Роман Сенчин

Срыв

Проза жизни

Елтышевы

Глава первая

Подобно многим своим сверстникам, Николай Михайлович Елтышев большую часть жизни считал, что нужно вести себя по-человечески, исполнять свои обязанности, и за это постепенно будешь вознаграждаться. Повышением в звании, квартирой, увеличением зарплаты, из которой, подкапливая, можно собрать сперва на холодильник, потом на стенку, хрустальный сервиз, а в конце концов и на машину. Когда-то очень нравились Николаю Михайловичу «Жигули» шестой модели. Мечтой были.

Что-то, конечно, сбывалось. Дали двухкомнатную квартиру; правда, получая ключи, ни сам Николай Михайлович, ни жена не придали значения тому, что квартира эта ведомственная, – просто радовались. Квартира была просторной, казалась огромной, и двое сыновей, девятилетний Артем и шестилетний Денис, даже носясь по ней ураганом, разбрасывая игрушки, не мешали, не путались под ногами как раньше. Каждому было в квартире место… В звании худо-бедно, но повышали – от сержанта до старшего лейтенанта Николай Михайлович продвигался почти в соответствии с выслугой лет. И зарплата тоже позволяла подкапливать, и в восемьдесят седьмом купили машину, пусть не шестую модель, а третью, с рук, с пробегом сорок тысяч километров, но все же… Плохо, что место под гараж долго не давали – стояла машина во дворе, постепенно поедаемая по низу кузова ржавчиной. Зато потом удалось купить гараж готовый – заливной, с печкой, подвалом, смотровой ямой. Отличный гараж. А когда «жигули» износились – продали на запчасти, добавили денег, взяли «Москвич» двадцать один сорок один.

Да, до поры до времени жизнь текла пусть непросто, но в целом правильно, как должно. Вместо черно-белого «Рекорда» появился сначала цветной «Рубин», а потом «Самсунг»; вместо громоздкого фанерного серванта – высокая изящная вместительная стенка. Старший сын, Артем, закончил школу, и не восьмилетку, как когда-то Николай Михайлович (вынужден был идти работать – матери четверых детей было не прокормить), готовился поступать в пединститут, на истфак; младший учился в школе неплохо, боксом занимался. Жена работала в центральной библиотеке города…

Тот момент, когда, как в сказке про богатыря, нужно было выбрать путь, по которому двинуться дальше, Елтышев проспал. Точнее, не момент это был, а несколько тягостных и в то же время суматошных, переломных, как оказалось, лет. Да и не спал Николай Михайлович, а наблюдал, взвешивал, примеривался, не веря, что ход жизни ломается всерьез и появляется шанс вырваться вперед многих.

Позже, больно сжимая кулаки, Николай Михайлович вспоминал, как ему предлагали увольняться со службы, «заняться делом», «вступить в долю», как появлялась то одна, то другая возможность действительно изменить судьбу. Но он не решался. Может, и правильно поступил – нескольких человек из тех, кто предлагал, быстро не стало, убили, еще нескольких посадили, но некоторые жили теперь так, что не подойти – они на другом уровне. Хм, как в сложной компьютерной игре, на выигрыш в которой можно потратить годы… Да, не согласившись пойти с ними, испытать те опасности, что ждали на пути к настоящему, теперь приближаться к победителям Елтышев не имел права. Нужно было или смириться со своей участью, или попробовать их догнать, а значит, стать их конкурентом, соперником. Правда, исчезли уже те возможности, какие были в начале девяностых, когда с нуля – горлом, кулаками, за бутылку коньяка – можно было завести свое дело. Открыть бизнес. Да и возраст… Пятьдесят все-таки.

Постепенно росло, обострялось раздражение. Раздражала съежившаяся от вещей и выросших сыновей, располневшей жены квартира; раздражало гудение газовой колонки, которой когда-то, после житья в бараке, так радовались; раздражала служба, однообразная, отупляющая, несмотря на все усилия, не приносящая нормальных денег; раздражали дорогие машины на улицах, нарядные витрины, пестрые людские ручьи на тротуарах. И самое обыденное раздражало: каждый вечер, раздевшись, ложиться в кровать, зная, что уснет нескоро; еда раздражала, вся какая-то безвкусная, пресная, но которую необходимо запихивать в рот, разжевывать попорченными зубами, глотать; шнурки раздражали, выщербленная бетонная лестница в подъезде… «Вот так всё это и будет, – долбилось в мозгу чугунной гирькой, – так и будет». И иногда вдруг прокалывала боязливая, почти старческая мысль: «Лишь бы не хуже».

Но многие завидовали Николаю Михайловичу. После длинной очереди, нешуточной борьбы ему удалось получить должность, считавшуюся блатной: дежурный по вытрезвителю. И поначалу Елтышев радовался каждому дежурству – дежурил сутки через трое, – ожидал чего-то чудесного… Да нет, не «чего-то», а вполне реального пьяного вусмерть богатея с набитыми деньгами карманами.

Случаи такие, если верить вытрезвительским преданиям, бывали, и тогда дежурные сами в мгновение ока становились богатыми. А один за пару месяцев собрал таким образом себе на «тойоту»…

Елтышеву не то чтобы совершенно не везло, но приработок был неизменно мелким, оскорбительно убогим, и дежурство в основном уходило на пустую грязную возню с подзаборными алкашами. И в конце концов он потерял веру в счастливый случай, на дежурство шел через силу, с чувством обиды. Обиды, хоть и старался в этом не признаваться, на самого себя.

Та, как оказалось, последняя смена началась обыкновенно – к пяти часам вечера двадцать четвертого апреля две тысячи второго года выспавшийся, плотно пообедавший, но какой-то застарело усталый Елтышев вошел в дежурное помещение.

Вытрезвитель размещался в самом центре города, но со стороны был неприметен – так, одноэтажное серое зданьице с маленькими пыльными окнами. Но знающие, что находится здесь, старались обходить его подальше, тем более если были подшофе. И только милиционеры, врачи и родственники попавшихся шли сюда прямой дорогой, открывали толстую деревянную дверь и на время исчезали в темном, душном, жутковатом мирке…

В дежурке по разные стороны стола сидели старлей Пахомин, у которого Елтышеву предстояло принять суточную вахту, и парень лет двадцати пяти. Парень съежившийся, словно замерзший, лицо кислое.

– Ты пойми, – негромко, но убедительно, веско говорил Пахомин, – что выйти отсюда ты можешь, только уплатив штраф. Э? Двести шестьдесят четыре рубля. Сто двадцать у тебя имеется при себе. Нужно еще… Э-э… Еще сто сорок четыре. Округляем – сто пятьдесят. Э?

Николая Михайловича раздражало это дебильноватое пахоминское «э», но и сам он – замечал за собой – в разговоре с такого рода клиентами то и дело употреблял нечто подобное. Чтобы понятней было.

– Ну я же говорил сколько раз, – замямлил парень, – у меня нету…

– Найди, – перебил Пахомин. – Займи. Есть родственники, знакомые. Мы тебя свозить даже можем. Э? Мы возим.

Парень подвигал плечами. Молчал.

– С-слушай, – Пахомин начал терять терпение, – у тебя ни паспорта нет, никаких документов. В курсе – э? – я тебя могу на трое суток оформить. До выяснения личности. Как?

Парень молчал.

Николай Михайлович приподнял руку, взглянул на часы. До начала дежурства оставалось двадцать минут. А еще надо дела принять.

– Слушай, Виталий, – обратился он к Пахомину нарочито небрежно, даже как-то с веселинкой, – а вези его в отдел и оформляй на пятнашку. Чего нянчиться? Акт составите, что оказывал сопротивление, тут всю ночь колобродил…

Пахомин подхватил:

– Да, пускай пометет улицы, а лучше – сортиры попидорит. Я позабочусь. Э? – Захлопнул папку с квитанциями. – Давай поднимайся, – велел парню, – поехали в ГОВД. Там ночь перекантуешься, а завтра – суд.

– Ну, это, – парень испугался, – я же…

– Чего еще? – Старлей распалял себя. – Давай– давай.

– У меня тетка… У нее можно попробовать. Но она убьет.

– Кого это убьет? – показно насторожился Елтышев.

– Ну, меня. Что я здесь…

– И правильно. Пить надо меньше. А оплату услуг медвытрезвителя еще никто не отменял. Э? – Пахомин обернулся к курящему возле обезьянника сержанту. – Серег, свози уважаемого. Далёко тетка-то живет?

– Да нет, не очень. За автовокзалом там…

– И ладушки. Найдешь сто пятьдесят рублей – возвращаем вещи, и гуляй-отдыхай.

Сержант вывел парня. На улице завелся «уазик».

Пахомин изможденно отвалился на спинку стула, прикрыл глаза.

– О-ох-х…

– Как оно? – зная ответ, из приличия спросил Елтышев.

– Да хреново. Одна нищета опять… Спать хочу… Еще этого мутанта ждать.

Елтышев покивал.

– Давай дежурство пока приму.

– Дава-ай.

Спустились в подвал, где в основном и размещался вытрезвитель, заглянули в камеры-палаты, в туалет, раздевалку. Всё было в порядке. Поднялись обратно в дежурное помещение. Елтышев расписался в журнале.

– Что, накатим трофейной? – слегка повеселев, предложил Пахомин; выдвинул ящик стола. – «Московская» есть, «Колесо фортуны», «Земская». Э, какую?

– Без разницы… «Колесо».

Старлей достал бутылку, покрутил оценивающе.

– Да вроде нормал. И мужик приличный, с портфелем. Какой-то юбилей, говорит, отмечали, переборщил.

– Наливай.

Алкоголем Николай Михайлович не увлекался, в запои не уходил, но выпить граммов двести всегда был не против. Водка действовала на него благотворно – не одуряла, а словно что-то смывала внутри, какой-то ядовитый налет.

У Пахомина оказалась и закуска – запечатанная нарезка лосося, круг копченой колбасы, беляши в целлофановом пакетике, шоколад… Всё это имели при себе попавшие в вытрезвитель за минувшие сутки.

– Ну, за удачу.

– М-да, удача не помешает.

Чокнулись пластиковыми стаканчиками…

Без нескольких минут пять появились двое сержантов и врачиха, полная, угрюмая тетка с мужским лицом – те, с кем предстояло Елтышеву отработать предстоящие сутки.

В начале шестого вернулся с деньгами паренек, получил вещи, квитанцию и был отпущен.

– Ну, всё, – выдохнул Пахомин, сложив бутылки и еду в сумку. – Счастливо!

Николай Михайлович уселся за стол, огляделся, привыкая к помещению, стулу, обстановке.

Дежурка невелика, сумрачна, и несколько ламп не могут наполнить ее светом, жизнью… Стены шершавые, окрашенные в бледно-зеленый цвет; два окна, зарешеченные, заросшие пылью, кажутся черными провалами. Вдоль стен – скамейки без спинок, слева от входа – узкий обезьянник для буйных задержанных; стол стоит напротив входа, и почти за спиной Николая Михайловича – лестница. Скоро по ней поволокут пьяных, и снизу будут лететь крики, рычание блюющих и матерящихся алкашей. «Ох, как всё надоело», – поморщился Елтышев.

Рядом с ним устроилась врачиха в белом, но застиранном до серости халате, открыла термос и чашку, налила кофе… Она никогда не пользовалась казенной посудой, электрочайником – всё приносила из дому. «Брезгуй, брезгуй». И Николаю Михайловичу представилось, что она вдруг заболевает какой-нибудь кожной болезнью. Сыпь, раздражение, гнойники…

Он выдвинул ящик, где лежала оставленная Пахоминым ополовиненная бутылка «Колеса фортуны», стаканчики, шоколадка. Позвал сержантов:

– Что, орлы, перед работой по капле? За хорошую клиентуру…

Часов до десяти вечера было спокойно и скучно. Дэпээсники и пэпээсники, конечно, доставляли задержанных, но по одному, изредка. Все пьяные были немолодые, как назло, безденежные. Падали на стул перед столом, за которым сидели Николай Михайлович и врачиха, тупо мычали, вяло доказывали, что почти трезвы.

Сержанты обшаривали их карманы, снимали с запястья, у кого были, часы. Елтышев производил опись вещей, составлял акт, врачиха давала медицинское заключение.

Потом сержанты вели их вниз. Заставляли раздеться, выдавали одеяла, запирали в камерах-палатах. Возвращались в дежурку, курили, зевали.

А после десяти стало повеселей. То и дело к дверям подъезжали «уазики» и «жигули», в дежурку вводили или втаскивали клиентов. Двое-трое были в полном отрубе и при деньгах. Хоть и небольших, но все же. Радуясь, что их не обобрали при задержании, Елтышев делал опись. Вместо «3320 рублей» у одного записал «1320 рублей», у другого вместо «2598 рублей» – «598 рублей». Мысленно получившиеся четыре тысячи поделил среди своих: по тысяче пятьсот им с врачихой, по пятьсот – сержантам.

Около двенадцати привезли сразу шестерых. Молодые парни, ершистые; пьяные, конечно, но больше – возмущенные задержанием. Одному даже руку пришлось заломить.

– У «Летучей мыши» взяли, – объяснил дэпээсник. – Там концерт сегодня, бухих будет до жопы.

– Вези-вези, – покивал Николай Михайлович. – Всем место найдем…

С парнями пришлось повозиться. Признавать свое алкогольное опьянение они отказывались, то предлагали договориться, то начинали угрожать и хамить; тот, кому заламывали руку, утверждал, что он журналист.

– Ну-ка, журналист, – не выдержала обычно молчаливая врачиха, – присядь десять раз.

– Что?! Я вам кролик подопытный, что ли?

– Тогда оформляем, – врачиха взяла ручку. – Фамилия-имя-отчество?

– Да с какой стати?!

– С такой. У тебя налицо вторая степень. Давай-давай документы.

Назвавшийся журналистом блядькнул и стал приседать. Его повело, завалился набок. Врачиха усмехнулась:

– Ну вот, а говоришь – нормальный.

– Да я устал просто!..

С горем пополам удалось обработать парней и спустить вниз. Денег при них оказалось в общей сложности тысяч пять, но забирать часть Елтышев опасался – все-таки не настолько пьяные. Еще начнут ходить куда-нибудь, заявы катать.

– Ох, жарко-то как, – выдохнула врачиха и достала из пакета бутылку с водой. – Лето совсем, а они всё отопление…

– На следующей неделе опять похолодание обещают, – без охоты ответил Николай Михайлович.

С этой врачихой они дежурили довольно часто, но, бывало, за сутки не обменивались и десятком фраз. Сидели за одним столом, а как бы и порознь, каждый выполняя свою работу. В конце смены делили деньги, расходились… Когда Елтышев натыкался взглядом на огромное ее лицо, на толстые руки, его окатывало отвращение, и он с жалостью представлял мужа врачихи. На безымянном пальце врачихи, почти заросшее кожей, желтело обручальное кольцо… Как он с ней такой, бедолага…

Но тут же вспоминалась его собственная жена – тоже полная, тоже с окаменело-угрюмым выражением на лице. «А ведь такой девчонкой была…» Когда была?.. Лет тридцать назад. А потом потекло, потекло, и нечего вспомнить, нечему удивляться… И не поймешь, когда вместо девчонки, от которой не отлипал, рядом оказалось привычное, необходимое, но неинтересное существо. Жена.

Подвозили новых, новых. Грязных и чистеньких, невменяемых и на вид почти трезвых, агрессивных и тихих; ячейки в сейфе заполнялись разным карманным барахлишком, в основном убогим и бесполезным. Денежных клиентов всё не было – так, мелочь, мелочь. Николай Михайлович сидел за столом, на своей половине, то и дело возвращаясь к подсчетам, сколько удалось уже за сегодня наварить, мечтал о приятном сюрпризе. Иногда подходил к двери на улицу, без аппетита курил горьковатую «Яву», без аппетита жевал остывшие домашние пирожки с картошкой. Пару раз глотал по полстаканчика водки, чтоб взбодриться. Поглядывал на часы.

Время тянулось изматывающе медленно, а около двух ночи, когда поток задержанных прекратился, почти остановилось. Теперь если и привезут кого, то уж точно подзаборника-обоссанца, вонючего бичару. Ловить больше нечего.

Врачиха достала книжку в мягкой обложке, посапывая от удовольствия, стала читать; сержанты сняли с сейфа нарды. Хм, у каждого занятие, а он что, Николай Михайлович Елтышев?..

Он не имел особенных увлечений, жил как-то всё по обязанности, а не для души. После седьмого класса пошел учиться на слесаря, потом два года работал на вагоностроительном заводе. Конечно, выпивали с ребятами, ходили на танцы; двое его сверстников занимались в самодеятельности и как-то неожиданно и легко поступили в училище культуры, еще один пошел по комсомольской линии, еще один занимался борьбой, стал мастером спорта, на соревнования ездил. Елтышев же нормально работал, обыкновенно отдыхал, в девятнадцать ушел в армию, после нее, когда увольнялся, предложили пойти в милицию. Он согласился. И вот к пятидесяти годам – капитан. Майор если и светит, то только накануне пенсии… Такая линия жизни.

Правда, и те – артисты, спортсмен, комсомолец – исчезли из виду, потерялись, никто не стал заметным человеком. Но они пожили, наверно, какое-то время интересно и ярко.

Были и у Елтышева шансы, были. Но – прозевал, отказался, слишком долго думал. Да и семья держала, двое пацанов. За них боялся и не лез в пекло. А выросли… Старший никуда не поступил, увальнем стал, в двадцать пять – ребенок ребенком, а младший… С младшим вообще беда: в драке бахнул одного в лоб кулаком и сделал клоуном. Теперь этот – инвалид, а сын – на пять лет в колонии.

Знал Николай Михайлович, что шепчутся об этом соседи, знакомые: сам, мол, мент, а сын сидит, – ловил иногда усмешливые взгляды и на работе, но сдерживался, старался не замечать, не принимать близко к сердцу. Иначе, боялся, тоже кому-нибудь перелобанит.

В юности он не выделялся силой и мощью – может, оттого, что жила их семья бедно, ели плохо. Но годам к тридцати пяти заматерел, ощутил что-то в себе стальное; валун себе напоминал, который, если столкнуть, всё на своем пути в лепешку раздавит. И сослуживцы, когда собирались в спортзале тренажеры помучить, удивлялись: «Здоро-ов ты, Николай Михалыч! Штангой по юности не занимался?» А он отшучивался: «Борьбой занимался без правил».

Около четырех внизу стали покрикивать. Сначала в туалет просились, и сержанты сводили нескольких. Потом появились просьбы дать воды, домой позвонить, выпустить. Шумела в основном компания, которую привезли от клуба «Летучая мышь».

Когда крики переросли в колочение в дверь и скандирование: «Во-ды! Во-ды!.. До-мой! До-мой!» – Елтышев не выдержал:

– Давайте их успокоим.

Втроем – он и сержанты – спустились.

– Кто тут домой захотел? – спросил Николай Михайлович, остановившись в центре коридора.

– Я! Я! – сразу из нескольких камер.

– Добро. Выводи, Ионов.

Сержант Ионов, звеня ключами на большом кольце, открывал двери, желающие выходили в коридор, и их отводили в крошечную – метра четыре квадратных – комнатушку с большой батареей-змеевиком, прутьями под потолком (сушилка, что ли, когда-то была). В ней техничка держала швабры и ведра, мешок с хлоркой, а иногда там запирали наиболее буйных – потенциальных пятнадцатисуточников. Но сегодня, то ли от собственных невеселых размышлений, то ли от того, что недовольных оказалось так много, Елтышев набил комнатушку под завязку. Четырнадцать человек – всех, кто требовал выпустить.

– Постойте, подумайте, – сказал и захлопнул дверь; поднялся в дежурное помещение, снял фуражку, вытер платком пот со лба.

– Ох, жара-то какая, – заметила его движение врачиха. – Надо на дачу ехать, вишни, сливы распаковывать. Не дай бог сопреют.

Елтышев неприязненно мыкнул, сел за стол. Дачи у него не было; несколько раз собирался взять участок, но начинал раздумывать, подсчитывать – придется доски покупать на забор, домишко какой-нибудь строить, чернозем завозить, – и оставлял эту затею. А теперь жалел, конечно, но поздно – теперь задарма земли нет, каждая сотка какие-то огромные тысячи стоит…

С полчаса внизу было относительно тихо (похмельные стоны, хриплые матерки не в счет), а потом в дверь комнатушки задолбили:

– Дышать нечем! Откройте, ур-роды!

Удары усиливались; Елтышев не выдержал:

– Ионов, прысни им там перцу через скважину. Что-то вообще охренели сегодня.

Сержант ушел. Крики на минуту смолкли – набитые в комнатушку, наверное, надеялись, что их сейчас выпустят, – и возобновились, но уже в несколько раз сильнее, переросли в выворачивающий кашель, вой. Когда вой сменился совсем уж нечеловеческими звуками, врачиха оторвалась от чтения:

– Да что там происходит?!

– Пуска-ай, – поморщился Николай Михайлович, – может, вести себя научатся…

Еще минут через десять по настоянию врачихи дверь открыли.

Из комнатушки вырвалась волна отравленного горячего воздуха; врачиха, поперхнувшись, отшатнулась. На полу, один на другом, корчились недавние недовольные.

Глава вторая

В последнее время Валентина Викторовна часто стала задумываться о прошлом. Воспоминания накатывали неожиданно, как приступ болезни, придавливали, лишали сил. И приходилось бросать дело, каким занималась, садиться и на несколько минут покоряться этому приступу – думать о прошлом, по новой переживать моменты жизни, словно от уколов вздрагивать от мыслей: здесь бы подправить, здесь изменить… Полвека позади. В общем-то, вся женская жизнь. Впереди – старость.

Когда-то, девчонкой, она представляла старость как счастливое время, желанный отдых. Она видела степенных стариков и старух, достойно, умно, полезно проживших и теперь отдыхающих. Раз в месяц почтальоны приносят им пенсии, и старики, неспешно нацепив очки, тщательно, уважительно расписываются в ведомости. Взрослые сыновья и дочери приводят им внучат, и старики учат их тому, чему могут научить только они, узнавшие все тайны жизни. Они никуда не торопятся, они по-особенному чувствуют солнце, видят красоту листьев, по– особенному вдыхают воздух…

Но то ли это было ее детскими фантазиями, то ли старость теперь стала другой – Валентина Викторовна не чувствовала скорого покоя. Наоборот, жизнь требовала отдавать себе сил всё больше и больше, спешить, торопиться, решать бесконечные проблемы, переносить беды одну за другой. И вот уж совсем катастрофа – предстоящий переезд. Переезд неизвестно куда.

Сегодня путь с работы давался особенно тяжело. Ноги не шли, всё вокруг – люди, светофоры, машины, дома – казалось враждебным, готовым накинуться и задавить или, слюняво взвизгнув, начать совать ей в глаза ту газету… И город, в котором прожила в общей сложности тридцать два года, давно считала родным, тоже был враждебен, был уже не ее, чужим.

Пройдя несколько десятков метров, Валентина Викторовна чувствовала слабость, понимала, что вот-вот упадет, искала скамейку, скорее садилась, крепко обнимала пальцами деревянные рейки, сжимала веки, прячась от бегающих перед глазами красных точек… Давление, что ли… Сидеть было лучше, но тут же опутывали, стягивали паутины-воспоминания.

Как приехала сюда в шестьдесят пятом учиться. На кого, тогда не решила – хотелось одного: вырваться из маленькой, темной их деревушки. Но и город, в котором до того была два раза, очень быстро разонравился: почти сплошь одноэтажный, пыльный и тоже темный (старые срубы, ограды, деревянные тротуары), переполненный такими же, как и она, вчерашними колхозниками. И все они куда-то спешили, неумело, толкаясь; ревели грузовики, за заборами рыли котлованы…

Валентина Викторовна поступила в педучилище на учителя русского языка и литературы. Поселили в бараке-общежитии, в комнате с еще тремя девушками. Очень было неудобно, стыдно находиться всегда на людях.

Но в педучилище проучилась она всего полтора месяца. В октябре из крайцентра приехала комиссия набирать группу в библиотечный техникум. Валентина Викторовна вызвалась одной из первых – не из интереса к библиотечному делу: казалось, что там будет лучше. Прошла.

Теперь, задним умом, она была уверена, что тогда совершила первую большую ошибку в жизни. Лучше бы осталась в педучилище, закончила его и вернулась домой, стала бы учительствовать в родной школе… Хотя скажи ей это тогда, в пятнадцать лет…

Крайцентр ее поразил. Это был действительно город – с проспектами, скверами, трамваями, огромным театром. Валентине Викторовне и не мечталось поселиться там, в одной из квартир одного из десятков каменных семиэтажных домов с полукруглыми окнами. А наверное, надо было бы помечтать и попробовать.

Пытались за ней ухаживать местные ребята, она же, напуганная рассказами подруг, имена которых давно забылись, про «поматросят и бросят», про аборты, сразу эти ухаживания пресекала. Даже не танцевала ни с кем.

По пути в деревню на каникулы она проезжала тот городок, где недолго училась в педучилище. Видела, что и он превращается в настоящий город – из котлованов поднимались невысокие, в четыре этажа, но благоустроенные дома, улицы закатывались асфальтом, появлялись газоны, бетонные столбы с фонарями. На окраине запускали вагоностроительный завод, и бывшие деревенские жители шли в рабочие.

Этот городок стал нравиться Валентине Викторовне, и, когда после окончания техникума ей предложили место в центральной библиотеке, только что отстроенной, с новенькими стеллажами и свежими книгами, просторным читальным залом, она согласилась.

Дали комнату в общежитии, работа была несложной. Во время учебы всё казалось труднее и непонятнее…

В центральной библиотеке Валентина Викторовна работала до сих пор. Когда-то по дороге от нее к общежитию встретила молодого сержанта милиции, за которого, после полугода дружбы, вышла замуж. Отсюда, была уверена, в пятьдесят пять лет ее торжественно проводят на пенсию.

Но оказалось, придется уволиться раньше времени, уйти в неизвестность. Невозможно стало ловить враждебные взгляды сослуживиц, посетителей, каждый из которых знал о ее муже…

«Уголовное дело, – долбилось в голове, – уголовное дело». Сколько сил, нервов, сколько денег потрачено, когда сына судили, а вот через два года то же самое – с Николаем. И если в первом случае ей в основном сочувствовали – мало ли драк между парнями происходит, и сын не ножом ведь, не заточкой врага своего, а голым кулаком, – то теперь наоборот.

А что Николаю делать было? Эти буянили, вырывались, другим трезветь мешали, вот он и запер в изолятор. И как просчитаешь, на сколько кислорода хватит, как оно всё получится. Разве ж он знал, что так – у пятерых отек легких, в реанимацию пришлось класть, еле откачали. И, может быть, все бы замять удалось, извинились бы, как-нибудь договорились, но в городской газете статья появилась. Тут уж пошло-поехало.

Известно же, как журналисты милицию ненавидят, а среди пострадавших оказался их коллега. Вот и раздули…

Много чего могла бы Валентина Викторовна сказать следователям, кажется, способна была объяснить, убедить, что ее муж не виноват, – но ее не спрашивали. Даже Николай запрещал об этом случае вспоминать – сразу беленился. А как не вспоминать, не говорить, если всё теперь вокруг этого крутится? Что, успокаивать себя, что не посадили, а дали условно четыре года? Но все равно ведь – жизнь рухнула, и нужно теперь из-под обломков выбираться, как-то восстанавливать, налаживать.

А ведь могло же, могло всё по-другому сложиться. Останься она в крайцентре, выйди замуж за одного из тех интеллигентных, тонких юношей, которые пугали этими своими тонкостью и интеллигентностью, принимаемыми ею за подловатость. И жила бы теперь в миллионном городе, стала бы, не исключено, заведующей библиотекой, огромной, светлой. Или нигде бы не работала, заботилась о доме, о муже, каком-нибудь директоре завода; дети бы институты уже окончили, тоже бы… Нет, лучше тогда было вернуться в деревню, учить детишек. Надежная изба на высоком фундаменте, огород, корова…

Давно она не была на родине, и деревенская жизнь представлялась как нечто светлое, единственно правильное. Да и к кому туда ехать? Дом после смерти родителей продали, деньги разделили между собой дети, все уже давно жившие в городах. Никого там родни не осталось, только тетка Таня – старшая сестра матери, пережившая и мужа своего, и всех трех детей. Но, может, и ее уже нет – лет за восемьдесят ей далеко… Надо бы, по-хорошему, съездить, поглядеть, только как сейчас… Ох, господи…

Их четырехэтажный дом, один из первых построенных в городе многоквартирников, сегодня показался Валентине Викторовне убогим, покосившимся, особенно обшарпанным. Наверное, самозащита так работала – ведь очень скоро этот дом будет для нее и ее семьи чужим, им тут скоро не жить.

Во дворе она снова присела, отдышалась – состояние такое, словно взобралась на высокий холм. Глянула по сторонам. Напротив – еще одна такая же четырехэтажка: мутные стекла, балконы забиты старой мебелью, какими-то досками, расползшимися коробками. Во дворе – детская площадка с песочницей, деревянной поломанной горкой, качелями, которые пронзительно скрипели, если на них качались; заросшая полынью хоккейная коробка, на растянутых меж тополями веревках сушится сероватое, застиранное белье… Безрадостная, конечно, картина, даже золото сентябрьских листьев не особенно ее украшает, но ведь столько здесь прожито… Здесь сыновья ее выросли…

Через силу, тяжелым рывком поднялась. Нужно идти. Ужин готовить. И – разговор предстоит. Сегодня Николай с начальником ГУВД Вересовым должен встретиться; сегодня должно стать ясно: или все-таки в пропасть их семья полетит, или есть еще шанс удержаться.

Сама открыла ключом дверь, вошла. В большой комнате бубнил телевизор, в ванной шипел душ. Но, несмотря на живые звуки, атмосфера тревожная, гнетущая. «Будто покойник в доме», – вспомнилась Валентине Викторовне поговорка, и она тут же себя обругала, испуганно-просяще добавила: «Не дай бог, не дай бог».

Хотела поздороваться – объявить о своем приходе, как делала обычно, – но не стала. Молча сняла сапоги, повесила на вешалку пальто.

Николай сидел в кресле. На экране телевизора скакали полуголые худые девицы, наперебой пели слабыми голосками:

Отмени мой домашний арест,

Отмени мой аре-ест!

Сострадание к мужу тут же сменилось раздражением, негодованием даже. И Валентина Викторовна жестко спросила:

– Ну что?

– Что? – Николай как-то пугливо взглянул на нее, взял с журнального столика пульт, сделал звук телевизора тише.

– Поговорил с Вересовым?

– Поговорил.

И, поняв, что ждать хорошего нечего, Валентина Викторовна все же задала новый вопрос:

– И как?

– Как… Хреново. Всё. – Николай, кряхтя, пошевелился в кресле. – В течение месяца освободить площадь… Вересов сам на иголках – сплошные проверки, начальник службы собственной безопасности новый, из края поставили…

Он еще говорил, говорил что-то бесцветно и виновато, тоном объясняющего, где загулял вчера, муженька, но Валентина Викторовна не слушала – в мозгу засела и повторялась одна фраза: «В течение месяца освободить…» Это значит – выселяться со всеми вещами, горшками, телевизором этим несчастным (взяла пульт и выключила его вовсе), с диваном огромным, скрипучим, с книгами, которые давно никто не читает. Взять и оказаться на улице.

– И, – перебила мужа, – и как теперь?

Он вспылил:

– А я знаю как?! Как! Извиняюсь, мало денег с алкашни собирал, не хватает нам на квартиру.

Валентина Викторовна села на диван, пружины с писклявым стоном сжались. Муж же, наоборот, вскочил, заметался по небольшому свободному пространству комнаты:

– Тридцать лет проработал! Улицы эти топтал пэпээсником! И вот… Сволочи!

– Погоди, – пересилив страх перед его криками, остановила Валентина Викторовна; муж кричал подобное за последние месяцы не раз и не два. Пора было искать какой-то выход. – Погоди, давай решать.

– Чего тут решать?! В петлю башкой…

– Пре-кра-ти!

Появился сын. Мокрый, голый, с намотанным на бедра полотенцем. Хмуро взглянул на родителей, пошлепал к себе.

– Артем, – окликнула Валентина Викторовна, – подойди сюда.

– Что? – он остановился, но не обернулся.

– Подойди, я говорю!

Подошел. Высокий, крепкий, с волосатой грудью молодой мужчина, а глаза – детские, насупленного ребенка…

– Так, Николай, – Валентина Викторовна почувствовала небывалую решимость, – Николай, присядь. Так, давайте решать… Семейный совет.

Сын хмыкнул.

– Ну-ка! Сядь тоже быстро! Нас со дня на день на улицу вышвырнут, а он хмыкает… Так. – Постаралась успокоиться. – Так, какие у нас варианты? Во-первых, можно снять квартиру…

– Двухкомнатка – пять тысяч за месяц, – вставил сын.

– Откуда ты знаешь? – Зарплата Валентины Викторовны была четыре семьсот.

– Ну, спрашивал.

– Дом тогда, может…

– И что? – подал голос муж. – Ну, снимем, год проживем, два… Нам с тобой недолго осталось, а они, – кивнул на сына, – Денис вернется.

Валентина Викторовна хотела сказать, что надо об этом было заранее думать, что эта квартира – ведомственная, не их, и такое рано или поздно случилось бы. Не стала, боясь нового взрыва… И тут, как светом блеснуло в голове, нашелся выход.

– Тогда, может быть, так: в деревню? Сорок километров отсюда.

– В эту, – поморщил лоб Николай, – в твою? – Сам он был местный, городской, но давно растерял родню, а тот барак, в котором провел детство, снесли еще в семидесятых.

– А куда еще? Там тетка, жива, наверно… Изба у нее.

При слове «изба» Артем опять чуть было не хмыкнул. Валентина Викторовна заметила:

– А что?! Что еще? Вот работал бы, учился… Двадцать пять лет мужику, а всё как этот…

– Но ты-то работаешь, – перебил муж. – Оттуда, что ли, мотаться каждое утро?

– Уволюсь. Не могу больше видеть их… Я ведь тоже не железная, чтобы так… Сама как убийца себя чувствую.

Николай кряхтнул и отвернулся.

Некоторое время молчали. Сын ежился, мерз, но, видимо, понимал, что взять и пойти сейчас одеваться – опасно. Разорутся, что ему все равно. Нужно дотерпеть.

– Ну, – первой заговорила Валентина Викторовна, – как?.. Завтра возьму отгул, съезжу. Может… Может, и ничего там нет уже… А? – Посмотрела на мужа, на сына. – Как-то ведь надо… А? – Они молчали, и Валентина Викторовна опять стала терять терпение, в горле заклокотал крик. – Куда-то ведь надо деваться нам, в конце-то концов!

Сошлись на ее варианте. Муж – обреченно; сын, казалось, – равнодушно.

Валентина Викторовна переоделась в халат, пошла на кухню. Готовить ужин. Достала из-под морозильника размороженный кусок свинины, поставила воду для рожек. Выбрала из корзинки луковицу… Движения были четкие, заученные десятилетиями повторений, но стоило взглянуть на какую-нибудь вещь – на кухонный шкаф, на давно уже не используемую ручную соковыжималку, на форму для торта – и руки опускались. Каждая вещь словно кричала, вопила жалобно и настойчиво: «Возьми меня! Не выбрасывай! Я пригожусь!» И представлялись скорые неотвратимые часы, когда нужно будет упаковывать, сортировать, вытаскивать мебель, куда-то ее грузить… Валентина Викторовна боролась с желанием бросить нож, сесть на табуретку, зажмуриться. Не быть.

Вошел Николай, постоял, необычно для него нерешительно переминаясь с ноги на ногу, потом предложил:

– Может, я это… за бутылкой схожу… Что-то трясет прямо… Напряжение снять.

Валентина Викторовна кивнула:

– Сходи. Только получше купи какую. – Ей тоже хотелось немного выпить.

Глава третья

Деревня называлась Мураново, по протекающей рядом речке Муранке. Когда-то это было село – на холмике стояла церковь, которую в шестидесятых снесли, и поставили на ее месте похожий на амбар клуб.

Главной улицей в Муранове была дорога в дальнюю деревню Тигрицкое. Дорога была асфальтовой, но асфальт давно разбила совхозная техника, и его не ремонтировали. Шофер, когда подгонял свой «зилок» к дому, изматерился, тщетно пытаясь объехать ямы и рытвины, а Валентина болезненно морщилась, представляя, как колотится в контейнере посуда, техника.

Изба тетки Татьяны находилась в самом центре деревни: справа через три двора – контора с почтой, еще через двор – магазины, из которых работал только один; остальные же два наглухо, с давних пор заперты. Слева от избы тетки была двухэтажная школа, самое старое в деревне здание, а почти напротив – клуб и водонапорная башня.

В последний месяц Николай Михайлович несколько раз сюда приезжал – привозил кой-какие вещи, сдавал документы на прописку, слегка подремонтировал комнату, где предстояло жить, – вроде бы немного свыкся с мыслью, что это теперь их дом, но каждый раз теткина изба вызывала у него нечто похожее на ужас. Ужас перед тем, как перезимуют в ней, сколько предстоит сделать за лето, чтобы следующую зиму встретить в более-менее человеческих условиях.

Николай Михайлович приезжал сюда на автобусе – машина, по закону подлости, была серьезно сломана, – ни с кем из местных старался не заговаривать, поменьше общаться с хозяйкой. Она, маленькая, ссохшаяся, в основном сидела на табуретке возле непомерно большой для такого домишки, закопченной полосами печи, смотрела в пол выцветшими, стянутыми морщинами глазами… Поначалу, обнаружив во дворе гниловатую, хотя пригодную на первое время доску, Елтышев обращался к тетке Татьяне: можно ли использовать. Она тяжело взмахивала рукой-сучком, вздыхала: «Бери-и. Мне-то она на что уж…» И вскоре он перестал ее спрашивать, почти не замечал.

Утепляя пол, потолок, вынося из комнаты развалившийся стол (его место должна была занять часть стенки из квартиры), Николай Михайлович не верил, да и не желал верить, что теперь это дом для его семьи. Теперь им в этом покривившемся срубе жить, и, может быть, отсюда их с женой когда-нибудь понесут на кладбище.

Но был нанят «ЗИЛ», контейнер заполнен тем, что составляло обстановку двухкомнатной квартиры, ненужные вещи оказались на мусорке, и водитель торопил ехать.

Когда в последний раз обходили пустые, посветлевшие комнаты, жена взвыла, как на похоронах, повалилась; Николай Михайлович подхватил ее, быстро и грубо вывел. На площадке отдал ключ начхозу ГУВД. Подсадил Валентину в кабину, сказал сыну, что ждут его в деревне – Артем должен был добираться автобусом, – оглянулся на дверь подъезда, бросил тело внутрь «ЗИЛа». Захлопнул дверцу, велел скорее не водителю, а себе:

– Всё, поехали!

Только стали с женой разгружать контейнер, заморосил дождь. Мелкий, но, кажется, затяжной, октябрьский.

– Как назло, – ругнулся Николай Михайлович и торопливо, бережно, но и словно на свалку, понес в избу дорогую, не так давно купленную стеклянную тумбочку.

Шофер помогать не вызывался, покуривал, слушал магнитофон («Ну где же ручки? – пело в кабине. – Ну где же наши ручки?..»), иногда заглядывал в контейнер и досадливо кривился – убывало медленно.

Тетка стояла на низком крыльце, скорбно наблюдала, как носят вещи; она попыталась было принять участие, но не смогла дойти до ворот…

Несмотря на середину буднего дня, улица была пуста, но Николаю Михайловичу казалось, что из всех окон, из-за всех заборов за ними наблюдают, следят любопытные… И вот один не выдержал – появился, подошел.

– Здоровенько. – Высокий, сухой, с запущенной, почти ставшей уже бородой, щетиной; на голове – черно-рыжий комок зимней шапки. – С приездом.

– Спасибо. – Елтышеву было не до разговоров. Вытянул из контейнера мешок с одеждой, понес.

Комната быстро заполнялась вещами; Николай Михайлович сунулся в летнюю кухню. «Придется сюда».

– Чего, – местный ждал у машины, – помочь, может? А то, гляжу…

– Ну помогите. – Елтышеву предстоял холодильник.

Мужик оказался слабым, больше кряхтел, стонал, чем таскал. И постоянно комментировал:

– В-во, табуреточки! У меня такие ж почти… Добрая полка… Люстра на семь лампочек…

Николаю Михайловичу казалось, что он на аукционе, где распродают его пожитки…

Но дело все-таки пошло побыстрее, и приехавший в половине второго Артем застал контейнер почти пустым. Отнес одно, другое – и всё.

– Ну во-от, – облегченно, будто потрудился больше других, выдохнул водитель; свел стальные створки, лязгнул засовом. Выжидающе посмотрел на Николая Михайловича.

– А, да, – тот понял, достал бумажник, выбрал две сотни. – Держи. – За перевозку он уже заплатил в агентстве, но нужно было отблагодарить лично и шофера – что не капал на нервы, не мешал, довез, в конце концов, без неприятностей.

– Благодарю. – Шофер еще раз выдохнул, прыгнул за руль и, перед тем как захлопнуть дверцу, пожелал: – Счастливо вам!

Елтышев кивнул. Щелкнуло зажигание, тыркнул трамблер, и мотор завелся; из выхлопной трубы вырвался синеватый столб дыма. И когда «ЗИЛ» тронулся, медленно, но безвозвратно разрывая последнюю нить с прошлой жизнью, снова похоронно завыла жена.

– Да перестань ты! – вспылил Николай Михайлович. – И без тебя!.. – И почувствовал желание встряхнуть ее… Тоже взвыть.

Сдержался, вцепился взглядом в коричневый прямоугольник контейнера, который становился меньше, мельче; дорога пошла под гору, и вот контейнер исчез. Но еще долго все трое Елтышевых – муж, жена и их сын – стояли у раскрытых черных ворот и смотрели в ту сторону, куда уехал «ЗИЛ». В сторону города.

– Чего, – подал голос местный, – может, это, за новосельице?.. Меня Юрка звать. Я тебя, Валентина-то, помню. Помню, как приезжала.

Валентина Викторовна оглянулась на него, вгляделась, но не узнала. Тот вроде как обиделся:

– Юрка я, Карпов. Дядя у меня был, Саня, Карпов тоже. Вы с им в одном классе…

– Да, да, – покивала Валентина Викторовна, но без эмоций, думая о чем-то другом.

– Ну так чего, отметим?

– Надо, – встряхнулся, оторвался от дороги Елтышев, достал полтинник. – Хватит? Еда у нас есть.

Юрка принял бумажку, покрутил, будто убеждаясь, что она настоящая. Кивнул, почти побежал по улице.

«Магазин, кажется, в другой стороне», – удивился Николай Михайлович и тут же переключил внимание на другое – сказал сыну:

– Закрывай ворота.

Наблюдая, как Артем толкает обвисшие, хлипкие створки, добавил с горьковатой шутливостью:

– Давай приучайся.

Сидели за большим дощатым столом на кухне, ждали Юрку. Жена разогревала на плитке приготовленную утром в квартире тушеную картошку с мясом. Тетка Татьяна покачивалась на табуретке, что-то тихо-тихо наборматывала, словно ругалась на себя, что пустила чужих и теперь приходится так ютиться, в уголке.

Пахло сопревшей пылью, старостью, лекарствами. Бугристая штукатурка на стенах, казалось, вот-вот начнет отваливаться кусками, потолочная балка не выдержит и переломится, и весь дом превратится в горку сухой известки, истлевшей пакли, черных, будто обгоревших бревешек. И Николая Михайловича до зуда в скулах потянуло вскочить, выбежать прочь, спрятаться в безопасности, и в то же время хотелось засучить рукава, начать строить новый просторный дом с отдельной для себя комнатой на втором этаже. Для отдыха…

Обитая одеялом дверь со скрипом и хрустом открылась, вошел, пригнув голову, Юрка. На лице – улыбка, в руках – бутылка. Почему-то без этикетки.

– Заждались? – Поставил бутылку на край печной плиты, снял шапку, ударил ею по колену, отчего по кухне сыпанули капли. – Счас, за новосельице…

– А ты-то чего… – тихо удивилась тетка Татьяна, но не договорила, закачалась снова.

Николай Михайлович коротко, бодровато, как бывало дома после смены, выдохнул, велел жене:

– Давай, мать, накладывай. – А сам выставил в рядок толстенькие, в форме сапожка стопки.

Подсевший за стол Юрка без церемоний зубами выдернул из бутылки пластмассовую пробку (таких пробок Николай Михайлович не видел уже несколько лет), стал разливать.

– Поработали, – приговаривал, – можно и расслабиться мала-мала… Мо-ожно…

Из стопок сильно запахло водкой; Елтышев с подозрением следил за деятельностью Юрки – бутылка без этикетки, едковатый запах ему не нравились. Но пока что молчал, ждал… Артем притулился с краю стола, позевывал, брезгливо озирался.

Валентина Викторовна поставила на центр глубокую тарелку с картошкой.

– В-во-о! – обрадовался Юрка. – Горяченькое. Ну, вздрогнем. – Подхватил стопку.

– Теть, – позвала Валентина Викторовна, – исть будешь?

Та неопределенно пошевелила рукой.

