал на Северном кладбище сторожем, но когда землекопов не хватало, сам рыл могилы.

– Я к тебе в гости приеду, – сообщил Севка.

– На хрена? Птичек послушать?

– Мне нужно найти могилу Дениса Полыханова.

– Давно чувак помер?

– Лет десять назад. Наверное. Я точно не знаю.

– Ясно, – поскреб папаня затылок – этот звук Севка тоже хорошо знал. – Ну, приезжай, поищем.

Фокин выпил кофе, съел бутерброд и, свистнув у Шубы из непочатой пачки сигарету, помчался в машину.

Ключ от квартиры он взял с собой.

Папаня встретил его у ворот. Судя по цвету носа и слегка осоловелым глазам папани, в мире все обстояло не так гладко, но и не очень плохо.

– Что отмечаем? – похлопал Севка его по плечу.

– Факт существования жизни, – с трудом выговорил Фокин-старший.

– Среди могил это звучит кощунственно, – хмыкнул Севка.

– Среди могил это особенно остро чувствуется. – Опираясь на лопату, папаня пошел впереди – длинный, худой, сутулый, в чудовищно грязных штанах с оттянутым задом, но с бесконечным достоинством в движениях и во взгляде.

Севка шел за ним, прикидывая, подкинуть отцу деньжат или подождать до конца месяца в целях оздоровления папаниной печени. Так ничего и не решив, Фокин догнал отца.

– Нашел я могилу, которая тебе нужна, – сообщил Генрих. – Только туда топать и топать.

– Ничего, прогуляемся.

– И зачем тебе такое старье? Может, что-нибудь посвежее найдем?

– Папань, я ж не грабить иду. Мне улики нужны.

– А, ну если улики… Хотя, какие улики через десять лет? – Генрих достал из кармана бутылку водки и, отхлебнув из нее, снова сунул в карман.

– Мне нужно алиби, – уточнил Севка.

– Слушай, какое алиби у человека, который давным-давно помер? – резко остановился папаня.

– Железное, – засмеялся Сева и пояснил: – Мне нужно найти на могиле Дениса Полыханова следы пребывания человека, которого подозревают в убийстве.

– Ничего не понял. – Генрих свернул на узкую дорожку между могилами и ускорил шаг. – Мрут и мрут, заразы, как мухи, мрут и мрут, – заворчал он, – а чего мрут-то? Водки – море, лечись – не хочу!

– Если бы все вылечивались, у тебя бы работы не было, – возразил Севка.

– Точно! – обрадовался папаня такому верному наблюдению. – А ведь я, Севун, знаешь как работу свою люблю?! Свежий воздух, тишина – крыс-сотища! – Генрих мечтательно посмотрел на небо и, опять отхлебнув из заветной бутылочки, добавил: – А главное, работа с людьми.

– Ты бы пил меньше и жрал больше, – посоветовал Севка, пробираясь между старых, заросших травой оградок.

– Ага, чтобы у меня появилось такое вот алиби? – Генрих кивнул на могилку. – Все, пришли, – показал он на простой металлический памятник со звездой, какие ставят военнослужащим.

С фотографии на Севку слегка укоризненно смотрел молодой, темноволосый парень. На облезлой табличке значилось «Денис Полыханов», и были обозначены годы жизни, включавшие всего двадцать пять лет.

Генрих присел на скамейку, а Севка внимательно огляделся вокруг.

«Улики» для алиби долго искать не пришлось. Возле оградки лежала пустая бутылка дорогого коньяка и валялись окурки от диковинных сигарет с длинными золотыми фильтрами, которые курил Говорухин. Одна целая сигарета лежала возле памятника, а рядом с ней стояла полная стопка коньяка. Конечно, это не доказательство того, что банкир приезжал сюда именно в тот вечер, когда произошло убийство его жены, но то, что он был здесь, и недавно, – это неоспоримый факт.

– Крыс-сотища! – сладко потянулся на скамейке Генрих. – Кстати, – вдруг погрустнел он, – сегодня Северная Корея опять провела испытания ядерной баллистической ракеты.

– И что? – отрешенно поинтересовался Севка, на всякий случай фотографируя на мобильный пустую коньячную бутылку и окурки с золотыми фильтрами.

– Как что?! – подскочил папаня. – А безопасность?!

– Чья?

– Общечеловеческая! – Генрих широким жестом обвел раскинувшиеся до горизонта могилы. – Севун, тебя не волнует Северная Корея? – возмутился папаня.

– Если честно, то нет.

– А меня очень волнует. Прямо жуть как меня волнует Северная Корея и эти ее баллистические ракеты! – Фокин-старший схватил стопку, стоявшую на могиле, перекрестился и залпом выпил коньяк.

– Тебе не стыдно? – поинтересовался Сева.

– Нет. – Папаня подцепил с земли сигаретку с золотым фильтром и жадно закурил ее. – Почему-то мне совсем не стыдно, Севун.

– Мда-а, – поразился Севка глубиной папаниной безнравственности. – Извини, старина, за то, что выжрали твой коньяк и выкурили твою сигаретку, – попросил он прощения у портрета Дениса Полыханова.

– Слушай, этому чуваку давно на все наплевать, – фыркнул Генрих. – Даже израильско-палестинский конфликт его уже не волнует! Так зачем ему хороший коньяк, а тем более такая вкусная сигаретка? Слушай, Севун, у тебя тыщи рублей не найдется?

– На закуску найдется, на водку – нет.

– Ладно, давай на закуску. На водку я сам себе заработаю.

Пока Севка доставал деньги, Генрих прибрал могилу от старой листвы и что-то такое сделал с памятником, что он встал ровнее и заблестел на солнце.

– Ты мне вот что скажи, – Севка взял папаню под руку, и они неспешно пошли в обратном направлении, – если человек приезжал сюда поздним вечером на машине, мог его видеть кто-нибудь из работников кладбища?

– Во-первых, если человек приехал сюда поздним вечером, то он бы не смог попасть на кладбище через центральные ворота, они закрываются в двадцать два нуль-нуль. Но! – Генрих вскинул грязный палец. – Но этот, как ты выражаешься, «человек» вполне мог припарковаться со стороны дач и попасть на кладбище через калитку черного входа, которая открыта круглосуточно.

– Так мог его кто-нибудь видеть?

– Мог, но навряд ли. Дачники народ ненаблюдательный, они все больше в грядки пялятся или в бане парятся. А вот землекопы… землекопы наши иногда поздно ночью по могилкам шарятся, ищут, чем бы догнаться, – папаня выразительно щелкнул себя по шее. – Родственники на могилках много спиртного оставляют, да и закуси до фига. Так вот, землекопы, в принципе, могли что-то увидеть, но это в зависимости от того, шарились они в тот вечер или не шарились.

– Слушай, поговори с парнями, – попросил Фокин папаню. – Мне нужно знать, видели ли они, как позавчера, поздним вечером, со стороны дач подъезжал серебристый «Лексус» с номерами три единицы. И не заметили ли высокого, хорошо одетого господина, который в одиночестве пил коньяк на могиле.

– Поговорю, – пообещал папаня. – А что им за это будет?

– Я им спасибо скажу, – подмигнул Севка Фокину-старшему.

– За твое спасибо парни вспоминать не станут!

– Ладно, – Севка протянул отцу две тысячные купюры. – Вот, простимулируй их память.

– Другое дело! – обрадовался Генрих и, не попрощавшись, побежал к своей маленькой сторожке, похожей на собачью будку. – Теперь поговорим, так поговорим! – крикнул он на бегу.

Насмешливо глядя ему вслед, Сева набрал по мобильному Говорухина и назначил ему встречу через тридцать минут.

Говорухин подъехал в офис Фокина через тридцать одну минуту и сорок секунд – Севка засек. Он всегда считал, что чем пунктуальнее человек, тем труднее ему врать. По шкале честности Фокин поставил Александру Петровичу пятерку с маленьким минусом.

Говорухин выглядел очень взволнованным, но пытался скрыть это намеренно спокойным тоном и замедленными движениями. Вместо костюма на нем были джинсы и черная майка, что придавало банкиру демократичный и вполне свойский вид.

– Вам удалось что-нибудь разузнать? – Говорухин сел на краешек стула, закурил и с прищуром уставился на Фокина.

– Удалось, – кивнул Севка. Ему почему-то совсем не хотелось выглядеть перед Говорухиным деловым, респектабельным и удачливым. Он даже сигару не закурил перед его приходом и ноги на стол не закинул. А зачем?..

Почему преуспевающий банкир кинулся к первому попавшемуся частному детективу? У него что, «своих» людей везде нет, в том числе и в частном сыске?

Что-то тут не то…

Может, Говорухин считает Фокина лохом, которым за деньги можно вертеть, как захочется? Но пока он не сделал ни одной попытки «повертеть» Севкой. Он даже не особо старался произвести на Фокина хорошее впечатление: кричал при первой встрече, психовал и вообще вел себя как идиот, а не как уверенный в себе человек.

В общем, что-то не то с этим банкиром, а что – Сева не мог понять.

– Удалось, – повторил Фокин и достал из кармана кольцо с топазом. – Скажите, Александр Петрович, это кольцо вашей жены?

Говорухин бросил беглый взгляд на топаз, и на его лице промелькнуло брезгливое выражение.

– Моя жена не носила такие дешевые украшения, – с ноткой высокомерия заявил он. – Жанна предпочитала вообще ничего не носить, если бриллианты, сапфиры и изумруды были не к месту.

Севка хотел сунуть кольцо обратно в карман, но Александр Петрович вдруг нахмурился и сказал:

– Впрочем, постойте… – Он взял кольцо, поднес к глазам и, близоруко прищурившись, начал его рассматривать. Какое-то замешательство промелькнуло в его глазах. Замешательство и испуг – Севка отчетливо это увидел.

– Где вы взяли это кольцо? – севшим голосом спросил Говорухин.

– На месте преступления, – пояснил Фокин, внимательно наблюдая за реакцией банкира. – Оно лежало в ванной, на раковине. Кто-то мыл руки, снял его, а надеть забыл. Очевидно, оперативники не заметили кольца, потому что оно лежало за краном.

– Да! – с излишней горячностью вдруг воскликнул Александр Петрович. – Да, это кольцо моей жены! Точно! Кто-то подарил ей его на день рождения… Но Жанна почти не носила его, поэтому я не сразу узнал.

Что-то не то происходило с банкиром. Он врал за собственные деньги, путал Севку, сбивал с правильного пути, а зачем, если хотел доказать свою невиновность? Зачем, если он был действительно чист?

Зачем?!

Севка побарабанил пальцами по столу, раздумывая, стоит ли продолжать разговор, рискуя получить порцию вранья, которое окончательно его запутает.

– Я заберу кольцо? – спросил Говорухин, быстро сунув улику в карман.

Фокин пожал плечами. Никаких полномочий изымать кольцо у него не было.

Лицо у Говорухина стало слишком бледным, а сигарета в пальцах мелко тряслась.

Севка все же решился продолжить беседу, причем в довольно агрессивной манере. А пусть не держит его за лоха, пусть или говорит правду, или забирает свои деньги и бежит к «прикормленным» сыщикам, которые за бабло будут верить его вранью.

– Ночью это кольцо искал какой-то здоровенный тип. Он залез в опечатанную квартиру, долго рыскал в ванной, а потом стрелял в меня и моего напарника. Кто это мог быть, как вы думаете?

– Н-не знаю, – подавился ответом Александр Петрович и с такой силой ткнул в пепельницу сигарету, что обжег пальцы. – Нет, я правда не знаю! Я… к этой бабке долбаной только один раз заезжал, когда ей семьдесят пять исполнилось!

На этот раз Фокин ему поверил.

– У вашей жены был любовник?

– Нет, – жестко сказал Говорухин. – Нет, нет и нет. Она не из таких. Не из тех, кто может юлить, обманывать и жить двойной жизнью. Она любила меня. Это я ее не любил, а она без меня жить не могла!

Севка решил, что и этому можно поверить.

– Вы знали, что ваша жена беременна?

На лице Говорухина отразилась паника, которую он даже не попытался скрыть.

– Вы и до этого докопались?

– Отвечайте на мой вопрос.

– Да, знал. Но срок был совсем небольшой и…

Что «и», Александр Петрович не договорил, закурив новую сигарету.

– Вам известно, что Жанна собиралась участвовать в соревнованиях стритрейсеров?

В этот раз на лице банкира отразилось такое искреннее недоумение, что Фокин нисколько не засомневался в искренности его ответа.

– Это те, кто гоняет по улицам, игнорируя правила? – переспросил он. – Бред. Жанна никогда не любила экстремальные развлечения, да и водила она не очень…

– Три месяца назад ваша жена наняла инструктора по экстремальному вождению, и за короткое время сделала большие успехи.

– Бред, – повторил Говорухин. – Впрочем…

Опять «впрочем», тоскливо подумал Севка. Сил нет от непредсказуемости и неоднозначности его ответов. То так, то сяк, то эдак, то разэдак, а впрочем, может быть, и не так.

– Впрочем, как раз три месяца назад она попросила у меня «Порш». Я думал, так, баловство, и купил. А вы точно знаете, что…

– Точно, – перебил его Севка. – Ваша жена совершенно точно собиралась участвовать в уличных гонках, а вот участвовала ли, мне еще предстоит узнать.

– У вас все? – Говорухин встал.

Было впечатление, что он хочет побыстрее удрать.

– Думаю, да, – кивнул Севка.

– Скажите… у меня есть шансы выпутаться из этой истории?

– Шансы всегда есть. В особенности если вы не будете мне врать.

«Намек» так смутил банкира, что на его щеках вспыхнули алые пятна.

– Я… я говорю вам правду, – пробормотал он, хватаясь за ручку двери.

«Не всю!» – раздраженно подумал Севка.

Банкир ушел, нет – сбежал, оставив после себя сигаретный дым и ощущение паники, которое просто вибрировало в воздухе.

Фокин налил себе из кофеварки остывший кофе и вышел на балкон. Этот огромный балкон на восьмом этаже – с пальмой в кадке и плетеным креслом-качалкой в центре, – являлся главной гордостью Севки. Балкон по площади раз в восемь превосходил маленький кабинет, и Сева видел в этом особый шик преобладания приятного над полезным.

Севка развалился в кресле-качалке, с наслаждением закурив Шуркину сигаретку вприкуску с крепким, несладким кофе.

В небе носились птицы и медленно плыли белесые, рваные облака.

Жизнь казалась вполне сносной, учитывая полный сейф денег и наличие интересной работы.

Можно даже устроить кастинг.

У Севки Фокина было две мечты: хорошая секретарша и красивая машина. То есть наоборот.

Фокин всегда путал, что должно быть хорошим, а что красивым. Конечно, хотелось совместить два этих качества в обеих мечтах, но он об этом и… не мечтал. Он был уверен, что это чересчур дорого. Ему казалось, что такую райскую жизнь нужно отложить на потом, а пока довольствоваться чем-то одним – хорошим, а чем-то другим – красивым.

Затянувшись вкусным дымом и отхлебнув густого, горьковатого кофе, Севка набрал по мобильному «Доску объявлений».

– Девушка, – тоном «распальцованного пацана» обратился он к оператору, – мне нужно дать объявление. Текст такой: «Каждый вечер по адресу Плановая, одиннадцать, офис сто первый, проводится кастинг секретарш для частного детектива Фокина. Приглашаются девушки эффектной внешности, желательно блондинки».

– Принято, – отчеканила оператор и положила трубку.

– «Принято!» – передразнил ее Севка, и тут же телефон в его руке завибрировал, высветив на дисплее «Шуба».

– Здорово, – ответил Фокин. – Как жизнь инструкторская? На встречную не заносит?

– Ты почему ключ в почтовый ящик не бросил? – устало спросила Шурка. – У меня сегодня короткий день, я вернулась домой, а в квартиру попасть не могу.

– Блин! – стукнул себя по лбу Севка. – Забыл. А у тебя что, один ключ?

– Два. Но свой я как раз сегодня потеряла.

Это могла быть тонкая манипуляция со стороны Шубы, чтобы он и сегодня заехал к ней, но могло оказаться и правдой.

Фокин промычал что-то невразумительное в ответ. Сегодня он хотел ночевать дома, один.

– Ключ я уже отыскала, можешь не заезжать, – сказала Шуба, и Севка не удержался от облегченного вздоха. – Но я, собственно, не за этим звоню.

– А зачем? – лениво спросил Севка, затянувшись сигаретой и почувствовав себя молодым и свободным от обязательств. – Зачем ты звонишь, Шуба?!

– Хочешь поучаствовать в уличных гонках с той командой, в которой гоняла Жанна Говорухина?

– Хочу! – подскочил Севка, пролив кофе себе на грудь. – А что, можно?!

– Можно, – вздохнула Шуба. – Я договорилась по своим каналам. Сегодня в час ночи приезжай на Центральную площадь, оттуда старт.

– Стой, Шуба! – заорал Севка, чувствуя, что она готова нажать отбой. – А на чем мы гонять-то будем?! У меня древняя «девятка», у тебя старая «Тойота», разве на таких колымагах со стритрейсерами гоняют?!

– Я одолжила у своего знакомого «Астон Мартин», так что оставь свою «девятку» на стоянке, – сказала Шуба и отрубилась.

Вот как. Оказывается, у боевой подруги и «своего парня» существует некий знакомый, который запросто может одолжить ей на ночь крутую спортивку стоимостью около сотни тысяч баксов… Вот как!

Севка почувствовал себя уязвленным и оскорбленным в своих лучших дружеских чувствах.

Значит, от него чесноком воняет, а у кого-то «Астон Мартинов» полный гараж!

Севка выплеснул остатки кофе в кадку с пальмой, а сигарету самым бессовестным образом выбросил за перила балкона.

Он был зол. Нет, он был в ярости!

Фокин бросился к сейфу и выгреб из него всю розовую наличность. Пожалуй, этого хватит на какой-нибудь болид вызывающе-глупого желтого цвета. И пусть он потом с голоду сдохнет, но от него больше не будет вонять чесноком, даже если он сожрет его килограмм. От денежных мужиков ничем никогда не воняет, кроме денег.

Пачки евро вываливались из рук, потому что никуда не входили – ни в карманы, ни за пазуху, ни в борсетку. Пожалуй, тут хватит не на «какой-нибудь» болид, а на о-очень приличную машину!

Правда, тогда любыми правдами и неправдами придется доказывать, что Говорухин не убивал жену.

Севка присел на корточки, собирая рассыпавшиеся пачки евро. Дверь неожиданно распахнулась, в комнату ввалился Лаврухин.

Длинным свистом Вася обозначил, как поразило его увиденное.

– Стучаться надо, – проворчал Фокин, запихивая деньги обратно в сейф.

Вася снова свистнул и, присев, заглянул в сейф.

– Не свисти! – буркнул Севка, закрывая металлическую дверцу на кодовый замок. Обойдется он без нового авто. Шуба будет любить его и без машины, и без квартиры, и вонючего – любого. – Не свисти! – прикрикнул он на Лаврухина, который вздумал с помощью свиста исполнить марш Мендельсона.

– А то что, денег не будет? – усмехнулся Лаврухин, нагло усаживаясь в Севкино «директорское» кресло. Без милицейской формы Вася выглядел лет на пять моложе.

– Как отпуск? – с усмешкой поинтересовался у него Севка.

– Хреново, – помрачнел Вася. – Твоими и тещиными стараниями.

– Кто хуже, я или теща? – усмехнулся Севка.

– Ты! У тещи на даче в меня хоть из пистолета не палят! Меня там только пилят, кормят и работать заставляют. Впрочем, так, как ты, меня даже теща не припахивает. Сегодня полдня на гайцов угробил! И все бесплатно, заметь, бесплатно! – Вася выразительно посмотрел на сейф. – Совсем бесплатно, – горестно вздохнул он.

– Не тяни, Вася, кота за хвост. Выкладывай, что удалось узнать. Помнишь наш уговор о взаимовыручке?

– Вот про кота мне и удалось узнать, – хмыкнул Вася.

– В смысле?

– В городе есть две тусни стритрейсеров. Одна – так себе, ничего особенного, кучка изголодавшихся по острым ощущениям обывателей среднего возраста. Они гоняют в основном за городом на короткие дистанции и никому не мешают. А вот вторая тусня – молодые, оторванные, «без тормозов» гонщики. У гайцов от них основная головная боль. Они устраивают гонки почти каждую ночь, и каждый раз неизвестно в какой части города. Так вот, самый авторитетный гонщик в этой команде – Кот. Носится как дьявол. Среди гайцов даже есть уговор – его не трогать, себе дороже. Он меньше ста пятидесяти даже за хлебом не ездит, а на гонках летает со сверхзвуковой скоростью. Такого преследовать – или себя угробить, или других подвергнуть опасности. Но водит он, кстати, как бог. За десять лет ни одной аварии.

– Кот – это кличка?

– Вроде того. Его зовут Гриша Котов. Двадцать восемь лет, судимостей нет, приводов тоже. Именно в его команде и гоняла Жанна Говорухина. Она участвовала всего в двух гонках, приходила второй и третьей. Это очень неплохой результат для новичка.

– Отлично, – потер руки Севка. – Просто отлично! Вот что, Вася, ты езжай пока к теще, ешь, пей, сорняки дергай, а в час ночи я жду тебя на Центральной площади. Будем участвовать в гонялках этого Кота. Поедешь ты, моя знакомая Шуба и я.

– Что?! – подскочил Вася. – Ты… ты… ты…

– Прием, Вася! Слышу тебя хорошо! Что скажешь?!

– Сволочь ты, Фокин! Я в отпуске или где?!

– Или где, – похлопал его по плечу Севка. – Или где, Вася! Взаимовыручка – дело хлопотное и ответственное. Я для тебя чеснок жрал?! Жрал. Треники мерзкие надевал?! Надевал. Перед девками красивыми уродом выглядел?! Выглядел! Теперь твоя очередь, Вася!

– Ну зачем вам я?! – чуть не плача, простонал Лаврухин. – Гоняйте вдвоем со своей «дубленкой»! А я вам зачем?!

– Ты у нас представитель закона, Вася, – серьезно объяснил Сева. – Если что – отмажешь. Вместо пропуска у нас будешь! – Севка опять хотел похлопать Лаврухина по плечу, но тот извернулся и пулей вылетел из кабинета.

Фокин так и не понял – приедет он на Центральную площадь или у Лаврухина окончательно сдали нервы и кончилось терпение.

– Я тебе сколько дел помог раскрыть?! – открыв дверь, заорал Севка. – Ограбление коллекционера, помнишь?! А маньяка, который молотком по голове старушек бил?! А убийство почтальона?!

Существовало еще очень много моментов, которыми можно было компостировать Лаврухину мозги и давить на его совесть, но Севка услышал, как в коридоре закрылись двери лифта.

– А клофелинщицы?! – напоследок проорал Фокин. – Да если б не я, ты, Вася, еще бы лет пять в младших лейтенантах ходил!

– Дай денег на такси, сволочь, – откуда-то из-за угла тихо попросил Лаврухин. – Я что, из семейного бюджета должен на твои дела тратиться?

Севка выглянул в коридор, но Лаврухина не увидел.

– Я с тебя деньги брал? – спросил он у гулкого коридора.

– Бра-ал?! – укоризненно откликнулось эхо.

Судя по тому, что Вася ничего не ответил, его совесть боролась с мелкой корыстью.

Севка закрыл дверь, решив остаток дня посвятить размышлениям.

Размышлять Фокин не любил, но это была необходимая часть его работы, и время от времени приходилось это делать. Чтобы стимулировать нелегкий процесс, Севка ходил из угла в угол тесного кабинета, а если мысль заходила в тупик, то захватывал еще и балкон, увеличивая ширину шага и траекторию движения.

Итак, он имеет полный сейф денег.

Итак, он очень хочет их получить.

Для этого нужно доказать, что банкир Говорухин не убивал свою жену Жанну.

В пользу банкира говорит то, что он все-таки был на могиле своего друга. Он пил там коньяк, курил дорогие, особенные сигареты и угощал этими же удовольствиями покойника. Вот только точно ли это происходило в момент убийства его жены и являлось ли алиби?! На этот вопрос мог ответить только Денис Полыханов или свидетели, которых обещал поискать папаня.

Не в пользу банкира говорила заваруха с кольцом.

Что это такое – то «моя жена такие дешевки не носит», то «постойте, это ее кольцо, можно я его заберу»?

Нет, тут что-то не то…

Или это кольцо не Жанны, или это кольцо Жанны. Третьего не дано.

Мысль зашла в тупик, и Севка выскочил на балкон.

Если это кольцо Жанны, то зачем за ним приходил тип с явно криминальными наклонностями, учитывая, как резво и не раздумывая он начал палить из пистолета? Или амбал приходил не за кольцом?

Мысль снова зашла в тупик.

Версию, что ночной посетитель приходил не за кольцом, а за чем-то другим, Севка решил не рассматривать, так как она усложняла и без того трудный процесс размышлений.

Но тогда кому звонил этот тип, обеспокоенный тем, что не нашел кольца? Значит, в этой истории есть кто-то еще?..

Значит, в этой истории есть кто-то еще. Других выводов не напрашивалось.

А если это кольцо не Жанны, а «кого-то еще», то почему Говорухин так хочет, чтобы Севка думал, что это кольцо Жанны? Каким образом это может быть банкиру на руку?..

Мозги скрипели, как несмазанные, неповоротливые жернова.

Севка заскочил в кабинет, сел за стол и попытался записать все события этого дела, выстроив их хоть в каком-нибудь логическом порядке.

Писать он не любил еще больше, чем размышлять, поэтому через две минуты заснул, уронив на стол голову и зажав в руке ручку.

Ему приснилась Шуба с восхитительно большим бюстом, длиннющими ногами и белокурыми волосами.

– Я беру тебя в секретарши, беру! – тянул к ней руки Севка, но Шурка пятилась от него, и Севка понимал, что в нем что-то не так, и что такая, новая, шикарная Шуба никогда не пойдет к нему в секретарши, а уж тем более не будет любить его бескорыстно и вечно…

Центральная площадь находилась возле Центрального рынка.

Вот за что Фокин любил свою «малую» подмосковную родину, так это за то, что здесь не было столичной изнурительной суеты, бесконечных пробок, но и провинциальной оторванности не ощущалось. Надо тебе в Большой – час, и ты в Большом театре на премьере «маленьких лебедей». Надо по Арбату прогуляться – час, и ты на Арбате туда-сюда шлындаешь. Правда, ни разу Севке почему-то не понадобилось ни на премьеру в Большой, ни на Арбат туда-сюда погулять. Но близостью к столице Севка гордился. Более того, он чувствовал себя столичным сыщиком, и это прибавляло ему веса в собственных глазах.

Красный «Астон Мартин» Фокин увидел издалека. Среди припаркованных полукругом машин это был самый крутой болид. Перед машинами толпился народ. Парни и девицы самого тусовочного и неформального вида курили и что-то бурно обсуждали.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Фокин нырнул в «Астон Мартин». Шуба сидела на водительском месте, положив руки в кожаных перчатках на руль. Не отрывая взгляд от компании стритрейсеров, она только кивнула, когда Севка ввалился в тесный и низкий салон.

– Мне не нравятся такие знакомые, которые дают покататься дорогие машины, – признался Фокин.

– А какие знакомые тебе нравятся? – хмыкнула Шуба.

– Никакие. Ты подумала, чем будешь расплачиваться, если вдруг поцарапаешь эту тачку?

– А ты мне поможешь, – весело подмигнула Фокину Шуба. – Ты ведь теперь у нас при деньгах?

– При деньгах, при деньгах, – раздался сзади голос Лаврухина. – Да еще при каких!!!

Севка обернулся и увидел скрючившегося Васю. Места на заднем сиденье было так мало, что там могла поместиться разве что дамская сумочка, но длинный Лаврухин втиснулся в узкое пространство, согнувшись пополам, словно складной зонтик.

– У этого хмыря сейф еврами забит, а он на дорожные расходы мне жмотится, – продолжил Лаврухин разоблачительную речь.

– Вася! Ты ли это?! Вот не ожидал! – обрадовался Севка.

– Я тоже не ожидал. Хотел спать лечь, да ноги сами сюда принесли. Потихоньку из дома вышел и… – Вася махнул рукой, обозначая безнадежную тупость своего поведения. – Если жена ночью проснется, все. Конец семейной жизни. Ничем не отбрешусь. А если теща узнает… – Вася снова махнул рукой. – То тогда и просто жизни конец.

Севка громко захохотал.

– Значит, так, мальчишки, – вмешалась Шурка. – Слушаем меня. Сейчас состоится заезд, но не на четыреста два метра, как обычно, а километров на пять, до памятника Гагарину. Ехать можно любым путем. Этот вид гонок включает в себя элементы городского ориентирования, поэтому первым придет не только самый быстрый, но и самый умный – то есть тот, кто выберет оптимальный маршрут. На победителя сделаны ставки. Если мы придем первыми, то заработаем тысячу долларов. Но, насколько я понимаю, нам нужно не столько победить, сколько поговорить с кем-нибудь о Говорухиной?

– Правильно понимаешь, – подтвердил Севка. – Но победить тоже было бы неплохо. С победителями разговаривают с большей охотой.

– Старт через минуту. Видите, все рассаживаются по машинам? – Шуба кивнула на гонщиков, которые, спешно отбрасывая сигареты, решительно направлялись к машинам.

Участников было не меньше пятнадцати, насколько успел заметить Севка. Из всей компании в машину не сел только высокий парень в кожаной куртке и бейсболке с таким длинным козырьком, что он полностью закрывал лицо.

– Это Гриша Котов, Кот, – пояснила Шуба. – Он предводитель всей этой банды, но сегодня не гоняет, будет стартером.

– Все-то ты знаешь, – недовольно проворчал Севка. Осведомленность Шубы в деле, которым должен заниматься он, его раздражала. – А это кто? – не удержался он от вопроса, увидев, что к парню в бейсболке подошла девушка с гривой рыжих волос. У Севки дыхание перехватило от ее грации и красоты. Девица была высоченная, породистая и казалось сильной, как дикая лошадь. Вот такую бы он взял в секретарши…

– Кто это?! – повторил Фокин, даже не пытаясь скрыть своего восхищения.

– Вероника Котова. Заядлая гонщица. Редко приходит второй.

– Жена Кота? – сглотнул слюну Сева.

– Сестра. Успокойся, Фокин. Она любит высоких и стабильно богатых мужиков, чего о тебе не скажешь.

Лаврухин сзади омерзительно хрюкнул.

– Чего обо всех нас не скажешь, – огрызнулся Фокин.

Перекинувшись парой фраз с братом, Вероника стремительным легким шагом подошла к голубой «Ауди ТТ» и, махнув на прощанье Коту рукой, скрылась в миниатюрном салоне. Севка живо представил, как она размещает там длинные ноги на шпильках, как откидывает на спину рыжую гриву, как заводит движок, как кладет руки на руль, жмет на газ… Такие эротичные фантазии Севку в жизни не посещали, поэтому он не заметил, как все машины выстроились в ряд перед стартовой линией, нарисованной на асфальте.

Кот встал сбоку с поднятой вверх рукой. Движки ревели, готовые по взмаху этой руки унести машины к заветной цели.

– Это только с виду машинки скромненькие, – пояснила Шуба. – На самом деле они нафаршированные, как помидоры черной икрой…

Кот резко опустил руку вниз.

Голубая «Ауди» сорвалась с места первой. Севку вжало в кресло так, будто на грудь ему кинули мешок с песком. И именно в этот момент – момент старта, – когда колеса еще бешено шлифовали асфальт, пытаясь придать машине сцепление с ним и толкнуть ее наконец вперед, Севкин взгляд случайно упал на ноги Кота.

– Ботинки! – заорал он. – Лаврухин, посмотри на его ботинки!

– А-а… – неопределенно выразился Лаврухин, которого на старте пришпилило к креслу, как бабочку к картонке гербария. – О-о… – Лаврухин затих, и было непонятно, успел он заметить, во что обут Кот, или нет.

Севке тоже говорить расхотелось. И делать открытия расхотелось. К чему открытия, если жизнь повисла на волоске?.. Из всех желаний осталось только одно: выжить в этом «полете чокнутого шмеля», как обозначил для себя эту гонку Севка. Столбы, заборы, дома, киоски и другие машины пролетали мимо на такой скорости, что Севка физически ощущал разрушительную силу удара, если Шуба, не дай бог, не отработает рулем каждый миллиметр габаритов всех этих препятствий.

– Сбавь скорость, – попросил он Шурку.

– Зачем?

– Я жить хочу.

– Зачем?

Севка не нашелся, что ответить на этот вопрос.

– Мы не туда едем, – вдруг подал голос Вася.

– В смысле? – не поняла Шуба.

– Памятник Гагарину находится в противоположной части города.

– Ты что-то путаешь, Гагарин в обнимку с ракетой стоит у южного выезда из города, – не отрывая глаз от дороги, возразила Лаврухину Шуба.

– У Северного, – тихо, но твердо сказал Вася.

– У Южного!

– Не отвлекай ее! – заорал на Лаврухина Фокин. – Если мы на такой скорости влетим в столб, то… то от столба ничего не останется!

– У Северного, – упрямо повторил Вася.

– У Северного выезда стоит памятник колхознику и колхознице! – заорала Шурка.

– Я участковый, я лучше знаю, – с невиданным упрямством уперся Вася.

– А я водитель с десятилетним стажем! Я этот город вдоль и поперек исколесила!!! – завопила Шуба.

– Тогда почему нам по пути не попалось ни одной машины стритрейсеров? – ехидно поинтересовался Лаврухин.

Торможение было страшным. Севку швырнуло вперед, и, если бы не ремень безопасности, он вылетел бы через лобовое стекло. Завоняло паленой резиной и еще чем-то – кажется, Шуркиным потом.

– У Северного выезда стоят колхозник и колхозница, – без прежней уверенности повторила Шуба.

– Гагарина, по-моему, вообще давно снесли, – переведя дух, поделился своими соображениями Севка.

– Это Феликса Эдмундовича снесли, а Гагарина, наоборот, реставрировали, – отозвался Лаврухин, который отчего-то оказался на полу.

Шуба сделала «полицейский разворот» и, втопив педаль газа в пол, помчалась в обратном направлении.

– Ты куда? – спросил Севка.

– Куда получится, – огрызнулась Шурка, прибавив газу.

Фокин почувствовал, как щеки вжимаются в череп, а коренные зубы давят на глаза.

Лаврухин сзади начал громко икать.

Лицо у Шубы стало злым и сосредоточенным. Она вдруг опять резко затормозила, развернулась через двойную сплошную и полетела в обратном направлении.

– Шуба! – заорал Фокин. – Я чувствую себя идиотом! Что ты делаешь?!

– Я перепутала. Нам нужен памятник не Гагарину, а Чкалову. Я всегда путаю Астрахань с Арзамасом, а Чкалова с Гагариным.

– А Ницше с Кафкой ты не путаешь?! – завизжал Севка. – Куда ты прешь?! Чкалов стоит в парке Кирова! Подожди, нет, он стоит на площади Котовского!

– Он стоит возле кинотеатра «Аврора», – бесстрастно ответила Шуба, на скорости сто пятьдесят уворачиваясь от гужевой повозки, на которой по ночам катались влюбленные.

– У «Авроры» стоит скульптура папы Карло и Буратино, – сквозь зубы процедил Фокин. – Я частный детектив, я этот город как свои пять пальцев знаю.

– Братцы! – икнул сзади Лаврухин. – А давайте в другую игру поиграем. Что-то эта мне надоела…

Шуба, по-мужски поиграв желваками, взяла резко влево и помчалась дворами, ныряя в темные арки и проскакивая между мусорными контейнерами.

Севка закрыл глаза, чтобы не смотреть смерти в лицо. В кармане уже несколько минут вибрировал мобильный, но разговаривать ни с кем ни о чем не хотелось. Мобильник заглох, но через секунду завибрировал снова.

– Вот я не понимаю, – сказал Вася, которого продолжала мучить икота, – если нам нужно просто поговорить со стритрейсерами о Говорухиной, зачем участвовать в этих чертовых гонках?!

– Никто тебе слова не скажет о члене команды, если ты сам не гонщик, – пояснила Шурка. – После гонок обычно происходит разбор полетов, вот и поговорим.

– Алло! – выхватил Севка из кармана трубку. – Говорите быстрее, пока я жив.

Минуту он слушал собеседника, чувствуя холод в животе, тяжесть на сердце и ощущая всю дикость и невероятность догадки, которая осенила его при словах, прозвучавших в трубке.

– Хорошо, – ответил Сева и, сунув телефон в карман, подул на руку, словно обжегся. – Говорухин приказал прекратить расследование, – пояснил Севка. – Он собирается идти в полицию, чтобы написать явку с повинной.

– Вон! Вон Гагарин у «Авроры»! – завопил Вася, тыча в окно пальцем. – И ракета при нем! И, блин, улыбка!

– Черт, – чертыхнулась Шуба, – всегда путала «Аврору» с южным выездом из города.

Севка тупо смотрел, как на них стремительно летит памятник, – Гагарин ли, Чкалов, Феликс Эдмундович, папа Карло и Буратино, – плевать, если врубиться в такую махину на такой скорости. А ведь главное, помирать обидно как раз тогда, когда он обо всем догадался, все понял и так мгновенно и правильно разложил все по пресловутым полочкам…

– Тормози!!! – заорал Вася. – Тормози, Дубленочка-а-а-а!!!

Шурка затормозила, но чуть позже, чем требовалось, чтобы остановиться точно у постамента с возложенными на него гвоздиками. Экстрима добавил «лежачий полицейский», который заботливо ограждал пешеходную зону от лихих водителей. Наскочив на препятствие, «Астон Мартин» взмыл в воздух и, пролетев несколько метров, вписался в центр скульптурной композиции, попав между Гагариным и ракетой. Машинка застряла на высоте второго этажа с крутящимися колесами. Если бы не ремни и не подушка безопасности, которая едва не выбила Севке зубы…

Откуда-то снизу раздались аплодисменты и крики.

– Поздравляю, мы пришли не последними, – выдохнула в подушку Шуба и уточнила: – Все живы?

Фокин оглянулся и увидел бездыханного Васю. Лоб Лаврухина наискосок пересекала большая царапина.

– Участкового грохнула, – злорадно сообщил он Шурке. – Эй! – потряс Сева Лаврухина за плечо. Машина так прочно сидела в ловушке, что от тряски даже не закачалась. – Эй, Вася! Черт, он головой сильно ударился, как бы лампочку не стряхнул…

– Теперь здесь будет памятник Лаврухину, – вздохнула Шуба и, глянув вниз, обрадовалась: – Смотри, ребята нам лестницу тащат!

Посмотрев в окно, Севка увидел, как двое парней пристраивают к Гагарину длинную лестницу.

– Мы какими по счету пришли? – свесившись из окна, крикнула Шурка.

– Третьими! – ответил светловолосый парень. – Вам полагается маленький приз – тысяча рублей!

– На каждого? – уточнил Севка.

– А сколько вас? – спросил парень.

– Двое и один труп.

– Труп не считается, – захохотал парень. – Трупам вознаграждение не полагается!

– Я не труп! Я раненый! – заорал Вася и первым катапультировался из машины, перемахнув через голову Севки и спустившись по лестнице с ловкостью обезьяны.

– Ты больше не занимаешься делом Говорухина? – тихо спросила Шуба.

– Занимаюсь, – твердо ответил Севка. – Если Говорухин сядет, то настоящий убийца останется на свободе. Я не могу этого допустить.

– Но ведь… – Шуба еще говорила что-то, но Фокин уже спускался по лестнице. Он не любил, когда женщины лезли в его дела, даже если этой женщиной была Шуба. Поучаствовала немного, помогла, и хватит. Дальше он сам разберется.

– Вот, – подскочил к нему Вася, – вот наша тысяча рублей!

– Оставь себе на такси, – отмахнулся Фокин, подавая Шурке руку и помогая спуститься.

– В стритрейсеры, что ли, податься? – мечтательно произнес Вася, поглаживая царапину на лбу. – Пять минут страха и такие деньги!

– Подайся, – согласился Севка. – Только штаны сначала смени.

– Гад, – огрызнулся Вася. – Я гораздо меньше тебя обос… испугался!

– Мальчики, вы хотели поговорить с кем-нибудь о Говорухиной, – напомнила Шуба, кивнув на группу стритрейсеров, фотографировавших скульптурную композицию с застрявшим в ней «Астон Мартином».

Севка огляделся. Голубая «аудюха», судя по положению возле финишной линии, пришла первой. Рыжая грива волос Вероники Котовой, мелькала среди стритрейсеров, возвышаясь над всеми на полголовы. Наконец Котова отошла в сторонку, коротко переговорила с кем-то по телефону и поспешно нырнула в свою симпатичную маленькую «коробчонку». «Ауди ТТ» с визгом колес рванула с места и скрылась за поворотом.

– Не надо ни с кем говорить, – жестко отрезал Севка. – Кажется, я и так все понял.

– Что – все?! – вылупился на него Вася.

– Все! – Севка развернулся и бросился к дороге.

Конечно, нужно было помочь Шубе снять с памятника машину, нужно было вызвать спасателей, эвакуатор и кого там еще принято вызывать, когда застреваешь на высоте второго этажа в скульптурной композиции, но Севка очень торопился.

Он вскинул на бегу руку, ловя проезжающее мимо такси.

– Я вспомнил! – догнал Севку Лаврухин. – Я вспомнил, где видел точно такие же ботинки, как у Кота!

– Отвали, Лаврухин!

Такси, не останавливаясь, пронеслось мимо.

– В рыжих «казаках» был тот парень, который стрелял в нас! – Лаврухин вцепился Севке в плечо. – В нас стрелял Кот, Фокин! Кот в нас стрелял! У него размер, наверное, сорок восьмой, вторых таких лаптей по всей стране не найдешь! Ты понимаешь, что это значит?!