«„Исть“, – усмехнулся про себя Елтышев. – Быстро на деревенский переходим».

Юрка торопил:

– Ну, пьем, нет?

Чокнулись вяловато, безрадостно. Николай Михайлович осторожно отпил. Рот обожгло; вкус был ядовитый, через водку отдавало то ли керосином, то ли растворителем.

– Что… Что это вы притащили? Это пить нельзя.

Жена, сын испуганно поставили стопки. А Юрка, ухнув, быстро закусил, мотнул, словно после удара, головой и тогда уж удивленно пожал плечами:

– А чего? Нормальный спиртович. Через резиновый шланг только пропущен, от этого так… Да пейте, не бойтесь. – И стал наливать себе по новой.

Елтышева затрясло, раздражение сегодняшнего дня готово было выплеснуться на этого гостя. Взять за шкирятник и вышвырнуть за порог.

– Нельзя было в магазине купить? – сдерживая себя, внешне почти спокойно спросил. – Я дал, кажется, достаточно…

– В магазине? Хе, да в магазине у нас водки с год уже нет. Пиво только.

– Почему нет?

– Да сертификат какой-то не получили… что-то такое там. – Юрка поднял стопку. – Да ладно, пейте, нормальный, говорю, спирт.

Неожиданно выпил Артем. Хыкнул придушенно, бросил в рот парящую картошину. Глянул на родителей, сказал как-то с вызовом:

– Не умрем, наверно.

«Наверно… – Николай Михайлович сжал стопку в ладони. – Наверно… Хрен с ним».

Глава четвертая

С детства еще, примерно лет с пяти Артем понял, что он не такой как все. Конечно, каждый чем-то отличается, но не очень, а он отличался очень. И ему это мешало. Мешало и в детском саду, и в школе, особенно в пятом – седьмом классах, когда необходимо быть активным, подвижным, готовым к драке, к защите своего «я». А Артем любил тихие занятия – в детском саду, куда ходил с плачем, чаще всего лепил из пластилина, катал в уголке машинки, в школе на переменах сторонился носящихся одноклассников; одно время чувствовал тягу к книгам, особенно к тем, где описывались путешествия, исследования дальних стран, но ни одну книгу от корки до корки не осилил – листал, выхватывая взглядом отдельные строки, даты, фамилии, рассматривал иллюстрации.

Родители, видя его тихость, иногда говорили с усмешкой: «Философ растет. Все думает». Но Артем как-то особенно ни о чем не думал, мало что замечал, запоминал. Каждый новый день встречал без радости, еще лежа в постели, представлял, сколько всего будет за этот день, в какой круговорот, только стоит подняться, он попадет, и подниматься не хотелось. Укрыться одеялом с головой, оставив лишь узкую щелочку, чтоб дышать, и лежать там, лежать в полудреме, покое… Вбегала мама и начинала тормошить: «Ты что лежишь-то?! Будильник ведь прозвенел!» А рядом прыгал брат и тоже донимал: «Вставай, Артя! Погнали в школу!»

Был бы он, Артем, каким-нибудь больным, низкорослым – наверное, было бы лучше. Понятнее ему самому, почему он такой. Но он рос здоровым, крепким, будто занимался физкультурой (а физкультуру он не любил больше всех других уроков), и в то же время каким-то… Однажды он услышал слово, поразившее его, – слово это сказали не в его адрес, но с тех пор Артем часто мысленно повторял, обращая его к себе: «Недоделанный». Обидное, но точное слово…

Лет в четырнадцать его стало всерьез пугать, что он ничем не интересуется, нет у него каких-то увлечений. Пробовал ходить в кружки – в авиамодельный, на бокс (руководитель говорил, что у него есть данные, правда, очень слабая реакция), на шахматы, к филателистам, но быстро бросал – неинтересно. На шестнадцатилетие ему подарили гитару и самоучитель. Артем зажегся, стал разбирать аккорды, пробовал копировать мелодии известных песен. Дело шло медленно, туго, и вскоре Артем забросил гитару, зато брат, казалось бы, случайно взяв ее в руки, сносно заиграл модную тогда песню группы «Кино» «Звезда по имени Солнце».

Вообще, Денис, хоть и был на два года младше Артема, постоянно его обгонял. Почти во всем. Первым научился ездить на двухколесном велосипеде, первым закурил, первым, когда Артем только почувствовал в этом потребность, поцеловался с девушкой.

Даже два года в армии его не переделали. Со службой (к которой родители отнеслись странно спокойно, вроде бы даже были ей рады) ему повезло – оставили в своей области и после учебки отправили на локационную станцию, откуда Артем видел родной город. Увольнения давали часто, и раза два в месяц его проведывали то родители, то Денис с приятелями.

В ту же осень, когда Артем вернулся, призвали брата. Определили в десант, служил далеко, в отпуск не приезжал. Родители извелись, каждый день ждали писем, смотрели страшные выпуски новостей – как раз тогда началась Вторая чеченская… На войну Денис не попал, но вид приобрел бывалого парня – ходил с перевальцем, долго после дембеля носил форму, хищно посапывал перебитым носом, всегда был настроен подраться, собирался наняться то в Иностранный легион, то в спецназ. Родители хоть и продолжали за него тревожиться, просили вести себя поумеренней, но, видно было, гордились – настоящий мужик получился. А в итоге через полгода, во время драки, долбанул одного в лоб кулаком и получил пять лет…

Страшный был период между арестом и судом, когда Артему казалось, что он тоже свихнется, как и тот, которому брат раздробил лобную кость. Но в то же время где-то глубоко в душе Артем был рад случившемуся, будто перехитрил не то чтобы брата, а кого-то огромного, мудрого, который всегда выделял Дениса, дарил ему силу и смелость и вдруг увидел, что ошибся, что дальше по жизни пойдет Артем, Денис же сорвался, упал и вряд ли поднимется.

Артем стал чаще бывать на улице, на равных общался с парнями, которые благодаря случившемуся с братом зауважали его; он ходил с ними в ночной клуб, пил водку, иногда участвовал в драках, и мать, увидев на его лице синяк или коросту на губе, начинала рыдающе спрашивать: «Ну ты-то куда?! Ты-то?!»

Это «ты-то» оскорбляло больше всего – в нем слышалось ненавистное Артему слово «недоделанный».

Он постоянно устраивался на работу – одним из главных занятий с двадцати лет было хождение по объявлениям о найме. Продавец книг на уличном развале, разнорабочий на стройке, грузчик на центральном рынке, рабочий сцены во Дворце культуры… Случалось, его брали, даже делали запись в трудовой книжке, а через две-три недели, через месяц давали понять, что недовольны им, еще через неделю предлагали написать заявление «по собственному желанию». И Артем, тоже уже измучившись, с удовольствием писал, вздыхал облегченно, забирал в бухгалтерии расчет; подойдя к дому, изображал на лице расстроенность, извиняющимся тоном говорил, что его уволили и он не знает почему, скрывался в своей комнате. Падал на кровать, отворачивался к стене. И становилось легко и радостно, как бывает, когда чувствуешь, что выздоровел…

Неделю-другую родители его не трогали, даже сочувствовали, что он опять потерял работу (для них, десятки лет сидевших на одном месте, это казалось действительно трагедией), но потом отец начинал хмуриться, мать как-то тычком ставила перед ним тарелку с едой, словно говорила этим: «Вот тебе, дармоед». И Артем брел по объявлениям, вяло объяснял в отделах кадров, что он умеет, почему так недолго пребывал на прежних работах, обещал быть дисциплинированным, не прогуливать, не филонить. Но через месяц-полтора-два снова становился свободен.

Город он знал неважно, хотя вроде бы что там знать? Родился и вырос в центре, центром и ограничивался город для него – скучноватые четырехэтажные и пятиэтажные здания, внушительный, пятидесятых годов, кинотеатр «Победа», сквер вокруг памятника Ленину, рынок, автовокзал… А вокруг бесконечные кварталы частного сектора – кривоватые (почва болотистая) избенки с тесными огородами; в частном секторе Артем бывал редко: сколько себя помнил, между «центровыми» и «деревней» существовала вражда. Когда-то, в семидесятые, случались массовые побоища с участием не только молодежи, но и взрослых, и несколько человек обязательно попадали в больницы.

На севере города, на так называемой Горе, хотя это была лишь небольшая возвышенность, в конце восьмидесятых появился микрорайон светло-серых девятиэтажек. Микрорайон имел свой торговый центр, кинотеатр, школу, универмаг. Вниз обитатели Горы спускались редко, в основном в выходные (работало большинство из них на вагоностроительном заводе восточнее Горы), а некоторые из центровых вообще не бывали в микрорайоне. В их числе и Артем. Приятели там не жили, интересных мест не было, да и нагромождение высоких домов пугало – казалось, что он там запросто может исчезнуть, пропасть.

Город окружала холмистая, вечно желтая степь. На одном из холмов можно было разглядеть коробочки строений, спичку антенны и похожий на миску локатор – там Артем прослужил полтора года… На южной окраине города текла река – быстрая, холодная и мелкая. Купались в ней лишь уверенные в своем здоровье люди или пьяные, которые довольно часто тонули. Река сбегала с Саянских гор, почти неразличимых из города; вверх по течению моторные лодки ползли кое-как, со стороны казалось, что они почти не движутся, и не верилось, как это век назад староверы тянули туда, в верховье, лодки со всем необходимым для отдельного от всего остального мира существования. Они уходили в тайгу, чтобы уже не возвращаться…

Нигде, кроме родного города, Артем не был. Иногда, когда очень донимала тоска, ходил на вокзал и смотрел на поезда. Знал: те, что направляются налево, через день-два-три будут в Иркутске, Чите, Хабаровске, Владивостоке, а те, что направо, рано или поздно окажутся в Новосибирске, Тюмени, Свердловске, Москве. Но, зная это, Артем ничего не мог нарисовать в воображении – Москва и Питер еще выделялись каким-нибудь знакомым по телепередачам дворцом или площадью, а остальные были просто кружочками с карты.

Он чувствовал, что растворяется в родных кварталах, становится чем-то вроде скамейки, фонарного столба, одного из многих деревьев сквера – мимо идут и идут люди, и никто не замечает, не выделяет его, и он тоже почти никого и ничего не замечает, ничему не удивляется. Панцирь твердый, окостеневший от пыли и копоти… Если он будет жить вот так, как живет, будет видеть одно и то же, у него никогда не появится ни настоящего друга, ни настоящей девушки, которые что-то в нем изменят, изменят что-то очень важное. Потащат вверх по течению или поперек.

И, наверное, поэтому Артем не сопротивлялся, когда родители решили переезжать. Страшно, конечно, было, порой до того, что тянуло заявить, что никуда не выйдет из своей комнаты, не будет собирать вещи – это напоминало рытье себе могилы приговоренным к казни; но какая-то частица, крошечная и в то же время главная в нем, доказывала: этот переезд, эта катастрофа – ему во благо.

Ту деревню, что должна была стать их домом, Артем помнил смутно. В детстве был в ней с родителями. Никаких подробностей не оставалось, кроме ощущения простора – много места для игр, много неба, ярко-зеленая теплая трава, в которой приятно барахтаться. Казалось, что в деревне всегда лето; в двадцать пять лет верить в это, конечно, было бы нелепостью, но против воли что-то такое в душе тлело. Грело, когда ехал на разболтанном «пазике». Сидел в заднем ряду, глядя в пол – кого-то видеть, давать повод разглядывать себя не хотелось. Вообще не хотелось понимать, что происходит. Но с каждым километром он отдалялся все дальше от родного города, он словно скатывался под откос и боялся, что вот-вот сорвется в черную яму. И одновременно с этим жутким ощущением всплывали – не в памяти даже, а где-то за ней – солнечные блики, сочно-зеленое, мягкое, широкое… Была крошечная, но странно-крепкая надежда, уверенность даже, что на дне ямы, в которую срывается по этой кочковатой, выщербленной дороге, он найдет новую жизнь – какую-то пусть и сложную, тяжелую, но настоящую жизнь. Кончится томительный период полудетства, начнется взрослость. Даже родители, обязательные, неизменные до этого, сейчас не виделись впереди. А виделась там изба со многими окнами, в которые бьет солнце, просторный двор, вкусный воздух, речка, на которой по вечерам так хорошо порыбачить, и – главное – силуэты пока неизвестных, но необходимых для его новой жизни людей…

Уже через несколько минут после приезда Артем догадался, почему отец не брал его с собой ремонтировать дом, готовить место для вещей. Да, это была яма, ее черное, беспросветно черное дно. Черное, как бревна их жилища.

Проснувшись после новоселья с тяжелого, хоть и выпил граммов сто пятьдесят, похмелья, Артем решил сразу же пойти на остановку. Сесть в автобус, вернуться в город. Там куда-нибудь деться. К кому-нибудь попроситься из парней пожить, за это время как-то устроиться… Общежитие… Или – гараж ведь есть, с печкой!.. Как здесь-то?

Он провел эту ночь на раскладушке – его кровать в комнате не поместилась, родители спали на диване совсем рядом. Даже прохода не осталось… Воздух был холодный, неживой. И, откинув одеяло, Артем сразу озяб, затрясся и скорее снова закутался. Принял более– менее удобную позу, так, чтобы железная трубка раскладушки оказалась меж ребрами, не так давила. Слушая похрапывания матери и отца, с обидой, бессильной, детской, подумал: «Я-то что?.. Пусть они решают. Устроили…»

Дни стояли темные, предзимние. Заполняли их перетаскиванием вещей с места на место, поиском во множестве коробок, мешков, тюков какой-нибудь нужной мелочи. Бабка Татьяна сидела у печки и наблюдала за малознакомой родней с подозрительной покорностью, будто рылись они в ее вещах.

Постоянно возникали трудности – то, что в квартирном быте делалось почти незаметно, здесь разрасталось до серьезной, почти непреодолимой проблемы… Главной была вода.

Вода бралась из колонки. Колонка находилась рядом, на другой стороне улицы, но давление было слабым, вода текла тончайшей струйкой, и, чтобы наполнить ведро, приходилось тратить минут семь. На холоде – не очень приятное времяпрепровождение… Ведра приносились домой и выливались в двадцатилитровый бак. Оттуда воду черпали для умывания, мытья посуды. Грязную воду сливали в двенадцатилитровое ведро под умывальником, которое выносилось на зады огорода и выливалось в заросли крапивы… В первое время, пока не научились экономить, помойное ведро приходилось нести на зады раза по три-четыре на дню.

Мытье посуды было целым процессом. Мыли ее в большой металлической чашке сначала в одной воде, горячей, затем мыли саму чашку, стенки которой были покрыты слоем жира, затем наливали в нее воду теплую (нагреть достаточное количество, даже с помощью электрочайника, никак не получалось). Эту вторую воду приходилось менять раза два, так как она опять быстро становилась жирной, и «Фэйри» не помогало. Особенно тяжело было мыть после говядины…

В туалет по-большому Артем не мог сходить на новом месте несколько дней. Так же с ним было, когда призвали в армию… Да и по малой нужде он шел в похожий на собачью будку сортир, когда сил терпеть уже не оставалось. Смотрел в отверстие в полу. Оно было почти заполнено, и отец собрался было строить новый, но земля уже схватилась морозом. Решил отложить до весны, сказал как бы шутливо: «Ломиком будем сталактиты скалывать». А потом помрачнел: «Вот с банькой что делать…»

Баня стояла между летней кухней и стайкой с курицами – крошечная постройка без предбанника, полусгнивший полок обрушился, железная печка прогорела. Мыться здесь казалось невозможным; вообще невозможно было представить, как здесь, в этих условиях, может существовать и оставаться человеком бабка Татьяна. Бессильная, еле передвигающаяся, она все же не заросла грязью, в комоде у нее лежало чистое белье, в хлебнице был мягкий хлеб, в подполе – запасы на зиму.

Несколько первых дней Артем никуда за ограду не выходил, только за водой. Территория по ту сторону забора была враждебной, опасной, хотя людей он почти не видел – изредка пробредали старики и старухи с матерчатыми сумками в магазин, быстро протопывали мужички, прокатывался на звенящем велике какой-то пацаненок. Машин почти не проезжало, а знакомое гудение рейсового «пазика» было мучительно – сразу вспоминалось прошлое, совсем недавнее и наверняка навсегда утраченное… Сейчас сделает круг водила, поставит автобус в гараж, придет домой, в квартиру на пятом этаже, примет душ, поест, упадет в кресло перед телевизором… У них тут два телевизора – черно-белый бабкин «Рекорд» и «Самсунг», привезенный с собой, но что толку… И смотреть не хочется, да и возможности нет. Всё грудой свалено, тесно, сесть негде даже.

Хотелось быть одному, и Артем часами сидел в холодной летней кухне, на стуле, делая вид, что разбирается в своих вещах. Кассеты, пластинки, какие-то бумаги, книги, коробочки из-под давно сломавшихся фотоаппарата, плеера. Всё это было теперь ненужно, всё стало лишним. Надо было, еще когда очищали квартиру, вынести на помойку.

Зато того, что немного облегчило бы нынешнюю жизнь, не хватало: не было удобной обуви, в которой можно выбегать во двор, не было и повседневной уличной одежды, которую не жалко замарать, не было хорошего топора, гвоздей, тряпок, фонаря…

Как только немного обустроились, мать поехала в город. Звала с собой и Артема, но он отказался – как сильно хотелось убежать отсюда в первое утро, так было страшно увидеть теперь родные, но уже не его улицы города… А мать в ту поездку окончательно уволилась с работы, купила мяса, сосисок, колбасы, водки; вернулась отчаянно-радостная, словно избавилась от чего-то, разрубила мешающий узел. И выпила тем вечером так, что еле дошла до дивана.

Днем деревня была пуста, почти безлюдна, тиха, зато с наступлением сумерек возле клуба, у магазина начиналось оживление. Слышались хохот, девичьи взвизги, трещали мотоциклы.

– Всё гужбанются, – ворчала бабка, заглядывая за занавеску. – Но счас хоть потише стало, а летом… Там уж до утра не уснешь – бесиво без остановки… Скорей бы морозы ударили…

Артема звуки внешней жизни тоже раздражали, но иначе – хотелось туда… Лучше, если уж его привезли в эту нору, ничего бы вокруг не было. Но вокруг все-таки была жизнь, была молодежь.

И однажды он не выдержал: сбрил успевшую отрасти до бородки щетину, достал из чемодана выходные джинсы, свитер.

– Ты куда собрался? – тревожно нахмурился отец.

– Пойду тут… погуляю.

– Гм…

Артем втянул голову в плечи, ожидая, что сейчас раздастся: «Нет, никаких гуляний! Пьянь там одна». Но мать перебила это отцово «гм»:

– Только осторожней. И не до ночи.

Артем кивнул, ухукнул. Вышел в сенки, через них – во двор. У калитки приостановился, нащупал деньги в кармане, стараясь вспомнить, сколько там. Рублей сто пятьдесят. По крайней мере, на билет хватит. Постоять, послушать музыку, на людей посмотреть…

Высокое и просторное крыльцо клуба было заполнено парнями. Курили, шуршали пластиковыми стаканчиками, целлофановыми мешочками с закуской, рассказывали что-то друг другу, а рассказав, гоготали, заражая гоготом остальных. Но увидели подходящего Артема, замолчали. Как-то остолбенело смотрели на него. Артем вспомнил фильмы про ковбоев – там так же столбенели, когда в салуне появлялся чужак… И он подходил, готовый вот-вот получить пулю-удар.

– Здоро-ово, – протянул один из парней, плотный, мощный, то ли с рябым, то ли с угреватым лицом.

– Добрый вечер. – Артем коротко улыбнулся. – Дискотека сегодня?

– Но, – кивок, – танцы.

Еще один, маленький, щуплый, хотя наверняка заводила, вдруг оправдывающимся тоном объяснил:

– Дядь Вася в запое опять, кино не кажут. Вот и танцы.

– М-да, – посочувствовал Артем и поднялся на две ступеньки; тут же ему протянули пачку «Примы» с выбитым наружу концом сигареты:

– Будешь?

Он вынул, поблагодарил, прикурил от подставленной зажигалки… Вообще-то не курил, иногда лишь, выпив, – но сейчас, чтобы расположить парней к себе, закурить, понял, нужно.

– Слушай, тебя Артем ведь звать? – спросил плотный.

– Да… Я вон там, у бабы Тани живу…

– Да мы знаем… Это самое, у тебя, случаем, тридцатника нет? Выпить охота, а кончилось.

Артем ждал этого вопроса и обрадовался ему. Знакомство двигалось удачно. Он достал из кармана одну бумажку – оказалось, полтинник.

Парни оживились; плотный передал деньги Артема высокому, в камуфляжной шапочке:

– Балтон, сгоняй.

Потом стали представляться. Плотный оказался Глебычем, щуплый – Нямой, еще один, узкоглазый, – Цоем.

– Вела… Редис… Вица… – продолжали сыпаться клички; Артему стало неловко отвечать на них просто именем. Вспомнилось, что брат и приятели в городе звали его обычно Тяма. И Артем перешел на кличку.

– Во, Ням, – хмыкнул Глебыч, – почти тезка твой.

Парни с готовностью заржали…

Принесенный спирт на вкус был такой же, какой пил Артем в первый день здесь, – отдавало чем-то химическим и жженой резиной. Он сделал глоток и передал стаканчик Няме. Тот проглотил остальное. Причмокнул, будто это была конфета.

Морозило. Парни, в легких свитерах и ветровках, не мерзли, казалось, готовы были стоять так, на крыльце, перешучиваясь и поталкиваясь, всю ночь. За дверью слышалась музыка, красивая и нежная, под которую так хорошо обнять девушку, затоптаться с ней на свободном пятачке, приблизить лицо к ее волосам… И Артем не выдержал:

– Ребята, может, внутрь войдем?

Глебыч поморщился:

– А чё там делать? Бабье одно.

– Ну, потанцевать…

– А-а, – догадался Цой, – тебе телку надо. Погнали покажу, кого там… У нас уже разобраны, но выбрать есть.

– Вальку ему, – сказал Глебыч.

Парни опять заржали:

– Валька – само то! Мягкая…

И, ободрительно подталкиваемый в спину, Артем вошел в клуб.

Сразу за дверью был довольно просторный зал. На стенах мигали вразнобой елочные гирлянды, слева стоял кассетный магнитофон, из которого лилось:

Небо урони-ит ночь на ладони-и,

Нас не догонят, нас не догоня-ат!..

В центре зала танцевали несколько девушек, извиваясь друг перед другом, еще с десяток сидело на скамьях.

– Вон та вон, – перекрывая музыку, стал объяснять Глебыч, – с желтыми волосами, в белой кофте. Видишь? Валька Тяпова. А других не надо пока. Мы уже тут забились…

Артем нашел взглядом ту, о которой говорил плотный. Невысокая, но с хорошей фигурой, волосы от огоньков гирлянд золотились, поблескивали. Танцуя, она смотрела с улыбкой в стену, словно там было что-то чудесное… Артему она понравилась.

– И, это, – снова затеребил Глебыч, – может, еще чирик дашь? Чтоб пузырек купить. Забухаем.

Артем достал деньги, отдал плотному десять рублей. Пошел к танцующим. Старался видеть только ту, на которую указал Глебыч. Придумывал, что бы сказать, вспоминал, как вливаются в общий танец. Танцевать-то он почти не умел.

Глава пятая

В первых числах ноября начал давить настоящий, за двадцать, мороз. Он выжигал в не защищенной снегом земле корни и семена; дни были черные, невыносимо грустные, люди с надеждой поглядывали на небо, ожидая, что вот-вот повалят хлопья. Но в небе была лишь серая хмарь, из-под которой еле-еле пробивался красноватый, не слепящий глаза круг солнца.

Девятого подул несильный, но ледяной, достающий даже в самом жарко натопленном помещении ветер; всё живое попряталось, замерло, стараясь переждать, перетерпеть этот ровный поток мертвого воздуха. И через двое суток пытки слегка потеплело, а потом повалил густой, тяжелый снег.

Валил всю ночь и весь день, потом взял передышку и повалил снова, превращая избы в сугробы, ломая слабые ветки деревьев, валя трухлявые прясла, прогибая плахи незашиференных крыш.

Люди ругались, борясь с завалами; как по болоту, увязая, шли в магазин, в контору и там подолгу обсуждали последствия этого снегопада, которого, как им представлялось сейчас, еще не бывало. Боялись, что по– оборвутся провода, что дорога в город станет непроезжей. «Подохнем тут все без свету и с голоду!..» Но все-таки стало повеселее, поживее. Наконец-то пришла зима.

Снегопад отсрочил поиск Валентиной Викторовной работы. Казалось, что именно он и мешает начать новый этап жизни, и стоит ему прекратиться, стоит появиться тропинкам, ведущим к школе, клубу, конторе, – Валентина Викторовна спокойно дойдет, поговорит, сдаст трудовую книжку, и всё наконец-то станет опять стабильно, надежно.

Приезжая сюда в конце лета и осенью, готовясь к переселению, она специально не интересовалась возможностью устроиться здесь на работу. Начнет спрашивать, узнавать, проситься, получит повсюду отказ – и переезжать станет страшно. Куда переезжать? А так… Так оставалась надежда.

В первые дни было не до поисков – не свихнуться бы, выдумывая, как сохранить вещи от холода, каким образом так всё разместить, чтобы избушка, и без того тесная, не превратилась в набитый хламом чулан.

Потом съездила в город, взяла расчет, попрощалась с сослуживицами. Они, кажется, были рады, что Валентина Викторовна уволилась. По крайней мере, не уговаривали остаться… Еще некоторое время после города она оттягивала поход по местным учреждениям, уже более убеждая себя, что у нее очень много неотложнейших дел, чем это было на самом деле. А потом повалил снег.

Четырнадцатого утром наконец-то решилась. Надела лучший свой костюм – сиреневые юбку и кофту натуральной шерсти, выходное пальто и норковую шапку. Осторожно, чтоб не выглядеть вульгарно, подвела глаза, подкрасила губы… Муж сидел на низенькой табуретке, курил, пуская дым в топку, где трещали дрова. Тетка Татьяна покачивалась в своем закутке меж столом и буфетом. Сын полулежал на теткиной кровати здесь же, на кухне, листал какую-то книгу.

– Ну, я пошла, – сказала Валентина Викторовна.

Муж поднял на нее тяжелые красноватые глаза (выпил вчера за ужином и слегка перебрал), качнул головой:

– Угу, давай… А я снег грести… надо.

Тетка и сын не отреагировали вовсе. «Что, мне больше всех, что ли, надо?!» – нахлынуло возмущение, и Валентина Викторовна скорей шагнула за дверь, чтобы не вернуться в комнату, не сесть на задницу, как остальные… Вернуться и сесть очень хотелось. Ведь предчувствовала, что не будет толку от этого похода, да и сил нет никаких. Все силы растратились на нервотрепку, на переживания, когда Николая по судам таскали, потом на переезд этот… О Денисе старалась не думать, а то совсем… Написала в сентябре, что у них произошло, дала новый адрес для писем. А до свидания еще больше двух месяцев…

Первым делом направилась в контору, где находился главный в деревне человек – управляющий.

Длинный, амбарного типа дом состоял из коридора, по обеим сторонам которого располагались кабинеты. Бухгалтерия, агроном, почта, участковый, Пенсионный фонд, отделение Захолмовской сельской администрации… Кабинет управляющего оказался в самой глубине коридора. Словно прятался. Но на стук Валентины Викторовны из-за двери прозвучало довольно бодрое:

– Да?

Она заглянула, с улыбкой спросила:

– Можно?

Вошла.

За письменным столом с потрескавшимся лаком сидел мужчина лет сорока пяти. Вполне приличный на вид. Даже в костюме. Перед ним – газета.

– Здравствуйте. – Валентина Викторовна покосилась на стул, но сесть пока не решилась. – Я к вам… Меня зовут Елтышева Валентина…

– Да, да, – перебил управляющий. – Недавно переехали.

– И уже прописались. Всё в порядке… Я вот что хотела у вас узнать…

– Присаживайтесь.

– Спасибо. – Валентина Викторовна села. – Я хотела бы узнать насчет работы.

– М-м… М-да… – Бодрость управляющего мгновенно испарилась, даже веки потяжелели, придавили глаза. – В каком смысле? – Он еще надеялся избежать неприятного разговора.

– Не могли бы вы что-то мне предложить? У меня библиотечное образование, почти тридцать лет проработала библиотекарем, пять лет – заведующей.

– М-м… У нас есть, конечно, библиотека. Не были?.. Но там Фаина. Вроде справляется. Кружок ведет для ребятишек.

– Но у нее образование есть?

– Не знаю. Не я ее устраивал – этим отдел культуры занимается. Школой – отдел народного образования.

– А по вашей линии есть какое-нибудь… – Валентина Викторовна запнулась, решила выразиться культурнее: – Есть вакансии? – Но уже почувствовала холодок, пока еще слабый, пробежавший по спине; увериться в том, что работы ей не дадут, не хотелось, не должно было этого случиться.

Управляющий пошевелил плечами, отвел взгляд. Замер. Изображал, что думает. Валентина Викторовна ждала. Управляющий вздохнул, вытряхнул из пачки «Явы» сигарету, чиркнул спичкой. Прикурил, затянулся и снова замер, глядя в сторону.

– Ну так что? – не выдержала Валентина Викторовна. – Есть? Можно ра… работницей куда-нибудь… или уборщицей. А?

– Да нету у меня мест. Ничего тут не осталось…

– А для мужчин? – быстро, чтобы опередить свое отчаяние, перебила Валентина Викторовна. – У меня сын – двадцать пять лет… И мужу – пятьдесят. Но он… Он в милиции тридцать лет… капитан.

– Ничего нет, – повернулся, придавил взглядом Валентину Викторовну управляющий. – У меня местные без работы. И мужики, и все. Скотники, механики, доярки, трактористы, повара… В том году ферма еще была, а теперь – ничего. Вообще ничего.

– И… и как же здесь жить? – медленно, делая паузы между этими короткими словами, спросила Валентина Викторовна.

– А черт их… Кто на пенсию живет, кто по инвалидности… Пособия на детей, по утрате кормильца… Кому родня помогает, кто уезжает, нанимается в городе, в крае… О-ох-х… – Осторожно, чтоб не порвать, управляющий затушил докуренную до половины сигарету. – Не знаю. Пятый год сижу тут и удивляюсь. Я сам из Енисейска… Повезло вот, сюда посадили. А что делать – черт его знает. Был бы здесь колхоз, может, и что-нибудь можно было поднять, а так… В Тигрицком вон живут, держатся, но они отдельно. А мы же – часть куста. Центр в Захолмове, техника там…

– Я знаю всю эту систему, – перебила Валентина Викторовна, – я отсюда сама. Помню, как колхозы в совхоз объединили, как люди недовольны были… Но я в городе, правда, долго жила… И вот на старость лет… И не нужна, оказалось… – Валентине Викторовне захотелось плакать, но жалобы управляющего остановили слезы.

– Последних тридцать коров в том году в Захолмово перегнали. На ферме когда-то, говорят, больше ста человек работало, а теперь два сторожа осталось – коровники караулят, чтоб шифер не потаскали… Пошивочный был заводик – мешки шили. Сгорел. Поля были какие, даже пшеницу растили… Ничего… Пнем вот сижу тут и думаю.

Валентина Викторовна поднялась и пошла из конторы.

На улице огляделась. Избы вдоль улицы стояли, по окна заваленные снегом, будто брошенные. Но из труб поднимался дымок – значит, там есть люди, там готовят еду, во что-то они одеты, наверняка у них есть просвет пусть в недельном, но все же будущем. А у нее? У ее семьи? Скоплены копейки какие-то, на которые от силы с месяц протянут, а дальше?.. Николая надо посылать пенсию оформлять. Ему положено за выслугу лет… И ей тоже что-то должно… Два года до законной пенсии, до пятидесяти пяти лет. Два года несчастных. А как их прожить?

Хотела зайти в библиотеку, но не зашла. Толку-то? Там Фаина – хороший, по словам управляющего, работник. Кружок… Направилась в школу.

Двухэтажная, каменная, построенная в позапрошлом веке. Изнутри довольно уютная – большие полукруглые окна, светлые стены, детские рисунки развешаны. Сытно пахнет гречневой кашей.

– Вам куда? – приподнялась с лавочки старушка в синем халате, подозрительно прищурилась.

– Мне к директору.

– А зачем?

Валентина Викторовна покривила губы:

– По личному вопросу. Познакомиться.

– Да?.. А откуда вы?

– Какая вам разница?

– Как это – какая? Моя обязанность за порядком смотреть. Случится чего, – говоря, старушка, мелко перемещаясь, загородила коридор, – случится, и кому отвечать?

– Я… Я хочу просто познакомиться с директором! Гм… – Валентина Викторовна взяла себя в руки, поборола готовый вырваться крик. – Понимаете, я эту школу закончила много лет назад, окончила в краевом центре библиотечный техникум, долго жила в городе, теперь вернулась и хочу познакомиться с директором. Меня зовут Валентина, девичья фамилия – Кандаурова. Мои родители здесь известными были людьми. Тетя, тетя Таня Матасова, до сих пор живет, рядом вон, в двух шагах.

Но старушку эта родословная не впечатлила:

– И что? Уроки идут, нельзя по школе бродить. Директор тоже на уроке. Перемена прозвенит – пущу.

– Понятно…

Валентина Викторовна почувствовала вдруг страшную усталость, даже раздражение на эту в халате прошло. Присела на низкую, для детей, лавочку. Старушка постояла и тоже села.

– А вы не отсюда сами? – спросила Валентина Викторовна; на фамилию «Кандауровы», которую носила лет сорок назад чуть не половина деревни, любая местная должна была как-то отреагировать.

– Я-то? Я из Тувы. – Старушка протяжно вздохнула. – В девяносто третьем переехали. Десять лет почти как… В деревне тоже там жили, в Межегее. Не слыхали?

– Нет.

Тува, в которую некогда стремились разнообразные специалисты (зарплата выше, по службе продвижение быстрее, льготы разные, очередь на жилье быстро двигается) находилась южнее, по ту сторону Саянских гор. Но в конце восьмидесятых, как и во многих республиках Союза, в Туве начались национальные конфликты, и украинцы, грузины, русские – все, в общем, некоренные стали оттуда выезжать. Некоторые, из степных деревень и поселков, бежали почти без имущества, напуганные угрозами перерезать их, сжечь заживо… Большинство оседало в городе, где жили Елтышевы, и было время, как раз году в девяносто третьем, – они шерстили учреждения в поисках мест работы. К Валентине Викторовне тоже заходили женщины с умоляющими глазами. «Не возьмете? Я районной библиотекой заведовала… Я в школьной двадцать лет отработала…»

– Хорошо мы там жили, – говорила старушка, – крепко жили. Бор рядом, и не как тут, сухой, а богатый. Груздей, бывало, косой коси. Бочками солили. Пласт груздей, пласт рыжиков, пласт волнушек, потом опять груздей… И жимолость, и брусника. Зайцев полно. Мой силки ставил, всегда с зайчатинкой были. Собаке варила… Этих, тувинцев, почти не было, а какие были, то смирные, работящие… А избы какие оставили! Из листвяка, двести лет им стоять… Сараи, завозни, бани – всё срубы. Сосны рядышком, а нарочно листвень везли с Саян, чтоб не погнило… А как эта вся смута-то началась, так и у нас пошло. Сперва по ночам на лошадях наскакивали, тащили, что плохо лежит, а потом уж и грабить начали, резать. Одетыми спали последнее время…

Старушка говорила и говорила, не интересуясь, слушают ее или нет, а Валентина Викторовна под монотонно-жалостливый голос прокручивала свою жизнь и пыталась вспомнить, были ли там, в прошлом, моменты, когда чувствовала настоящую, ничем не подтачиваемую надежность, не тревожилась за завтра… Нет, конечно, были такие периоды, и многими годами измеряемые, но сейчас они не вспоминались. Точнее, не вспоминалось это ощущение надежности.

– …И решили мы выезжать. Всей деревней решили. А дворов под сотню было. Машин мало добро вывозить, у кого что продать – так кому продашь? Куда? Все трогаются… У меня сын с семьей при мне, а дочь давно уж там, в ихней столице, в Кызыле, жила. Теперь в Шушенском… И вот сперва мы к ей, а оттуда уж сюда кое– как. Сын домишко брошенный тут нашел, купил у сельсовета. Подлатал… Обжились. Потихоньку новый дом поставили. Теперь ничего, а первое время ох тяжело было… И тут нас обокрали первым делом, мотоцикл угнали. Прямо с ограды. Так и не нашелся. Сын плакал… А муж-то мой там лежит, в Межегее. Помер в восимесят восьмом еще, не увидел всех наших страданий. О-ох… Что с могилкой его, и не знаю. А деревня снится каждую ночь почти. И бор, и горы, и всё… А здесь другое совсем…

Валентину Викторовну из услышанного задели два слова – «машина» и «обокрали»… Надо с Николаем насчет машины поговорить – будет налаживать, не будет? И с гаражом что делать? Продать и то и другое или как? Что-то надо решать. И воровство… Тетка тоже сколько раз говорила: воруют страшно. Их пока, слава богу, не трогали, но если машину перегонят – вполне ведь могут…

Старушка посмотрела на висящие на стене часы и, вздыхая, поднялась. Нажала кнопку; глухо, как алюминиевый, затренькал звонок.

– Идите на второй этаж, – сказала Валентине Викторовне, – и там по левую руку первая дверь. Звать ее Ольга Петровна.

Ольга Петровна была высокой, крупной, моложавой женщиной. Представительной.

Приняла Валентину Викторовну с приветливой улыбкой, обнажившей металлические коронки на передних зубах. Усадила, предложила чаю.

Мягко, с благодарностью отказавшись, Валентина Викторовна похвалила школу – уютно, тепло, светло. Сообщила, что сама родом отсюда, но жила в городе. А потом, набравшись духу, спросила, есть ли у них свободное место, добавила: отработала тридцать лет в библиотеке, пять лет из них заведующей, прекрасно знает русскую литературу…

Лицо Ольги Петровны поскучнело, вместо улыбки появилась горестная гримаса, углы губ загнулись, внизу щек появились мешочки.

– Ничем, к сожалению, помочь не могу, – сказала. – Химика у нас нет, но ведь вы же не химик… И я ничего в этих цепочках не понимаю… Нет, все штатные должности заняты. Года бы три назад… Тогда у нас почти никого не было, мне приходилось и историю всю вести, и географию, и труд. А сейчас поняли люди, что нечего им искать лучшего – хоть и две тысячи зарплата, но лучше, чем ничего… Одна из Захолмова каждый день приезжает, учительница физики, а это тридцать километров почти в один только конец. И вот мотается…

Снова зазвенел звонок. Директор поспешно вскочила:

– Простите, мне на урок. Седьмой класс. Кошмар прямо какой-то – каждый раз сражения.

Валентина Викторовна, кивая, направилась к двери. Директор шла чуть сзади, горевала:

– Совершенно неуправляемые. И ничего на них не действует. Вы же, говорю, сейчас фундамент жизни своей закладываете, ведь с вами там дальше никто нянькаться не будет… Ничего! На ушах стоят, девочки хуже парней. В восьмом, в девятом приходят в себя, но часто поздно уже… У нас школа-то девятилетняя. Лет семь как переформатировали. Бывает, кто хочет полное среднее получить, – или в город едут к родне, или в Захолмово. Двух-трех мы тут до аттестата довели – заочно, так сказать. Комиссия из районо приезжала. Экзамены такие, что прямо как в МГУ. Но ничего, не подвели ребята, сдали. Сейчас, правда, здесь. Денег нет поступать… А насчет работы… Не знаю, что и посоветовать. Совсем с этим неблагополучно у нас. Но если вдруг что, то я, конечно…

Домой вернулась разбитой, выжатой. Будто палками отходили. Хотелось лечь на диван и лежать, лежать.

А дома – гостья. Сидит нарядная, лет сорока, светло-русые волосы, располагающее лицо. Даже в таком своем состоянии Валентина Викторовна почувствовала к ней симпатию. Или захотела почувствовать. Может, симпатию не к ней именно, а к той надежности, что от нее исходила.

Гостья сидела за накрытым к чаю столом, напротив нее – Николай. Сына на кухне не было, тетка, как обычно, покачивалась на своей табуретке, смотрела на гостью, не понять – враждебно или с интересом.

– О, вот и Валя! – как-то облегченно обрадовался муж. – С ней надо обсудить…

Гостья метнула на Валентину Викторовну быстрый, но цепкий взгляд, за секунду всю ее осмотрела, оценила и заулыбалась. Приподнялась.

– Здра-авствуйте, Валентина! – подала руку.

Валентина Викторовна неумело пожала ее – здороваться за руку не привыкла. Вернулась к двери, оббила снег с сапог. Стала снимать пальто.

– Это вот соседка наша, – заговорил Николай. – Елена… М-м?

– Можно без отчества.

– Елена Харина. Они с мужем на соседней улице живут…

– У нас пятеро детей, – подхватила гостья. – Старшему пятнадцать, а младшей, Анюте, три с половиной.

– А всё говорят, рождаемость падает. – Валентина Викторовна включила чайник. – У вас пять детей, у Юрия – шесть. Еще, слышала помногу есть… А вы местные?

– Да не-ет, вы что! Из Братска. Половина добра еще там.

– Ясно. Что-то одни приезжие. И управляющий, и техничка в школе…

Гостья согласно закивала:

– Приезжих много. И я представляю, каково вам сейчас. Сами так же… У вас хоть вот бабушка есть. – Короткая улыбка в сторону тети Тани. – А у нас никого знакомых не было. Пальцем ткнули и приехали. Наши корни – и мои, и мужа – с Урала. Родители оттуда. По комсомольской путевке ГЭС строить рванули. А мы теперь оттуда выбираемся. Совсем там… Ни цивилизации, ничего.

Щелкнул, вскипев, чайник. Валентина Викторовна с усилием встала.

– Чай будете?

– Да я уже напилась. А, налейте еще. Вкусно ваш Николай чай заваривает…

– А Артем где? – спросила Валентина Викторовна мужа.

– Ушел. Сказал, погулять.

– Я вот что пришла, – заговорила Елена, дождавшись, когда Валентина Викторовна снова устроилась за столом. – Познакомиться, конечно, но и предложить помощь. Понимаем, как это – с нуля почти всё начинать… Мы с вашим мужем вот поговорили… Вы ведь строиться, конечно, будете. Как вам здесь всем… – Оглядела тесную, низкую кухню. – Перекантоваться только первое время. Так вот. У нас директор лесопилки в Захолмове приятель. Доски, брус, горбыль – всё может по себестоимости уступить. И насчет цемента есть каналы. Цемент-то вообще бешеные деньги стал стоить! А у нас есть выходы… Бензопилы у вас, вот Николай сказал, даже нет. А как в деревне без бензопилы? Мы можем свою уступить. У нас две. Вторая должна прийти в контейнере в феврале. По-товарищески уступим. Да? И с кормами… Ведь будете же свиней заводить, корову, наверно. Здесь без своей скотины не выжить. Корм тоже помочь можем брать. Так-то с ним беда, а нам удалось контакты наладить. Не знаю, как бы на ноги мы поднялись, если бы всё по рыночным ценам пришлось…

У Валентины Викторовны не хватало сил слушать гостью – много сегодня на нее и без этого излилось монологов, вообще тяжелый получился день, – но то, что незнакомый человек вдруг пришел и предлагает свою помощь, вообще обратил на них внимание, пусть и небескорыстно, радовало. Тепло стало на душе, забрезжил впереди просвет. Ничего, пройдут эти первые месяцы, устроятся, смогут… Протянула руку, накрыла ладонью лежащий на столешнице кулак мужа. Сжала ободряюще.

Глава шестая

Зиму переживали. Трудно, иногда казалось, что не выдержат, задохнутся в этом домике-склепе, перегрызут друг друга – теснота порождала ссоры, обостряла раздражение. Но – все-таки как-то переживали. Помогала тетка Татьяна.

Она просыпалась часов около семи и начинала шевелиться. Медленно одевалась, долго тщательно умывалась, осторожно тренькая штырьком умывальника. Растапливала печь, кипятила воду (электрочайником не пользовалась), пила чай, тоже долго и тщательно, вприкуску с хлебом, словно бы в этот момент набираясь сил на весь дальнейший день; и действительно, в течение дня она почти ничего не пила и не ела… Потом ходила проведать кур, отрывала листок висевшего на стене календаря и читала, надев очки, что там написано на обратной стороне листка. Готовила завтрак.

И ее медленное, но упорное, каждое утро продолжающееся существование заставляло и Елтышевых вставать с кроватей, умываться, что-то делать. Преодолевать очередной приближающий их к весне-освобождению день.

После Нового года, который постарались отметить с полным вкусной еды столом, стало появляться на небе солнце, и мороз уже казался не таким мертвящим… Артем все больше пропадал за оградой, гулял, возвращался поздно вечером в основном трезвым, и родители, видя, что ему неплохо, не спрашивали, где он был, с кем. Не пьяный, без синяков, довольно веселый – и ладно. Значит, нашел приятелей, встретил тех, с кем неплохо проводить время. Какой-никакой, но выход.