– Да отвали ты! – Севка раздраженно скинул руку Лаврухина со своего плеча.

– Это Кот убил Говорухину! – завопил Вася.

– Вася, ты в отпуске? Вот и иди в свой отпуск! Это мое дело, кто убил Говорухину, мое! – Севка быстро пошел вдоль дороги, высматривая такси, но Вася увязался за ним, припустив аллюром чуть сбоку.

– Ага! Как «узнай-разузнай-пробей», так Вася не в отпуске! – закричал он возмущенно. – А как плоды моих трудов пожинать, так «Вася, иди в отпуск!»

– Иди, Вася, иди… – отмахнулся от него Севка.

Такси все же остановилось – старый, раздолбанный «жигуль», плюющийся черным дымом. Фокин нырнул в провонявший бензином салон и захлопнул у Лаврухина перед носом дверь.

– Я с тобой! – Вася схватился за ручку двери и побежал за тронувшейся машиной. – Я тоже хочу повязать убийцу! Я…

– Гони! – приказал Севка пожилому водиле, и тот с азартом нажал на газ.

Лаврухин отцепился от двери и едва не упал, перебирая ногами.

– Сучара ты! – заорал он. – Еще сунься ко мне! Еще попроси что-нибудь! Я тебя знаешь куда пошлю, вонючка чесночная?!

– Отвезите меня в Пичужкино. Дом двадцать один, – попросил Севка водителя.

– Крутой райончик! – присвистнул тот. – И очень отдаленный. Двойную таксу возьму.

– Возьмешь, возьмешь, если доедешь на своей колымаге, – усмехнулся Фокин, жалея, что нет времени забрать со стоянки свою «девятку». Свои колеса дали бы ему большую свободу передвижения и независимость от водительского мастерства таких вот усталых пожилых таксистов.

Севка достал из кармана мобильный и набрал Говорухина. Сброс, сброс, опять сброс, но Фокин проявил упрямство, он набирал номер снова и снова.

– Слушаю! – наконец раздраженно выкрикнул в трубку Александр Петрович. – Что надо?!

– Я надеюсь, Александр Петрович, вы еще не наделали глупостей? – ласково пропел Севка.

– Зачем вы звоните? – с еще большим раздражением спросил Говорухин. – Я же приказал вам забыть про мое дело!

Он «приказал»… Севку слегка передернуло от этой формулировки, но ласкового тона он не изменил.

– Если вы напишете явку с повинной, это будет непростительной глупостью. Подумайте хорошенько, Александр Петрович. За убийство беременной жены вам дадут самое меньшее лет пятнадцать. И никакие деньги и адвокаты не помогут! Неужели вам охота сидеть за чужое преступление пятнадцать лет?!

– Слышь ты, сыщик, – зашипел Говорухин, – я тебе что сказал делать? Отстать от меня! Деньги можешь оставить себе! Но если ты хоть шаг еще сделаешь в этом расследовании, я размажу тебя как таракана! – Говорухин отключился, а Севка хмыкнул.

То «я без тебя погиб», то – «размажу как таракана, если хоть шаг сделаешь в этом расследовании»…

Значит, он на верном пути. Значит, прав в своей невероятной, но очень простой догадке. Каким же идиотом он оказался, пойдя на поводу у Лаврухина и допуская только ту версию, что любовник мог быть лишь у Жанны… Сейчас наступала фаза работы, которую он больше всего любил, – активные действия. Мозговой штурм, слава богу, уже позади, и, если честно, Севке за него было немного стыдно. Как он мог сразу не понять очевидного? Сразу – как только Говорухин схватил кольцо и начал нести ерунду про свою забывчивость?! И чего ради этот богатый, зарвавшийся и слегка престарелый плейбой Говорухин решил, что Севку можно как нанять за деньги, так и послать подальше?! Никогда еще Фокин не бросал расследование, когда финал был прозрачен, как аквариум с рыбками.

Пичужкино оказалось уютным коттеджным поселком, домов на двадцать, не больше. Таксист затормозил возле симпатичного домика-теремка, от фундамента до самой крыши затянутого густым плющом. Два окна на втором этаже светились приглушенным голубоватым светом.

Расплатившись с водителем, Севка обошел длинный, высокий забор, но, как водится у таких добротных заборов, никакой дырки, лазейки или просто дополнительной калитки, через которую можно было бы незаметно пробраться на территорию дома, в нем не обнаружилось. Фокин почесал затылок и почти признал свое поражение, но вдруг заметил высокое дерево, одна из веток которого нависала прямо над неприступным забором. Не раздумывая, Севка залез на дерево, забрался на заветную ветку и… сиганул с нее на зеленую лужайку возле домика-теремка.

Приземлился он мягко, как кот, и уже было поздравил себя с гениальным решением задачи, как вдруг заметил, что сидит в окружении трех огромных молчаливых доберманов, готовых порвать его в клочья при малейшем движении.

Севка знал – молчаливые собаки не шутят. В отличие от брехунов, они делают свое дело стремительно и без осечек. В лучшем случае намертво вцепляются в руку, в худшем – рвут горло. Заигрывать с ними бессмысленно, бежать от них – глупо.

Севка замер, не смея ни вздохнуть, ни выдохнуть. В голове навязчиво крутилась песня «Нас не догонят». Более дурацкого положения и более глупый репертуар трудно было представить. Кислорода катастрофически не хватало, и, наверное, поэтому в мозгу промелькнуло откуда-то полученное кинологическое познание: чтобы собака не укусила тебя, надо ее удивить.

– Гав! – жалобно гавкнул Севка.

Наверное, собаки действительно удивились, потому что не двинулись с места.

– Гав! Гав! – осмелел Севка и, встав на четвереньки, повилял задом так, словно у него вырос хвост.

Доберманы не шевелились. Они даже не дышали, высунув язык, что, по мнению Севки, было свойственно всем собакам. У них даже не блестели глаза в темноте, а короткие, обрубленные хвосты никак не выражали отношения к происходящему.

– Гав-гав-гав-гав! – выдав довольно скандальную тираду, Севка сделал несколько скачков на четвереньках в сторону дома.

Собаки не шелохнулись.

Заподозрив неладное, Фокин встал, подошел к одному из доберманов и потрепал его за ухом. Ухо оказалось холодным и гладким как мрамор.

– Тьфу, – в сердцах сплюнул Сева. В темноте он принял скульптурную композицию из трех собак за живых доберманов. – Идиотизм какой-то, – проворчал Фокин и, с досадой пнув мраморного пса ногой, направился к дому.

Возле ворот, немного наискосок, стояла знакомая голубая «Ауди ТТ». Было очевидно, что машину припарковали впопыхах, бросили небрежно, не заботясь о том, что под колесами оказался безупречный газон. Севка потрогал капот, он оказался теплым, а это означало только одно – рыжая красотка Вероника Котова примчалась сюда совсем недавно, опередив Фокина, может быть, минут на пять.

Парадная дверь была закрыта, впрочем, ни на что другое Севка и не рассчитывал. Обнаруживать свое присутствие Фокин пока что не собирался, поэтому, тяжело вздохнув, полез на балкон второго этажа, цепляясь за густой плющ. Пару раз он чуть не сорвался – плети оказались недостаточно прочными, – но в конце концов уцепился за перила, подтянулся и оказался на тесном балкончике, размер которого позволял только стоять, вытянувшись в струнку. Наверное, в этой миниатюрности присутствовал какой-то особый дизайнерский шик, как и в мраморных собаках, но Севка поклялся, что если когда-нибудь у него будет свой дом, то он будет без плюща, без скульптур и с нормальными балконами, где можно валяться в шезлонге, задрав на перила ноги.

Фокину фантастически повезло. Это оказалось окно гостиной, поэтому Севке не пришлось шататься по дому, рискуя быть пойманным и раздавленным, «как таракан». Легкие, полупрозрачные шторы позволяли видеть то, что там происходит, а приоткрытая дверь – слышать участников драматического спектакля.

Как и предполагал Севка, их было двое.

Александр Петрович сидел в глубоком кожаном кресле, на самом краешке, рискуя упасть при любом неловком движении. На нем был тот самый белый костюм, в котором он впервые явился к Севке, и тот же галстук, завязанный будто бы наспех, для проформы, а не для красоты и солидности.

Вероника Котова пружинисто, красиво и нервно расхаживала от камина к столу, безжалостно вонзая шпильки легких сапог в дорогой паркет. Безупречную прелесть ее лица искажала злоба, а для полноты образа ей не хватало хлыста, которым бы она время от времени хлестала мебель и самого Александра Петровича.

– Я не могу сейчас этого сделать, – тихо сказал Говорухин. – Неужели ты не понимаешь, я не могу… Какая женитьба? Какая свадьба? Жанну еще не похоронили… – Он схватился за голову и подергал себя за волосы, тронутые на висках благородной ранней сединой.

– Мне плевать, – чеканя шаги и слова, ответила Вероника. – Мне плевать, похоронили Жанну или нет. Ты обещал, что как только Жанна уберется из твоей жизни, мы поженимся. И вот ее нет, а ты опять пудришь мне мозги!

– Я под следствием! – заорал Говорухин. Он вскочил, поймал Веронику в охапку и выпалил ей в лицо: – Как ты не понимаешь? Я под следствием! У меня подписка о невыезде. Я без пяти минут зэк! Еще немного, и меня посадят лет на пятнадцать, а то и на двадцать, если признают двойное убийство, ведь Жанна была беременна. О какой свадьбе ты говоришь?!

– О нашей! – выкрикнула ему в ответ Вероника. – Я говорю о нашей свадьбе, которую ты обещаешь мне вот уже два с половиной года! Раньше ты отговаривался больной женой и ее папой, который тебе нужен для бизнеса, а теперь, когда ни жена, ни папа тебе не мешают, ты отговариваешься каким-то следствием и какой-то подпиской! Не хочу ничего слышать! Мне нужен штамп в паспорте. Неужели ты со своими деньгами и связями не можешь выйти сухим из воды?! Купить себе алиби?! Подкупить следствие?! Наконец, купить квартиру прокурору, чтобы тот пошевелил ластами и от тебя все отстали?!

– Не могу! – завопил Говорухин и потряс Веронику за плечи так, как мужья трясут своих непонимающих жен. – Я не могу никого подкупить, потому что я невиновен, и мне незачем это делать! Я не убивал Жанну! Не у-би-вал!!!

Вероника залепила ему хлесткую пощечину (все-таки не хватало ей хлыста!), выкрутилась из его цепких рук, подошла к камину и, глядя на беснующийся за стеклом огонь, тихо сказала:

– Ну хорошо, ты не хочешь защитить себя от обвинений в убийстве. Ты хочешь сесть в тюрьму лет на пятнадцать, а то и на двадцать. Но это не мешает тебе исполнить свое обещание и жениться на мне! Ты можешь заплатить загсу, и нас за несколько минут распишут!

– Зачем?! – уставился ей в спину Александр Петрович. – Зачем нам расписываться, если в ближайшее десятилетие мы все равно не будем жить вместе?

Вероника схватила с журнального столика вазу и запустила ее в Говорухина. Тот увернулся от увесистого снаряда, и ваза с грохотом разбилась о стену, оставив рваный след на шелковой обивке.

– Ты меня опозорил! – крикнула Котова, топнув ногой. – Ты опозорил меня перед родителями и родней!

– Сейчас не Средневековье, – мрачно отозвался Александр Петрович. – Нет ничего позорного в том, что у девушки есть любовник.

– Ах, вот как ты заговорил… А ведь знал, что у меня кавказские корни и никто никогда не позволит встречаться со мной просто так, поэтому сразу стал рассказывать сказки о скором разводе и красивой свадьбе!

– Молчать! – стукнул кулаком по столу Говорухин и вдруг заносился по комнате, дергая себя за галстук. – Лучше молчи, дорогая… Лучше молчи… А то… а то… Я же люблю тебя! – Он так резко остановился, словно налетел на невидимую стену. – Я очень тебя люблю, но жениться пока не могу. Дай мне время, дай мне, пожалуйста, время…

– Ты два с половиной года твердишь «дай мне время!». Я вру брату, сестрам, родителям, теткам и дядькам – всем на свете вру, что вот-вот распишусь со своим женихом. Родители в ярости, подруги надо мной смеются, ты унизил меня, растоптал, сделал своей игрушкой. Сколько времени, дорогой, нужно дать тебе сейчас, когда тебя вот-вот посадят, а я, опозоренная и беременная, останусь жить в этом городе?!

– Ты… тоже беременная?.. – Говорухин смертельно побледнел и схватился за сердце. – Нет, этого не может быть, это слишком… Я знаю точно, что этого не может быть! – завизжал он. – Не могут все бабы в городе быть беременны от меня одного!!

– Немедленно звони в загс, подключай все свои связи и деньги, чтобы нас завтра же расписали.

– Я… не могу… – Говорухин рухнул в кресло и, откинув голову на спинку, закрыл глаза. – И потом, какой загс… ночью?!

– Звони! – закричала Котова, тряхнув рыжей гривой. Севка поразился, как эта злющая стерва могла казаться ему идеалом женственности и красоты. – Звони! У тебя везде есть знакомые, которые ради тебя проснутся ночью и выполнят самые невероятные просьбы! Звони! Или я… я… – Вероника схватила с каминной полки баллончик с жидкостью для розжига камина. – Или я сожгу себя у тебя на глазах.

Говорухин медленно достал из кармана мобильный.

– Скажи, ты… правда беременна? – прошептал он.

– Да! – Котова поставила баллончик на полку, подскочила к Александру Петровичу, уселась ему на колени и несколько раз поцеловала в висок. – Да, дорогой, да, да, да, я беременна. Это выяснилось только сегодня, так что звони! – Она слишком быстро и слишком небрежно это сказала, чтобы слова ее оказались правдой. Говорухин это понял, поэтому захохотал.

– Ужас, – покачал он головой. – А я-то, дурак, собрался делать явку с повинной! А знаешь, почему?

– Почему, дорогой? – заглянула ему в глаза Вероника, настроение которой менялось как погода, подверженная циклоническим вихрям – то бурное ненастье, то яркое, безмятежное солнце. – В твоей явке с повинной есть какой-то экономический смысл? Убийца твоей жены пообещал заплатить тебе бешеные деньги, если ты возьмешь вину на себя и отсидишь за него? – Она поболтала ногами и поцеловала Говорухина в нос. – Или ты действительно зарубил жену, и теперь тебя мучают угрызения совести?

Говорухин столкнул Веронику с колен и решительно встал.

– Да, – с каменным лицом сказал он. – Меня мучают угрызения совести. И поэтому я пойду делать явку с повинной.

– Сначала мы с тобой распишемся, а потом ты пойдешь куда хочешь. Я поселюсь в этом доме, рожу тебе сына и… подожду тебя года три, если уж тебе так хочется посидеть в тюрьме. Тебя выпустят условно-досрочно, и мы заживем счастливо. Правильно, дорогой?!

– Правильно. – Усмехнувшись, Александр Петрович достал что-то из кармана, подошел к Веронике и… судя по движению, надел ей на палец кольцо.

– Что это?! – Побледнев, Котова уставилась на руку. Севка увидел, как на ее безымянном пальце голубым отсветом полыхнул топаз. – Что это?! – Вероника подняла глаза на Говорухина, и впервые на ее лице появились растерянность и испуг.

– Твое кольцо. Во всяком случае, я видел у тебя точно такое же.

– Откуда оно у тебя? – Котова быстро сунула руку в карман узких джинсов. На ее щеках вспыхнули алые пятна.

– Его нашел частный детектив, которого я нанял, – устало и безучастно ответил Александр Петрович. – А где он его нашел, я думаю, ты лучше меня знаешь.

Котова бросилась на него как пантера, вцепилась в горло с такой силой, что из-под ногтей брызнула кровь. Говорухин даже не думал сопротивляться, он только вытянул руку вперед и уперся кулаком в грудь Вероники. В движениях и выражении лица банкира была такая обреченность, что Севка едва сдержался, чтобы не броситься ему на помощь. Но он вовремя решил, что пока еще рано.

– Что ты делала в квартире Ксении Сергеевны? – тяжело дыша, спросил Говорухин, когда Котова устала царапать его шею и отступила на шаг. На белые лацканы пиджака капала кровь.

– Это не мое кольцо! – Сорвав с руки перстень, Котова швырнула его в камин. Голубой топаз ударился о стекло, за которым бушевал огонь, и откатился в угол. – У меня было похожее, но… я его потеряла!

– Не ври. – Говорухин достал сигарету с золотым фильтром и прикурил, с трудом справившись дрожащими пальцами с зажигалкой. – Твой братец приходил в опечатанную квартиру, чтобы забрать улику, но ничего не нашел. Не отпирайся. Я нанял частного детектива, и он все раскопал.

– Это не мое кольцо, – процедила сквозь зубы Котова. – Мой брат никуда не ходил и ничего не искал. Немедленно звони тем, кто сможет нас расписать или…

– Или? – усмехнулся Александр Петрович, глядя, как пляшет в камине огонь. – Или что?!

– Или по законам нашей семьи тебя убьют мои родственники.

– Ты угрожаешь мне?! Ты?!! – Говорухин бросился к Веронике и схватил ее за обшлага коротенькой кожаной курточки. – Да я в тюрьму вместо тебя собираюсь сесть! Я хочу спасти тебя, потому что люблю, а ты угрожаешь мне, дрянь?!! – Он притянул ее к себе и на ухо, проникновенно и доверительно, но довольно громко сказал: – Я никогда не женюсь на тебе, слышишь? Никогда! Будь ты даже трижды беременна. Достаточно будет того, что я за тебя отсижу. И пусть твои родственники молятся о моем здоровье! Впрочем, я и за себя отсижу, ведь по сути, это я убил Жанну. Я убил свою жену и своего неродившегося ребенка…

Пока он говорил эту сбивчивую, пылкую речь, Вероника смотрела ему в глаза, но рука ее медленно тянулась к стоящей на столе бронзовой статуэтке средневекового рыцаря. Весила статуэтка наверняка немало, но главное – рыцарь держал в руке острое копье, проткнуть которым человеческую плоть ничего не стоило.

Словно завороженный, Севка смотрел, как длинные пальцы Котовой коснулись бронзовых ног в доспехах, как притянули к себе убийственную тяжесть безделушки, как сжались поперек туловища и как в быстром замахе взметнулась рука Вероники, направляя рыцарское копье в лоб Говорухину…

Фокин распахнул балконную дверь, и старым армейским способом – стремительным перекатом, – ринулся Веронике под ноги, схватил ее за каблуки и дернул на себя изо всех сил, спасая идиота-банкира от смертельного, сокрушительного удара по голове.

Котова рухнула как подкошенная, рыцарь выпал у нее из руки и тяжело покатился в угол. Взвизгнув, Вероника начала отчаянно лягаться, кусаться и даже плеваться. У Севки появилась отличная возможность потискать ее, и он с удовольствием потискал, с удивлением отметив, что на ощупь эта фурия довольно костлява.

Говорухин тупо смотрел на эту возню, не пытаясь ничего предпринять.

Удовлетворив свое мужское любопытство, Фокин наконец заломил Веронике руки и сел на нее верхом.

– Принесите веревку, пожалуйста, – вежливо попросил он Александра Петровича.

– Я же приказал тебе не лезть в это дело, – безжизненно отозвался банкир, не сдвинувшись с места. – Я тебе даже заплатил за то, чтобы ты больше не совал свой нос в… – Он не успел договорить.

Со стороны приоткрытой двери гостиной громыхнул выстрел. Разодрав рукав Севкиной куртки, пуля впилась в стену, оставив в шелковой обивке черную дыру. Фокин распластался на Котовой, стараясь вжаться в нее как можно сильнее, чтобы не осталось выпуклых частей его тела, которые могла бы зацепить вторая пуля.

Банкир рухнул на пол как подкошенный, закрыв голову руками. Умирать ему явно не хотелось, несмотря на то, что он поставил крест на своей карьере и собирался отсидеть лет пятнадцать в тюрьме.

Севка проклял себя за то, что оказался в этом осином гнезде без оружия и что совсем забыл про вооруженного Кота, который наверняка прикрывал сестрицу в этом непростом разговоре, скрываясь в темном коридоре.

Фокин схватил Веронику в охапку и едва успел перекатиться под стол, как громыхнул второй выстрел. Дверь распахнулась, и рыжие «казаки» невероятно большого размера застыли в дверях. Пуля впилась в ножку стола, рядом с Севкиным носом, и Севка громко и грязно выругался, и Котова выругалась, и Говорухин выругался – тоже очень громко и грязно. Это было самое большее, что они могли сделать, лежа на полу – безоружные и беззащитные – перед зловещими рыжими «казаками», которые так тупо и необдуманно пытались спасти Веронику.

Севка приготовился глупо погибнуть, как неосторожная муха.

Он даже попытался вспомнить детство, которое вроде бы принято вспоминать перед смертью, но вдруг увидел как позади «казаков» мелькнули знакомые стоптанные кроссовки Лаврухина.

– Стоять, не двигаться, падла! – истошно заорал Вася, расставив ноги для точного прицела. – Оружие на пол! Руки в гору!!!

«Казаки» дернулись, но стоптанный Васин кроссовок ловко поставил подножку и сильно ударил по пижонскому длинному, чуть загнутому носу.

На пол, перед Севкой, с грохотом упал пистолет, простенькая пневматика, переделанная под боевое оружие. Севка схватил его и, не выпуская Котову из объятий, выкатился из-под стола.

В дверях, уперев дуло «макарова» в висок Григория Котова, стоял счастливо улыбающийся Лаврухин.

– Я тебя спас, – сообщил он Фокину, довольный, словно кот, поймавший жирную мышь. – Ты мне теперь жизнью обязан. Что ж ты, сыщик, на задержание без оружия ходишь?! Если б не я… – Лаврухин с грацией, словно исполнял балетную партию принца, нацепил на Кота наручники, приковав его к ручке двери.

Севка встал, стянул Веронике руки за спиной собственным ремнем и толкнул ее в кресло. Котова упала в него как тряпичная кукла, свесив голову и занавесив лицо длинными рыжими волосами. Почему-то они с братцем молчали и не пытались вырваться – то ли смирились с безнадежностью своего положения, то ли ждали подходящий момент. На всякий случай Севка обыскал Кота, но, кроме пачки жвачки и носового платка, ничего не нашел.

– Ты что, следил за мной, мент поганый? – пихнул он легонько Васю под дых. – Следил, да?!

– Ага, я, гад, за тобой следил! – хихикнул Вася. – Тачку поймал и приказал водителю за тобой ехать. Да если б не я… – Вася добродушно хлопнул Фокина по плечу. – Если б не я, ты бы уже с ангелами разговаривал и обещал бы им расследовать все их ангельские преступления за умеренную, ангельскую плату. Так что спасибо скажи за мою настырность, Фок!

Севке было неприятно осознавать, что он обязан жизнью Лаврухину. Так неприятно, что заболел зуб, удаленный лет пять назад.

Фокин наклонился над лежащим банкиром и потряс его за плечо.

– Эй! Вставайте, Александр Петрович! Ваша жизнь в безопасности, бизнес и свобода – тоже, а все благодаря мне.

– И мне! – подскочил Вася к банкиру. – На вашем месте, Александр Петрович, я бы назначил вознаграждение скромному лейтенанту полиции, спасшему вам жизнь.

Говорухин медленно перекатился на спину и, сложив на груди руки, уставился в потолок.

– Зачем ты помешал ей убить меня? – не отрывая взгляда от многорожковой люстры, спросил он у Фокина. – Зачем?! Я же просил тебя – забери мои деньги и ни во что не вмешивайся.

– Бросьте вы, Александр Петрович, – усмехнулся Севка, присаживаясь на диван. – Жизнь прекрасна, особенно у банкиров. Зря вы ею так разбрасываетесь.

Лаврухин вальяжно расселся возле камина в кресле-качалке, утопив ноги в густом ворсе ковра.

– Я хочу умереть, – трагически прошептал Говорухин. – Я очень хочу умереть!

– Это вы сейчас хотите. А через час расхотите. – Севка встал и прошелся от камина к столу, повторив излюбленный маршрут Котовой.

– Я хочу сдохнуть! – заорал Говорухин. Он сел на полу по-турецки, взлохматил свою аккуратную прическу и даже подергал себя за волосы. – Я хочу сдохнуть сейчас и буду хотеть этого через час, психолог ты хренов! Я убил Жанну! Я убил Веронику своей преступной любовью! Это из-за меня они… – Говорухин так дернул себя за волосы, что у него в руке остался светло-русый клок.

– Ой-ей, как пафосно, – покачал головой Севка, продолжая мерить шагами гостиную. – Вы, конечно, не ангел, Александр Петрович, но, ей-богу, не сделали ничего такого, за что нужно было бы расплачиваться своей жизнью. Ну, подумаешь, женились по расчету! Тысячи мужиков женятся ради карьеры на дочках богатых и влиятельных папаш, что в этом такого? Подумаешь, по уши влюбились потом в корыстную злую суку, так посмотрите на нее, какая красавица, тысячи парней попались бы на ее удочку! Длинноногие стервы, у которых знаки долларов вместо зрачков, почему-то кажутся нам гораздо привлекательнее милых и добрых женщин, любящих нас, а не наши деньги… Вы не заслуживаете ни смерти, ни пятнадцати лет тюрьмы, потому что вашу жену убила Вероника Котова. – Севка подошел к Веронике и, взяв в горсть рыжие волосы, откинул их с лица Котовой. – Вы ведь сделали это случайно? – заглянул он в ее полуприкрытые глаза. – Вы не хотели убивать Жанну?

– Нет… – еле слышно ответила Вероника. – Не хотела… Я пришла просто поговорить. Я хотела сказать ей, что Сандро давно уже мой, и она не имеет на него никаких прав. Эта кривоногая, толстожопая уродина присосалась к нему как пиявка, а Сандро не мог избавиться от нее только потому, что зависел от связей ее папаши. Жанна сама пригласила меня к себе для разговора.

– Неправда! – выкрикнул Говорухин. – Жанна не могла тебя никуда пригласить, она понятия не имела, что у меня есть кто-то на стороне!

– Имела, – скривила в усмешке рот Котова. – Это ты, идиот, думал, что все шито-крыто. Мне врал, что вот-вот разведешься с женой, а сам больше всего на свете боялся этого развода и скрывал нашу связь от всего мира! Но Жанна была не такая дура, как ты думал. Она два с половиной года терпела твои походы налево, думая, что ты погуляешь, порезвишься, но от нее никуда не денешься. И только поняв, что твоя любовь на стороне что-то очень уж затянулась, она стала действовать.

– Действовать? – выпучил глаза Говорухин. – Что ты имеешь в виду? Жанна умела действовать?!

– Еще как, – улыбнулась Вероника. – Твоя тихая, молчаливая жена, привыкшая жить за счет авторитета и денег папы, для того, чтобы спасти свое счастье, превратилась в хваткую, наглую, предприимчивую бабенку. Я же говорю, она впилась в тебя как пиявка! Отодрать ее от тебя можно было только с куском мяса. Если бы ты все же рискнул и попросил у нее развод, то в лучшем случае она бы убила тебя, забальзамировала и положила в своей спальне, чтобы ты никому не достался. Она была немного чокнутая, твоя женушка… Знаешь, что она сделала, когда поняла, что твоя связь со мной гораздо серьезнее, чем она думала?

– Что? – шепотом спросил Говорухин. – Что она сделала?

– Наняла частного детектива и все, все, все вызнала обо мне! Она узнала, кто я такая, где живу, чем дышу, чем увлекаюсь, какой косметикой пользуюсь, как одеваюсь, какой размер обуви ношу и даже на каких форумах общаюсь. Она была шизофреничка, твоя жена! Узнав, что я участвую в ночных гонках, она тоже заделалась в стритрейсеры. Приехала на своем «Порше» расфуфыренная… Тьфу, вспомнить тошно. Но гоняла неплохо, даже второе место однажды заняла. Я не сразу поняла, что это твоя жена, и первое время мы довольно мило общались. А потом… Потом мне стали приходить странные эсэмэски, в которых безымянный абонент угрожал, что если я навсегда не уберусь из этого города, меня убьют. Я пожаловалась тебе, помнишь, но ты надо мной посмеялся. И тогда я попросила Гришку, – Вероника кивнула на прикованного к двери брата, – везде и всегда меня охранять. Брат ходил за мной, словно тень, оберегая от опасностей. Гришка даже свой пневматический пистолет переделал под боевой… Недели две назад эсэмэски вдруг перестали приходить, но от этого стало еще страшнее. Я понятия не имела, кому перешла дорогу, пока Лизка, моя подруга, не проболталась, что дамочка на желтом «Порше» – твоя жена.

И тогда я все поняла. Мне даже стало весело. Как-то вечером я позвонила ей, наговорила гадостей, а она неожиданно предложила мне встретиться в квартире своей бабушки. Я согласилась на встречу, а что? Почему бы не поговорить с человеком, который мешает мне жить? Я не боялась Жанны, чего мне бояться женщины, которая ниже меня на голову и гораздо слабее физически? Я приехала в назначенный час, по указанному адресу… – Вероника вдруг замолчала. Говорухин смотрел на нее во все глаза.

– А ваш братец, как всегда, потащился за вами обеспечивать вашу безопасность, – усмехнулся Севка. – В квартиру он зайти, конечно, не мог. Где он был?

– Гришка притворился электриком. Он копался в щитке, поэтому никто не обратил на него внимания. Никто никогда не замечает электриков, уборщиц и почтальонов, потому что они часть интерьера любого подъезда. Послушайте, дайте закурить, – попросила Котова.

– И мне дайте, – эхом отозвался банкир.

Лаврухин услужливо подскочил, прикурил две сигареты и вставил одну в рот Веронике, другую в зубы Александру Петровичу.

– Учтите, мои услуги дорого стоят, – сообщил Вася, плюхнувшись снова в кресло.

– Еще слово, лавровый лист, и я тебя вместе с креслом с балкона выброшу, – пригрозил Севка.

– Как ты меня назвал? – возмутился Лаврухин, притормаживая ход качалки ногой. – Как?!

– Лаврушка ты вонючая, – любезно объяснил ему Севка. – Вывалился, как у дикобраза из задницы, и еще тарифы тут устанавливаешь. Не мешай мне работать, а то заложу начальству, что ты табельное оружие не сдал, уходя в отпуск.

– Сволочь, – буркнул Лаврухин и так раскачался, что едва не стукнулся затылком об пол.

– Продолжайте, – обратился к Котовой Севка.

– Пошел ты, – неожиданно огрызнулась она. – Ты сыщик, ты и продолжай.

– Я так думаю, что вы с порога заявили Жанне, что Говорухин любит только вас и хочет развестись с женой. Жанна захохотала и крикнула: «Я никого не держу, пусть уходит, если захочет!» Эти слова слышала врач «Скорой помощи», которая в этот момент проходила мимо квартиры. Жанна уже не боялась развода, к тому времени она поняла, что муж никуда не денется и что размеренная семейная жизнь и поддержка ее отца для Говорухина важнее неземной любви. Приглашая вас на разговор, Жанна решила убедить вас уехать навсегда из этого города, чтобы вы не путались у нее под ногами и не искушали банкира. Ее беспокоила ваша молодость, красота, ваш темперамент и амбиции, которые могли завести вас очень далеко. То, с какой настойчивостью вы вторгались в ее жизнь, раздражало Жанну и мешало ей жить. Она даже забеременела, чтобы еще больше привязать к себе мужа. Скажите, ведь Говорухина рассмеялась вам в лицо и сказала, что беременна, когда вы сообщили ей, что Александр Петрович собирается жениться на вас?! Ведь банкир наверняка говорил вам, что давно не живет с женой, а тут вдруг такой поворот событий – беременность, да еще желанная, да еще совсем небольшой срок…

– Он говорил, что она болеет по-женски и ей ничего нельзя, – злобно фыркнула Вероника.

– Вот-вот! А тут его жена заявляет, что с мужем у нее все в порядке! Скажите, она ведь наверняка просила вас навсегда уехать из города? А может быть, она предложила вам денег, чтобы вы убрались с ее пути?

– Миллион долларов! – усмехнулась Котова, жуя сигарету в зубах и пуская дым через нос, так как руки у нее были связаны за спиной. – Она предложила мне миллион долларов, но я отказалась, потому что Сандро стоит гораздо дороже.

Александр Петрович поперхнулся дымом и сильно закашлялся.

Лаврухин подскочил и постучал его по спине, заботливо заглядывая в глаза.

– Если б меня попросили за миллион долларов от вас отстать, я бы отстал, – радостно сообщил Вася банкиру.

– Ты и так отстанешь. Бесплатно! – Говорухин икнул и опять глубоко затянулся. – Миллион долларов… – пробормотал он, поднимаясь с пола и хватаясь за сердце. – За меня?!! Господи, да за миллион я бы сам себя бросил…

– Жаль, что я не пробила твою башку, Сандро. Жаль. – У Вероники на глаза навернулись слезы. – Мне было бы легче любить тебя мертвым.

– Ты любила мои деньги, а не меня! – визгливо крикнул банкир. – Иначе зачем бы тебе было нужно это скоропалительное замужество до того, как я сяду в тюрьму?! Тебе наплевать на меня! Ты готова на все, лишь бы жить в этом доме, ездить на моих машинах и пользоваться моими счетами в банке!

– Заткнись! – Вероника выплюнула сигарету и затушила ее ногой. – Я имею право на все это! Я имею полное право!

– Тише, тише, – поднял руку Севка. – Какие вы тут все… меркантильные. Даже ты, лист лавровый!

Лаврухин показал Севке неприличный жест и плюхнулся в кресло.

– Итак, вы отказались от денег, но наверняка предложили свой выход из ситуации, – прищурился Фокин, глядя на Котову. – Какой?! Ведь вы с Говорухиной сидели на кухне и довольно мирно разговаривали, потому что Жанна хотела поставить чайник. Какую сделку вы предложили Говорухиной?

Котова, тряхнув рыжей гривой, захохотала.

– Я предложила ей отдать мне Сандро в обмен на мою книгу! – выпалила она.

– Что? – не понял Севка.

– В смысле? – обеспокоился Говорухин. – Что ты имеешь в виду? Какую книгу?!

– Я написала книгу, дорогой. Это документальный роман о наших с тобой отношениях, о том, как ты врал жене, как пытался выглядеть честным семьянином в глазах общественности, как крутил разные финансовые аферы со своим тестем-депутатом. Ты так много выбалтывал мне по пьяни, Сандро, что твоих тайн хватило на целую книгу! В моем романе много интимных подробностей, откровенных сцен и разоблачительной правды, убийственной для тебя, твоей жены и твоего тестя! Я написала эту книгу от своего имени и назвала всех своими именами. Роман называется «Шиворот-навыворот». Сразу три крупнейших издательства вцепились в него мертвой хваткой, предложив мне большие тиражи и высокие гонорары. Но я не подписала ни одного контракта. Я принесла издательские договоры с собой и показала их Жанне. Да, мы сидели на кухне. Она просмотрела договоры и, усмехнувшись, спросила:

– Где доказательства, что это книга о тайнах моей семьи, а не сборник кулинарных рецептов?

Я процитировала ей на память несколько отрывков, из которых можно было понять, насколько я в курсе интимных привычек ее мужа и как хорошо мне известны аферы ее папаши.

Жанна побледнела, но ничего не сказала. Она поставила на стол две чайные чашки, налила в чайник воды и взяла зажигалку для газа. Я подумала, что Говорухина не может справиться со своими эмоциями и поэтому прикрывается ритуалом чаепития, но она вдруг абсолютно спокойно сказала:

– Ты не издашь эту книгу. А Саша останется со мной.

– Почему? – спросила я.

– Потому что рукописи горят. – Жанна стояла ко мне спиной, но по ее тону я слышала, что она улыбается. Понимаете, эта богатая сука думала, что все на свете решается с помощью денег и связей! Она была уверена, что власти и богатств ее папаши хватит на то, чтобы перекрыть моей книге выход в свет!

Не знаю, что на меня нашло… Я вдруг поняла, что Жанна права – деньги и связи решают все. Если она захочет, моя книга не выйдет, Сандро останется с ней, а земля в этом городе начнет гореть у меня под ногами…

На стене висел топорик для рубки мяса. Я схватила его и ударила Жанну по голове. Кровища хлынула из раны мне на руки… Жанна рухнула как подкошенная. Помню, я очень удивилась, что так легко убить человека. Я думала, придется рубить ее топором еще и еще, но хватило одного удара. Говорю же, она была низкорослая и слабая, как больная курица. Я даже засмеялась от счастья, почувствовав, что свободна, что Сандро мой и больше ничей. Я мелко-мелко порвала издательские договоры, пошла в туалет и спустила их в унитаз, ведь теперь не нужно было никого шантажировать этой книгой. Теперь я была хозяйкой ситуации.

– Я же говорил, аффект! – воскликнул Лаврухин. – Я всегда говорил, что Жанну убили в состоянии аффекта!

– Дрянь, – прошептал Говорухин. – Какая же ты дрянь, Вероника! Как ты могла писать пасквили на меня в то время, когда я любил и содержал тебя?!

– А ты думал, я всегда буду тряпкой, о которую можно вытирать ноги?! – прищурилась Котова.

– Я думал, ты любишь меня.

– В последнее время я тебя ненавидела. Но я слишком много потратила на тебя времени, чтобы просто так отступить.

– Тихо! – приказал Севка, чувствуя, что у него сдают нервы от этих гнусных разборок. – Тихо. Вы смыли в унитаз издательские договоры, сняли кольцо, сполоснули его, потом отмыли от крови руки. Забыв про украшение, вы стерли свои отпечатки с топора и всего, к чему прикасались, так?

– Так. А еще я позвонила Гришке и сказала, чтобы он побыстрее сматывался, потому что я натворила дел. – Котова засмеялась. – Гришка толком ничего не понял, но очень испугался и быстро ушел.

– Попросив по пути у водителя «скорой» прикурить, – пробормотал Севка. – Телосложением, ростом и внешностью Котов отдаленно похож на Александра Петровича, поэтому водитель на опознании указал на банкира. А когда вы покинули квартиру? – обратился он к Веронике.

– Я не сразу ушла, – пожала она плечами. – Посидела, подумала и пришла к выводу, что ни о чем не жалею. Потом смылась, просто захлопнув дверь.

– Когда вы обнаружили, что забыли кольцо на месте преступления?

– Утром. Проснулась и обнаружила. Сказала об этом Гришке, он запаниковал. В квартире кишмя кишели менты, поэтому мы решили дождаться ночи. Надеялись, что кольцо никто не найдет, потому что оно лежало в укромном местечке за краном.

– Откуда у Котова оказался ключ от квартиры Ксении Сергеевны?

– Вы не поверите! Ключ висел на крючке в прихожей, и я зачем-то прихватила его с собой! Сама не знаю, зачем… Кольцо забыла, а ключ прихватила.

– Да, действительно трудно поверить, – согласился Севка.

– Аффект, как говорит ваш приятель! – Вероника опять засмеялась, но вдруг нахмурилась: – Кстати, что вы будете делать с моими признаниями? Вы ведь просто сыщик, а не оперативный работник? Может… договоримся как-нибудь? – Она многозначительно подмигнула сначала Севке, потом Лаврухину.

– Он-то, может, и просто сыщик, а вот я… – Вася выпятил колесом грудь. – А я почти что оперативный работник!

– Ой, ну с вами-то мы точно договоримся! – беспечно тряхнула гривой волос Вероника. – Хотите мою машину? Она совсем новая, мне ее Сандро месяц назад подарил. А хотите дачу возле реки? С баней и гаражом?

– Ну… знаете ли… – Оскорбленно дернувшись, Вася выхватил из кармана телефон. – Алле, это Лаврухин! – сказал он с металлом в голосе, набрав короткую комбинацию цифр. – Опергруппа на выезд! Пичужкино, двадцать один. Я задержал убийцу Жанны Говорухиной! Какой к черту отпуск, когда в стране бардак! Отдохнешь тут…

– У вас нет доказательств! – крикнула Вероника. – Неужели вы думаете, что я второй раз признаюсь?!

Ее слова прервал страшный грохот и треск.

Кот, про которого все забыли, сорвав с петель дверь, вместе с ней выбежал из гостиной и помчался по коридору. Взвизгнув, Вероника вскочила с кресла и со всех ног полетела за ним.

– Держите их! – заголосил Говорухин. – Держите!

– Вы просили меня не вмешиваться, – пожал Фокин плечами.

– Я передумал! У него… дверь из ценных пород! Держите вора! – Говорухин, держась за сердце, бросился в погоню на заплетающихся ногах. – Держите…

– Далеко не уйдут, – хмыкнул Лаврухин, выходя на балкон и свешиваясь через перила. – А хорошая машинка! – вздохнул он, разглядывая голубую «Ауди ТТ». – Я честным трудом только на бампер от нее заработаю. Смотри, смотри, Фок! Кот с дверью пытается запихнуться в машину, а банкир повис на ценной породе дерева! – Вася заливисто захохотал. – Рыжая лупит ногами банкира по заднице и пытается зубами открыть машину, потому что руки у нее связаны! Ой, не могу! Фокин, иди сюда, глянь! Когда еще такой цирк увидишь?!

Севке стало вдруг тошно.

Почему-то он мог думать сейчас только о том, что не сказал Шубе спасибо за блестящий заезд, не помог ей выпутаться из сложной ситуации, не предложил денег на ремонт машины и еще о тысяче «не», которых он не сказал и не сделал…

Фокин выскользнул из гостиной, спустился на первый этаж и вышел на улицу.

Сверху улюлюкал и свистел Вася, подначивая троицу, устроившую глупую возню возле голубой «аудюхи».