С февраля Николаю Михайловичу стали приносить пенсию за выслугу лет – семьсот тридцать рублей. Копейки, конечно, мелочь оскорбительная, но все же хоть что-то. На питание – крупу, макароны, мясо, чай, сахар, консервы – хватало. Картошки и солений у тетки Татьяны было запасено прилично – даже не верилось, что это она, еле передвигающаяся, нарубила целую кадку капусты, насолила с полсотни банок огурцов и помидоров, спустила в подпол картошку, морковку, редьку, свеклу, бруснику засахарила, варенья наварила. И никто ей, говорила, не помогал, единственная помощь – огород по весне трактором вспахивали.

Как только начал сходить снег, в начале марта, Елтышев отправился разбираться с машиной. Жена заставила – всю зиму напоминала, что надо что-то решать – или ремонтировать, или продавать; иногда от ее слов Николай Михайлович готов был вспылить, ответить резко, но понимал, что она по существу права.

Приехал в город, покурил на площади автовокзала, привыкая к многолюдию. За зиму был здесь всего два раза – оформлял пенсию, скрепя сердце встречался с бывшими сослуживцами, собирал справки.

Сейчас тоже дело предстояло неприятное, снова нужно было просить, что-то обещать, от кого-то зависеть…

Мелкие поломки Елтышев исправлял сам. Особенно легко было ремонтировать первую машину, «трешку», – всё просто, понятно. А с этим «москвичом» двадцать первым измучился. Сдуру купил, поддавшись кратковременной, но напористой моде на этот автомобиль, клюнув на внешнее удобство, современный дизайн. И вскоре присоединился к большинству тех, кто проклинал эту модель. То одно полетит, то другое, и даже профессиональные механики диву даются, как там всё неудобно, хитроумно – не разберешься, не подлезешь… За те три года, что у Елтышева был этот «москвич», кажется, все уже ломалось. Последней поломкой стал мотор…

В киоске купил жетончик для таксофона и позвонил знакомому механику УВД. Тот иногда помогал с ремонтом машин участием или советом.

Механик оказался дома, удачно был свободен от дежурства и домашних дел и согласился посмотреть, что там с «заразой». Все машины он называл заразами, да и правильно – большая часть его жизни была отдана тому, чтобы их налаживать. Все эти изъезженные «жигули», «уазики», «газели»…

Огибая дорогие сердцу участки родного города – тяжело было оказаться там гостем, – Николай Михайлович направился к своему гаражу.

Гаражи в их городе образовали своеобразные кварталы – выделялись территории, большие участки на окраинах кооперативам; постепенно вокруг появлялись дома, и их жильцы, кому не повезло купить готовый гараж рядом, получали землю на новой окраине.

Тот кооператив, в котором состоял Николай Михайлович, находился неподалеку от центра – кооператив был старый. Взносы приходилось платить немалые, но зато и председатель работал всерьез: обнес территорию металлическим забором, у единственного въезда поставил вышку-сторожку. За те почти десять лет, как Елтышев владел здесь гаражом, раза два-три всего слышал про кражи, да и то – не машины угоняли, а по мелочам: снимали аккумуляторы, утаскивали разные запчасти, каких немало хранится в гаражах. Но по дороге Николаю Михайловичу представилось, что сейчас подойдет и обнаружит ворота взломанными, а «москвич»… И странно, страха не появилось, даже захотелось, чтобы машину действительно угнали, гараж разорили. Худо-бедно, но выход. И не надо ломать голову, как и на какие шиши ремонтировать (той тысячи, что лежала в кармане, наверное, хватит, но это ведь не последний ремонт, а тысяча на сегодняшний день – последняя)… Перегонит в деревню, нужно будет срочно строить гараж (опять же, на что?), а без гаража через пару лет ржавчиной изойдет – и так уже по низу кузова есть эта рыженца… Конечно, жалко терять гараж – последняя зацепка здесь, в городе, – но придется. Другого выхода нет. По крайней мере ради денег продать. Опоганенный ворьем, продать его будет наверняка не так жалко. Избавиться.

Но дежурящий возле тяжелого шлагбаума охранник, сперва поглядевший на Николая Михайловича с подозрением, узнал и заулыбался, жестом пригласил проходить. И этим развеял странные желания Елтышева: нет, здесь всё надежно.

Начались справа и слева плотные ряды бетонных коробок. Тоже надежных, крепких, как бункеры… Сам Николай Михайлович никогда гаражей не строил, но технологию знал хорошо (много лет, имея машину, но не имея гаража и места под него, готовился строить).

Сперва выкапывается глубокий, но не широкий котлован. Большинство людей его бетонируют, а некоторые забирают досками-сороковками, лучше всего листвяжными. Получается погреб. Кое-кто плюс к погребу делает и смотровую яму. Дальше сколачивают опалубку и заливают раствором стены. Для раствора надо покупать цемент, привозить песок, щебень, соединять это все в бадье, тщательно перемешивать и, загружая в ведра, переливать внутрь опалубки. По несколько сантиметров выше, выше… Конечно, блатные и в советское время пригоняли бетономешалки, нанимали людей для строительства, но основная масса мужиков корячились сами, в одиночку, месяцами.

Главное было – крыша. Одни стелили плахи, другие – стальные балки, покрывали толем, засыпали глиной или опять же заливали бетоном. У кого возможность была – топили гудрон; были и те, что клали шифер. В общем, каждый по-своему старался сделать крышу наиболее герметичной. Протекающая крыша – самая большая проблема владельца. Тем более что течь может не только явно – из трещины капает; самое подлое, когда влага напитывает сначала крышу, затем стены, заражает ржавчиной лежащие на полках детали, запчасти, автомобиль, сползает в подвал…

В конце же строительства бетонировали пол, навешивали ворота, выводили из подвала воздуховодную трубу, ставили печку, протягивали проводку. Приводили электрика, который подключал гараж к ЛЭП.

Да, не строил Елтышев этот гараж, не было связано с ним никаких историй, особых проблем, кроме того, что несколько лет назад заменил провисшие обитые листовым железом ворота на цельнометаллические (хоть и тепло не держат зимой, но зато открываются легко, долговечные), не прикладывал к его содержанию больших усилий, но сейчас, бродя по нему вокруг промерзшего «москвича», оглядывая стеллажи с разными, в основном ненужными, вещами, бросовой мелочевкой, вдыхая запах холодной пыли, цемента, чувствовал себя вернувшимся чуть ли не домой. Но уже почти и не в свой дом, который скоро нужно будет оставить навсегда… Ведь как, действительно?.. Нужно, никуда не деться, продавать гараж и строиться в деревне. Бруса купить, кирпича, цемента. Еще одну зиму им в избенке не пережить.

Николай Михайлович открыл машину, сел за руль. Поежился. В салоне было морозно… Да, промерзла… Чтоб немного согреться, закурил… А сыновьям что оставит? Артем – с ним более-менее, он наверняка так и будет при них. Вряд ли когда повзрослеет. А Денис… Вернется Денис, и куда? Так хоть гараж здесь будет, сказать ему: вот, это твое имущество, извини, что так получилось. Но хоть что-то…

От этих сбивчивых, панически-хаотичных мыслей Елтышеву захотелось зарычать и садануть со всей мочи по рулю. Каким-то зверем, огромным, сильным себя чувствовал, но попавшим в капкан, из которого не выбраться. И рвись не рвись, что хочешь делай – не поможет.

– Хэй, есть кто живой? – голос от ворот.

Николай Михайлович вздрогнул. От неожиданности, конечно. Затыкал окурок в пепельнице, полез из машины.

– Здорово! – встретил уже подошедший механик; на нем был темно-синий милицейский бушлат, на голове – спортивная шапочка. На плече висела старая вместительная сумка, в которой, Елтышев знал, лежат ключи, тестеры, еще разные профессиональные инструменты.

– Здорово, здорово, Сереж.

– Ну, чего опять у тебя?

– Да вот…

Николай Михайлович засуетился, включая свет в гараже, открывая капот; объяснял оправдывающимся тоном, что, вот, сначала застучало, а потом мотор заклинил, уже смотрели, но не специалисты, а он, Сергей, он ведь мастер, золотые руки… И одновременно вспоминалось, как, когда Елтышев служил, этот Сергей перед ним заискивал. Ну, может, и не особо заискивал, но вот такие вопросы: «Чего опять у тебя?» – не задавал. Да попробовал бы только…

Глава седьмая

Весна осваивалась медленно, с натугой. То, казалось, укреплялась, распускала по земле живые нити, то хирела, исчезала, гибла в новой волне морозов.

В городе война весны с зимой и не замечалась почти, лишь самые важные моменты – вот с крыш закапало, вот снег сошел, трава полезла, вот полопались почки и деревья покрылись зеленоватой словно бы пылью. А в деревне была заметна, важна-необходима любая мелочь. И ждала эту весну Валентина Викторовна, как, пожалуй, никогда раньше, даже в детстве.

За почти полгода жизни здесь приятельниц у нее не появилось. Да и у мужа приятелей тоже. Разве что Юрка, который часто заходил, присаживался в пороге, курил, рассказывал, какая летом тут благодать, с готовностью включался в планы Николая насчет строительства – «Да мы такие хоромы отгрохаем! Я помогу, Михалыч, ты что! Дава-ай…» – а перед уходом просил «тридцатничек» в долг. Иногда Николай давал, и тогда Юрка расцветал, тут же предлагал «посидеть, раздавить пузырек», а когда следовал отказ в деньгах, надувался, будто его обманули, не заплатив за выступление положенный гонорар…

У Юрки было шестеро детей – четыре мальчика и две девочки, от тринадцати до четырех лет. Сам он после закрытия фермы нигде не работал, жена мыла полы в магазине. «На что живут?» – часто недоумевала Валентина Викторовна и пыталась высчитать: жена получает в лучшем случае тысячи полторы плюс детские деньги (семьдесят рублей в месяц), может, еще как-то родственники помогают, хотя вряд ли, может, что-то Юрка нашабашивает, что тоже маловероятно. На сколько-то, наверное, продают осенью картошку скупщикам. И как, пусть даже на три тысячи в месяц (да нет, какие там три тысячи? меньше), прокормить, одеть всю эту ораву?

Несколько раз она видела Юркиных детей. Старшая, тринадцатилетняя Лида, выглядела на свой возраст, сложена была пропорционально, а уже следующий, одиннадцатилетний Павлик, ростом, сложением смахивал на восьмилетнего-девятилетнего; остальные тоже были низкорослыми, щуплыми, с туповатыми лицами… «И что из таких получится?»

Тех, с кем выросла здесь, кого знала еще до отъезда на учебу в педучилище, Валентина Викторовна почти не встречала. Да и немудрено – без малого сорок лет прошло. Но все-таки было не по себе: казалось, все они вымерли от какой-то страшной чумы или холеры, а немногие оставшиеся были точно заболевшими или переболевшими совсем недавно – вялыми, равнодушными до неодушевленности. Валентина Викторовна начинала было рассказывать им о своих бедах, о том, что вот на старости лет приходится всё начинать сначала, а они механически кивали, уныло вздыхали и смотрели мимо ее глаз, куда-то в пустую даль. И прощались также бесцветно, как здоровались, продолжали медленное передвижение по улице.

Более или менее тесно сошлась Валентина Викторовна только с Леной Хариной – той женщиной, что навестила их в середине зимы, предложила помощь, хотя ее семья тоже нуждалась – ждали контейнер с вещами, а он всё не прибывал. Валентина Викторовна посоветовалась с мужем, и они заранее, заочно купили у Хариных бензопилу. За две с половиной тысячи рублей (подобралась как раз такая сумма) – почти на полторы тысячи дешевле, чем та стоила в магазине.

– Вот-вот привезут, – заверяла Елена, убирая деньги в карман. – Вот-вот… Проблемы там с транспортом были, но уже, получены сведения, идет состав. А пила прекрасная – «Тайга»!

Машину удалось наладить, хоть это и стоило денег. В начале апреля перегнали сюда. Гараж пока продавать не решались – все же страшно было терять какую-никакую, но недвижимость в городе. Оттягивали момент окончательного решения.

Николай начал выбирать участок, на котором будет стоять дом. Выбрать, правда, оказалось не так уж просто – несмотря на то что усадьба тети Тани составляла семнадцать соток, двор был крошечный, окруженный строениями: дровяник и угольник, банька, стайки с сеновалом наверху, летняя кухня. За ними – сортир, хоздвор, где летом жили куры. Теснота построек. Конечно, теснота оправдывалась тем, что зимой, в мороз, из избы до баньки или до угольника можно было добежать за секунды. Но куда тут всунуть дом и гараж? Вот пригнали «Москвич», и он занял почти весь двор.

Николай заговорил при тетке, что, видимо, придется ломать дровяник и стайки, спросил ее мнение. Тетка приподняла и уронила тонкую руку:

– Да ломайте, ломайте. Мне-то уж что… Мне бы дожить как-нибудь… Куриц жалко – как они в зиму под небом останутся…

– Построим новую стайку, – с улыбкой, но заметно помрачнев, сказал Николай.

Тетка безнадежно вздохнула.

Настрой что-либо переделывать после этого, как заметила Валентина Викторовна, у мужа ослаб. Он подолгу сидел на трухлявом чурбане во дворе, чаще стал курить. Чуть не одну за одной. Смотрел хмуро на черную покосившуюся избу, на такие же, дышащие на ладан, сараюшки. Во взгляде читалось: «Что делать? Я не хозяин здесь. Как мне самоуправничать?»

Однажды Юрка привел невысокого, хорошо одетого мужчину в кожаной кепке, с папочкой под мышкой. В первый момент, когда увидела из окна, как они заходят в калитку, Валентина Викторовна перепугалась – кольнуло в сердце, что о Денисе страшное сейчас сообщат. Или сбежал, или что еще хуже… Метнулась было на двор, но тут же остановила себя, поправила волосы, одернула кофту, пошла медленно. Снова остановилась, решила дождаться, когда войдут.

Человек все не появлялся, и она все-таки толкнула дверь, выглянула… Муж слушал хорошо одетого, который что-то говорил тихо, но энергично. Рядом переминался Юрка, заглядывал в глаза то Николаю, то тому, кого привел.

– Что-то случилось? – спросила Валентина Викторовна, стараясь казаться спокойной.

– Да вот… – Николай растерянно покривил губы. – Предложение тут нам…

– Здравствуйте! – обрадовался человек Валентине Викторовне, глубоко, будто поклонился, кивнул и тут же снова повернулся к Николаю. – Для самих местных это лучше – спирт качественный, питьевой…

– А что такое? – перебила Валентина Викторовна, снова тревожась, но уже по другому поводу. – Может быть, в дом пойдем?

Мужчина согласился:

– Да, желательно.

– Не, не надо, – остановил Юрка, – там эта, бабка. Начнет опять ворчать.

– Гм… Так вот, о чем я… – Теперь мужчина больше обращался к Валентине Викторовне. – Здесь, как вы, наверное, знаете, в Захолмове – спиртовой завод. Спиртзавод… И есть возможность наладить продажу спирта населению. Спирт питьевой, предназначенный для водки…

– Да пробовали мы его, – снова покривился Николай, – горелая резина до сих пор во рту.

– Что? – Мужчина на мгновение растерялся. – А-а, так это, – растянул губы в улыбке, – это вы ворованный пили. Были тут одни, ворованным торговали. Мы с ними разобрались.

– Угу, – невесело подтвердил Юрка.

– Сейчас же мы налаживаем сеть по району. Чтобы всё цивилизованно… Лицензию на торговлю алкоголем свыше двенадцати градусов магазин снова не получил, значит, люди будут продолжать травиться гадостью. Как зэки уже, зеленку пьют…

– Так что вы хотите-то? – устала слушать эту околесицу Валентина Викторовна, вопросительно взглянула на усмехающегося мужа.

– Да спиртом предлагают нам торговать, – сказал он.

– Практически да, – подтвердил хорошо одетый и зачастил убеждающей скороговоркой – так в модных магазинах говорят специально находящиеся в зале люди. – Всё централизованно, согласовано наверху. По мере надобности я привожу тридцать литров питьевого спирта, тару. Вы разводите… Я выдам спиртометр. Вода в колонках очень высокого качества, так что можно не кипятить. Отпускная цена пол-литра – тридцать рублей, а вы можете повышать по своему усмотрению – на десять, пятнадцать рублей. Практика показывает, что цена в сорок пять рублей на сегодняшний день людей устраивает. Берут…

Валентину Викторовну поразило не само предложение этого мужичка – все сейчас зарабатывают как могут, – а то, что Николай не обрывает его, не гонит со двора. Наоборот, перестав усмехаться, внимательно слушает, что-то в уме подсчитывает… И ей пришлось оборвать самой:

– Слу… слушайте! Вы не знаете, наверно, к кому вы пришли. Думаете, живут в халупе такой, так к ним можно, не откажутся. У меня муж тридцать лет в милиции прослужил. На заслуженном отдыхе… Я – библиотекарем… Как вам не стыдно!.. Коля, да выведи ты его!

– Подождите-подождите, – примиряюще поднял руки мужчина, – я же вам ничего преступного не предлагаю. Наоборот. Понимаете, люди травятся всякой дрянью. А тут – питьевой спирт заводской перегонки. Можно сказать, полезное дело…

– Ладно, уважаемый, действительно, – наконец подал голос Николай. – Мы уж как-нибудь, как раньше… Попрощаемся?

Мужчина пожал плечами:

– Очень жаль. Я именно к вам поэтому и пришел, что о вас хорошо отзываются. Надеялся на ваше понимание. Что ж, до свидания. – И пошагал к калитке.

Юрка, вздохнув, направился за ним. Нагнал, зашипел в ухо, но так, что Валентина Викторовна услышала:

– Я счас еще покажу. Те обязоном согласятся.

– Далеко?

– Да не, на той стороне…

Довольно долго после их ухода Елтышевы возмущались: Валентина Викторовна – горячо, Николай Михайлович – сдержанно. Но и сожаление в этом возмущении слышалось – сожаление, что вот они не могут, как большинство других, торговать спиртом, а бизнес-то прибыльный, способный помочь им выбраться из вдруг обрушившейся полунищеты.

А через несколько дней Артем сюрприз преподнес. За завтраком, долго томившись, то беря, то откладывая вилку, отбивая своим мрачно-беспокойным видом аппетит, в конце концов произнес:

– Я, наверно, женюсь.

– А?..

– Тут так получилось… Жениться нужно.

– Что?! – Но, не поверив ушам, ужаснувшись, Валентина Викторовна словно была готова к этому. Да не просто готова, а обрадовалась, и в мозгу засветилась схемка: встретил девушку, городскую, – сюда к бабушке приезжает, – женятся, переедет к ней в квартиру, возьмется за ум, работу найдет, может, и в институт поступит, и всё будет хорошо.

– …Уже заявление подали…

– Так-с, и на ком это? – повеселел, но повеселел нехорошо, Николай.

– Ну… Ну, познакомился тут с девушкой. Еще зимой…

– И это с ней ты всё пропадал?

– Ну да.

– Хм, интересно!.. Женюсь…

– А кто она такая? – стараясь быть спокойной, спросила Валентина Викторовна. – Местная она?

– Ну да…

– Да говори, рассказывай теперь. Кто это? С чего вдруг?

– Ну, зовут Валентина, – Артем быстро взглянул на мать, – тоже. Живет с родителями… Там, за прудом… Двадцать семь лет.

– Старше тебя, получается?

– Ну на немного же…

– И кто родители? Что за семья?.. Давай рассказывай! – Николай стал выходить из себя, Валентина Викторовна пихнула его ногой под столом. – Да ладно, не пинайся!

– Мать – не знаю, – продолжил бурчать Артем. – А отец баянистом в клубе работал… раньше… Георгий… Отчество не знаю… забыл… Фамилия Тяповы у них.

– Это ты про Гошки-баяниста, что ль, дочку? – очнулась тетка Татьяна.

– Ну, наверно…

– О-ой, выбрал тоже.

– А что? – обернулась к ней Валентина Викторовна. – Что такое, тёть?

– Та-а, – отмахнулась она своим жестом безнадежности, – язык не повернется…

– Да ну, – перебил Артем, – мало какие сплетни…

– Помолчи-ка! – Николай пристукнул кулаком по столу. – Такими словами не бросаются – женюсь. Какие бы у вас там порядки ни были, а родители должны знать. Ясно? Почему ты нас с ней не познакомил до сих пор? С ее родителями? Пять месяцев где-то что-то, а теперь – женюсь.

– Ну, познакомились…

– Ну-ка не нукай! Интересное дело: взял и поставил перед фактом. Расхлебывайте теперь, мать с отцом! Умник.

Валентина Викторовна попыталась успокоить:

– Подожди, не кричи, пожалуйста. Разобраться надо, узнать…

– Да что тут узнавать уже?! Поздно узнавать. Женится он, видите ли. И плевать ему, что у нас ни рубля сейчас, что на чемоданах сидим. Нет, вот надо именно в такой момент заявлять…

Николай поднялся из-за стола, схватил с печки сигареты, вышел. Бухнул дверью.

Артем сидел, затравленно поглядывая туда-сюда, втянув голову в плечи… Валентина Викторовна искала какие-то слова, но все они были не те; всё, что приходило на ум, казалось, сейчас только повредит, усугубит.

Глава восьмая

Земля отошла во второй половине апреля. Родители заторопились с посадкой картошки, обустройством огорода, но бабка Татьяна сказала, что рано, что еще будут заморозки, а то и снег. Мать не поверила, поговорила с соседками, те подтвердили: «Числах в десятых мая садимся. Огурцы, помидоры так и позже – в июне… А ты что, забыла?» Мать растерянно пожала плечами: «В городе вроде раньше…» – «Хе, в городе! В городе всё по-другому».

В последнее время Артем старался поменьше попадаться родителям на глаза… На другой день после того, как объявил насчет скорой свадьбы, мать с отцом пошли к Тяповым знакомиться. Мать, оказывается, знала Валентининых родителей – они были чуть старше, – но знакомство их, прерванное на несколько десятилетий, не стало поводом подружиться. Поговорили у ворот, удостоверились, что Валентина беременна, примерно на третьем месяце, покачали головами, тяжело поглядели на Артема и его невесту…

Дядя Гоша, правда, любитель выпить, заикнулся, что надо бы посидеть, пропустить за знакомство, но его не услышали. То есть сделали вид, что не услышали.

– На какое число регистрация? – спросил Николай Михайлович.

Артем покосился на Валю, опасаясь отвечать сам.

– Двенадцатого мая, – сказала она.

– А ум-то есть в мае жениться?! – Валентина Викторовна всплеснула руками.

Будущая сватья встрепенулась:

– А что такое?

– В мае жениться – всю жизнь маяться.

– Да уж ладно вам…

– Что ладно? Не терпится замуж выдать?.. – взвилась Валентина Викторовна. – Надо еще экспертизу сделать, от кого что там…

Чудом каким-то не дошло до ссоры.

Артем плелся за матерью и отцом и думал, как и в первое утро здесь, в деревне, о том, что надо бежать. Куда-нибудь, как-нибудь. Что-то страшное завязывается в эти дни… Но куда все-таки и на какие деньги? Даже на автобус до города денег нет… Но так хотелось оказаться в своей комнате, одному, на кровати, которая сейчас, разобранная, зарастает пылью в летней кухне…

Одному… Нет, одному теперь не получится. Попал. Сам хотел этого, хотя и боялся, и вот – попал.

Он подробно запомнил те первые встречи с Валей, тот первый танец… При свете елочных гирлянд, заменяющих цветомузыку, она казалась очень симпатичной и молодой. Артем пригласил ее потанцевать, она коротко удивилась, и в этом удивлении уже было и согласие, и готовность к большему… Тогда Артема это обрадовало. И потом, когда обнимались, целовались на холоде в каком-то переулке, он был счастлив.

Валентина жила на краю деревни, в одном из двухквартирных домов, стоявших неподалеку от развалин сгоревшего несколько лет назад пошивочного завода. Довольно далеко от центра, где жили Елтышевы. Но после тех танцев и поцелуев Артем почти каждый день бывал у дома Вали, бродил перед окнами. Зябко ежился, сжимал-разжимал заледеневшие пальцы ног. Вызывать Валю не решался, но иногда она замечала его и выходила. Стояли возле изломанных штакетин палисадника, натужно разговаривали, привыкая друг к другу, и Артему уже не было холодно. Наоборот, обдавало жаром.

Встречались и в клубе. (Больше в деревне пойти было некуда.) Валя при людях вела себя с Артемом почти как со своим ухажером – брала под руку, смотрела с теплой улыбкой, всегда готова была с ним танцевать. Парни – Болт, Вица, Глебыч – подмигивали Артему, кривили в двусмысленной улыбке губы.

Как-то, когда оказались на крыльце без Вали, Глебыч спросил:

– Ну как, подходящу телочку подогнали?

Артем уже успел привыкнуть к Вале, может, уже любил ее. Поэтому такие слова покоробили.

– В каком это смысле?

– Ну, дала уже, нет? – И, заметив, как исказилось лицо Артема, Глебыч сменил тон: – Да не, она девчонка нормальная. Слабая только на, эт самое… Ладно, Тяма, давай накатим.

Полился в измятые пластиковые стаканчики спирт, парни заговорили о том, что делать после танцев: «Можно кастрик на пруду запалить, посидеть». – «Давайте, картошки только надо». – «Да, картофана напе-ечь!» И Артем слегка успокоился… Постоял рядом с ними, выпил немного и незаметно вернулся в клуб.

Наблюдал в полутьме за Валей. Она сидела на лавке, разговаривала с девушками; ее что-то спросили, она усмехнулась и мотнула головой, золотистые завитые локоны качнулись, подумала, стала отвечать, судя по выражению лица, оправдываясь. «Обо мне, что ли?» – подумал Артем, и неприятно засосало в груди; он словно слышал, как она раскрывает их секрет. «А что раскрывать-то? – поймал себя. – Нечего».

Звучала красивая мелодия, хрипловатый женский голос пел по-английски. Никто не танцевал – в деревне не очень-то любят медляки, и вообще парни с девушками на танцах почти не общаются, вроде бы даже не замечают друг друга. Зато потом, когда клуб закрывается, разбиваются на пары и куда-то расходятся.

Так произошло и в эту субботу, и Артем с Валей тоже пошли вместе. В сторону ее дома. Было прохладно, громко хрустел под ногами оплавленный солнцем, а теперь заледеневший снег; взлаивали за воротами собаки и тут же, убедившись, что люди идут мимо, замолкали.

– Валь, – не выдержав, остановил ее Артем, повернул лицом к себе, – я хочу с тобой быть… Хочу тебя.

Она серьезно улыбнулась.

– Подожди немного.

– Что подождать?

– Пойдем.

Артем хотел было опять остановить ее, обнять, начать целовать, но обещание сулило большее. И он пошел за Валей.

У калитки она сказала:

– Побудь здесь, я узнаю…

«Что узнаешь?» – собрался раздраженно спросить Артем. Не стал, послушно прислонился к штакетнику, смотрел на черные пятна домишек за белым пятном пруда, на редкие желтые и синеватые квадраты окон. Было тихо и мертво, и, казалось, на всей земле сейчас так – холодно, тихо, безлюдно. Тоскливо… Если бы не надежда на возможную скорую близость с девушкой, Артем опустился бы на корточки и заскулил. А потом завалился на бок, закрыл бы глаза и медленно, представляя во сне лето, городской какой-нибудь скверик, замерз.

Тонко пропела дверь в глубине двора, потом захрустел обледенелый снег и послышался шепот Вали:

– Ну-ка пошел в будку! Давай-давай быстро! Ну-ка, Трезор… – И, так же шепотом: – Артем, заходи.

Он вошел, стараясь рассмотреть, где Валя, где будка с собакой…

– Иди к бане, – шепот-приказ. – Прямо вон дверь.

Захрустел по двору. За спиной – шаги Вали, звяк цепи и собачье ворчанье.

– Тихо, сказала!..

В предбаннике было тепло, пахло шампунем, ошпаренными березовыми листьями, мокрым деревом… Артем почувствовал резкое, как удар, возбуждение. Даже стоять стало тяжело; он нащупал в темноте лавку и присел…

Заскочила Валя, набросила крючок на петлю.

– Свет не будем включать, – сказала тихо, словно ее могли услышать в доме. – Тут свечка где-то… сейчас… Раздевайся пока…

С тех пор этот предбанник стал единственным местом, где случалась их близость. Чаще всего в нем было холодно (баню топили раз в неделю), поэтому одежду не снимали. Артем приспускал джинсы, а Валя задирала к груди юбку… Но и тогда, когда в предбаннике бывало тепло и как-то даже уютно, увидеть девушку обнаженной Артему не удавалось – она не зажигала электричество, всё происходило при желтоватом пёрышке короткой свечи.

И знакомство родителей, так или иначе узаконившее их положение жениха и невесты, не изменило характер встреч. Встречаться для секса, кроме предбанника, было негде: у Вали в трех комнатах без дверей жило четверо человек – кроме нее самой еще мать с отцом и бабка лет восьмидесяти. На лето старшие Валины сестры привозили своих дочерей и часто наезжали сами; Валя в это время спала на веранде. А вести ее к себе Артем даже не предлагал. Конечно, мечтал оборудовать летнюю кухню под жилище, сделать своей комнатой, но понимал, что это лишь мечта: сам он не умел ремонтировать, строить и перестраивать, отец же, узнав о скорой свадьбе, стал мрачен, Артема почти и не замечал. Словно Артем его предал…

Как-то, после одной из торопливых, опасливых близостей, когда сидели рядом на лавке, Артем спросил… Это было дней пять спустя после визита его родителей к Тяповым…

– Валь, а у тебя много было парней?

Он почему-то был уверен, что ее не обидит этот вопрос, а не задать его уже не мог – давили ухмылки пацанов, горестные намеки бабки Татьяны.

– Да, много, – спокойный голос. – А что, тебе уже наговорили?

– Ну… Почти… И, знаешь… – Артем запнулся, подбирая слова, – хочется знать… Свадьба скоро, и… Будет у тебя с кем-то потом? Или как?.. У меня вот до тебя никого не было… Так, случайности всякие. Да и то…

– Можешь считать, что у меня тоже случайности, – оборвала его Валя. – Случайности. В городе их могут не замечать, а здесь всё сразу… Во все стороны растекается. Скучно людям, вот и пережевывают чужое. – Она взяла со стиральной машинки какую-то тряпку, вытерла промежность; Артем поморщился, отвел глаза. – А как без этого?.. Я люблю секс, хочу семью, ребенка. И случайности эти… Нет, – ее голос стал жестче, – это не случайности, я соврала. Со всеми, с кем была, собиралась на всю жизнь. Но… Короче, или бросали, или садились, или убивали их. У нас тут много убивают. Летом особенно. Двух парней у меня зарезали… Уезжают многие. Девчонки тоже уезжают, замуж некоторые выходят. И тут выходят, даже, бывает, удачно. А у меня вот не получалось никак. И не уехала никуда, пробовала… Сестры устроились в городе, а мне помочь… Ну, у них мужья, дети, квартиры тесные… А-а… – Валя бросила тряпку обратно, улыбнулась Артему. – Что, одеваться будем, или еще?..

С какой-то брезгливой страстью, молча Артем полез на нее. Невеста легла спиной на узкую лавку, задрала ноги.

Глава девятая

После Пасхи, недели за полторы до свадьбы, Николай Михайлович пересилил себя – загасил в душе обиду и злобу на сына. Что ж, ничего нельзя теперь изменить; не заставлять же не жениться. Взрослый все-таки человек. Но где жить, на что жить?.. И Николай Михайлович решил поторопиться с домом.

Денег было в обрез, поэтому решили продать гараж. Узнали цены и немного приуныли – средняя стоимость не превышала тридцати тысяч.

В городе как раз начали строить два больших подземных бокса, естественно, с отоплением; землю для кооперативов выделяли легче, чем раньше, да к тому же доступными стали металлические ракушки – их ставили те, кто ездил лишь в теплое время года, женщины в основном.

– Что, продаем? – вернувшись из очередной поездки в город, спросил Елтышев жену и сына. – Двадцать семь тысяч дают и оформление документов берут на себя.

– Ох-хо-ох, – вздохнула жена, – а что делать? Не сюда же его перетаскивать… А так – закажем бруса, цемент купим.

– Ладно-ладно. – Николай Михайлович устал уже от планов, и слова «цемент», «брус», «кирпич» даже во сне слышались. – Значит, продаем. Я предварительно договорился.

– Продать-то дело нехитрое, – заскрипела тетка, – а вот купить…

– Теть Тань, можно мы сами!..

– Погоди, – в свою очередь перебил жену Николай Михайлович, обратился к старухе: – Ну а вы что предлагаете? А? – И прищурился, точно всерьез ожидал от нее мудрого совета, да и, кажется, в глубине души действительно ожидал.

Но тетка только отмахнулась медленно иссохшей узловатой рукой, уставилась в окно, за которым в запущенном палисаднике торчали прошлогодние стволья крапивы.

– А ты что скажешь? – обратился Елтышев к сыну.

– Я?.. Ну не знаю.

– А что ты знаешь вообще?! Хм… Ладно. Значит, продаем и начинаем строиться. Так?

Жена и Артем закивали.

Стараясь не замечать осуждающе-скорбные взгляды старухи, выходившей посидеть на лавочке возле сенок, Николай Михайлович ломал крайнюю слева стайку, где когда-то, очень давно, судя по всему, жили свиньи…

Стайка была засыпной, и как только Елтышев отдирал доски, изнутри стены вываливались иссохшие, спрессованные куски опилок, глины, истлевшие перья, солома и, упав на землю, рассыпались, превращаясь в душащую пыль. «Из всякого мусора строили», – морщился Николай Михайлович, и в голове невольно возникала большая крестовая изба из желтого бруса с горящей на солнце жестяной крышей… Шифером крыть не будет, сейчас железо хорошее есть; можно под черепицу.

Сын помогал, но – как всё, что он делал в жизни, – вяловато, нескладно. Натыкался на гвозди, занозил пальцы, шикал, укал… Не так раскладывал доски.

– Да эта еще пригодится, куда ты ее в трухлявые ложишь?! – сердился Николай Михайлович. – И гвозди вытаскивай или загибай хотя бы.

Правда, работа увлекала, и на душе Елтышева светлело, появился даже азарт, какой он, редко физически работавший, давно не испытывал.

Но разборка стайки двигалась медленно, и через несколько дней азарт сменился чуть ли не отчаянием – вот расчистят место для дома (еще предстоит снести дровяник и угольник, точнее, на другое место перенести), а дальше нужно копать яму для подпола, заливать фундамент… Да, похоже, даже если материалы все будут в достатке, за одно лето не поставить дом… Людей приглашать? А кого? Юрку разве… Нет, людей-то можно найти, только чем расплачиваться? Но если будут деньги, то всё же кто поможет?

Николай Михайлович стал перебирать в уме деревенских мужиков. За полгода он успел ко многим присмотреться и поделил их на две части. Большая – существующие кое-как, в убогих избенках, вечно полупьяные, проводящие дни или на скамейках возле калиток, будто немощное старичьё, или, с приходом тепла, на берегу пруда, над которым зависли жутковатые остатки сгоревшего заводика… Меньшая часть жила в крепких, на многие поколения, избах; усадьбы таких мужиков огорожены высокими глухими заборами, во дворах – молчаливые, но страшно злые собаки: не лают попусту, а сразу рвут, если кто сунется…

Эти, из меньшей части, постоянно возились в своих оградах, держали свиней, коров, кроликов, привозили откуда-то мешки с кормами, по улицам ходили быстро, вечно спеша. Такие, казалось, ни за какие деньги не пойдут корячиться на чужом дворе, разве что, может, помогут бревна на верхние венцы закатить, а бездельники наверняка с готовностью согласятся, но так наработают, что больше напортят…

Трухлявые доски и столбики сразу пилили на дрова, а более-менее крепкое откладывали на всякий случай – на опалубку, например. Бензопилу Харины так и не принесли – всё никак их контейнер не мог прибыть. Но делать было нечего, тем более что муж Харин устроился лесником (по крайней мере, сам так объявил) и обещал помочь с жердями, слегами, бревнами: на его участке как раз начиналось обновление противопожарных полос. «Много там добрых сосен под срез наметили». Николай Михайлович в виде аванса заплатил Харину пятьсот рублей – для подпола свежие бревна были необходимы, а подпол он планировал сделать в ближайший месяц.

Девятое мая отметили семьей. Ели и выпивали молча, чувствовалась напряженность; при всем желании Николай Михайлович не мог заулыбаться, хлопнуть сына по плечу, сказать: «Да ладно, брат, всё будет нормально!»

Погода в этот день стояла солнечная, припекало, и тянуло идти на улицу, взять выдергу. Стайки уже не существовало – лишь слой мусора и окаменевший свиной навоз. Дровяник стоял без крыши, но его дальнейшая разборка застопорилась – тетка с тихим упорством настаивала, что сперва надо построить новые дровяник и угольник: «А дожди пойдут, и где топливо брать сухое?»

Умом Николай Михайлович соглашался с ней, а душа требовала скорее сломать старое, строить дом. Да и не было материалов для новых дровяника и угольника – не из гнилья же лепить…

– Рядышком где надо поставить, – и сейчас, за праздничным столом, стала капать старуха. – Далёко-то я не могу – у меня ноги плохие…

– Да зачем вам за углем ходить? – возмутилась Валентина. – Коля есть, Тёма.

– Е-е, – безнадежный, неверящий вздох.

Николай Михайлович помрачнел еще больше, наполнил стопки:

– Ну, за праздник…

Настроение тетки Татьяны передавалось и ему, заставляло сомневаться в каждой мелочи, и то и дело тяжелыми лапищами сдавливали мысли о скорой свадьбе сына. Неожиданной, скороспелой, неправильной.

С горем пополам договорились со сватами, где будут свадьбу эту справлять – во дворе у Тяповых. Двор просторный, ровный; вынести столы, всех рассадить (почему-то сваты предполагали, что гостей будет много). А завтра утром нужно ехать в город за продуктами, уже и список составили, что купить. Два тетрадных листа получилось…

Гараж Николай Михайлович продал быстро, на оформление документов ушло часа полтора, и теперь в подзеркальной тумбочке лежали двадцать семь тысяч. Завтра часть их потратится. Да и разве большие деньги это по нынешним временам? Кубометр бруса, Елтышев узнавал, почти полторы стоит. На дом нужно венцов пятнадцать минимум. По кубометру на венец. Пятнадцать на тысячу пятьсот… Двадцать две пятьсот… Но лучше все-таки из кругляка – дешевле. Хотя… Посоветоваться надо с людьми…

Самое неприятное было в том, что до сих пор не определилось, где Артем с женой будут жить. Этот вопрос обе стороны обходили стороной. Боялись скандала.

Через два двора от Елтышевых стояла брошенная избушка. Николай Михайлович как-то сходил, осмотрел ее, надеясь подремонтировать, приспособить под жилье на первое время, но надежда быстро погибла – один угол сруба совершенно сгнил, и избушка завалилась набок, держалась кое-как пока на голимой трухе.

Двенадцатого мая утром Николай Михайлович отвез сына с невесткой в Захолмово. Там они расписались. Сопровождала их одна из сестер Валентины, немолодая уже, рыхло-полная бабенка с волосатым подбородком. Всю дорогу Елтышев с неприязнью и любопытством поглядывал на нее: «Преподнес бог родственничков». Впрочем, вида не показывал – все-таки торжество. Да и природа радовала как могла. Небо было по-весеннему высоким и чистым, деревья покрылись нежно-зеленой листвой. Коровы на ближнем к деревне лугу с аппетитом, после месяцев сена и комбикорма, жевали только что вылезшую траву. В огородах рычали тракторы, распахивая влажную землю…

Возле тяповских ворот уже ждали. Человек пятнадцать. Жена Николая Михайловича стояла рядом со сватьей, обе широко улыбались, но в глазах была тревога и озабоченность. Отец Валентины, не просыхающий, видимо, с Первого мая, пытался собрать расползающиеся меха баяна… В толпе Елтышев заметил и Юрку, приодетого, побритого, вместе с супругой – миниатюрной, стройненькой, будто и не рожала шестерых… Были неожиданно и Харины. Остальных же Николай Михайлович или не знал вовсе, или просто встречал на улице. В основном, наверное, родня и подруги невесты.

Только стали выбираться из машины, Тяпов заиграл, сбиваясь, на своем баяне, запел с хмельной разудалостью:

Вот ктой-то с го-орочки спустился,

Наверно, ми-илай мой иде-от!..

И быстро замолчал – пение мешало поздравлениям, вскрикам, объятиям, праздничной суете.

Расселись за переполненные едой и бутылками столы. Молодые были серьезны, даже мрачноваты. Особенно Артем – опускал глаза, старался не встречаться взглядом с родителями. Зато гости веселились на всю катушку. То и дело кто-нибудь, закусив очередной тост, начинал показно морщиться:

– А колбаса-то у вас го-орькая!

И остальные тут же дурными голосами подхватывали:

– Горь-ко! Горь-ко!

Артем с Валентиной поднимались и целовались. Вроде бы смущенно, через силу. Как чужие…

Сейчас, имея возможность рассмотреть родителей, сестер невестки, Николай Михайлович отметил те общие черты, что делают родственников похожими. У отца Валентины были тяжелые, набрякшие веки; сначала Елтышев решил, что это от пьянства, а теперь видел – фамильное. И скулы тоже одни – островатые, массивные. Для мужика, может, неплохо, а женщин портит. Старшие сестры Валентины были обе полные, приземистые, в мать. Сама Валентина еще сохраняла стройность, но это, скорее всего, до первых родов. От матери у дочерей был и нос – широкий, слегка вздернутый. По молодости довольно миленько, наверное, а лет в сорок… «М-да, родственнички, родственнички», – всё повторял мысленно Елтышев, и своя жена, сыновья представлялись сейчас настоящими аристократами.

Отец Тяпов после каждой выпитой рюмки порывался играть, ронял баян, ругался, сам чуть не падал. Потом встал со стула, качаясь, как прут на ветру, подошел к Николаю Михайловичу.

– Ну чего, сваток, – приобнял за плечи, – будем жить теперь? Эх, последнюю дочку выдаю, отпускаю. Выпьем?

– Куда уж пить тебе? – остановила жена. – Иди полежи там.

– Ну-к-ка! Последнюю дочь!.. И вот, – Тяпов, обращаясь к Елтышеву, ткнул жену в бок, – и вот с ей останусь тут догнивать. И с ее матерью. Двадцать лет тут живет у меня. Помирать пришла, а всё…

Жена тряхнула муженька-баяниста:

– Хватит молоть опять! Как дам ведь…

Николай Михайлович налил водки в первые попавшиеся рюмки. Пригласил как мог бодрее:

– Давай, Георгий Степанович, за всё хорошее! Чтоб у детей сложилось…

– Во-во! Эт правильно. Очень правильно! – И, забыв чокнуться, Тяпов бросил содержимое рюмки в рот.

Как обычно, пьянел Елтышев медленно. А сегодня и не пьянел вроде бы, а тяжелел душевно. С каждой рюмкой застолье становилось всё неприятнее, гости – какими-то случайными, ненужными. Раздражало, как жадно ест Юрка, без хлеба, как, не дожидаясь остальных, никому не предлагая, наливает водку и глотает, глотает… «Дорвался». Раздражали периодически взрывающиеся восторги в адрес погоды:

– Благодать-то какая! Это хороший знак: боженька свадьбу нашу солнышком благословляет!

– Да-да! Погода – прелесть, что и говорить!..

Николай Михайлович нащупал в кармане пиджака сигареты. Отошел к калитке. В закрытой широкой доской будке заворчала собака. «Собаку надо бы завести, – тут же кольнула мысль, – машина без призора ночами. Дождемся однажды…»

За столам опять стали скандировать:

– Горь-ко! Горь-ко!

Артем с Валентиной устало приподнялись, не обнимаясь, поцеловались кончиками губ. Гости захлопали, зазвенели бокалами и рюмками… «И где им, хм, первую брачную проводить?..»

– Николай Михайлович, – оказался рядом муж Хариной, высокий, сухой, совсем не похожий на деревенского мужчина, которому очень пошли бы очки. («Да он ведь из города», – вспомнил Елтышев.) – Сигареткой не угостите?

Елтышев дал сигарету.

– И зажигалочку…

«Ни говна, ни ложки», – вспомнилось выражение, которое часто слышал от сержантов на дежурстве.

– Как там с пилой? – спросил.

– Да вот никак контейнер дойти не может! – с готовностью возмутился Харин. – Каждый день звоним, ругаемся. Не дай бог потеряли.

– Я уже подпол копать собрался. Молодых же селить где-то надо… Дом строю.

– Да-да, правильно. А вы руками, что ли, копать будете? Я могу с трактористом договориться. В Захолмове у меня приятель на «Беларусе» с ковшом работает. А? Полчаса работы.

– И сколько это будет стоить?

Харин как-то нервно дернул плечами:

– Так сказать не могу. Договоримся… В пару сотен, думаю, уложимся.

Глава десятая

После свадьбы что-то важное сломалось в семейной жизни. Надламывалось и раньше, постепенно: сначала посадили младшего сына, потом завели уголовное дело и уволили мужа, потом квартиру отобрали, а теперь – теперь вот и Артем, так долго державшийся за родителей, слишком долго, как казалось, всё продолжавший быть беспомощным ребенком, вдруг взял и ушел. Откололся. И в самый нежелательный для этого момент.