– Эй, мадам! – кричал Вася. – Запомните, я беру взятки только красными «Хаммерами» и трехэтажными виллами в Калифорнии, бывшими в употреблении у голливудских звезд! Неужели вы этого не знали?! Александр Петрович, поберегите зубы, отпустите ручку, на хрена вам сдалась эта дверь! Она же в конце концов не бриллиантовая!

Не обращая ни на кого внимания, Севка перепрыгнул через пару клумб и выскочил за калитку.

Ночь была тиха и роскошна, как красотка в соку.

Теплый ветер трепал Севке волосы, еле слышно шелестел густой листвой и заигрывал с флюгерами на крышах.

Фокин не торопясь шел по дороге, раздумывая, разбудить Шубу звонком или не стоит этого делать вторую ночь подряд.

Наконец он решился.

– Дрыхнешь? – не нашел ничего лучшего спросить он.

– Дрыхну, – вздохнула Шуба, хотя по голосу было слышно, что она не спала ни секунды.

– Я хотел извиниться, – выпалил Севка.

– За что?

– Просто извиниться, и все.

– Ну хорошо. Я принимаю твои извинения.

– А еще я хотел сказать спасибо.

– За что?

– Просто сказать спасибо, и все.

– Ну… пожалуйста.

– Я хотел предложить тебе денег.

– За что?!

– Просто предложить, и все.

– Слушай, если ты паришься из-за машины, то не надо. Это моя машина, и я никому ничего не должна.

– Твоя?! – поразился Севка. – «Астон Мартин» – твоя машина?!

– Да. Она практически не пострадала, только двери поцарапаны.

– А как же… – Севка не мог поверить, что у Шубы есть от него какие-то тайны, какая-то своя, личная, неизвестная ему жизнь и какие-то сумасшедшие деньги, которых хватает на такие машины… Или это чей-то подарок?.. Или…

Откуда у нее ТАКАЯ машина?!

У бедной бессребреницы Шурки Шубиной, которая никогда не гналась за красивой жизнью?

– А как же знакомый, который тебе ее одолжил? – дрогнувшим голосом спросил Фокин.

– Никак. Я наврала про знакомого.

– Зачем? Мы же друзья…

– Я должна иногда врать, чтобы чувствовать себя женщиной!

– Кем?! Кем ты должна себя чувствовать?

Шуба нажала отбой. Впервые за все время общения с ней она отключилась, не попрощавшись.

Наверное, у нее кто-то есть, тоскливо подумал Фокин, с удивлением обнаружив в своем сердце обиду и злость.

Кто-то богатенький. Страшненький. Лет семидесяти семи с половиной.

Он дает ей машины и деньги на их ремонт. А иногда – секс. Редкий, вялый, неинтересный старческий секс.

Севка вскинул руку, чтобы поймать такси. Он решил переночевать в офисе. И хотя арендодателем это категорически запрещалось, Севка иногда нарушал условия договора. Если на вахте дежурил охранник по прозвищу Хоттабыч, он беспрекословно пропускал Фокина на восьмой этаж. Такая любовь Хоттабыча была завоевана тем, что однажды Севка спас его от разъяренной жены, подтвердив, что тот дежурил ночью не в свою смену. Загулявший Хоттабыч, который на самом деле провел ночь неизвестно где, с тех пор готов был и пропускать, и покрывать, и помогать, и даже кофе в зернах давать, чем Севка бессовестно и регулярно пользовался.

– У тебя посетитель, – высунув из стеклянной будки вихрастую голову, Хоттабыч кивнул на лифт. – Вернее, посетительница.

Охраннику было лет двадцать пять, не больше, и отчего его называли именем знаменитого старика, Сева не знал.

– Почему ты ее до сих пор не выгнал?

– Борзая очень. Иди сам попробуй, выгони. Дамочка утверждает, что она твоя секретарша.

– У меня нет секретарши!

– Вот и я говорю, что нет. А она настаивает – есть!

Лифт ночью не работал, и Фокин бегом помчался по лестнице на восьмой этаж.

Только борзых секретарш ему сейчас не хватало!

Возле офиса, под раскидистой пальмой топталась старушка лет семидесяти пяти. Ее яркий макияж, военная выправка, юбка выше колен, седой пучок на макушке и очки в фиолетово-красной оправе напугали Севку больше, чем любой проверяющий.

Он замер, не рискуя пробраться к двери…

– Ну, наконец-то! – воскликнула бабуленция, ринувшись к Севке. – Я жду вас пять с половиной часов!

– Зачем? – попятился Фокин.

– Как?! Разве вы не проводите костинг?!

– Простите, что я провожу?!

Старушка выхватила из ридикюля маленький розовый веер и начала интенсивно обмахивать им лицо.

– Костинг! Сегодня вышло объявление в Интернете…

– Ах, кастинг!

Севка вспомнил, что прежде чем выйти в газете, объявления появляются в электронном виде.

– Да, костинг, костинг! – закивала старушка. – Я – то, что вам надо!

– Но… – Он снова попятился, с тоской глядя на дверь, за которой можно было укрыться. – Но разве в объявлении не написано, что мне нужна девушка эффектной внешности, желательно блондинка?

– Вы будете утверждать, что я юноша? Или что я брюнетка? Или что у меня неэффектная внешность?!

Ничего такого Фокин утверждать не мог.

Старушка решительно шагнула к нему и замахала веером так, что тот начал стучать Севку по носу.

– Вы мне не подходите, – твердо сказал Фокин.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, и все тут. Идите куда-нибудь… в морг на кастинг. А у меня есть место только для длинноногой блондинки с внушительным бюстом.

– Для Аньки Семенович, что ли? Так у вас на нее денег не хватит. У вас на нее ничего не хватит! А я малобюджетный, так сказать, вариант.

– Идите… – Севка спрятался от нее за пальмой. – Идите в морг! Там для таких, как вы, всегда найдется свободное местечко.

– Вы ошибаетесь. В морг без блата не устроиться. И потом, в морге холодно, у меня там ангина начнется.

– Да вы же Шапокляк какая-то! – выкрикнул Севка из-за укрытия.

– Ну, знаете, вы от крокодила Гены тоже недалеко ушли, – обиделась старушенция. – А я, между прочим, мисс Пицунда пятьдесят третьего года! – Она двинулась к Севке, Севка рванул от нее. Она прибавила ходу, Фокин тоже ускорился.

Получилось, что они бегают вокруг пальмы.

– Вы мне не подходите!

– Зато вы мне подходите. Я всю жизнь мечтала работать секретарем у частного детектива. Вы мне можете даже не платить первое время, я просто покажу, на что я способна!

– Я уже вижу, на что вы способны!

– Нет, не видите!

– Вижу! Вы не прошли кастинг! Вон!

– Прошла! Только вы об этом еще не знаете! – На бегу она умудрялась обмахиваться веером.

– Тогда я вас увольняю, госпожа Шапокляк!

– Нельзя уволить человека, который не получает зарплату!

– А что с ним можно сделать? – Севка резко остановился, и старушка, налетев на него, клюнула его носом в грудь.

– Полюбить, – пробормотала она, поправляя очки на носу. – С человеком, которому ничего не платишь, можно сделать только одно – полюбить его, как родного.

– Ну, это уж слишком, – Севка решительно промаршировал в свой кабинет, захлопнул у старухи перед носом дверь и повернул ключ на два оборота.

– Я не сказала вам главного! – заколотила кулаками бывшая мисс Пицунда. – Я ваша однофамилица! Представляете, моя фамилия – Фокина!

– У меня полстраны однофамильцев, и что, мне теперь всех Фокиных на работу брать, независимо от внешности и возраста? – огрызнулся Севка, убирая все со стола, чтобы лечь на нем спать.

– Я не сказала вам самого главного! Я все равно буду вашей секретаршей, и неважно, хотите вы этого или нет!

– Я вас вытравлю! – крикнул Фокин. – Дихлофосом!

– О, вы не знаете, как я живуча…

Севка выключил свет, лег на стол и мгновенно заснул, едва коснувшись подушки, сооруженной из скрученной куртки.

Разбудил Севку вибрирующий мобильник.

– Да, – сонно отозвался он, даже не взглянув, кто звонит.

– Дрыхнешь? – спросила Шуба.

– Дрыхну, – буркнул Севка, ощутив от звонка Шурки сложное чувство – радость, смешанную с раздражением.

– Я хотела извиниться, – сказала Шуба.

– За что?

– Просто извиниться.

– Я тебя извиняю.

– А еще я хотела сказать спасибо.

– Шуба, ты издеваешься?! Сейчас полседьмого утра, куда мне твое спасибо девать?

– Ты можешь тешить им свое самолюбие. Ты же любишь тешить свое самолюбие?

– Я вообще люблю себя тешить, – проворчал Севка, чувствуя, как раздражение начинает преобладать над радостью.

– А еще я хотела сказать, что спортивку мне подарил отец, который бросил нас с матерью, когда мне было пять месяцев. Всплыл тут недавно и подарил. Почему было не взять?

– Зачем ты мне это говоришь?

– Мы же друзья…

– И что?

Она опять первой бросила трубку.

Севка вздохнул и медленно слез со стола. Они стали ссориться, как любовники. И это был плохой признак. Надо бы «ограничить общение», как говорила классная руководительница Фокина, когда он связался с плохой компанией. Получалось, что Шуба попадала в разряд такой вот «дурной компании», раз вместо удовольствия от общения с ней он стал получать сплошные головняки. Хорошо, конечно, что машину ей подарил блудный папа, а не престарелый любовник-миллионер, но… разве, в сущности, Севке есть до этого дело?!

Фокин пригладил волосы, натянул рубашку и джинсы. Предстояло умыться, но раковина находилась в туалете, а туалет располагался в конце коридора.

Включив кофеварку, Сева вышел из кабинета, но от увиденного в панике заскочил обратно, снова закрывшись на ключ.

В коридоре, возле его двери, стоял письменный стол. На столе красовались компьютер, телефон, настольная лампа, письменные принадлежности и даже какие-то глупые статуэтки, которыми дамочки любят украшать свое рабочее место. За столом со страшно деловым видом восседала мадам Фокина.

– Всеволод! – закричала она. – Вы проснулись?! Я немедленно сварю вам кофе. Вы какой любите, эспрессо, латте или американо?

– Пошла в жопу! – завопил Фокин в замочную скважину.

– Ясно, значит, черный, без сахара, – откликнулась секретарша-самозванка, чудесным образом угадав любимый Севкин кофе.

Умывание откладывалось на неопределенное время. Вообще все откладывалось, пока эту чокнутую не заберут в психушку.

Севка решительно открыл дверь и увидел, как Фокина у подоконника колдует возле плиты, на которой стоит турка.

– Кофе из кофеварки – дрянь, – не оборачиваясь, пояснила старушенция. – Теперь будете пить настоящий.

– Откуда… откуда у вас стол, стул, компьютер, плитка и турка? – с трудом владея собой, выпалил Севка.

– Никодимыч нам все это любезно предоставил.

– Кто это – Никодимыч?

– Завхоз. Вся эта мебель, оргтехника и даже турка с плитой входят в цену аренды. Кофе я, правда, купила на свои деньги. В счет зарплаты.

Севка поперхнулся и закашлялся. Завхоз в этом учреждении славился суровым нравом и скупердяйством. У него лампочку было не выпросить, не то что мебель, компьютер и телефон, не говоря уже о плите и турке…

Пока Севка осмысливал увиденное и услышанное, Фокина зашла в его кабинет, выключила кофеварку, схватила грязную чашку и сгоняла в туалет, чтобы помыть ее. Через минуту на директорском столе стоял миниатюрный подносик с изображением аистов. На подносике стояли ароматный кофе и вазочки с кренделями, вареньем и сухофруктами.

Вероятно, подносик тоже выдал Никодимыч в счет арендной платы.

Варенье, крендели и сухофрукты наверняка были приобретены Шапокляк на собственные средства в счет будущей зарплаты.

Задохнувшись от возмущения, Севка пробрался к столу.

– Вы аферистка! – стукнул он кулаком рядом с подносиком. – Идите вы на… в… в Пицунду!!!

– Приятного аппетита. Если будут звонки, я вас соединю, – ответила Шапокляк и вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Твою мать, – пробормотал Севка. – Она меня соединит…

Взяв подносик, он вышел на балкон и уселся в свое любимое плетеное кресло. Кофе из кофеварки действительно был порядочной гадостью, так чего добру пропадать…

Севка съел все крендели, все варенье и даже все сухофрукты, нарушив многолетнюю традицию своих завтраков, состоящих только из кофе и черного хлеба с маслом, посыпанного сахаром.

– Соединит она меня, – бормотал он с набитым ртом, – карга колченогая!

Позавтракав, он хотел было набрать номер скорой психиатрической помощи, чтобы цивилизованно и одним махом покончить со своей непрошеной секретаршей, но мобильный вдруг зазвонил у него в руке.

– Слушаю! – в сердцах рявкнул Севка.

– Здорово, Севун! – раздался радостный голос папани. – А я свидетелей тебе нашел, Генку и Мишку. Они видели, как поздно вечером твой блаженный коньяк на могиле пил!

– Как?! Сразу два свидетеля?! – обрадовался Севка.

– А когда папаня мелочился? – загоготал Генрих Генрихович. – Ты блаженному мой телефончик дай и скажи, что показания Генки и Мишки стоят всего ничего – две водяры и батон докторской колбасы. Или нет, колбасы не надо, три водяры пусть тащит.

– Лады, – засмеялся Севка и вдруг спросил: – Папань, тебе секретарша не нужна?

– Красивая?

– Не очень.

– Молодая?

– Тоже не очень.

– Тогда себе оставь. Помрет, тогда привози, помогу, чем смогу.

– Понял, отстал. – Фокин нажал отбой и быстро набрал Говорухина.

– Александр Петрович, вам нужны свидетели, которые подтвердят ваше алиби?

– А как вы думаете?!! – с невероятным сарказмом закричал Говорухин. – Конечно, нужны! Или вы думаете, что эта стерлядь Котова, которую я без ума любил, кинется давать признательные показания?! Фига с два! От нее следователи уже на стенки прыгают! И все опять склоняются к мысли, что убийца – я! Так всем проще, – мрачно добавил банкир.

Фокин продиктовал банкиру телефон папани и сообщил таксу – три водяры и батон колбасы.

– Разорите вы меня, – буркнул Говорухин и отключился.

Фокин вернулся в кабинет, решив для поднятия духа пересчитать деньги, которые теперь по праву принадлежали ему. Едва он коснулся сейфа, как в кабинет без стука ввалилась Фокина.

– К вам Василий Петрович Лаврухин, – доложила она. – Вы сможете его сейчас принять?

– Вон! – заорал Севка, указывая на дверь. – Вон из моего кабинета!

– Вас просят вон! – сообщила старушенция Лаврухину, топтавшемуся у порога.

– Да не он, а вы вон! – затопал ногами Севка.

– Да не вы, а я вон! – улыбнулась Фокина Васе. – Проходите, пожалуйста. Чай? Кофе?

– Какао-порошок, – пробормотал Лаврухин, бочком протискиваясь к столу и усаживаясь на стул.

– Значит, чай с лимоном и сахаром, – опять улыбнулась Фокина и скрылась за дверью.

– Ну, ты понтов тут развел! – восхитился Лаврухин. – Она что, правда чай с лимоном принесет? Слушай, а зачем ты такую чучелу взял? Секретаршу должно хотеться шлепнуть по попе, а эту хочется затолкать в шкаф и присыпать нафталином.

– Землей ее охота присыпать. На кладбище.

– Так отца подключи своего.

– Не берет. Пусть, говорит, сначала помрет…

– А мне кажется… она уже давно померла, – зловещим шепотом произнес Лаврухин. – Ты на нее посмотри хорошенько… Она ж еще у Гамлета, того… секретарила!

– Тьфу, не пугай, я и так… – Севка, поморщившись, потер виски.

– Точно тебе говорю. Гамлета-то того, грохнули… Вот ее тень по свету и шляется, работу ищет. Ты, кстати, на принца датского очень похож. – Васька захохотал. – Издалека.

– Да пошел ты! – Севка плюхнулся в кресло и закинул ноги на стол. – Что тебе надо? – без обиняков спросил он Лаврухина. – Чего приперся?

– Трусы и бюстгальтер опять сперли, – потупился Вася.

– Чего?! – подскочил Фокин. – Какие трусы?! Какой бюстгальтер?!

– Девчонки с первого этажа повесили белье Говорухиной обратно на веревку. А его опять сперли! На этот раз по-настоящему! Девки рыдают, говорят, Ксения Сергеевна из больницы вернется, на них кражу в особо крупных размерах повесит. Найди, Севка, вора, будь другом.

Севка побарабанил пальцами по столу.

– Ты в отпуске или где? – ласково спросил он Лаврухина.

– Где! – огрызнулся Вася. – Сегодня утром из отпуска вышел. Меня после ночных гонок жена из дома выгнала, я у мамы живу.

– Вот и живи у своей мамы! – Фокин швырнул в Лаврухина зажигалкой. – А ко мне с трусами не лезь! Не лезь! Не лезь! – За зажигалкой в цель полетели карандашница, пепельница, ножницы, блокнот и ботинок, который Севка в порыве гнева сорвал с ноги.

Прикрыв руками лицо, Вася бросился вон из кабинета. В спину ему полетел второй ботинок и чахлый цветок в горшке.

– А как же наша взаимовыручка?! – заорал Вася, едва не сбив в дверях Фокину с подносиком в руках. – Как же взаимопомощь?!

– Ваш… какао-порошок, Василий Петрович, – пробормотала самозванка.

От этого можно было сойти с ума. Севка в бешенстве захлопнул дверь и, прижавшись к ней спиной, минут пять приходил в себя.

– Когда, говоришь, белье сперли? – громко спросил он, когда дыхание восстановилось.

– Я все записала, – пропела Фокина из-за двери.

– Все данные о происшествии у твоей секретарши! – рявкнул Лаврухин.

– Вот пусть она трусы и разыскивает! – вконец разозлился Севка.

– Уже! Уже ищу! – радостно отозвалась мисс Пицунда черт-те какого года.

Севка крепко выругался, открыл сейф и начал пересчитывать деньги.

О славе

Жизнь дается человеку один раз, зато каким нелепым способом!

Анекдот

Папаня не взял трубку утром, не ответил в обед, а вечером телефон сообщил, что абонент недоступен.

Бывало, конечно, что папаня оставлял аппарат в сторожке или забывал зарядить – никакого криминала тут не было, ведь папаня же не премьер-министр, – но Севка все равно вдруг забеспокоился.

Однажды Фокин-старший и вовсе обронил мобильник в могиле, которую рыл, и пришлось покупать новый, потому что покойника уже похоронили, так что, может быть, и сейчас…

Севка в третий раз заказал сто грамм виски со льдом и стакан сока манго, хотя больше всего на свете не любил мешать виски с соком и льдом. Он пытал себя этой смесью уже часа два или три в ресторанчике «Санчо Панса».

Почему «Санчо Панса»?

Почему не «Дульсинея», например, или «Ветряные мельницы»?

Понятно, что «Дон Кихот» – банально, скучно и с намеком на испанскую кухню, о которой тут никто понятия не имел. Впрочем, суп «гаспачо» в меню все-таки был, значит, что-то испанское в этом заведении все же присутствовало.

– Принесите, пожалуйста, мне гаспачо, карпаччо и басмаччо [1], – попросил Севка официанта.

– Гаспачо закончилось, карпаччо не держим, а басмаччо вообще не по нашей части, – поклонился официант.

– Слышь, Санчо, – схватил его за рукав Севка, уже порядком поднабравшийся, – ну если у вас даже басмаччо нет, то принеси хотя бы канапе из желтоперого тунца с шафрановым блином.

– Какой вы гурман, однако, – удивился официант и, наклонившись, доверительно сообщил Севке на ухо: – Должен вас огорчить, все желтоперые блины улетели на юг. Не сезон! Может, картошечку фри закажете?

– А у нее сезон? Она не улетела на юг?

– Часть улетела, но часть осталась. Специально для вас.

– Тащите.

Официант ушел за картошечкой, а Севке вдруг сильно взгрустнулось.

Время уходило бессмысленно и бездарно, говорухинские деньги проедались и пропивались, а из работы была только слежка за двумя блудливыми мужьями и одной неверной женой. Ни одного тебе интересного дела. Ни одной собаки Баскервилей или хотя бы убийства на улице Морг [2].

Не дождавшись картошки, Севка встал и, пошатываясь, пошел к выходу.

На улице шел мелкий, противный дождь, но Фокин с удовольствием подставил ему лицо, чтобы освежиться после виски со льдом и омерзительного сока манго. Можно сказать, что с Севкой приключилась хандра – мелкая, пакостная хандра, такая же, как этот противный дождь.

Было поздно, темно, одиноко и неуютно в собственном пьяном, расхлябанном теле.

Севка нашел в парке пустующую карусель и, оседлав какого-то конька-горбунка, сильно раскрутился, отталкиваясь от земли ногами.

Ночь, дождь, карусель и хандра – что еще нужно для молодого и холостого сыщика?..

Дождь усилился. Севка громко спел «Оле, оле, Россия, вперед!», еще сильнее раскрутил карусель и… позвонил Шубе.

Он всегда ей звонил, когда ночь, дождь и хандра…

Шуба фантастически тонко и умно справлялась с этим холостяцким коктейлем – знала, о чем говорить, как молчать, что пить и чем заедать эту хандру, ночь и дождь…

– Шуба, – всхлипнул он в трубку, – я немедленно еду к тебе.

– Ты пьян?

– Я… расстроен. Виски оказался паршивым, манговый сок отдавал редькой, а желтоперые тунцы улетели на юг. Шурка, нужно срочно со всем этим что-то делать! Жарь картошку и доставай соленые огурцы. Я еду.

– Подожди! – крикнула Шуба прежде, чем он успел отключиться. – Я переехала…

– Что ты сделала?

– Сменила место жительства.

– Твою мать. Это шутка?

Шурка сто лет жила на одном месте, в однокомнатной хрущевке, доставшейся ей от матери.

– Это не шутка. Я переехала на улицу Туманную, в высотку. Квартира триста пятнадцать.

Севка длинно присвистнул.

Высотный дом на улице Туманной считался элитным. Квартиры там стоили бешеных денег, а, судя по номеру «триста пятнадцать», Шуба переехала не просто в квартиру, а в пентхаус, который стоил еще дороже.

– Папашка блудный квартирку подбросил? – мрачно поинтересовался Севка.

– Да. Он решил, что я ужасно живу, и купил мне трешку под небесами. Семнадцатый этаж, представляешь?

– Если честно, то слабо. Ты – на семнадцатом этаже? В трешке? Тебе там не страшно?

– Нет, мне тут прикольно. К хорошему быстро привыкаешь.

– Шуба… боюсь, я теперь недостаточно хорош для тебя.

Шурка захохотала.

– Похоже, виски действительно было паршивым, – сказала она. – Первый раз ты усомнился в своей привлекательности! Купи большой ананас и приезжай.

– Шуба… – Она нажала отбой, а он хотел ей сказать, что очень любил ее однокомнатную хрущевку с простреленной дверью и вечно падающим раздвижным креслом.

В супермаркете большого ананаса не было, и в круглосуточном киоске тоже не оказалось.

– Не сезон, – объяснил продавец. – Возьмите манго!

– Да что ж это такое! – возмутился Фокин. – Чего не попросишь, всему – не сезон! Только у манго всегда сезон. Давайте… пять штук, что ли…

Сунув пакет с манго под мышку, Севка поймал такси и поехал к Шурке Шубиной, на Туманную.

Дом поразил его роскошной парадной, широкими лестницами, высокими потолками и консьержкой.

– Вы к кому, молодой человек? – любезно осведомилась старушка с голубыми кудрями.

– К Шубе в триста пятнадцатую, – бросил на ходу Фокин, направляясь к лифту.

– К шубе, так к шубе, – кивнула старушка и что-то записала в блокнотике.

– «Вы к кому, молодой человек?» Ну, цирк! – хохотнул Севка. Он запутался в никелированных кнопках, и пока разбирался, как с помощью техники добраться до заветного семнадцатого этажа, зазвонил телефон.

– Манговый король слушает, – прижал Севка трубку плечом к уху, продолжая тыкать кнопки.

– Всеволод Генрихович, папа в беде, – отчеканил голос самозванки-секретарши Фокиной, которую Севка по забывчивости так и не сдал в психушку.

– Чей папа? – не понял Фокин.

– Ваш. У вас же есть папа?

– У меня есть папаня, но он в беде быть не может.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Все несчастья, которые могли с ним случиться, уже случились. Он овдовел, спился и большую часть времени проводит в могилах.

– Так вот, а теперь он в тюрьме.

– Вы… совсем сбрендили, как вас там… мисс Пицунда?

– Только что позвонил Василий Петрович Лаврухин и сказал, что ваш отец сидит в изоляторе временного содержания.

– За что?!

Севка вдруг вспомнил, что папаня не отвечал утром, не отвечал в обед, а вечером… Вечером телефон сообщил, что абонент недоступен.

Ладони вспотели, лоб покрылся испариной, а колени выдали такой тремор, что Севка чуть не рухнул как подкошенный.

– Василий Петрович пока не знает за что, но…

Сунув мобильник в карман, Фокин выскочил из лифта.

– Передайте это Шубиной из триста пятнадцатой, – сунул он на бегу пакет с манго консьержке.

Старушка с голубыми кудрями осуждающе покачала головой, но Фокин этого уже не увидел.

Мобильный Лаврухина не отвечал.

В полиции сказали, что Василий Петрович дома, дома жена сонно ответила, что Вася у мамы, а мама сообщила, что «Васька-засранец» опять дежурит.

– Бардак, – возмутился Севка, стоя на остановке. Но самое неприятное в этой ситуации было не бессовестно-неуловимое поведение Лаврухина, а то, что Севка напрочь забыл, где бросил свою машину. То ли возле НИИ, где снимал офис, то ли у дома Маргариты Петровны, где снимал комнату, то ли вообще на стоянке, – а если на стоянке, то на какой? Он пользовался тремя стоянками в зависимости от наличия там свободных мест. Не то чтобы у Севки с головой было плохо, просто изматывающие слежки последних дней за блудливыми супругами и супружницами слились воедино, в один безликий, вязкий комок времени, и где и когда он бросал машину, Севка, убей, не помнил.

Такси проносились мимо, все переполненные, и Севка бегом помчался в РОВД.

Телефон разрывался в кармане, звонила Шуба, но у Фокина не было ни сил, ни времени что-то ей объяснять.

Он ворвался в отделение, но ни взятки, ни уговоры, ни проклятия, ни угрозы не помогли ему добиться свидания с папаней и проникнуть в подвал, где находился ИВС.

– Я Фокин! – орал Фокин в лицо краснорылому капитану. – Меня весь город знает с самой наилучшей стороны!

– Фокин, Мокин, мне наплевать, – бубнил капитан. – Я сказал, не положено, значит – не положено.

Севка уже приготовился сделать отчаянный рывок в сторону подвала и хоть двумя словами успеть перекинуться с папаней, прежде чем ему скрутят руки и упекут на пятнадцать суток, но тут к будке дежурного подошел подполковник ростом под потолок и, отдав Севке честь, спросил:

– Вы Фокин?

– Я Фокин! – по инерции проорал Севка. – Меня весь город знает с самой наилучшей сторо…

– Он Фокин, – подтвердил краснорылый, – хотя я не проверял.

– Уважаемый Фокин, – подполковник взял Севку под руку и притянул к себе, – хоть это и идет вразрез со всеми правилами, я пропущу вас к отцу. Но только из уважения к Драме Ивановне!

– К кому? – не понял Севка.

– К вашей секретарше. Очень заслуженная женщина. Я с ее племянником на горных козлов с вертолета охотился. Она мне позвонила и попросила организовать своему шефу свидание с папой.

– Позвольте, но… – Севка развел руками не в силах понять, как эта чокнутая мисс Пицунда могла догадаться, где он и что ему надо. – Скажите, а за что папаню посадили?

– Вот у папани и спросите. Идите, идите, пока я не передумал, – подтолкнул Севку к лестнице подполковник. – У вас ровно четыре с половиной минуты! Я все уставы к черту нарушаю!

– Меня в городе знают с наилучшей стороны! – пробормотал Севка, бросившись вниз по лестнице.

Генрих Генрихович сидел за решеткой, как старый, измученный, грязный тигр.

У Севки на пару секунд замерло сердце, когда он увидел, как папаня сидит на краю нар, сцепив между колен натруженные, с въевшейся землей руки и бессмысленно смотрит в одну точку.

– Папаня! – ринулся Севка к решетке.

– Севун? – удивился папаня. – Ты тут как очутился?

– Почему ты не позвонил? – потряс Севка решетку. – Почему не сообщил, что с тобой случилось?!

– А чего зря звонить-то? – Пожав плечами, Фокин-старший подошел к Севке и через прутья наградил его щелчком по носу. – Ну, посадили и посадили. Не убили же. Кормят сносно, только вот беспорядки в Риме, заразы, отметить не дают.

– А отчего там беспорядки-то? – всхлипнул Севка, чувствуя, что слезы готовы брызнуть из глаз.

– Антиглобалисты бузят. Слушай, у тебя есть чем эту бузу сбрызнуть? – Папаня щелкнул себя по шее, и тоска в его глазах сменилась надеждой.

– Нет… – Севка пожалел, что не купил по дороге шкалик, но кто же знал, что мисс Пицунда окажется такой влиятельной и знаменитой личностью! Кто же знал, что ему дадут безнадзорно общаться с папаней целых четыре с половиной минуты!

– Прости, папаня, я совсем не подумал об этом.

– Ну… не подумал, так не подумал! – Папаня через решетку хлопнул Фокина по плечу. – Ты, Севун, с детства не любил думать. А ведь кобздец антиглобалистам придет, если их вовремя не сбрызнуть!

– Время! – рявкнул конвоир, заглянув в подвал.

Четыре с половиной минуты пролетели как один вздох.

Севка вцепился в решетку так, что побелели костяшки на пальцах.

– За что тебя посадили?

– За убийство.

– За какое?

– Да не знаю я! Говорят, их несколько было. Если честно, Севун, я ни хрена не могу понять на трезвую голову. Кто-то кого-то где-то замочил, а страдает, как всегда, Рим, мать его… А все потому, что подумали на меня! – Папаня подергал решетку, будто проверяя ее на прочность.

– Время! – снова заглянул в дверь конвоир. – Выметайтесь отсюда, а то в соседнюю камеру засажу.

В соседнюю камеру не хотелось, так как предстояло правдами и неправдами вытаскивать папаню из тюрьмы. Севка хлопнул Генриха по плечу и выскочил из подвала под пристальным взглядом конвоира.

– Севун, ты только из кожи вон не лезь! – крикнул папаня вслед. – Мне тут нормально! Хуже, чем на кладбище, но лучше, чем на том свете!

Фокин выбежал из РОВД и помчался…

Куда он помчался? Что можно узнать и сделать в два часа ночи?!

В кармане затрезвонил мобильный.

– Шуба, я не могу сейчас разговаривать, – резко ответил он на звонок.

– Всеволод Генрихович, вы можете приехать в офис? – бодро спросила его мисс Пицунда.

– Нет, не могу.

– Почему?

– Потому что сегодня на вахте дежурит Петька, а он ночью даже президента в здание не пропустит.

– Президента, может, и не пропустит, но насчет вас я договорилась. Приезжайте немедленно, нужно поговорить.

– С кем?

– С вами!

– Я предупреждал, что сдам вас в психушку?

– Вы приезжайте сначала в офис, а потом сдадите.

Пришлось подчиниться этой деловой самозванке. Пришлось выполнить ее – просьбу, приказ, пожелание? Фокин поехал в офис, где Петька, который не пропустил бы ночью и президента, безоговорочно распахнул перед Севкой заблокированный намертво турникет и даже улыбнулся ему – сдержанно, но приветливо.

Чудеса стали происходить в Севкиной жизни с появлением этой старухи.

Чудеса в решете.

Она сидела за своим столом в коридоре с прямой спиной и седым пучком на макушке, устремленным в космос. Черт ее дернул утыкать этот пучок спицами на японский манер. Вызови сейчас скорую психиатрическую – заберут без вопросов. Если, конечно, кто-нибудь из врачей не охотился с ее племянником на горных козлов с вертолета.

Севка молча прошел мимо Фокиной, открыл кабинет и, не включая свет, плюхнулся в кресло.

Хотелось курить, но сигарет не было.

В дверном проеме, на границе света и тьмы, появился костлявый силуэт мисс Пицунды. Спицы в пучке торчали крест-накрест, придавая силуэту вид старой арматуры. Зрелище было таким неприятным, что Севка зажмурился.

– Курить, конечно, надо бросать, но, по данным ВОЗ [3], человек, выкуривающий одну сигарету в день, считается некурящим, – сказала «арматура».

На стол шмякнулась пачка сигарет.

Севка открыл глаза и закурил. Курево было дамское, с содержанием никотина ноль четыре, не больше.

– Как вас зовут, простите… – Фокин выпустил дым через нос.

– Драма Ивановна.

– Ваши родители тоже были с приветом?

– Нет. Мама хотела назвать дочку Музой, но папа, пока шел в загс, забыл имя и случайно назвал меня Драмой.

– У вас все не как у людей.

– Это у людей все не так, как у меня. Мне, если честно, плевать, как меня зовут, поэтому я не поменяла имя.

– Если честно, мне тоже плевать. О чем вы хотели поговорить?

Драма включила свет, тоже закурила свою тонюсенькую сигаретку и уселась напротив Севки.

– Я хотела поговорить о вашем папане, о Генрихе Генриховиче Фокине. Вы же хотите знать, в чем его обвиняют?

– Хочу. Но не понимаю, при чем тут вы… Трагедия… Муза… Блин, Сцена…

– Зовите меня мисс Пицунда, мне это нравится. И запомните – я всегда и везде при чем, если дело касается моего шефа. Вы читаете прессу?

– Крайне редко. Мне не нравятся курсы валют и лживые прогнозы синоптиков.

Драма Ивановна сходила к своему столу, принесла кипу газет и бухнула ее перед Севкой.

– Если не читать о погоде и о валюте, то последние три недели все газеты забиты статьями о дачном маньяке.

– О ком?! – Севка схватил газеты, но ничего не понял в мелких, прыгающих из-за дрожащих рук строчках.

– В дачном поселке «Соколик», который граничит с Северным кладбищем, за последний месяц произошло восемь убийств.

– Восемь… – эхом повторил Севка, не веря, что вся эта кипа газет и многообещающее начало рассказа старухи со спицами в волосах имеют к нему отношение. – Восемь убийств? В «Соколике»?!

– Да. Убиты две двадцатилетние девушки, мужчина сорока пяти лет, бабушка-пенсионерка, дед-пчеловод, ученый физик-ядерщик, известный диджей Сержик и подданная Испании, которая приехала погостить к своим родственникам.

– Ни фига себе, наборчик, – поразился Севка. – Никакой логики в выборе жертв.

– И тем не менее все убийства объединены в серию. Следствие уверено, что их совершил один человек. Жертвы зарезаны очень острым ножом, по всей видимости, клинком. Разница только в том, что женщин убивали ударом в сердце, а мужчин – в шею.

– Но при чем здесь папаня…

– Дослушайте меня. Все убийства происходили ночью или под утро. Отчего-то дачники без всяких опасений открывали убийце дверь и даже впускали в дом. После расправы над хозяином из дома ничего не пропадало… кроме спиртного. Домашние вина, водка, спирт, преступник не брезговал даже одеколоном «Гвоздика», которым у садоводов принято отпугивать комаров.

– Понятно, – схватился за голову Севка. – И поэтому вцепились в первого попавшегося под руку алкаша.

Драма, или как там ее, пожала сухонькими плечами.

– Нужно во всем этом разобраться, – задумчиво сказала она.

– Нужно! – Севка вскочил и пробежался по кабинету, насколько по восьми квадратным метрам можно было пробежаться. – Нужно разбираться, иначе… – Он замер, не зная, выскакивать в смятении на балкон или нет.

– Иначе Генриху Генриховичу грозит пожизненное заключение, – закончила его мысль мисс Пицунда.

– О-о! – Севка свалился в кресло и в панике начал хвататься за телефоны, то за мобильный, то за городской. – О, черт!

– Вам нужно поспать.

– Поспать?! Вы говорите – поспать?! Лаврухин! Где гад Лаврухин?! Почему он не отвечает?! – Севка тыкал кнопки сразу на двух телефонах, но палец дрожал и не попадал в нужные цифры.

– Василий Петрович сейчас находится на встрече одноклассников. Наверное, в кафе громко играет музыка, и он не слышит звонков.

Севка тихонько завыл от бессилия и отчаяния, а мисс Пицунда куда-то сходила и принесла таблетку со стаканом воды.

– Выпейте это, – приказала она.

– Зачем?

– Чтобы дожить до утра и лучше соображать.

Лучше соображать Севке очень хотелось, а уж тем более он не был против дожить до утра.

Фокин проглотил таблетку, запив ее кипяченой водой.

– Посчитайте до двадцати, – склонилась над ним Драма Ивановна.

– Зачем?

– Чтобы заснуть.

– Вы ведьма, Драма Ивановна. Ведьма и дрянь. Раз, два, три, четыре, пять… шесть… – Севка откинулся в кресле, закрыв глаза. Дожить до утра очень хотелось… – Откуда вы знаете, что Васька сейчас на встрече одноклассников? Вы ясновидящая? Арматура хренова… Шесть, семь, восемь, девять…

Сознание помутилось, сердце замедлило свой бешеный стук, спазм в горле прошел.

– Уже месяц во всех газетах дают объявление об этой встрече в кафе «Мангуста». Василий Петрович наверняка там, потому что вчера у него из кармана кителя торчали новые носки, я видела.

– Девять… Что дальше?

– Десять.

– Нет, что дальше? Ну, носки, ну и что? Мало ли для чего человек купил себе носки? При чем тут одноклассники? – Севка засыпал прямо в кресле. Истерически зазвонил мобильный, но он почему-то не смог до него дотянуться.

– Василий Петрович не тот человек, который без повода купит носки, – отрезала Драма Ивановна и бесцеремонно ответила на звонок: – Да! Всеволод спит. Нет, не со мной. Он выпил снотворное и спит один, в кресле. Хорошо, я передам. – Она нажала отбой и доложила засыпающему Фокину: – Какая-то Шуба настоятельно просит вам передать, что вы – козел винторогий, Всеволод Генрихович.

– Одиннадцать, двенадцать… Почему винторогий? – прошептал Севка. – Я увольняю вас, мисс… Пи… К черту, к дьяволу увольняю! У вас ноги кривые и старые…

Больше Севка не смог сказать ничего умного, хотя очень хотел.

Проснулся Фокин от того, что его орошали.

Как клумбу, как домашнюю пальму, как паршивый, тепличный огурец.

Севка открыл глаза и увидел Драму Ивановну, которая, закусив губу от усердия, брызгала ему в лицо водой из пульверизатора.

– Вы что?! – подскочил Севка. – Что вы себе позволяете?!

– Там посетитель, а я разбудить вас не могу, – пояснила Фокина. – Снотворное в сочетании с алкоголем дает очень сильный эффект.

– Вон! – заорал Севка, утирая мокрое лицо рукавом. – Вон отсюда! Старая кляча! Арматура ржавая!

– Там девушка, – не обращая внимания на его гнев, кивнула на дверь Фокина. – Красивая, но тупая. Позвать?

Севка выскочил за дверь и за руку втащил в кабинет длиннющую девицу модельной внешности.

– Вы кто? – спросил он, усадив девицу на стул.

– Модель и актриса, – моргнула она накладными ресницами. – Хожу по всем кастингам. У вас же тут кастинг? – огляделась она.

Девчонка была что надо: свеженькая блондинка лет двадцати, ногастая, губастая, грудастая, с младенчески-неосознанным взглядом. Короткая юбка и фиолетовый топ давали вдоволь налюбоваться всей этой красотой.

– Покажите живот, – приказал Фокин.

Девица с готовностью задрала топ, продемонстрировав загорелый живот с блестящей сережкой в пупке.

Мисс Пицунда громко фыркнула и обрызгала из пульверизатора все углы.

– Сухо, – пояснила она свои действия. – Это вредно для кожи.

– Вы мне подходите, – объявил Севка девице. – Как вас зовут?

– Кристи. Вообще-то, Маша. Кристи – мой сценический псев…

Драма Ивановна брызнула ей прямо в рот, и Кристи закашлялась.

– Нужно регулярно увлажняться, – строго сказала Фокина. – Сцена вам сухости не простит.

Кристи закивала, а Драма Ивановна щедро оросила ее водой.

Севка вырвал у Фокиной пульверизатор и швырнул его в мусорную корзину.

– Мисс Пицунда, ваши обязанности с этого момента будет исполнять Кристи, – торжественно объявил он.

Фокина расхохоталась ему в лицо, показав вставную челюсть и розовую глотку.

– Будьте добры, освободите рабочее место! – повысил Севка голос.

– Я не могу освободить место, которого нет!

– Стол, стул, компьютер, плитку и турку отдайте в распоряжение Кристи!

– Запомните, Всеволод Генрихович, все, что вы перечислили, выдано мне завхозом под расписку, и никто, кроме меня, не имеет права этим пользоваться. Кстати, вы не забыли, что вам нужно спасать отца?

– Хорошо, черт с ними, столом и компьютером. Ты, Кристи, будешь сидеть на балконе, когда я работаю в кабинете, и сопровождать меня везде, куда бы я ни пошел. Договорились?

– Да, – потупилась Кристи. – А можно, я в салоне красоты увлажняться буду, а не здесь?

– Можно.

– А авансик какой-нибудь можно? Для вдохновения.

– Можно. – Севка достал из сейфа пару купюр и сунул деньги новой секретарше.

Драма Ивановна, громко фыркнув, принесла две чашки черного кофе – одну она поставила перед Севкой, другую вручила Кристи. К кофе она, как всегда, на подносике с аистами притащила печенье, варенье, кексы и сухофрукты.

– Приятного аппетита, – сказала Фокина со змеиной улыбкой.

– Нет, ну посмотрите вы на нее! – возмутился Севка. – Я ее не беру, а она работает, я ее увольняю, а она пашет, я ее в три шеи гоню, а она мне кофе варит и носит, варит и носит! Я ей денег ни хрена не плачу, а она тут всех увлажняет!

– Я пригнала со стоянки вашу машину, Всеволод Генрихович. Она внизу. Вы ведь захотите сейчас поехать в «Соколик»?

– Не ваше дело, что я сейчас захочу, – прошипел Севка. Пулей вылетев из кабинета, он помчался к лифту. – Кристи, за мной! – заорал он.

– А кофе?! – крикнула Драма Ивановна.

Кристи едва успела запрыгнуть в лифт. Она была на две головы выше Севки, и был в этом особый шик – Севка отчего-то ощущал себя рядом с такой каланчой состоявшимся, мудрым и денежным.

– Скажите, мы едем на съемки клипа? – спросила Кристи.

– Какого клипа? – опешил Фокин.

– Как? Вы разве не режиссер?!

– Я?! Ну… в некотором роде да, я режиссер. И клип обещает быть суперзабойным. – Севка по-хозяйски похлопал Кристи по бедру, и она ему многообещающе улыбнулась.

Девчонку еще учить и учить, но ничего, с такой красотой он справится, такую наивность и простоту одолеет…

Машина действительно стояла возле главного входа, причем на месте, предназначенном исключительно для директора института.

Фокин поспешно прыгнул за руль, открыл пассажирскую дверь и, когда Кристи уселась рядом с ним, быстро отъехал от таблички «Только для начальства».

– Ну, надо же, какая машинка вонюченькая и неудобненькая, – подивилась новая секретарша. – Это для клипа такая нужна?

– Для клипа, для клипа, – откликнулся Севка, выруливая на оживленный проспект.

Кристи повернула к себе зеркало заднего вида и накрасила губы розовым блеском.

Севка, усмехнувшись, развернулся в неположенном месте. Он решил, что не так предсказуем, как думает Драма Ивановна, поэтому поедет сейчас не в «Соколик», будь он неладен, а сначала поговорит с Васей.

– Соедини меня с Лаврухиным, – протянул он свой мобильник Кристи.

– Это продюсер?

– Продюсер, продюсер, – хмыкнул Фокин.

Кристи заклацала накладными ногтями по кнопкам, изучила надписи на дисплее и пропела в трубку:

– Господин Лаврухин? С вами хочет поговорить режиссер Фокин. Да, режиссер. Вы будете с ним разговаривать? Господин Лаврухин говорит, что всенепременно, – улыбнулась она Фокину.

Севка нацепил гарнитуру.

– Слышь, Бунюэль [4]! – раздался в наушнике измученный голос Васи. – Приезжай к пивной возле базара, я тут… работаю.

Работал Вася возле стакана пива с осевшей пеной. Пиво он зажевывал мятной жвачкой. Лицо у Васи было измучено, брюки помяты, и в общем-то лейтенант мало чем отличался от прочей братии, пришедшей сюда с утра поправить здоровье. Столики стояли на улице, поэтому свежий ветер тоже способствовал реанимации тел.

При виде Кристи Вася скривился и поскучнел. Он не любил банальных красоток, ему нравились женщины в теле и с кулинарными способностями.

– Драс-с-сьте, – пробормотал Лаврухин, отодвигая от себя пиво и делая вид, что не имеет к нему отношения.

– Привет, Лавруха, – поздоровался Севка, присаживаясь за стол и усаживая рядом с собой Кристи. – Это моя новая секретарша. Не обращай на нее внимания, она в клипе снимается.

Вася кивнул и придвинул к себе пластиковый стакан с пивом.

– Ой, первый раз вижу продюсера в милицейской форме! – прощебетала Кристи.

– Он тоже в клипе снимается, – ухмыльнулся Севка. – Кристи, детка, от тебя сейчас требуется молча смотреть на небо и время от времени подмигивать во-он тем ребятам за соседним столиком.

– А где камера? – огляделась Кристи.

– Не думай о камере, думай о результате.

– Хорошо. – Кристи закинула ногу на ногу и вошла в образ. Подмигнув облакам, она выпучила глаза на парней за соседним столиком.

– А от меня что требуется, Бунюэль? – буркнул Лаврухин. – Тоже подмигивать?

– Для начала скажи, ты ночью был у любовницы?

– Какой любовницы?! – возмутился Лаврухин. – Чего б я в обнимку с пивом утром сидел, если б ночью с любовницей кувыркался? Запомни, Фокин, я тещу люблю, поэтому жене никогда не изменяю. А ночью я встречался с одноклассниками в кафе «Мангуста». Перебрал малость, голова раскалывается… – Лаврухин отхлебнул пиво и, держа его во рту как лекарство, закрыл глаза.

– Ясно, – помрачнел Фокин. – Лучше бы ты, Вася, бабу себе завел, чем с одноклассниками встречаться. Я всю ночь не мог тебе дозвониться. Режиссером вот с перепугу стал. – Севка кивнул на Кристи, которая усердно подмигивала облакам и пялилась на парней, которые уже начали нервничать.

– М-м-м, – простонал Вася и, проглотив наконец пиво, спросил: – Ты про папаню пришел узнать?

Ощутив комок в горле, Севка кивнул.

– Там дело – труба, – покачал головой Лаврухин. – У Генриха в сторожке нашли домашнее вино, водку и одеколон «Гвоздика», похищенные у зарезанных жертв. На вопрос, откуда у него все это, Генрих Генрихович мычит что-то невразумительное, типа «нашел».

– А нож? Клинок, которым он убивал, тоже у него нашли?!

– Генрих говорит, что все ножи выбросил от греха подальше, а куда – не помнит.

– Идиот, – чуть не заплакал Севка. – Все мозги пропил! Что, и отпечатки его есть?

– Только на бутылках. А в домах у потерпевших никаких отпечатков нет. Следователь считает, что он убивал в перчатках.

– У папани отродясь перчаток не было! Он в сорокаградусный мороз в варежках ходит! – не выдержав, заорал Севка. – Этим вашим следователям лишь бы козла отпущения найти! Не убивал никого папаня! Он пьяный и мухи не обидит!

– А трезвый? – нагнувшись к нему, тихо спросил Лаврухин. – Трезвый он какой?

– А никакой, – тоже шепотом ответил Фокин. – Я трезвым его последний раз видел, когда мама жива была.

– Вот видишь. – Вася залпом допил пиво. – Папаня твой наверняка страдает белой горячкой и сам не ведает, что творит.

– Нет у него белой горячки! У него боль душевная и… беспокойство за мир во всем мире. Не виноват папаня.

– Да верю я, что Генрих Генрихович никого не убивал! – Лаврухин швырнул пустой пластиковый стакан в урну. – Просто я пытаюсь показать тебе, как рассуждает следствие. Такие, как твой папаня, всегда в группе риска, на них проще простого повесить любое преступление. А уж что эти алкаши в своих показаниях несут… – Вася махнул рукой. – Никакой адвокат им не поможет.

– Адвокат! – треснул себя по лбу Севка. – Нужно срочно нанять хорошего адвоката!

– Найми, – пожал плечами Лаврухин. – Хотя и так ясно, что дело темное. Скорее всего, маньяк орудовал.

– У жертв всех маньяков есть что-то общее, – возразил Севка. – А тут такой разношерстный народ! Что может быть общего у дедушки-пчеловода, физика-ядерщика, двух молодых девиц, известного диджея, пенсионерки, сорокапятилетнего мужика и подданной Испании, которая приехала погостить к родственникам?

– Дачи в «Соколике».

– Ты хочешь сказать, что кто-то решил уничтожить всех владельцев дач?

– Не всех, а только тех, кто воевал с руководством кладбища из-за мусорной свалки.

– Точно! – подхватил Севка умную мысль. – Папаня рассказывал, что старые памятники, венки и другой мусор землекопы выбрасывают за ворота кладбища, а дачники возмущаются образовавшейся свалкой! Они даже организовали инициативную группу, которая пишет жалобы и приглашает прессу на «место преступления». У папани пару раз интервью брали на тему, что он думает по этому поводу как работник кладбища. Папаня сказал, что со свалкой бесполезно бороться, потому что мусор был, есть и будет, а если покопаться в нем, то можно найти много пластиковых бутылок и пакетов, которые выбрасывают сами дачники. Постой, Лаврухин, так это что же получается? Кто-то вырезал всю инициативную группу?! Но тогда выходит, что орудовал никакой не маньяк, а… кто-то… из работников кладбища?

– Сам видишь, что это плохая идея, – вздохнул Лаврухин. – И в первую очередь потому, что под удар опять попадает Генрих Генрихович, который в интервью одобрял эту свалку. Не забывай, у него нашли спиртное, которое пропало из домов жертв.

– Поехали! – вскочил Севка.

– Куда?

– В «Соколик»! Нужно срочно поговорить с кем-нибудь, кто в курсе этой заварухи со свалкой.

– Ты обнаглел, Фок? Я на работе.

– Опохмеляешься!

– Гад! Я тебе, конечно, сочувствую, но не могу же я все бросить и носиться с тобой по городу. Все, что мог, я для тебя сделал. Только не талдычь мне про взаимовыручку, я и так всю оперативную информацию тебе слил.

– Значит, не поедешь? – прищурился Севка.

– Нет! Не имею права, я же при исполнении. А если честно, – скуксился Вася, – голова болит, сил нет. Да еще ботинки новые за каким-то чертом надел, жмут как сволочи.

– Голову принимаю, а про «не имею права» и новые ботинки будешь одноклассникам рассказывать.

Севка резко встал и хотел позвать Кристи в машину, но к столу подошли парни, сидевшие за соседним столиком.

– Слышь, чего твоей бабе от нас надо? – сурово спросил черноволосый бугай, похожий на дальнобойщика.

– А что она делает? – поинтересовался Севка.

– Глазами ест.

– Очень сильно ест, – подтвердил второй парень, тоже похожий на водителя фуры. – Моральный ущерб, так сказать, наносит.

– Я тебе что сказал делать? – Севка взял Кристи за подбородок и заглянул в ее бессмысленно-голубые глаза. – Я тебе сказал на небо смотреть и чирикать, как воробей.

– Чирикать?! – с ужасом переспросила Кристи. – Чирик-чирик! А камеры где? – завертела она головой. – Чирик-чирик!

– Возмещать будем? – нахмурился черноволосый.

– Что? – не понял Фокин.

– Моральный ущерб!

– Чирик-чирик! – не на шутку разошлась Кристи.

– Мне б самому его кто возместил. – Севка рукавом вытер пот со лба. – Молчать! – заорал он на Кристи. – Играем рыбу. Рыбу играем! Треску с крючком в губе.

– Хотите, я вам моральный ущерб возмещу? – подошел к парням Вася. – Лейтенант Лаврухин, – представился он, отдавая честь. – Документики предъявите.

Парни попятились, сшибая пластиковые стулья.

– Мы это… пошутили, лейтенант. Какие документы в пивнушке с утра? Только сушняк и опохмельняк… – Они ретировались, а Севка хлопнул Лаврухина по плечу.

– Хоть какой-то от тебя толк, – сказал он и пошел к машине.

– Чирик! – засеменила за ним Кристи. – Чирик!

– Я тебе что сказал делать? – строго спросил ее Севка.

– Я не умею играть треску!

– А ты попробуй.

– Где у нее крючок?

– В жопе! – не выдержав беспробудной тупости и забывчивости, заорал Севка.

– Тогда тем более не умею! Если только порепетировать вечером…

Фокин уселся за руль и подождал, когда Кристи, красиво взмахнув ногами, устроится рядом с ним. Повернув к себе зеркало заднего вида, она накрасила губы ну о-очень розовым блеском.

Мечта исполнилась.

Красивая секретарша наконец появилась, но толку от нее было не больше, чем от младенца в люльке.

– Едем снимать в «Соколик», – заводя движок, пояснил Севка.

– Где это? – поинтересовалась Кристи.

– Возле кладбища.

– О-о-о, – простонала она, и Фокин не понял, что в этом возгласе – ужас или восторг.

В городе лишь один адвокат никогда не проигрывал ни одного дела – Женя Данилов. Драл он за свои услуги дай боже, но ради папани Фокин готов был раскошелиться.

Севка перестроился в правый ряд и набрал Данилова, номер которого был забит в телефоне в числе других номеров «нужных людей». Севка регулярно поставлял Евгению богатых клиентов, и тот был благодарен ему за это.

– Женя? Хочу тебя обрадовать, я твой клиент.

– В смысле? – пробасил в трубке Данилов.

– Моего отца обвиняют в убийствах. Хочу, чтобы ты защищал его, пока я не найду настоящего преступника.

– Позволь… Но ты же уже нанял меня!

– Я?! – От удивления Севка едва не врезался в троллейбус.

– Ну да. Пятнадцать минут назад по твоей просьбе звонила твоя секретарша с чудным именем Дамба Андреевна.

– Драма Ивановна?

– Точно! Она попросила защищать твоего отца, пока ты не найдешь убийцу.

– Вот коза старая… И тут меня обскакала.

– Что?

– Скажи, она и деньги тебе уже заплатила?

– Нет, сказала, что ты перечислишь. Ты мою таксу знаешь?

– Я лучше тебя твою таксу знаю. Кусучая и злая собака! Спасибо, дружище, что выручил. – Севка нажал отбой, прибавил газу и помчался к кладбищу по хорошо знакомой дороге.

«Соколик» оказался дачным поселком с большими претензиями.

Все участки были образцово-показательно ухожены, а дома соперничали друг с другом красотой и дороговизной. Только два обстоятельства портили этот лоск – соседство с кладбищем и свалка возле дороги, разделявшей дачные участки и кладбищенский забор. Над огромной кучей, из которой торчали старые кресты, облупившиеся памятники и обветшалые венки, кружила стая ворон.

Зрелище было не из приятных. И хоть Севка не раз видел эту свалку, он только сейчас заметил, какой у нее удручающе-трагический и неопрятный вид. Неудивительно, что дачники объявили свалке войну.

Севка припарковался у двухэтажного домика с черепичной крышей и свистом обозначил свое присутствие для хозяина, стоявшего возле грядки в известной позе. Хозяин – дед в красной бандане, – приложив козырьком руку к глазам, посмотрел в сторону Севки и подошел к забору.

– Чего свистишь, соловей-разбойник? – спросил он Фокина весьма недоброжелательно.

Севка понял, что душевного разговора не будет, поэтому сурово сказал:

– Госпожнадзор. Хочу поговорить с кем-нибудь из инициативной группы, которая борется против свалки.

– Ну, я инициативная группа, – нахмурился дед в бандане. – Я, бабка моя, сын наш Егор и соседи наши – Иван Матвеич и Алевтина Ивановна.

– Как?! – опешил Фокин. – И вы… все живы? Вся инициативная группа?!

– Ну вы даете, господин госпожнадзор. А чего нам копыта кидать? Едим экологически чистые овощи, свежим воздухом дышим, а уж о физических нагрузках и говорить не приходится – с утра до вечера приседания делаем. Нет, мы к соседям через дорогу не торопимся, помирать нынче больно дорого. Вот от свалки избавимся и будем жить еще лучше и дольше!

– Но… разве из восьмерых убитых никто не состоял в инициативной группе, воюющей против свалки?

– Чего? – фыркнул дед. – Да ты хоть знаешь, кого грохнули-то? Петрович своими пчелами всю округу задолбал, у нас даже кошки покусанные ходили. Его рано или поздно все равно такая участь ждала, уж больно много народу на него обозлилось. А до свалки ему дела не было. Ильинична, которую прирезали, тоже пчеловодкой своего рода была, только вместо пчел коз редких пород разводила. А ты знаешь, госпожнадзор, что такое козы?

– Не знаю.

– Это хуже пожара. Они везде лезут и все жрут. Забор будет стоять, забор сожрут. А что не сожрут, то потопчут. Вот и жил наш «Соколик» пчелами весь покусанный и козами затоптанный. Думали, со свалкой разберемся, так за этих вредителей возьмемся. А смотри-ка ты, как вышло… Кто-то без нас разобрался. Ой… – схватился дед за болтливый рот. – В смысле…

– А остальные? Остальные жертвы тоже не имели отношения к борьбе со свалкой?

– Что ты! Девки-сиковошки, которых прирезали, побеситься на дачу приехали, пока родители в отъезде. Какая им к лешему борьба со свалкой! Диджей, тот вообще в общественной жизни не участвовал, даже морковку на своем участке не садил. Гамак на березу повесил и болтался в нем, как мудак распоследний. Тьфу! – сплюнул дед, обозначая свое отношение к тем, кто не сажает морковку. – Про остальных, правда, ничего плохого сказать не могу, потому что лично не сталкивался с их отрицательными качествами. Но со свалкой из них никто не боролся. А зря, ишь, как судьба-то распорядилась…

– Ну да, ну да, – пробормотал Севка, понимая, какая красивая версия рушится и что нужно снова искать и думать о том, что общего было между такими разными по возрасту и роду занятий людьми.

Что общего?!

Только дачи в «Соколике». Только эти чертовы дачи и наличие спиртного в доме… И вот это-то спиртное и стало основной зацепкой для следствия. Логика простая – если пропадали только вино, водка и одеколон, значит, орудовал не маньяк, не грабитель, а обыкновенный алкаш. Плохая идея, как сказал Вася Лаврухин, ведь самым прожженным алкашом, проживавшим поблизости, был папаня…

Куда ни плюнь, везде – плохая идея.

– А с каких это пор госпожнадзор убийствами занимается? – прищурился дед.

– Да мы всегда убийствами занимались, – отмахнулся Севка. – Только этого не знает никто.

– То есть свалкой ты заниматься не будешь?

– Нет.

– А ведь она пожароопасная! Шибко пожароопасная! Особенно если спичку бросить.

– А вы не бросайте.

– А хочется! Особенно теперь, когда я узнал, что пожарные занимаются всем, чем угодно, кроме пожаров.

– Ты бы дурью не маялся, батя, – тяжело вздохнул Севка. – Чем бесполезные жалобы писать, подорвался бы со своей инициативной группой да покопался в этой свалке. Там памятников да оградок из нержавейки до фига и больше. Взяли бы да сдали все это добро в пункт приема цветных металлов! Всей группе на бани хватило бы, а то еще и на новые заборы осталось. И свалку бы разобрали, и деньжат огребли!

– Ох ты, едрен корень, а ведь и правда… – Пораженный этой простой коммерческой мыслью, дед хлопнул себя по ляжкам и побежал в сарай. Через секунду он пронесся мимо Севки с тележкой на колесиках.

– Только ты это… не говори другим инициативным про нержавейку! – проорал он на бегу. – Я сам эту свалку ликвидирую. Са-а-а-ам!

Ретивый дачник умчался, а Севка поплелся к машине.

– А камеры где? – томно задала Кристи мучивший ее вопрос.

– Не думай о них, – грустно ответил Севка. – Профессионалы никогда не думают о камерах.

– А что мне делать? Кого играть?

Секретарша была хороша, но надоела безмерно.

– Иди чучелок посчитай, – распорядился Севка, кивнув на огородные чучела, которыми были усеяны участки.

– Вслух? – уточнила Кристи.

– Господи… Да, можешь вслух. Главное, с умным видом. У тебя с собой есть умный вид?

– Есть. Даже два. Один с розовой помадой, другой с сиреневой.

Выбравшись из «девятки», Кристи поковыляла на каблуках, показывая пальцем на чучела и громко, с выражением, декламируя:

– Раз, два, три, четыре…

Севка уселся за руль и с ухмылкой стал наблюдать за ней. Интересно, до скольких такая красота умеет считать?

– Пять! Шесть! Семь! – усилила артистизм Кристи.

– Не верю! – заорал Севка, прикуривая стыренную у Лаврухина сигарету. – Совсем не верю! Кто тебя учил актерскому мастерству?

Кристи вдруг замерла на полушаге и на полуслове. Навстречу ей шел светловолосый красавец в белой рубахе навыпуск и белых штанах. Его пронзительно-голубые глаза сияли, а тело играло грацией молодого самца.

Севка остро почувствовал собственное несовершенство и легкий укол ревности. Кристи, забыв про камеры, уже весело болтала с парнем.

Фокин в два прыжка оказался возле нее.

– Я тебе что сказал делать? – накинулся он на секретаршу, по-хозяйски пихнув ее в бок. – Почему из образа вышла?! Почему забыла про камеры?!

– Это мой режиссер, – улыбнулась парню Кристи. – Правда, прикольный?

Парень протянул Севке загорелую крепкую руку. Пришлось пожимать эту руку, снова ощущая собственное несовершенство – невысокий рост, астеничное телосложение, бледную кожу и отсутствие чего-либо привлекательного в своей внешности.

– Светозар Лунев, – представился высокий красавец. – Сторож «Соколика».

– Всеволод Фокин, – буркнул Севка. – Режиссер. Как бы… Простите, вы сказали – сторож? – Фокин с интересом посмотрел на парня.

– Да, – засмеялся Лунев и гостеприимно обвел рукой дачи. – Охраняю частную собственность. Не скажу, что это занятие мне очень нравится, но как временная работа – очень даже ничего. Свежий воздух, тишина и покой…

У него оказалась привлекательная улыбка. Не такая, какая должна быть у простого сторожа дачного поселка.

– Ничего себе тишина и покой! – хмыкнул Севка. – Я слышал, у вас тут маньяк восемь человек зарезал!

– Да не маньяк, а алкаш, – еще шире заулыбался Лунев. – Его уже поймали и посадили. Так что опасаться больше нечего. А вы какое кино снимаете?

– Страшное, – выпучил глаза Севка.

– Триллер?

– С элементами мистики. Иди, Кристи, иди! Дойдешь вон до того домика, сделаешь вид, что повстречала маньяка, и с визгом побежишь к машине. Понятно?

Нужно было брать быка за рога, пытать этого сторожа и расспрашивать, но Севке почему-то не хотелось этого делать.

Совсем не хотелось, хотя на кону стояла жизнь и свобода папани.

Кристи «включила» артистку и пошла искать маньяка.

Севка, пересилив себя, решил все-таки выжать из этого сторожа с голливудской улыбкой все, что возможно.

– Вот скажите, Светозар, режиссеру страшного кино, как могло такое получиться, что какой-то алкаш при наличии сторожа зарезал восемь человек?

Лунев немного погрустнел и, заинтересованно глянув в сторону Кристи, сказал:

– А вы знаете, кто оказался убийцей?

– Нет, – соврал Севка. – Откуда мне знать?

– Убийцей оказался мой коллега. Сторож кладбища! – Светозар захохотал, и Севку покоробил этот беспардонный хохот. – Скажите, разве я мог в чем-то подозревать человека, которого хорошо знал и который работал по соседству? Ну ходит себе и ходит по поселку, что мне его, гнать, что ли?

– А он ходил?

– Регулярно тут ошивался. То банки алюминиевые собирал, то просто так прогуливался.

У Севки стало кисло во рту. И на душе горько-горько.

Вот он – свидетель, который на суде, не моргнув глазом, подтвердит виновность Фокина-старшего. И никогда – никогда! – Севка больше не увидит папаню.

– Вы были знакомы со сторожем кладбища лично?

– На уровне «Привет, как дела?», не больше.

– Вы живете здесь?

– Да, в сторожке. Это удобно, когда работаешь и живешь в одном месте.

– Ясно. А убитых вы знали?

– Вы ведете себя как следователь, – хмыкнул Лунев. – Я уже отвечал на эти вопросы в полиции.

– Все режиссеры немного следователи, а все следователи чуть-чуть режиссеры.

– Наверное, вы правы. Да, я знал убитых, но не всех. Пчеловода Ивана Петровича трудно было не знать, его пчелы всех покусали, и меня в том числе. Мария Ильинична – пенсионерка, тоже личность известная. Она коз разводила, а все козы – жуткие сволочи. Все топчут, ломают и жрут. Ученый-физик редко тут бывал, за дачей в основном его мать ухаживала. А тут приехал первый раз за все лето вместо матери грядки полить и – на тебе. Убили! С Сержиком я иногда здоровался. Больше я никого из зарезанных лично не знал. Я же всего лишь сторож, а не… – Его слова прервал пронзительный визг Кристи. Вероятно, она действительно обладала актерским талантом, потому что с ужасом на лице и, распугав своим ультразвуком всех птиц, пронеслась мимо Севки и запрыгнула в машину.

– Ух ты, как мы умеем, – восхитился такой экспрессией Севка. – Может, «Анну Каренину» с ней в главной роли снять?

– Вы меня в главной роли снимите, – вкрадчиво попросил Лунев.

– Я подумаю, – кивнул Фокин. – Если продюсер согласится, чтобы Каренина была высоким блондином, я свяжусь с вами!

– А камеры где? – огляделся Светозар.

– Камеры, камеры… Дались вам эти камеры… А, кстати, в «Соколике» есть видеонаблюдение?

– Откуда? Здесь же не банк и даже не автостоянка. – Светозар внезапно смутился. – Простите, я могу оставить вам свой телефон, если вдруг… если вам понадобится актер?

– Конечно. – Севка раздраженно забил в мобильный номер, который продиктовал Лунев, и пошел к машине.

Что-то заигрался он в режиссера. Если так дело пойдет, придется покупать камеры и нанимать операторов. Оглянувшись, Фокин увидел, как Светозар пружинистой походкой идет к лесу.

Сторож в белом, мечтающий сняться в кино…

Чего только не увидишь, занимаясь частным сыском!

Кристи полулежала на заднем сиденье с закрытыми глазами.

– Хорошо визжала, – похвалил ее Фокин. – Достоверно.

– Там… там еж! – Растопырив пальцы, Кристи изобразила ежа.

– А-а! – разочаровался Фокин. – Ты боишься ежей?

– Я боюсь мышей, а ежи их едят.

Было что-то тонкое в этом заявлении и в этом изысканном страхе, но Севка не смог понять что.

Он достал телефон и позвонил Лаврухину.

– Мне нужно официальное разрешение следователя на свидание с отцом, – приказным тоном сказал он в трубку.

– Вот следователю и звони, – огрызнулся Лаврухин.

– Мне нужно разрешение следователя на свидание с отцом, – с нажимом повторил Севка. – Иначе…

– Ладно! – выдохнул Вася. – Я позвоню тебе, если сумею договориться. Только обещай, что отстанешь от меня на неделю!

– На два дня, – пообещал Фокин.

– Сволочь.

– Гад.

Обменявшись с Лаврухиным привычными любезностями, Севка вырулил на трассу и неторопливо поехал по правой полосе, размышляя, что делать дальше.

– Я его видела, – вдруг с придыханием сказала Кристи.

– Кого? Ежа?

– Светозара! Нет, я где-то видела его раньше! – Кристи потерла виски, стимулируя мозговую деятельность. – Точно видела! Совсем недавно.

Севке было неинтересно, где и кого видела Кристи, поэтому он прибавил газу, перестроился влево и погнал в город.

– Нет, ну где-то я его видела, причем совсем-совсем недавно! – твердила секретарша, забыв про ежа и про камеры.

Свидание с папаней назначили в два часа дня.

Севка отвез Кристи в офис, а сам рванул в РОВД. На сей раз все было правильно – в комнате для свиданий, где стояли стол и два стула.

Папаня выглядел плохо. Трезвый взгляд выдавал жесточайшую депрессию, а трясущиеся руки – губительное отсутствие алкоголя в крови.

– Есть? – щелкнул папаня себя по шее, едва Севка зашел в комнату без окон.

– Не положено, – потупился Севка, ощущая сильнейшее чувство вины перед папаней и пристальный взгляд конвойного через глазок в двери.

– А новости?! Что в мире творится, Севун? Мне тут радио не дают слушать, – пожаловался Генрих.

– «Шаттл» опять не взлетел. У него там что-то с обшивкой.

– Ты посмотри! – хлопнул себя по ляжкам папаня. – И ты говоришь – не положено?! Так он же никогда не взлетит, если ему не помочь. – Фокин-старший опять щелкнул себя по шее и вдруг серьезно сказал: – Может, пить бросить? А то видишь, какая белиберда вышла.

– Ты здесь уже бросил, – усмехнулся Севка. – И если сейчас не напряжешь свои мозги, то «Шаттл» навсегда останется без твоей поддержки.

– Навсегда, – эхом отозвался папаня, судорожно почесав то место на шее, по которому щелкал. – Севун, я где-то слышал, что вместе с алкоголем из организма выводятся клетки мозга. Вот ты говоришь «напряжешь мозги», а как я напрягу то, что давным-давно покинуло организм?

– На пару килобайт памяти я могу рассчитывать?

– Не знаю, давай проверим.

– Скажи, как у тебя очутилось спиртное, которое принадлежало убитым?

– Не знаю! – Папаня вскочил и пробежался по тесному помещению. – Не зна-ю! – снова сел он за стол. – Вот скажи, Севун, где я спиртное беру?

– Я приношу, – начал перечислять Севка, – ты сам покупаешь в ближайшем магазине и… Признайся, ты с могил что-нибудь таскаешь?

– Ну… – замялся папаня, – что значит «таскаю»?!

– Берешь вино и водку, которые родственники оставляют на могилах?

– Только когда голяк совсем, – покраснел Генрих.

– У тебя по три раза на дню голяк, – вздохнул Севка.

– А при чем тут убийства?

– Не знаю. Но как-то же бутылки, которые принадлежали жертвам, оказались в твоей сторожке!

– Это подстава, Севун, – зашептал Генрих. – Я не встречал в жизни еще ни одной пол-литры, по которой можно определить, кому она принадлежала до того, как оказалась у меня.

– А криминалисты на что?! Нет, у тебя точно весь мозг вытек. Во-первых, часть этих бутылок были очень дорогие, тебе такие не по карману. Во-вторых, домашнее вино, разлитое в хозяйскую посуду, ни с чем не спутаешь, и родственники его опознали.

– Ну, не знаю тогда. – Генрих Генрихович ссутулился, скукожился и стал как будто в два раза меньше.

– Вот и я не знаю, – вздохнул Севка. – Боюсь только, с этим незнанием тебя на всю оставшуюся жизнь упекут за решетку.

Папаня еще больше ссутулился и еще сильнее уменьшился.

Никогда никого Севке не было так жалко. Никогда комок в горле не душил так сильно, и впервые в жизни Фокин остро почувствовал правильность выражения «сердце кровью обливается».

– Папань, а что ты делал в «Соколике»?

– Понятия не имею. А что я там делал?

– Дачный сторож говорит, что часто видел тебя там. То ты банки алюминиевые собирал, то просто так шастал.

– Ну, значит, собирал. Значит, шастал, – безучастно откликнулся Генрих.

– Ты совсем с ума сошел?! – заорал Севка. – Совсем сбрендил?! Ты не понимаешь, что творишь своим безразличием и своей придурочной невменяемостью?! Ладно, тебе на себя плевать, но ты обо мне подумал?! Я сиротой останусь, круглым сиротой! А мне еще тридцати нет! – Севка вдруг зарыдал – всерьез и по-настоящему, – с истеричными всхлипами, соплями и слезами величиной с горох.

– Ну… ты… это… Не хорони меня раньше времени-то, Севун, – растерялся папаня. – Может это, того… правда восторжествует? Разберутся, поди, кто мне бормотуху подсунул! А в «Соколике» я банки не собирал, что я, больной или бомж какой? Пару раз заходил, не спорю, но только затем, чтобы поговорить с дачниками по поводу свалки. Я хотел уговорить их, чтобы они жаловаться на нас перестали! Наш директор кладбища пообещал через месяц свалку ликвидировать. Не расстраивайся ты так, Севун!

Севка утер слезы и перестал всхлипывать.

– Ты знаешь Светозара Лунева?

– Кто это?

– Сторож в «Соколике».

– Пьет?

– Не думаю.

– Значит, не знаю. О чем мне говорить с политически неграмотной личностью?

– Перестань дурака валять. – Севка резко встал и придвинул к столу стул, собираясь уйти.

Ничего не дал ему этот разговор. Ничего, кроме боли и осознания вины перед папаней за то, что потакал его пьянству, не пытаясь остановить.

– Ты уже уходишь, Севун? – тоскливо спросил папаня.

– Тебя нужно спасать. Я должен искать убийцу. – Севка подошел к двери и взялся за ручку. Меньше всего ему сейчас хотелось повторения атаки никчемной любви и жалости.

– А анекдот, Севун? Почему ты не расскажешь мне анекдот?!

– Ты же не любишь анекдоты.

– Люблю! Я притворялся.

Севка отошел от двери и на одном дыхании протараторил:

– В черном-черном городе, на черной-черной улице, в черном-черном доме, в черной-черной квартире сидит черный-черный мужик и говорит: «Никогда больше не буду сам заправлять картриджи!»

Папаня громко захохотал и повалился под стол.

– Севун, – держась за живот и корчась от хохота, спросил он, – а картридж, это что за бодяга такая? Из чего ее гонят?!

Атака любви и жалости все же случилась, поэтому Севка, не попрощавшись, выскочил за дверь, едва не сбив с ног конвойного.

Фокин ворвался в контору как вихрь. Выскочив из лифта, побежал к кабинету, едва не налетев на мисс Пицунду.

Драма Ивановна, как водится, сидела за столом в коридоре и что-то сосредоточенно читала с монитора, по-деловому щелкая мышкой.

– Откуда вы знаете, кто мой адвокат? – на ходу спросил ее Севка.

– Так в городе, кроме Жени Данилова, приличных адвокатов-то нет! – крикнула ему вслед мисс Пицунда.

– Прошу вас, не лезьте в мои дела! – рявкнул Фокин, садясь за стол.

– Я и не лезу.

– Не вмешивайтесь! Вы для меня совершенно посторонний человек!

– Я и не вмешиваюсь. Кстати, Всеволод Генрихович, вам не кажется, что среди жертв маньяка, вместо которого сидит ваш папаня, стоит поискать нечто общее, кроме того, что у всех у них дачи в «Соколике»?

– Мне ничего не кажется! – завопил Севка.

– Для этого нужно поближе познакомиться с личностью каждого погибшего, – невозмутимо добавила Драма Ивановна, появляясь на пороге кабинета. – Хотите, я займусь этим? У меня есть выход в Интернет, а через поисковую систему и социальные сети можно многое нарыть.

– Вон! – шибанул кулаком по столу Фокин. – Вон отсюда!

– Впрочем, я и так уже занялась этим. – Драма Ивановна не двинулась с места.

– У меня есть секретарша! Кстати, где она?! – Севка вскочил и выглянул на балкон. – Кристи!

На балконе никого не было, кроме парочки голубей, которые клевали со стола крошки, оставшиеся после завтрака.

– Я вот что думаю, Всеволод Генрихович, конфликт со свалкой можно сразу отмести как мотив убийств. Во-первых, ни один из зарезанных не состоял в инициативной группе, которая затеяла весь этот сыр-бор, а во-вторых, дирекция кладбища неделю назад торжественно пообещала мэрии, что ликвидирует свалку своими силами в ближайшее время.

Открыв рот, Севка вылупился на Фокину.

Эта старая кляча, не отрывая зада от стула, выяснила все, на что он потратил полдня?!

Как она там говорит? Через поисковую систему и социальные сети?

А может, она фээсбэшница?!

– Вы работали в органах безопасности? – шепотом спросил Севка.

– Я? Нет. У моей приятельницы в «Соколике» дача, она все про всех знает. Я позвонила ей с утра.

– А! – облегченно выдохнул Севка и заорал со всей мочи: – Кристи!

– Такие разные люди! Не за что зацепиться, – сокрушенно покачала головой Драма Ивановна. – Вот, например, что может быть общего между дедушкой-пчеловодом и известным диджеем? Маришка, моя приятельница, у которой дача в «Соколике», говорит, что они даже не общались между собой!

– Кристи! – Севка начал носиться по кабинету с забегом на огромный балкон. – Где Кристи?! – Он заглянул за пальму и зачем-то под маленький плетеный столик. – Где Кристи?!

– Была здесь. Она никуда не выходила, – с гримасой брезгливости ответила мисс Пицунда и снова задумалась, глядя на потолок.

Севка бросился к перилам балкона и свесился вниз. На асфальте ничего похожего на приземлившуюся Кристи он не увидел.

– Кри-и-исти!!! – Паника дала о себе знать бешеным пульсом в висках и отчаянной дрожью в коленях. – Черт! Я даже не знаю номер ее мобильного телефона!

– Я знаю, – скривилась мисс Пицунда. – Вы что, думаете, я останусь наедине с человеком, ничего о нем не узнав?!

– Диктуйте! – Севка схватил со стола свой мобильный. Драма Ивановна на память продиктовала ему десятизначную комбинацию цифр.

Откуда-то сверху раздалась глухая вибрация и легкомысленный попсовый мотивчик. Задрав голову, Севка пошел на звук и прямо под потолком, на высоком шкафу, обнаружил компактно устроившуюся Кристи.

– Алло! – ответила она на звонок.

– Ты что там делаешь? – как последний дурак спросил Севка в трубку.

– Я люстра, – глядя на него сверху, ответила Кристи по телефону.

– Кто?!

– Всеволод Генрихович, я приказала ей люстру играть, – смущенно призналась Драма Ивановна. – Ну нечем было девчонке заняться в ваше отсутствие! Я же не думала, что она на шкаф полезет.

– А что вы думали? Что света прибавится? – прошипел Севка. – Ты почему молчала, когда я тебя звал?! – задрав голову, заорал он на Кристи.

– Люстры молчат, – шепотом пояснила она Фокину в телефонную трубку.

– А почему тогда на звонок ответила? – поразился Севка, тоже невольно переходя на шепот.

– Как же я могу не ответить, когда режиссер звонит?

Севка раздраженно отбросил мобильник на стол.

– Ты всегда такая дура? – напрямую, без помощи мобильной связи, спросил он у Кристи.

Закусив губу, она обиженно промолчала.

– Девочка небезнадежна, – влезла в разговор Драма Ивановна. – У нее, между прочим, три курса механико-математического факультета. Бросила университет из-за любви к искусству.

– Вы это из социальных сетей узнали? – нахмурился Фокин.

– Нет, наш директор НИИ ее хорошо знает. Девочка из хорошей семьи, но с бзиком на актерской карьере.

– Кошмар какой-то, – пробормотал Севка. – У меня отца арестовали! А я тут с вами… – Он беспорядочно замахал руками, пытаясь изобразить бессмысленность своих действий. – Слезай, детка, мне не нужна люстра, да еще с механико-математическим образованием!

Севка протянул руки, взял Кристи за талию и опустил на пол.

– Я вам не подхожу? – всхлипнула она.

– Подходишь, подходишь, – отмахнулся Фокин, устраиваясь за столом, – только здесь, как бы тебе это помягче сказать, детективное агентство, а не киностудия.

– И что мне делать? – совсем растерялась Кристи. – Что делать-то?!

– Секретаршу играть! – выпучив глаза, истерически заорал Фокин. – Кофе мне, массаж пяток и сведения обо всех убитых! Где родился, на ком женился и что жрал на обед!

Драма Ивановна вышмыгнула за дверь, видимо, чтобы сварить кофе, а Кристи изящно присела возле Севки на край стола.

– Не понимаю, – сказала она, – если это какое-то там детективное агентство, почему вы все время заставляете меня кого-то играть?

– Я тоже не понимаю, – признался Севка.

– И после этого я – дура?

– Ну хорошо, я дурак, – вздохнул Фокин, погладив глянцевую коленку Кристи. – Хочешь, пойдем в ресторан пообедаем?

– А я не должна буду играть шницель?

– Нет.

– Тогда поехали.

Он взял ее за руку и вывел из кабинета, проигнорировав Драму Ивановну, колдовавшую с туркой возле плиты.

Севка долго думал, переспать с ней или не переспать, но потом решил – переспать.

Всенепременно, как любил говорить Лаврухин.

Когда еще такая красота подвернется? Все при ней – и пупок, и актерское дарование.

В ресторане на нее все пялились. Поэтому после обеда, плавно перешедшего в полдник, а потом в ужин, Севка заказал по телефону номер в частной гостинице «Золотой петушок».

Не к Маргарите Петровне же такую красоту было тащить. Там все-все на улице, а из биде и джакузи только бочка с дождевой водой в огороде.

Красота оказалась приятна на ощупь, податлива, некапризна, но… скучна и приторна, как мартини без соленого огурца.

Вот уж не думал Фокин, что такое внешнее совершенство может смертельно наскучить через сорок минут. Он невольно припомнил, как они зажигали с Шубой. Не в смысле секса, а в смысле анекдотных дуэлей, простых дурачеств, задушевных разговорчиков и всего такого прочего – нескучного и забойного.

– Тебе хорошо со мной? – уточнила Кристи, в эффектной позе замерев на шелковых простынях.

– Хорошо, – без энтузиазма кивнул Фокин. Ну не мог же он сказать, что ему с ней – никак.

– Жаль, что ты не режиссер, – закрыв глаза, томно сказала Кристи. – И как я могла перепутать кастинги?

Севка, вздохнув, пошел в душ.

Действительно, как могла?

Если б не перепутала, Севку не посетило бы такое разочарование в длинных ногах, идеальной груди, пупке с пирсингом и золотом колечке на мизинце правой ноги.

Включив воду и встав возле кабинки, Севка позвонил Шубе. Она сбросила, сбросила и еще раз сбросила. На восьмой раз взяла трубку и металлическим голосом сурово спросила:

– Я видела тебя сегодня с высокой блондинкой. Кто это?

– Так… игровая приставка.

– Ну и как твой джойстик? Доволен? – усмехнулась она.