Поселился с женой у Тяповых во времянке. Зимовать там было холодно, но с мая по октябрь жить вполне возможно. Тем более нашелся обогреватель – старенький, тарахтящий «Вихрь», выдувающий из зарешеченного отверстия струйку горячего воздуха.

У родителей Артем после свадьбы появлялся редко, да и то, кажется, лишь затем, чтобы взять денег…

Восемнадцатого мая приехал трактор и распахал огород. Отдали пятьдесят рублей и бутылку «Земской» водки… Земля оказалась песчаной, истощенной. Тетка сажала картошку из года в год, удобрять почву у нее сил не было – что-то собиралось по осени, и ладно.

Пришлось ехать к пустующим коровникам, набивать мешки перегноем. (Хороший нашли – целые кучи черного, жирного, даже не заросшего сорняками.) Хотели во время посадки бросать в лунку понемногу – какая-никакая, а подпитка.

Проходивший мимо мужичок остановился, спросил сердито:

– На огород, что ль, берете?

Николай выпрямился над мешком. Приготовился к перепалке:

– А что, нельзя?

– Да можно. Только соленый он – хуже сделаете. – И объяснил, где есть нормальный перегной и навоз.

Опростали мешки, поехали туда, куда указал мужичок.

– Есть еще хорошие люди, – шептала Валентина Викторовна, – спасибо ему…

На следующий день сажали картошку. Пришел и Артем, копал лунки, в которые Валентина Викторовна бросала морщинистые, с бороденкой ростков клубёшки… Николай копал лунки в другой части поля, сам бросал картошку, присыпал землей. Иногда обращал внимание на работу сына и сердился:

– Ну у тебя глаза есть или как? Чего кривишь-то так? И на равном расстоянии лунки делай, не части…

Тетка сидела во дворе, перебирала вынутую из подпола картошку, отыскивая более-менее крупную на еду. До августа нужно будет питаться ею.

Закончив с картошкой, сделав жене парничок под огурцы и несколько гряд, Елтышев вернулся к строительству дома.

Доочистил квадрат десять на десять метров, наметил место для подпола – срыл землю штыка на три. Оказалась она вполне пригодной для посадок, и Николай Михайлович отнес ее в огород. Дальше пошел песок.

Копать было легко, но соблазнял обещанный трактор с ковшом: действительно, трактору здесь на полчаса работы…

Сходил к Харину, напомнил.

– Да, я узнавал, – закивал тот. – Он обещал в субботу. Аванс требует… на солярку.

– Сколько?

Харин оглянулся на стоящую сзади жену.

– М-м… Сотню.

– Не слабо солярка у вас стоит, – усмехнулся Елтышев, но делать было нечего, отдал деньги. – Жду.

– Да-да. В субботу.

– И с бревнами еще… Будут, нет?

Харин вроде бы слегка обиделся:

– Будут, конечно! Я помню, работаю в этом направлении…

В ожидании субботы Николай Михайлович съездил в город, купил на рынке пять мешков цемента по восемьдесят семь рублей. Гвоздей, подборную лопату, ножовку, электродрель, продуктов, сахара для варенья.

…В субботу трактор не появился. Уже по темноте, злой и уставший от впустую потраченного дня, Елтышев снова пошел к Хариным.

Калитку открыла Елена. Как всегда, радушно заулыбалась.

– Что-то случилось, Николай Михайлович?

– Муж дома?

– Нет, уехал.

– Куда уехал?

Елена спрятала улыбку:

– Какая вам разница?

– Мне – большая. – Елтышева стало поколачивать. – Он мне трактор пригнать обещал сегодня. При тебе обещал.

– А, да, да, кажется…

– И как? Где трактор?

Харина удивленно скривила губы:

– Почему вы это меня-то спрашиваете? И таким тоном?

– Слушайте… – Николай Михайлович поморщился, с усилием взглатывая. – Слушайте, что-то я вас не пойму. Пилу мне с февраля несете, бревна – с марта. Теперь – трактор. Я что вам, лох, что ли, только бабло отстегивать?!

– Вы не выражайтесь, пожалуйста, – тоже разозлилась Харина, – у меня дети во дворе.

– Да я скоро не только выражусь. Я мент – ясно? – и со мной опасно шутить. Я шуток не понимаю.

Харин пригнал трактор на другой день к обеду. С Елтышевым демонстративно не разговаривал; вопросы, где копать, на какую глубину, задавал тракторист. Был он уже порядком балдой, еле-еле втиснулся на своем «Беларусе» во двор («москвич» перед этим Николай Михайлович переставил на улицу, подальше на всякий случай), долго скреб ковшом сделанное Елтышевым до того углубление, густо дымил кривой прогоревшей трубой… Наконец ковш словно бы нашел в почве слабинку и стал зачерпывать… Ссыпал землю тракторист беспорядочно, и Елтышеву несколько раз приходилось указывать, куда именно сыпать. Тот утвердительно тряс головой, а потом опять валил то направо, то налево… И сама яма получилась кривой, ближняя к трактору стена – почти пологой.

Дождавшись, когда глубина стала метра три, Николай Михайлович скрестил перед собой руки: хорош. И тракторист с готовностью дал задний ход, напоследок врезавшись колесом в столб ворот.

– Да что ж ты делаешь?! – заорал Елтышев. – Дебил!

Тракторист чуть развернул «Беларус», выехал на улицу. И, уже не останавливаясь, будто убегая, помчался в сторону Захолмова.

– Рассчитаемся? – подошел Харин.

Усмехнувшись – «заговорил», – Николай Михайлович достал сторублевку.

– А еще одну?

– Я тебе одну уже отдал.

– Я помню. Но двести – трактористу, и сто – мне.

– За что?

– Как это за что? – изумился Харин. – Я ездил в Захолмово три раза, договаривался…

Елтышев не спеша, сдерживая себя, закурил. Посмотрел на Харина:

– А верни сюда этого, тракториста своего. Я спрошу, сколько ты ему обещал.

– Это мое дело.

– Ясно. В общем, запомни: разводить меня у вас больше не получится. – Он выдернул из руки Харина бумажку, сунул в карман. – Будут бревна, будет пила – будут деньги. Понял?

– Гм… Теперь и не знаю, как быть.

– Что ты не знаешь?

– Да что делать мне… Что в таких случаях делают. – Голос Харина стал глухим. – Пришел, жене стал угрожать… Милицейские порядки тут не пройдут, Николай Михайлович. Тут деревня. Таких тут не любят.

Раньше дал бы Елтышев за такие слова в грудак; так он и делал, когда служил. А теперь пришлось терпеть. Но кулаки чесались, действительно, физически чесались, словно комары накусали. Даже поскреб ногтями казанки. И четко, с расстановкой, сказал:

– Жду машину бревен и бензопилу, за которую уже заплачено. Получу – будем разговаривать. Нет – на себя пеняй.

Загнал «Москвич» во двор, стал возиться с воротами. Харин стоял и наблюдал, как Елтышев поправляет покореженный столб, волочет осевшие, хлипкие воротины, вставляет слегу в железные скобы… Наблюдал, что-то соображал.

Недели две Николаю Михайловичу казалось, что Харин вот-вот привезет обещанное – всё-таки рвать отношения никому не выгодно, – хотя бы необходимые именно сейчас бревна. Яма темнела, пугала, как вырытая могила.

Елтышев обложил ее старыми досками и бревешками, чтоб случайно никто не свалился. Чувствовал себя каким-то разорителем, особенно натыкаясь на взгляд тетки Татьяны – вот взял и изуродовал двор…

После ветра и за ним дождя кучи вокруг ямы покрылись зелененькими точками – что-то стало там прорастать.

В конце концов не выдержал, поехал в Захолмово на пилораму.

Встретили его равнодушно, поначалу вроде и не понимали, чего ему надо.

– Бревна есть? – спрашивал Елтышев.

– Да есть, конечно. Вон, целые горы…

– И в какую цену? Мне штук двадцать надо. Срочно.

– Бревна… – Мужики переглядывались. – Да мы их на доски распускаем.

– Мне надо бревна купить, для погреба.

– Ну, это надо у начальства спрашивать…

– А где начальство?

– Да где-то тут…

После долгих поисков Николаю Михайловичу удалось найти начальника пилорамы, и он тоже долго не мог взять в толк, чего от него хотят.

– Доски у нас в ассортименте, – перечислял упорно, – горбыль, брус…

– Мне бревна надо.

– Бревна не продаем… Бор же рядом.

– И что, – Елтышев нервно хмыкнул, – сосны ехать валить?

– Ну, договориться с кем, с лесничим… Нам невыгодно кругляк продавать. Мы доски можем, горбыль, брус, обрезь на дрова…

Вечером, вымотанный до предела, опустошенный, сидел Николай Михайлович в огороде. Лесничего он так и не отыскал, бревнами не разжился и впервые, встретив Юрку, сам позвал того выпить.

Пока брал дома закуску – жене сказал, что посидит с соседом на воздухе, – Юрка сбегал за спиртом.

Спирт оказался не такой уж ядовитый, с устатку даже приятный. После сотни граммов стало слегка полегче, но настроение не улучшилось. Смешанная со злобой досада обострилась.

– Вот полгода, больше, здесь прожил, – заговорил Елтышев, глядя на синеющие в густеющем сумраке верхушки сосен, – а никак не привыкну. К людям не могу привыкнуть. Хотя и мало с кем сошелся. Сначала как-то неприятно было, а теперь радуюсь: меньше, думаю, меня развели… Скажи вот, – повернулся к Юрке, – зачем этим Хариным так внаглую надо было меня наё… – удержался, не сматерился, – накалывать? Сначала бензопилу втюхивали, которой, видимо, и в природе нет. Две с половиной тыщи за нее отдал. Потом – бревна. Наобещать наобещал… Хм, лесником человек работает, мог бы за месяц как-нибудь…

– Кто лесником? – перебил Юрка. – Харин, что ли?

– Ну да, он мне еще в начале марта сказал, что устраивается. Бревен наобещал, взял деньги…

– Да никакой он не лесник, Михалыч! Дома сидит. Может, сулились ему, но не взяли.

Елтышев не мог поверить:

– Он мне сам сколько раз… Точно не лесник?

– Да точно. Я-то знаю. – Юрка быстро плеснул в стопки. – Вздрогнем? – И, когда выпили, сразу, не заедая, стал объяснять: – Его понять можно, что так он… А на что им жить? Тем более с пятью детьми. Я вот местный, родни полдеревни, все чем не чем, а помогут. А им, приезжим… На детские деньги живут, картофан едят сплошной. Вот и приходится… И большинство здесь таких… Мне вот, думаешь, приятно так… Не совсем же я скотина еще. А стыдно. Утром просыпаюсь, и чего? Чего делать-то? Тридцать девять лет, всё вроде умею, могу, а толку… Ну умею, в смысле, что тут в деревне требуется. Все работы перепробовал. И отовсюду знаешь, Михалыч, за что увольняли? Не за прогулы и это самое, – щелкнул себя по горлу, – а что место закрывалось.

– Ну, так удобно рассуждать. Я много такого наслушался, когда в трезвяке работал. Возможно же как-нибудь и в таких условиях человеком оставаться.

– А как? – закипятился Юрка. – Подскажи, если знаешь. Соболей у нас нету, чтоб промышлять, грибы, бруснику сдаем. И картошку скупщикам. Но это копейки всё. А так… Ну вот как мне детей содержать?.. Один тут у нас, Мурущук такой, решил, когда можно стало, всерьез решил гусей разводить. Штук двести пятисуточных купил, комбикорма сколько-то там мешков. Вырастил, на пруд стал выгонять. Весь пруд белый был… Ну, первый год хорошо, правда, с десяток то ли украли, то ли еще… Не знаю. Но, в общем, забил, сдал. Молодняк подрос. Ну, думаем, вот и фермер у нас появился… А на следующий год взяли и все его гуси передохли. Жег их потом в огороде. Жег-жег и сарай подпалил. Под мухой был, наверно. С сарая – на гараж, там машина… В общем, сгорело всё… Года два в бане жил – баня у него в стороне стояла, у пруда, она только и уцелела, – пил по-серьезному, жена убежала. Потом парализовало его, случайно обнаружили, а так бы с голоду помер… Увезли куда-то, не знаю… Такой вот фермер был у нас… Да и, – Юрка снова налил в стопочки, – да и где денег взять на начало? На гусят этих или еще на что? Тут сотня появится – и то счастье.

– И ты ее пропиваешь скорее, – добавил Елтышев.

В глазах Юрки блеснула обида.

– Ну, пью, допустим, я на дарма обычно. Из семьи ничего никогда не тащил… Зря ты так… – Он пошевелился на штабеле досок; Николаю Михайловичу показалось, что Юрка собирается уйти, но вместо этого он взял стопку и выпил.

Елтышев тоже выпил. Закурил. Довольно долго молчали.

– Ладно, Юр, я не со зла. То есть со зла, но ты ни при чем… – Мысли Николая Михайловича путались, слова трудно приходили на язык. – Посоветуй, что с этим Хариным делать. Как деньги вернуть? Три тысячи должен. За пилу, за бревна.

– М-м, не слабо… Зачем давал-то вперед?

– Поверил.

Юрка хехекнул, и Елтышеву тоже вдруг стало смешно, что его, вроде бы тертого мужика, так облапошили. Раз и другой.

– Что, – со злой веселостью сказал он, – видно, придется вышибать. Думают, лоха нашли… Не-ет, со мной такое не пройдет. – И обрадовался, что говорит это при Юрке: «Пускай передаст».

– Да, надо вернуть деньги, – согласился тот, – это святое. Но, может, выполнят еще… Пила-то у них есть, материалы привозят. Строят что-то в ограде.

Глава одиннадцатая

Медовый месяц получился совсем не медовым…

Большую часть дня Артем проводил в тесной времянке с одним тусклым оконцем. Лежал на кровати, прислушиваясь к шагам во дворе, голосам. Выходить, включаться в чужую жизнь было неудобно и неприятно… Когда Валя звала есть, Артем поднимался, шел. Тихо садился за свое место, стараясь не глядеть по сторонам, пережевывал что давали.

Питались Тяповы не очень разнообразно. Картошка, в основном вареная, гречневая и рисовая каши, соленое сало с толстой кожей, иногда мясо с подливкой, много белого пористого хлеба, соленые огурцы, переквашеная капуста. Почти каждый день на столе появлялись ломти соленого арбуза – на вкус Артема, редкостная гадость…

В доме обитала примерно того же возраста, что и бабка Татьяна, старуха. Может, еще древнее. Она тоже говорила мало, сидела на табуретке в одном и том же углу, глядела тоскливо и скорбно выцветшими, словно бы покрытыми бельмом глазами. Как ее звать, Артем до сих пор не понял – родители Вали называли ее «мать», а Валя, ее сестры и их дочки старуху вроде бы не замечали…

Почти каждый вечер, выбрав момент, когда Артем находился один, во времянку заходил Георгий Степанович. Оценивающе оглядывал помещеньице, спрашивал:

– Ну как оно, обживаешься?

Артем кивал.

– И добро, дава-ай… Желания нет пропустить по капле?

– Да так. – В общем-то Артем не был против. – Денег нет.

Чаще Георгий Степанович сочувствующе вздыхал, для порядка еще говорил что-нибудь и уходил, а случалось, доставал из кармана старенького пиджака бутылку:

– У меня имеется.

Выпивали или здесь же, или на заднем дворе, устроившись на чурбаках и отгоняя кур от закуски. Закуска состояла из хлеба и перьев лука-батуна.

В начале пития Тяпов любил рассказывать о прошлом:

– Я же один во всей деревне на баяне умею. И раньше тоже… Как что – ко мне: «Поиграй, Жорушка!» И подогревают стаканчиком, накормят потом до отвалу… А когда молодым был, ох, хорошо-то!.. Песен знал тыщу – и душевные, и блатные, солдатские… Парни, даже кто старше, уважали, девки висли гроздьями. Даже, знаешь, дрались за меня!.. Да-а, каждый вечер праздником был. Спать, как ты вот, некогда было. Днем работаю, потом помоюсь, рубашку наброшу, баян под мышку – и гулять. К трем-четырем домой приползаю. Подремлешь до семи, а там снова работать… Ох, покуражился, конечно, есть что вспомнить.

Когда в бутылке оставалось с треть, тема менялась – тесть сбивался на настоящее:

– Да, Артемка, а теперь только вспоминать. Вот, видишь, как совпало – и возраст такой, и времечко, когда всё покатилось черт-те куда… У нас же тут вот пошивка стояла, и я на ней, считай, всю жизнь. Грузчиком, сторожем… Мешки шили простые, но все-таки. И польза – кто-то же должен шить мешки… А теперь… Всё было, да всё прошло. Сколько девок разных вилось, а женился вон… Сержант-сверхсрочник какой-то, а не женщина… Эх, Артемка, по-честному, так же, как и у тебя, получилось: жих-жих случайно, а потом объявляет, что залетела. Жениться пришлось. А гуляла до меня – дай боже! Но девки вроде на меня похожи. А, похожи?

Артем кивал, глядя в замусоренную щепками землю. Такие параллели ему не нравились, и любовь к Вале – точнее, то чувство, которое он считал любовью, – грязнилось, грязнилось… И странно было, зачем тесть ему это рассказывает.

– Жалко, что девки одни нарождались. Все три. Скучно без сына. Ты хоть не подведи, заделай мне внука. Рыбачить с ним буду ходить. На баяне научу…

Если Георгий Степанович перебирал, в нем просыпался первый парень на деревне. Он заламывал на затылок кепку, надевал баян и приставал к жене. Какие-то ее грехи вспоминал. Несколько раз Артем становился свидетелем их драк. Нет, дралась жена, била костяшками пальцев Тяпова по голове, а он матерился, смеялся, повторял, что она ему всю жизнь поизгадила.

Валя скорее уводила Артема во времянку, включала старенький кассетный магнитофон. Выбор музыки был невелик – несколько кассет с песнями, популярными лет десять-пятнадцать назад. Вроде «Комбинации», «Миража», Влада Сташевского… Сделав звук погромче, Валя устало прилегала на кровать, поглаживала ладонью низ живота, а со двора доносились обрывки вскриков, пьяного хохота, писки баяна.

Вскоре после свадьбы отношения Вали и Артема стали меняться. Вместо волнения и возбуждения той почти тайной близости в предбаннике появилась размеренная упорядоченность. В их распоряжении были и вечер, и ночь, и утро. Но это не радовало. Наоборот, то и дело вспыхивало раздражение тем, что они постоянно рядом, хотя еще друг к другу по-настоящему не привыкли. К тому же Валя стала отказываться от ласк. Ссылалась на беременность, на неважное самочувствие.

– Я слышал, это вначале бывает, – говорил Артем. – Тошнота, токсикозы… У тебя же не было?

– Было. Я старалась виду не подавать.

– Гм, интересно. А теперь не стараешься? – И у Артема возникало ощущение, что его обманули.

Валя прижималась к нему, целовала, но как-то, казалось, по обязанности.

– Ну что ты, – шептала жалостливо. – Я за маленького боюсь, это опасно уже, ведь пятый месяц. Потерпи, ладно?

Ложились на узкую панцирную кровать, обнимали друг друга, закрывали глаза… Заснуть в таком положении было трудно, поэтому через несколько минут поворачивались друг к другу спиной, тяжело, натужно вползали в сон…

Утром Артем пытался вспомнить, что ему снилось, но ничего не вспоминалось. Черная полоска забытья. И просыпался неосвеженным, как будто спал полчаса.

А дни, пустые, долгие, проходили у него в размышлениях.

Парни, имевшие отношения с женщинами, всегда представлялись ему словно бы выше его, заранее сильнее. Ведь для того, чтобы овладеть женщиной, нужно обладать чем-то особенным, необыкновенным, чего у него не было. И все его юношеские попытки сдружиться с девушками, добиться секса заканчивались быстро и плачевно – девушкам достаточно было переброситься с ним несколькими фразами, чтобы узнать в нем того, кто этим особенным и необыкновенным не обладает. И они теряли к нему интерес. Раза три или четыре благодаря выпивке неуклюжее общение перерастало в близость, но опять же заканчивалось неудачей; кроме стыда от этих близостей, ничего у Артема не оставалось.

Когда уединение в предбаннике стало у них с Валей повторяться, Артем наконец-то почувствовал себя равным многим мужчинам, брату, который, хоть и был младше на два года, повзрослел намного раньше. Но теперь, спустя полгода, Артему частенько казалось, что, может, лучше бы их с Валей знакомства не случилось. Или близость так далеко не зашла. Теперь его одиночество и та мучительная тоска вспоминались как нечто светлое, сладостное, невозвратное.

Неприятно было все чаще и чаще видеть выражение страдания на лице жены; неприятно было, как она придерживает, будто охраняет, почти еще и не обозначившийся живот. Но всего неприятней было ощущение своей запертости здесь, в этой времянке, в этом дворе, где любое его появление встречается лаем до сих пор не привыкшего к нему Трезора… Никто, конечно, не запирал Артема, не сторожил – запирало и сторожило сознание, что он теперь должен быть рядом с женщиной, которая стала его женой. Да и куда было идти? К родителям, где он был заперт до этого?

К родителям его приводило отсутствие денег, ну и слабое желание помочь по хозяйству.

– О, к нам гости! – кажется, издевательски восклицал отец. – Ну, проходи, рассказывай, как медовый месяц.

«Медовый месяц, – про себя повторял Артем. – Дайте пять тысяч – будет медовый».

Вместе с отцом поставил новый сортир; тупо глядя в яму во дворе, слушал возмущения по поводу того, что Харины не исполнили своих обещаний – ни пилы, ни бревен, а яма, вон, осыпается; печку надо в бане срочно менять, полок новый сколотить, а досок нет подходящих, да и вообще всю бы баню надо новую и хотя бы фундамент дома до осени залить…

– Да, надо, – соглашался Артем, но по-настоящему не верил, что они в силах что-то здесь, среди этого старья, изменить… Над сортиром бились четыре дня, и получился он кривоватым, низеньким, тесным – отец объяснил это отсутствием подходящего материала, но дело было скорее в их неумении строить… М-да, одно дело – сортир, а другое – дом, баня…

Событием для родителей стала покупка щенка лайки у школьного учителя труда. Купили за символические двадцать рублей, специально сучку, на развод, назвали, не выбирая долго, Дингой. Несмотря на щенячьи два месяца, оказалась она уже всерьез злобной, знала свою обязанность охранять территорию внутри ограды, умела отличать своих от чужих. Артема она встречала ворчанием, переходящим в тонкий, но сердитый лай, пыталась схватить за ногу.

– Молодец, Динушка, – хвалил отец и трепал ее за складчатый загривок, – хорошая хозяйка растет.

Понимая, что это глупо, Артем все-таки обижался: «Нашли замену… Теперь и домой не прийти… И там лают, и здесь…» И, вроде бы играя с лайкой, он растравливал ее, чувствительно шлепал по морде, тыкал в бок, подсекал носком ботинка лапы. Динга взвизгивала, отскакивала, но тут же старалась отомстить, с неумелым рычанием бросаясь вперед.

Главное, что тяготило, – конечно, отсутствие денег. Имел бы он деньги… Но о больших деньгах старался и не мечтать – мечты выматывали хуже самой тяжелой работы, – а сотню-другую можно было перехватить лишь у родителей.

Просить Артем стеснялся. Нет, не то чтобы стеснялся, а опасался услышать в ответ что-нибудь резкое и обидное. Видел, как они экономят каждый рубль, надеются обустроиться на этих сотках, только этим, казалось, и живут.

О семейных делах родители с Артемом почти не разговаривали: задавали вопросы, но ответа не требовали – видимо, не хотели услышать его жалобы, боялись сорваться на упреки и запоздалые обвинения. Да и о чем было здесь говорить? Всё ясно и так. Непонятно только, как дальше жить.

– Нам, это, – медленно, с трудом начинал Артем о том, зачем пришел, – нам в консультацию завтра надо. Ну, насчет ребенка… Проверить.

– И что? – понимая, к чему это говорится, все же спрашивал отец.

– Ну, на автобус… денег нет совсем. До города и обратно…

– Что-то часто она в консультацию, – замечала мать. – Не в порядке что с плодом?

– Да не знаю… Но какие-то проблемы. Угу…

На самом деле в консультацию, да и то не в город, а в Захолмово, где было гинекологическое отделение, они ездили всего два раза. А деньги под это Артем брал уже раз пять. Поэтому и мялся, и боялся, отводил глаза.

Просил денег и просто на продукты. Родители ворчали, но все же давали. Он шел в магазин, покупал чего-нибудь вкусного (картошка уже не лезла), точнее, разнообразного. Конфет, вафель, халвы, колбасы, макарон, апельсинов… Увидев это на столе, Георгий Степанович изумлялся: «Праздник, что ль, какой?» – и не стеснялся налегать на деликатесы. Позже Артем стал сразу уносить их во времянку, ел сам и кормил Валю. Она не возмущалась, что не несет продукты на общий стол.

Уже в середине лета, при очередной просьбе дать немного, отец сказал пугающе сухо, что означало – он на грани бешенства:

– Слушай, сын, не пора ли уже, в конце концов, самому подумать, как семью содержать?

Артем сжался, отвел глаза. «Ну вот».

– Я с пятнадцати лет самостоятельно начал жить, в училище поступил, подрабатывал вечерами. Потом завод, потом армия… Ты-то до каких пор в ребеночках будешь ходить? У самого дите вот-вот появится, а всё… – Отец постепенно распалялся. – Что, мне тебя до пенсии твоей, что ли, кормить?! И всех остальных?

– А что делать-то?! – не выдержал Артем, чуть не впервые открыто заспорил с ним. – Где здесь работать? Привезли в… хрен знает куда, и что?!

Увидел побелевшие глаза, замолчал.

– Та-ак, тебя, значит, привезли… Двадцать пять лет человеку! А! – отец усмехнулся, обращаясь к матери и бабке (те подтверждающе покивали). – Привезли его! Валялся потому что в комнате круглыми сутками, вот и привезли. Бездельник ты, вот что. И женитьба тебя не изменила. Другой бы каждый день меня тормошил, чтоб дом строить, семью свою как-то устраивать, а ты…

– Давай строить, – подхватил Артем, – я не против. Давай.

Отец поднялся, быстро ушел в комнату, чем-то громыхнул и вернулся с пачечкой денег. Бросил на стол:

– Вот десять тысяч. Строй. Езжай, покупай кирпич, цемент, доски, железо. Давай строй, а я помогу. – И пальцем подпихнул голубовато-белые бумажки в сторону Артема.

Мать сидела странно тихая, не останавливала беснующегося отца, ничего не предпринимала. «А ведь это ее идея была, сюда нам…» – вспомнил Артем и почувствовал к матери что-то похожее на ненависть; ненавидеть отца боялся.

– Ну что? – И деньги оказались еще ближе к Артему. – Мы с матерью уже старые, мы и тут как-нибудь доскрипим… Строй, переселяй женушку, ребенка. Все в твоих руках.

– Ладно, пойду. – Артем медленно поднялся и, ожидая, что его остановят, потребуют сесть обратно и что-то в итоге решится, пошел на улицу…

«Хорошо, что не курю, – неожиданно порадовался, ощупывая пустые карманы, в которых не было даже мелочи, – а то бы вообще хоть вешайся».

На следующее утро к Тяповым пришел отец. Вызвал Артема. Присели на траву у пруда. Долго молчали, глядя в стороны, за деревню, на покрытые осинником невысокие горы. А может – слепо смотрели, выжидая время.

– Тяжело нам, – хрипнул отец и прокашлялся. – Тяжело, вот и срываемся. С мамой что-то, заметил? На себя не похожа стала… Не знаю, что делать. Тупик какой-то. И сил нет… Думал, переедем, зиму перекантуемся, а по весне начнем. Быстро, дружно. И новую зиму в новом доме встретим. Ну, – вздохнул тяжело и действительно как-то бессильно, – ну что об этом… Я всю ночь не спал, все варианты перебрал. Сегодня с мамой поговорили. Может – ты только правильно пойми, – может, тебе в милицию устроиться? А? Подумай… У меня связи остались все-таки, поговорю. А ты и в армии отслужил, тридцати еще нет. Должны взять. Сутки дежурить, потом двое-трое здесь. Люди так работают… Или общежитие там есть. Может, удастся… Надо как-то из положения этого выходить. Подумай, а?

Артем не знал, что ответить, – предложение было неожиданным и диким. В школе доставалось ему за то, что отец его – мент; только когда Денис вошел в силу, пацаны успокоились… Но это предложение обещало просвет впереди, слабый, правда, но все же… Слава богу, отец не давил:

– Больше ничего пока в голову не идет… Пока – вот, – достал из нагрудного кармана рубахи пятьсот рублей, – держи. Не транжирь только сильно… Сам понимаешь… И завтра приходи пораньше, поедем пиломатериалы заказывать. Что там дальше, а за дом надо браться. Добро?

– Добро, – машинально повторил Артем и, придя в себя, добавил бодро: – Да, конечно. Давай.

Глава двенадцатая

Числа с десятого июля бо́льшая часть деревни целые дни проводила в бору. Сначала брали назревшую в логах жимолость. Те, у кого были мотоциклы и автомобили или был доступ к тракторам, забирались дальше, в отроги Саян, где уже начиналась тайга. Там, по горным ручьям, жимолость росла крупная, тугая. Часа за два ведро можно было набрать.

Вечерами, сигналя, по улицам ездили скупщики, предлагая за ведро сто или сто двадцать рублей. Многие продавали, остальные возили ягоду в город на рынок, торговали там (правда, продать за день не всегда получалось, ягоды было много) по сто пятьдесят – сто семьдесят рублей…

Чуть позже жимолости появлялись грузди. Сначала сухие – ценились они не очень высоко, но лезли из мха бесчисленно, их собирали с радостью: продашь не продашь, но хоть самим в зиму еда. Солили в банках или кадках; были семьи, где только ими от голода спасались… После сухих наступало время настоящих груздей и рыжиков. Эти и на рынке ценились, и скупщики за ними охотились. На грибной сезон отпирали стоящий у магазина сарайчик заготконторы, но принимали там дешево, на вес (килограмм – семь рублей), зато брали и червивые, и изломанные. В заготконтору шли в основном местные алкаши, чтоб заработать на пол-литра, или одинокие старухи.

А к сентябрю поспевала и брусника: в бору – мелковатая, редкая, которую приходилось брать руками; на таежных же прогалинах – рясная, чуть продолговатая, размером почти с горошину. Для такой чуть ли не у каждого был заготовлен гребок: фанерный или жестяной лоток с ручкой, оканчивающийся тесным рядом стальных зубьев, слегка загнутых кверху. Таким гребком чесали брусничник – ягоды и часть листьев ссыпались в лоток, а стебельки проскальзывали меж зубьев. С помощью гребка ведро наполнялось на глазах.

Валентина Викторовна помнила, как отправлялись раньше за брусникой. Транспорта тогда почти ни у кого не было, совхозными тракторами и лошадьми пользоваться боялись, поэтому уходили пешком. Несли на спинах огромные фанерные торбы, брали с собой одеяла и брезент, запас еды. Дня на три – на пять уходили. В то время брусника была одним из способов получить приличные деньги, а сейчас, наверное, даже бо́льшим спасением от бедности, но людей, отваживающихся забираться в тайгу, находилось совсем немного, и в основном пожилые мужчины, еще той закалки. Те, что помоложе, или вообще не ходили на промысел (исключением были грибы – брались легко и быстро при урожае), или ограничивались бором…

На холмах за деревней росла клубника, но ее собирали в основном для себя – было мало, к тому же из-за высокой травы она не вызревала как следует: зеленоватая, водянистая, быстро закисающая – такую на рынок не повезешь. Варили из нее варенье или, у кого сахара не было, сушили, чтоб потом добавлять в чай, начинять пироги. Но это, как говорится, баловство; ценилось же по-настоящему то, что можно было продать.

Жимолость Елтышевы чуть было не пропустили. Занимались сооружением подпола, готовились заливать фундамент. Артем раз-другой обмолвился, что родители Вали собираются за жимолостью, что, говорят, жимолость в этом году хорошая, но на его слова не обратили внимания. Было не до этого…

Потом пришел сват, Георгий Степанович, трезвый, побритый, седовато-пегие волосы причесаны. Заулыбался, увидев во дворе Валентину Викторовну и Николая:

– Здоровенько! – И, проходя мимо «Москвича», погладил-поцарапал крыло шершавой ладонью. – Как оно всё? Кыш, семя крапивное, – отогнал набрасывающуюся на его ботинки Дингу.

– Да так…

Николай как раз сколачивал опалубку, Валентина Викторовна ему помогала, придерживая доску; Артема в этот момент дома не было.

– М-м, – покивал сват значительно, словно услышал важный ответ. – Какая если помощь нужна, говорите без стеснения. Родня все-таки. – Заглянул в обшитую досками-сороковками яму подпола. – Глубо-окий. Правильно… Я вот чего. Ягода ж подошла. Слыхали?

– Слыхали, – в тон ему ответил Николай.

– И как? Ехать-то собираетесь? Добрая жимолость в этот год. Мы тут с моей по оборкам прошли – два ведра надергали. М? А в Саянах вообще кусты все синие – бери не хочу.

И постепенно, словно расшатывая столб, принялся убеждать Елтышевых съездить в тайгу.

– За день ведра по три надергаем. Часть себе – с сахаром перетереть, – остальное на продажу. За сто семьдесят ведро десять литров идет. Куда с добром!

Николай честно сказал, что у него бензин – на дне бака. До Захолмова только доехать. (В Муранове заправки не было.)

– Да? – Сват подозрительно нахмурился. – Ну так поехали заправимся. И завтра утром рванем. Ждать-то нечего – погода вон какая, жарень, истечет жимолость, и ни ягоды, ни денег.

Елтышевы согласились.

Рано утром – солнце только над горизонтом приподнималось – выехали вчетвером. Молодые остались.

– Пускай отсыпаются, – зевнул сват, но его жена тут же привычно стала с ним спорить:

– Я дам спать! А корову доить кто будет? Спать… На том свете выспимся…

– Как у Вали беременность? – оборвала ее вопросом Валентина Викторовна.

– Да нормально. Не жалуется.

– М…

Скорее всего, из-за некачественного бензина «москвич» чихал, что-то где-то пухало, и Валентина Викторовна с замиранием сердца ожидала, что вот сейчас пухнет особенно громко и машина остановится… Не могла забыть одного случая – лет пять назад они с мужем вдвоем поехали за город. Взяли мяса, шампуры, решили пикничок устроить, вспомнить молодость. А вместо этого пришлось чинить карбюратор на пустынном проселке. И комаров как раз туча просто была – Николай копался под капотом, а она махала над ним полотенцем…

Поначалу дорога была хоть в рытвинах, но асфальтированной, затем же, после крошечной деревушки – десяток низких избушек с крытыми толем крышами – под названием Веселые Ключи, началась грунтовка. Сосны сменились елями и лиственницами, мотор «москвича» стал работать надсаднее. Гор, правда, не было, но поверхность земли постепенно становилась выше, выше.

– Во, во! – резко, аж напугал, вскрикнул Тяпов. – Счас свороток направо будет! Не пропусти.

Николай сбросил газ.

– Счас… Сворачивай.

Среди пышных придорожных кустов оказалась еле заметная колея.

– Еще с километр, и – мое место, – сказал сват так, будто открыл великую тайну.

Но километра не проехали – почти сразу начались камни, вымоины, лужи неизвестно какой глубины.

– Здесь на «уазике» только проедешь, – решил Николай и, слегка съехав с колеи, заглушил мотор.

– Да ладно, Михайлыч, дальше можно. Мы тут с Виталькой на «Урале»…

– Ну сравнил – «москвич» и «Урал»… Я поддон пробивать не хочу. Пешком пройдемся…

Из земли выпирали огромные замшелые валуны, а меж ними тесно, будто люди в узких коридорах, торчали хилые ели, суховатые лиственницы и кусты жимолости. Ягоды действительно висело полным-полно, правда, брать ее было неудобно – ноги постепенно затягивало в стоящую подо мхом болотистую грязь, и каждую минуту-другую приходилось переступать. Хорошо, сапоги обули, а то бы…

Георгий Степанович принялся за дело с азартом: как-то одновременно всеми пальцами обеих рук захватывал кусты и сдергивал с них ягоды. Сбрасывал с ладоней в зажатое меж ног ведро.

Он очень быстро набрал – «надергал» – полное ведро и направился в сторону машины. По пути полушепотом, но Валентина Викторовна расслышала, предложил Николаю:

– Может, пропустим пойдем по стопарику? У меня взято.

Николай отказался.

Тяпов так и не вернулся. Его жена сперва ворчала про себя, а потом и обращаясь к Елтышевым:

– Куда его черти-то унесли? Вечно так – начнет и бросит.

Набрав по два ведра, пошли к стану. Георгий Степанович лежал рядом с «москвичом» на сухой кочке. Рядом – пустая бутылка, объеденная, без корок, булка хлеба.

– Да что ж это такое?! – мгновенно обозлилась Тяпова. – Ты чего нажрался опять?! Идиот…

И, бросив ведра, – чудом они не опрокинулись, – стала трясти мужа, тянуть за волосы вверх. Георгий Степанович мычал и отмахивался.

– Ну пускай он спит! – не выдержала Валентина Викторовна. – Что уж теперь…

– У-уй, идиот несчастный. – И напоследок Тяпова ударила его кулаком по голове; Георгий Степанович повалился обратно на кочку.

Съездили в целом удачно. Каждый, не считая так и не протрезвевшего свата, набрал по четыре ведра. Вернулись в деревню еще засветло.

На следующее утро, только сели перебирать жимолость, снова появился Георгий Степанович. Бодрый, деятельный.

– Ну, чего решили?

– В смысле?

– Да с ней, – кивнул на ягоду.

– Перекрутим с сахаром.

– Да куда столько-то?! Литров десять в зиму за глаза хватит. Не картошка же… Повезли, Михайлыч, продадим. А? – Тяпов по-приятельски подтолкнул Николая. – Какая-никакая, а денежка.

Елтышевы запротестовали было – ехать торгашами на рынок казалось унизительно, – но Тяпов продолжал убеждать и убедил… Все-таки триста рублей – это четыре мешка цемента…

Николай пошел выгонять машину. Валентина Викторовна надела свой выходной костюм.

…Потом, когда уже ничего нельзя было вернуть, изменить, она часто задумывалась, пытаясь определить, в какой момент началось это, не внешнее (внешнее началось давно, с ареста Дениса), а внутреннее сползание на дно жизни; когда моральные нити стали рваться одна за другой и недопустимое ранее стало допустимо, и в итоге допустимо стало всё… Да, чертой стал тот день. По крайней мере, для нее.

У Николая машина не завелась, и он, тыркая ключом зажигания, выскакивая из кабины, что-то поправляя, подчищая отверткой то ли в карбюраторе, то ли в стартере, громко, кажется впервые не стесняясь посторонних, матерился… Потом появились Тяповы, узнали, что «москвич» не заводится, решили ехать на автобусе. Валентина Викторовна увидела виноватые глаза мужа, сказала: «Что ж, я с ними». Обернула ведра наволочками, и побежали.

На остановке толпилось человек двадцать. В основном женщины с ведрами. Муж помог ей забраться в салон, чуть ли не через головы передал ягоду. Валентину Викторовну не возмущали ни тычки, ни грубости женщин – всё происходило словно бы во сне.

В давке, оберегая каждая свои ведра, доехали до города. Только двери «ПАЗа» открылись – ринулись наперегонки на рынок.

Рынков в городе было несколько, но по традиции большинство жителей делали покупки на центральном – между автовокзалом и телецентром. Туда же стремились и торговцы.

Для частников были отведены несколько рядов железных прилавков. Зимой и ранней весной ряды эти пустовали или их занимали продавцы игрушек, носков, мелких электроприборов, а летом за каждый сантиметр прилавка шла настоящая битва. Ругались, заставляли уплотниться, стойко держали места для приятелей, старались занять пятачки с краю – чтоб товар видело большее количество возможных покупателей.

Валентина Викторовна оказалась на рынке с двумя ведрами в начале десятого – в то время, когда продавцы уже заняли все места, разложили попривлекательней товар, закрепились здесь до вечера. Стояли или сидели на раскладных стульчиках, ящиках, перекладывали пучки укропа, редиски, первые огурчики, прыскали на них водой из бутылок, чтоб блестели, вяло переругивались с несимпатичными соседями. Каждого новоприбывшего встречали дружным:

– Некуда тут! Некуда! Там ищите. – И неопределенно махали руками.

– Да как… – растерялась Валентина Викторовна, – куда…

Помогла сватья, явно не впервой попадающая в такие ситуации, – повела за ряды прилавков.

Там длиннющей шеренгой выстроились продавцы даров дикой природы: у кого вёдра с жимолостью, черникой, голубикой, смородиной, клубникой, грибами, у других – фанерные ящики на длинных ножках, на которых всё то же, но выглядящее заманчивее. Торговали и оптом – ведрами, – и в розницу – стаканами, банками, на вес…

– Давай вот, – больно подтолкнула сватья Валентину Викторовну в брешь в шеренге; Елтышева на мгновение вспыхнула от такой бесцеремонности, но выражать негодование было некогда и как-то нелепо сейчас, здесь; втиснулись, поставили на асфальт ведра, сдернули уже местами пропитавшиеся темно-синим соком наволочки.

Сотни раз бывала Валентина Викторовна на этом, расположенном в квартале от их дома, рынке. Сотни раз проходила меж рядами прилавков, мимо стоящих вот так же людей с ведрами, корзинами, ящиками на длинных ножках. Конечно, что-то покупала, случалось, торговалась, пробовала, морщилась, если подсовывали подкисшее или задрябшее, отворачивалась от тех, кто особенно настойчиво зазывал, почти тянул к своему товару… Делая покупки, Валентина Викторовна не задумывалась, кто эти люди, как они сюда добираются, как вообще здесь оказались, как заканчивают свой день, какие мысли у них в голове, когда стоят вот так и час, и два, и три. Для нее тогда это были лишь продавцы, безымянные, почти и неодушевленные объекты, при помощи которых, если, конечно, есть деньги, можно наполнить сумки продуктами.

И вдруг она сама оказалась в числе этих объектов. Мимо текли счастливые в своей озабоченности люди-покупатели, и ни один не обращал внимания на ее ведра. А солнце припекало всё сильнее, платка, чтоб покрыть голову, не было; Валентина Викторовна приспособила вместо платка одну из наволочек. Жимолость теряла свой красивый голубоватый налет, становилась водянисто-темной, мягкой… По примеру других, Валентина Викторовна убрала сверху листочки, веточки, ставшую нитками влажную паутину. И вслед за другими стала приговаривать, жалобно, просительно:

– Жимолость. Жимолость таежная. Берите, дешевле уступлю…

– Валентина? – удивленный голос. – Валь, ты?

Не сразу сообразив, что обращаются к ней, Валентина Викторовна повела тяжелыми от жары глазами.

Почти напротив нее, но сливаясь с десятками других, толкущихся в узком проходе меж торгующими, стояла ее бывшая сослуживица по библиотеке. Наталья. Работали вместе много лет, отношения были не очень гладкие, но сейчас они обрадовались встрече.

– Как ты? Живы-здоровы? – спрашивала Наталья.

– Да-а… – Валентина Викторовна хотела махнуть рукой, но передумала, как могла приподнято ответила: – Устраиваемся. Дом строить начали.

– Молодцы… Хорошо вам – деревня, воздух, а тут задыхаешься в этом асфальте… – Наталья взглянула на ягоду: – Это жимолость у тебя?

– Жимолость.

– М-м! Сами брали?

– Ну конечно! – Валентина Викторовна даже оскорбилась этим вопросом. – Вчера весь день в тайге…

– И почем?

– Тебе за сто пятьдесят отдам. Так-то – сто семьдесят.

Наталья оценивающе поджала губы. И решилась:

– А давай, наверно! Как без варенья совсем… Куда бы только?

– Куда… – Валентина Викторовна растерянно смотрела, как Наталья полезла в сумку, долго в ней копалась; слава богу, нашла большой шуршащий пакет, проверила, нет ли дырок. Дырок не было.

– Пересыпай. Не лопнет?

– Да вы-ыдержит! – подхватила ведро Валентина Викторовна, стала нагибать. Ягода слежавшимися комками бухалась на дно пакета.

– Погоди-ка, погоди! – испуганный голос Натальи, и пакет дернулся. – Она у тебя с мусором, что ли?

– С каким мусором?..

– Нет, Валь, мне такую не надо. Это ведь целый вечер копаться… Да и мятая, сок дала. Высыпай обратно.

– Ну Ната-аша… – не смея обидеться, разозлиться, умоляюще протянула Валентина Викторовна, но бывшая сослуживица уже, будто забыв о ней, заинтересованно рассматривала ягоду у другого продавца, а тот нахваливал:

– С Амыла жимолость. Самая экологичная… И перебратая, конечно! Бери-ите, сто пятьдесят. Самый в зиму витамин!..

За полчаса до автобуса сватья нашла скупщика, согласного заплатить по сто десять рублей за ведро. Дороже не брали. Пришлось согласиться.