– Нет, – честно признался Севка. – Лучше бы я переспал с резиновой куклой.

Шуба довольно хмыкнула, видно, Севкин ответ ее удовлетворил.

– Извини, – сказала она теперь уже другим, человеческим, теплым голосом, – я знаю, у тебя с папаней беда.

– Откуда ты знаешь?

– Из газет, разумеется.

– Шуба… Я хочу увидеть тебя немедленно.

– А как же игровая приставка?

– Она заснет и не заметит моего отсутствия.

– Ну… не знаю, – замялась Шуба. Первый раз в жизни она замялась на его предложение приехать к ней.

Ее начали портить деньги, квартиры, машины и прочая пошлая дребедень?

– Я приеду, хочешь ты этого или нет, – отрезал Фокин.

– Ладно. Только… – Шурка еще хотела что-то сказать, но Севка не стал ее слушать.

Он вышел из ванной и украдкой потянулся за своей одеждой, рассчитывая, что Кристи уже заснула.

– Ты куда? – бодро спросила она.

– Срочно по работе надо уехать, – соврал Фокин, быстро натягивая рубашку и джинсы. – Извини. Утром закажешь завтрак в номер, деньги на тумбочке.

– Хорошо. Если честно, я люблю спать одна.

– Хорошая девочка. – С искренней благодарностью Севка поцеловал ее в лоб. – Я тобой очень доволен.

– Я вспомнила! – вдруг подскочила Кристи в кровати.

– Что ты вспомнила, детка? – Раздосадованный задержкой, Севка замер возле двери.

– Я вспомнила, где я его видела!

– Кого?

– Сторожа! Светозара!

– И где?

– На кастинге! Вот только на каком, не помню, я их столько прошла… Но на каком-то кастинге я его точно видела!

– Спи, детка. Лунев не лучшая партия для тебя. Он, конечно, красавчик, но всего лишь малооплачиваемый сторож. Пока!

Севка ушел довольный, что ему не пришлось скрываться и что его уход не очень расстроил Кристи. Пусть ее очаровательная головка будет забита красавцами-сторожами и кастингами.

Шуба открыла дверь в розовом пеньюаре.

Никогда она не страдала пристрастием к гламурным вещам, поэтому Севка удивленно присвистнул.

– Ну, ты даешь! Что, бабло девать некуда?

– Проходи, – посторонилась Шурка. – Только в краску не вляпайся, у меня ремонт не закончен.

Севка прошел в гостиную и огляделся. Ремонт действительно был не закончен – в углу стояла стремянка, громоздились банки с краской, а из мебели присутствовала лишь надувная кровать.

– Да тут в футбол играть можно! – поразился Фокин километражем пространства. – Слушай, на хрена тебе одной такие хоромы?

– Пойдем на кухню, – как-то неуверенно позвала Шуба, и Севка поразился, что почему-то не пахнет жареной картошкой.

На кухне за барной стойкой «под мрамор» восседал голый по пояс черноволосый красавец, похожий на тех, кто вертится у шеста в стрингах. На этом, правда, были джинсы, но глаза с поволокой и лоснящееся тело с правильно прокачанными мышцами не оставляли сомнений в роде его занятий.

– Шуба! – захохотал Севка, замерев на пороге кухни. – Ты решила мне отомстить и вызвала на дом стриптизера? Нет, деньги определенно тебя испортили…

– Знакомься, – заходя вперед, промямлила Шурка, – это мой жених Алекс. А это мой друг детства Сева Фокин, – покраснела она.

– Же-них? – опешил Севка. – Ты не шутишь?

– Нет. – В глазах у Шурки отчетливо вспыхнул вызов, и Севка вдруг догадался, что ни манго, переданные через консьержку, ни игровая приставка с красивым именем Кристи не прощены.

Предстояло пожать жениху руку, но Фокин понял, что не в силах этого сделать. Впрочем, жених тоже не горел желанием обмениваться рукопожатиями. Он пил мартини и закусывал его виноградом.

Виноградом!

На столе не было ни жареной картошки, ни соленых огурцов. Только фрукты и мартини «бьянко».

– Здрассьте вам, – процедил Севка, забираясь на высокий барный стул.

– Привет, – непринужденно кивнул Алекс. – Мне Александра много про тебя рассказывала.

– Кто? – не понял Севка.

– Александра – это я, – пояснила Шуба, усаживаясь рядом с Алексом.

– Да ну?! Всю жизнь Шуркой была, а как разбогатела, Александрой стала? Кстати, она тебе рассказывала, жених, что мы с ней иногда вместе спим? – начал ерничать Севка.

– Конечно, – белозубо улыбнулся Алекс. – У нас нет друг от друга тайн. Я не ревную Александру к прошлому. Когда мы поженимся, она с тобой спать не будет.

– Это я – прошлое? – поразился Севка. – Я?!!

Алекс налил ему «бьянко» и протянул гроздь зеленого винограда.

– Все мы – прошлое для кого-то, – философски заметил он.

– Все мы для кого-то игровые приставки, – буркнул Севка, залпом выпивая мартини и возвращая виноградную гроздь в вазу. – Ты знаешь, жених, что Шуба любит меня?

– Я знаю, что ты не любишь ее, – невозмутимо парировал Алекс.

– Хватит! – Шуба шибанула по стойке ладонью, и бокалы жалобно звякнули. – Я не хочу, чтобы вы разговаривали обо мне, будто меня здесь нет!

– Ты хочешь поговорить с ним наедине? – в упор посмотрел на нее Алекс.

– Нет, – потупилась Шуба. – Не хочу.

– Хочешь, я же вижу! – Алекс легко соскользнул с высокого стула. – Пойду на балкон, подышу свежим воздухом

Он вышел из кухни, бесконечно унизив Севку своим благородством и грациозной красотой.

– Не надо было тебе приезжать, – всхлипнула Шурка, пальцем промокнув свои в кои-то веки подкрашенные ресницы.

– Где ты его подцепила?

– На работе. Он недавно устроился работать инструктором в нашу автошколу.

– Твою мать! – спрыгнул Севка с этого чертового барного стула, рассчитанного на таких высоченных красавцев, как Алекс. – Мать твою, Шуба! Разве ты не видишь, что это альфонс?! Разве не понимаешь, что ему нужен твой пентхаус и твои деньги, а не ты?!

– Ну и пусть, – вздохнула Шурка, так толком и не всплакнув. – Что же, теперь и замужем не побывать? Пусть живет в моей квартире, ездит на моей машине и пользуется моими деньгами. Зато мне приятно пройтись с ним по улице!

– Что еще тебе с ним приятно? – заорал Севка.

– Все! – выкрикнула в ответ Шуба. – Мне все с ним приятно! И я стану его женой!

– Так… – Севка яростно пнул барный стул и побежал на балкон.

Алекс стоял возле перил и романтично смотрел на звезды.

– Что ты в ней нашел? – пихнул его Севка в грудь. – Она же… страшная!

– Козел ты, – поймал его за руку Алекс. – Александра – красавица.

– Скажи, тебе нужны ее деньги? – Севка с трудом вырвал руку.

– Я докажу, что это не так, – спокойно ответил жених.

Его выдержка и самообладание так взбесили Фокина, что он не выдержал и вмазал ему под дых. Пресс оказался железным, Алекс только тихонько крякнул, но устоял.

– На твоем месте я бы тоже меня ударил, – невозмутимо сказал он. – Но если ты хочешь приходить в этот дом, мы должны подружиться.

– Я никогда не стану прошлым для Шубы, слышишь?! – сквозь зубы процедил Севка. – Ни-ког-да!

В кармане завибрировал мобильный и, чтобы показать, что он тоже спокоен, Севка ответил на звонок подчеркнуто вежливо:

– Я вас слушаю.

Адвокат Женя Данилов взволнованно что-то сказал и потом повторил это три раза, чтобы до Фокина дошел смысл сказанного.

– Что?! Что происходит?! – На балкон прибежала Шуба и начала трясти за плечо побелевшего Севку. – Почему ты молчишь?!

– Папаня в изоляторе повесился, – тихо ответил Фокин.

– Да в морге ваш Фокин! В морге! – твердил дежурный мент с погонами младшего лейтенанта, но ни потрясти его за грудки, ни дать в морду не было никакой возможности, потому что это было здание РОВД, да и сил никаких не осталось.

Васька Лаврухин, примчавшийся через десять минут после того, как ему позвонила Шуба, заорал на младшего лейтенанта:

– Я же говорю тебе, Панков, есть сведения, что Фокина откачали и увезли в лазарет!

– Так и валите в лазарет, что вы ко мне привязались? – оскорбился Панков. – А я говорю, что бомж этот кладбищенский – в морге!

Лаврухин схватил за руку Шубу и потащил ее к машине.

Севка пошел за ними.

Через десять минут они сидели в приемном покое больницы.

– Да, привезли Фокина, жив ваш папаша, – кивнул дежурный врач. – В реанимации он лежит. Плохой совсем.

– Попрощаться пустите? – спросил будто не сам Севка, а кто-то за него озвучил его мысли. Он вообще словно видел себя со стороны – маленького, щуплого, всклокоченного, несчастного и потерянного…

Кажется, когда умирают, видят себя со стороны.

– Не положено свиданий, – вздохнул врач, но, подумав, добавил: – Хотя… уж очень тяжелый больной, давайте попробуем договориться.

Лаврухин с дежурным врачом куда-то ушли.

Шуба села рядом с Севкой на пластиковую скамеечку и, обняв его за плечи, прижалась к нему.

– Ну живой же! – зашептала она. – Пусть в реанимации, но живой! Твой папаня сильный, он выкарабкается!

– Не мог он в петлю полезть, – давясь слезами, пробормотал Севка. – Не мог! Ты папаню не знаешь, он любит жизнь в любых ее проявлениях, даже тюремных.

Они помолчали немного, Севка чувствовал, как бьется Шуркино сердце – взволнованно и учащенно.

– Хочешь, я не выйду замуж за Алекса? – вдруг спросила она.

– Не хочу. Не сидеть же тебе из-за меня всю жизнь бобылихой.

Сердце у Шубы дало сбой и заскакало галопом. Наверное, она ждала другого ответа, но Севка не мог его дать.

– Пошли! – крикнул из мерцающего дневными лампами коридора Лаврухин. – У нас есть несколько минут на свидание с Генрихом!

В сестринской всем выдали белые халаты, бахилы и какие-то дурацкие маски. Словно стая инопланетян, они ввалились в палату реанимации.

Папаня с синюшным лицом и багровой полосой на шее лежал под белой простыней. Какой-то шумный агрегат через прозрачную маску качал воздух в папанины легкие, отчего грудь у Генриха то вздыбливалась, то опадала.

– Папаня! – бросившись к нему, Севка упал возле кровати на колени. – Папаня, вернись! Я тебя люблю больше всех на свете! У меня, кроме тебя, никого нет!

Шуба с Лаврухиным, не найдя стульев, уселись на подоконник.

Папаня вдруг открыл глаза и сорвал с себя аппарат искусственной вентиляции легких.

– Севун, дай водяры, день торговли надо отметить! – прохрипел он.

– Не положено, – всхлипнул Севка. – Ты сам дышать можешь?

– Если не дашь, сдохну немедленно, – пригрозил Генрих Генрихович. – Я уже почти месяц в общественной жизни никак не участвую!

Шуба порылась в сумочке, отыскала туалетную воду спрей и подошла к Фокину-старшему.

– Рот откройте, – распорядилась она, наклоняясь над кроватью.

Папаня широко распахнул пасть, показав вполне приличные зубы и опухшую глотку. Шурка несколько раз прыснула туда туалетной водой.

– Отсутствие алкоголя для постоянно пьющего человека – большой стресс, – пояснила она. – Он не столько от повешения умирал, сколько от отсутствия водки.

– Другое дело! – обрадовался Генрих. – Теперь можно жить дальше!

– Скажи, что ты не сам повесился! – взмолился Севка, хватая его за руку.

– Сам. Штаны снял и на них повесился. Тошно стало! Не вынес информационной блокады. Скажи, Севун, Египет открыл границу с сектором Газа? – Генрих опять открыл рот, и Шуба снова брызнула туда туалетной водой.

– Генрих Генрихович, на вашем месте я бы признался, что вам помогли повеситься, – сурово сказал Лаврухин. – У вас же на руках синяки!

– Кто помог-то? Дохляк, которого мне вчера в камеру подсадили?! Да я его сам десять раз повешу! А синяки – это трупные пятна, – хмыкнул папаня.

– Зря вы так, – вздохнул Вася. – Вас завтра же в психушку определят долечиваться.

– А там день десантника дадут отметить? – оживился папаня.

– Там каждый божий день – день десантника, – усмехнулся Вася, доставая из кармана разрывающийся от вибрации мобильник. – Лаврухин у аппарата! – рявкнул он в трубку.

– Время! – В палату заглянул конвоир и, принюхавшись, вдруг спросил: – Почему одеколоном пахнет?

– Это миазмы моей души! – бодро откликнулся Фокин-старший. – Лю-юди, а кого утвердили в должности президента Ирана?! – заорал он.

– Больному лучше? – удивился конвоир.

– Больному хуже! – заявила Шуба и, незаметно сунув под подушку туалетную воду, быстро нацепила на папаню кислородную маску. – Не дергайтесь и притворяйтесь смертельно больным, – шепнула она Генриху.

– Еще раз повесишься, убью! – показал ему кулак Севка.

– Время! – напомнил конвоир и скрылся.

– Я должен срочно уехать, – вдруг заторопился Лаврухин. – На моем участке девку ножом пырнули. Прямо в частной гостинице! – Вася рванул к двери и выбежал в коридор.

– Ка-ка-какую девку?! – помчался за ним Севка. – В ка-кой гостинице?! В «Золотом петушке»?!

– Откуда ты знаешь? – резко остановился Лаврухин.

– Там… там… там… там… – От ужаса Фокин не мог ничего сказать.

– Ты оставил там свою игровую приставку? – догадалась подбежавшая Шуба.

– А-а-а-а-а-а-а-а! – завопил Фокин, бросаясь вниз по лестнице к выходу.

Кристи уже погрузили в «скорую», когда Севка, Лаврухин и Шуба на «Астон Мартине» подлетели к «Золотому петушку». Она лежала на носилках под простыней, пропитанной кровью, и попыталась что-то сказать, увидев Севку, запрыгнувшего в машину.

– Ей нельзя разговаривать, – оттеснил его от носилок врач. – Она потеряла очень много крови.

– Это плохой клип, – пробормотала Кристи. – Я в нем больше не буду сниматься…

– Кто?! Кто на тебя напал?!! – склонился над ней Фокин.

– Батюшка.

– Кто?!!

– Батюшка…

– Она бредит? – в отчаянии обратился Севка к врачу, который уже установил Кристи капельницу.

– Послушайте, – устало ответил врач, – эта девушка чудом спаслась! Ее ударили ножом в сердце, но силикон в груди помешал попасть в цель. Выйдите из машины, вы мешаете мне работать!

Севка вылез из «скорой» и, махнув рукой Шубе, которая курила в машине, побежал в гостиницу.

В номере работала оперативная группа со следователем прокуратуры.

Бледный Лаврухин крутился возле огромной лужи крови, залившей порог и пол в коридоре.

– Она говорит, что на нее напал батюшка, – запыхавшись, сообщил ему Севка. – Бредит, наверное.

– Это действительно так. – Вася отошел к окну в коридоре и закурил. – Администратор и горничная рассказали, что в два часа ночи соседний номер снял священнослужитель в рясе. Вместо паспорта он предоставил права на имя кого бы ты думал?

– Кого?

– Столетова Игоря Марковича.

– Кто это?

– Столетов Игорь Маркович – одна из жертв якобы твоего папани. Его зарезали месяц назад в «Соколике».

– Черт! Лавруха! – Севка с силой пихнул Васю в плечо. – Но это же доказательство того, что папаня не виновен!

– Пока никакое это не доказательство, – отмахнулся Лаврухин. – Права могли быть украдены или потеряны, кстати, они уже недействительны, их нужно было обменять в прошлом году.

– И что, фото на документе совпадало с физиономией батюшки? – удивился Фокин.

– Да ты же знаешь этих попов! Патлы до плеч, козлиная бородка, длинная ряса и шапочка до самых глаз. Разве их сличишь с фото на документе? Короче, поп поселился по соседству с Кристи, а в полтретьего ночи горничная услышала крик. Выбежав из своей комнаты, она обнаружила истекающую кровью девушку на пороге номера. Попа больше никто не видел, очевидно, он удрал через окно, тут ведь всего-навсего второй этаж. В его номере сейчас работают криминалисты.

– Знаешь, Лавруха, а ведь ряса – очень хорошее прикрытие. Во-первых, все тебе доверяют и автоматически уважают. Во-вторых, скинул ее – и ты мгновенно другой человек. Тебя уже никто не узнает, потому что у человека в рясе запоминается только ряса!

– Господи, как я устал… Почему с тобой всегда столько хлопот, Фок? – Вася затушил бычок в цветочном горшке. – Вот как ты мог из всех девок, мечтающих переспать с режиссером, взять именно ту, на которую польстился маньяк?!

– Черт… – в ужасе вылупился на Васю Фокин. – Черт!

– Что еще? – помрачнел Лаврухин.

– У меня же еще одна секретарша есть! Самозванка Фокина! Как бы поп и ее не зарезал!! А у нее силикона нет! У нее только очки и спицы в волосах!

Севка сломя голову помчался к выходу.

– Тьфу! – сплюнул Лаврухин и, проверив на боку табельное оружие, побежал за ним.

– У тебя эта самозванка на работе живет? – спросил Вася, когда Шуба, едва не протаранив табличку «Только для начальства», затормозила возле НИИ.

– Да хрен ее знает, где эта дура живет, только она всегда за рабочим столом в коридоре сидит! – выскакивая из машины, на бегу крикнул Севка.

Вахтер Петька не успел рта раскрыть, как бешеная троица, перескочив через турникет, ринулась по лестнице на восьмой этаж.

Севка приготовился к самому худшему, но…

Драма Ивановна восседала перед монитором компьютера, свеженькая, как персик, если только можно быть персиком в семьдесят с лишним лет. Белые кружавчики блузки пенились у подбородка, а спицы в седом пучке воинственно устремлялись вверх.

– Жива?! – Севка бросился к ней и так потряс за плечи, что очки у Драмы Ивановны съехали на кончик носа.

– В смысле? – отшатнулась от него мадам Фокина.

– Вас не зарезали? – уточнил Лаврухин.

– А должны? – удивилась Драма Ивановна.

– Вообще-то да! – Севка вошел в кабинет и, включив свет, удобно расположился в директорском кресле. – Кристи пырнули ножом, – сообщил он Фокиной.

– О господи! – подпрыгнула Фокина. – Жива?!

– Ее спас силикон, – пояснила Шуба. Она зашла в кабинет и уселась прямо на стол, перед Севкой.

– А у вас, мисс Пицунда, такой шикарной силиконовой брони нет, – усмехнулся Севка, – вот я и подумал…

– Спасибо за беспокойство, Всеволод Генрихович, – вздернула подбородок Драма Ивановна, – но я сама могу о себе позаботиться.

Она вдруг выхватила из пучка спицу и сделала несколько энергичных фехтовальных движений.

Шуба захохотала и захлопала в ладоши.

Лаврухин усмехнулся, усаживаясь на стул.

– Видите, в каких условиях мне приходится работать? – пожаловался им Севка.

– По-моему, она прелесть, – улыбнулась Шурка.

– А по-моему – большая прелесть! – хмыкнул Вася.

– Самое главное на данный момент, что эта прелесть живая, – покачал головой Севка. – Скажите, мисс Пицунда, почему вы домой не уходите?

– Как я могу уйти, если работы невпроворот? – возмутилась Драма Ивановна, вставляя спицу обратно в пучок. – Я тут подготовила для вас сравнительный анализ всех жертв маньяка.

– Что она подготовила? – уставился на Лаврухина Фокин.

– Анализ, – пояснил Вася.

– Сравнительный! – подсказала Шуба. – Кстати, Драма Ивановна, меня зовут Шура Шубина, можно просто Шуба. Я подруга вашего шефа.

– Вы лучшая из его подруг, которых я знаю, – любезно улыбнулась Шурке Драма Ивановна.

– Тащите ваши анализы! – шибанул кулаком по столу Севка.

– Зачем их тащить? Я наизусть все помню. – Приподняв юбку, Драма Ивановна бесцеремонно уселась на стол рядом с Шубой. – Вот смотрите, – начала она свой рассказ, не замечая, что Севку покоробило при виде ее костлявого зада, – все жертвы у нас разного возраста и разного социального положения. Объединяет их только одно – дачи в одном дачном поселке. Обстоятельство любопытное, но оно ничего не значит, учитывая, что в городе всего два дачных поселка – «Соколик» и «Родничок». «Родничок» совсем недавно построен, поэтому большинство дачников в городе имеют участки в «Соколике». Но наши жертвы вовсе не этим интересовали убийцу.

– Наши жертвы! – не удержавшись, фыркнул Севка. – А чем же интересовали «наши жертвы» убийцу?! Особенно Кристи, у которой и дачи-то никакой не было!

– Вот послушайте, что я раскопала! – Драма Ивановна начала болтать ногами, словно девчонка, что еще больше покоробило Севку. – Две двадцатилетние девушки Лена Борисова и Света Козлова полгода назад были участницами популярного телевизионного реалити-шоу. Столетов Игорь Маркович, которого убили третьим по счету, – личность малоприятная. Из своих сорока пяти лет он пятнадцать отсидел за вооруженный грабеж и убийство. Но знаете, что интересно?

– Что? – с неподдельным любопытством спросила Шуба.

– В начале этого года Столетов прославился, став героем криминальной программы на Первом канале. Он рассказывал о тюремных порядках и живописал все тонкости жизни за решеткой.

– Так! – оживился Фокин, которого вдруг как-то сразу перестали раздражать манеры мисс Пицунды и даже ее спицы в пучке. – Дальше!

– Дед-пчеловод участвовал в телепрограмме «Все о меде», – затараторила Драма Ивановна, – пенсионерку, которая разводила коз, не раз показывали в новостях как гениального фермера, физика-ядерщика, получившего Госпремию, затаскали по интервью на всех телеканалах, диджей Сержик мало того что пользовался бешеной популярностью у радиослушателей, так его еще пригласили на телевидение вести программу «С добрым утром!», Роксана, подданная Испании, умница и красавица, получила приглашение вести телепрограмму о моде, но успела записать всего три выпуска…

– Стоп! – хлопнул ладонью по столу Севка. – Не продолжайте. Я все понял.

– У меня, собственно, все, – закончила Драма Ивановна. – Выводы делать вам, я же всего-навсего секретарь…

– Постойте, это что же получается? Наш преступник – медийный маньяк? – удивился Лаврухин. – Да еще в рясе? Распоясавшийся ортодокс?! Только при чем тут Кристи, я не понимаю?

– Едем в «Соколик»! – вскочил Севка.

– Зачем? – не понял Лаврухин. – Я сейчас скажу операм проверить все церкви…

– Церковь тут ни при чем! Драма Ивановна, скажите, вы все это выяснили через социальные сети?

– Ну… и через них тоже, – замялась Фокина.

– Вы действительно большая прелесть, мисс Пицунда! Я вам даже аванс заплачу! – заорал Севка, выбегая из кабинета. – В «Соколик»!

Перепрыгивая через ступеньки, Фокин помчался по лестнице вниз. Сзади слышался топот верных друзей и соратников.

– Я с вами! – тоненько закричала Драма Ивановна. – У меня с «Соколиком» давние дипломатические отношения!!!

– Послушайте, мисс, мадам, как вас там, в этой машине места на всех не хватит! Это спортивная машина, а не лимузин! – попытался втолковать Севка Драме Ивановне, когда все поспешно утрамбовывались в тесный салон «Астон Мартина».

– А я много места не займу! Я на коленочки к Василию Петровичу сяду! – Мисс Пицунда заискивающе улыбнулась, втискивая худосочное тельце в машину.

– Нет! – завопил Вася. – У меня артрит!

– Так я погрею!

– У меня протезы!

– Я и протезы погрею!

Драма Ивановна завязалась в причудливый узел и устроилась так, что большая часть этого узла оказалась на Лаврухине.

– Терпи, Вася, – приказал Севка, – теперь ее уже не выкинешь, вишь, как утрамбовалась!

– Показывайте дорогу! – Шуба с визгом колес стартанула от таблички «Только для начальства».

– Прямо, прямо, теперь налево… Опять прямо, – взяла на себя руководство Драма Ивановна. – А теперь во-он в тот лесок!

– Я прошу вас, не шевелитесь, – взмолился Вася. – Ваши спицы мне в нос лезут! А у меня гайморит!

– Господи, да на вас живого места нет, Василий Петрович! Нужно срочно полечить вас у китайцев. Шура, а теперь вон в тот пролесок сверните, там короче будет.

– Сами вы… лечитесь у китайцев, Драма Ивановна! У меня сейчас самое большое недомогание – это вы.

– То – прелесть, то – недомогание, вас не поймешь, Василий Петрович! Шура, вон в те ворота заезжайте, только осторожно, впереди свалка.

«Соколик» напоминал спящую деревушку. Тусклые фонари освещали дорожки между домами.

– Не отъезжай далеко от ворот, – сказал Севка Шубе. – Бросим машину здесь, чтобы не привлекала внимания.

Шурка притулилась возле раскидистого кустарника, и компания выбралась из «Астон Мартина».

– Посмотри-ка, Лавруха, вон туда, – кивнул Севка на ворота с вывеской «Соколик». – Там камера видеонаблюдения или мне кажется?

– Она, родимая, – подтвердил Вася. – А что?

– Так я и думал. И почему я, дурак, сразу не посмотрел?

– Ты скажешь, Фок, что происходит, или как всегда, ориентироваться по обстановке? – раздраженно спросил Лаврухин.

– Как всегда, – отрезал Фокин и, пригибаясь к земле, побежал к одноэтажному строению с темными окнами.

Крадучись, все гуськом потянулись за ним – Лаврухин, Шуба, Драма Ивановна. Вася напряженно держал руку на кобуре.

– Это сторожка? – спросил он Фокина, когда они очутились возле двери.

Не ответив, Фокин напористо постучал.

Никто не отозвался и не открыл.

– Полиция! – рявкнул Лаврухин, выхватывая пистолет. – Откройте немедленно!

Севка постучал себя по лбу, обозначая невероятную тупость Васи.

– Я действую по обстановке, – пожал плечами Лаврухин и зачем-то пальнул в воздух, вызвав этим переполох у дачных собак.

– Идиот, – зло высказался Севка. – Вечно ты все портишь!

– Можно через окно залезть, – подсказала Драма Ивановна.

В диком раздражении Фокин бросился к окну, локтем выбил стекло, без труда выставил хлипкую раму и залез в дом. Подсадив Шубу, Вася помог ей забраться в оконный проем. Через минуту они толпились посреди тесной комнатенки, где пахло березовым веником и вареной картошкой.

– Если мы сейчас напугаем какого-нибудь мирного жителя, я тебя посажу, – предупредил Севку Лаврухин.

Фокин нашел выключатель и включил свет.

– Ух, ты! – не удержался от возгласа Вася.

– Ни фига себе! – поразилась Шуба.

Все стены каморки были увешаны плакатами и фотографиями, вырезанными из журналов. На них в разных позах и ракурсах красовались известные актеры, телеведущие и шоумены. Тут были и Джонни Депп, и Анджелина Джоли, и Пэрис Хилтон, и Владимир Машков, и Андрей Малахов, и Ксения Собчак, и много-много других популярных личностей. От них зарябило в глазах, поэтому Севка не сразу заметил, что на всех изображениях есть красные точки, поставленные фломастером: у мужиков на шее, у женщин в области сердца.

– Их убивали! – Шуба подбежала к стене и стала пальцем тыкать в эти красные отметины. – Кто-то мысленно убивал их, нанося удары в шею и сердце!

– А вот и ряса! – Лаврухин схватил с кровати черный балахон и потряс им. Из его складок вывалились черный парик, накладные усы и клинок в кожаном чехле. – Ах ты!.. Жаль, хозяина нет. – Вася заглянул под стол, под кровать, проверил платяной шкаф, во внутренностях которого не оказалось ничего, кроме кожаного жилета и джинсовой куртки на плечиках.

– А где Драма Ивановна? – огляделась Шурка.

– На шухере, наверное, осталась, – отмахнулся Севка. – Она же вечно самая умная!

– Драма Ивановна! – Шуба кинулась к окну, но тут же отпрянула от него, едва увернувшись от мощного языка пламени, ворвавшегося в дом неуправляемой, страшной стихией.

Сильно завоняло бензином.

– Горим!!! – заорал Вася. – Горим, мать вашу!!!

Едкий черный дым, от которого перехватило дыхание, стремительно заполнял комнатушку, не оставляя пространства для жизни. Жадный огонь пожирал стены дома снаружи и лез во все щели, как охочий до свежей крови убийца.

Севка бросился к двери, но она не поддавалась ни внутрь, ни наружу.

– Нас заперли, – догадалась Шуба. Она судорожно закашляла, схватилась за грудь и, прислонившись спиной к стене, сползла на пол.

Лаврухин выхватил из кармана мобильный, набрал короткий номер и заорал:

– Пожар! Откуда я знаю, где! У меня пожа-а-а-ар!!! А-а-а! – Вася с разбегу ударился о стену, упал и, кажется, потерял сознание.

Стараясь не дышать, Севка закрыл глаза.

Предстояло бездарно погибнуть в логове маньяка, которое станет братской могилой для Севки, Шубы, Лаврухина и нескольких десятков знаменитостей, развешанных на стенах.

Только мисс Пицунде удалось избежать огня.

А может, это она подожгла дом?!

Эта мысль показалась Севке настолько забавной, что он, кашляя и давясь дымом, заржал.

Умирать, так смеясь.

Что он, в конце концов, теряет? Только свою глупую жизнь. Папаню и без него оправдают.

Впрочем… как же его оправдают, если все доказательства сгорят?

Севка вскочил и, выставив правое плечо вперед, с разбегу ударил в дверь.

На спасение оставалось секунды две.

Севка опять разбежался, но понял, что задыхается и теряет сознание.

Словно в предсмертном бреду, дверь открылась и на пороге, в клубах дыма, явилось страшное, костлявое явление со спицами в голове.

– Шеф! – прохрипело явление. – Я с вами!!!

Спицы угрожающе склонились над Фокиным, и кто-то за ноги выволок его на свежий воздух.

– Там… Джонни Депп, Андрей Малахов и Ксюша Собчак, – пробормотал Севка, чувствуя, как нестерпимо болят легкие. – А еще там мент какой-то… я фамилию забыл… и девушка, чужая невеста…

– Да знаю я! – отозвался голос мисс Пицунды. – Вон они, рядом с вами лежат. Дышат, слышите?

Севка ровным счетом ничего не слышал, но все равно кивнул. Его вдруг затошнило, но он предпочел потерять сознание, чем расстаться с дорогим ужином, в котором только омары стоили двести долларов за сто грамм.

Очнулся он от искусственной вентиляции легких, которую рот в рот осуществляла Драма Ивановна. Губы у нее были жесткие и горячие. После каждого выдоха она отворачивалась и сплевывала в траву.

– Зачем вы плюетесь, словно я заразный? – оскорбился Севка, не до конца понимая, сон это или явь.

– Это чтобы вы ничего не подумали, – откликнулась Драма Ивановна, для гарантии еще раз вдохнув в Фокина порцию воздуха и два раза сильно нажав на грудь.

– Я жив? – уточнил Севка.

– По-моему, да. – Фокина отступила на шаг и полюбовалась своей работой.

– А… Джонни Депп? – о чем-то не о том спросил Севка.

– Василий Петрович шишку на лбу набил, а Шуба – вот она, возле вас плачет.

Севка приподнялся на локте, но увидел не Шубу и не Лаврухина, а полыхающую сторожку. Зловещее зарево освещало дачный поселок.

– Пожар! – заорали вдалеке голоса. – Ведра с водой тащите!

– Бежим! – вскочил Фокин. – А то нас сейчас дачники… – Не договорив, он помчался к машине, слыша за спиной жизнеутверждающий топот ног своих верных друзей и соратников.

К великому удивлению Севки, за рулем «Астон Мартина» кто-то сидел.

– Эй, кто это?! – Фокин как вкопанный остановился возле машины и заглянул в окно.

На водительском месте белел чей-то благородный, безжизненный профиль.

– Это поджигатель, – запыхавшись, сообщила подбежавшая Драма Ивановна. – Я его того… маленько обезвредила и на скорую руку связала.

Лаврухин рывком открыл дверь и склонился над телом.

– Да вы его совсем не маленько обезвредили, – присвистнул Вася, беря парня за запястье и нащупывая пульс. – Тут переломом основания черепа попахивает! Впрочем, пульс есть. Чем вы его, мисс Пицунда, так оприходовали?

– Бревном, – потупилась Драма Ивановна. – Возле сторожки бревен было, как коз нерезаных.

– Собак, – строго поправил Лаврухин. – Почему вы не залезли вместе со всеми в дом?

– Замешкалась. У меня юбка узкая, а никто из вас не подал руки. Пока я подол задирала, смотрю, к дому кто-то крадется с канистрой. Я в кусты – шмыг. А этот, – она кивнула на пленника, – бензином в окно – шарах! И зажигалкой – чирк! Полыхнуло, как в цирке. Пока он дверь снаружи подпирал, я бревно схватила и по голове его – шмяк! Потом я ему руки своим поясом связала и в машину за ноги отволокла. Извините, что за руль посадила… Как-то не очень, по-моему…

– Вы прямо Джеки Чан какой-то, – восхитилась Шуба. – Правда, если бы машина стояла на несколько метров дальше, мы бы живьем сгорели. Вам нужно было сначала нас выпустить, а потом уже упражняться в таскании тяжестей.

– Извините, – пробормотала Фокина. – Я просто подумала, что очень нужно поймать этого парня, ведь, по всей видимости, он и есть тот самый маньяк…

– Кто этот цуцик? – обратился к Севке Лаврухин.

– Светозар Лунев. Сторож «Соколика», – объяснил Фокин. – Погнали быстрее в офис, мне нужно срочно допросить его, пока он не окочурился.

– Постойте, – вмешалась Шуба, – а как же мы его повезем? В машине для него нет места!

– Давайте его в багажник! – предложил Вася.

– В мой багажник войдет только пара туфель и зонтик, – покачала головой Шурка. – Нужно к крыше сторожа привязать. У меня и веревка есть! – Она быстро достала из багажника моток капронового фала.

– Позвольте… – растерялся Лаврухин. – Это как-то противозаконно и неэтично.

– А людей пачками резать и нас поджигать этично?! – заорал Севка. – Давай, Вася, вяжи злодея! На крышу его! Если что, ты нас прикроешь, мент ты или не мент?

– Если что, я вместе с вами сяду, – проворчал Лаврухин, вытаскивая безжизненное тело сторожа из машины и обматывая его капроновым фалом.

Через десять минут они мчались по городским улицам со странным грузом на крыше.

Вахтер в НИИ ничего не спросил, когда они тащили через турникет связанного Лунева.

– Полиция, – вздохнув, пояснил Вася обескураженному вахтеру и даже показал ему удостоверение.

Связанного Лунева усадили в Севкино кресло и стали реанимировать.

Драма Ивановна дала понюхать ему нашатырный спирт, который отыскала в своем ридикюле, Шуба деликатно побрызгала в лицо Светозара водой, Севка отыскал в сейфе коньяк и попытался влить его в рот Луневу.

Тот не подавал признаков жизни, хотя пульс прощупывался хороший.

На затылке у сторожа запеклась кровь, а под глазами залегли синие полукружья.

– Да дать ему в рыло, сразу очухается! – внес неожиданное предложение Лаврухин. – Возимся тут с ним…

– Тебе не кажется, что это как-то противозаконно и неэтично? – язвительно поинтересовался Севка.

– Нет. – Закатав рукав, Вася сжал кулак.

– Не бейте меня по лицу! – вдруг закричал Светозар. Открыв глаза, он с ужасом вылупился на Васин кулак.

– Да ты волшебник, – похвалил Севка Лаврухина. – Знаешь, как приводить в чувство.

Вася, так и не ударив Лунева, подул на кулак и спрятал его в карман.

– Всегда пожалуйста, – поклонился он.

– Чай? Кофе? – заученно спросила Драма Ивановна.

– Лимонад, – жалобно попросил Светозар.

– Я тебе, сука, счас дам лимонад, – кинулся к нему Севка. – Я тебе… такой лимонад дам!

Он выплеснул в лицо Луневу коньяк, потому что ударить не решился. Вдруг эта сволочь опять потеряет сознание?!

– Успокойся. – Шурка взяла Фокина за руку, усадила на стул, а сама села на пол и закурила. Драма Ивановна повторила ее маневр, стыдливо натянув на колени юбку. Лаврухин тоже уселся на пол.

Вот уж не думал Севка, что его крошечный кабинет может вместить так много народу.

«Спокойно!» – приказал он себе, незаметно включая в мобильнике видеозапись. Всего-то дел осталось – вытрясти из этого ублюдка правду.

– Значит, так, – сказал Фокин, стараясь, чтобы не дрожал голос, – сейчас ты мне все расскажешь, потому что, если ты этого не сделаешь, я придушу тебя собственными руками. Скажи, подонок, когда ты впервые позавидовал известным людям? В пять лет?! В десять?! А в пятнадцать уже страдал навязчивой идеей расправиться со всеми знаменитостями в мире?!

– Так ты не режиссер? – усмехнулся Лунев, оглядывая кабинет. – А кто?! Детектив, что ли? Кто тебя нанял?

– Я, подонок, сын того человека, который сидит вместо тебя.

– Кладбищенского сторожа? – заржал Светозар. – Ты сын этого алкаша?! Вот уж никогда не подумал бы! Падла, а еще режиссером прикидывался. Я, дурак, поверил, телефон свой дал. Ладно, чего уж теперь… Пить дайте, а то сдохну сейчас…

– Отвечай на мои вопросы, гад, – прошипел Севка, чувствуя, что сил больше нет терпеть и кулаки чешутся пощупать эту смазливую рожу.

– Да дать ему в рыло, – отозвался с пола Лаврухин и подул на кулак, словно готовя его к действию.

– Не бейте меня по лицу! Я все расскажу. А чего не рассказать-то? Подумаешь… Я – увековечиватель.

– Кто? – не поняла Шуба.

– Приношу известным людям вечную славу. Чтобы стать признанным гением, нужно обязательно умереть, разве вы не знали? Я просто помогал знаменитостям в этом! Ведь ничто так не подогревает интерес к личности, как ее загадочная и трагическая смерть. Кто бы знал пчеловода Ивана Петровича Козинцева, если бы я его не зарезал? Да никто! Ну, подумаешь, показали его в какой-то передачке по телевизору на дециметровом канале да пару статей в газете опубликовали о его пасеке. А я подарил ему вечность! Его именем назвали пчеловодческий клуб, о нем написали шикарный некролог, который до сих пор висит на доске объявлений в «Соколике», его детям досталось наследство, а в газетах появились статьи под названием «Смерть пчеловода» и «Убийство медового короля».

А этот ученый, физик-ядерщик? О его Госпремии поговорили бы еще месяц и забыли. А теперь ученого знает вся страна, потому что он зверски убит на своей даче!

А этот хмырь Сержик? Господи, как он визжал, когда я достал нож! Девки так не визжали. Диджей не хотел умирать, а почему? Почему он не хотел, чтобы его запомнили молодым и успешным, погибшим в расцвете сил? Знаете, сколько журналистов на его смерти сделали себе имя и сколько заработали бабла? Не знаете…

Только смерть может сделать человека по-настоящему знаменитым. Так что ты ошибаешься, сыщик. Я вовсе не ненавижу знаменитостей. Я их люблю и помогаю прославиться. Вечность – вот критерий славы. Только после смерти звезды все понимают, какой талант потеряли и каким сокровищем обладали… – Лунев замолчал и закрыл глаза.

Шуба, глянув на Севку, покрутила у виска пальцем.

– По-моему, нужен доктор, – покачала головой Драма Ивановна.

– Дать ему в рыло, и никакого доктора, – фыркнул Лаврухин.

– Да врет он все, гад, – мрачно сказал Севка. – Придурком прикидывается, чтобы в психушке полгодика полечиться, а не пожизненный срок мотать. Увековечиватель он, видите ли! Сволочь! Да он просто тупой завистник! Иначе зачем бы он по кастингам шлялся?! Тоже хотел прославиться, только не знал как! Знаете, как я догадался, что именно он убийца? Кристи вспомнила, что видела Светозара на каком-то кастинге. А значит, эта сволочь мечтала сделать карьеру на телевидении, но у него это никак не получалось! Его поганую, гнилую натуру режиссеры издалека чувствовали. Смазливого урода не брали ни в реалити-шоу, ни в массовки. Знаете, почему он попытался убить Кристи? Сначала я думал, он узнал в ней подругу по неудачным кастингам и побоялся, что та догадается, что он убийца. Но все на самом деле тупее и проще. Кристи похвасталась Луневу, что снимается в клипе, а Лунев, как ни странно, в это поверил. Он также поверил, что я режиссер, и даже напрашивался на главную роль!

Зависть – вот мотив всех его преступлений! Черная, мерзкая зависть! Он выследил нас с Кристи, когда мы обедали в ресторане, подглядел, как мы уехали в гостиницу, подсмотрел, что я ушел через пару часов. Поняв, что Кристи осталась одна, он вырядился попом и снял соседний номер. Ночью постучал к Кристи. Девчонка, не подозревая, что в гостинице ей может грозить опасность, скорее всего, не спрашивая, кто там, распахнула дверь. Скажи, ублюдок, откуда у тебя ряса?