Купив кой-каких продуктов, побежали на автовокзал… Валентина Викторовна чувствовала себя окунутой во что-то нечистое, поганое, от чего ей уже не отмыться, что ничем с себя не соскоблить. «Не ворованным торговала, – пыталась убедить себя, – не ворованным, своим». Но это не помогало.

Глава тринадцатая

Лето, жаркое, душное, казалось, не кончится. Радость оно доставляло лишь плещущейся в пруду ребятне да насекомым. Мухи, слепни всякие не давали покоя. Дождей почти не выпадало, даже картошку приходилось поливать, а с водой было туго. Летний водопровод не действовал уже много лет – трубы полопались, краны заржавели, – люди протягивали шланги к колонкам, надевали на носики, на ручку-рычаг вешали груз. Кое-как, тоненькой струйкой, поливали… Легче было тем, кто жил близко к пруду. У них трубы были врыты в землю, к мосткам проведено электричество. На мостках устанавливали моторы – «Каму» или «Агидель», – качали воду для полива, для бани… Те, у кого не было шлангов или колонка находилась далеко, таскали воду ведрами… Немногие, плюнув на свои посадки, полагались на погоду: «Бог даст, чего-нибудь соберем».

Свободное время, а было его достаточно, Артем проводил на пруду. Там с рассвета до ночи кто-нибудь сидел, лежал, выпивал, дремал. В клуб почти не ходили: на кино не было денег, а танцы не проводились – сломался магнитофон. И единственным местом, где можно было относительно приятно убивать дни, оказался пруд. Но и там, без выпивки и девчонок, изнывали от скуки.

– Как, Артемка, жизнь семейная? – спрашивали пацаны.

– Да нормально, ничего.

– А брат-то твой когда откинется?

– Как это – «откинется»? – Как всегда в разговоре с местными, Артем ожидал какого-нибудь подкола.

– Ну, освободится?

– Через два года.

– До-олго…

Расспрашивали, за что сел, какой он вообще. Артем расписывал брата крутым, бесстрашным. От этого самому становилось как-то легче.

Пацаны были все те же – Глебыч, Вела, Цой, Вица. Человек пятнадцать; кажется, вся молодежь деревни мужского пола.

– Что делать-то думаешь? – после долгой паузы, во время которой все дружно-зачарованно наблюдали за низко кружащимся над водой коршуном, задал Глебыч с ухмылкой новый вопрос.

– В смысле? – снова переспрашивающе уточнил Артем; показалось, что пацаны в курсе его планов устроиться в милицию.

– В каком… в прямом. У тебя ж пополнение скоро. Валька вон гусыней ходит…

Вела, худой, в выцветшей до бесцветности майке, хохотнул. Все с интересом на него уставились.

– Чего ржешь?

– Да про баб вспомнил.

– Чего?

– Ну, что сначала они цветочки, потом – эти, птички, потом – гусыни, курицы, овцы, а потом – свиньи.

Пацаны вяло посмеялись этой явно давнишней и известной всем шутке, заспорили, действительно ли певица Валерия до сих пор, после всех родов, такая сексуальная, или это так ее снимают, разошлись во мнении о ее возрасте: одни говорили, что лет тридцать, другие – что далеко за сорок. Артем был рад этому обсуждению – вопрос о том, что он думает делать, забылся. Тем более что Артем не думал об этом, боялся думать…

В очередной раз начали играть в дурака, но быстро бросили – играли каждый день, уже надоело; попихали друг друга к воде – «искупнись», «сам искупнись», – а потом Вица подал идею:

– Траву, может, попробуем? Должна бы набраться уже. Жарень, сухо, само то.

Пацаны скорее не из желания заторчать, а от скуки согласились. Одни, в том числе и Артем, побрели в бор за дровами, другие стали рвать на пригорке верхушки малорослой, худосочной конопли.

Развели небольшой, для дела, костер. Нашли консервную банку и закрепили ее на рогатине, которую рыбаки втыкают в прибрежное дно, чтоб класть на нее удилище. Вица расщипал верхушки и стал подсушивать в банке над костром.

– Папики-то есть у кого? – спросил Глебыч.

– Не…

– А во что забивать?

– Ну-у…

– Блин!..

– Да ладно, в сигареты забьем.

– Херня получится…

– Захрустело, – прошептал Вица аппетитно, будто сообщал о каком-то необыкновенном кушанье. – Гото-ово почти.

И действительно, запахло вкусно, сытно.

– А толку, – всё продолжал расстраиваться Глебыч, – папирос-то всё равно нету… О, Тём, у тебя же тесть «Беломор» курит. Не в падлу – иди возьми у него пару штук. Хоть раскуримся.

Артем поднялся было, но тут же сел обратно на траву:

– Нет, не могу. Запрягут опять делами. Я сказал, что к родителям пошел… Что-то достали они меня все.

– М-м, знакомо, – усмехнулся Глебыч. – Запар хватает. – Взглянул на самого младшего в компании: – Что, Болт, сгоняешь до магазина?

Собрали пять рублей, отдали Болту. Тот побежал. Остальные молча наблюдали, как он огибает пруд. Вздыхали, зевали, потягивались. Цой начал тасовать растрепанные липкие карты и бросил… До вечера было еще далеко.

Да, и у родителей, и в доме жены появляться Артему хотелось все меньше. Строительство застопорилось на заливке фундамента. И фундамент был залит не полностью – постоянно не хватало цемента, глины, которую возили километров за десять, щебня; отец с матерью увлеклись собиранием ягод и грибов. Пару раз ездил с ними и Артем, но пользы не принес. Грибы искать получалось плохо – не видел он их, бестолково бродил меж деревьями и, лишь когда под ботинком мягко хрустело, понимал, что наступил на прячущийся подо мхом груздь. Жимолость, чернику, смородину рвать было тошно: через несколько минут он начинал чихать – мошкара и паутина лезли в нос, в глаза. Артем садился на корточки, тер лицо, мечтал скорее оказаться во времянке, лечь на кровать.

– Не могу я, – жалобно признавался родителям, – никак не получается.

– А кто может?! Я, что ли, могу?! – рыдающе отвечала мать. – Я вообще свалюсь скоро.

Артем бурчал в оправдание:

– С детства надо к этому приучать. А так… Как ее берут вообще…

Этот аргумент почему-то родителями принимался – может, чувствовали свою вину, что не приучали. Раньше они редко выезжали за город, ягоды, грибы, овощи покупали на рынке. Не из-за нехватки времени предпочитали рынок даче, лесу, а из сознания, что могут себе это позволить – пойти и купить. А теперь всё перевернулось…

Артема перестали брать, ездили или вдвоем, или с родителями Вали. Артем же дремал или шел на пруд… С женой отношения были ровные. Слишком ровные, будто с малознакомой. Даже спали в последние недели порознь – он во времянке, а она на веранде. Валя объясняла это беременностью: вдвоем на кровати стало тесно, давит живот.

У Тяповых было шумно и многолюдно. Валины сестры, их дочки лет по десять-двенадцать; иногда наведывались и мужья – крупные, туповатые, неразговорчивые, однообразно хлопавшие Артема по спине: «Ну чего, своячок?» Все болтались в доме и ограде, изнывая от безделья. Попивали водку, загорали на огороде или на пляже, пытались полоть грядки, но быстро бросали, играли со старым Трезором, который после нескольких минут тормошения лез в будку… Иногда начинали бурно ругаться. Потом мирились при помощи водки и соленых арбузов. Отсыпались и разъезжались. Через несколько дней съезжались снова.

Валя все больше становилась похожа на своих медведеподобных сестер – полнела, крупнела, грубела. Волосы красить бросила, и постепенно из золотистых они превратились в серые. На лице появились буроватые пятна («Это пигменты, – объясняла, – они у всех при беременности»). Артема к ней не тянуло…

Он слушал старые песенки из магнитофона и думал: «А что дальше? Дальше – роды, осень, холод. Крик, пеленки…» Никогда не оказывался рядом с новорожденными, не замечал, что они вообще существуют на свете… Нет, было однажды – однажды оказался. Зашел в автобус. Было ему тогда лет двадцать, только-только из армии вернулся и, как большинство дембелей, хотел скорее найти девушку, может быть, и жениться, семью создать… Артем особо не искал, но мысли были, желание… Зашел в автобус; ему нужно было проехать несколько остановок. Заплатил кондукторше, сел. В автобусе плакал ребенок. Совсем маленький, крепко запеленатый. И плакал так, что Артем выскочил раньше времени, пошел пешком. А уши еще долго раздирало захлебывающееся: «Айа-а-а-а-а!..»

Теперь этот случай вспоминался чаще и чаще… И вот так же будет орать скоро его ребенок – все дети орут, – и на этот раз никуда не сбежишь. Не выскочишь. Это уже не автобус, где ты простой пассажир.

В конце августа с Саян подул ветер. Сначала – приятный, освежающий, а через день-другой – всё более холодный, пронизывающий. Та кромка неба, откуда дуло, почернела. Люди захлопотали, стали срывать крупные помидоры, выдергивать лук, чеснок, некоторые копали картошку, надеясь до дождей просушить и спустить в подполы.

Первые груды туч проходили дальше, лишь грозя обрушить на деревню струи ледяной воды, но воздух набирался зябкой, едкой сырости. И, как только ветер ослаб, начался дождь. Коротко – бурный, почти грозовой, а затем, на многие сутки, – мелкий, редкий, казалось бы, готовый вот-вот прекратиться, но не прекращающийся.

Артем маялся во времянке, как в тюремной камере. Включал дребезжащий обогреватель, дожидался, пока он слегка оживит воздух, и выключал. Долго слушать дребезжание и треск было невыносимо… Заворачивался в тяжелое одеяло, дремал под ленивое постукивание капель о дерево, железо, стекло… В городе дождь был другим – от него легко было спрятаться, забыть, что он есть. А здесь, даже если уши заткнуть, зажмуриться накрепко, все равно спрятаться не удавалось – дождем был пропитан воздух даже в теплой избе, волей-неволей представлялось, как влага точит доски, бревна, разъедает железо, шифер, бетон… Наверняка в подпол у родителей вода протекает… Вот и построили за лето дом – подпол и часть фундамента. Если такими темпами дальше, то лет через пять до крыши дойдут. А подпол обвалится…

Вдобавок к невеселым мыслям и томительному безделью у Артема – продуло, что ли, – заболел зуб. Сначала просто почувствовалось, что он есть, один из многих других в верхней челюсти, потом заныл, потом уже заболел по-настоящему, ни на секунду не давая покоя. Боль перекинулась и на соседние зубы.

Артем не выдержал, зашел в дом, попросил анальгина. Анальгина не оказалось, теща развела соду в теплой воде, велела полоскать. Полоскание не помогло – наоборот, боль стала стреляющей, в десне словно бы трещало, лопалось…

– Ох, да что делать-то?! – досадливо вопрошала теща, перебирая лекарства в жестяной банке из-под печенья. – Говорят, йодом надо смазывать. На ватку, и туда ее…

Валя сидела в единственном в доме кресле, выпятив живот, смотрела на Артема так, будто он пустяками морочит всем головы.

– Ну, давайте этот, – захлебываясь горьковатой слюной, сказал Артем, – йод.

Через полчаса безуспешных попыток унять боль он направился к родителям. Решил попросить денег на автобус, чтоб ехать к стоматологу…

Еще не войдя, лишь открыв дверь, уловил запах водки. В последнее время, когда бывал здесь, часто заставал отца сидящим за бутылкой.

Сегодня вместе с отцом сидел и Юрка. Бабка Татьяна наблюдала за ними из своего угла. Мать смотрела телевизор в комнате.

– А-а, – покривил отец губы, – здоро́во. Что, опять за финансами?

После того разговора на берегу, предложения идти работать в милицию, которое Артем не поддержал, после того как он объявил, что не может собирать ягоду, отец стал относиться к нему с откровенным презрением. Не кипятился, как раньше, но и не пытался помочь, не делился больше своими планами, не предлагал строить дом. Кажется, видел в нем теперь лишь бесполезный груз жизни, который и бросить невозможно, но и тащить дальше нет никакого смысла, а лучше остановиться, прислониться с грузом к какой-нибудь опоре… Может, в водке (в спирте, точнее) он нашел теперь опору. И это Артема и задевало, и пугало. Словно его окончательно сбросили со счетов.

– Зуб сильно болит, – жалобно сказал он, не решаясь разуться, пройти к столу; мялся на пороге. – Всё перепробовали…

Из комнаты вышла мать:

– Что случилось?

– Да зуб болит, – еще более жалобно повторил Артем и потер скулу, – к стоматологу надо.

– А содой полоскал?

– Угу…

– Водкой надо пополоскать, – посоветовал Юрка то ли в шутку, то ли всерьез, – водка от всего…

– Боль салом снимают, – скрипнула бабка Татьяна.

– А?

– Сало надо на зуб положить… Это, Артема, сними там в чулане мешок.

…Древний солдатский сидор висел на крюке под потолком. В нем, как драгоценность, хранилось бабкино соленое сало. Лишь по праздникам или при болезни бабка Татьяна доставала кусочек.

И сейчас все в торжественном молчании наблюдали, как она перебирает обернутые в белые тряпочки бруски, разворачивает, оглядывает. Сало, правда, было неаппетитное – сухое, с рыжеватым, будто ржавчина, налетом, в кристалликах соли…

– От этого вот отрежь, – подала Артему один из брусков, – водой тепленькой окати и положь на зуб.

Артем исполнил, не очень-то веря в действенность сала. Присел на табуретку. Стал ждать.

– А нам, теть Тань, выделишь по кусочку? – попросил Юрка. – Спиртович сальцо любит. Надоело уже хлебом заедать.

– Да уж берите, – она положила на стол самый маленький брусок, – за урожай выпейте. Хороший нынче год. И грузди, и ягода, и картошки обещается…

Боль только усилилась. «Ну дак, – скрючился, закачался Артем, – бред солью лечить. От соли хуже только. Она же разъедает…» Он нетерпеливо тер языком пластик сала по зубу, десне, покусывал его, посасывал. Хотелось выплюнуть и снова начать проситься в город, к стоматологу. «А как там? – останавливали вопросы. – В какую поликлинику? Где там деревенских лечат?»

– Да-а, урожай, – горько вздохнул отец. – Два месяца почти на собирательство убили, а что заработали… Не стоит овчинка выделки.

– Почему не стоит-то? – удивился Юрка. – Хоть деньги пощупали.

– Какие это деньги – сто рублей. Пошел в магазин и непонятно на что потратил.

– Ну, эт понятно… Давай, Николай Михалыч, чтоб денег столько было, чтоб не считать.

– Эх-х…

– Как, Тема, – подошла мать, – лучше?

Он поморщился.

– Может, телевизор посмотреть хочешь? Только что-то сильно рябит, из-за дождя, что ли…

– Не хочу.

– Ладно… Валентина как?

– Ну, так… Лежит в основном.

– Уже ведь восьмой месяц у нее. Восьмой?

– Угу… – Говорить было и больно, и неприятно, особенно об этом. – Живот большой… М-м, – потер скулу, – не проходит совсем.

– Погоди-погоди, – откликнулась бабка. – Это не сразу, зато потом долго спокойно будет. У меня вон все поискрошились, а болеть не болят. Я потому что салом чуть что.

…Действительно, постепенно боль сошла. А через час Артем и забыл о зубе. Сидел вместе с отцом и Юркой, выпивал, закусывал. Разговора особого не вязалось – в основном вздохи, кряхтение, бормотки, напоминающие заговор: «Хоть бы дождь прекратился. Все ведь планы рушит».

Неожиданно Юрка притиснул рот к уху Артема, попросил:

– Будешь в городе – гондонов купи.

– Что?

– Ну, не хочу, чтоб жена снова понесла. Сил нету всех их на ноги подымать… Купишь?

– Ладно, куплю.

– А ты давай, – Юрка хлопнул его по плечу, – рожай. Ты еще молодой, тебе можно. – Стал разливать остатки спирта. – Давайте-ка за детей! Всяко-разно, а они – главное.

– М-да, – вздох отца, – не поспоришь.

Глава четырнадцатая

Осени как таковой – к какой Елтышев привык в городе – не было. Странно, полста километров, небольшой перевальчик через еле заметную гряду гор, а климат совсем другой. Суровый климат… Числа с двадцать пятого августа как зарядил дождь, так шел и шел и постепенно стал перерастать в снег. Снег падал и, не долетая до земли, таял, земля еще хранила тепло, но с каждым днем зима ощущалась всё сильнее. В Саянах она, наверно, уже хозяйничала вовсю, а это еще полста километров.

Небо было наглухо завалено тучами, растения хирели; листья не желтели, но видно было, что они уже неживые. Картошку, морковку выкапывали из грязи, сушили в бане, в сенках, на ночь накрывая тряпками. Молились, чтоб не ударил мороз до того, как спустят в подпол.

– И всегда у вас сентябрь такой? – хмуро покуривая у печки, спрашивал Николай Михайлович, сам не зная, жену или тетку.

Отвечала обычно жена:

– Да я не помню. Сколько прошло времени… Вроде и солнце бывало.

Елтышев усмехался:

– В юности всё лучше было.

Тетка Татьяна сидела, слепо глядя вдаль. Наверно, вспоминала что-то свое…

Как запертый, метался Николай Михайлович по избушке, курил бесперечь, психовал. Понимая, что природу глупо ругать за дождь, а судьбу – за то, что так повернулась, он часто вспоминал Хариных:

– Сволочи, так наколоть! Мог ведь уже сруб поставить, если бы не ждал от них… «Пила, бревна, цемент – пожалуйста». Два месяца потерял!..

Иногда присаживался перед телевизором, но все, что видел на экране, выводило из себя. Сплошные песенки, юмористы, реклама с полуголыми красотками и уверенными в себе мужчинами, фильмы с перестрелками, криминальные хроники. Особенно эти хроники бесили: по всем каналам – отчаянные грабители, серийные убийцы, работорговцы, наркодилеры с дипломатами денег и килограммами героина… Елтышев вспоминал свою службу в милиции.

Тридцать пять лет почти прослужил. Тридцать пять лет – и ни разу не столкнулся ни с одним настоящим преступником, ни одного бандита не видел. Всё какие– то мелкие хулиганы, семейные скандалисты и алкаши, алкаши, алкаши. И в вытрезвителе, и до того… «Ну а что, – ворчал про себя Николай Михайлович, – а что остается-то… Пить только».

Погода, тоска бессилия и бездействия тянули к выпивке. В то, что он может спиться в пятьдесят пять лет, не верилось, да и не допивался ни разу до невменяемости, но ложиться спать трезвым становилось тяжело – донимала, крутила бессонница, раздражала близость жены, с которой у них давно уже не было близости, хотя Елтышев чувствовал себя мужчиной и здесь, в деревне, несмотря на постоянную нервотрепку, как-то странно помолодел. Но какая тут может быть близость – за тонкой стеной ворочается старуха, при каждом их движении скрипит старый диван… Не по углам же зажимать Валентину?.. В баню и ту вдвоем не пойдешь – там попросту вдвоем не поместишься: конура с печкой… Как в эту зиму мыться будут? Полок поправил, а толку. Убогость этим не исправить.

Николай Михайлович надевал болоньевую куртку, шел за спиртом на другой край деревни. Покупал бутылку. Сидел по вечерам, неспешно глотал стопку за стопкой.

Тетка покачивалась в углу, всё смотрела и смотрела куда-то. Может, мужа своего вспоминала, умершего лет двадцать назад, может, двоих сыновей и дочку, тоже давно похороненных… О ее родных Елтышев почти ничего не знал и не интересовался, точнее, не расспрашивал ни ее, ни жену. Своего ему хватало по горло.

Должно было случиться, назревало – каждую минуту Николай Михайлович ожидал, что сейчас вбежит сын и заноет: «У Вали схватки, надо везти скорей! Давайте!..» Но вместо Артема появилась жена Юрки…

День как раз выдался более-менее сносный для работы по хозяйству. Небо хоть и было серовато-синим, но не капало, ветерок обдул, подсушил, и Елтышев занялся перекладыванием купленных в августе досок – нужно было подготовить их к зимовке, накрыть кусками толя, чтобы не очень мокли… Теперь уж только весной пригодятся. Если, конечно, бог даст.

Возясь с досками, Николай Михайлович поглядывал на «москвич», а тот словно с укором смотрел на него своими мутноватыми фарами… Да, придется ему зимовать на улице. Брезентовый чехол надо купить – хоть какая-то защита… «Какая защита! – сам себе возмутился Елтышев. – Гараж строить надо. Всё надо строить. Всё новое надо, надежное, теплое. Вот здесь гараж поставить, слева от будущего дома, впритык, и прямо из кухни, скажем, проходить к машине. Лучше всего сделать одну печку, оборудовать водяное отопление с баками в стенах. Во всех смыслах преимущество…»

Он замечтался, искренне, ярко и одновременно сознательно, пытаясь этими мечтами поправить себе настроение. И тут в калитку застучали. Громко, нетерпеливо. Динга взлаяла сначала испуганно и тут же с веселой злобой бросилась на этот стук. «Вот и Артем с родами», – опустил доску Елтышев.

Но вместо сына за калиткой оказалась женщина.

– Здравствуйте, я Людмила, жена Юркина.

– Да, помню. Добрый день.

– Николай Михайлович… – Женщина казалась спокойной, может быть, лишь чересчур серьезной, но в этом четком выговоре имени-отчества было что-то жутковатое… Елтышев приготовился сказать, что мужа ее не видел уже несколько дней, пьет, наверное, но не с ним; женщина опередила: – Николай Михайлович, Юра умер.

…Юрка лежал на крыльце клуба. Крыльцо было под навесом, и здесь частенько сидели мужички, парни. Раздавливали бутылочку, курили. И сейчас вокруг валялись поллитровки, пустые пачки сигарет, целлофановые мешочки… Лицо Юрки было коричневым, почти черным. «Током, что ли?» – подумал Николай Михайлович, останавливаясь, сливаясь с полукружьем людей, огибающих крыльцо.

– Вот так от спиртяги сгорают, – словно отвечая Елтышеву, произнес один из мужичков.

– Н-да-а, – унылый вздох, – а молодой ведь еще.

Елтышева удивило поведение окружающих – стояли и смотрели на труп как на что-то обычное. И даже Людмила, для которой теперь, со смертью мужа (любимого или нелюбимого, дело другое), ломалась вся ее и ее детей судьба, не рыдала, не трясла Юрку, требуя подняться, встать, не била его в исступленном отчаянии, а, как и другие, стояла и смотрела. Дети тоже были тут, и тоже спокойны… Подошел управляющий, потом участковый, фельдшер. Останавливались и смотрели.

– Звонить надо, – выдавил Николай Михайлович, оглядываясь, – заявить, что так…

– Да звонили, – ответил управляющий. – Сказали: хотите – везите сами на вскрытие, а нет – так и нет. Свидетельство о смерти вон Ирина составит.

– А чего вскрывать? – сказал тот же, что словно ответил Елтышеву. – Сгорел от спирта, и всё. Меру не знал.

Начался вялый спор, везти ли Юрку в город на вскрытие или нет. Поглядывали вопросительно на вдову, но та отвечала на эти взгляды такими же вопросительными взглядами.

– Да нет, ну как, вы что? – очнулся Николай Михайлович от какого-то сонного оцепенения. – Нужно отвезти, пусть выяснят причину. Отравление вдруг, еще что… – Подошел к управляющему. – Вы власть здесь или нет?.. Средневековье какое-то!

– У меня машины нет, – быстро отрезал управляющий, – а они не хотят высылать. Говорят, чтоб сами…

Очень быстро Елтышев пожалел, что ввязался в это дело, проявил инициативу: оказалось, что везти Юрку, кроме него, некому. В деревне не было ни одной служебной машины. Сопровождать вызвался участковый; быстро составил протокол, побежал надевать форму.

Николай Михайлович наверняка отказался бы, но тут заплакала Людмила, стала просить, подталкивала к нему детей, чтоб тоже просили; казалось, теперь им очень важно это вскрытие, оно способно вернуть им мужа и отца… Тихо ругаясь, Елтышев подогнал к клубу машину, на заднем сиденье расстелили чье-то одеяло, еле-еле уместили окоченевшее тело. Хорошо, что в полусидячем положении окоченел… Николай Михайлович в эти минуты превратился в милиционера, не раз ворочающего мертвых, и это помогло запихнуть Юрку. Остальные, включая и участкового, помогали осторожно, брезгливо.

«Ну вот делать мне больше нечего! А обратно его как?.. Или в городе хоронить? Отвезу – и всё, и хрен больше…» И в то же время Елтышев чувствовал свою вину – не вину, но причастность к тому, что так с Юркой случилось: в последние недели они часто выпивали вместе; Николай Михайлович ложился спать, а Юрка наверняка шел искать нового собутыльника, глотал всякую гадость и вот сгорел.

«Слава богу, не при мне случилось, – тут же накатывало облегчение, – а то бы сейчас… что споил… Юрка, Юрка. – Елтышев глянул в зеркало заднего вида и чуть было не потерял управление „москвичом“: мертвый, казалось, следил за ним сквозь неплотно сжатые веки. – Надо лицо накрыть… И салон потом вымыть как следует». Притопил педаль газа.

…А через два дня он снова мчался по этой дороге. На заднем сиденье постанывала невестка – начались схватки.

На тетку Татьяну Юркина смерть произвела неожиданно сильное впечатление. Она оживилась, стала подвижней, разговорчивей. Часто перечисляла:

– В тот год Виталька Потапов помер, еще тридцати не было. Олежку, Санаевой сына, родной дядя убил. Но Олежка оторва был, всё тащил подряд… Этот, Глушков, допился… Мрут и мрут, мрут и мрут… В войну с нашего Муранова семнадцать мужиков погибло, вон памятник стоит возле клуба. Семнадцать фамилий там… Но то война, пулеметы, танки, а тут, если посчитать, за последних пять лет больше наберется… И что ж это – это ведь все так перемрут, переубивают друг дружку.

– Ну ладно вам тоску нагонять! – не выдержал как-то Николай Михайлович. – Мозгов просто нет, вот и мрут.

– Так ведь сколько же можно? Так ведь все…

– Не все. Есть и настоящие. Не все же пьют сутками… Есть хозяйственные.

– Ну и хозяйственные тоже страдают, – не сдавалась тетка. – Олежка этот, Санаев-то, почитай все дворы облазил. У одного – одно, у другого – другое. Продавал в городе, а то и тут прямо – ходил предлагал. И забрался к дядьке своёму, а тот кроликов держал. Ну и вилами напырнул. По темноте-то и не видал, что племяш его это. Может, просто напугать хотел, а пробил там что-то важное. И скорой не дождались. И всё: в одной семье и тебе мертвец, и этот, зэк… Семь лет ему дали, Борису-то, он и не выгораживался: убил, виноват… А как выйдет, дружки Олежкины, люди слыхали, клятву дали, тоже его… Если доживут сами.

Вскоре тетке надоело разговаривать с родней, она стала уходить к другим старухам. Возвращаясь, долго копалась в комоде, перебирала свою одежду, что-то шептала Валентине. Та возмущенно-слезно перебивала:

– Ну хватит вам! Перестаньте.

– Нет, ты послушай, – упорно скрипела тетка, – я хочу, чтоб по-человечески было. Прожила как-то восемьдесят годов, не хуже других прожила, а теперь помереть надо тоже… В землю лечь не собакой…

– Переста-аньте. Какой собакой… Вы видите, какая у нас ситуация? И вы еще…

– Э-эх, Валя, досказать-то дай. – И старуха снова переходила на шепот; до Елтышева долетали лишь отдельные фразы: – Вот тут во что одеть… Я с Георгивной и Ниной Семеновой… Обмоют, соберут… Скоро уже, Валенька…

Она говорила это не раз и не два, повторяла, будто боялась, что племянница что-то забудет, не выполнит.

После этих наставлений ложилась на свою кровать и лежала сутками, мешая Валентине готовить еду, мыть посуду, Николаю Михайловичу – просто быть на кухне. При лежащем человеке – постоянно как связанный. Ее лежание выдавливало Елтышева или во двор, или в соседнюю комнату…

Но, полежав и, видимо, не дождавшись смерти, старуха поднималась, снова собиралась к своим Георгивне и Нине Семеновой, потом снова перебирала вещи в комоде, рвала нервы Валентине шепотом.

Николая Михайловича бесили эти ее попытки умереть – она будто играла в изматывающую не ее саму, а окружающих игру. Или скорее не играла ни во что, а просто мучила их, в общем-то, ни с того ни с сего к ней вселившихся, стеснивших, раздражающих, на год вогнавших ее в угол между буфетом и печкой. Вот не выдержала и – начала…

– Ох, да когда же… – в который раз поднималась с кровати, потирала отлежалые локти, бока. – Прогулы на том свете ставить устали, а я всё тут…

– Да прекратите вы, теть Тань, в конце концов! – перебивала Валентина. – Что у вас болит? Скажите, я съезжу лекарств куплю. Фельдшершу вызвать?.. Ну вот, ничего не болит – осень это, и всё… Всем плохо… У вас вот правнук родился, Родион. Имя красивое, да? Скоро сюда принесем, увидите его, еще понянчите.

– Ох, ох, – старуха отмахивалась и брела к порогу, совала ноги в большие раздавленные валенки, натягивала ватник. Медленно выходила в сенки, скрипя дверью. С улицы в избу тек едкий, предзимний холод.

Глава пятнадцатая

Да, минул год, как Елтышевы здесь оказались. И изменений в их жизни по сравнению с тем моментом, когда, выгрузив из контейнера вещи, рассовали их под крышами и сели за стол на первый здесь обед, ощутимых не было… Нет, внешне, конечно, случилось немало: Артем женился и даже успел обзавестись ребенком, Николай Михайлович и Валентина Викторовна отошли от шока скоропалительного переезда; началось строительство дома… Но в бытовом плане легче не стало. Или стало?.. В том, что Артем жил в семье жены, были и плюсы, и минусы. Минусы – не помогал в повседневных делах, появлялся от случая к случаю, из-за чего и новый дом строился медленнее, чем, наверно, могло бы быть. А плюсы… Теперь невозможно было представить, что они все втроем до сих пор спят в одной комнате, где и так не развернуться. Те первые месяцы, конечно, были ужасны… Но и теперь – не лучше все-таки. Нет, не лучше. Крестьянами они так и не стали, и каждый день как испытание. Еще и тетка чудит, с ума сходит. И сводит…

Опять, как и год назад, снег долго не выпадал. Мороз мучил землю, да так, что трескалась; небо было коричнево-серым, даже в полдень невозможно было понять, где там солнышко. Мертво было, тошно, каждую мелочь приходилось делать с усилием – давило всё, будто не на планете Земля они вдруг оказались, а на каком-нибудь фантастическом Плутоне. «У Алексея Толстого такой роман? – пыталась вспомнить Валентина Викторовна свое библиотекарское прошлое. – Или у Уэллса?..»

Николай часто ездил в бор, привозил в багажнике, на крыше и в салоне валежник и сухостой. Когда приходил Артем – пилили их на чурки, потом кололи. Поначалу сыну понравилось колоть дрова, но после того как угодил себе колуном по ноге, охладел к этому занятию… Дров было уже достаточно, тем более что тетке Татьяне, как труженице тыла, привозили машину угля; Николай же возил и возил, пилил (когда Артема не было, пилил один, ножовкой), колол, укладывал в ровные, аккуратнейшие поленницы. Словно спасался этим от тоски и отчаяния. А тоска крутилась рядом и при первом удобном моменте, стоило задуматься, поддаться воспоминаниям, наваливалась, душила, сосала остатки сил…

И Валентина Викторовна тоже старалась занимать себя чем-нибудь, даже когда дел вроде бы не было. Вышивать пробовала, хотя раньше относилась к этому как к баловству. Сейчас же убедила себя, что вышивать нужно – рубашечки для внука, наволочку, платочки. Но представляла, какими были маленькие Артем с Денисом, какие у них были одежонки, белье, игрушки, – и не выдерживала, начинала плакать. Плакала тихо, без рыданий, боясь, что ее состояние передастся мужу. И что тогда делать? Всем реветь, рвать волосы, в петлю лезть…

У Дениса за этот год она побывала лишь раз – пропустила свидание, – хоть и сидел он недалеко – меньше суток на поезде. Затянула эта каждодневная борьба с неблагополучными обстоятельствами, свадьба Артема, сбор и торговля ягодой и груздями, ожидание внука, да и собственное самочувствие.

Не одними только условиями жизни, сумрачной осенью объяснялась, видимо, странная слабость. Что-то происходило в ее организме – всё время хотелось пить, но от воды подташнивало, в горле скреблось и давило, да и весь организм бил тревогу, жаловался, просил помощи… Она боялась признаться себе, что заболела, из-за этой боязни не ехала на обследование. Надеялась, пройдет. Вот встанет однажды утром и ощутит бодрость, и всё будет хорошо. И с ней, и с близкими.

Посылали сыну посылки, денежные переводы… На том свидании Денис сказал, что ведет себя нормально, работает, но о досрочном освобождении пусть и не думают – администрация к каждой мелочи придирается, за пустяки в изолятор тащит. К известию об их переезде отнесся, кажется, с пониманием. Сказал: «Не пропадем». Вообще очень он стал взрослым за последнее время, Денис, надежным таким, как мужчины из юности Валентины Викторовны, многие из которых повоевали. Нынешние квелые парнята, по крайней мере, не шли с Денисом ни в какое сравнение…

Что ж, может быть, действительно он сделает так, что всё у них наладится. Вот приедет, оглядится, засучит рукава, отца с Артемом подстегнет… Долго ждать еще, правда, – почти два года. Хотя что такое два года? Вот год они здесь, и – как месяц. Цепочка одинаково трудных дней. А дальше еще быстрее они побегут.

Поначалу ходили к Тяповым чуть не каждый день. Смотрели на внука, сюсюкали, дарили подарочки. Но по любому поводу возникали споры, начиная с имени (Елтышевы были против имени Родион, а сваты очень хотели именно так назвать – у них, видите ли, это родовое мужское имя); спорили и как пеленать, каким питанием подкармливать, как с запорчиками бороться… Елтышевы постоянно проигрывали: они были гостями, внук жил у родителей Вали, Артем же был кем-то вроде приживала – бесцельно проводил время на кухне (времянка уже промерзла, и «Вихрь» не помогал), иногда выполняя какие-нибудь поручения. То воды принести, то дров, то тазик подать, бутылочку подогреть. Зато Валя с матерью хлопотали над ребенком как наседки. Елтышевы поглядывали в колыбельку из-за их спин…

И постепенно всё меньше возникало охоты у Валентины Викторовны идти на другой край деревни, меньше радости быть рядом с внуком, не имея возможности как следует с ним нянчиться.

…Как ни было грустно видеть черную, без снега, землю, похожие на скелеты деревья, но при снеге стало еще грустнее. Зима навалилась, придавила, постоянно хотелось спать, а сон не шел, да и невозможно было спать по двенадцать часов в сутки. Телевизор рябил, звук уплывал – не отдых от просмотра, а му́ка. Говорили, что сломался ретранслятор, чинить никто не собирается; на доске возле магазина появилось объявление, что можно заказать спутниковую тарелку, которая ловит семьдесят два канала. Стоимость – три тысячи с небольшим плюс установка и настройка… Елтышевым было не по карману.

Деньги таяли. Таяли, как обычно, незаметно, непонятно на что уходили. На младенца, конечно, потратились, еду покупали, бензин, кой-какую одежду в зиму. Но все равно – пересчитывали и удивлялись…

Снег завалил проселки в лес, возить дрова стало невозможно. Муж сидел дома, шуршал какими-то старыми газетами, листал книги домашней библиотеки, подолгу курил возле печки. Раза три-четыре в неделю приносил бутылку разбавленного спирта и медленно выпивал ее в одиночестве, а потом перебирался на диван…

Как-то под конец нудного пустого дня Николай, долго ходивший по кухоньке туда-сюда, остановился перед лежащей вторые сутки на кровати теткой.

– Слушайте, – заговорил с досадой и раздражением, но и, как послышалось Валентине Викторовне, с состраданием, – слушайте, давайте я в больницу вас увезу. Чего и нас, и себя изводить? Там полечат, витамины дадут. Решать что-то надо. Сколько можно? Что это за жизнь получается – как с покойником рядом постоянно…

Тетка вроде как попыталась подняться. Повозилась и затихла. Потом слабым голосом ответила:

– Да я рада бы… Не получается только. Я уж тоже…

– Ну вот, в больнице подлечат.

– Коля, потерпи маленько еще. Здесь я отойти хочу. Здесь всю жись прожила, отсюда пускай и вынесут.

Валентина Викторовна слушала из соседней комнаты, не вмешивалась. Только дыхание боязливо задерживала.

– Что ж, – голос мужа, – когда-нибудь всех вынесут. Давайте все ляжем и будем ждать.

Тетка скрипуче, без слез, заплакала:

– Я, что ль, виновата, что не могу. А?.. Ни жить уже не могу, ни помереть…

– Да с чего вам взбрело-то про смерть?! Выйдете, вон, воздухом подышите, снегом. На табуретку свою садитесь. Чего лежать со сложенными руками?

Тетка уже не отвечала, только сухо всхлипывала, будто стараясь проглотить что-то застрявшее в горле.

Николай сел за стол спиной к ней. Посжимал пальцы, напрягая кулаки, глядя в неровно оштукатуренную, в мелких трещинах стену. Потом поднялся, достал из холодильника бутылку, тарелку с капустой, остатки копченой колбасы.

– Ла-адно, – бормотал то ли примирительно, то ли угрожающе, – ла-адно…

На другой день тетка встала. Отказывалась от еды, даже в туалет не выходила. Сидела на своем месте, равномерно качаясь. Уже перед темнотой, тепло одевшись, пошла из избы. Не сразу, от слабости, сумела открыть дверь.

– Ну куда вы опять? – остановила ее Валентина Викторовна.

– К Нюре надо… Семеновой. Поговорить.

– Мороз там, – сообщил Николай. – Снега по колено. Запнетесь, упадете.

– Да я как-нибудь… Дойду.

– Проводить вас? – Валентина Викторовна потянулась к своему пальто. – Господи…

– Погоди, – вскочил вдруг муж, – лучше я.

– Да ладно, чего ты…

– Я провожу. – В голосе Николая появилось что-то, заставившее Валентину Викторовну отойти от вешалки.

Пока он обувал унты, натягивал старый свой милицейский бушлат, тетка ушла – слышно было, как скрипит под ее ногами сухой снег. Странно громко скрипит…

– Ой, догоняй, – поторопила Валентина Викторовна. – Действительно, свалится ведь…

– И что? Тебе такое нравится? Спектакли каждый день… – Николай развернулся, шагнул в темные сенки. Хлопнул дверью так, что облако морозного пара метнулось под потолок.

…Валентина Викторовна прошла по кухне. Поправила одеяло на теткиной кровати. Присела к столу… Замерла, прислушиваясь к своему необычному состоянию: и тревожно было, и жутковато, и торжественно-приятно. Так с ней случалось в детстве в предновогодние вечера – числа тридцатого, когда уже стоит елка, ждешь скорого чуда, очень хочется спать, но сон перебарываешь, а в голове все мешается, и ты словно бы видишь краем глаза (прямо посмотреть – жутко), что совсем рядом – в углу или за занавеской – притаился кто-то. Или Дед Мороз, или бабай из леса. И в любой момент может произойти чудо или ужас… Валентина Викторовна грустно качнула головой, сказала то слово, что любила повторять в молодости, когда для этого, как казалось сейчас, не было никаких поводов:

– Нервы.

Встала, сняла с буфета коробку с лекарствами, нашла корвалол, накапала в рюмку. Ушла в комнату, включила телевизор.

– Если у вас не клеится жизнь, – пристально глядя с экрана, проникновенным голосом советовала румяная, средних лет женщина с оренбургским платком на плечах, – поймайте лягушку, поставьте ее на ладонь задом к себе, плюньте ей на спину три раза и бросьте прочь. И все напасти уйдут вместе с лягушкой.

Валентина Викторовна усмехнулась:

– Спасибо! – Переключила программу, но там, как и на всех последующих, была рябь.

Погасила телевизор, вернулась на кухню. Может, посуда есть грязная… Надо себя отвлечь… Нет, на столике за печкой было пусто. Присела на теткину табуретку… Пыльные ходики раздражающе тикали, маятник равномерно покачивался туда-сюда… Зачем вообще эти ходики допотопные? Тик-тук, тик-тук… Когда есть еще люди или чем-нибудь занимаешься, их не слышно, а сейчас – как молоточком по мозгам…

Николай вернулся минут через сорок. Громко сопя, разделся, вынул из кармана бутылку спирта и банку сайры. Выставил на центр стола, потер руки.

– Давай, что ли, пропустим на сон грядущий. Соленья там есть у нас? Или давай я в подпол слажу.

Удивляясь его не то чтобы веселому, а подчеркнуто хозяйскому какому-то тону, Валентина Викторовна открыла холодильник:

– Огурцы есть. Капуста… Тетку-то проводил?

– Угу.

– Вот куда она на ночь глядя… Беда с ней.

– Ладно, пуска-ай. – Николай закурил, и не как обычно, у печки, а за столом. – Недолго ей уже. Потерпим… Доставай там все, что есть. Аппетит разыгрался. От мороза, что ли… А снег, кстати, вали-ит!..

Хорошо они посидели вдвоем. Может, за минувший год и не сидели так, отдыхая душевно; и воспоминания на этот раз не ранили, а наоборот, помогали, давали поддержку.

Когда Валентина Викторовна взглянула на часы, было уже начало одиннадцатого.

– Тетка-то до сих пор… – забеспокоилась. – Неужели случилось что? Может, выйдем встретим?

– Сиди. – Николай доразлил спирт, получилось почти по полной стопке. – Придет, куда она денется? В крайнем случае прибегут… Давай, Валь, за то, чтобы всё у нас наладилось. Постепенно, медленно, конечно, но сдвигается. – Чокнулись.

…Опьянение ударило неожиданно, стоило только приподняться. Валентина Викторовна, стыдясь себя такой, тихо посмеиваясь, с трудом добралась до дивана и, не раздеваясь, легла. Тут же рядом оказался муж, обнял, потянул к себе.

– Всё хорошо будет, – мягко шептал, – всё хорошо…

Глава шестнадцатая

Первые дни после того, как из роддома забрали ребенка, оставили у Артема странное ощущение: вроде и суета, постоянное напряжение, вскакивание по ночам при первом же писке или, наоборот, потому, что дыхания не слышно… Да, вроде бы тяжело до предела, но тяжесть эта как-то легко переносилась. Наверное, потому что это было новое состояние, новая тяжесть.

Правда, сил у Артема хватило ненадолго – через пару недель стал валиться на кровать при первой же возможности. Днем уходил во времянку, закутывался в тряпье и засыпал, и даже угроза замерзнуть не останавливала. «Замерзну – и черт с ним», – шептал с обидой, прикрывал рукавами свитера нос…

Замерзнуть не давали – постоянно находились дела, его тормошили, давали поручения, иногда сердились:

– Ну что ты вареный такой?! Ребенок заботы требует. Твой ведь ребенок, или как?!

Артем вздыхал, тер глаза и – «ради ребенка» – шел за водой, развешивал постиранное белье, тащил в дом дрова, чистил снег во дворе.

Когда приходили родители и начинали радоваться «Родиончику», Артем раздражался, чего-то стыдился, может, и ревновал… К младенцу сам он не чувствовал ничего, кроме брезгливости и осторожности; когда по вечерам жена с тещей начинали делать ему массаж, отворачивался, в животе клокотала тошнота.

– Чего кривишься? – ободрял Георгий Степанович. – Сам таким же был. Хе-хе. Похож. Вылитый Артемка.

Это настойчивое напоминание, что ребенок именно его, провоцировало на подозрения… Да, в те недели, когда Валя забеременела, они чуть ли не каждый вечер были близки, но большую часть суток друг друга не видели. Он-то ладно, а она – и парни говорили, и бабка Татьяна – гуляла еще как. Может, и в те недели гуляла. Днем – с кем-нибудь из местных, а вечером – с ним… И как они определяют, на кого ребенок похож, на кого не похож? Лицо сморщенное, красное, ни носа толком не видно, ни губ, ни подбородка; туловище напоминает какую-то личинку, ножки и ручки – словно связки сарделек. Между ножек крошечный штырек. Глаза угрюмые, внимательные, но взгляд странный, зрачки разъезжаются в разные стороны.

– Валь, – как-то не выдержал Артем, – он что, косой, что ли?

– Сам ты косой! Это у многих новорожденных так. Понял? Косой… Не смей так говорить. Понятно?

– Понятно.

Больше всего и изумляла, и задевала Артема грубость жены. Почти каждый его вопрос вызывал такую реакцию. Не разговаривала, а ошпаривала словами… Близости у них давно не было. Да и Артему уже не хотелось. Ничего не хотелось, кроме одиночества.

Спали в одной комнате с Родиком. За тонкой стеной храпели-сопели родители Вали, на кухонной лежанке мучалась бессонницей старуха, тещина мать… Когда даже случайно Артем ночью прикасался к жене, она испуганно-сердито шипела:

– Ты что?! Ребенка разбудишь мне… Потом, в субботу в баню пойдем…

«Ну вот, сделал мавр свое дело, – в который раз думал Артем, – пупса долгожданного произвел, и можно посылать».