– Раньше я работал церковным сторожем. Рясу украл, решив, что когда-нибудь она мне пригодится. Кстати, я и тебя хотел зарезать, режиссер сраный, – улыбнулся Лунев. – А чего ты весь такой неизвестный ходил?! Если б я тебя зарезал, ты бы мигом прославился. Знаешь, сколько народу захотели бы посмотреть твои фильмы?!

– Может, все-таки доктора? – снова спросила Драма Ивановна. – По-моему, молодой человек серьезно болен.

– Он обыкновенный убийца, а не больной, – отрезал Севка. – Ведь рассчитал же он, что вину можно свалить на моего папаню! Тырил у своих жертв спиртное и подсовывал на могилы, зная, что сторож-алкоголик не удержится и обязательно заберет бутылки. А зачем он соврал мне, что в «Соколике» нет видеонаблюдения? Наверняка ведь следствие проверило записи, а там – мой папаня, который действительно заходил в «Соколик», чтобы сообщить дачникам, что свалку скоро ликвидируют. На Лунева никто и внимания не обратил! Опера даже сторожку его не проверили, где он на портретах звезд вымещал свою злобу и зависть. Все жертвы в «Соколике» безбоязненно открывали ему двери своих домов в любое время суток, ведь он же сторож и его все знали. Вот такая история, – закончил Севка.

– Это что же, Лунев специально сторожем в «Соколик» устроился, чтобы всех более-менее известных людей прирезать? – удивилась Шуба.

– Получается, да, – кивнул Фокин. – Драма Ивановна правильно сказала, у нас только один старый дачный поселок, и у большинства жителей города дачи находятся именно там. У Лунева руки коротки, чтобы добраться до настоящих звезд, вот он и начал убивать тех, кто засветился на телевидении. Помните плакаты в сторожке? Мысленно он убивал всех знаменитостей, а в действительности лишь тех, кто имел дачи в «Соколике».

– Да я бы до всех добрался! – закричал Светозар, истерично дернувшись в своих путах. – Что, думаешь, я Джонни Деппу глотку бы не перерезал?! Или Пугачеву бы не убил?!

– Зависть – самое страшное заболевание человечества, – вздохнул Фокин. – Лаврухин, вызывай опергруппу. Судебно-психиатрическая экспертиза разберется, что это за болезнь такая, когда всех известных людей убить хочется.

Вася достал мобильный и лениво набрал коллег.

– Это Лаврухин. Я маньяка поймал, – меланхолично сообщил он в трубку и неожиданно заорал, как полководец, посылающий в бой свое войско: – Опергруппа! На выезд!!!

Лунев вдруг с силой стукнулся лбом об стол, и еще, и еще, разбивая раненую голову в кровь.

– Держите его! – закричала Шуба. – Он пытается покончить с собой!

– Пусть, – отвернулся от Светозара Севка. – Я б его сам, без суда и следствия…

Он забрал у Шурки сигарету и вышел из кабинета, шибанув дверью.

Папаню освободили через неделю.

После попытки самоубийства ему грозила психушка, но всплыли обстоятельства, которые не позволили Генриху Генриховичу каждый день праздновать день десантника.

Лечащий врач Фокина-старшего обратил внимание на синяки и кровоподтеки на руках у папани. На все вопросы врача папаня твердил «трупные пятна», но сокамерник Генриха – старый рецидивист Свин, – вдруг признался, что хотел повесить алкаша на его же штанах, потому что тот все время говорил о политике.

Пришлось папане отмечать день ВДВ на кладбище. Он купил шесть литров портвейна и так зажег, что вечером оказался в той же кутузке, правда, теперь на пятнадцать суток, за то, что разрыл пять свежих могил в поисках заживо погребенных десантников. Стараниями Жени Данилова его действия расценили не как вандализм, а всего лишь как хулиганство.

– Есть? – щелкнул папаня себя по шее, когда Севка пробрался к нему на свидание, сунув дежурному по ИВС огромную взятку.

– Может, тебе пить бросить? – вздохнул Фокин, протягивая ему апельсины.

– Севун, я морально к этому не готов.

– А когда будешь готов?

– Когда информационные поводы закончатся.

– Боюсь, этого никогда не случится.

– Ну, значит… – Папаня развел руками и понюхал апельсины в сетке. – Как ты думаешь, они без сахара забродят?

– Не забродят, – заверил его Севка.

– А сахара у тебя нет?

– У меня даже дрожжей нет. А если ты еще раз сюда попадешь, то и нервов никаких не останется.

– Нервы нужно беречь, Севун. Ты ко мне не ходи больше, чтобы не расстраиваться.

– Не приду, – пообещал Севка. – Смотри только, чтобы тебя опять не повесили.

– Я, Севун, теперь опытный рецидивист. Меня голыми руками не возьмешь!

…После истории с дачным маньяком Драма Ивановна сильно укрепила свои позиции в коридоре. Она придвинула стол на два сантиметра ближе к Севкиному кабинету, а Севка даже выдал ей несколько тысяч рублей на «то-се», как неопределенно выразился он.

Когда Лунева арестовали, Шуба подошла к Фокину и, сдерживая улыбку, сказала:

– Слушай, возьми мисс Пицунду на работу. Очень толковая старушенция. Ты ведь думать не любишь, тебе лишь бы побегать да пострелять. А она – мозг!

– Ты ее ноги видела? – фыркнул Фокин.

– А зачем мозгу ноги?

Севку озадачило заявление Шубы. И хотя он не считал, что Драма Ивановна «мозг», но согласился, что ноги ей ни к чему. Он стал лояльнее относиться к мисс Пицунде, и хотя по-прежнему не считал ее своей секретаршей, нет-нет, да поручал ей иногда всякие мелкие делишки – позвонить, записать, доложить. Он даже стал с ней здороваться по утрам и прощаться по вечерам.

Когда старушенция отдыхает, Севка так и не понял. Ему казалось, что мисс Пицунда живет за своим столом. При этом выглядела она всегда прекрасно – насколько можно прекрасно выглядеть в семьдесят с лишним лет.

Как-то раз, зайдя к Фокину, Драма Ивановна спросила:

– Вам не кажется, Всеволод Генрихович, что Кристи нужно навестить в больнице?

– Как?! – удивился Фокин. – Разве вы ее еще не навестили?

– Я-то навестила, но мне кажется, что вам тоже бы не мешало. Она ведь, считайте, при исполнении чуть не погибла.

Это «при исполнении» покоробило Севку, но он все же навестил с апельсинами Кристи.

Секретарша поцеловала его в щечку, показала перебинтованную рану и заявила, что она больше не секретарша.

– Хочу вернуться в университет, – поделилась своими планами Кристи. – Математика как-то безопаснее и надежнее, чем кино и клипы.

– Молодец, – похвалил ее Фокин. – Науке такие люди нужны. А искусство… это занятие для тех, кто ничего не умеет.

Жизнь вошла в свое русло.

Жены просили проследить за мужьями, мужья – пошпионить за женами. Правда, один раз Севке пришлось искать сбежавшего породистого кота.

Лаврухин регулярно приставал с глупыми просьбами и литрами пил кофе, который виртуозно варила Драма Ивановна.

Но главное… Главное – Шуба на полном серьезе готовилась к свадьбе.

– Ты уверена, что тебе это надо? – спросил ее Севка, когда она позвонила и попросила помочь ей выбрать свадебное платье.

– Нет, – ответила Шуба. – Но сам посуди, у меня машина крутая есть, квартира обалденная есть, валютный счет в банке есть, а мужа нет!

– Выйди замуж в брючном костюме.

– Уж лучше я помру незамужней!

– Но я ничего не понимаю в тряпках! Хочешь, откомандирую с тобой Драму Ивановну?

Шуба обиженно замолчала на том конце трубки. Конечно, ей же не так весело выбирать платье с Драмой, ведь Драме плевать на то, что она собирается замуж.

А впрочем, Севке тоже плевать… Только Шуба об этом не знает.

– А откомандируй! – вдруг согласилась Шурка.

– Мисс Пицунда! – закричал Севка.

– Я вся внимание, – появилась она на пороге. – Чай? Кофе? Какао? Лимонад?

– Поможете выбрать Шубе свадебное платье?

– Почему я? – испугалась Драма Ивановна.

– Ну… вы же в некотором роде женщина.

– А если я скажу, что я – переделанный мужчина?

– Драма Ивановна тоже ничего не понимает в нарядах, – сухо сказал Шубе Севка и, нервно нажав отбой, обратился к Фокиной: – Это правда?

– Что?

– То, что вы переделанный мужик! – вскочив, заорал Севка.

– Я пошутил. Пошутила. Просто терпеть не могу магазины.

– Фу-у, – вытер рукавом выступившую испарину Фокин. – Ну и шуточки у вас! Так и вспоминается анекдот про мир наоборот.

– Расскажите! Расскажите, пожалуйста! – тут же пристала Фокина.

«– А представьте себе мир наоборот!

– Это как?

– Ну, например, все дышат углекислым газом, а выдыхают кислород, рыбы летают, а собаки плавают, днем все спят, а ночью работают…

– Ага, а на заборе… на заборе…» – Севка замолчал, понимая, что не может вымолвить матерное слово в присутствии Драмы Ивановны. – Идите, – махнул он рукой. – Я забыл анекдот.

– А я знаю, чем написано на заборе слово «мел», – шепотом сказала Фокина.

– Чем? – имел глупость спросить Севка.

– Тем, что отрезают прежде всего, когда из мужика делают женщину.

– Вон! – заорал Севка, пальцем указывая на дверь. – Вон отсюда!

– Я угадала смысл анекдота? – невозмутимо уточнила Драма Ивановна.

– Вон! Я умоляю вас, уйдите.

– Значит, угадала, – удовлетворенно кивнула Драма Ивановна и гордо вышла из кабинета.

О любви

– А ты знаешь, как размножаются черепахи?

– Черепахаются.

Анекдот

Черт его дернул переночевать в офисе.

Это Драма Ивановна заразила его своим фанатизмом, в результате которого выработалась дурная привычка дневать и ночевать на работе.

Кажется, Маргарита Петровна воспользовалась ситуацией и начала сдавать Севкину комнатушку с почасовой оплатой на сутки, потому что пару раз Фокин обнаружил в своем холостяцком логове длинный черный волос и чужую зажигалку.

Накануне вечером Севка составлял отчет для клиента по результатам слежки за легкомысленной невестой. Он сортировал фотографии и писал, писал, писал как проклятый – куда невеста пошла, с кем встретилась, сколько времени отсутствовала. Мелькнула даже шальная мысль поручить это нудное занятие Драме Ивановне, но это означало окончательно признать мисс Пицунду с ее веерами, очками и спицами своей секретаршей, и поэтому Севка не поручил.

Он закончил работу в полтретьего ночи и заснул прямо в кресле, уронив на стол голову.

Проснулся Фокин прикрытый шерстяным одеялом, с подушкой под головой и со снятыми ботинками.

– Драма Ивановна! – крикнул Севка.

– Слушаю! – впрыгнула она в кабинет.

– Зачем вы меня раздели?!

– Я… это… только ботинки. Вредно в обуви спать.

– Вредно трогать меня, когда я сплю!

– Если вы волнуетесь, что у вас носки дырявые, то я их не видела. Я глаза закрыла.

– Уволены! – ударил по столу кулаком Севка.

– Хорошо, – кивнула Драма Ивановна и вышла.

Севка стянул дырявые носки и понюхал. Пахли носки не розами.

И не тюльпанами.

Пахли они мужиком с нормальным потоотделением.

Вряд ли мисс Пицунда, закрыв глаза, зажимала еще и нос, когда снимала с него ботинки.

Тихонько матерясь, Севка сбегал в туалет, постирал носки и ополоснулся до пояса.

– Вы еще здесь? – спросил он у мисс Пицунды, возвращаясь в кабинет голый по пояс и с мокрыми носками в руках. – Я же вас уволил!

– Вы меня десять раз на дню увольняете, и что? – откликнулась Драма Ивановна, рыская в Интернете. – Если на вас реагировать, Всеволод Генрихович, никаких нервов не хватит. Лучше дайте ваши носки, я пятки заштопаю.

Севка зашел в кабинет, но тут же выглянул в коридор.

– У вас на колготках стрелки! – решил отомстить он мисс Пицунде.

– Это не стрелки, это душевные раны, – не отрываясь от Интернета, невозмутимо ответила Драма Ивановна. – Говорю вам, носки давайте, я пятки заштопаю!

Севка со злостью захлопнул дверь.

У нее, видите ли, душевные раны, а у него – дырки.

Тьфу!

И пахнет от нее сиренью, а не мужским потом.

Не найдя, куда пристроить мокрые носки, он повесил их на спинку кресла. Решив заняться зарядкой, Севка отодвинул стул в угол и начал делать сто отжиманий на кулаках. Он всегда сдыхал на сорок втором отжимании, но цели не менял и с энтузиазмом планировал сто.

– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, – бормотал Севка под нос, – двадцать, двадцать два, двадцать четыре…

Когда до сорока двух оставалось два отжимания, в кабинет ворвалась мисс Пицунда.

– Там… там… там… там… – выпучив глаза, что-то попыталась сказать она.

– Что вы тамкаете? – вспотевший Севка поднялся и подул на болевшие кулаки.

– Там! Там, там! – не унималась Драма Ивановна, показывая пальцем себе за спину. – Там!

Севка посмотрел в направлении ее пальца и…

Земля ушла у него из-под ног.

Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда! Потому что он – Севка Фокин, а не Никита Михалков, не Федор Бондарчук и даже не президент Соединенных Штатов.

Тем не менее в коридоре улыбалась ему, Севке Фокину, несравненная, неповторимая, лучезарная и бесподобно прекрасная Мила Милавина. Это точно была она, хотя и без косметики, в простых джинсах и белой рубашке навыпуск.

– Мила Милавина, – сделав неуклюжий реверанс, доложила мисс Пицунда и ретировалась в коридор.

Севка, метнувшись к носкам, попытался надеть их вместо рубашки. Кошмар заключался в том, что носки ни на что не налезли, рубашка, кажется, осталась в туалете, а еще от него воняло все тем же мужским потом. Сорок отжиманий все-таки…

Милавина зашла в кабинет, захлопнув дверь перед носом у Драмы Ивановны.

– Да не суетитесь вы, – улыбнувшись, обратилась она к Севке. – Я всего лишь Мила Милавина, а не английская королева. Так что форма одежды свободная!

– Всего лишь… – пробормотал Севка, вытирая мокрыми носками лицо. – Черт, я рубашку где-то потерял. Извините…

– Хорошо, что не штаны, – усмехнулась Мила, придвигая к столу стул и усаживаясь.

– Хорошо, – согласился Севка и зачем-то объяснил: – Я это… мылся, потом отжимался. Извините…

Она могла бы пошутить и по этому поводу, но Мила достала сигареты и закурила.

– Ой, ну я не могу, – отбросив носки на стол, Севка схватился за голову. – Это же надо, так некстати потерять рубашку! Вы по делу? – уставился он на Милавину.

– Ну не на фотосессию же, – снова усмехнулась она.

– Тогда… ничего если…

Дверь открылась, и впорхнула Драма Ивановна. Она положила на стол сорочку. Новую. В упаковке. Пахнущую тюльпанами и сиренью.

Севка убежал на балкон и оделся.

Когда он вернулся, Милавина уже не курила, а рассматривала свой маникюр.

– Приступим! – Фокин уселся за стол, чувствуя себя дураком.

– К чему? – вскинула она на него фиалковые глаза.

– Ну не к фотосессии же, – пробормотал он, чувствуя себя дураком трижды, потому что мокрые носки лежали на столе, а ботинки он так и не надел. – В жизни вы еще прекраснее, чем на обложках журналов, – сделал Севка неуклюжий комплимент, поджав на ногах пальцы, словно это могло уменьшить их босость и беззащитность.

– Спасибо. Хотя, если честно, я так устала быть прекрасной… Особенно в жизни. Вы уже знаете о моей беде?

– Беде? – поразился Севка. – Разве у топ-модели мирового класса может случиться что-то ужасное?

– Раз я здесь, значит, может, – отрезала Мила. – Моего дядю убили.

– Господи… Ужас какой. Простите, я не читаю газет и не смотрю телевизор. Работы невпроворот. А ваш дядя, если не ошибаюсь…

– Да, мой дядя – известный коллекционер Роберт Грачевский, вы не ошибаетесь. Его убили прошлой ночью в собственном доме ударом по голове и украли из коллекции десять полотен русских художников девятнадцатого века. Больше в доме ничего не тронули, хотя у дяди много других ценностей. Взяли только эти картины… – Милавина вдруг зарыдала, слезы градом хлынули на ее сумку и джинсы.

– Что вы от меня хотите? – осторожно поинтересовался Севка, обескураженный этими слезами.

– Найдите картины! И… убийцу моего дяди тоже найдите! – Милавина взяла себя в руки, достала из сумки платок и деликатно высморкалась. – Найдите!

– Так убийцу или картины? – уточнил Севка.

– И то и другое.

Влетела Драма Ивановна, вытерла носками стол, поставила кофе и крекеры в вазочке.

– Вон, – зашипел на нее Севка, и мисс Пицунда вышмыгнула за дверь, словно нашкодившая кошка.

У Севки как-то вмиг замерзли босые ноги. Он мечтал о серьезном и интересном деле, но, получив его, почему-то вдруг испугался.

Какого черта эта звезда подиумов, светская львица, тусовщица и сногсшибательная красотка приперлась к нему со своими проблемами? Почему он должен искать убийцу ее дяди и картины русских художников?!

– Извините… – Севка нырнул под стол и начал напяливать на босые ноги ботинки.

Есть две минуты подумать.

Стоит ли браться за дело, в которое наверняка уже вцепились все службы и органы?

– Так вы согласны? – наклонилась она к нему. От слез и следа не осталось на ее милом лице без косметики.

Она была хороша, как капля росы на рассвете. И чиста, как все та же капля.

Сердце у Севки рухнуло вниз и протелеграфировало мозгу: «Это она! Любовь всей твоей жизни! Ты нашел ее!»

– Да, – прошептал Фокин из-под стола, едва не теряя сознание от нахлынувших чувств. – Я согласен.

Ее глаза повеселели, и один из них подмигнул Севке.

– Вот и отлично! – разогнулась она. – Вылезайте, я вам все расскажу.

Севка вылез из-под стола и постарался принять серьезный вид.

– Вот посмотрите, – Мила достала из сумки фотографии и разложила их перед Фокиным.

– Что это?

– Снимки картин, которые украли. Дядя сделал их при жизни для картотеки. Вот, смотрите, это очень ценные картины! Верещагин, Семирадский, Маковский, Толстой, Бакст, Бенуа, Васильев, Щедрин, Коровин, Боровиковский… Эти полотна стоят бешеных денег! Вы знаете, что русская живопись девятнадцатого-двадцатого веков сейчас в большой моде за рубежом?

– Нет, – честно признался Севка, рассматривая фотографии. – Я вообще мало что о живописи знаю.

– Да будет вам известно, уважаемый детектив, что за последние несколько лет русская живопись вошла в моду у коллекционеров всего мира! За нее платят бешеные деньги и не гнушаются ничем, чтобы заполучить картины русских художников! Те десять картин, которые пропали из коллекции моего дяди, стоят несколько сотен тысяч, а то и миллион долларов, хотя еще года четыре назад за них заплатили бы вдвое меньше. – Мила встала и взволнованно прошлась от стола к двери и обратно. – Подумать только! Коровин! Верещагин! Васильев! Маковский! Моего дядю выследили! – шепотом сказала она, наклонившись в Фокину, и он уловил ее запах – словно морским бризом повеяло или чем-то вроде того…

– А… дядю… простите… Обстоятельства убийства, если можно… – пробормотал Севка.

– Вот! – ткнула пальцем Милавина в одну из фотографий. – Вот обстоятельства его смерти!

На снимке, который Фокин сначала принял за художественное полотно, был запечатлен старик в домашнем халате, лежащий на диване с гнутыми золотыми ножками. Закрытые глаза старика, его мертвенно-бледное лицо и испачканная кровью шелковая обивка дивана говорили о том, что произошла трагедия.

– Дядю ударили по голове, – прошептала Мила. – Как сказали врачи, травма не очень опасная, но дядя был старенький, девяносто два года, и сердце не выдержало. Он умер сразу после удара. Преступники вырезали картины из рам и скрылись.

– Свидетели есть?

– Какие свидетели! – Мила собрала фотографии в кучу и снова уселась напротив Севки. – Дядя жил очень уединенно, никого к себе не пускал, хозяйство вел сам. Дом охранялся только одним охранником – общим на весь поселок.

– Очень неосмотрительно, – покачал головой Севка.

– Да если бы у дяди на воротах стояла рота ОМОНа, это его не спасло бы! Разве вы до сих пор не поняли, что его ограбила та самая банда, которая вот уже на протяжении полугода грабит музеи и коллекционеров картин по всей стране?! Они забирают только русскую живопись! И только девятнадцатого-двадцатого веков! Банда опасная, наглая и неуловимая. На ее след до сих пор не могут выйти самые опытные следователи. Картины моего дяди – это заказ! Причем заказ наверняка из-за границы.

– Постойте… – Севка вскочил. – Но если это банда, о которой давно известно и которую не может поймать полиция, то почему… Почему вы пришли с этим делом ко мне?! Я, конечно, расследую убийства и пропавшие вещи ищу, но…

Она схватила его за руку.

Севку словно током ударило, и он замолчал. На ее мизинце завораживающе поблескивало кольцо с мелкой россыпью бриллиантов.

– Вы правильно сказали «банда, которую не может поймать полиция», – взволнованно сказала Мила. – Что они могут, эти менты? Только штаны просиживать и взятки брать! А вы найдете картины! И тех, кто дядю убил, тоже найдете, я знаю!

– Найду! – Севка расправил плечи. – Да я для вас Большую Медведицу с неба достану!

– Сколько это будет стоить? – схватилась Мила за сумку.

– Медведица?

– Картины. И убийца моего дяди.

– Не знаю. Сумму я озвучу потом, когда сделаю дело.

– Но текущие расходы…

– Я не из тех, кто дерет деньги с клиентов на бензин, – соврал Севка. Он схватил Милу за руку, поцеловал в ладонь и зажмурился в ожидании пощечины. Пощечины не последовало, длинные прохладные пальцы шаловливо пощекотали ему подбородок.

– Спасибо. – Милавина отняла руку и встала. – Спасибо, – повторила она и исчезла за дверью.

Сон это был или явь?!

– Постойте! – кинулся к двери Севка. – Вы забыли оставить свой адрес и телефон!

В коридоре никого не было, ни звездной клиентки, ни Драмы Ивановны.

Севка вернулся к столу. Визитку Милы Милавиной он нашел среди фотографий картин русских художников девятнадцатого века.

– Драма Ивановна! – в двадцать первый раз завопил Севка. – Драма! Ивановна! Мисс, блин! Пицунда!

Она наконец вошла с неизменным подносом и кофе.

– Спускалась на первый этаж, чтобы посмотреть, на чем ездит эта мегазвезда, – поставив перед Севкой поднос, пояснила свое отсутствие Драма Ивановна.

– И на чем она ездит?

– На такси.

Мисс Пицунда, вздохнув, села на стул.

– Вы должны отказаться от этого дела, Всеволод Генрихович, – твердо сказала она.

– Вы опять подслушивали? – Севка залпом выпил горячий кофе, но вкуса его не почувствовал.

– Называйте мое поведение, как хотите, но от этого дела надо отказаться, потому что оно затрагивает интересы очень опасных людей. Организованная банда – это вам не маньяк-одиночка. Пусть этим занимаются полиция и прокуратура.

– Я здесь решаю, от чего отказываться, а от чего нет.

– Хорошо, – пожала мисс Пицунда плечами. – Но предупреждаю, это очень опасно.

– А я рисковый парень. И у меня есть к вам вопросы.

– Какие?

– Где вы взяли новую рубашку?

– В магазин сгоняла.

– Ведьма на помеле.

– Что? – не поняла Драма Ивановна.

– Быстро бегаете, говорю.

– Тем и живу.

– Что, и про Милавину небось уже все сведения в Интернете собрали?

– Не все, но собрала.

– Слушаю вас.

– А я не уволена?

– На ближайшие двадцать минут – нет.

Драма Ивановна встала и пошла на балкон. Севка был вынужден тащиться за ней. Она прислонилась спиной к перилам, он сел в свое любимое кресло-качалку.

– Людмила Сергеевна Милавина, – начала свой рассказ мисс Пицунда, – родилась в нашем городе двадцать семь лет назад в семье учительницы и инженера. Училась плохо, интересовалась только карьерой модели. В шестнадцать лет продула несколько конкурсов красоты в Москве, но не отчаялась и умотала в Париж, где в результате многочисленных кастингов попалась на глаза Пьеру Рене – владельцу известного модельного агентства «Нью моделз». Он-то и сделал из Милы мегазвезду, придав ее красоте огранку. После знакомства с Рене карьера Милавиной так стремительно пошла вверх, что соотечественницы от зависти заполонили весь Интернет грязными историями о ней. За короткое время Мила вошла в двадцатку самых высокооплачиваемых моделей в мире и стала лицом таких брендов, как «Анна Морани», «Армагеддон», «Томми Фрайзер» и «Питти». В прошлом году Мила вышла замуж за арабского шейха, но брак продлился всего три месяца. Мила удрала от своего мужа, вернулась в Париж, однако ее покровитель Рене уже охладел к ней и нашел себе новую фаворитку. Дела у Милы пошли на спад. На показы ее стали приглашать меньше, а контракт с известной косметической фирмой, на который очень рассчитывала Милавина, сорвался. Мила, привыкшая жить на широкую ногу, стала искать своим талантам новое применение и… увлеклась фотографией. Говорят, она очень талантливая фотохудожница, но пока малооплачиваемая. Родители у Милавиной умерли, никого из родственников, кроме дяди, нет. У меня все.

– Не густо, – резюмировал Севка.

– У меня было всего двадцать минут, десять из которых я бегала за рубашкой.

– Вы слышали что-нибудь о кражах картин русских художников?

– В газетах писали, что по стране пронеслась волна краж полотен русских живописцев. В частности, месяц назад из нашего краеведческого музея украли картину «У озера», которую и ценной-то никто не считал. Она была написана в девятнадцатом веке малоизвестным русским художником. Подозревают, что это дело рук банды, у которой налажен сбыт картин за границей.

– Что еще в газетах писали?

– Много чего. Курсы валют, прогноз погоды.

– Ладно, идите.

– Я не уволена?

– До вечера – нет.

Чеканя шаг, Драма Ивановна вышла из кабинета.

Без Лаврухина в этом деле не обойтись, но где он, Лаврухин, в семь тридцать часов утра?..

Севка схватил джинсовую куртку и выбежал из кабинета.

– Меня не будет до вечера! – сообщил он на бегу мисс Пицунде.

– Василий Петрович сейчас дома завтракает! – крикнула ему вслед Драма Ивановна.

Дома, дома, дома…

Дома – где? У жены, у мамы, у тещи, или дома – в полиции? Или у одноклассницы?

Севка вырулил на проспект и погнал по левой полосе. Проще всего было позвонить Лаврухину, но Фокин понял, что если услышит, что «абонент недоступен», то разобьет телефон.

Он решил нагрянуть к жене.

Таня Лаврухина открыла дверь с ножом в руке. Васькина жена была полненькой, улыбчивой шатенкой, поэтому нож у нее в руке воспринимался исключительно как кухонный инструмент и навевал мысли о вкусной еде, а не об опасности.

– Ну, привет, – сказала она, вытирая нож о фартук. – Заходи, коли пришел.

Севка шагнул в коридор, снял ботинки и обнаружил, что он босиком.

– Васька дома? – спросил Фокин, ощущая насмешливый Танин взгляд.

– А где ж ему быть? Восьмой пирожок с мясом доедает и девятым с капустой закусывает.

Севка хотел прошмыгнуть на кухню, но вдруг был зажат Танюхой в угол таким образом, что ее нож оказался у его печени.

– Скажи, Фок, у Васьки любовница есть? – шепотом поинтересовалась жена Лаврухина.

– К-кхэк, – крякнул Фокин. – Откуда я знаю?

– Знаешь, Фок, знаешь. Ты лучше всех знаешь, есть у Васьки любовница или нет.

– Убери нож, – попросил Севка.

– Извини. Я не заметила. – Таня убрала руку с ножом за спину и отошла на шаг, видимо, устыдившись своего агрессивного поведения.

– Нет у Васьки любовницы, – тихо сказал Фокин. – Он так тещу свою обожает, что о других бабах даже думать не может.

Таня звонко расхохоталась и тычками в спину загнала Севку на кухню.

– Чего вы там шепчетесь? – с набитым ртом проворчал Лаврухин.

Вася был в халате и тапочках, перед ним стояли два тазика с пирожками и огромная пивная кружка с молоком.

– Я спросила у Фока, есть ли у тебя любовница, – призналась Таня, наливая во вторую пивную кружку молоко и ставя ее перед Севкой. – Ешь, сыщик! А то тощий, как глист.

– И что тебе Фок сказал? – нахмурился Лаврухин.

– Что ты мою маму любишь, – вздохнула Таня.

У Васи явно отлегло от сердца, потому что он запихал себе в рот сразу два пирожка.

– Разговор есть! – Фокин выразительно посмотрел на Таню, и она, пожав плечами, вышла из кухни, притворив за собой дверь.

– Вот эти с капустой, а эти с мясом, – указал Вася на пирожки. – Жри, не жалко.

Севка выпил кружку молока и утер рукавом рот.

– Я взялся за дело Милавиной, – словно прыгая в холодную воду, выпалил он.

– Постой, это убийство Грачевского, что ли? – вылупился на него Вася.

– Кража картин, ну… и убийство тоже.

– Ты с ума сошел, Фок?! – подскочил Лаврухин. – Ты соображаешь, куда суешь нос?! – Путаясь в полах халата, Вася обежал вокруг стола и остановился возле своего стула. – Это дело на контроле у ФСБ! Кражами картин занимается Интерпол! И МУР! И… и… – Вася открыл рот и постучал себя по темечку, издав звук пустой кастрюли. – Если ты попадешься им под ноги, причем, неважно кому – органам или бандитам, – тебя размажут!

– Нас. Нас размажут, Лавруха. Ты будешь работать со мной.

– Нет!

– Будешь. У нас же взаимовыручка и взаимовыгодное сотрудничество.

– Нет!

– Ты хочешь сказать, что больше никогда не будешь обращаться ко мне за помощью?

– Нет!

– До свидания. – Севка резко встал и пошел к выходу.

– Стой! – побежал за ним Вася. – Ну ты же меня без ножа режешь, Фок! Ну не могу я в это дело соваться! Если начальник мой, Волков, узнает, меня из полиции попрут! Навсегда попрут, понимаешь ты?!

Севка, со злостью помогая себе руками, пытался обуться, но босые ноги не лезли в ботинки.

– Вот скажи, – подошла к Васе Таня, – много ты в своей полиции наработал?

– Ты это… к чему? – опешил Лаврухин.

– О чем бы Фок ни попросил, ты должен ему помочь, – твердо сказала жена.

– Вы сговорились?! – взвился Лаврухин. – Сговорились, да?!

– И носки ему принеси, а то он как гусь лапчатый! – распорядилась Таня.

Вася умчался в спальню, переоделся в форму и вынес Севке носки – новые, с биркой.

Пока его не было, Севка украдкой поцеловал Тане ручку.

– Я теперь твой должник, – шепнул он.

– Это я твоя должница, Фок. Я ведь была уверена, что Васька мне изменяет. Глазки у него в последнее время уж больно блудливые, – улыбнулась Таня.

Около десяти часов утра Фокин с Лаврухиным подкатили на дребезжащей «девятке» к дому Грачевского.

Фокин несколько раз порывался купить новую машину, но каждый раз уговаривал себя немного подождать – а ну как с секретаршей Кристи получится: новая, красивая, но фиг далеко уедешь…

– И что делать прикажешь? – проворчал Вася. – Обыск без санкции проводить?

– Не обыск, а осмотр места происшествия, – возразил Севка. – И зачем нам санкция, когда хозяйка сама все покажет? Считай, что мы в гости пришли чайку попить.

Фокин вышел из машины и позвонил в ворота.

– Да какая она хозяйка? – подскочил к нему Вася. – Племянница! Всего-навсего племянница, даже не дочь!

Калитка открылась автоматически, и Севка направился к двухэтажному дому с колоннами и резными балкончиками.

– Ну, ты подставил меня, Фок! – трусцой бежал сзади Лаврухин. – Ну, подставил!

Милавина встретила их на крыльце. Черная повязка на платиновых волосах, уложенных в узел, и черный брючный костюм, наверное, должны были сделать ее образ траурным и скорбящим, но придали ей изысканности и соблазнительности.

– Я вас ждала, – улыбнулась Мила. – Знала, что захотите осмотреть дом. Проходите, только… – Она уставилась фиалковыми глазами на Васю, давая понять, что удивлена присутствием полицейского в своем доме.

– Это Лаврухин, – чувствуя, что не хватает воздуха в ее присутствии, представил Васю Севка. – В этом деле без его помощи не обойтись, поэтому будьте с ним откровенны.

Мила кивнула, зашла в дом и, цокая каблуками, стремительно пошла по просторному холлу, жестом приглашая следовать за собой.

Большая гостиная поразила Фокина простотой и почти полным отсутствием мебели. Здесь царила атмосфера музея, тишины и покоя. Белые стены, увешанные картинами, камин, тумбочка и диван с позолоченными гнутыми ножками, знакомый Севке по фотографии – больше никаких излишеств. Десять рам зияли пустыми глазницами, ровно десять – Севка посчитал, пройдя вдоль стены. Остальные картины поражали богатством красок и налетом вековой старины. Севке очень понравилась голая натурщица с яблоком, но куда ей было до Милы Милавиной с ее платиной волос, глубиной темно-синих глаз и трауром, который, как благородная рама, подчеркивал ее тихую, словно заводь, красоту.

– Полотна ножом вырезаны, – диагностировал Вася, словно ищейка, идя вдоль пустых рам. – Украденные картины были застрахованы?

– Нет, – покраснела Милавина. – Дядя был человек старый, капризный и, если честно, жадный. Он не верил в страховку и не хотел на нее тратиться.

– Как преступники проникли в дом? Взломали дверь?

– Нет. Следователь сказал, что, скорее всего, они залезли через каминную трубу…

– У дяди, кроме вас, есть наследники?

– Нет. Я единственная наследница Роберта Альбертовича.

– Когда вы приехали в наш город?

– Три дня назад.

– Зачем?

– Я работаю сейчас над новой серией фотографий, тема которых – мой родной город.

– Где вы были, когда дядю убили?

– В гостинице! Я уже говорила, дядя был угрюмым и необщительным человеком. Он не переносил посторонних людей в своем доме, и я никогда у него не останавливалась.

– Ясно, – кивнул Лаврухин, подходя к тумбочке, на которой стоял телефон. – А это что? – Он достал из аппарата маленькую кассету.

– Кассета, – нахмурилась Мила. – Из автоответчика, наверное.

– Вижу, что не колода карт, – проворчал Вася. – Как она тут оказалась? Разве оперативники и следователи здесь не были?

– Были, конечно, – усмехнулась Милавина. – Но работали очень небрежно. Отпечатки с рам сняли, труп осмотрели, меня наскоро расспросили и уехали.

– Да она пустая, наверное! – вступился Севка за оперов. Он взял у Васи кассету, вставил ее в автоответчик и нажал кнопку. Динамик зашипел, щелкнул и вдруг заговорил мужским голосом:

– Возьми трубку, Роберт! Все равно не отстану, ты же знаешь меня! Если Мишка Громов что-то задумал, он своего добьется. Не берешь, значит… Не хочешь со мной разговаривать? Ладно. Только ты на досуге подумай, какие я тебе деньги за эту мазню предлагаю! Подумай!

Послышались короткие гудки, потом длинные.

Милавина схватилась за грудь и села на диван.

– Это Михаил Громов! – потрясенно сказала она. – Он тоже коллекционирует картины и другие предметы искусства. Вам не кажется, что он угрожает дяде?

– Тсс! – приложил палец к губам Лаврухин.

Опять раздался щелчок, шипение и голос Громова резко сказал:

– Роберт, возьми трубку! Слышишь, возьми трубку, я знаю, что ты дома! Предлагаю тебе за то, что мне нужно… – Раздался треск, слова прозвучали невнятно, но Севке послышалось «миллион евро».

– Я поняла, – прошептала Мила. – Я все поняла! Громов хотел купить у дяди картины, но дядя даже не стал разговаривать с ним на эту тему! Тогда что же получается? Громов убил его, а картины украл? Нет, этого не может быть… Михаил Михайлович очень положительный человек, занимается благотворительностью, его в городе все очень любят! И потом, он ведь хотел купить картины и предлагал за них очень приличные деньги!

– Я думаю, что все-таки преступление – дело банды, – вмешался Севка. – Сами подумайте, стал бы человек, решившийся на убийство, оставлять такую улику? Думаю, тут порезвились ребята-«искусствоведы».

– Я должен передать эту кассету следствию, – сухо сказал Лаврухин, доставая из аппарата улику.

– Это мое! – выхватил Севка кассету. – Если твои коллеги не умеют работать, это их проблемы!

Ругнувшись под нос, Вася направился к выходу, давая понять, что тут ему больше делать нечего.

Фокин сел на диван и схватил Милавину за руку. Он хотел сказать, что найдет картины и убийцу найдет, но вдруг ляпнул:

– Что вы делаете сегодня вечером?

– Я?! – поразилась Мила.

– Вы. Я бы даже сказал – ты, – совсем обнаглел Фокин.

– Сегодня вечером я горюю по дяде. – В глазах у Милы вспыхнули искорки веселой насмешки.

– Я, конечно, не арабский шейх, но давай погорюем вместе в каком-нибудь ресторанчике.

Шансов не было никаких. Но не попробовать Севка не мог. Ни за что в жизни он бы себе не простил, если бы не попробовал.

Когда еще сердце протелеграфирует голове, что это любовь всей его жизни?..

– Давай, – вдруг согласилась Милавина и трогательно, немного смущенно улыбнулась.

Севке показалось, что гостиная закачалась, как палуба в шторм. Его швырнуло к ее маленькому, розовому ушку, и он нашептал туда название ресторана и время свидания. И поцеловал – едва коснувшись губами. Так, чтобы она не поняла, что это поцелуй.

– До вечера, – резко встала она.

– До самого чудесного вечера в моей жизни. – Фокин хотел поцеловать ей руку, но Мила упорхнула, даже не проводив его до двери.

Севка вылетел из дома, словно на крыльях.

Лаврухин сидел в машине и нервно курил.

– Кобель, – сказал он, увидев светящегося от счастья Севку.

Фокин сел за руль и завел движок.

– Кобелина, – повысил голос Вася.

Фокин, улыбаясь, вырулил на дорогу.

– Кобелище! – не унимался Лаврухин. – Что, пытался стрелку пострадавшей забить?

– Завидуешь? – еще шире улыбнулся Фокин.

– Чему?! Свиданию с этой селедкой? Это ты завидуй, что у меня дома пироги, жена и кошка с котятами.

Севка не стал возражать, справедливо решив, что у каждого свое представление о счастье.

– Ты в курсе, что мне нужны сведения о Михаиле Громове? – спросил он. – Ты должен пробить его адрес, номер машины, год рождения, семейное положение, ну, и все остальное, что на него есть в полицейской базе.

– Я в курсе, что ты будешь следить за ним. Ведь будешь, ищейка драная, хотя подозреваешь в преступлении совсем других! – буркнул Лаврухин.

– Мы, – поправил Фокин. – Мы будем следить за Громовым. Или я скажу Танюхе, что ты флиртуешь с продавщицей в буфете.

– Сволочь ты.

– Гад ползучий!

– Носки не забудь мне вернуть.

– Верну через месяц, когда они будут стоять.

Севка отвез Васю в полицию и дал ему три часа на все про все – и на неотложные дела участкового, и на свое задание.

Нужно было думать о деле и только о деле, но он мечтал лишь о предстоящем свидании.

Что надеть?!

Нужно ли еще раз побриться или легкая щетина сделает его более мужественным?

А парфюм? Что это за зверь такой, где его берут, как выбирают и каким образом пользуются?!

И в конце концов – почему она согласилась поужинать с ним в ресторане?

Значит ли это… что…

У Севки сознание мутилось и подгибались колени при мысли, что после ужина он снимет номер в «Золотом петушке» и пригласит туда Милу.

Саму Милавину, которая входит в двадцатку самых высокооплачиваемых моделей в мире!

За что ему такое счастье?

В этих раздумьях Севка приехал в офис, выпил подряд три чашки кофе и позвонил Шубе.

– Ты?! – обрадовалась она. – Хорошо, что позвонил, у меня к тебе есть разговор.

– Какой?

– Я выхожу замуж через три дня.

– Так скоро? По-моему, свадьбу играют через три месяца после подачи заявления.

– У Алекса тетка работает в загсе. Она все устроила.

– Поздравляю.

Не сказать, чтобы Севка расстроился. Но и не обрадовался. Он понял, что Шуркина свадьба ему по барабану.

– Так вот, – затараторила Шуба, – я хочу пригласить тебя сегодня вечером на девичник.

– Это в каком месте, интересно, я девушка? – усмехнулся Фокин.

– Ты сам знаешь.

– Нет.

– Ты моя лучшая подруга.

– Ну что ж, а ты мой лучший друг.

– Так ты приедешь?

– А сколько на твоем девичнике будет таких девчонок как я?

– Две. Ты и я, – проникновенно сказала Шурка. – Я и ты.

– Я не смогу прийти, – отрезал Севка, переборщив с категоричностью.

– Почему?