Узнав, что бабка Татьяна исчезла – ушла вечером к знакомой и не вернулась ни через час, ни через неделю, – он зачастил к родителям. Ложился на пустующую кровать.

Мать, конечно, переживала. Бегала к участковому, написала заявление о пропаже человека. Участковый погулял по улице, поспрашивал соседей и успокоился… Когда волнение матери готово было перерасти в отчаяние, отец осаживал:

– Что теперь делать? Сугробы перекапывать? Люди, когда чувствуют смерть, тоже хотят уйти. И она, наверно… Она же так томилась тут и нас замучила.

– Но ведь…

– Что «ведь»? Ну что-о? – отец горячился. – Ведь, если трезво посудить, и слава богу, что так получилось. Спятили бы тут, еще немного продлилось… И Артем вон хоть отоспится.

И постепенно мать смирилась. Недели через две после пропажи начала маленький ремонт на кухне. Убрала бабкины склянки, висящий на спинке кровати стеганый халат, сняла со стены ходики, выбросила из буфета разный хлам… Еще через месяц, ближе к Новому году, о старухе вроде совсем забыли, да и мало что о ней напоминало. Даже запах почти выветрился.

Помогали забыть и случавшиеся в деревне происшествия. Вот Юркиной вдове вдруг начал сниться муж. Точнее, первому он приснился дружку и собутыльнику Ваньке Калашову, а потом и Людмиле. Сны были непростые, и Ванька с Людмилой стали ходить по деревне, об этих снах рассказывать, а потом просить совета… Однажды Артем застал их у родителей.

– Сплю, значит, – страшно округляя глаза, будто это случилось только что, говорил Ванька, – ну, немного принял вечером… Сплю. И тут – бац – иду по нашему кладбищу, гляжу, а из Юркиной могилы ботинки торчат. Не ботинки, а эти…

– Кроссовки они называются, – подсказала вдова. – Запомнить пора бы…

– Ну, аха… И голос Юрки: «Вань, скажи Людке, чтоб переобула. Я эти кроссовки всегда ненавидел, носить отказывался, на хрена она меня в их похоронила?» Я во сне чуть в штаны не наклал… Просыпаюсь весь мокрый, лежу, в темноту пучусь. А сон такой, как на самом деле всё… До утра не уснул больше, а утром к Людке побежал, рассказал всё…

– А на другую ночь, – подхватила вдова, – и мне то же самое. Только теперь я сама по кладбищу шла… И каждый раз, только усну, повторяется… Нет, я не свихнулась, – заметила взгляды Елтышевых, – нет. Это другое… Бывает ведь. И по телевизору про это сколько передач… Я кроссовки ему лет пять назад купила, в город ездила, там увидела на рынке. Цена маленькая, на вид – симпатичные, и купила. А он… Юрий – ни в какую. В чулан бросил: «Сыновья вырастут, пускай таскают». И вот… Когда хоронили его, – в голосе послышались слезы, но вдова пересилила себя, не заплакала, – когда хоронили, я и решила надеть… Обуви никакой путной не было, а они новые, не ссохлись даже. А теперь… Он и на том свете теперь… Оттуда… – Всё же заплакала, шепотом извиняясь, стала вытирать платком глаза, хлюпала, глотая слезы. – И мне покою не дает, с ума сводит.

– Так вот мы с Людкой посоветовались, – заговорил Ванька Калашов тихо, доверительно, – еще с людьми… Может, эту, эксгумацию провести? Ну, и переобуть. Как? Ведь делают, если надо… К управляющему ходили, он хмыкает только, отмахиватся. Вот ему бы приснилось такое – я б посмотрел. Первым бы с лопатой побежал…

– Что вы посоветуете? – успокоившись, перебила вдова. – Вы всё же люди знающие. Можно такое сделать? Он ведь меня доконает. Каждую ночь… А у меня ребятишки, кто за ними будет, когда я в дурдом… Ведь можно?

Отец, давя усмешку, пожал плечами:

– Теоретически – возможно. Но для эксгумации нужна более веская причина… Ну, чем сновидения.

– А сорок дней не прошло? – спросила мать. – Говорят, пока сорок дней не пройдет, покойник рядом с живыми…

– Да кого сорок дней! – снова округлил глаза Ванька. – Три месяца уж доходит.

– М-да. – Отец поднялся, взял с печки сигарету, закурил. – Надо, как я понимаю, заявление писать. На имя… Наверное, в прокуратуру… – Артем видел, что отец советует наобум, сам не зная, как поступить в этом случае.

– Или лучше, – перебила, выручая, мать, – в церковь съездить. Поставить свечку…

Отец с готовностью подхватил:

– Во-во! Посоветоваться со священником. Там-то опыт есть.

– Да, надо в церковь, – как-то по-старушечьи покивала вдова. – Что ж, спасибо…

«А ей лет тридцать пять, – подумал Артем, – или слегка побольше. Выглядит неплохо, хоть и детей столько, с мужем так… И Харина тоже – никогда не подумаешь, что пятерых нарожала». И внизу живота неожиданно напряглось, захотелось женщину… Отвернулся, показно зевнул. Нужно было выспаться, чтобы утром появились силы выполнять поручения жены и тещи.

Поначалу родители не скупились на траты для внука. Давали деньги и лично Артему, не спрашивая для чего, на какие расходы… Часть их Артем откладывал, прятал в своих вещах; на другую часть, как и раньше, покупал продукты не из обычного деревенского рациона. Еще кое-что отдавал Вале – в семейный бюджет…

Новый год отметили совместно – двумя семьями. Начали совсем по-родственному, тепло, желали друг другу в наступающем всего самого лучшего. Радовались «новому человечку». А потом, уже прилично выпив, старшие Елтышевы и Тяповы стали планировать будущее детей. Планы и мечты быстро превратились в спор, а спор – в ссору.

– Да, у нас торчит! – почти кричала мать на упреки тещи. – А как ему?! На нем вон лица не было. Что вы тут с ним делаете, не знаю…

– Ничего с ним не делают, – так же, на повышенном тоне, отвечала теща. – За ребенком маленьким, конечно, уход нужен. А если он привык…

– Свой дом им нужен, отдельный. Там пускай и разбираются, – перебил жену Георгий Степанович и тут же получил ответ от отца:

– Так давайте строить! Я начал, но помощи никакой. Мне, что ли, одному это надо?

– Можно подумать, для Вальки с Артемом вы его исключительно строите! – теща готова была захохотать. – Сами первые и въедете.

– А вам-то дело какое?! Я крестовый строю, всем хватит места.

– Аха!..

В комнате заплакал Родик.

– Ну вот, – вскочила Валя. – Тише можно?! Что вы взбесились?!

Родители Артема стали собираться.

– Посидели… Попраздновали…

– Ты останешься? – строго спросил отец.

Артем виновато кивнул.

– Ну, как знаешь… Счастливо.

Родители ушли. Георгий Степанович, вздыхая, завалился спать. Валя возилась с ребенком. Теща нервно убирала со стола.

– Вздряшные у тебя мать с отцом, – сказала ворчливо. – Знали бы раньше… Думали, городские.

– Слушайте! – Артема прорвало. – Не смейте про моих родителей!.. Х-ха, поймали чувака, затащили в предбанник, а теперь я вам слуга тут. Еще и душу отводить на ком… Охренительно!

Теща замерла с тарелками в руках, недоуменно таращилась на него. Но быстро опомнилась, поставила посуду, прищурилась и начала повизгивающей скороговоркой:

– А что, на божничку тебя поставить?! Ишь ты, трудно ему для родного ребенка воды принести! А нам не трудно для тебя тут готовить, носки твои настирывать?!

Она еще что-то говорила, говорила; дочь пыталась ее успокоить, мечась из комнаты на кухню и обратно, что-то сквозь пьяную дрему выкрикивал тесть… Артему от всей этой бури сделалось почему-то легко и радостно, и он понял, что вот самое время порвать. Месяцев восемь, с лета, всё было не так. Почти сразу после свадьбы – холодность жены, помыкание тещи, спаивание тестем, ощущение себя здесь приживалом-работником…

– Да ну вас, – махнул он рукой.

Надел свое пальто, шапку, сунул ноги в растоптанные демисезонные ботинки. Выходя на улицу, подумал: «Ничего не оставил? – Перебрал в памяти. – Да нет, ничего важного».

Глава семнадцатая

Сумбурно прошла зима. Сумбурно и пусто. Пусто для зимы – это обычно: когда снега по пояс, мало что можно делать. После очередного снегопада тропинки пробить – и то подвиг, дело не на один день; с крыши сбросить спрессованные плиты – тоже целая история. Натаскать в дом угля, дров, воды этой, вечно не хватающей… В общем, главное – поддержка собственного существования. Но однообразие дел создавало впечатление пустоты.

Хотя этой зимой душевного сумбура было предостаточно. И выматывал он посильнее однообразия.

Конечно, уход Артема от жены взволновал, но нельзя сказать, что расстроил: когда летом он откололся от родителей, наведывался, получается, лишь за деньгами, были обида и даже страх, что вот остались один на один с новыми условиями жизни, в тяжелой ситуации, да еще с обязанностью поддерживать – и почти без всякой отдачи – семью сына. А ведь сами уже совсем не молодые, ошпаренные переменами.

Теперь же, когда Артем снова был с ними, вернулось чувство, что они одно целое. Семья, борющаяся за будущее. Впрочем, мысли о внуке, который растет без них, постоянные известия, что невестка и сваты не против наладить с ними отношения, но сами не делают первый шаг, изматывали морально. Конечно, по-хорошему, нужно бы Артему жить вместе с женой и сыном, но как это устроить в такой ситуации? Николай Михайлович не мог представить себя женатым, но под одной крышей с тещей, да и с матерью тоже. Нет, лучше в общажной комнатке, зато отдельно…

В конце января Харин вдруг пригнал трактор с тремя сучковатыми сосновыми лесинами. Вел себя так, будто сделал наконец одолжение. В первый момент Николай Михайлович хотел послать его с этими лесинами, но тут же передумал: хоть шерсти клок.

– А остальное когда? – спросил.

– Когда получится.

– Гм… А спилок?

Харин, сердито глядя в сторону, пожал плечами, отвернулся, стал помогать трактористу отвязывать трос от лесин.

«Ладно, еще разберемся», – пообещал мысленно Николай Михайлович.

Раза два за зиму заходил участковый. Спрашивал, не появились ли мысли, куда могла деться тетка Татьяна. Сидел на кухне, оглядывался вроде рассеянно, вздыхал уныло, слушая ответы Елтышевых – «да нет, сами ума не приложим», – и потом поднимался, надевал синюю милицейскую ушанку.

В феврале, когда особенно надавили морозы, так, что дышать на улице было холодно, по деревне пронесся слух, что могилу Юркину будут раскапывать. Слух этот при встрече подтвердил Николаю Михайловичу управляющий. Каким-то образом вдове удалось получить разрешение.

Елтышевы на кладбище, естественно, не пошли, потом узнали, что приезжала специальная бригада, отогревали землю костром из покрышки, долбили ломами. Вскрыли гроб, переобули Юрку в те его ботинки, что носил последние пару лет – разбитые, с треснувшей подошвой, – и снова закопали. Некоторые ожидали, что, как только отдерут крышку, вдова бросится, рыдая и голося, на мужа и потребует, чтоб ее с ним похоронили, или достанет из подкладки его костюмчика заначенную пачку денег (в то, что это действительно из-за кроссовок устроено, люди не верили). Но всё ограничилось переобуванием. Разочарованные, намерзшиеся зрители скорей разошлись…

Под конец февраля начали выдаваться ясные дни. С крыш закапало, снег сверкал, слепил глаза, дышалось легко, в воздухе появился запах весны – запах оживающей природы. Веселее стали кукарекать петухи, собаки рвались с цепей, коровы ревели в стайках и бодали двери. На людей близость весны тоже влияла – больше появлялись на улице, здоровались друг с другом, то ли улыбаясь, то ли жмурясь. И Елтышевы повеселели, с нетерпением ожидали, когда сойдет снег.

Но тут Артем начал метаться: на целые дни уходил к жене, а как-то не вернулся и поздно вечером. Николаю Михайловичу пришлось идти узнавать, там ли он; Валентина настояла: «А вдруг тоже пропал, как тетка. Сходи-и!»

Елтышев сходил, убедился, что сын у Тяповых.

– А нас в известность ставить не надо?!

– Н-ну… – Артем потупился, – я же здесь…

– А мы-то откуда знаем! Мать там на стены лезет… И вообще, знаешь, ты определяйся давай.

– Что определяться?

– Или здесь ты… или строим дом, и перевозишь жену с ребенком. Сколько это тянуться может, в самом деле! Туда-сюда. Где теплее, туда и бежишь. Построим дом, сделаем два входа, две кухни, если мы так вам… А тут что?.. Удобно, конечно, устроился – на две семьи жить. – И, понимая, что говорит уже лишнее, Николай Михайлович повторил: – Решай, как быть. Я долго это тоже терпеть не намерен. И бегать тебя искать… В общем, решай. – И, развернувшись резко, почти как когда-то на строевых занятиях, пошел домой.

За спиной было тихо; он чувствовал, что сын смотрит ему вслед. Потом скрипнула калитка, лязгнул засов.

– Остался, – бормотнул Николай Михайлович. – Та-ак…

Деньги таяли. Пенсия уходила на продукты, на незаметную, но необходимую мелочевку… Да, деньги именно таяли, и приходилось залазить в сбережения – уменьшать ту сумму, что еще осталась от продажи гаража. Младшему сыну переводы посылали не копеечные, и старший снова время от времени являлся с таким видом, что приходилось выбирать: или сразу гнать прочь, или идти и доставать из тумбочки сотню-другую.

– Это сказка про белого бычка какая-то! – в конце концов не выдержал Елтышев. – Сколько можно?! Мы банк тебе, что ли? Снег сошел, тепло, другой бы меня тормошил каждый день: давай строить, а ты… «Денег дайте».

– Давай строить, – пробурчал сын без всякого энтузиазма.

– Давай. Иди замешивай раствор.

– А как – глины же нет.

– Ну привези. – Николай Михайлович вспомнил точно такой же разговор прошлым летом – «действительно, про белого бычка», – плюнул, схватил со стола сигареты, дергано закурил. Отвернулся.

– Что мне делать?! – рыдающий голос Артема. – Как тут?.. Я не могу!.. Жить не хочу! Не могу ничего, не знаю… Вы же сюда меня привезли, а теперь… Что мне тут делать? Не хочу я тут… Ясно?

– Я тебе уже отвечал, – изо всех сил удерживая бешенство, ответил Николай Михайлович, – поехали, я тебя устрою в милицию. Первое время – патрульная служба, потом…

– Да какая милиция? Меня тут… меня зачмырят тут, если узнают.

– Х-ха! Значит, ментом тебе впадлу быть? Хорошо. Хорошо-о… А на какие шиши ты двадцать пять лет жил, питался, пиво пил, девкам мороженое покупал? А? Не на ментовские? И как? Не впадлу было?.. – Елтышев медленно пошел к сыну. – А?

– Коля, успокойся! – встала навстречу Валентина. – Успокойся и… А ты, – оглянулась на сына, – не смей такое нам… Живи своей жизнью или, не можешь если, уважай.

– Спасибо! – И, подальше от греха, Артем быстро вышел из избы.

После этого не появлялся недели три.

Николай Михайлович часто вспыхивал, повторял: «Пускай только явится! Я ему покажу! Хрен ему больше денег, помощи…» Но в душе ждал Артема, улыбающегося, бодрого. Чтоб подошел, протянул руку: «Всё, батя, забыли. Давай строиться».

Когда возле ворот слегка подсохло, Елтышев стал ошкуривать привезенные Хариным лесины.

Только увлекся, только в забытьи работы стало легко – подошла соседка. Как ее звать, Николай Михайлович до сих пор не запомнил – она жила на той стороне улицы, почти напротив, в небольшом опрятном домике с пестрыми ставнями. В теплое время года сидела с утра до ночи на лавочке у калитки, щелкала семечки хорошо сохранившимися зубами, будто выполняя серьезный ритуал, кивала прохожим. Всё, казалось, у нее навсегда установилось, нет никаких проблем – все дела переделаны, и теперь она, благообразная старушка, только и делает, что заслуженно отдыхает.

Прошлым летом Николай Михайлович слегка удивился, когда соседка вдруг встала с лавочки и подошла. Он как раз вытаскивал из багажника мешки и ведра с глиной.

– Зда-авствуйте, – сказала нараспев, – глинки привезли?

– Да.

– А мне бы с полведерочка не дали? Печку подмазать да там завалинку.

Елтышев дал, даже сам донес до ее ворот…

Подошла и сегодня. И так же нараспев похвалила:

– Хоро-оший лес. Хоро-оший.

– Что ж хорошего? – Стволы были кривоватые, тонкие; в нижние венцы сруба они точно не годились.

– Да, не очень-то, – легко согласилась соседка. – На дрова только или где что подлатать… У меня вот беда-то, два столбика на заднем заборе совсем погнили. Того и гляди лягет пролет…

Николай Михайлович молчал, снимал топором кору.

– Вот, думаю, может, дадите. А? Отсюда если отпилить метра по два бы… – Соседка подождала ответа. – Дадите?

– Идите в контору, там просите. – Елтышева раздражала не сама просьба, а то, что разрушено его хорошее, такое редкое состояние. – Что я, в самом деле, снабженец вам?

Он работал уже через силу, хотелось бросить и уйти за ворота.

– В контору, говорите? – по-другому уже, как-то с угрозой переспросила соседка. – В контору на-адо сходить… А вы-то сами где этот лес взяли? Выписывали, что ль? Или как?.. Видела, как привезли – впотьмах, крадче. И кто привез – тоже. Харин этот, он честно ничё делать не станет.

– Знаете, – Елтышев выпрямился, поигрывая топором, – идите-ка вы отсюда… Идите.

– Ой, господи, – бормотнула соседка, косясь на топор; несколько метров пятилась, а потом развернулась и быстро засеменила к своей калитке.

Вечером Елтышев отправился за спиртом. Торговали им довольно далеко, на улице, которую называли Загибаловкой. Торговали люди довольно приличные, зажиточные даже. Покупателю желательно было иметь при себе тару – стеклянную или пластиковую бутылку, но при необходимости продавали и вместе с тарой, правда стоило это на два рубля дороже. Покупатель отдавал продавцу (или продавщице, или кому-то из детей – торговали семьей) пустую бутылку и деньги и через минуту-другую становился обладателем выпивки.

Разбавляли спирт по-божески, в районе сорока градусов; вкуса жженой резины и ацетона не чувствовалось, и похмелья особого, граничащего с отравлением, Николай Михайлович от него не испытывал. И постепенно спирт стал ему нравиться больше магазинной водки, которую к тому же в деревне по-прежнему купить было негде.

Иногда он брал чистый спирт, разбавлял сам, но чаще доверял продавцам – «имеют совесть».

В этот раз у них была какая-то суета. Перед воротами стояла грузовая «газель», во дворе слышались возбужденные голоса.

«Обыск, что ли? Разборки…» – мелькнуло в голове, и Елтышев инстинктивно поглубже в карман запихнул пустую поллитровку. Постоял, с опаской заглянул за калитку. Навстречу, с канистрами в руках, шагал парень, за ним, что-то поправляя на груди под кожанкой, – тот невысокий мужчина, что с год назад приходил к ним с предложением продавать спирт.

– А, здоровенько, – улыбнулся, увидев Елтышева, тот как-то приветливо и самодовольно. – Как оно?

– Нормально…

– За товаром?

– Да вот… надо.

Мужчина быстро осмотрел Николая Михайловича, оценил, сказал поставившему в кузов канистры парню:

– Садись, заводи. Я счас… Как, насчет самим торговать-то, не надумали? Никак на вашем конце не могу порядочных людей найти. А дело-то выгодное.

Николай Михайлович хотел было отказаться, со спокойным достоинством произнести: «Нет, спасибо». Но внутри дернуло: «А что, это выход. Где ты еще заработаешь, на чем? Брус покупать надо, кирпич… Деньги, деньги…»

И он стал обговаривать условия, технологию; «да» пока не прозвучало, но и ему, и мужчине в кожанке было ясно, что оно вот-вот прозвучит.

Глава восемнадцатая

– Ну и как, как ты себе это представляешь?! – негодовала Валентина Викторовна. – Я буду пойло разбавлять, таскать алкашам?

– А что ты-то сама предлагаешь? Как дом ставить? Бензин вон растет, продукты… Хлеб с селедкой нам жрать, что ли?

Николай хоть и говорил громко, резко, но не кипятился. То ли сам раскаивался, что поддался уговорам, то ли старался убедить.

Валентина Викторовна подперла голову рукой, покачалась:

– Куда мы катимся, куда катимся… Базарной теткой уже стала, теперь спирт буду…

– Хорошо, давай откажемся. Откажемся и ляжем здесь умирать. – Николай закурил десятую за вечер сигарету. – Лично я не вижу, каким образом нам устраиваться, все это налаживать.

Сел к печке, повесил голову. Валентина Викторовна с жалостью смотрела на него.

– Что ж, – вздохнула, – давай попробуем. Действительно, надо как-то жить.

– Не как-то, а хорошо надо жить. Через пяток лет стариками станем… Ладно, – Николай бросил окурок в топку, поднялся, – давай выпьем на сон грядущий. Закусить-то есть чего?

На другой день им привезли три десятилитровые канистры со спиртом, два ящика пустых бутылок, кулек пробок, двести рублей десятирублевыми бумажками – «для оборота».

И началось… Днем почти не приходили, зато по вечерам и ночами – один за одним. Динга осипла от лая.

Торговлей в первое время занимался только Николай – сам разводил, наполнял бутылки, сам выносил. Валентина Викторовна хмуро поглядывала на его операции, но пачечка заработанных денег в тумбочке становилась всё толще и толще, и в конце концов не из головы, а из души откуда-то пришла мысль: «Действительно, какой еще выход? И чего стесняться – не отравой ведь торгуем, нормальным питьевым спиртом. Была бы другая работа…» И когда Николай перебрал свою вечернюю, «на сон грядущий», норму и не смог подняться, пошла сама к калитке, взяла у какого-то незнакомого мужичонки пустую бутылку и деньги, а потом вынесла бутылку спирта. Положила деньги в тумбочку и вздохнула с неожиданным удовлетворением…

Артем являлся иногда, ничего не просил, ни о чем не заговаривал. Если родители в этот момент обедали, обедал вместе с ними, если выпивали, тоже выпивал. На вопросы о ребенке отвечал: «Да нормально, растет». Про строительство дома речи не заходило – Валентина Викторовна видела, что Николай ждет инициативы от сына, а тот ее упорно не проявляет. Будто не было уже этой проблемы.

В середине апреля неожиданно резко навалилась жара. Сухая, совсем летняя, и потянуло в огород. Из земли полезли сорняки, беспокоило чувство, что можно опоздать с посадками. В эту зиму Валентина Викторовна посеяла в ящиках помидоры и сладкий перец, и теперь рассада перерастала на подоконниках, закрывая свет, – целые джунгли получились… Но было ясно, что заморозки еще вернутся, наверняка и снег пробросит не раз. «Рано, – уговаривала Валентина Викторовна и себя, и рассаду, – потерпеть надо. Рано…»

В эти жаркие дни нашли тетку Татьяну. Пацанва залезла в заброшенный домик, что стоял неподалеку от избы Елтышевых, – то ли покурить они там решили, то ли играли во что-то, – и в подполе обнаружили лежащее тело. Побежали к управляющему. Тот сообщил участковому.

Из города следователи не приехали – поручили разобраться на месте. Участковый составил протокол. По его мнению, это был несчастный случай. Но смотрел на Елтышевых странно, вроде как с подозрением. Да и Валентине Викторовне самой было странно и непонятно, каким образом старуха могла оказаться в погребе заброшенного дома.

– Да что?! – не выдержал ее взгляда муж. – Я-то откуда знаю! Может, она сама так решила. И самой избавиться, и нас избавить.

Теткины подруги выполнили обещание – обмыли и одели ее в чистое. Все это происходило на кухонном столе; Валентина Викторовна была на подхвате, но на тетку старалась не смотреть, дышала ртом, хотя, удивительно, запаха разложения почти не чувствовалось. «Проморозилась за зиму…»

Хоронили на другой день после обнаружения. Дощатый гроб везли на телеге, возница, единственный мужик, у кого была лошадь, уже прилично выпивший, без передышки понукал лошадь:

– Пошла, тварь педальна!.. Н-но!.. Н-но, твою-то!..

Кладбище находилось почему-то не в сосновом бору, обступающем деревню с северо-запада, а напротив – у подножия холма, в сырой, заросшей чахлым осинником низине. «Вот здесь и меня с Николаем закопают», – подумала Валентина Викторовна, оглядывая такие же чахлые, как осины, кресты и тумбочки (мраморных и бетонных памятников почти не было)… И от мысли о собственной смерти, от того, что последнее пристанище столь безрадостно, она завсхлипывала, взглянула на лицо тетки Татьяны, за сутки ставшее страшным, словно обваренным, и зарыдала…

Хоронить собралось всего несколько человек – пяток старушек, нанятые в могильщики мужички и, для порядка, управляющий с участковым.

Заколотили гроб, криво опустили на веревках в яму. «Надо ведь по обряду на полотенцах опускать, – вспомнилось Валентине Викторовне, – а потом разрезать и раздать…»

Сыпанули по горсти земли на крышку, а потом мужички взялись за лопаты, быстро забросали яму. Воткнули в край холмика некрасивый, самодельный крест.

– Табличку потом сами прибейте, – сказал участковый. – Чтобы не затерялось.

– Да-да, конечно, – необычно для себя поспешно отозвался Николай.

После похорон Валентина Викторовна поискала могилки матери и отца, умершей ребенком сестры. Не нашла.

– Совсем ничего не соображаю, – оправдалась перед собой. – Домой надо…

Только собрали помянуть вдвоем с мужем – приглашать никого не стали, – пришел Артем.

– О, – усмехнулся муж, – как всегда вовремя. К обеду.

Артем молча сел возле стола, но слегка боком, повел носом.

– А что это?.. Чем-то пахнет…

– Тетю нашли, – ответила Валентина Викторовна и отложила нож, которым резала колбасу, – снова навернулись слезы. – Она… она, оказывается, в подпол упала в том доме… в ничейном.

– Да?.. И что?

– И что, – передразнил Николай, – похоронили вот.

Артем, словно угадав, что здесь лежала покойница, сдернул локоть со стола.

– Я не знал…

– А что ты вообще знаешь?

– Родька что-то заболел… кашляет.

– Да?! – Валентина Викторовна обрадовалась переводу разговора на другую тему. – Вы окна, наверно, открывали. Да?

– Да вроде… Душно же…

– Ая-я-яй! Ну вот его и продуло. А температура?.. Температура есть?

– Угу. Тридцать восемь почти.

– Так надо в больницу. – Валентина Викторовна оглянулась на мужа; тот как раз выпивал стопочку. – Коль!..

– Я никуда не поеду. Берите ключи и везите.

– Я фельдшерицу позвал, – сказал Артем торопливо. – Бегал за ней сейчас, а по пути – к вам… Может, не надо еще никуда… Что-то… – Он помял ладонью лицо. – Что-то совсем…

– Э! – тут же остановил Николай. – Хорош. Всё мы слышали уже сто раз. Не будем. Кроме ссоры, ни к чему это уже не приведет. – Стал наливать себе спирту по новой.

– Можно мне тоже немного?

Валентина Викторовна достала из буфета стопку для сына. «Надо на оставшуюся часть стенки заменить, – подумала кстати, – а то совсем в летней кухне рассохнется».

– Тетю помянем, – произнесла вслух. – Отмучилась…

Выпили. Закусили соленой капустой, копченой колбасой.

– Тут от парней узнал, – с опаской, что отец опять осадит, заговорил Артем. – Валин… ну, бывший парень из заключения возвращается. Они всерьез… м-м… дружили, в общем. Но его на пять лет посадили. Кражу, что ли, какую-то… В общем, со дня на день появится.

Не зная, как отреагировать, Валентина Викторовна взглянула на мужа. Тот поймал ее взгляд, усмехнулся, дернул плечами:

– Что ж, могу только поздравить с выбором супруги…

– Я же серьезно, – ноюще перебил Артем.

– Ну а что делать? Валить его, что ли?.. Значит, будем валить и тоже садиться. Да, сынок? – В голосе Николая появилась злая ирония. – Прежде чем пипиську свою сувать куда-то, думать надо, к чему это приведет… Нашел себе и жену, и родственников вообще. Дружков. Они все тут животные просто. Хищные тупые животные.

– Ну ладно уж, – вступилась Валентина Викторовна.

– А что, не так? И мы в таких же превратиться можем. Запросто причем! Как два пальца… А я, – Николай схватил бутылку, плеснул в стопку, – я предлагал ведь: давайте быстро построим большой дом, надежный, огородимся и будем жить. Была возможность – и деньги я за гараж получил, и силы были, и время. Целое лето убили! Нет, надо было жениться на первой, какая сиськами помахала. Теперь… Вот так, сын, и катится жизнь под откос. И не заметишь, как в Юрку этого превратишься, на крыльце сдохнешь где-нибудь.

Валентина Викторовна хотела снова заспорить, но не стала: несмотря на жестокость, в словах мужа была правда… Да, скатывались они всё ниже и ниже. И сын вполне мог их обогнать.

Залаяла Динга. Николай, раздраженно кряхтя, поднялся, вышел. Вернулся с пустой бутылкой, сунул в левое нижнее отделение буфета, а из правого достал полную. Снова вышел.

Артем наблюдал за ним удивленным взглядом.

– А вы что, – спросил тихо мать, – спиртом, что ли, стали?..

И Валентина Викторовна от жалости к себе, к семье своей заплакала. Сбивающимся на крик полушепотом ответила:

– А что… Что нам, сынок, делать? Что-о?!

Глава девятнадцатая

Когда Артем слышал слово «трус», внутри у него вздрагивало и напрягалось, будто говорили именно про него. Но трусом он себя не считал – никого никогда из-за боязни быть избитым не предавал, от хулиганов, бросив любимую девушку, не убегал (правда, и ситуаций таких не возникало). Он был осторожным, не лез на рожон, не бахвалился силой и смелостью.

Столько его приятелей и знакомых погибло по глупости или село в тюрьму, что, когда перебирал в памяти судьбы парней их квартала, становилось жутко. Чуть не половина, а может, и больше.

Лет в тринадцать Артем оказался свидетелем совсем глупого убийства. Сидели в скверике компанией – все хорошо знали друг друга, в одной школе учились. И один из старшаков, Володька Егоров (было ему лет семнадцать), в разговоре сказал другому, тоже старшаку, Жеке Звереву: «Иди в жопу». Не послал даже, а так, в значении «да ну тебя». Жека вскочил со скамейки: «Чё ты сказал, урод?!» И началась у них словесная перепалка, с матом, с «ну-ка иди сюда». А потом Жека выхватил из кармана отвертку и ткнул Володьку в грудь.

Артем старался избегать таких ситуаций. Попадания в них…

Переезд в деревню, конечно, пугал. Ведь придется с кем-то там общаться, нужно будет себя поставить, не показать слабаком. А в слабаки и чмыри легко попасть… И знакомство, а затем и отношения с Глебычем, Вицей, остальными пацанами Артем считал удачными. На него не наезжали, из него насильно не вытягивали деньги, а если подшучивали, то беззлобно, как над одним из своих. Но вот, оказалось, все-таки влип. И теперь пацаны, сами подсунувшие ему Валю, смотрели на него с сочувствием и интересом: что теперь будет, как теперь он, Артем, поступит. Ведь где-то едет уже откинувшийся Валин дружок – Олег Потапов, Олегжон, бандит настоящий. Сел за ограбление ночного магазина, но натворил еще много чего и по деревням, и в городе.

Артем пытался поговорить с женой, выяснить, что у нее было с этим Олегжоном – всерьез или так. Она отмахивалась, возмущаясь и злясь: «Да брось ты с ерундой приставать! Понабрешут, а он верит». Но, кажется, именно после известия о том, что Олегжон освободился, она стала меняться – снова покрасила волосы, решила худеть, побрила ноги, подмышки… К Артему сделалась ласковей, сама тащила вечерами в баню, занималась сексом страстно, но и как-то отстраненно, словно была не с Артемом, а с кем-то другим…

В тот день он возвращался от родителей. Настроение было на редкость приподнятым – немножко выпил, получил двести рублей «на внука». Грело солнце, еще не испепеляюще горячее, а настоящее весеннее; птицы какие-то щебетали, вкусно пахло молодой травой.

– Ничего, все нормально, – говорил себе Артем, – классно всё. – А внутри подрагивало, сосало, словно он шел в школу, не выучив уроки и зная, что его обязательно спросят, а вечером уставший и злой после дежурства отец задаст ремня.

Смотрел поверх серо-ржавых шиферин на свежую зелень бора, на голубое высокое небо с редкими маленькими облачками. И такой действительно счастливой представлялась жизнь, если выбросить из нее совсем немногое, но превращавшее счастье в мучение. Надо только решиться, приложить кой-какие усилия – и выбросить. Ведь есть же люди, которые живут без этого, отравляющего остальное, немногого. Он, Артем, встречал таких – всегда веселых, легких людей. Почему же он сам не может таким быть…

С Валей ведь у них всё могло бы быть хорошо. Отлично могло бы быть! Могло бы… Если б отдельно жили, по крайней мере без ее матери. Артем ее уже не переносил – от одного вида этой полной, большой, напоминающей прапорщика какого-то (ее и муж называет сверхсрочником) бабы у Артема появлялось желание спрятаться, забиться в глубокую, надежную щель… Да, уехать бы с Валей… Вот раньше молодежь садилась в поезда и ехала на БАМ, на всякие стройки. Не только ведь затем ехала, чтоб электростанции возводить, поднимать народное хозяйство, а чтобы жить по-своему. А теперь куда деваться? Где кого ждут?

– Здоров, Тёмыч! – навстречу по проулку шагал Вица.

– Привет.

Пожали друг другу руки. Не расходились.

– Эт самое, – лицо Вицы стало тревожно-загадочным, – Олегжон-то приехал. Вчера вечером.

– М-м… – Артем старался выглядеть равнодушным. – И что?

– Дома сидит бухает. Новости узнает.

– Ясно.

Еще постояли. Вица смотрел на Артема, а Артем – в сторону. На бор. За бором в той стороне, знал, поля, а дальше – город.

– Ну ладно, – сказал Вица, – покачу… А, Тем, закурить не будет?

Сигареты оказались. На всякий случай Артем старался носить с собой пачку – пару раз отца задабривал, подсовывая вовремя сигарету…

Настроение после Вициного сообщения, конечно, испортилось. Да и как иначе: та опасность, что была где-то далеко, реально почти и не существовала, оказалась вдруг рядом… И действие водки стало иным – теперь она не дарила легкость и решимость изменить свою жизнь, а давила, крутила, душила. Солнце стало печь, выпаривая силы, воздух оказался влажным и липким. Захотелось просто забрести в траву на опушке бора, лечь и надолго уснуть. А проснуться другим, в другом месте, не помня прошлого… Как в фантастических фильмах – в каком-нибудь другом измерении…

Через силу вошел в ограду и сразу услышал раздраженный голос тещи:

– Кыш, пошли отсюда! Надоели уже! Всю капусту мне поклевали. – Наверное, выгоняла куриц из огорода.

Артем направился во времянку, но теща перехватила:

– Да наконец-то! Иди, там Родька хнычет. Посиди с ним. Мне ужин надо готовить, хоть батуну нарву.

– А Валя где?

– Да ушла… К фельдшерше, что ли. Что-то всё ей там надо… Больная нашлась.

Артем пошел в дом. На веранде, на огромном сундуке, сидела старуха и вяло обмахивалась вафельным полотенцем. На Артема не обратила внимания… Тесть надсадно храпел, словно задыхался, на своей кровати…

Ставни в комнате, где лежал сын, были прикрыты, а рамы окна растворены, но все равно было душно и жарко. Пахло чем-то прокисшим. Устало, однотонно жужжали мухи, и так же устало и однотонно поскуливал в кроватке ребенок.

– Ну чего ты? – наклонился к нему Артем. – Чего опять?

Родик, увидев человека, оживился, зашевелил ручками, ножками; поскуливание стало громче.

Артема неприятно удивляло, как медленно растут младенцы. Вот сыну семь месяцев, а мало чем от новорожденного отличается. Только, может, кожа стала побелей, волосики чуть отросли, морщины разгладились или превратились в складки. Да и, главное, кричать научился громко… Брал его на руки Артем всегда не то чтобы с опаской, а по-прежнему с брезгливостью – до сих пор не чувствовал, что это его сын, что это вообще ребенок: Родька напоминал зверька, который, не так его тронь, вполне может куснуть, заразить чем-нибудь.

Правда, сын ему иногда снился, но во сне он был уже взрослым – лет пяти-семи. Они рыбачили, боролись, лепили солдатиков из пластилина…

– Не ной ты, а, – попросил Артем. – Скоро мама придет, будете с ней заниматься.

Качнул висящую на кроватке погремушку; сын, вместо того чтобы увлечься ей, забил ножками, закричал… И тут в голове Артема соединились, состыковались приезд Олегжона, отсутствие дома Вали, ее прихорашивания в последние дни. Точнее, он старался не стыковать их, но плач ребенка заставил раздражиться, а уже раздражение сломало эту внутреннюю игру в непонимание.

– Да возьми ты его! – возникла за спиной теща; громко втянула воздух носом. – Не чувствуешь, обосрался он?! Снимай памперс, помой.

«Сами снимайте, мойте», – захотелось ответить. Артем сдержался, осторожно вынул сына, стал стаскивать памперс.

– Да как ты!.. – возмутилась теща. – Счас всё тут будет в говне. Господи! Давай, папаша тоже…

Артем помялся рядом, дождался, пока теща сменит памперс, а потом медленно пошел на улицу.

– А кормить кто будет?! – окрик недоуменно-возмущенный. – Разогревай питание. Там вода горячая в чайнике.

Занимаясь этими неприятными, совершенно чуждыми ему делами, Артем все больше распалялся: внутренне он произносил длинные возмущенные монологи, обращенные к жене, обличал, обвинял. Вот он, как дурак, греет бутылочку, а она в это время… А она – под каким-то уркой грязным, спидоносом, туберкулезником.

И когда Валя пришла, он уже кипел. Все те сотни слов, которые бились в мозгу, мгновенно забылись, и Артем, дрожа от ярости, стал повторять:

– Ты где?.. Где ты была?! Где? А?!

В первую секунду на лице жены появились растерянность и даже вроде бы виноватость, но тут же они сменились злой гримасой.

– А чего ты орешь?! Пять минут не можешь с ребенком?..

– Где ты была, я спрашиваю?!

Раздался рев сына; Валя схватила его, стала сильно, всем телом качать. И одновременно кричала в ответ Артему:

– Где надо была! Идиот! В больнице была, опять молочница! Опять, наверно, ребенка заделал мне. И орать.

– Х-ха, кто заделал? Олегжон?

– Да пошел ты! Идиот, действительно…

– Это ты идиотка! – Артему доставляло удовольствие вот так кричать в полный голос, даже дрожание исчезло, и рев Родьки не пугал, не останавливал. – Шлюха! Где была, спрашиваю? У этого Олегжона сосала?

Артем почувствовал укол в правую сторону головы. Не удар, не тычок, а именно укол. Дернулся, оглянулся и увидел тещу, которая замахивалась еще раз, выставив, как зубило, казанок среднего пальца. Так обычно тюкала она своего пьяного мужа.

– Ч-чё-о! – поймал Артем ее руку, попытался заломить, но неудачно – теща была сильная, а бить ее по лицу он не решался…

Теща дралась молча, лишь напряженно сопела, упорно стараясь ударить казанком-зубилом. Зато Валентина вопила беспрерывно. Артем не слышал, что́ она вопит, но это было что-то оскорбительное: чтоб убирался, что на хрен не нужен ей такой муженек, идиот, сволочь неблагодарная…

Видя, что теща побеждает, Артем не сдержался и ударил в неожиданно тугую при ее полноте грудь.

– Ах ты, гад-дёныш! – И теща уже совсем медведем полезла на него; тут в комнату заскочил тесть и без разбирательств стал помогать жене.

Уворачиваясь, Артем заметил ножницы на комоде. Вполне мог дотянуться до них… «Вот так и убивают друг друга», – подумалось, и от этой мысли он опомнился, перестал сопротивляться, а когда ощутил, что и напавшие тоже слегка расслабились, – вырвался.

Огляделся во дворе, будто впервые здесь оказался. Направо – калитка, налево – времянка… Во времянке, между шкафчиком и стеной заначены еще с зимы триста рублей. Забежал, рывком – чуть не опрокинув – отодвинул шкафчик, схватил деньги.

Уже погоняемый криками и тычками тещи и тестя, выбежал за калитку.

Оглянулся, крикнул сдавленно, сквозь спазмы и дрожь:

– Суки! Уроды вонючие!

Машинально пошел в ту сторону, где жили родители. Остановился. «И что? Что там?» И впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему одиноким, бездомным… Вот так же, наверно, стоят посреди улицы люди, ставшие бомжами. Перед первой ночью…

Дергающейся рукой достал пачку «Примы» с фильтром, вытряхнул сигарету. Кое-как закурил, несколько раз глубоко затянулся. Во рту стало горько и вонько, словно там сожгли паклю. Сбил уголек, сунул длинный окурок обратно в пачку. Еще пригодится…

Подошел ближе к берегу пруда, присел на траву. Собрал по карманам деньги, пересчитал. Пятьсот двадцать рублей. Прилично. С такими деньгами можно попытаться начать сначала… Встал и пошагал к автобусной остановке у въезда в деревню. Торопился, подгонял себя, хотя до автобуса оставалось еще больше часа; изо всех сил себя убеждал, что больше не увидит ни жены с ее уродами, ни своих родителей, притащивших его сюда, в эту яму. Никакого Олегжона не увидит, ни вообще…

– На хрен, – шептал злобно, решительно, – на хрен надо. Гнийте тут сами, а мне… мне на хрен не надо!..

Глава двадцатая

В конце мая, после посадки картошки, Николай Михайлович навалился на стройку. Дозалил фундамент, купил пять кубометров бруса и выложил при помощи самодельного крана-балки пять венцов. Появились очертания будущего просторного дома.

Дальнейшее строительство остановило отсутствие денег.

Снова стали ездить с женой за жимолостью, оставляя дом без присмотра; каждый раз, возвращаясь, ожидая увидеть дверь сорванной, вещи в избе – разбросанными, запасы спирта – опустошенными… Но, видимо, Елтышева побаивались – не лезли.

Сын жил в городе, работал. Приезжал изредка – помыться, поесть супа… В городе он устроился в бригаду, переделывающую первые этажи жилых домов в магазины. Жил в общежитии музучилища – бригада снимала там комнату: поставили три двухъярусные кровати.

– И что, вас там шесть человек? – с удивлением и беспокойством спросила Валентина Викторовна, когда Артем рассказал.

– Ну да. – И так посмотрел на мать, на отца, что дальнейшие расспросы прекратились – казалось, вот-вот начнет сам задавать вопросы. И кончится всё снова скандалом.

Николай Михайлович вообще опасался вступать в разговоры с ним. Не хотелось ссориться, да и просто ссорой, дойди до нее, дело, видимо, не ограничится – Артем за эти два месяца заметно изменился. Не то чтобы окреп, но во взгляде, в движениях, в тех редких фразах, что произносил, чувствовались вызов и угроза. Бравировал своим нынешним положением почти бича (в их бригаде все, кроме него, были бывшие зэки, бездомные, запойно пьющие) и всем своим видом показывал: «Вот каким я сделался. И всё из-за вас». Что-то появилось в нем такое же, что было у Дениса, когда тот вернулся из армии, – приблатненность появилась.

Денег Артем во время приездов не просил, давал понять, что с деньгами у него порядок. Но ел много, жадно, пил тоже не стесняясь. Если не просили помочь по хозяйству, ложился на койку на кухне и спал до вечернего автобуса.

О семейных его делах разговор не заводили. Однажды только мать не выдержала:

– Как там? С Родей-то что теперь?

Артем дернулся:

– Не знаю. Разведусь, и всё. Пошли они…

Хорошо, что он появлялся в деревне нечасто этим летом, а приезжая, не шел куда-нибудь в клуб, на пруд. В первой половине июня съехалось много молодежи – подростки, девушки к своим бабушкам и дедушкам (прошлым летом вроде не так много их было); каждую ночь возле клуба кипела жизнь: орали, визжали, трещали мотоциклы. Постоянно к Елтышевым прибегали за спиртом, часто просили дать в долг, Николай Михайлович отказывал. Приходилось и на голос брать, от калитки отпихивать, особо настырным угрожать в черный список занести…

Какое-то дурное лето в деревне получилось и ближе к осени разразилось несколькими событиями.

Сначала этот Олегжон, которого опасался Артем, во время пьянки какого-то собутыльника зарезал. Почти неделю его искали – ходили по дворам, лес прочесывали, но вяло, без азарта.

– Да собаку тут надо, – посоветовал Николай Михайлович, встретив в очередной раз бредущих по улице следователей.

Те криво усмехнулись – дескать, откуда собака…

Обнаружился Олегжон уже в сентябре в городе – опять попытался круглосуточный магазин ограбить; случайно наряд рядом оказался, скрутили.

Вторым событием тоже стало убийство. В клубе прямо во время танцев местный зарубил топором парня из Захолмова. Из-за девки произошло – приехала к старикам внучка лет восемнадцати и начала тут хвостом вертеть. Вот двое и не поделили. Девку скорее домой отправили, убийцу – в город в тюрьму, а в деревне все стали ждать нашествия захолмовских. Старухи причитали: «Ведь пожгут нас, пожгу-ут», – и вспоминали, как когда-то дрались деревня на деревню, а за убийства мстили красным петухом: «По двадцать дворов сгорало!»

Ожидание пожаров оправдалось. Слава богу, не избы заполыхали, а клуб. Может, и не захолмовские подожгли – может, местные; может, и по случайному стечению обстоятельств случилось, но сгорел клуб быстро, дотла, со всем добром, с библиотекой.

Во время пожара Николай Михайлович дежурил у своих ворот, отпихивал от избы и забора прилетающие головешки.

И тогда же, в конце августа, еще одно случилось…

Этого мужичка Елтышев почти не знал, раза три-четыре встречал на улице. Невысокий, щупловатый, ходил быстро, озабоченно, будто вечно куда-то опаздывал. Звали его Валерка (но не презрение вкладывали в это «Валерка», а скорее сочувствие), был он из другого села – Лугавского, большого и, как говорили, богатого. В Лугавском у Валерки осталась семья – жена и сын, но он жил здесь с гулящей, пьющей, многодетной Ленкой. Тетка Татьяна часто об этом говорила (непонятно, откуда узнавала новости – лишь в последние недели стала со двора выходить), жалела Валерку: «Хороший мужик, старательный, – и с кем связался. Нашел тоже…»

Но когда Елтышев увидел эту Ленку, понял, почему «хороший» Валерка связался с ней. Крупная, но стройная, волосы черные, густые, лицо хоть и припухшее, но видна красота и еще не испепеленная алкоголем яркость; и есть в ней то, что привлекает любого нормального мужчину – чувствуется, что это настоящая самка, горячая, созданная природой для того, чтобы доставлять мужчинам удовольствие. И никакая водка, никакое количество детей не могут убить в ней этого.

Года три, говорили, Валерка с ней жил. Но как жил – мучился. Работал скотником, пока ферму окончательно не закрыли, утром уходил, а к Ленке тут же – собутыльники. Вечером возвращался, выпроваживал их, иногда и до драк доходило, били его несколько раз здорово. Как-то купил он телочку, привез комбикорма, сена заготовил, а через месяц жена с собутыльниками телочку эту за копейки продали – выпить надо было; Валерка так и не нашел кому. Только благодаря Валерке дети Ленкины в школу ходили, не голодали очень. А Ленка сильней и сильней спивалась, Валерку, чуть что, гнала из дому, дружков своих натравливала. Он ее серьезно любил – не бросал, спал, бывало, в бане на полке́; да и куда ему было теперь деваться… И вот этой осенью не выдержал: слил из бака своего старенького «ижа» остатки бензина, окатился во дворе и поджег. И никто не заметил, дети Ленкины на другой день только обнаружили, за фельдшерицей сбегали, та скорую вызвала, но поздно – ожоги были серьезные, заражение крови. Умер через несколько дней.

Елтышев слушал рассказы об убийствах и самоубийстве, наблюдал, как полыхает клуб на той стороне улицы, почти равнодушно. Конечно, во время пожара опасался за свой домишко, а погибших молодых еще людей не жалел. Бессмысленно и глупо текла их жизнь, глупыми были их страсти и любови, глупой оказалась и гибель. Да и в своей жизни, в жизни своей семьи тоже все сильнее ощущал он эту бессмысленность и напрасность. Конечно, было что-то, наклевывались вроде удачи, возникали просветы, но тьма постепенно и настойчиво сгущалась все плотнее. Надежда сменялась злобой и тоской, почти уже беспрерывными.

Вот и в это лето дом построить не получилось, какая-никакая, но взрослая – жена, ребенок – жизнь сына, видимо, окончательно не сложилась, шабашит теперь черт знает в каких условиях; сам он вместе с Валентиной – известные по всей деревне торговцы спиртягой, и сколько несчастных жен местных алкашей их проклинают. А алкаши или те, кто вот-вот в них превратится, шли круглые сутки: кажется, почти всё взрослое Мураново у них тут перебывало, у елтышевских ворот. Понятно, что кто-то спирт покупал лишь к празднику, не имея возможности приобрести магазинную водку, какой-нибудь старушке поллитровка нужна, чтоб за дрова, за вспашку рассчитаться. Но всё же шли и шли, пили и пили, и днем и ночью стучали в калитку. Одни протягивали деньги с показным равнодушием и даже пренебрежением, как богатый покупатель презренному торгашу; другие – быстро, воровато, с оглядкой: вдруг жена бежит; третьи вместо денег совали инструменты, одежду, а то и мясо наспех ощипанного гуся, шептали дрожаще: «На пузырек поменяй, Михайлыч. Помираю в натуре». Вещи Елтышев не брал твердо, а перед мясом, особенно свежей бараниной, или кормом для кур иногда устоять не мог. Менял по-честному, не наживался. Но после таких обменов другие алкаши не давали покоя: «Вот мяско парное… Зерно отборное, дядь Коль. Возьми-и!»

Дня через два после очередного сражения у калитки (до драки, правда, не дошло, но потолкаться пришлось) заболела Динга. За полтора года стала она крупной, с мощным загривком, крепкими передними лапами лайкой. Не гавкала попусту, но, когда чувствовала, что хозяин в опасности, бросалась на врага. Пару раз прихватывала крикливых, те грозились еще разобраться… Елтышев отучал Дингу подбирать на улице и внутри ограды кости, куски хлеба, которые сам незаметно подбрасывал, – опасался, что могут отравить. И вроде бы она слушалась. Обнаружив еду, подзывала хозяина, как заправская охотничья собака; Николай Михайлович подбирал добычу, а взамен угощал Дингу чем-нибудь более вкусным – колбасой или печеньем.

И вдруг она заскучала. Лежала возле крыльца, медленно ворочая головой, оглядывая, будто прощаясь, слезящимися глазами окружающий мир. Черные бревна, корявую ранетку, желтый брус недостроенного дома, бродящих за штакетником кур на заднем дворе… Маленький, но родной ей мирок… Николай Михайлович отпаивал ее молоком – насильно вливал в пасть, разжимая палкой зубы, но не помогло – три дня потосковала и исчезла. Потом нашли ее в дальнем углу огорода. Уткнулась в забор, съежилась, уже одеревенела…

Каждому приходящему Елтышев хотел вместо спирта дать по морде – любой мог отравить. Боясь сорваться, часто отправлял к калитке жену… Однажды пришел бывший ветеринар, узнал, что Динги нет больше, сочувствующе покивал:

– Да, чумка что-то в это лето разгулялась, даже дворняг косит.

– Чумка?! – Действительно, Елтышев совсем забыл о собачьих болезнях, о том, что нужно делать прививки.

Но, ругая себя, запоздало раскаиваясь, все же на сто процентов он не был уверен, что смерть Динги случилась из-за чумки. Вполне и отравить могли. Вполне вероятно… Врагов, скрытых, опасающихся обнаружить себя, но пытающихся гадить, было предостаточно. Они, казалось, только и ждали слабинки, старости или болезни Николая Михайловича, чтобы навалиться. Даже старший сын, судя по всему, был в их числе.

В начале сентября пошел дождь. Как и в том году – мелкий, редкий, временами и вовсе становящийся водяной пылью, но долгий, беспрерывный, вымывающий энергию. Потом выдалось несколько ясных дней, за которые люди должны были успеть выкопать картошку, повырвать морковку, свеклу, редьку, чеснок, лук, просушить их, спустить в подпол или сложить в коробки за печкой. А после ясных дней и прохладных ночей ударили заморозки. Всё, что еще зеленело, стало черным, потекло, словно гноем, мертвым травяным соком.

На огородах задымились негорючие костры из ботвы, подсолнуховых будыльев, помидорных вязок, разного мелкого мусора; пахло вкусно и грустно. Еще и галки, все лето незаметно прожившие в осиннике, стали каждый вечер кружиться над крышами, суетясь и пронзительно, до слез тоскливо крича. Люди останавливались и смотрели на них; некоторые тихо и тоже со страшной тоской матерились…

Как только подсохли проселки, Николай Михайлович начал ездить за дровами. С прошлого года осталось, да и за лето скопилось кое-что на протопку, но этого хватило бы до декабря. Нужно было возить и возить. Тем более что уголь, предназначающийся тетке Татьяне как труженице тыла, после ее смерти, конечно, отменили. Правда, угля было прилично, поэтому покупать его не стали. Вдобавок и цена неприятно удивила – семьсот рублей тонна.

– Лучше на брус весной потратим…

Бор вблизи деревни был вычищен до последнего сучка, и забирался Елтышев далеко. Рубил сухостоины, пилил валежник на подходящие бревешки, набивал ими машину, нагружал багажник над крышей. Шаркая просевшим днищем по бугорку меж колеями, выбирался к деревне.

Разок-другой его проверил лесник – не везет ли свежий лес. С этим в последние месяцы стало строго: за один срубленный ствол могли оштрафовать. Если не было денег, тащили в город, долго там канифолили… Лесник был местный, молодой, но суровый и неразговорчивый; Николай Михайлович попытался было поговорить с ним насчет бревен: «Забор пора перебрать, баньку бы», – но тот отвечал, не дослушав: «Я не уполномочен».

Может, лесник и действительно был таким честным и правильным, но сохранности бора это вряд ли помогало. За одно это лето появились две лесосеки, где сосны вырубались сплошняком, подлесок давился тягачами.

Вырубкой, как узнал Николай Михайлович, занималось какое-то акционерное общество, по лицензии. Он попытался на лесосеке купить по дешевке машину кругляка, но дисциплина на участке была суровая – его отослали к начальству, находящемуся аж в крайцентре.

Бор этот, частью природный, частью искусственно разведенный, огибал город с трех сторон. С четвертой, юго-западной, была холмистая степь, правда, тоже в последние десятилетия изрядно озелененная – там раздавали дачные участки, владельцы завозили чернозем, высаживали фруктовые деревца, которые давали на удивление богатые урожаи. И теперь Елтышев все чаще жалел, что все-таки не добился когда-то этих шести соток, не построил дом (ведь была же возможность). Жили бы теперь в нескольких километрах от города; прописку на дачах теперь дают. Приезжали бы с дачи на работу, вечером – обратно. А тут – полста камушков в одну сторону: на билеты ползарплаты уйдет, да и силы где такие найти, чтобы каждый день мотаться…

В одну из поездок в бор, бродя с топориком и ножовкой меж стройных ярко-рыжих сосен в поисках сухостоя или валежника, Николай Михайлович наткнулся на Харина. Тот ворошил штабелек нарубленной года два назад, видимо во время прореживания, мелкотни, укладывал более-менее ровные и крепкие макаронины на площадку от снятой люльки мотоцикла.

– Что, сосед, жерди понадобились? – без особой неприязни, но с усмешкой спросил Николай Михайлович; внутренне он смирился с невозвращенным долгом.

Харин ухукнул, выдергивая из штабеля очередной хлыст.

Собираясь уже пройти мимо, Николай Михайлович заметил среди отобранного несколько явно свежих, даже хвоя кое-где уцелела, верхушечек.

– А не боишься, что штрафанут? Или у тебя, как всегда, всё подсхвачено?

– Что? – Харин посмотрел неожиданно ненавидяще, презрительно, и в Елтышеве тут же хлестанулась злоба:

– А что? Ты ж у нас и по цементу, и по лесу спец. И бензопилы у тебя целыми контейнерами. Так ведь?

– Слушайте… – Харин поднял с земли топор – непонятно, то ли чтоб срезать сучки, то ли для возможной защиты. – Слушайте, оставьте меня в покое. Меня и мою семью. И… и идите давайте.

– Хм, как же тебя в покое оставить, когда ты мне денег должен. И за эти два года они ой как подорожали. Так что возвращать-то больше придется.

Елтышев качнулся, чтобы идти дальше – припугнул и ладно, но Харин взвился и как-то по-женски, тонковато и истерично, затараторил:

– Ничего я вам возвращать не буду! Не должен я ничего! Ясно?! Хотите – в суд подавайте, а я ничего возвращать не буду! И всё!

– Как эт не будешь? – Николай Михайлович уже был полон веселым бешенством; такое бешенство бывало у него раньше, когда работал милиционером и ему хамили. – Как не будешь? А? – Он медленно пошел на Харина.

– Не подходи! – Харин вскинул топор. – Я!.. Достал-ли, сволочи!

– Эт кто сволочь? Ты вообще нюх потерял? Ты мотоцикл продашь и денежки мне принесешь. Послезавтра принесешь и отдашь.

– Не подходи! – И Харин сам дернулся вперед, бросил руку с топором на Николая Михайловича.

Уже без слов, автоматически, как учили когда-то, Елтышев, успев выронить свой топор и ножовку, перехватил левой рукой руку нападавшего, а правой обхватил его шею. Сжал, получил слабый удар по ребрам (Харин ударил левой рукой); сжал сильнее, резко рванул. У Харина хрустнули позвонки, и он, сухо рыгнув, обмяк. Приятно отяжелел… Елтышев распрямил руку, Харин упал на землю. Топор все еще держал…

Николай Михайлович постоял, ожидая, что противник зашевелится, начнет подниматься, и тогда можно будет взять за волосы, внушить, чтоб больше не замахивался; но тот лежал и лежал. На животе, лицо повернуто набок, глаз не видно. Раскрыты они, закрыты… И не надо видеть…

Елтышев поднял свои инструменты, пошел к машине. Через несколько шагов остановился, оглянулся. Вспоминал, прикасался ли к чему-нибудь пальцами. Вроде нет. К рукаву харинскому только… Ладно, плевать…

Отъехал подальше, набрал дров. Почти в то же время, в какое рассчитывал, вернулся домой. Загнал «москвич» в ограду, разгрузил. Долго, не жалея воды, умывался… Выпили с женой бутылочку спирта. Разбавил на этот раз покрепче, градусов до пятидесяти пяти.

Выйдя в туалет, обнаружил, что моросит дождь. Мелкий, но частый. Холодный… В другое бы время расстроился – дел-то еще полно, – а сейчас постоял, половил капли ртом. Вздохнул:

– Хорошо-о…

Глава двадцать первая

Эта осень казалась Валентине Викторовне труднее прошлой. Прошлой осенью хоть и бессильной, мешающей, но все же хозяйкой была тетка Татьяна. Она подсказывала, что и когда сделать, как готовиться к зиме, сама делала много незаметной, но отнимающей время мелочевки, а теперь все легло на нее. И вдобавок мучила постоянная усталость – усталость не от работы, а какая-то внутренняя, болезненная, словно весь организм устал жить. Мозг устал справляться со все новыми и новыми проблемами, решать их, находить какие-то выходы…

Не было покоя от приходящих за спиртом. Валентина Викторовна несколько раз собиралась объявить мужу, что надо эту лавочку прикрывать. В последний момент останавливала себя вопросом: а как еще зарабатывать?

Артем с конца весны жил в городе, работал. Но в его положении не было никакой определенности – жил как гастарбайтер какой-то, замешивал бетон, таскал кирпичи. Никаких перспектив. И она не удивилась, когда в ноябре он вернулся в деревню.

– Распустили бригаду на зиму, – сказал хмуро.

– Ну и много заработал?

– Мало. – В голосе сына послышалось опасение, что деньги у него могут забрать. – Что проел, что за жилье… еще туда-сюда…

– Ну да, ну да, – с усмешкой покивал Николай. – А теперь что делать думаешь?

– Не знаю… Весной опять наймусь. Терпимо… А там, может, что-то как-то…

Николай снова покивал, пошел к печке, разминая пальцами сигарету.

Его долгие сидения у печки пугали Валентину Викторовну. Николай не столько курил, сколько как будто пережидал что-то или ожидал. Мог сидеть так и полчаса, и час и, если в это время в калитку стучали, вскакивал резко, почти бежал на улицу. И однажды вернулся не с пустой бутылкой, чтоб обменять ее на полную, а вместе с участковым.

«Ну вот, доторговались», – с облегчением каким-то подумала Валентина Викторовна, но ноги задрожали, она скорей нашла табуретку.

– Здравствуйте, – потянул участковый губы извиняющейся улыбкой, огляделся; на кухне был порядок, канистры со спиртом, бутылки, слава богу, убраны с глаз. – Я к вам на несколько вопросов. На улице бы, но холодно.

– Да, да, присаживайтесь.

– Вы, гм, знаете, конечно, что Геннадий Харин пропал…

– Это уж давно, – ответил Николай. – Ну, то есть слышали. И что?

– Сегодня обнаружили труп его в бору. Мотоцикл там же, ничего вроде не взято. Оставил там лесника, следственную бригаду вызвал, а сам пока пройти решил… – Участковый глянул на Николая. – Вы-то ничего не слыхали? Кто мог?.. К вам ведь, гм, много кто ходит.

Николай подумал, пожал плечами:

– Да нет… И мне этот Харин, честно сказать, малоприятен.

– А что так?

Опережая мужа, ответила Валентина Викторовна:

– Они нас обманули. Он и жена. Самым наглым образом обманули. Мы только сюда переехали, и стала его жена, Елена, приходить. Такая вся радушная… – И дальше рассказала о бензопиле, о кормах, лесе, цементе. – В общем, мошенники самые настоящие!

– М-да, – вздохнул участковый, – я об этом их промысле слышал. Многих они так кидали, особенно из приезжих.

– Ну а вы, если слышали, куда смотрели?

Участковый недоуменно посмотрел на Валентину Викторовну:

– Мне никто заявлений не писал. Да и вы, скорее всего, расписки с них не требовали, что так и так. Да?.. Ну вот… – Он поднялся. – Будем надеяться, дело раскроют. Может, и несчастный случай. – Многозначительно кашлянул. – Каких-то повреждений, следов борьбы я не обнаружил… Мотоцикл в порядке… Ладно, до встречи.

Сумрачное, бесснежное предзимье сменила зима. И, как и раньше, снег, легший уже уверенно, до весны, поначалу обрадовал – деревня стала красивей, мир посветлел, – а потом стал давить.

Большую часть времени сидели дома, много спали, но сон не освежал, не восстанавливал силы. Когда спать было уже невозможно, смотрели плохо показывающий телевизор, бродили по тесной избушке, раздражающе скрипя половицами.

В эту зиму много пили. Как-то автоматически, как давно болеющий принимает лекарство через определенный промежуток времени, подходили к буфету, доставали бутылку, наливали граммов семьдесят, проглатывали. На пятнадцать-двадцать минут становилось легче пережидать мертвое время зимы, а потом глотали еще. Постепенно хмелели, дремали, что-то ели из холодильника, снова проглатывали стопочку… Готовить разные вкусности у Валентины Викторовны не было сил, да и не хотелось – зачем? По три раза в день мыть посуду в чашке, меняя воду, было невыносимо, и иногда она тихо плакала, вспоминая раковину, смеситель, из которого бьет теплая вода…

Артем был незаметен, то есть проводил дни так же, как и родители. Тоже подолгу лежал в кровати, пытался смотреть в рябящий экран телевизора, так же подходил к буфету и наливал себе в стопочку; когда стучали в калитку, взбодрялся, выказывал готовность помочь отцу. Несколько раз продавал спирт. Исполнял дела по хозяйству – в магазин ходил, за водой, разгребал снег в ограде, приносил дрова.

В основном молчали. Всем троим было ясно, что начни они что-нибудь обсуждать, вспоминать старое, – и это закончится вспышкой, криком. Нечего было уже обсуждать, а вспоминать – слишком больно…

Скромно встретили Новый год, боясь веселья и пожеланий друг другу «всего самого лучшего». Даже шампанское не купили. Выпили спирта, пожевали колбасы и жареной курицы и уже к часу ночи легли. Да и остальная деревня была тиха – лишь хлопнуло несколько петард, где-то одиноко и пьяно прорычали: «Ур-ра-а!»

Клуб не восстанавливали, обгоревшие доски и бревешки растаскивали на дрова, крупные осколки шифера, железо – в хозяйство.

В конце февраля Валентина Викторовна собралась на свидание к младшему сыну. На последнее свидание – оставалось Денису сидеть шесть с половиной месяцев…

Только с возвращением Дениса она связывала возможность как-то наладить жизнь. Давно уже связывала, устала ждать его, по несколько раз на дню смотрела на отрывной календарь, досадуя, что время так долго тянется и нельзя оторвать сероватый, с крупными цифрами листочек. Скомкать его, бросить в печку… Этот отрывной календарь она купила, повесила над столом на кухне специально, надеясь, что дни побегут быстрее, если за их ходом следить, торопить взглядом. Но дни тянулись, ползли, время то и дело замирало, словно бы издеваясь. И приходилось толкать его дальше, придумывая себе какие-то бесполезные занятия…

Съездила удачно. Денис совсем не напоминал зэка, разве что одежда да короткие волосы; у начальства к нему особых замечаний не было: сказали, по крайней мере, что исправляется. А она плакала и упрашивала сына скорее приезжать, «иначе погибнем». Он кивал, гладил ее по спине и, когда Валентина Викторовна замолчала, вытирая щеки, спросил тихо, сочувствующе:

– Попиваешь, мам?

– А?

– Выпиваешь часто?

Она отпрянула:

– С чего ты взял?!

– Да видно. Лицо, голос… Таких видно.

Валентина Викторовна хотела возмутиться, начать заверять, что хоть и выпивают, конечно, но редко, по праздникам, с устатку… Денис опередил:

– Не пейте сильно. Потерпите. Нормально всё будет. Поднимемся.

Ехала обратно с каменной решимостью растолкать своих мужиков, заставить заняться домом – «раньше в сплошной тайге как-то строились!» – искать работу. «Пускай на Север вербуются, на вахту куда-нибудь. Пускай ищут выход. А так мы действительно посопьемся все, в болоте этом подохнем!»

И окружающее щедро подпитывало ее решимость: солнце светило открыто и ярко, снег ослепительно белел, но уже оседал, хвоя сосен и елей была веселой, живой; люди в вагоне поезда будто по заказу подобрались приветливые и общительные, из динамика над окном плацкартного отсека звучали песни, популярные в годы ее юности, а во время выпусков новостей звучал энергичный, молодой и тоже в каждой ноте решительный голос президента:

– Россия – это страна, которая выбрала для себя демократию волей собственного народа. Она сама встала на этот путь и, соблюдая все общепринятые демократические нормы, сама будет решать, каким образом – с учетом своей исторической, геополитической и иной специфики – можно обеспечить реализацию принципов свободы и демократии…

Но только вышла из автобуса в деревне, настроение стало портиться: сонные люди, темные кривые избы, обшелушившаяся зеленая краска на стене магазина, грязные уродливые дворняги, никого не охраняющие, неизвестно зачем живущие…

Дома было темно, душно, холодно. На столе – завал грязной посуды.

– Коль, Тём, – позвала с порога Валентина Викторовна.

Из комнаты послышался жалобный, хриплый стон, там шевелились, что-то упало стеклянное, но, слава богу, не разбилось.

– Да что такое?! Николай!..

Таким мужа она не видела. Конечно, случалось, крепко он выпивал, и ноги заплетались, голова клонилась, но чтоб до такой степени… До такого за один пьяный вечер не дойти.

Николай сидел на диване, покачиваясь, стиснув в руках голову, постанывая, что-то мыча. Волосы спутаны, на лице – густая седоватая щетина, весь дрожит, коробится… Понимая, что сейчас стыдить, упрекать бесполезно, Валентина Викторовна вышла на кухню. Медленно, будто боясь сесть мимо, опустилась на табуретку. Посидела, огляделась, поняла, что сидит на том же месте, где обычно проводила дни тетка. Вскочила, пересела.

Не пьяно, а как-то обессиленно покачиваясь, вошел Николай, наклонился к буфету, достал бутылку, зубами выдернул пластмассовую пробку, булькнул в кружку. Не выпуская бутылки из правой руки, схватил левой кружку и выпил. Громко выдохнул. Постоял. Поставил бутылку на стол. Глотнул из ковшика воды. Упал на кровать, но тут же выровнял тело, отвалился к стене.

– Где Артем? – стараясь говорить спокойно, спросила Валентина Викторовна; задала вопрос не для того, чтобы действительно узнать о сыне, но чтобы не молчать – молчать было страшно.

– Он?.. – Муж прокашлялся. – Он опять с этой. Четвертый день не является. Только ты уехала… Устроил тут…

Николай поднялся, взял бутылку.

– Налей мне тоже, – сказала Валентина Викторовна. Вспомнила слова Дениса и мысленно оправдалась: «А что делать? Вот что сейчас делать?»

– Он с ней, оказывается, и не развелся до сих пор, – отдышавшись после спирта, сказал Николай. – Говорил, а оказалось…

– Может быть, все-таки наладится у них.

– Да кого наладится-то! Что ты мне?! – Глаза Николая округлились, побелели, и Валентина Викторовна готова была ответить криком, но пока сдерживалась, слушала. – Ты что, Валь, не понимаешь совсем? Он же специально так! Как весна, так что-то придумывает. То свадьбу ему подавай, то вот… Сходится, расходится, вообще уезжает. Что, мне дом этот надо? А?! Ему же… Мне и здесь умереть нормально.

Но, видимо, вспомнив, что говорит это в двадцатый, наверное, раз, Николай замолчал. Обхватил ладонью бутылку.

– Не надо, может, Коль, – мягко попросила Валентина Викторовна. – И Денис просил не очень чтоб… Ведь скоро он приедет уже. Поможет.

– Поможет… Не думаю. – Муж плеснул в стопки, но совсем понемногу. – Такие… Как ему здесь после всего? Не будет он… Поживет месячишко, откормится и… Ты думаешь, человек, пять лет отсидевший, будет в деревне торчать?

– Но он говорит…

– Мало что он сейчас говорит. Сейчас, там он что угодно может говорить. Пойми…

– Ничего я понимать не хочу! – перебила Валентина Викторовна. – Я хочу одно только знать – когда вы, мужики, устроите здесь человеческую жизнь. Третий год пошел. Два лета!..

Она очень ослабела за эти несколько минут здесь, но одновременно и взбудоражилась после выпитого, услышанного. И теперь говорила, говорила, сыпала обидными словами на мужа, на сыновей, каждый из которых ее подвел и которые сейчас, казалось ей, сидели где-то здесь. Трусливо прятались.

Весна получилась дружной и ранней. Уже в середине марта снег сошел; люди боялись морозов, те, кто имел викторию, плодовые саженцы, накрывали их соломой, сосновым лапником. Но больших морозов не было – дни и ночи стояли парные, живительные. Удивительно рано полезла трава. Правда, распахивать огороды всё не решались, и, хоть земля высыхала, люди, будто уговаривая себя, бормотали: «Вернется еще зима, верне-отся».

Елтышевы не могли выйти из тяжелой апатии. Рассада на подоконниках душила друг друга, но разреживать ее у Валентины Викторовны не было сил, даже простейшую еду готовить заставляла себя; Николай, как и зимой, сидел у печки, курил, всё о чем-то думал и думал, чего-то, казалось, ждал; время от времени наливал стопку спирта и глотал.

В начале марта привезли заказанную еще осенью железную печку для бани, и, как втащили, так она и стояла у крыльца – устанавливать ее Николай не торопился, да и Валентине Викторовне было как-то все равно. Мылись редко – раза два в месяц, и то кое-как, без всякого удовольствия.

Весной за спиртом приходить стали реже. То ли денег не было, то ли, что казалось маловероятным, меньше стали пить. Наверное, все же отсутствие денег уменьшило торговлю – весной в деревне всегда становилось туго с деньгами. И это подтверждали участившиеся приходы старушек, покупающих у Елтышевых бутылки по две-три спирта – платить за вспашку, за ремонт построек после зимы, за цыпушек…

В апреле к месту, где был клуб, приехала какая-то бригада, видимо из Захолмова, и принялась за разбор пожарища. Сгружали в грузовики трубы, недорастащенные головешки, котлы клубовской котельной, раскрошившийся кирпич и увозили. Народ поговаривал, что скоро начнут строить новый клуб, большой, из бетона, с окнами от потолка до пола. Но тут же по дворам пошли местные верующие – несколько бабулек, прося подписать бумагу с просьбой поставить на холмике, где был клуб, православный храм.

«Была ведь тут церква уже, – объясняли. – В шеисят втором сломали. У нас и иконы из ее хранятся».

Приходили к Елтышевым. Николай выслушал их молча и подписал, а Валентина Викторовна спросила:

– А клуб где строить тогда?

– Да рази ж не найдут? – недоуменно подняла брови одна из старушек. – Вон места сколь.

Валентина Викторовна вспомнила ее: когда-то эта старушка, а тогда – женщина средних лет, Мария Давченко, работала в сельсовете и ходила в красной косынке. На собраниях горячо выступала.

– И куда вы с подписями?

– В город повезем. Пойдем по кабинетам…

– Что ж… – Валентина Викторовна записала свой адрес, черкнула роспись. Ей было все равно – ту церковь, что стояла на месте клуба, она помнила смутно. На нее, закрытую еще в двадцатых и постепенно разрушающуюся и разрушаемую деревенскими (кто лист железа сдерет, кто струганую доску, кому камень понадобится), не особенно и обращали внимания. К сносу отнеслись равнодушно, будто ломали старый коровник… В городе из когда-то стоявших там пяти церквей осталась одна, на окраине, маленькая, беленькая, ничем не примечательная… И в крайцентре церквей она не запомнила – там их тоже посносили в двадцатые-шестидесятые годы; на утесе над Енисеем стояла часовня, но воспринималась она не как религиозное здание, а как памятник истории города.

– Храни вас Господь, – зашептали бабульки, принимая лист, – храни Господь…

Первого мая явился Артем. Нарядный, слегка выпивший, какой-то решительно-веселый. Оглядел оценивающе печку у крыльца:

– Для бани? Установить надо.

Николай, тоже с утра принявший граммов двести, был, наоборот, не в духе:

– Давай. Я помогу.

Сын постоял над печкой, потом вошел в дом. Тоже оценил взглядом перемены или отсутствие их. Сел к столу.

– Ну, и как вы там? – с трудом выдавила вопрос Валентина Викторовна; с Артемом она не виделась почти два месяца, со дня отъезда к Денису. Несколько раз порывалась пойти к Тяповым, но обида на них и на сына оказывалась сильнее.

– Да так… Так, живем.

– Родик как?

– Ну, тоже… растет.

Артем отвечал равнодушно, словно был занят чем-то другим или сам готовился начать задавать вопросы. Тяжелые, серьезные, неприятные.

– Что пришел-то? – после довольно долгой и тягостной паузы произнес Николай.

Валентина Викторовна вздрогнула от его голоса – как врага спросил. Но и ей тоже хотелось сына спросить о том же.

– Да так. Попроведать.

– М-м, спасибо…

Еще помолчали.

– Может, отметим? – предложил Артем. – Праздник сегодня все-таки.

– Праздник, да… У матери вот две недели назад день рождения был. Ждали тебя, не дождались.

Сын кашлянул – слегка виновато, а больше с досадой, – взглянул на Валентину Викторовну.

– Я забыл совсем. И Родька там болел как раз.

– А мы здесь, может, умерли уже, – распалял себя Николай. – И тебе, получается, наплевать.

Он подошел к буфету, достал початую бутылку спирта. Попросил:

– Валь, дай нам закусить чего-нибудь. Сын-то пустой явился. Угощайте, мол…

Все происходящее, все, что сейчас говорилось, взгляды, жесты были Валентине Викторовне давно знакомы, отвратительно хорошо знакомы: последние два года подобные сцены повторялись каждые два-три месяца. А то и чаще.

– Необходимо нам в город перебраться, – с аппетитом, как показалось Валентине Викторовне, выпив и закусив, сказал Артем.

– Кому это – нам? – мрачно насторожился муж, но в голосе послышалась и какая-то надежда.

– Ну… Ну, нам с Валей, с сыном.

– Что ж, перебирайтесь.

Сын вздохнул. Николай, мрачнея все больше, наполнил стопки.

– Давайте?

Вяло чокнулись и выпили… Валентина Викторовна хотела закусить, но вид еды вызвал тошноту. Перетерпела жжение, заговорила:

– Хорошо, сынок, надо перебираться. И вам надо, но и нам тоже надо. Мы тоже, как ты знаешь, не по своей воле здесь… Так давайте вместе решать, как быть нам. Квартиру снимать? Но это временная мера. Год пусть, два, а дальше? Да и ты должен представлять, что такое постоянно с квартиры на квартиру… Вон у нас вещей сколько… Нам тоже, как и тебе, здесь невыносимо, и мы тоже хотим в город.

– И что делать? – требовательно спросил Артем. – Мы столько про это… а все продолжается. Не знаю, как нам всем переехать, – я говорю только за себя: я здесь жить не могу. Не мо-гу! Вам невыносимо, а мне тем более. Я родился в городе, там всю жизнь прожил и с какой стати теперь должен здесь?!

– Опять двадцать пять, – со стоном вздохнул Николай, торопливо плеснул спирта по стопкам, не предлагая остальным, выпил. – В общем, так. Последний раз говорю… – Он нашел взглядом глаза сына. – Я тебе тыщу раз говорил: хочешь жить в городе – езжай и живи…

– Да как там жить, блин?! Бомжарой?

– Устройся на работу, снимай жилье. Найди комнату в общежитии. Встань на очередь на квартиру, копи деньги.

– Спасибо! – хмыкнул Артем. – Бесценные просто советы!

– С-слушай…

Валентина Викторовна почувствовала, как напрягся, напружинился Николай, но голос его задрожал.

– Слушай-ка, чего т-ты от нас хочешь? Тебе скоро тридцать лет. Я в твои годы…

– Да слышал я это всё. И что тоже в милицию должен идти…

– Но что-то же надо предпринять! – вскрикнула Валентина Викторовна. – Ты отвечаешь не только за себя теперь – у тебя своя семья, сын. Распоряжайся жизнью.

– И как? Всё у меня отняли, сюда притащили, а теперь!.. – Артем тоже уже кричал; Николай замер, пристально смотрел на него. – Прошлое лето пахал как дурак – и нифига. Сто рублей в кармане… Больше, блин, не хочу. Хочу свою комнату, ванну, всё, что у меня было.

– Лентяй ты просто, – тихо, но безжалостно-внятно сказал Николай. – Лентяй и паразит. Ты палец о палец не ударил, чтоб нам тут нормально…

– Да не хочу я тут ничего! Я хочу туда, где жил, где…

– Иди и заслужи себе квартиру, как я заслужил.

– Да уж. Бухих шмонать…

Николай подскочил, рванул сына за шкирку и поволок на улицу. Артем что-то хрипел… Валентина Викторовна оцепенело смотрела в стол. Но в голове хаотично метались мысли, не мысли даже, а какие-то блики мыслей; она пыталась выхватить из бликов настоящую мысль-озарение, благодаря которой всё изменится. Станет светлым… Нет, ничего – только бесполезные, засоряющие сознание блики…

Во дворе раздались крики, звук удара. Мягкий, но жутковато отчетливый.

– Пускай разберется, – сказала себе Валентина Викторовна. – Хам, действительно…

Но заставила себя подняться и выйти на крыльцо.

Мужа не заметила, а возле железной печки лежал Артем и, как показалось Валентине Викторовне, задумчиво смотрел в небо. Она и не поняла сначала, что произошло. Подумала с возмущением: «И чего он теперь валяется?!»

Глава двадцать вторая

Когда-то Николай Михайлович гордился своими сыновьями. Радовался, наблюдая, как они растут, качал на коленях, изображая скачущую лошадь, смеялся над их потешными детскими словами, учил быть мужчинами… Когда старшему исполнилось лет двенадцать, началось охлаждение: сыновья стали отдаляться, у них появилась своя жизнь, свои дела, а уважение и любовь к отцу таяли, сменялись опасением получить, если слишком распоясаются.

Пока жили в городе, в благоустроенной квартире, пока Елтышев ходил на службу, мог отключиться, усевшись на диван и уставившись в телевизор, эта отдаленность от сыновей не особенно сильно ощущалась. Да, старший, Артем, бесцветный, вечно усталый, ленивый, но ненавязчивый, незаметный. По целым суткам он мог валяться на своей кровати, листая какие-то книги или слушая музыку, и Николай Михайлович даже, случалось, забывал о нем, точнее, старался не замечать того, что он не работает, ничего не делает… Младший, Денис, намного более симпатичный Николаю Михайловичу, живой, смелый, задиристый, в итоге поплатился за свой характер – изувечил одного и сел. Конечно, подкосил, тем более что, как знал Елтышев, вдоволь насмотревшись на тех, кто побывал в заключении, к нормальной жизни Денис вряд ли вернется. Такие через полгода, через год, два снова срываются и снова садятся. Поэтому он и не разделял надежд жены, что вот Денис приедет и поможет им и заживут все вместе крепкой семьей.

И вот так получилось, что на пороге старости, оказавшись в лачуге в одичавшей, гибнущей деревне, Николай Михайлович с женой не могли рассчитывать на помощь взрослых уже сыновей. Один сидит за глупую драку, другой попросту предал – предал в самое тяжелое время…

Потому что душой давно они были с Артемом чужими, Николай Михайлович смог пережить его смерть. Сам себе удивлялся, как это не сошел с ума, не свалился от разрыва сердца, а ощущает внутри почти спокойствие, даже какое-то облегчение.

Сотни раз потом он повторял мысленно свое движение, когда выбрасывал сына из сенок, казалось, снова и снова слышал тот звук удара головы Артема о железо печки. И как наяву разреза́л уши крик жены, падающей рядом с сыном… И все же при всей жути произошедшего настоящего ужаса Елтышев не испытывал.

Конечно, первым желанием было во всем признаться участковому, вытянуть руки, чтоб защелкнул на запястьях наручники. Остановила Валентина: «А обо мне ты подумал?! Мне в петлю теперь?»

Были следователи, допросы, следственные эксперименты. В результате был сделан вывод, что Артем погиб в результате несчастного случая – нетрезвый оступился, при падении ударился затылочной областью об угол печки… Были натужные хлопоты по организации похорон – гроб искали, грузовик, нанимали мужиков, чтоб могилу выкопали… Была и та ночь, когда гроб стоял в комнате, горели свечи, неживо поблескивали искусственные цветы; табуретки у гроба пустели – никто не пришел прощаться. А утром похороны, черное опустошение последующих дней и недель… Ни вдову Артема, ни сватов за все это время Елтышевы не видели.

Кое-как побросали в пашню картошку, засеяли несколько гряд морковкой, редиской, луком, укропом, натыкали бледно-зеленую, вялую рассаду помидоров, капусты. Почти не поливали – к колонкам, на самый конец носиков, кто-то приварил болты. Поначалу люди изумились, тщетно пытаясь насадить на носики поливные шланги. Потом пошли к управляющему.

– Это не от меня зависит, – виновато и бессильно стал оправдываться тот. – Я сам, в принципе, против. «Энергоресурс» так решил – это ведь их колонки, водонапорка.

Люди завозмущались; управляющий повысил голос:

– Если болты сбивать будете, сказали, вообще воду отключат.

– А как нам огороды поливать? Скотину поить? Ведрами не натаскаешься…

– В «Энергоресурс» обращайтесь. Вот телефон их, адрес. – Управляющий взял со стола, казалось, заранее приготовленный листочек.

На следующий день разбираться в город поехали несколько человек. Вернулись вечером с документом на двух страницах. Зачитывали его возле магазина.

– «…Правила оказания услуг гражданам учреждены постановлением правительства РФ от двадцать третьего мая две тысячи третьего года. Номер триста семь. Пункт девяносто один „б“ гласит: „Потребителю запрещено производить у водозаборной колонки мытье транспортных средств, животных, а также стирать. Самовольно, без разрешения энергоснабжающей организации, присоединять к водозаборной колонке трубы, шланги, иные устройства и сооружения“. Так что в данном случае права граждан не нарушены…»

Елтышевых история с колонками, конечно, мало волновала. Не до этого было. Вообще ни до чего… Спасались спиртом. Не допивались до бесчувствия, но и не давали себе протрезветь. Боялись.

С началом ягодного и грибного сезона повалили покупатели – снова день и ночь долбеж в калитку. Привозя новые канистры, благообразный мужчина – Сергей Анатольевич – радовался:

– Хорошо идет. Хорошо-о… А вы отказывались, помнится.

Но, пересчитывая выручку, слегка мрачнел:

– Не совсем сходится что-то с объемом. В долг, что ли, даете? Или сами?

– Сами, – морщился Елтышев. – Похороны были… Сына хоронили…

– Ну да, ну да… Ладно. – Но перед тем как уехать, Сергей Анатольевич предостерегал: – В долг только не давайте! А то ведь потом не отвяжутся. Построже с ними.

Числа десятого июля – Елтышевы как раз были во дворе – пришла Валентина.

– И чего тебе надо? – спросил Николай Михайлович быстро, не дав ничего сказать жене.

– Я за свидетельством, – нагловато глядя ему в глаза, ответила Валентина. – Чтобы за утерю кормильца… Свидетельство о смерти нужно.

– И всё?

Ее взгляд стал слегка удивленным.

– И как тебе не стыдно еще лезть сюда?! – рыдающе вскрикнула жена. – Два года ему мозги песочили, довели и теперь лезут… Где ты была, когда его хоронили, когда помощь нужна была, поддержка?.. Разрушила нашу семью, а теперь заявляешься.

– Послушайте…

– Всё, пошла вон отсюда, – перебил невестку Николай Михайлович. – И дорогу забудь. Еще раз увижу – с копыт слетишь. – И стал закрывать калитку.

– Но для вашего же внука это! Как мне его кормить?! Деньги за утерю положены…

Елтышев рывком распахнул калитку, чуть не вбросив держащуюся за ручку Валентину во двор.

– Я тебе уже сказал: пошла вон. Я один раз бью… До трех считаю – и тебя нет.

Невестка быстро пошла по улице.

А через два дня появилась ее мать. И сразу пошла в атаку – о том, что заявление напишут, как дочери угрожали, что внук общий и Елтышевы обязаны содействовать получению пенсии за Артема; угрожала и тем, что может сообщить, куда следует, как на самом деле Артем погиб.

Николай Михайлович слушал, слушал, потом отбежал к крыльцу, схватил стоявшие там вилы.

– О-ой! – завизжала сватья и побежала прочь. – Убивают! Ой-й!

И Елтышев бы догнал ее, если бы Валентина Викторовна не удержала:

– Не надо, Коль, не надо, ради бога. Обо мне подумай.

А еще через несколько дней жена потеряла сознание. Что-то пыталась приготовить и упала на кухне. Николай Михайлович похлопал ее по щекам, потом облил холодной водой. Она медленно, тяжело очнулась.

– Что, за фельдшершей? – спросил Елтышев, помогая ей добраться до кровати.

– Да что она… В больницу надо… – сдавленный шепот. – Давно уже у меня… Внутри что-то… Рак, что ли…

– Какой рак?! Что ты несешь? – Но Николай Михайлович замолчал, испугался, впервые, наверное, по-настоящему представив, что может остаться без жены; это было страшнее всего. – Всё хорошо будет, Валь. Сейчас…

Уложил, нашел ключи от машины, метнулся во двор. Долго мучил стартер, но «москвич» не заводился… Аккумулятор вроде в порядке, свечи тоже, но мотор глохнет и глохнет.

Лишь минут через десять Елтышев сообразил: бензина-то нет. В те дни, после смерти сына, много ездил и в последний раз еле дотянул до ворот, в ограду пришлось машину вручную вкатывать. С тех пор так и стояла.

Взял трехлитровую канистрочку, отправился по деревне искать бензин. По дороге заглянул к фельдшерице, попросил прийти, объяснил, что случилось.

– Уху, – без охоты ответила та и закрыла калитку.

Купил бензин втридорога у парня с «Уралом». То ли Гоша звали, то ли Глеб; несколько раз Елтышев видел его вместе с Артемом.

Странно поглядывая на Николая Михайловича, парень наполнил канистрочку, протянул.

– Далёко едете?

– Не знаю… Жена заболела… Спасибо.

– Давайте.

Фельдшерица, конечно, еще не приходила. Николай Михайлович одел жену – у нее самой сил совсем не было – в выходное платье, посадил в машину.

– Это… Коля… полис возьми… мой, – кое-как, одними губами, проговорила она.

– А где лежит?

– Ну… там… где деньги.

Елтышев забежал в дом. Нашел в тумбочке зелененькую карточку полиса, прихватил и деньги: «Вдруг что. Сунуть, может».

Замкнул дверь, выгнал машину на улицу, закрыл ворота. Руки тряслись, всё казалось, что что-то забыл, что-то делает не так… Жена сидела, отвалившись на спинку сиденья, глаза прикрыты, лицо серое.

– Куда, в город или до Захолмова?

– Давай… до Захолмова… хоть… Не могу…

Очень долго, как казалось Николаю Михайловичу, ждали в регистратуре, оформляли документы, возились с переодеванием. Не выяснив, что с ней именно, решили класть.

– Я завтра приеду, – пожимая ее руку, сказал Елтышев. – Держись.