– У меня свидание с Милой Милавиной.

– С кем?! – Шурка расхохоталась ему в ухо так, что у Фокина едва не лопнули барабанные перепонки.

– Что ты ржешь?! – заорал он. – Что ты ржешь, как необъезженная лошадь?

– У тебя не может быть свидания с Милой Милавиной, – рыдая от смеха, сказала Шуба. – Сам подумай, кто она и кто ты!

– У меня свидание с Милой Милавиной, – отчеканил Севка. – Неужели ты думаешь, что я мог придумать такую бредовую небылицу?

– Не мог, – согласилась Шурка, переставая смеяться. – Так ты не придешь на девичник?

– Нет. Извини, но я действительно не могу.

Она вздохнула на том конце, наверно, даже всплакнула, ведь что может быть обиднее отказа лучшей подруги прийти на девичник?

– А зачем ты звонил? – всхлипнула Шуба.

– Хотел спросить у тебя, что надеть, чтобы выглядеть мачо.

– Стринги и венок из ромашек на задницу, – отрезала Шурка и отключилась.

– Сама дура, – огрызнулся Севка вдогонку коротким гудкам.

Он побарабанил пальцами по столу. Нужно было думать о деле, но он мог думать только о предстоящем свидании.

– Драма Ивановна! – рявкнул Севка.

Она впрыгнула в кабинет, словно в коридоре существовала пружина, вталкивавшая ее к Севке в нужный момент.

– Чай? Кофе? Мои соображения о текущем деле?

– Мисс Пицунда, что, по вашему мнению, надо надеть, чтобы выглядеть мачо?

– Черный костюм, белую рубашку, галстук бабочкой и красную гвоздику в петлицу. Да, и это… – Она пошевелила пальцами у виска. – Волосики нужно обязательно расчесать на косой пробор.

– Это мачо в гробу, – вздохнул Фокин. – А что вы там пробормотали про соображения о текущем деле?

– Вам интересно? – оживилась Драма Ивановна, присаживаясь возле стола.

– Нет, блин, мне по фигу, кто обворовал и убил дядю Милы Милавиной! А чего тогда я тут копытами бью? Выкладывайте, что там у вас. Вы опять по Сети рыскали, пока я ноги сбивал?

– Рыскала. И знаете, что нарыла? Последнее преступление совсем не вписывается в серию краж картин русских художников!

– В смысле?

– В Интернете пишут, что все украденные картины преступники аккуратно вынимали из рам, а не вырезали ножом, как это было в доме Грачевского. И потом, банда ни разу никого не убила!

– Ну, знаете, все когда-нибудь происходит впервые. Дед, похоже, резвый попался, вот его по башке и треснули. А то, что картины из рам вырезаны, так это просто объясняется. Торопились преступники! Очень торопились.

– В музее не торопились, а у престарелого коллекционера – торопились, – недоверчиво покачала головой мисс Пицунда.

– Да! Потому что старика пришлось грохнуть, а это тебе уже совсем другая статья! Вот они и решили с рамами не возиться, чтобы побыстрее ноги сделать. Что тут непонятного, Драма Ивановна?

– Я, конечно, не детектив, но мне кажется, почерк разный.

– Вон! – привычно выкрикнул Севка. – Надоели вы мне со своим умом.

– Я уволена?

– Да, минут на пятнадцать. Нет, на два часа.

Мисс Пицунда встала и гордо вышла, не предложив напоследок ни чая, ни кофе.

Лаврухин не освободился ни через три часа, ни через четыре.

– Занят страшно, – позвонив, сообщил он Фокину. – Давай в пинкертонов ближе к вечеру поиграем. Всю информацию я собрал, и знаешь что… – Очевидно, Вася прикрыл трубку рукой, потому что голос его зазвучал приглушенно. – Мне кажется, последнее преступление отличается от того, как работает банда «искусствоведов». Почерк разный. Во-первых, ни одна картина из прежде похищенных не была вырезана из рамы, во-вторых, «искусствоведы» работают довольно изящно и ни разу никого не убили. Может, это действительно громовская работа?! Хотя, если честно, представить, что такой достойный гражданин пошел на преступление, – невозможно. У него очень хорошая репутация. Купить картины – да, он мог, но украсть, да еще и убить…

– Да вы с ума посходили с этим почерком! – завопил Севка. – Ну ладно, Пицунда из себя Агату Кристи строит, но ты-то, Лаврухин, опытный мент! Неужели не знаешь, что стоит только начать преступать закон, и все – поехало по нарастающей! Одно преступление влечет за собой другое. Сегодня ты вор, завтра – убийца! Грачевский был бойкий дед, скорее всего, он ринулся в бой с грабителями, поэтому пришлось тюкнуть его по башке. Ты же помнишь, Мила сказала, что удар был вовсе не смертельный, и Роберт умер от сердечного приступа! «Искусствоведы» испугались, что на них повесят убийство, и начали торопиться. Они не стали возиться с рамами и просто вырезали полотна! Один здесь почерк. Один, Лавруха! «Искусствоведы» прут картины в России и продают их за бугор. А Громов вряд ли такой дурак, чтобы свои угрозы на автоответчик записывать, а потом приходить, убивать и красть.

– Потом поговорим, – буркнул Лаврухин и отключился.

Чтобы убить время, Севка решил заехать к папане. Он купил в магазине хлеб, колбасу, сыр, пиво и поехал на кладбище.

Генрих Генрихович сидел в сторожке на койке очень и очень грустный.

– Ты знаешь, Севун, что зимбабвийский доллар окончательно умер? – спросил он тоскливо, когда Севка засовывал продукты в холодильник.

– Ты сам вырыл ему могилу? – хохотнул Севка.

– Твои шуточки неуместны! – подскочил папаня. – Зимбабвийский доллар стоит сейчас всего пятнадцать американских центов!

– Ужас какой, – покачал головой Севка. – И как ему помочь?

– Как, как… – Генрих налил пиво в граненый стакан и, подняв его, провозгласил:

– За здоровье зимбабвийского доллара! – Залпом выпив пиво, папаня утер рукавом рот. – Кстати, Севун, можешь меня поздравить, я вступил в общество анонимных алкоголиков, – сообщил он.

– Почему же ты пьешь? – возмутился Севка.

– Так мы же анонимные алкоголики! И пьем анонимно! Никто в данный момент, кроме тебя, не знает, пью я или не пью.

– Бедное общество, – вздохнул Севка.

– За анонимность! – поднял стакан папаня.

Пиво так стремительно исчезло в недрах папаниного организма, будто его засосала невидимая воронка.

– А вообще, Севун, я через силу пью. Только чтобы помочь зимбабвийскому доллару. Пойдем, я покажу тебе, какие художественные могилы сегодня вырыл.

Они прогулялись по кладбищу, поболтали о том о сем, и Севка засобирался.

– Скажи, папаня, что нужно надеть, чтобы выглядеть мачо? – спросил он, садясь за руль.

– Ведро на голову, – радостно посоветовал Генрих.

– Мачо, папаня, это самец, а не огородное пугало.

– Тогда не знаю. Думай сам, Севун. По мне так, что пугало, что самец, один хрен. Только с ведром на голове ты будешь интереснее, чем без него.

– Понял, – кивнул Фокин.

Он поехал в город и, так как дозвониться до Лаврухина не смог, зарулил в магазин мужской одежды. И хоть, как выяснилось, у каждого существовало свое мнение о мачо, Севка купил белый льняной костюм, красный галстук и красные мокасины.

До свидания с Милой оставалось всего полтора часа.

В очередной раз не дозвонившись до Васи, Севка отправил ему эсэмэску «поганый мент».

В парфюмерном отделе он приобрел три вида парфюма, а в галантерее разжился запонками «под золото» и зажимом для галстука с фальшивым бриллиантом.

Наличных денег осталось лишь на один цветок, зато это была орхидея.

– Изысканно, – похвалила Милавина орхидею и тут же вставила ее в платиновый узел волос.

В отличие от Севки, Мила не очень-то ломала голову над своим образом. Она пришла все в том же черном костюме, черной повязке, и только легкий макияж слегка придал ей торжественности и официоза.

У Севки дрожали колени, а сердце билось в пятках о красные мокасины.

– Ложись, – пролепетал он, отодвигая стул от стола. – То есть… присаживайся пока…

– А почему зал пустой? – садясь, огляделась Милавина. – Где посетители?

– Мы посетители, – зарделся румянцем Севка. – Ты и я.

– Щедро, – улыбнулась Мила. – Прямо как в кино.

– В каком? – испугался Фокин неожиданного сравнения.

– Про гангстеров. Главный гангстер всегда снимает своей подруге весь ресторан.

Сердце еще сильнее застучало о мокасины, и хоть сравнение было не очень корректным, Севка почувствовал гордость.

– Выбери себе что-нибудь, – протянул он Миле меню.

Она взяла кожаную книжицу, покрутила ее в руках и отложила в сторону.

– Если честно, я после шести не ем, – сказала Милавина.

Севка почувствовал замешательство, а потом облегчение, потому что денег после аренды ресторана осталось… Он не знал сколько, но обожраться точно бы не хватило.

– Вино? – схватился он за бутылку.

– Я не пью.

– Тогда сразу… того… Станцуем?..

Если она сейчас скажет «не танцую», он накинется на нее с поцелуями.

А что еще делать в пустом ресторане, если не есть, и не пить, и не танцевать?

Мила вскочила и грациозно закружилась между столами. Севка схватил ее за талию и притянул к себе, испугавшись, что танцевать она будет без него. Они потоптались в медленном танце минуту, прежде чем Мила спросила:

– Тебе не кажется, что музыки нет?

– Разве? – удивился Фокин. – А по-моему, звучит прекрасная музыка… Арфа, скрипка и этот… как его… домофон.

– Саксофон? – усмехнулась Милавина.

– Да… он, зараза… – От близости ее тела Севка ничего не соображал.

– Скажи, как продвигается мое дело? – По лицу Милы пробежала тень озабоченности.

– Никак. То есть как-то там оно продвигается, конечно… – Севка попытался прижать ее к себе крепче, но Мила остановилась и отстранилась.

– То есть как это – «никак»? Что значит «как-то там продвигается»?!

Меньше всего Фокин хотел говорить о работе, но ему пришлось это сделать.

– Понимаешь, – присел он за стол и залпом выпил стакан сухого вина, потом еще один и еще, чтобы остудить пыл разгоряченного тела, – отчего-то мне все твердят, что твоего дядю ограбила и убила вовсе не банда «искусствоведов».

– Что это значит? – нахмурилась Мила, присаживаясь напротив.

– Почерк разный. Прежние картины аккуратно доставали из рам, а не вырезали ножом. И убийство… Оно не вписывается в картину преступлений на эту тему.

– Чушь! – закричала Мила. – Как ты можешь так говорить?! Ты, опытный сыщик! Подумаешь, почерк! Это полная фикция – этот ваш почерк! Сегодня человек поступает так, а завтра он действует по обстоятельствам совсем иначе. Ну хорошо, если ты уверен, что это не «искусствоведы», то, наверное, уже взял под наблюдение Михаила Громова?

– Кто это? – ляпнул Севка, выпивая то ли пятый, то ли шестой бокал вина.

– Ну, знаешь! – вскочила Мила. Она хотела выбежать из зала, но Севка, преградил ей дорогу, упал на колени и зашептал:

– Люблю тебя… очень люблю… как только родился, начал дышать и сосать… мать, с тех пор люблю… – Он схватил ее за черные брюки, прижался лицом к коленям и начал целовать черный шелк.

Милавина позволила ему все сделать и все это сказать.

– Так ты возьмешь под наблюдение Громова? – уточнила она. – Он явно угрожал моему дяде! Он наверняка связан с бандой!

– Возьму, – прошептал Фокин, – возьму, если ты мне дашь… дашь? Ты мне дашь шанс?!

– Дам, – засмеялась Милавина. – Позвони мне, когда что-нибудь станет известно! – сказала она и, поцеловав его в щеку, выпорхнула из ресторана.

Севка хотел ее догнать, проводить, или что там еще принято делать на первом свидании, но чертовы мокасины так натерли ноги, что он смог дойти только до стола.

– Мартини! И соленые огурцы, – приказал он официанту.

До полчетвертого ночи Фокин обмывал зимбабвийский доллар и свою нечаянную любовь. На столе разрывался от вибрации телефон, на дисплее требовательно высвечивалось «Лаврухин», но Севке было не до него.

Последнее, что он помнил, – красное от натуги лицо официанта, тащившего его к такси.

– Куда? По какому адресу вас отвезти? – орал официант, легонько шлепая Фокина по щекам.

– В рай, – шептал Севка. – Мой адрес – рай…

Утром в офис ворвался Лаврухин.

Он влетел так стремительно, что Драма Ивановна не успела о нем доложить.

– Кобелина! – заорал Вася, бросая на стол кипу свежих утренних газет. – Ты что творишь?! Что ты творишь, кобелина, я тебя спрашиваю?!

– Что я творю? – морщась от головной боли, уточнил Фокин. Одну за другой он развернул газеты и увидел на самых заметных местах – первых, вторых и последних полосах, – свои фотографии.

Он в белом костюме подает Милавиной руку, когда та выходит из такси.

Он ведет ее в ресторан со странным, натужным выражением лица, будто его мучают газы. Он пытается налить ей вино. Он топчет ей ноги в танце. Выпучив глаза, стоит на коленях, объясняясь в любви. Целует ее колени. Хватает за руки, пытаясь остановить… Его бесчувственное тело выносят из ресторана и грузят в такси.

Это был бессовестный, наглый фоторепортаж со свидания Фокина с Милой Милавиной.

– Продажные суки эти официанты, – отшвырнул он газеты. – Впустили в ресторан папарацци, хотя гарантировали мне строгую конфиденциальность. А чего ты так распалился, Лавруха?! Ну, фотки, ну, в газете, ну, со мной, ну, с Милавиной. И что?! Мне даже приятно. – На лице Фокина расплылась блаженная улыбка. – Кто еще в этом городе может похвастаться свиданием с Милой Милавиной?

– И ты еще спрашиваешь – что?! – завизжал Вася, отшвыривая кипу газет в угол. – Ты не понимаешь?! Там написано, в каждой газете, в каждой заметке, что Мила Милавина не верит в силы полиции, поэтому обратилась за помощью к частному сыщику и даже закрутила с ним роман!

– Но она действительно не верит! Действительно обратилась! И действительно закрутила! – захохотал Севка. – Что из этого?!

– А то… – задохнулся от возмущения Вася, – то, что каждая собака в городе знает, что я с тобой сотрудничаю! И мой начальник Волков тоже знает! Утром он вызвал меня на ковер и заявил, что если мы – я и ты, – сунем в дело «искусствоведов» свой нос, то остаток своих дней проведем в обезьяннике! Он нам это организует. Ну зачем, – сбавил Вася тон, переходя на плаксивый, – зачем ты поперся с этой селедкой в ресторан?! Ты что, не мог ее где-нибудь в кустах оприходовать?

– Не мог, – отрезал Севка. – Представляешь, не мог я звезду мирового масштаба пригласить в кусты, потому что я порядочный человек!

Фокин вскочил и пробежался по кабинету с забегом на балкон.

– Мне плевать на твоего Волкова! – крикнул он. – Если я взялся за дело, я доведу его до конца. У Волкова обезьянников не хватит, чтобы всех детективов пересажать! Ты пробил по базе Громова?

– Я звонил тебе весь вечер, а ты не отвечал, – буркнул Лаврухин.

– Назови меня сволочью, – попросил его Фокин. – Ну, назови!

– Пошел ты, – отмахнулся Лаврухин. – Не мог где-нибудь по-тихому, у Маргариты Петровны в огороде, например, любовь крутить?

– Ты струсил, Лавруха? – ткнул его в плечо Фокин.

– Да!

– И ты не со мной?

– Нет! Этим делом занимается ФСБ! Оно на контроле у Интерпола! Нас размажут, Фок!

– Ну и черт с тобой. Я сам со всем справлюсь! – Севка схватил Васю под мышки и вытолкал в коридор.

Лаврухин не сопротивлялся.

– Чай? Кофе? – заглянула в кабинет Драма Ивановна.

– Огуречный рассол, – простонал Севка.

– О господи, мне что, в погреб лезть?

– Что? Какой погреб?

– Где я вам в это время суток возьму соленые огурцы?!

Севка посмотрел на нее непонимающим взглядом и ринулся к лифту, на котором Лаврухин уже уехал вниз.

– И все-таки почерк разный! – крикнула мисс Пицунда. – Последнее преступление совершенно не вписывается в картину предыдущих!

В машине было душно и почему-то накурено.

Севка завел движок и только двинулся с места, как сзади раздался глухой голос:

– Езжай на Глуховскую улицу, там у Громова через пятнадцать минут деловое свидание.

– А! – вскрикнул Севка, ударив по тормозам. Оглянувшись, он увидел Лаврухина с сигаретой в зубах.

– Ну ты и придурок, – выдохнул Севка. – Как в машину попал?

– Каком. Поехали, пока не передумал.

Фокин радостно втопил газ, а Вася начал вещать ему на ухо:

– Михаил Михайлович Громов, сорок второго года рождении, личность очень известная и, как уже говорилось, крайне положительная. Он занимается гостиничным бизнесом, имеет недвижимость за рубежом, а в последние годы очень увлекся коллекционированием предметов искусства. Дружит с мэром Москвы и президентом Венесуэлы. Хорошую репутацию завоевал себе благотворительностью. На его попечении несколько детских домов и домов престарелых, причем по всей стране. В Рязанской области построил церковь и молельный дом. В Саратовской – мужской монастырь и часовню. Михаил Михайлович примерный семьянин, меценат, а в последнее время еще и писатель – написал книгу о том, как найти себя в жизни и добиться успеха. Книга, говорят, очень толковая. В криминальных связях Громов замечен не был, хотя, сам понимаешь, с такими деньгами без них не обойтись.

– А откуда ты знаешь, что у него через пятнадцать минут деловое свидание в парке?

– А оттуда, что пока ты, кобелина, надирался в ресторане, я, честный мент и твой верный товарищ, всю ночь в одиночку следил за Громовым.

– Молодец! – похвалил Севка. – Объявляю тебе благодарность.

Лаврухин фыркнул и выплюнул окурок в окно.

– Сам не понимаю, зачем я это делаю? – пожал он плечами. – Я ведь тебе, гаду, звонил, звонил…

– Я занят был. Тебе же утренние газеты объяснили, как я был занят!

– Короче, Казанова, вчера вечером Громов ужинал в ресторане «Африка». В зал я, конечно, не попал, но с охраной протрепался до тех пор, пока Громов не вышел в туалет. Как только я увидел, что он зашел в сортир, я попросил парней пустить меня туда по нужде… А дальше все как в кино. Громов из кабинки позвонил какому-то Гоге и договорился с ним сегодня встретиться в парке на Глуховской. Дело явно нечистое, потому что, сам подумай, почему человек такого масштаба, как Громов, назначает встречу в каком-то парке.

Севка улыбнулся, но хвалить Лаврухина больше не стал. А то еще зазнается, курилка старая…

Парк на Глуховской был маленьким и уютным. Здесь гуляли мамаши с колясками, папаши с пивом, а старушки кормили голубей.

Севка припарковался в тени разросшегося кустарника так, чтобы машина не бросалась в глаза. Он хотел было выйти из машины, но Лаврухин остановил его:

– Подожди, Фок. Вон он идет! – Вася указал на низкорослого господина в дорогом костюме и шляпе, скрывающей лицо. Господин смахивал на гриб, который после дождя вырос не ввысь, а вширь.

Севка пригнулся к рулю и затаился.

– Он на «круизере» ездит, – шепнул Вася. – На стоянке, наверное, припарковался, а сюда пешкодралом приперся. Шифруется, значит.

Громов купил газету в киоске, развернул ее и уселся на лавочку.

Через пару минут возле него словно из-под земли вырос худой мужик с изможденным лицом. Мешковатые брюки, клетчатая рубаха и бейсболка, надетая козырьком назад, делали его похожим на шофера маршрутки, но что общего могло быть у шофера и такого человека, как Громов?..

– Кого-то мне этот ханурик напоминает, – пробормотал Вася. – Где-то я его видел…

– Черт, мы здесь ничего не услышим, – чертыхнулся Фокин. – Ненавижу наружное наблюдение за голод, холод и плохую слышимость. Сиди тут, Лавруха, а я поближе попробую подобраться.

Выскользнув из машины, Севка, пригибаясь и прячась за длинными рядами густого кустарника, подкрался к лавочке настолько близко, насколько это было возможно. Сквозь кружево зеленой листвы он увидел спины интересующей его парочки и отчетливо услышал голоса.

– Говорю тебе, Гог, не моя это работа, не моя! Не стал бы я так грубо действовать, – тихо, но с нажимом сказал Михаил Громов. – Нет у меня товара! Хоть режь – нет!

– Кто, кроме тебя, сивый мерин, мог на такое пойти? – с насмешливой хрипотцой спросил мужик с шоферской внешностью. – Кто?! У тебя заказ на мазилки был? Был. Кто, кроме тебя, еще на такую байду мог позариться? – Шоферюга стянул с себя бейсболку и шибанул ею по лавке. Севка отчетливо увидел, что вместо правого уха у мужика уродливый шрам.

– Не я это! – потеряв осторожность, завопил Громов. – Сам подумай, куда бы я с этим добром, кроме тебя, сунулся?

– Нашел, видно, куда сунуться, – усмехнулся одноухий. – Тебе, Михайло, ровно сутки, чтобы товар в лавку вернуть. – Гог встал и быстрым шагом направился к воротам парка.

– Я не могу вернуть то, чего у меня нет! – закричал Громов. – Я не могу это вернуть!!!

Лаврухин, наверное, чокнулся, потому что вдруг начал сигналить так, будто стоял на встречной полосе без аварийки и рисковал получить лобовой удар.

Севка побежал к машине, на чем свет ругаясь под нос.

– Давай за ним! – заорал Вася, тыча пальцем в удаляющуюся фигуру Гога. – Я узнал его! Когда он снял бейсболку, я узнал его! Это Ван Гог! Его зарезали лет пять назад на зоне, а он, оказывается, жив и здоров!!!

Севка прыгнул за руль и, держась чуть позади, поехал параллельно Ван Гогу.

– Видел, у него уха нет? – не унимался Вася. – Он четыре срока отсидел за кражи, авторитетом был, а на пятую ходку его в драке зарезали. Во всяком случае, так до сих пор считалось. Блин, да мне за эту находку сразу капитана дадут, Фок! Не упусти его! Нужно узнать, где у этого гада логово… Кстати, о чем он говорил с Громовым?

– Требовал что-то, чего у Громова нет. Речь шла о «мазилках», может быть, это картины, украденные у Грачевского?

– Веди его, веди, Фок! Это сенсация, что Ван Гог жив и здоров! Ты не представляешь, какая это крупная рыба. Да мне за него не капитана, мне полкана сразу дадут!

Ван Гог пружинистой походкой дошел до автостоянки, сел в белую «Тойоту» и не торопясь вырулил на дорогу, ведущую за город.

– Ты не думаешь, что мы упустим Громова? – спросил Севка, преследуя «японку» на расстоянии.

– Да куда он денется! А вот Ван Гог растворится, и не докажешь потом, что видел его живым. Веди его, Фок, веди…

Севка прибавил скорость, предвкушая награду от Милы Милавиной за раскрытое дело. А дело было ясное.

Что тут гадать?

Громов хотел выкупить картины у Грачевского и втридорога перепродать их банде «искусствоведов», которую, как теперь понятно, возглавляет старый рецидивист Ван Гог. Однако хитрый и опытный вор Ван Гог, прознав, у кого Громов хочет купить картины, сам взялся за дело, чтобы не переплачивать Громову. Его ребята ограбили Роберта Грачевского, случайно убив старика, а теперь Ван Гог наезжает на Громова, чтобы тот отработал заказ. Просто так наезжает, чтобы отвести от себя подозрения, а может, и неустойку заставить выплатить.

Вот и все. Задачка понятна, как уравнение из учебника первого класса.

Награда Милы Милавиной будет долгой, нежной, страстной и уж никак не в денежном эквиваленте.

Никуда она не денется.

Никак не отвертится!

Он заставит ее сменить траур на костюм «ню».

Белая «Тойота» увела их километров за тридцать от города.

После двадцати минут довольно быстрой езды Севка с Васей увидели, что «японка» въезжает в ворота добротного деревянного дома, одиночкой стоящего в недрах густого подлеска.

К подлеску вела грунтовка, и пришлось подождать, пока за «Тойотой» захлопнутся створки ворот, прежде чем рискнуть подъехать к бандитскому логову ближе.

– Вот он, значит, где окопался, – потер руки Лаврухин. – Все, Фок, я звоню начальству. Одним нам тут не справиться.

– Вот тебе, – сунул Севка фигу Васе под нос. – Это мое дело, и я доведу его до конца без твоего начальства!

– Фок!

– Заткнись. Если надумаешь кому-нибудь позвонить, я тебя обезврежу.

Севка бросил машину в зарослях сухостоя и быстрым шагом направился к высокому металлическому забору.

– Что ты хочешь делать, Фок? – побежал за ним Вася. – Я через забор за тобой не полезу! Это бандиты, придурок! Они тебя грохнут, в огороде закопают, а сверху укроп посадят! Будешь укропом, Фок! Тебя сожрут с помидорами и не подавятся!

Севка остановился возле забора, с торца дома. И правда – что делать?!

Укропом быть не хотелось.

– Нужно залезть вон на то дерево, – кивнул он на высокую сосну, – и понаблюдать оттуда за домом. Выясним хотя бы, сколько там человек и вооружены ли они. Если в доме один Ван Гог, возьмем его голыми руками.

Фокин подошел к сосне и быстро полез вверх, цепляясь за гладкий, без единой веточки ствол.

Что ему, бывшему скалолазу, какая-то там сосна! Он по отвесным скалам ползал, как паук – маленький, жилистый, сильный Севка.

– Я не умею лазить по деревьям! – заскакал внизу Вася. – Фок! Я не альпинист, твою мать!

Пришлось спускаться и, подталкивая Васю под зад, водворять его на толстую нижнюю ветку, находящуюся метрах в пяти от земли.

– Я так до полковника не доживу, – ворчал Лаврухин. – Я с тобой лейтенантом помру, сыщик ты гребаный. У тебя хоть оружие есть?

– Ты мое оружие, Лавруха, – заверил его Севка, усаживаясь на ветку.

Сверху открывался отличный вид. Двор просматривался как на ладони, а соседние сосны густыми ветвями скрывали Севку с Лаврухиным от постороннего взгляда.

Во дворе находились огромный сарай, гараж, колодец, туалет и навес, под которым лежали дрова. Никакого огорода и в помине не было, так что перспектива реинкарнации в виде укропа не могла воплотиться в жизнь.

– И сколько тут куковать? – поинтересовался Лаврухин. Он сидел, прислонившись спиной к стволу, и занимал более-менее устойчивую позицию, в отличие от Севки, который устроился посередине ветки, оседлав ее верхом.

– Пока что-нибудь не увидим, – откликнулся Фокин. – Эх, жалко, бинокля нет! Занавесочки на окнах приоткрыты, но отсюда ничего не видно.

Они просидели около часа, но ничего не произошло.

– Заразы, почему они даже в туалет не выходят? – ворчал Лаврухин. – Я затек, Фок!

– Вей гнездо, – огрызнулся Севка. Он верил в свою затею увидеть что-то значительное или хотя бы выяснить, сколько в доме народу.

Через пару часов стало темнеть.

– Фок, можно с ветки пописать? – простонал Вася.

– Валяй, удобряй природу, – разрешил Севка, не отводя глаз от дома, в окнах которого зажегся свет. Чья-то рука резко задернула занавески.

– Ты как хочешь, Фок, а я звоню, чтобы вызывали ОМОН.

– Смотри! – Севка показал на пролесок, где замелькали фары машины. – Сюда кто-то едет.

Они замерли, не дыша.

К воротам подъехал микроавтобус. Из дома стали выбегать люди.

– Один, два, три, четыре, пять, шесть… – ошарашенно считал Вася. – Да тут осиное гнездо, Фок! Нет, без ОМОНа нам не справиться…

Все выбегавшие были парнями в возрасте около тридцати. Ван Гога среди них не оказалось. Телосложение и лица парней красноречиво указывали на их принадлежность к криминальному миру.

Двое слаженно открыли ворота, и микроавтобус въехал во двор. Другие два бандюгана, выйдя на улицу, внимательно осмотрели окрестности, выразительно держа руки в карманах, где наверняка прятали пистолеты.

Два бугая во дворе быстро открыли сарай.

Из микроавтобуса выскочили еще трое головорезов.

– Сколько там? – спросил кто-то.

– Как с куста, все десять, – отрапортовал один из приехавших. Он открыл заднюю дверь микроавтобуса и передал по цепочке десять рулонов, обернутых в мешковину. Рулоны исчезли в сарае, и два парня, очевидно, ответственных за хранилище, закрыли дверь и проверили крепость замков.

– Они прячут картины Грачевского! – прошептал Севка, перебираясь к концу ветки, чтобы лучше видеть, что происходит внизу.

– Я вызываю ОМОН! – обнимая ствол, тихо простонал Вася. – Ты затащил меня в этот улей! Ты! Живым нам отсюда без ОМОНа не выбраться!

И тут Севкин мобильный громко исполнил канкан. Этот рингтон был заряжен на вызов от Драмы Ивановны.

– Мама, – прошептал Вася, еще крепче прижимаясь к стволу. – Это конец! У меня только один ствол, и то мелкокалиберный…

Севка попытался отключить телефон, но не смог до него дотянуться, балансируя на тонком конце ветки.

– Пацаны, у кого телефон звонит? – спросил кто-то из банды Ван Гога.

– Не у меня, не у меня, не у меня, – эхом донеслись до Севки ответы.

Канкан продолжал играть, а внизу отчетливо послышались звуки взведенных курков.

– Эй, пацаны! Вон на дереве что-то шевелится! – Пули шваркнули по соседним соснам, и отлетевшие щепки оцарапали Севке щеку.

Парни выбежали за ворота и бросились прочесывать лесок, время от времени постреливая по кустам и деревьям.

Телефон с настырностью исполнял канкан – Драма Ивановна по-прежнему пыталась дозвониться до Фокина.

– Уволена, мымра старая. Навсегда! – прошептал в отчаянии Фокин.

– Там кто-то есть! – закричали внизу.

Парни столпились у соседнего дерева, сканируя его фонарем.

– Не стреляйте, – распорядился чей-то голос. – Нужно брать живьем…

Севка дотянулся наконец до мобильного и отключил его.

– Кукуй, – еле слышно приказал Вася.

– Что? – не понял Фокин.

– Кукуй, говорю, будто ты кукушка! – истерично зашептал Лаврухин и вдруг громко и очень достоверно кукарекнул.

– Пацаны, а где это у нас тут петух завелся? – растерянно спросили внизу.

– Что ты имеешь в виду? На что намекаешь, сука?! – Под деревом послышались звуки борьбы, а затем грохот отчаянного мордобития. Бандиты сцепились между собой.

– Братва! Прекратите мочилово! – орал кто-то.

– Ты в курсе, что петухи на соснах не живут? – тихо спросил Севка Лаврухина.

– Я специальный петух, – икнул Вася. – Кукухин сын. – Он достал пистолет и прицелился в дерущуюся толпу.

– Не стреляй! – успел крикнуть Севка, чувствуя, что ветка под ним подламывается и он неотвратимо летит в гущу бандитов, которым так хочется почесать кулаки и которым так нужна жертва, посланная с небес в виде Фокина.

Драться было бессмысленно, поэтому Севка зубами вцепился кому-то в глотку, решив погибнуть со смыслом – загрызть хоть одного бандита. Пусть Мила Милавина горюет до конца жизни, заливая его могилу слезами и засыпая розами…

– Лаврухин! Это Лаврухин! – орал на дереве Вася. – Немедленно вызывайте ОМОН! Обнаружена банда «искусствоведов» в тридцати километрах от города! Ван Гог жив! Ты, сука, ОМОН вызови, а потом я тебе объясню, кто такой Лаврухин!

Севка почувствовал чужую кровь на зубах и, не успев понять ее вкус, получил такой сокрушительный удар в голову, что сразу отправился путешествовать в мир без теней и красок.

Очнулся он на полу, в комнате, которую можно было назвать и кухней, и гостиной, и спальней одновременно. Типичная деревенская обстановка: русская печь, стол с остатками ужина, кровать, застеленная хлопчатобумажным покрывалом, цветные половики, старенький телевизор, комод и потертое кресло – вот как выглядела берлога «главного искусствоведа страны».

Рядом, на полу, сидел Вася с фингалом под глазом. Его милицейскую фуражку примерял перед зеркалом Ван Гог. Отсутствие правого уха не позволяло сидеть фуражке красиво, и она кренилась вправо, придавая Ван Гогу расхлябанный и легкомысленный вид.

Затылок у Севки ломило, а руки, которые почему-то никто не потрудился связать, очень болели, видно, их сильно заламывали, когда волокли Севку в дом.

– Вы кто? – повернулся к ним с ухмылкой Ван Гог.

Лаврухин гордо промолчал, словно партизан на допросе.

При Севке не было ни одного документа, удостоверяющего личность, – права остались в машине. Зато Лаврухин был в форме и при документах.

– Отвечайте! – весело рявкнул Ван Гог, отшвыривая фуражку в угол и плюхаясь в кресло.

– Я грибы собирал, – подмигнул ему Севка. – Щас же сезон!

– А я его за незаконный сбор мухоморов ловил, – подхватил Вася. – Он, гад, на дерево залез, я за ним…

– Где грибы? – ласково поинтересовался Ван Гог.

– Съел, – быстро среагировал на провокационный вопрос Севка. – Поэтому на ваших ребят прыгнул, глюки начались, размяться захотелось.

– А лукошко где? – прищурился бандит.

– Тоже съел, – подсказал Севке Вася. – Они, грибники, как есть начинают, так остановиться потом не могут…

– Ладно, хватит дуру валять! – рявкнул Ван Гог. – Мои парни слышали, как ты, – ткнул он пальцем в Лаврухина, – вызывал ОМОН.

– Я всегда его вызываю, когда грибников ловлю, – пробормотал Лаврухин.

Севка только сейчас заметил, что на столе лежит пистолет, удостоверение Лаврухина и два мобильника. Один из них немедленно зазвонил, исполнив канкан.

– Слушаю, – с неподдельным интересом откликнулся на звонок Ван Гог. – Всеволода Генриховича вам? – Он подмигнул Севке. – Всеволод Генрихович сейчас очень занят, а что ему передать? Что почерк все-таки разный? Почерк чего? Ах, преступлений! Ваша секретарша говорит, что Грачевского ограбила вовсе не банда «искусствоведов», а кто-то другой, – лучезарно улыбаясь, сообщил Ван Гог Севке.

– Уволена! – что есть сил завопил Фокин. – Старая грымза! Из-за тебя я погиб, так и знай!!!

Ван Гог свистнул в два пальца, и на пороге появились два бритых наголо парня.

– Этих грибников сбросить в колодец, – распорядился главарь, кивнув на своих пленников.

– А пить что будем? – удивился один из парней.

– Минералку! – рявкнул Ван Гог.

– Там это… их машину нашли, – подал голос второй парень. – Что с ней делать?

– Облить бензином и запалить!

– А зарево, пахан? Брандмейстеры не понаедут?

– А ты запали, фуфел, а там посмотрим, понаедут или не понаедут. Мы когти рвем, сучары вы тупые, не понятно, что ли?! Сейчас тут все МВД будет вместе с генералами ФСБ! – Ван Гог затопал ногами и ударил кулаком воздух. – Товар в машины, и на восток!

Парни схватили Севку с Лаврухиным и выволокли во двор. Там чувствовалась обстановка поспешных сборов: с заведенными движками возле ворот стояли пять машин, возле них суетились бандиты, перегружая из сарая в багажники какие-то тюки и свертки.

Словно бычков на бойню, Севку и Васю тычками в спину подогнали к колодцу.

– Прости, Фок, если что не так, – дрогнувшим голосом сказал Лаврухин. – Прощай.

– И ты прощай. И ты прости, – откликнулся Севка, ожидая смерти и не веря в нее.

Неужели прямо здесь и сейчас, вот так, испортив колодезную воду продуктами своего разложения?..

Фокин ожидал выстрела в спину, или удара по затылку, или тычка под ребра, или… А чего ждать, вдруг подумал он и, высоко подпрыгнув, сам сиганул в колодец.

– А-а-а-а-а-а-а! – издал он свой прощальный крик.

В него могли пальнуть, пока он летел, но не пальнули, – вместо этого на его вопль наложился лаврухинский мат и его «а-а-а-а!»

Севка, поняв, что прикрыт от пули Васей, схватился за веревку, удерживавшую ведро, и уперся ногами в стену. Если Лаврухин не сделает то же самое, он сломает мне шею, подумал Фокин, стремительно разворачиваясь задом вверх. Предстояло выдержать удар лаврухинского тела, и он его выдержал, потому что не хотел падать в ледяную колодезную воду.

– Ногами в стену упрись! – прокряхтел Фокин.

– Уперся! – удобно усевшись на Севку, заверил его Лаврухин.

– Пули не трать, сами утонут! – крикнули наверху.

Стрелять в них не стали, просто перерезали веревку, на которой болталось ведро, но это было уже непринципиально, потому что Севка вовремя его отпустил и уперся руками в скользкую стену.

Опыт скалолазания оказался бесценным. Плюс воля к жизни, как броней прикрытая сверху Лаврухиным, вес которого не казался тяжелым от осознания того, что сверху все-таки может прозвучать выстрел.

– На восток!!! – заорал наверху Ван Гог. – На восток, суки!

Взревели движки, колеса шлифанули траву, послышался шум отъезжающих на бешеной скорости машин.

– Ушли, гады! – с досадой воскликнул Вася.

– Слышь ты, кукухин сын, ногами упрись, а то я сорвусь.

– Да уперся я! Что делать-то будем, Фок?!

– Петь.

– В каком смысле, Фок?

– В прямом. Нас кто-нибудь услышит!

– Кто нас услышит в глухом лесу, Фок?

– Твой гребаный ОМОН, Лавруха…

– Во Вьетнаме, во Вьетнаме,

В ох……ой глуши,

Проживает дядя Ваня,

Инженер моей души!

– спел Вася.

– Ты что-нибудь поприличнее знаешь?

– Выдавайте меня замуж,

Очень молодую.

Милый в армию уйдет,

А я заблядую!

– пропел Лаврухин.

– Я сейчас сорвусь, – предупредил Фокин. – У меня от твоих частушек организм слабеет!

Запас сил у Севки действительно заканчивался, а впереди были только бездна и смерть.

– Вышел милый на крыльцо,

Почесать свое яйцо.

Сунул руку, нет яйца,

Так и е….ся с крыльца!

– отчаянно спел Вася и вдруг заорал как бешеный: – Вертолет! Я вижу вертолет, Фок!!! Он кружит над нами!

Севка не мог ничего видеть, он слышал только нарастающий гул винта, но это уже не имело значения, влажные стены колодца оказались скользкими, как каток, и цепкости рук не хватало…

– О! Фок! Там твоя секретарша!

– Где?

– Болтается на лестнице в небе, как боюсь сказать что…

– Это глюк, Лавруха. Мы же грибов наелись!

– По легенде мухоморы жрал только ты, Фок, а я тебя ловил! Скажи, у твоей мисс Пицунды трусы белые?

– Откуда я знаю? Я с ней так близко не знаком, слава богу. И потом, вряд ли у нее только одни трусы…

Руки поехали по стене вниз. Ледяная вода приближалась со скоростью метр в секунду. Лаврухин схватил его за ремень и удержал в последний момент, но ненадолго, – тоже поехал вместе с ним вниз.

– Всеволод Генрихович, цепляйтесь! – послышался уносимый ветром голос Драмы Ивановны.

Севка не мог ни за что уцепиться, но что-то невозможное сотворил Лаврухин, и в обессиленных пальцах Фокина оказались ступени веревочной лестницы.

И уж тогда он полез! В небо, вверх, – так, как не лазил ни на одну скалу. Над ним, пыхтя, карабкался Вася, и развевалась юбка Драмы Ивановны, под которой – о ужас! – мелькали белые трусы.

В кабине вертолета мисс Пицунда реанимировала их текилой, виски, сухим вином и ромом. Все это добро оказалось во встроенном баре, так же как и лимон, шоколад, сыр и презервативы.

После «микса» из текилы, виски, сухого вина и рома Севка наконец осознал, что жив.

– Постойте, – вдруг догадался он, уставившись на пилота с греческим профилем, – это и есть тот самый племянник, с которым все на козлов с вертолета охотятся?

– Не все, а только нужные люди, – уточнила Драма Ивановна.

– Откуда вы узнали, где мы? – посуровел Севка, вспомнив канкан на ветке.

– Я не случайно сделала вам последний звонок, почувствовала, что вы с Василием Петровичем вляпались. У моего племянника есть возможность отследить, откуда идет вызов, и определить местонахождение абонента с точностью до квадратного метра.

Севка опасливо покосился на пилота, но ничего сверхъестественного в нем не нашел. Он отхлебнул еще «микса» и пихнул в бок загрустившего вдруг Лаврухина.

– Как тебе моя идея с частушками?

– Частушки – это моя идея. Мисс Пицунда, у вас уши в трубочку не свернулись от моих песнопений?

– Вы думаете, я что-нибудь слышала? Я догадалась, что вы в колодце! – Драма Ивановна звонко расхохоталась.

– Жаль, банда ушла, – вздохнул Вася. – Теперь где-нибудь так окопается, что хрен найдешь.

– Да взяли вашу банду! – откликнулся вдруг племянник. – Мне кореша по рации передали, что ОМОН повязал их на трассе, в восточном направлении.

– Ура! – завопил Севка. – Драма Ивановна, дайте мне ваш телефон, мой у Ван Гога остался!

Мисс Пицунда протянула Фокину огромный смартфон последней модели.

Севка перебрался ближе к хвосту и позвонил Милавиной, номер которой помнил наизусть.

– Слушаю, – прожурчал ее голос.

– Милочка, это я! – заорал Севка, стараясь перекричать вертолетный гул. – У меня есть для тебя хорошие новости! Убийцы твоего дяди пойманы! Картины нашлись! Все десять! Пока они в полиции, но тебе обязательно их вернут, слышишь?!

– Слышу. Спасибо тебе, – сказала Милавина, и в ее голосе Севке послышались счастливые нотки.

– А можно тебя увидеть? Сегодня, сейчас, немедленно…

– Торопыга, – засмеялась она. – Ну какой же ты торопыга! Я заеду завтра. В обед. Или ближе к вечеру, как получится.

– Я едва не погиб, – в отчаянии пробормотал Севка.

– Что? – закричала она. – Я не слышу!

Связь прервалась, и жизнь остановилась до завтрашнего обеда. Или до вечера, уж как получится.

Фокин вернулся на свое место возле бара и отдал смартфон Драме Ивановне.

Вертолет пошел на снижение.

– Где мы? – выглянул в окно Вася.

– На военном аэродроме, – пояснил племянник. – Мой водитель сейчас развезет вас по домам.

Пораженный масштабом личности пилота, Севка с опаской покосился на мисс Пицунду, припоминая, уволена она на данный момент или нет и вправе ли он воспользоваться услугами ее всемогущего, крутого племянника.

– И все-таки почерк разный! – шепнула ему на ухо Драма Ивановна, но крикнуть привычное «Вон!» Севка не мог.

Она не приехала ни в обед, ни ближе к вечеру.

Севка извелся, набирая с нового мобильного ее номер, но абонент был недоступен.

Словно она улетела на Марс.

– Драма Ивановна! Мне никто не звонил на городской? – крикнул Фокин, прекрасно зная, что никто не звонил.

Мисс Пицунда, заглянув в кабинет, посмотрела на него, как медсестра на тяжелобольного.

– Чай? Кофе? – спросила она. – Коньяк с валерьянкой?

– Кисель с цианистым калием, – огрызнулся Севка. – Я вас спросил, звонил мне кто-нибудь на городской телефон или нет?!

– Если вы имеете в виду Милавину, то… – Драма Ивановна как-то странно замялась и присела напротив Севки на стул. – Мила Милавина завтра вечером улетает в Лондон.

– Как?! – подскочил Севка. – Как улетает?! Какой к черту Лондон?! Откуда вы знаете?

– Она дала интервью сегодня утром местным телеканалам. Сказала, что закончила все дела, выполнила свой долг перед дядей и уезжает. На прощание она хочет сделать подарок родному городу и завтра, в три часа дня, приглашает всех желающих посмотреть в Доме культуры свои фотоработы, которые она увезет в Лондон на персональную фотовыставку. Ее фотографии будут выставлены у нас всего на два часа, представляете? Желающих посмотреть набралось так много, что организаторы будут пускать в ДК только по пригласительным билетам, которые уже все распроданы.

Севка обессиленно рухнул в кресло.

– Вот и все, – упавшим голосом прошептал он. – Вот и конец.

– Милавина не заплатила вам ни копейки? – сочувственно поинтересовалась Драма Ивановна.

– Какие копейки?! При чем тут копейки?! – Фокин схватился за голову. – Что вы в этом понимаете!

– Зря вы так убиваетесь. По-моему, Милавина недостаточно хороша для вас.

Севка уставился на мисс Пицунду, словно увидел впервые.

– Вы так думаете? – осторожно спросил он.

– Уверена.

– Нет, вы так не думаете. Вы льстите мне, чтобы устроиться на работу. Официально.

– Да, официально устроиться я хочу. Но совсем не поэтому настаиваю, что Милавина стерва и дрянь.

– А почему?

– У нее глаза – ледышки.

– Что вы понимаете! – опять взвился Севка. – Она личность! Талант! Красавица! Звезда! На той орбите, на которой она обитает, нет места простым смертным!

Фокин выбежал на балкон и свесился через перила, словно надеясь увидеть среди прохожих бегущую к нему на всех парах Милу Милавину.

Никто из снующих внизу людей даже отдаленно не напоминал топ-модель. Все были скучными, спешащими домой простыми смертными, которых вечером ждали дети, собаки, диваны, телевизоры и неправильная высококалорийная еда. Все они ели после шести, пили пиво, смотрели сериалы и не были отягощены никакими талантами.

– Ей вернули картины? – крикнул Севка.

– Не знаю! В новостях об этом не сообщали, – откликнулась Драма Ивановна.

– Лаврухина ко мне! – Фокин влетел в кабинет, чувствуя, что отчаяние сменяется гневом. – Немедленно! Вызовите ко мне Лаврухина!

– Но… – растерялась Драма Ивановна, – я не могу вызвать Василия Петровича немедленно. Он же не у нас в штате…

– В штате! Практически. – Севка топнул ногой.

Драма Ивановна шмыгнула за дверь со словами «я попробую что-нибудь сделать».

Севка сел в кресло.

Она уезжает.

В Лондон.

А что он хотел?

Чтобы Мила Милавина вышла за него замуж, нарожала детей, Генриха называла папаней и возила ему раз в неделю водку на кладбище?..

Ни одна звезда не сходит со своей орбиты, как говорил один умный герой в одном старом фильме.

У Милы своя орбита, у Севки своя, и они – не пересекаются.

Нужно с этим смириться.

Лаврухин ворвался в кабинет красный и возбужденный. Плюхнулся на стул, выпил из графина всю воду и утер рукавом рот.

– Есть новости, – выдохнул он.

– Тебе дали полковника за задержание банды Ван Гога? – усмехнулся Севка.

– Ага, дали и еще поддали за утерю табельного оружия и служебного удостоверения. А новостей три: плохая, удивительная и странная. С какой начинать?

– С удивительной.

– Помнишь, Милавина утверждала, что картины не застрахованы?

– Помню.

– Так вот, это не так. В случае кражи или пожара за них полагается весьма солидная страховая выплата.

– И что? Что тут удивительного?

– То, что Милавина сказала неправду.

– Она могла не знать, что картины застрахованы, – отмахнулся Севка. – И потом, какая теперь разница, картины-то найдены!

– Нет, – покачал головой Вася.

– Что – нет?

– Это и есть плохая новость, Фок. Среди полотен, найденных у банды Ван Гога, есть все украденные за последний месяц картины русских художников, но картин из коллекции Грачевского нет.

– Как?! – подскочил Севка. – Как нет?!

– Сядь. Бандюганы на допросах твердят в один голос, что Грачевский – не их работа, и следователи отчего-то склонны им верить. Михаила Громова тоже уже тряхнули как следует, он даже с инфарктом в больницу свалился. Михаил Сергеевич клянется, что хотел купить картины у Роберта, но, получив отказ, больше к этой идее не возвращался.

– Врет! Он не мог отказаться от этой идеи, потому что собирался продать полотна Ван Гогу и навариться на них! Врет! Я считал, что Ван Гог прознал, у кого Громов собирается купить картины, и сам добрался до них без посредника, но теперь получается, что во всем виноват Громов! Картины у него!

– Громов в реанимации, поэтому его допросы отложены до лучших времен. На обыск его квартиры прокурор пока санкции не дал. В любом случае я не понимаю, Фок, зачем Грачевскому было рисковать своей жизнью и бросаться в бой за свои картины. Ведь они были застрахованы, и Роберт получил бы за них денежную компенсацию.

– Да ему не деньги нужны были, а шедевры! – закричал Севка. – Ты что, не знаешь этих коллекционеров? Они за какой-нибудь хлам, съеденный молью, жизни не пожалеют!

– Как бы то ни было, картины пока не нашли, – вздохнул Вася. – А уж наши опера умеют колоть преступников. Ловят плохо, а вот раскалывают хорошо.

– Значит, я провалил это дело, – прошептал Севка. – Поэтому Мила не отвечает на мои звонки. Давай свою третью новость, Лавруха. Ту, которая странная.

– Обнаружилось завещание Роберта Грачевского, написанное полгода назад. Знаешь, кому он завещал свои деньги, дом и коллекцию?

– Кому?

– Художественному музею.

– Что в этом странного?

– Но почему не племяннице? Она его единственная наследница! И зачем, скажи мне, Милавиной с такой прытью искать картины, если они ей не принадлежат?

– Она искала убийцу своего дяди, а не картины.

– Мне показалось – наоборот.

– Что тебе еще показалось? – Севка пробежался по кабинету, не зная, куда выплеснуть свое раздражение. – Да ты знаешь, сколько Милавина зарабатывает?! Да ей на фиг не нужны никакие завещания! Я уверен, я точно знаю, что она сама убедила своего дядю оставить имущество, деньги и коллекцию художественному музею!

– Ну, сама так сама. – Лаврухин встал, собираясь уйти.

– Стой! – схватил его за руку Севка. – Что же нам дальше делать?

– Мне драку между соседями на своем участке разбирать, а тебе – не знаю.

– А как же взаимовыручка, Лавруха…

– Я с тобой на ветке сидел? Сидел. В колодец за тобой прыгал? Прыгал. Да если бы не я, Фок, ты бы сгинул без вести в этом колодце!

– Это ты сгинул бы, если бы я не уперся в стены! Если бы не моя скалолазная подготовка, ты бы… ты… – Севка задохнулся от обиды и ярости. – Ты! Сын кукухин! Ты даже не знаешь, как петушок кудахчет! Из-за тебя нас обнаружили!

– Это ты с ветки грохнулся, скалолаз! – заорал Вася. – А мой петух всем понравился!

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Драмы Ивановны.

– У меня есть билеты, – заявила она.

– Куда? – в один голос заорали Севка с Лаврухиным.

– На выставку фотографий Милы Милавиной. Билетов уже нигде нет, но мой племянник достал целых пять!

– Я не пойду! – быстро среагировал Вася. – На хрена мне эта фотовыставка…

– Пойдешь! – схватил его за грудки Севка. – Куда я скажу, туда ты и пойдешь. Иначе весь РОВД узнает, как ты кукарекал на ветке!

– Гад! – прошипел Вася. – Предатель!

– А пойдемте все вместе, – предложила Драма Ивановна. – Там журналистов море будет, может, нас по телевизору покажут. И Шурочку позовем! Правда, один билет все равно лишний.

– Я папаню возьму, – зло отрезал Севка.

Пусть Милавина увидит его во всей красе: с боевой подругой, чокнутой секретаршей, придурком-участковым и пьяным папаней.

Пусть позабавится. Ведь ни одна звезда не сходит со своей орбиты.

Лаврухин убежал, ругаясь, Драма Ивановна уехала к племяннику за билетами, а Фокин, оставшись один, отправил эсэмэску Шубе: «Приглашаю на похороны своей любви. Жду завтра, в три часа дня, в Доме культуры. Алексу дай слабительного, чтобы не беспокоился».

Предстояло еще заманить папаню на это культурное мероприятие, но Севка знал, что в ДК есть буфет, где торгуют вином в розлив, поэтому был уверен, что папаня не ответит отказом.

Фотовыставка называлась «Там, где прошло мое детство».

Народу пришла тьма-тьмущая, и такая же тьма-тьмущая выпрашивала у входа лишние билетики.

Не то чтобы горожане так уж любили фотоискусство, просто личность Милы Милавиной вызвала бешеный ажиотаж.

Перед выставкой Севка хотел завезти папаню в парикмахерскую, но потом решил продемонстрировать Генриха общественности в его первозданной красоте: с седыми космами, торчащими в разные стороны, с заскорузлыми, скрюченными руками с намертво въевшейся в кожу землей, с большим носом, который в зависимости от дозы алкоголя поочередно приобретал все оттенки багрового, и с веселым, доверчивым, открытым всему миру взглядом. Ради «культурного мероприятия» папаня побрился, надел чистую розовую рубашку и сунул в рот пластик жвачки, чтобы зажевать, как он выразился, «аромат политических передряг». Аромат и правда был сильный, потому что накануне Генрих до полуночи обмывал декларацию о партнерстве с Монголией. Севке он сообщил, что пил за каждого монгола отдельно, но «исключительно анонимно», чтобы не навредить обществу, в которое недавно вступил.

Севка подъехал к ДК за десять минут до открытия выставки.

Шуба и Драма Ивановна поджидали их с Генрихом на крыльце. Шурка демонстративно вырядилась в черный комбинезон с надписью на груди «Автошкола «Шумахер», мисс Пицунда пенилась белыми кружевами и интенсивно отбивалась веером от комаров.

– Здрас-с-сьте, – припал в реверансе на одну ногу папаня. – Хорошая погодка, не правда ли?

– Драма Пицундовна, – вдруг сильно заволновавшись, представилась мисс Пицунда и протянула Генриху веер с прилипшими к нему мертвыми комарами.

Папаня слегка пожал веер и поцеловал Драме Ивановне запястье, обронив изо рта жвачку прямо на белые кружева.

– Извините… Песок сыпется, – пробормотал Генрих, пытаясь зубами вернуть потерю в рот.

Драма Ивановна взвизгнула, но руку не отдернула. Другой рукой она достала из сумки мятную конфету и сунула ее папане в страждущий рот.

– Благодарствую, – кивнул Генрих, оставляя в покое кружева. – Скажите, вашего папу звали Пицдун? Очень харизматичное имя! – Он подхватил мисс Пицунду под руку и поволок в ДК. – Хотите выпить за папу?

– Нет! – пискнула Драма Ивановна.

– Как?! Вы не хотите выпить за Пицдуна?! Это кощунственно. А с виду такая приличная женщина! Ну ничего, я вас сейчас научу уважать родителей…

– По-моему, Драме капец, – хмыкнула Шурка, глядя вслед удаляющейся парочке.

– Драме только начало, – усмехнулся Фокин. – Ничего, пусть прочувствует, чей я сын. Может, передумает у меня работать.

Он огляделся, но Лаврухина нигде не увидел.

– Ты действительно считаешь, что хоронишь свою любовь? – заглянула ему в глаза Шуба.

– Пойдем! – Севка потянул ее за руку к двери. – Я считаю, что ни одна звезда не сходит со своей орбиты.

В фойе Мила Милавина давала интервью журналистам. Камеры жадно кружили вокруг нее, а многочисленные микрофоны настырно лезли в лицо. Милавина сменила наконец траур на сиреневое платье с открытой спиной, а макияж сделала более агрессивный, отчего показалась Севке чужой и еще более недоступной.

– Я люблю свой город, – с улыбкой говорила в микрофоны Мила, – и поэтому хочу, чтобы моя первая персональная фотовыставка в Лондоне была посвящена моей родине и людям, которые здесь живут.

Севка встал напротив нее, чувствуя тоску на сердце и отчаянную неловкость от того, что оказался никем и ничем в глазах Милы Милавиной.

Он не справился с ее делом. Он ни с чем не справился, и от любви к ней остались только мозоли, натертые красными мокасинами.

Нужно было успеть насмотреться на нее, запомнить ее голос, движения, гордый поворот головы, капризный изгиб губ, маленькие розовые ушки, отсвечивающие бриллиантами, и ложбинку на груди, которая ведет туда, куда ему никогда уже не будет дороги, потому что он бездарь и простой смертный.

– Тебе не кажется, что у нее один глаз больше другого? – тихо спросила Шуба.

– Мне кажется, что у нее самые прекрасные глаза в мире, – не отрывая взгляд от Милавиной, ответил Севка.

– Могу тебя расстроить, у нее на лбу ботокс, в щеках ботокс, и в губах тоже ботокс! – не унималась Шуба.

– Сама ты ботокс.

– А в тазу – титановый протез.

– В каком тазу?

– Тазобедренном! Только не говори, что я сама протез. – Шуба потянула его в зал, где на стенах, при специальном освещении галогеновых ламп, висели фотографии в стильных зеркальных рамах.

Мила наконец заметила Фокина. Она криво улыбнулась ему, кивнула и… отвернулась, не прекращая давать интервью частоколу микрофонов.

А чего он хотел?

Вознаграждения за свою бездарность? Гонорар за провал?

Фотографии действительно оказались талантливыми. Все в них было – композиция, свет, тень и то неуловимое, что называется настроением. В основном это были городские пейзажи – черно-белые, не помпезные, не срежиссированные, что придавало знакомым местам свежий и неожиданный колорит. Портреты тоже поражали нестандартным ви́дением художника. Люди на них казались застигнутыми врасплох, на их лицах отражалась гамма неподдельных эмоций – от удивления, радости и восторга до злости и неприятия. Тут были дети, старики, продавцы на рынках, гастарбайтеры, нищие… Милу Милавину интересовала жизнь во всех ее проявлениях, ракурсах и оттенках. Севка не знал, какой уж там Мила была моделью, но фотографом она оказалась, безусловно, талантливым.

С видом ценителя от стены на шаг назад отошел какой-то парень в вязаном джемпере.

– Вот тут перспективка подкачала, – обратившись к Севке, кивнул он на фотографию с изображением мостика через речку.

– Лавруха?! Ты? – поразился Фокин, признав в парне в штатском Васю.

– Тсс! – прижал палец к губам Лаврухин. – Я тут инкогнито.

– С чего ради? И как ты сюда попал, пригласительные же у нас!

Лаврухин поморщился и опять кивнул на фото:

– Перспективка, я говорю, подкачала.

– Хреновая перспективка, – кивнула Шуба. – И что-то не помню я, чтобы у нашего мостика через речку были такие резные перила.

– А и правда! – Вася вдруг извлек из кармана лупу и, вплотную приблизившись к фотографии, начал рассматривать ее через многократное увеличение. – Ретушь? – пробормотал он. – А где правда жизни? Где правда жизни, я спрашиваю?!

В зал вошла Мила Милавина. Ее встретили аплодисментами и вспышками фотокамер. Севка тоже похлопал – совсем чуть-чуть, а отчего было не похлопать на похоронах своей любви?

– А вот мы сейчас у автора спросим, где правда жизни! – обрадовался Лаврухин и вдруг подскочил к Милавиной с волновавшим его вопросом:

– Скажите, Мила, вы используете ретушь в своих работах?

– Нет, – сдержанно улыбнулась Милавина. – Я использую только игру света и тени.

– Но… – Вася замер с открытым ртом, не успев сформулировать свои возражения, потому что в зал ввалились Генрих Генрихович и Драма Ивановна.

Они не вошли, а именно ввалились, так как в их шаткой походке и шальных лицах не было ни капли уважения к происходящему.

– Черт, как бы чего не вышло, – пробормотал Севка.

– Уже вышло, – шепнула Шуба.

У мисс Пицунды очки сползли практически на подбородок, а нос стал такого же сложного цвета, как у папани. Белые кружева на ее блузке слегка пообвисли, а веер почему-то торчал из заднего кармана юбки, напоминая куцый хвост.

– Ух ты, еклмэнища! – воскликнул папаня, держа Драму Ивановну правой рукой за талию. – Вот это фотоальбом! Как у нас на кладбище! – Распихивая народ и волоча за собой Драму, папаня побежал вдоль стены, бегло осматривая экспонаты. – Тебе это нравится, Пицдунище?

– Мой папа, Пицдун, тоже любил фотографировать все подряд, – всхлипнула мисс Пицунда, и крупные слезы потекли по ее лицу, собираясь в очках. – Он фотографировал, фотографировал и дофотографировался до того, что у мамы родилась некрасивая дочка… – Драма Ивановна сильно накренилась влево, но Генрих не дал ей упасть, сграбастав в охапку.

– Кто некрасивая дочка?! Ты?! – загоготал он. – Да ты красавица! Фотошопмодель, блин! Сейчас я тебе покажу некрасивую дочку! Севун!!! – трубно позвал он. – Севу-у-у-у-ун! – И вдруг спел, похлопывая себя по ляжкам: – Мой папаня пил как бочка, и погиб он от вина, я одна осталась дочка, и зовут меня Нана!

У Милавиной глаза стали как блюдца. В них отчетливо плескался ужас, смешанный с брезгливостью. В довершение всего Лаврухин вдруг громко заржал. Защелкали фотокамеры, замелькали яркие вспышки.

Подхватив Шубу под руку, Севка подошел к Миле.

– Это мой отец, – кивнул он на Генриха. – Прости, если что не так…

– Ты… ты… ты… – задохнулась от гнева Милавина. – Ты бездарный самозванец и выскочка!

– Согласен, – кивнул Фокин. – Абсолютно бездарный и абсолютная выскочка!

– Ты… – Мила не успела договорить, потому что Генрих схватил ее за руку и развернул к себе.

– Мадам, я где-то вас видел, – сказал папаня и вдруг треснул себя ладонью по лбу: – Вспомнил! Вчера у нас хоронили такую же фелуфень. Неужели это были не вы?!

Милавина в ужасе отпрыгнула от него, сбив журналиста с камерой, но Генрих, волоча за собой Драму Ивановну, подбежал к ней.

– А хотите, забронирую вам блатное местечко на кладбище?! Дайте двести рублей, и будете покоиться не в низине, а на возвышенности!

– Дайте… – эхом откликнулась мисс Пицунда. – В низине западло лежать, во время дождей заливает. Мой папа, Пицдун, лежит в низине, так его регулярно приходится перезахоранивать. Как дождик пройдет, так все кости наружу…

– Дайте, – поддержал Севка папаню.

– Дайте двести рублей, – подключилась Шуба. – Деньги небольшие, а посмертный комфорт обеспечен.

Это было жестоко. Милавина побледнела и, схватившись прекрасными пальцами за пылающие щеки, выбежала из зала, оставив после себя аромат легких духов.

Севке стало горько и немного стыдно.

– Не дала… – вздохнула Драма Ивановна. – Курица декоративная. Кудахчет, а яиц не несет!

– Ну и хрен с ней, – махнул папаня рукой. – Что я, не найду, кого на возвышенности захоронить? А пойдем, Пицдунище, за независимость басков [5] выпьем!

– Господи, а они что, до сих пор зависимые? – ужаснулась Драма Ивановна.

– Испанцы, гады, свободы им не дают, – покачнулся папаня. – Не дают, суки, свободы маленьким гордым баскам!

– Так что же мы стоим? – закричала Драма Ивановна. – Нужно спасать маленьких гордых басков! – Она выбежала из зала, Генрих помчался за ней.

– Вот грымза старая, к папане примазалась, – нахмурился Севка. – Теперь ее точно на полную ставку придется брать.

Народ, вдоволь навеселившись и позабавившись, опять разбрелся по залу. Лаврухин с лупой вернулся к «Мостику через речку». Севка с Шубой медленно побрели вдоль длинных рядов фотографий.

– Свет и тени, и никакой ретуши, – пробормотала Шурка, останавливаясь возле работы, где была запечатлена церковь в лучах заходящего солнца. – Севка, ты посмотри, какая неудачная фотография! Огромная, нечеткая, размытая, будто растянутая. Все фотки, в принципе, хорошие, но некоторые просто ужасные! Те, которые большого формата…

– Черт! – Не дослушав ее, Фокин побежал вдоль стен, считая фотографии нестандартных размеров: – Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

– Ты куда? – побежала за ним Шуба.

– Восемь, девять, десять! – Севка остановился как вкопанный возле Лаврухина. – Я идиот! – закричал он. – Я полный идиот!!!

– А я всегда это говорил, – согласился Вася. – Скажи, тебе не кажется, что эта фотка с мостом как-то нереально растянута? Ну на хрена, спрашивается, вывешивать такую мазню?

– Их ровно десять!

– Чего?

– Ровно десять больших фотографий с размытым изображением! Ты понимаешь, что это значит, Лавруха?!

Вася навел лупу на Севку и стал рассматривать его нос.

– Фу, какой у тебя носяра, – поморщился он. – А что это значит, Фок? Что может означать, если десять снимков из ста у гениальной художницы получились неудачными?

– А это значит, – отпихнул Севка лупу от своего носа, – что эта выставка организована для отвода глаз! Это значит, что все фотографии сфотографированы с душой, а десять сделаны на скорую руку и небрежно увеличены. Это значит, что на таможне фотографии не будут досматриваться – ведь это выставочные экспонаты, чего их досматривать… Это значит, что под большим форматом скрываются…

Севка сорвался с места и побежал к выходу, расталкивая народ.

Шуба и Вася помчались за ним.

– Эта выставка для того, чтобы Милавина могла беспрепятственно вывезти в Лондон контрабанду! – крикнул на бегу Фокин. – Кто будет искать украденные картины под фотками, которые только что выставлялись на всеобщее обозрение?! Кто заподозрит известную топ-модель в убийстве своего дяди?! – Севка заметался по фойе. – Где?! Где Милавина?!

Лаврухин уже куда-то звонил. Шуба громко смеялась, довольная, что похороны Севкиной любви превратились в фарс, а из буфета доносился голос Генриха Генриховича:

– Мой папаня пил как бочка, и погиб он от вина…

Через пятнадцать минут два парня в милицейской форме проводили Милу Милавину в «газик» с мигалкой. Она шла с гордо поднятой головой, а, встретившись взглядом с Севкой, одними губами сказала: «Ублюдок».

– Я одна осталась дочка, и зовут меня Нана! – напевая, вывалилась из буфета Драма Ивановна. – Генрих! – закричала она, увидев Милу в наручниках. – Твой Севун поймал за хвост декоративную курицу! Я же говорила, что это ее почерк!!!

– Уволю на хрен, – пригрозил ей Севка.

– За что? – впервые поинтересовалась мисс Пицунда.

– За распитие спиртных напитков на рабочем месте.

– А ничего, что Генрих против моего увольнения?

– Ничего. Поедете к нему на кладбище и вступите в общество анонимных алкоголиков.

Севка вышел из здания и побежал к машине, забыв про Шубу и про Лаврухина, который с энтузиазмом показывал журналистам лупу и рассказывал, как он раскрыл преступление века.

Триумфа Фокин не ощущал.

Он чувствовал тоску и разочарование.

Даже самые яркие звезды, оказывается, теряют свои орбиты.

Наутро Драма Ивановна выглядела не так свежо, как всегда.

Под глазами у нее набухли мешки, а руки заметно дрожали.

– Ну-ну, – усмехнулся Севка, заходя в кабинет. – Как ночка прошла?

– Шикарно, – буркнула мисс Пицунда, впервые не предложив ни чая, ни кофе.

– Переспали с моим папаней? – усаживаясь за стол, поинтересовался Севка.

– Пере… Что?! – впрыгнула Драма Ивановна в кабинет. – Что вы сказали?!

– Вы занимались сексом с Генрихом Генриховичем?

– Я девушка! – взвизгнула мисс Пицунда.

– Если вы имеете в виду девственность, то папаня тоже невинен, как новорожденный. Только когда две таких пьяных невинности собираются вместе, из этого может ой-ей-ей что получиться!

– Что это за «ой-ей-ей»? – явно разозлилась Драма Ивановна.

– Ой-ей-ей, мисс Пицунда, это секс в могиле, – пояснил Фокин. – Папаня не предлагал вам эротическое путешествие по погосту?

– Генрих Генрихович предложил мне руку и сердце, – отчеканила мисс Пицунда и, стуча каблуками, вернулась на рабочее место.

– Вы согласились? – перепугавшись до дрожи в коленках, бросился за ней Севка.

– Я сказала, что подумаю, – высокомерно ответила Драма Ивановна.

– Что тут думать! Он алкоголик!

– Все мужчины немного пьют. Это не страшно.

– Он старый!

– Я тоже немолода.

– Он… он… чокнутый на политике!

– Мне тоже небезразлично, что происходит в мире.

– У него есть ребенок! Отвратительный, вредный сын!

– С этим сыном я сумею договориться.

– Значит… вы скажете «да»?! – с упавшим сердцем спросил Севка, понимая, что его сумасшедшая секретарша запросто может стать его мачехой.

– Во всяком случае, «нет» мне говорить не хочется.

– Тогда мы не сможем работать вместе! – заорал Фокин. – Я не допущу семейственности на работе!

– Почему? – вскинула нарисованные брови Драма Ивановна. – По-моему, это очень мило – иметь секретаршей мачеху. Вот скажите, если бы не семейственность, разве я могла бы организовать ваше присутствие на допросе Милавиной?

– А вы организовали? – опешил Севка.

– Да. Через тридцать минут вас ждут в прокуратуре. И Василия Петровича тоже.

Севка схватил свою джинсовую куртку, ключи от машины и побежал к лифту. Но с полпути он вернулся и шепотом спросил у Драмы Ивановны:

– Скажите, а кто ваш племянник?

– Военная тайна! – шепнула возможная мачеха.

– Понял, отстал, – отрапортовал Севка и помчался в прокуратуру.

Следователь был старенький, но жесткий.

Фокину и Лаврухину он отвел место в «зрительном зале» – на двух стульях в конце кабинета.

– Только не вмешивайтесь, – попросил Валентин Федорович, прежде чем Милавину ввели в кабинет. – Я и так вас пустил по распоряжению свыше.

Мила зашла с гордо поднятой головой, в том же сиреневом платье с открытой спиной, в котором была вчера. Наручников на ней не было, но руки она отчего-то держала за спиной.

Севка прислушался к своему сердцу – не екнет ли при появлении Милы, не протелеграфирует ли «люблю», – но нет, не екнуло и не протелеграфировало.

Она была человеком с другой планеты и из другого теста. И не потому, что сверзлась с небес ниже плинтуса, превратившись из топ-модели в воровку и убийцу, а потому что… Ну, в общем, сомневался Севка, что в ее жилах течет настоящая, теплая, красная кровь. Ему казалось, что если Милу поранить, то вместо крови потекут чернила.

Или бензин.

Или солярка.

Короче, что-то технологичное, с октановым числом, причем невысоким.

Мила, сделав вид, что не заметила Севку с Лаврухиным, прошла к столу и села напротив Валентина Федоровича. Глядя в одну точку – куда-то поверх головы следователя, она начала отвечать на вопросы.

– Скажите, вы решили завладеть картинами русских художников, потому что ваш дядя завещал свою коллекцию Художественному музею и в случае его смерти вам ничего не досталось бы?

– Да.

– Вы обратились в детективное агентство, чтобы привлечь к себе внимание прессы, отвести подозрения страховой компании и получить страховку как единственная наследница?

– Да.

– Задумав украсть картины у дяди, вы решили прикрыться преступлениями банды, грабившей музеи и частных коллекционеров?

– Да.

– У вас в Лондоне уже были покупатели на эту серию картин?

– Да.

– Но вы же богаты! Зачем вам деньги?

– Деньги никогда не бывают лишними. И потом, в последнее время мои дела шли не блестяще.

– Но зачем же было убивать старика?! Почему просто не выкрасть картины, раз вы имели к ним доступ?!

– Я и хотела. Ночью прокралась потихоньку в гостиную, вырезала картины из рам, но когда я трудилась над последним полотном, вошел дядя. Он начал вопить и бить меня палкой с металлическим набалдашником. Чтобы защититься, я оттолкнула его. Он отлетел и ударился головой о камин. Я испугалась, перетащила его на диван, но он был уже мертв. Зная, что в городе орудует банда, я решила обставить все так, будто дядю убили, а картины украли.

– Кассета в автоответчике! – не выдержал Севка. – Оперативники ее не нашли, а мы сразу обнаружили! Милавина специально подсунула ее нам, чтобы вывести на Громова и пустить по ложному следу!

– Вы обещали не вмешиваться! – прикрикнул на Севку Валентин Федорович.

– Извините. Просто сил нет молчать, когда из меня дурака делают. Ведь она знала, что Громов вышел на банду Ван Гога! Знала, да?!

– Догадывалась, – усмехнулась Милавина.

– И сделала так, чтобы я сунул туда свой нос! Зачем?

– Чтобы ты немного размялся, сыщик. А то отсидел свой зад в кабинете! Поймите вы, если бы я не украла эти картины, их все равно увел бы Громов. Просто я сделала все быстрее, умнее и лучше. И потом, кто сказал, что я воровка? Я забрала свое! Свое! – Мила вдруг сорвалась на истерический крик. – Я наследница! Я – единственная наследница, а не какой-то там музей! И дядю я не убивала! Это была самооборона!

Она зарыдала, забилась в истерике, и Фокин даже подумал, что был не прав относительно солярки в ее жилах.

– Уведите! – крикнул Валентин Федорович, и Милу увел конвой – толстая, грубая баба с мужеподобным лицом.

Севку вдруг затошнило. Он бросился вон, на свежий воздух, чтобы выветрить из себя тяжелую атмосферу этого душного кабинета и этого неприятного допроса.

Лаврухин догнал его на крыльце.

– Дай закурить, – попросил его Севка.

– Бросил, – постучал себя по карману Вася.

– Тьфу ты, – расстроился Фокин и вдруг с горечью спросил: – Вот скажи, Лавруха, почему мне так не везет с женщинами?

– Тебе не с женщинами не везет, а с гламурными стервами, – усмехнулся Лаврухин.

Накануне Шуба сказала, что он должен стать ее подружкой на свадьбе.

– У меня платья нет, – попробовал отвертеться Севка.

– Это необязательно. Можешь прийти в сари.

Шуркина свадьба надвигалась с неотвратимостью цунами, угрожая разрушить старую дружбу.

Может, Шурка и пошутила насчет сари, но Севка пошел в магазин «Ткани» и купил пять метров алого сатина.

Гулять так гулять.

И почему не в сари, если цунами все равно все сметет?

Фокин обмотался алым сатином, нарисовал между бровей жирную родинку и отправился навстречу стихии. На свадьбу лучшей подруги.

Предстояло купить букет, и Севка заехал на рынок. Его внешний вид вызвал ажиотаж и всеобщее желание сфотографировать необычную индианку.

– Какие цветы подарить лучшей подруге на свадьбу? – спросил он у продавщицы.

– Вы желаете ей счастья? – прищурилась толстая, рыжая тетка.

– Как вам сказать, – замялся Фокин, – вроде бы и желаю, но точно знаю, что этого счастья у нее не будет.

– Тогда подарите лилии. Они красивые, но очень вонючие.

Севка купил огромный букет лилий, от приторного запаха которых сразу закружилась его индийская голова.

– А почему вы сами не женитесь на этой девушке? – поинтересовалась любопытная продавщица.

– Понимаете, если до двадцати лет не женился, то потом уже рано, – отшутился известным анекдотом Фокин.

– Понимаю, – вздохнула тетка. – И все-таки, пока не поздно, вы бы что-нибудь предприняли…

А что можно предпринять, кроме как подарить букет, от аромата которого хочется грохнуться в обморок?!

Севка пошел к машине, но вдруг увидел красный «Астон Мартин», припаркованный неподалеку. В знакомой спортивке сидел Алекс в жениховском наряде, он о чем-то эмоционально беседовал с черноволосой эффектной девицей.

Девица рыдала, жестикулировала и была совсем не похожа на женщину, которой безразличен жениховский наряд Алекса. Алекс гладил ее по голове, целовал в голое плечико, одним словом – успокаивал. Девица вдруг залепила жениху увесистую пощечину, выскочила из машины и убежала, закрыв руками лицо.

– Ну ни фига себе, – пробормотал Севка.

Алекс с явным облегчением на лице вышел из «Астон Мартина» и трусцой побежал в общественный туалет. Он сунул деньги бабке-кассирше и исчез в тесной кабинке.

Вот он – случай что-нибудь предпринять…

Фокин ринулся к туалету.

– Закройте его! – шепотом крикнул он бабке.

– Кого? – не поняла кассирша, взимавшая плату за посещение туалета.

– Парня, который только что сюда вошел! Это психбольной! Он очень опасный!

– По-моему, это ты психбольной, – отшатнулась от Севки бабка.

– Вы что, газет не читаете? – возмутился Севка. – Сегодня утром из психбольницы сбежал опасный преступник! Он заходит в общественные туалеты, а потом душит бабушек, которые их обслуживают. Я под индианку кошу, чтобы он не заметил слежки! Умоляю вас, заприте его и не выпускайте! А я вызову санитаров из психбольницы!

– Ух ты, екарный бабай! – подскочила бабка. – А ведь и правда он на маньяка похож! – Она схватила ключи, подбежала к кабинке и заперла дверь.

– И не выпускайте его, если даже он будет кричать, что у него через полчаса свадьба! – предупредил Севка.

– Не беспокойся! Не выпущу! – Бабка подперла спиной дверь. – Я таких гавриков государству сдаю!

Севка побежал к машине, на ходу набирая номер той службы, которую давно хотел натравить на Драму Ивановну.

– Алло! Скорая психиатрическая?! Вышлите срочно бригаду к туалету на центральном рынке! Там человек с ума сошел. Да, буйный… Очень буйный! Твердит, что у него через полчаса свадьба!

Довольный собой, Севка порулил к загсу.

Приглашенные толпились на крыльце загса. Были тут папаня с Драмой Ивановной, Шуркин отец, Вася Лаврухин с букетом роз, его жена, теща и автошкола «Шумахер» в полном составе. Все смеялись и пили шампанское, ожидая торжественной регистрации.

И только Шурка в белом платье и фате, волочившейся за ней по асфальту, бегала с мобильником вокруг свадебного лимузина.

– Он не отвечает! – бросилась она к Фокину, когда он с букетом вышел из своей «девятки».

– Кто? – Севка мысленно поздравил себя с тем, что, как он и предполагал, Алекс оставил свой телефон в машине.

– Алекс не отвечает! Он поехал за обручальными кольцами и до сих пор не вернулся. А через пять минут регистрация!

– Кто же ездит за кольцами в последний момент? – усмехнулся Фокин, вручая Шурке букет.

– Мы! – всхлипнула она. – Думаешь, так просто найти подходящие кольца? Алекс заказал их в ювелирном салоне, но готовы они должны быть только сейчас! – Шуба отшвырнула лилии на капот лимузина и, подхватив подол платья, побежала к гостям.

– Где жених? – завопил Генрих Генрихович. – Где он, подлец?!

– Не знаю! – пытаясь сдержать слезы, ответила Шуба. – Его мобильный не отвечает.

– Сбежал! – захохотал папаня, но тут же получил увесистый подзатыльник от Драмы Ивановны.

Папаня был почти трезв, почти брит и почти умыт. Это говорило о том, что папаню взяли в оборот и семейственности на работе Фокину не избежать.

– После хорошего мальчишника свадьба – это уже лишнее, – вспомнил подходящий анекдот Севка.

Шуба отшвырнула мобильный в кусты, но он зазвонил в полете. Шурка бросилась к трубке и минуту, с бледным лицом слушала, что ей говорят.

– Он не приедет, – тихо сказала она, нажимая отбой.

– Кто? – задал глупый вопрос Севка.

– Жених, – глядя в одну точку, пробормотала Шуба. – Он сказал, что любит другую, что во мне ему нравится только машина, квартира и счет в банке. Он сказал, что для него честнее отсидеться в психушке, чем жениться на мне.

– Вот засранец, – усмехнулся Севка.

Шурка вдруг сорвала фату и помчалась вдоль дороги, подхватив подол платья.

Фокин ринулся за ней.

Сари на бегу размоталось, и Севка остался в трусах.

Послышались автомобильные гудки и заливистый свист водителей.

Шурка бежала, мелькая из-под белого платья кроссовками.

– Стой! – закричал Фокин. – Думаешь, это последняя свадьба в твоей жизни?

– Думаю, да!

– Стой!

Шуба резко остановилась, Севка налетел на нее, и они кубарем покатились по зеленой траве газона.

– Я хотела тебе досадить, я хотела тебя умыть, я хотела тебя разозлить и заставить хоть немножечко ревновать, – лежа лицом вниз, скороговоркой выпалила Шурка.

– Тебе это удалось, – глядя в небо, признался Севка. – Я ужасно злился и жутко ревновал! Я даже запер Алекса в общественном туалете и вызвал для него «Скорую психиатрическую помощь», только чтобы он не успел на свадьбу.

– Правда? – захохотала Шуба.

– А то ты сразу не поняла…

– Не поняла! – Она перевернулась на спину и счастливо улыбнулась солнцу. – Слава богу, что все так получилось! Я еще подожду своего Буратино!

– В смысле? – не понял Севка. – Какого еще Буратино?

– Ты не знаешь мой любимый анекдот?

– Кажется, нет.

– На зеленом листе кувшинки сидит лягушка и смотрит на дорогу. Подскакивает вторая.

– Ждешь?

– Жду.

– Принца?

– Нет.

– То есть как?!

– А вот так! Это вы, идиотки, ждете своих принцев. Что в них особенного? Принцев – пруд пруди, а Буратино один!

Севка захохотал, до спазмов, до колик.

– Горько! – крикнул в отдалении папаня.

– Горько! – подхватили другие гости.

Севка взял Шурку за руку.

– Мы друзья? – спросил он, ощущая, как пульсируют ее пальцы. – Скажи, мы по-прежнему с тобой старые добрые друзья?!

– Мы Буратины, – вздохнула Шуба. – Мы добрые, старые Буратины!

Примечания

1

Гаспачо (исп. gazpacho) – испанское блюдо, холодный суп из помидоров. Карпаччо (итал. carpaccio) – блюдо из тонко нарезанных кусочков сырого мяса, приправленных оливковым маслом с уксусом или лимонным соком. Басмаччо – Севкино словообразование.

2

«Собака Баскервилей» – роман английского писателя Артура Конан Дойла. «Убийство на улице Морг» – новелла американского писателя Эдгара Алана По, родоначальника детективной литературы.

3

Всемирная организация здравоохранения.

4

Луис Бунюэль (1900–1983), испанский кинорежиссер.

5

Баски – народ в Испании и Франции. Выступают за независимость от Испании и создание государства Басков.

Content

Ольга Степнова
Тень секретарши Гамлета

О славе

О любви

Примечания