Заправился, купил продуктов – ассортимент здесь был побогаче, чем в Муранове… Уже к вечеру вернулся домой.

Старался занять мозг насущными делами, думать о разных мелочах, чтобы не задаваться вопросами: что с женой? Неужели действительно рак? Как он будет один, если с ней случится страшное?

Достал ключ и остановился остолбенело: дверь в избу была приоткрыта, хлипкий замок выдернут, висел на последнем шурупе.

…То, чего Елтышев опасался все эти почти три года, произошло, и произошло в тот самый момент, когда опасаться перестал, точнее, забыл – стало не до того. И вот залезли, обворовали. Что именно украли, он еще не определил, да и какая, в сущности, разница – одно то, что в доме побывали чужие, рылись в вещах, трогали их, поганили, было невыносимо…

Присел на табуретку, дергающимися руками достал сигарету, с трудом сумел зажечь огонек зажигалки.

– Ла-адно, – угрожающе проговорил. – Ла-адно, разберемся.

Глянул в сторону буфета. Конечно, прошлись и там – канистр со спиртом не было.

– И что, идти вас сейчас убивать? – спросил, никого конкретно не представляя: любой мог, и этот мог, который бензин продал.

Елтышев вскочил, быстро вышел за ворота. Огляделся. Улица была пуста, ни одного человека. В окнах домишек напротив красновато поблескивал отсвет заходящего солнца.

– Разбере-омся, – пряча за угрожающий выдох бессилие, повторил Елтышев.

Глава двадцать третья

Катилась жизнь под откос стремительно и неостановимо. И лишь огрубление души, какой-то пусть слабенький, но панцирь на ней не давали совсем отчаяться, свалиться и умереть. Да, может, и хорошо бы вот так умереть, как древние греки или былинные русские богатыри, но не получалось. Приходилось мучиться дальше и дальше, и неизвестно зачем.

У Валентины Викторовны обнаружили сахарный диабет в запущенной форме. Врач отчитал, как только ей стало чуть лучше:

– Следить нужно за собой, уважаемая, проверяться систематически. Организм дает сигналы, что с ним непорядок, и надо реагировать. Вы ведь давно чувствовали дискомфорт? Так или не так?

«С какой он Луны свалился? – мысленно удивилась Валентина Викторовна. – Дискомфорт…» И захотелось всё подробно, обстоятельно рассказать этому молодому симпатичному и строгому мужчине в чистом белом халате. Обо всем, что произошло с их семьей за последние годы. Что вообще произошло. Как наваливался этот дискомфорт… Надо же, слово нашел…

Тихо, без всхлипываний и рыданий, она заплакала. Отвернулась от врача и соседок по палате. Слезы щекотали кожу, проползали по лицу, скатывались в наволочку… Слышала, как врач досадливо поцокал языком, видимо, подбирая слова; так и не подобрал, ушел.

Почти неделю ее кололи лекарствами, ставили капельницу. Медсестер в больничке почти не было, поэтому за капельницей приходилось следить самой, и, осиливая дремоту, которая постоянно теперь морила ее, Валентина Викторовна глядела на бутылку над головой.

Соседки – пожилые, давно и тяжело больные кто диабетом, кто астмой, собранные здесь с разных деревень, – большую часть времени лежали на кроватях, вяло, словно по принуждению, разговаривали. Разговоры были всё о тяжелом – кто где умер, где у кого что опять украли, где мать от детей отказалась, где градом огород перемололо, где корова пала, у кого какие льготы отобрали…

«Неужели нет ничего хорошего?» – пыталась мысленно возмутиться Валентина Викторовна, перебирала в памяти произошедшее за последние годы и ничего хорошего не находила. Лишь далеко-далеко позади посвечивали – но не события, а ощущения от чего-то, что вспомнить никак не удавалось.

Муж приезжал каждый день. Привозил разные фрукты, шоколад, но врач, увидев однажды этот набор, устроил разнос:

– Да вы что?! У нее же сахарный диабет! – И стал сбрасывать из тумбочки обратно в пакет почти все гостинцы. – Нельзя! Нельзя!

Сахарный диабет… Почти сразу после переезда в деревню Валентина Викторовна почувствовала, что что-то с ней не то. Может, и раньше даже. Но поехать в поликлинику и узнать, что это, боялась. Пятьдесят лет – надеялась, это просто усталость скопилась, нервное истощение от проблем и несчастий. Но вот обнаружилось. Сахарный диабет. И это теперь до конца жизни. Уколы, диета, страх обострения, а главное – сознание, что болеешь и не вылечишься. И от вопросов мужа: «Как ты?» – ей хотелось разрыдаться уже не сдерживаясь, от души. Вырыдать всё.

Терпела. Смотрела на мужа, ждала от него ободрения. А он молчал. Сидел рядом с койкой, смотрел ей мимо глаз, вздыхал. И затем, вздохнув особенно глубоко, спрашивал:

– Что, поеду?.. Дом без присмотра.

– Езжай…

– Ты держись. Очень жду тебя.

– Да… – Но в то, что он действительно ее ждет, Валентина Викторовна не верила: что-то было в голосе мужа, в том, как он отводит глаза, пугающее, приводящее в отчаяние.

При выписке Валентине Викторовне выдали три бутылька инсулина, коробку одноразовых шприцев; врач прочел лекцию, как нужно питаться, как делать себе инъекции, каким образом получать лекарства, правильно их хранить.

– …Сердце у вас еще в порядке, но, если будете пренебрегать соблюдением режима, посадите. Плюс трофические язвы пойдут…

Кое-что Валентина Викторовна записала, что-то пропустила. Сейчас, после недели в больнице, в палате с пятью полуживыми женщинами, ей хотелось одного – скорее в свою избушку, на свой диван. К тому же после капельницы она чувствовала себя почти здоровой, окрепшей. Если бы не сознание, что она все-таки неизлечимо больна…

Около двух приехал муж; Валентина Викторовна быстро собрала вещи, села в машину. Поехали.

Николай молчал, напряженно глядя на дорогу. Вокруг всё вопило от радости – по обочинам краснели, синели, желтели десятки видов цветов, трава стояла чуть не в человеческий рост; дальше светились ярко-рыжие стволы сосен, а под ними, казалось, было полным-полно грибов. Больших, мясистых, нечервивых…

– Остановись, пожалуйста, – дрогнувшим голосом проговорила Валентина Викторовна.

Николай резко затормозил, даже зад «москвича» повело. Испуганно спросил:

– Что, плохо?

– Нет, ничего. По лесу хочу немного… подышать.

Она уже стала открывать дверцу, муж остановил:

– Эт… давай лучше домой. Надо скорей. Повадились к нам… уже два раза лазили.

– Что?

– Что… обворовали. – Николай тронул машину. – В первый раз спирт утащили, из вещей кое-что. Потом еще… Позавчера.

– Да ты что?! И кто?

– Хм, если б знать. Подозреваю, но как… Не мочить же всех подряд. Любой может. Сделал кой-кому внушение, да толку-то…

Известие о кражах лишило скопленных сил – будто выкачали изнутри эти силы; и когда Валентина Викторовна увидела во дворе белый, как ребра, брус только начатого (два года назад начатого) сруба, всё еще стоящую рядом с крыльцом, уже покрывшуюся ржавым налетом печку, штабели постепенно трухлеющих досок, силы окончательно покинули… Кое-как добрела до кровати на кухне. Села, потом легла набок. «Ну вот и всё, – подумалось, – последнее прибежище».

«Нет, не всё! Не всё!» – рывком поднялась и уже вслух повторила:

– Не всё!

Достала из сумки лекарства, два бутылька, как велел врач, убрала в холодильник, а один распечатала, взяла шприц, наполнила инсулином. Задрала кофту на пояснице… Когда колола, наткнулась взглядом на стоящего в пороге мужа. Он смотрел недоуменно и вроде как-то брезгливо.

– Вот так, – объявила ему безжалостно, – вот так и будет теперь. По три раза в день.

Кончился июль, начался август. Погода, слава богу, была для огородных посадок благодатная: два-три дня пекло, а потом налетала гроза, обрушивался ливень, короткий, но успевавший напитать землю теплой влагой. Но для людей такое чередование отражалось на самочувствии. Всё было тяжело, всё валилось из рук. Люди сидели в избах, закрыв окна ставнями, и лишь по вечерам слышались звуки жизни: где-то что-то пилили, ругались или ругали скотину, куриц, включали магнитофон, иногда даже сами горланили песни.

Николай стал еще более молчалив и мрачен. Ютился у печки, пускал дым в чрево топки. Так же, как и зимой, раз в полчаса подходил к буфету, выпивал стопку спирта… Валентина Викторовна иногда не выдерживала:

– Ну занялся бы чем-нибудь! Нельзя же так совсем…

Тогда он поднимался и выходил на двор. Молча, внешне равнодушно. И мог несколько часов не возвращаться. В конце концов Валентина Викторовна отправлялась за ним.

Муж сидел или во дворе, или в огороде. Как-то затравленно взглядывал на жену, и у нее комком слез взбухала в груди жалость.

– Пойдем домой, – говорила она, – пойдем, поздно уже.

Без присмотра, заботы всё очень быстро стало разрушаться, ломаться. Прясла на задах огорода повалились, и Валентине Викторовне пришлось несколько раз просить, а потом и требовать, чтобы Николай их поправил:

– Забредут ведь коровы, повытопчут всё. Что мы в зиму есть-то будем?!

Наконец он взял несколько слег, пошел. Поковырялся с полчаса, вернулся, лег на диван.

– Наладил? – спросила Валентина Викторовна.

– Угу. – И до утра лежал, отвернувшись, даже на ужин не встал.

После одного из ливней потек потолок в летней кухне. Оказалось, шиферина лопнула. И снова Валентина Викторовна долго просила мужа как-то исправить.

По низу кузова «москвича» пошли язвочки ржавчины, а однажды он перестал заводиться. Николай подзарядил аккумулятор, долго копался под капотом, а потом заявил:

– Всё, ничего не могу сделать. Надо продавать эту помойку к чертовой матери. Больше не подойду к ней.

И сколько потом Валентина Викторовна ни просила, ни требовала, ни умоляла, на «москвич» он даже не смотрел. А ездить все-таки было нужно. Да и просто сознание, что теперь они без машины, пугало. Словно еще одна нить, связывающая их с нормальной человеческой жизнью, обрубалась.

Когда стал подходить к концу инсулин, отправилась к фельдшерице за рецептами. Та огорошила:

– А я рецепты не выписываю. Вы что… Я оказываю срочную помощь, даю направления…

– И где мне рецепт получить?

– Каждый второй понедельник месяца приезжает врач из Тигрицкого, она выписывает. С двух до пяти сидит здесь.

Валентина Викторовна посчитала дни и поняла, что лекарства до второго понедельника ей не хватит.

– И что мне делать? Мне инсулин нужен срочно.

– Ну, езжайте к ней. – Фельдшерица, женщина лет тридцати пяти, сохраняла равнодушное спокойствие, присущее здоровым, не понимающим, каково это – болеть, людям.

– В Тигрицкое?

– Ну да.

– Гм… Спасибо за совет… Хитро у вас тут всё закручено – хоть умираешь, а садись в автобус и езжай…

В Тигрицком рецепт выписали хоть и без радости («Своих нет времени обслуживать»), но довольно быстро. Врач даже поинтересовалась:

– Инвалидность оформили?

– Нет пока. Собираюсь.

– Надо.

– Да, да…

Получать инсулин нужно было в городе в специализированной аптеке, где обслуживали жителей района. Валентина Викторовна приехала на автобусе, выстояла очередь человек из тридцати. Наконец сунула рецепт в окошечко.

Казалось, не взглянув на него, аптекарша отбросила листок обратно. Валентина Викторовна удивилась:

– Что такое?

– Сегодня эти не обслуживаем.

– А?

– Сегодня лекарства выдаются, – аптекарша заговорила с плохо скрываемым раздражением, – федеральным льготникам.

– А что это?

– Инвалиды. Рецепты зеленого цвета. У вас серый. Вы что, не знаете ничего?..

– И… Погодите! – Сзади Валентину Викторовну уже слегка подталкивали. – И когда мой?..

– Ну, приходите завтра. Не знаю. Это никому не известно.

Валентина Викторовна раскрыла рот, но слова не шли, захлестывало возмущение.

– Вы долго еще мяться будете? – особенно чувствительно толкнули ее в спину. – Тут тоже люди есть.

– Ну погодите! – Валентину Викторовну прорвало. – Я из деревни приехала, пятьдесят километров! И что, я каждый день неизвестно зачем должна!..

– И я тут тоже должна каждый день выслушивать! – так же возмущенно отозвалась аптекарша. – От меня, что ли, зависит?! Будут для вас лекарства – выдам, нет – нет.

Валентина Викторовна хотела идти жаловаться. Но куда? В отдел здравоохранения?.. И где гарантия, что чего-то добьешься?.. Она видела зимой по телевизору, что по всей стране с лекарствами неразбериха, митинги даже проходят из-за этого. Но тогда не придавала этому значения – считала себя здоровой.

Дома оставалось инсулина еще дня на два-три. Что ж, приедет завтра. Может быть, повезет.

Да, повезло. Получила три бутылька, шприцы. Радостно положила их в сумку. И тут же сама себя поддела: «Скоро и куску хлеба радоваться будешь».

Глава двадцать четвертая

Было время, Елтышев часто задумывался о смерти. Как так: ходит вот человек, видит, слышит, ощущает, думает, всё, кажется, может – и вдруг перестает быть. Бац – и темнота, абсолютная пустота. Нет у человека ничего больше, и человека как такового нет. Лишь кусок мяса с костями, который нужно поскорее закопать в землю.

И чем чаще Николай Михайлович слышал разговоры о чем-то потустороннем, о призраках, голосах, полтергейстах, светлых туннелях, по которым летят клинически умершие, тем острее ощущал полное ничто после смерти. А все эти разговоры – простой страх людей перед этим ничто.

Работа в милиции закалила, точнее, очерствила: мертвые не вызывали особой жалости и страха, а чаще всего, наоборот, раздражение. Мертвые требовали возни, внимания, за них нужно было отвечать, заботиться о них, писать о них длинные протоколы.

В последние годы Елтышев стал не любить живых. Многих из живущих рядом были лишними, некоторые становились его врагами или теми, кто мешал жить ему и его близким. Особенно явно это стало в деревне. Борьба за существование, месть за унижение: проглотить обман – это ведь тоже унижение.

Но с самых недавних пор Николай Михайлович невольно, не желая и пугаясь этого, стал завидовать тем, кто умер. Умер быстро, не успев понять, что умирает; может, они и пугались, но пугались только в тот момент, когда смерть уже была неотвратима и уже ничего нельзя было изменить… Юрке завидовал (хотя тот, если верить его вдове и допустить, что у нее с головой все в порядке, помучился на том свете), Харину, этим пацанам, которых по пьяни зарубили, зарезали, даже сыну своему, чью пустую и ему самому немилую жизнь вдруг оборвал несчастный случай… Несчастный случай… Завидовал он потому, что почувствовал близкую старость. Настоящую, от которой уже не избавиться, не обмануть ни ее, ни себя. И с каждым месяцем будет хуже. А их впереди много. Может, и десятки лет. Как у тетки Татьяны. До полного изнеможения и маразма…

Просыпался без всякого желания вставать. Пытался представить, что может ожидать его сегодня хорошего. Не находил ничего. Но все же поднимался, натягивал одежду. И дальше тек напрасный, лишний, тяжелый день. Любое движение вызывало не то чтобы боль, а – хуже – физическую тошноту. Ничего не хотелось – нет, не моглось делать. Не хотелось жить. «Вот это и есть старость, – сидя возле печки и с отвращением втягивая в себя дым очередной сигареты, понимал Николай Михайлович. – Это и есть мерзость старости. Не болезни, не немощь тела, а вот эта тошнота».

Она подбиралась давно, но набросилась, повалила в то утро, когда жена потеряла сознание, а потом, вечером, Елтышев обнаружил, что их дом опоганили воры. После этого он уже жил через силу, и каждый день становилось преодолевать все тяжелее. И теперь он больше жены, кажется, ждал приезда Дениса – увидеть его, повиниться, что так у них все получилось. Развалилась семья, вымирает.

А судьба продолжала наносить удары… Как-то утром Николай Михайлович вышел во двор, как обычно, не оглядываясь по сторонам, поплелся к сортиру. Но все же заметил, почувствовал – что-то не то, не так. Обернулся на машину. Капот приоткрыт, на лобовом стекле чего-то не хватает.

Подошел, поднял капот. Да, аккумулятора (старый аккумулятор, дохлый уже) нет, и дворники сняты. В багажнике пусто – ни запаски, ни домкрата, ни сумки с ключами… Задвижка калитки отодвинута.

– Скотьё-о, – сказал Елтышев тихо, без злобы даже; он ожидал этого: раз нашли дорожку сюда, теперь не остановятся.

На голодный желудок выпил граммов сто пятьдесят спирта, стал перебирать вещи в шкафу, в чемоданах.

– Что ты ищешь? – понаблюдав за ним, с плохо скрываемой досадой (смотрела телевизор, а он мельтешил) спросила жена.

– Да так, надо…

Нашел. В одном из чемоданов лежала его парадная форма. Сохранил после увольнения, и вот пригодилась. Взял, унес на кухню. Долго оглядывал, разглаживал пальцами морщины на ткани. Просить жену отутюжить было неудобно, да и не хотелось давать повод лишним расспросам.

Оделся, оглядел себя в зеркале… Черт, еще фуражку бы. Но фуражку выбросил при переезде – «все равно изомнется»… Ладно, и без фуражки внушительно.

Поскреб бритвой лицо, протер выходные туфли влажной вехоткой… Не совсем, правда, по цвету к форме подходят…

– Я скоро вернусь, – сказал из кухни жене.

– А куда ты?

– По делам тут надо…

Шагнул к буфету. Быстро наполнил стопку, бросил в рот горячий комок спирта. Бормотнул:

– Ну ладно.

Обошел всю деревню и каждому, кого встречал, преграждал путь:

– Шутить со мной вздумали? Сына похоронил, так теперь решили, что можно, а? Я вас всех, скоты поганые! Всех-х! Вот Денис вернется, он тут наведет порядок, по стенке ползать будете! Ясно, нет? – И если человек молчал, уже ревел и приподнимал кулаки: – Яс-сно?!

Кто-то бурчал «Да-да», кто-то просто уворачивался от Елтышева и отбегал. Но вступать в перебранку никто не решался. Видели, в каком он состоянии.

И уже на обратном пути, когда Николай Михайлович слегка успокоился и ему хотелось снять форму, выпить еще и лечь спать, его окликнули:

– Эй, дядя, чего развоевался?

– Что?

Из-за забора выглядывал тот парень, что в день первой кражи продал Елтышеву бензин. То ли Гоша, то ли Глеб… Его, кстати, Николай Михайлович подозревал больше других – этот-то знал, что он уезжает, сам сказал ему…

– Что, – кажется, передразнил парень, – мать перепугал, валерьянку пьет. Она-то при чем?

– Все при чем. Ворье на ворье.

– Слушай, дядя…

– Ты выйди сюда, – перебил Николай Михайлович, – чего за забором?.. Выйди, поговорим.

– Слушай, мы ничего твоего не брали. И нечего к нам лезть.

– Я разберусь, кто брал, а кто… Скоро вот сын вернется, и разберемся…

– Он же умер, – удивленно сказал парень.

– Артем – да. Другой есть… Такому же в лобяру дал и сделал клоуном… Да ты выходи. – Елтышева стал бесить этот диалог, в котором он чуть ли не оправдывался. – Выходи, я с тобой один разберусь.

– Я говорю, я вашего не брал. А лезть будешь, тогда разберемся.

– Еще угрожать мне?! – дернулся Елтышев к забору, но вовремя опомнился: «И что? По-другому надо. Потом…» – Ладно, живи пока.

Пошагал к своей избе… Солнце выбралось на верх неба, палило. По вискам, груди тек пот. То ли от жары, то ли от ненависти к тем, кто разрушал его хозяйство, пригибал к земле… Не нашел он этих разрушителей – не обшаривать же каждый двор в поиске аккумулятора, канистр из-под спирта, запаски. Да и не в этом дело, не в старом аккумуляторе, лысом колесе. Сложнее всё, сложнее…

С трудом дотягивали до приезда сына. Срок у него кончался семнадцатого сентября, и теперь вместо жены первым Николай Михайлович отрывал листок календаря; Валентина была недовольна, но не протестовала.

Она все больше зацикливалась на своей болезни. Привозила из города какие-то витамины, пищевые добавки, брошюрки.

Читала вслух:

– «Лист брусники, почки березы, трава зверобоя, трава галеги»… Что это такое, галега? И где взять?.. «Лавровый лист, лист черники, плоды можжевельника»…

Слава богу, за спиртом приходили исправно. Даже тот рейд по деревне алкашей не отпугнул… Деньги кой-какие собирались. Кражу тех канистр, одна из которых была полной, удалось возместить без особых напряжений. Николай Михайлович, конечно, рассказал о случившемся Сергею Анатольевичу; тот сухо посочувствовал:

– Бывает, бывает. Народ-то совсем…

Встречаясь во время походов в магазин или еще по каким делам с кем-нибудь, имеющим вороватый вид, Елтышев грозил:

– Вот сын вернется, найдем, кому это чужое добро покоя не дает. Мы вам покажем!

Люди, видимо, опасались, что угроза исполнится, – к Елтышевым наведался участковый. Сначала спросил, что у них случилось, что украли, а потом, выслушав ответ и для видимости подосадовав, что вовремя, по свежим следам, не написали заявление, предостерег:

– Вы поосторожней будьте. Жалуются на вас, что угрожаете.

– А ко мне без всяких угроз в дом лазили, полмашины растащили! – загорячился Николай Михайлович.

– Да я понимаю, понимаю. Но все же нельзя на всех подряд… Тем более люди здесь мстительные. Мало ли что…

– А что? – Елтышев нехорошо прищурился. – А?

– Да мало ли, – стал скисать участковый, превращаясь в простого лейтенантика, который стоял хоть и перед бывшим, но все же капитаном. – Бывает… И жгут даже, и… Я понимаю вас и раньше понимал… Кхм… Но все-таки…

Глава двадцать пятая

Весь август грохотали машины, бетономешалка, скрипел подъемный кран, перекрикивались мужики на строительстве клуба… Все-таки строили клуб, а не церковь.

Вроде бы спешили, но до дождей поставили только стены, а затем исчезли вместе с техникой. В недостроенном клубе пацаны стали играть в войну, а взрослые – потихоньку растаскивать оставшиеся от лесов доски.

– Давай-давай, – кричал иногда Николай Михайлович от калитки вслед удаляющемуся с досками. – Вор-рье!

…Вяло, через силу Елтышевы собирали урожай. Выкопали картошку, повыдергали редьку, свеклу, морковку. С погодой повезло – было ясно и сухо: хорошенько просушили во дворе, спустили в подпол.

Валентина засолила несколько банок огурцов и помидоров, связала в косы чеснок. Солила капусту. Николай Михайлович много времени проводил в огороде. Но в основном сидел на ведре, курил.

Воздух в эти дни был особенно прозрачный и замерший, как и положено природой для ранней осени. Земля спокойно, умиротворенно готовилась к холодам, к зиме. С берез медленно слетали желтые листья, с легким шелестом ложились на сухую траву, на ранее упавших собратьев. Сорняки ссыпа́ли свои семена, которые проклюнутся одни в апреле, а другие – в течение всего лета, чтобы продолжать существование всех этих ненужных, вредных, неистребимых растений.

Легкий ветерок шевелил сухие, папирусные листья подсолнухов, и тогда раздавалось унылое, какое-то пугливое поскребывание… Вечером галки начнут облет, будут тоскливо покрикивать, рвать душу…

Николай Михайлович поднялся, взял лопату. Стал ковыряться в морковной гряде. Валентина уже прошлась по ней на днях, выдернула, какую удалось, за ботву, но много осталось в земле. Николай Михайлович втыкал лезвие лопаты и не то чтобы слышал, а скорее чувствовал хруст разрезаемых морковин… Черт, словно чьи-то пальцы режешь… И вспомнилось, как хрустнули позвонки у Харина… Николай Михайлович бросил лопату, снова сел на перевернутое дном вверх ведро.

Вечерами заметно свежело, воздух напитывался сыростью, гниловатой влагой. Сырость и влага приходили волнами с пруда, и так же, волнами, навевало терпкий запах свиного навоза. Будто где-то в свинарнике то включали, то выключали вентилятор. Иногда запах был таким резким, что щекотало ноздри и хотелось чихнуть…

В первых числах сентября, будто подтверждая календарное наступление осени, пошел многодневный, изводящий душу дождь.

Телевизор стал показывать совсем невыносимо – даже на первом канале была сплошная рябь и лица людей не разобрать. Звук плавал, случалось, пропадал или уходил на другие частоты.

– Давай антенну купим, в конце концов, – не выдержала жена, – в магазине за четыре тысячи стоят.

– Да толку-то… – Николай Михайлович отмахнулся; телевизор его мало интересовал, и если он смотрел в экран, то почти не обращал внимания, что там делается: в голове вертелись мысли, зыбкие, неоформленные, но навязчивые.

Валентина все же проявила настойчивость, стала требовать, но требовала не столько антенну, сколько не падать духом:

– Нечего опускаться! Раскис, как этот… А мне что тогда делать?! Я вон вообще инвалид пожизненный теперь. Ты представляешь, что такое сахарный диабет?! Каждую минуту о нем помнить надо… Но ведь жить надо, жить! Давай пошли за этой антенной, а то совсем… Как в склепе тут…

И Елтышев отправился в магазин.

Антенна была огромной, формой напоминала локатор, но легкой. Основную ценность представляла приставка, пульт дистанционного управления и кабель… Вместе с антенной дали номер телефона мастера по установке.

Пока дозванивались до мастера (услуги его стоили четыреста рублей), пока ждали приезда, пока прибивали антенну-локатор, сверлили стену избы для проводки кабеля и настраивали программы, как-то не очень заметно и тягостно прошло несколько дней.

Потом, опять же под напором жены, Николай Михайлович занялся ремонтом сначала бани («Денис приедет, и как ему мыться там? Это же завалюха, а не баня»), а потом и машины. Пришлось съездить за новым аккумулятором, два дня копаться под капотом. Но без толку. Елтышев бросил:

– Я не механик.

– А с дровами как? – плачущим голосом спросила жена. – До холодов месяц!

– Купим машину обрези. Копейки стоит.

– Какой от них жар? Угля-то нет почти…

– Всё!.. Всё, хватит! Не замерзнем. Денис приедет – решим.

Дождались семнадцатого числа. Накануне Валентина Викторовна съездила в город, накупила продуктов, даже малосоленых хариусов на рынке взяла, бутылочку коньяка. Заодно продолжила (процесс этот тянулся больше месяца) оформлять пенсию по инвалидности…

В слабом, без праздничного стола, но все же ожидании провели семнадцатое и восемнадцатое, потом, то и дело прислушиваясь, поглядывая в окна и за забор, еще два дня. Двадцать первого Валентина Викторовна порывалась пойти на почту звонить, но муж уговорил подождать еще:

– Пока то да сё, в городе, наверно, с друзьями. Пусть погуляет.

Но сам был как на иголках: несколько раз даже к калитке подбегал – казалось, стучат, – но там было пусто. И никогда так не раздражали покупатели спирта – всех их сначала принимал за вернувшегося сына.

Двадцать второго сентября, после утреннего автобуса, жена все же пошла на почту. Вернулась расстроенная.

– Что? – испугался Елтышев. – Не вышел?

– Да вышел. Уехал, сказали…

– И куда?

– Ну куда – домой, им сказал. Я сказала, что нету, а этот шутить стал: взрослый, говорит, у вас сынок, мы ему теперь не няньки.

– Черт, надо было встречать. Мало ли… Пять лет на зоне, с психикой за это время…

– Не пугай ты хоть, ради бога! И так…

– Всё-всё-всё, – Николай Михайлович обнял жену. – Будем ждать. Всё нормально будет.

…Денис прибыл двадцать пятого днем. Подкатил на белой иномарке. Вышел, распрямился, огляделся, потягиваясь, по сторонам.

– Так, – сказал громко водителю, – держи пятихатку. – И пошел навстречу выбегающим из калитки родителям.

Были объятия, слезы матери, быстрые, не требующие ответов вопросы… Николай Михайлович не видел сына четыре с лишним года – ездил на свидание один раз и больше не смог: наблюдать Дениса в черной зэковской робе, всю эту архитектуру и порядок колонии, чувствовать себя, капитана милиции, тоже чуть ли не зэком было невыносимо. На следующие свидания отправлял жену одну; Артем же никогда ехать к брату желания не выказывал.

Да, за эти годы сын изменился, из парня превратился в крепкого, знающего себе цену мужчину. Спокойней стал, но и уверенней в себе.

– Ничего, мать, – говорил, поглаживая плачущую Валентину, – ничего, поднимемся. Главное – живы. – Но, видимо, вспомнив об Артеме, кашлянул: – Кхм… Брата-то здесь похоронили?

– Да, – кивнул Николай Михайлович, – где ж еще…

– Ну, в городе, может… Ничего, выберемся отсюда. А здесь пусть дача будет. Купим квартиру. Двухкомнатная, я узнавал, восемьсот тысяч стоит.

– Рублей?

– Ну да.

Николай Михайлович прикинул в уме – вообще-то не так уж много. Всего восемьсот ярко-голубых тысячных бумажек. Но где их взять… И сказал вслух:

– Да где ж их взять? Тут с копейки на копейку…

– Найдем, заработаем.

Сидели за столом. Валентина, утирая слезы, пододвигала сыну то одно, то другое:

– Кушай. Я к семнадцатому накупила всего, ждали-ждали… Дождались.

– Харюска бери, – тоже двинул тарелку с рыбой Николай Михайлович, – с душком уже, правда, но вкусный. Многие его с душком и любят…

– Хариус – это да. – Денис ел, но не жадно, смакуя. – А здесь река есть? Рыба какая?

– Да какая здесь рыба… В пруду карась, карп. Да я не рыбачу…

– А это, у Артемки же сын остался?

– Остался.

– И как он? Жена… вдова как?

Валентина горько вздохнула:

– Мы с ними, сынок, не общаемся. Я не рассказывала, не писала, но из-за нее, из-за этой всё. Окрутила Артема, женила…

– А сама, говорят, блядь конченая, – вставил Николай Михайлович скорее, чтоб закончить эту тему, но жена продолжала плачущей скороговоркой:

– И родители ее… Поселили Артема у себя, как работник был. К нам редко приходил, строительство дома вон, как началось, так и… Сам видел. Присылали его сюда за деньгами – и чтоб скорее обратно… Но и им отплатилось. Слышала, муж совсем с ума сошел. Как растение. Да и ничего удивительного – жена чуть что, по голове его лупила. Вот и долупила – теперь с ложечки кормит.

– Но внука, – настаивал Денис, – надо как-то… Чтоб нашим парень рос.

– Что, на поклон к ним идти? – посуровел Николай Михайлович. – Мне тут вообще ни с кем дела иметь не хочется. Подлые, жадные… Да ворье просто. – Доразлил по стопкам коньяк. – Тут вот мать заболела, прямо свалилась – сознание потеряла, я повез в больницу. Возвращаюсь – дом обшмонан, кое-что украдено… Через несколько дней – опять. Потом вообще, пока спали, «москвич» обработали…

– Ладно, бать, – выдохнул уверенно Денис, – разрулим проблемы. Всё наладим… Ну, за то, чтоб теперь, после всех геморроев, да и что там, конечно, и трагедий, на́чало нам фартить.

– Да уж пора бы…

Выпили. Николай Михайлович достал из холодильника бутылку спирта.

– Давайте паузу сделаем. – Сын поднялся, прошелся по кухне; половицы скрипели, но скрипели сейчас как-то уважительно-уютно, словно под ногами настоящего хозяина.

Заглянув в соседнюю комнату, он увидел висевшую на стене гитару.

– О, наша, старенькая, – снял, вернулся к столу, попробовал струны. – Уцелела, и даже настроена более– менее.

– Гитара-то уцелела, – всхлипнула Валентина Викторовна.

Денис заиграл грустную, неторопливую мелодию. Потом запел:

Иду домой – облепят, словно пчелы:

«Скажи, мамаша, а когда придет Сергей?..»

А у одной поблескивают слезы.

Ты возвращайся, сыночек, побыстрей.

Ладно, бать, наливай!

…Пришел сентябрь, и пишет сын мамаше:

«Не жди, родная, да ты не жди меня домой —

Лагерный суд судил меня по новой,

За то, что мы порезали конвой»…

Отложил гитару на кровать, не чокаясь выпил, снова поднялся. Прошел от стола к печке, потянулся. Николай Михайлович с женой молча следили за ним, любовались.

– Пойду пройдусь немного.

Валентина тут же встревожилась:

– Темно уже…

– Да ладно, мам, ты чего! – И снова напел: – Выйду на у-улицу, гляну на сел-ло-о!.. – Накинул куртку, салютнул рукой и, пригнув голову в низком дверном проеме, шагнул в сенки.

Потом этот его жест долго, будто зайчик электросварки, стоял в глазах Елтышева. Застилал остальное…

А тогда они молча сидели с женой за столом. Мягко светила под потолком лампочка, изредка ударялась о раковину упавшая с носика умывальника капля. Говорить ничего не хотелось, да и не нужно было. Сын, крепкий, закаленный испытаниями, наученный жизнью, готовый и, кажется, способный свернуть горы, наконец-то вернулся. Он здесь. Теперь всё наладится. Постепенно, конечно, трудно, но начнут выбираться из этой ямы. Возвращаться в человеческую жизнь.

Николай Михайлович выпил еще немного, с аппетитом съел кусок нежного хариуса, перебрался к печке. Закурил сигарету, далеко выпустил изо рта дым первой затяжки.

– Что, со стола убирать? – спросила жена.

– Да ну, погоди пока. Еще, наверно, посидим. Куда нам спешить… Тебе укол-то не пора уже ставить?

Валентина глянула на часы.

– Ой, да! – Метнулась в комнату. – Спасибо, дорогой, напомнил.

«Дорогой»… Так она называла Николая Михайловича давным-давно, в восьмидесятые. Тогда в выходные они вчетвером – он, она и сыновья – гуляли по городу, катали Артема с Денисом на каруселях в парке культуры и отдыха, а потом обедали в открытом кафе на набережной. Шашлыки ели… Шашлыки бы надо как-нибудь устроить…

Затушил едва докуренную до половины сигарету о порожек топки. Хотел положить окурок в пепельницу, а потом бросил на колосники. «Сокращать надо курение. Турник сделать, подкачаться». Напряг, потрогал бицепс на левой руке. «Да, жидковато».

– Эй, хозяева! – раздалось во дворе. – Есть кто?

«Кого там?!» Покупателей спирта сейчас совершенно не хотелось. И вообще пора закругляться с этим. Деньги не ахти какие, а репутация…

Елтышев вышел. Не сразу различил в темноте силуэт у калитки.

– Что нужно? – сказал недовольно.

– Это не ваш парень лежит там?

– Какой парень? Где? – И хотел добавить: «Что за чушь мелете?!» – а сам уже шел на улицу.

Неподалеку от строящегося клуба метался свет карманного фонарика. Не замечая, что бежит, Николай Михайлович повернул туда. Тело горело огнем, и в мозгу мелькнуло удивление: «Почему жарко так?»

Кто-то отшатнулся от Елтышева, кто-то что-то сказал… Николай Михайлович остановился над лежащим на траве человеком. Стоял и смотрел, и ничего не видел. Свет фонарика замер на лице. Денис. Неподвижное недоумение… Свет пополз ниже… В груди – тонкий, как карандаш, стальной штырек. Николай Михайлович не сразу его и разглядел.

…Рвался, рычал; его держали, крутили руки, били. Он тоже бил, не разбирая кого, куда. Потом тащили… Очнулся, вынырнул из кровянистого мрака в тесной комнатке. Полно милиционеров, а напротив, в гражданском, – знакомый следователь. Уже когда-то допрашивал…

– Я знаю, кто сделал, – хрипло, сквозь боль произнося каждое слово (в висках клокотало), сказал Елтышев. – Знаю…

– Кто?

– Пошли… – Хотел приподняться, но двое милиционеров надавили на плечи, заставили вжаться в стул. – Да я знаю их!

– А доказательства есть? – спокойно задал новый вопрос следователь.

– Да какие доказательства?.. Есть до… есть доказательства.

– М-м… Мы, конечно, пальцы с заточки снимем, будем искать. Но только… Курить будете? – Елтышев отрицательно мотнул головой, а следователь закурил. – Но, понимаете, мы можем и старуху ту вспомнить из погреба. Тетку вашу, кажется, да? И Харина, и сына вашего. Всё странные смерти, и все на несчастные случаи списаны… Если начать копать, тут столько всего повсплывает. Вам это надо?

– Да я!.. – Елтышев рывком вскочил. – Я тебя, г-гад!..

И тут же несколько рук отбросили его к стене и вниз. На стул.

– Есть у тебя подвал надежный какой? – голос следователя. – Надо его… пускай остынет… Есть, нет?

– За магазином подвал, – снулый голос участкового.

– Во, само то!

– Сейчас за ключами сбегаю.

Глава двадцать шестая

Валентина Викторовна Елтышева живет по адресу: село Мураново, улица Центральная, дом двадцать восемь. Живет одна, ни с кем не разговаривает, но целыми днями сидит у калитки на обрезке бруса. Обрезок заменяет ей лавочку. Утром выволакивает на улицу, вечером заволакивает обратно во двор.

Как она переживает долгие, пустые дни, о чем думает, ради чего вообще живет – кажется, никого не интересует. Да и без нее много в деревне таких же одиноких старух. Некоторые по возрасту вроде бы и не совсем старухи еще, но образ жизни у них старушечий. Сидят у калиток, смотрят перед собой – то ли вспоминают прошлое, то ли просто ждут конца.

Раз в месяц приходит почтальонка и выдает пенсию. Сумма постепенно повышается, правда, Валентину Викторовну это не радует. Да и цены в магазине растут… Ходит она за продуктами редко, покупает крупу, хлеб, консервы; продавщицы отмечают, что любит молочный шоколад… Огород ее почти весь зарос сорняком, лишь по ближнему к хозяйственным постройкам краю есть еще полоска картошки да две-три грядки.

Муж Валентины Викторовны пережил младшего сына на полгода. Все перед смертью жаловался, что в голове гудит. «Знаешь, – говорил, – как ток в столбе. В детстве слушали…» Умер он в начале марта. Вышел как-то на крыльцо, постоял и рухнул на землю. Туда, куда упал год назад старший сын. Умер сразу… В город не возили, вскрытия не делали. С помощью управляющего похоронили на другой день. Без поминок.

Автомобиль Валентина Викторовна продала в ту же весну местному жителю, у которого тоже был «москвич» и той же марки.

– Их выпускать-то перестали, – объяснил он причину покупки, – будет на запчасти. – Оттащил на буксире к себе.

В тот же вечер пришли к Валентине Викторовне ребята лет двадцати, потребовали пять тысяч (продала она машину за десять). Валентина Викторовна возмутилась.

– Ну, смотри, тетка, – сказали ребята, – останешься и без денежек, и без избы.

Пришлось отдать… Потом еще несколько раз в день пенсии подходили, брали, но уже по мелочи – на бутылку.

Спирт Валентина Викторовна не продает – ей, кажется, ничего уже не надо. Если бы она могла, то умерла бы скорее. Но не может и продолжает жить…

В деревне стало получше с работой – приехали несколько таджиков и взяли в аренду заброшенные поля. Распахали, засадили картошкой. Для этого наняли местных. Потом наняли для окучивания и охраны. В августе – для копки. Платили неплохо. Правда, некоторых работников после нескольких дней рассчитывали – «ленивых не надо», – те обижались, грозились устроить «черножопым». Но вроде больших неприятностей не было. Для большинства же работа на полях стала поистине спасением – впервые за многие годы получили приличные деньги на руки… Картошку таджики увезли к себе в Таджикистан. Там, говорят, она плохо растет, дорого стоит… На следующий год снова арендовали поля.

Но в целом деревня все та же – сонная, бедная, словно бы готовая вот-вот превратиться в горки трухи, исчезнуть, однако каким-то чудом продолжающая существовать.

Клуб так и не достроили. Несколько раз пригоняли технику, привозили материалы, два-три дня кипела работа, а потом – снова тишина и движущиеся тени по вечерам, ищущие, что бы унести полезного.

Позапрошлая зима выдалась особенно снежной, избы завалило в прямом смысле по самую крышу, движение по дороге то и дело прерывалось, приходилось расчищать снег грейдером.

Весну обещали дружной, и, боясь наводнения (по крайней мере, так объясняли), решено было спустить пруд. Кое-кто запротестовал, но вяло, зная заранее, что не послушают.

В середине марта, как только начало таять, разобрали плотину. И тут же на пруд устремились мужики, подростки и даже несколько женщин с ведрами, сачками, ломами. Одни сторожили рыбу ниже плотины, другие долбили лед над родниками – там он всегда был тонковатый, – пытались достать добычу сачками, а то и просто руками… Эта не особенно удачная ловля продолжалась около месяца, а потом, когда открылась мелкая вода, устье речки Муранки, карасей и карпов стали таскать мешками. Ели, замораживали в холодильниках и ледниках, а в основном продавали.

Предлагали рыбу и Валентине Викторовне. В первый раз она отказалась, а потом ей намекнули: лучше купить, не обижать, мало ли что. На выпить-то надо. Она купила раз, потом еще…

К лету пруд наполнился до обычных своих берегов, но уже на следующий год стал зарастать водорослями, камышом. Рыбы почти не осталось – мужики ставили сети, попадало в них по паре карасиков, а на удочку вообще не клевало.

– Ничё-о, разведется, – говорили рыбаки, пустыми уходя домой, и сладковато-грустно вздыхали, вспоминая, видимо, прошлогодние мешки с бьющейся добычей.

Да, жизнь Валентины Викторовны казалась совсем пустой. Так оно со стороны и выглядело. Иногда к ней, сидящей возле калитки, подходили соседки, знакомые, подруги юности, пытались заговорить скорее от скуки, чем из жалости, горевали о ее сыновьях и заодно, суховато, о муже, которого не любили. Несколько раз останавливалась вдова Харина, рыдающе шипела:

– Сиди-ишь? Сиди-сиди… Знаю, кто моего прибил там, в лесу. Зна-аю. И вот получили отплату. Радуйся теперь. Отлились мои слезы…

Валентина Викторовна не обращала внимания ни на сочувствие, ни на обвинения. Глядела невидяще перед собой.

Но в голове постоянно, особенно отчетливо по вечерам, когда пыталась заснуть, как пленка, прокручивалась жизнь. От самого раннего детства, когда играла в стеклышки вот здесь же, где сидит теперь, и до той осени, когда увидела лежащего с железным штырьком в груди Дениса. После это всё стало неважно, всё уже потеряло смысл и значение. И смерть мужа она встретила почти с завистью: он вот отмучился, а ей тянуть эту ненавистную лямку неизвестно еще сколько… Не знала, что так же завидовал недавно мертвым и Николай…

Она ждала смерть, призывала ее, но в то же время исправно делала себе уколы, сердилась, когда вовремя не приносили инсулин: добилась, чтобы лекарство доставляли на дом, как одинокому инвалиду… Ругала себя за это, зло посмеивалась – «хо-очешь жить» – и всё же продлевала эту ненужную теперь жизнь. И искала, искала в голове какие-то зацепки, просветы, которые вернули бы смысл быть ей на земле.

К невестке и внуку не ходила. Тяповых по-прежнему считала главными виновниками того, что Артем стал им чужим, что развалилась их семья; Родион же, хоть и внук, последний из рода Елтышевых (есть, наверное, где-то еще, но где, да и зачем они?), но… Не могла Валентина Викторовна сердцем принять, что он их, что он родной ей человечек.

И вновь мысленно повторяла то, что говорила и себе, и другим уже десятки раз: на Валентине этой пробы ставить негде, под всех парней в деревне ложилась и вот захомутала свеженького, перепуганного потерей квартиры, переездом в темную избенку. А разве такая, заполучив мужа, остановится? Любой бывший хахалек в заулке встретит, подол ей задерет, и она нагнется… Да и сам Артем говорил, что давала повод в себе сомневаться, бегала куда-то, спать с ним отказывалась. Поэтому и рвал с ней, сюда возвращался, а потом опять…

Эх, Артем, Артем, и сам запутался, и их измотал, измучил. И пошло все кувырком, и нет больше семьи Елтышевых… Трех мужиков, и каких мужиков, в один год…

Как-то от соседки, от какой именно – не запомнила, да и не заметила, Валентина Викторовна услышала, что умерла ее сватья. «Похороны завтра. Я посидела у гроба – не узнать, – журчал голос. – Высохла вся, прям тростинка. В момент сгорела. Что ж, рак…»

Валентина Викторовна выслушала это известие внешне равнодушно, лишь покивала, отсутствующе глядя вдаль. Но с той минуты стало расти в ней желание пойти и увидеть внука. Словно бы какой-то замок в запретной двери открылся… Боролась с этим желанием, разжигала в себе злобу на невестку, вспоминала обиды от Тяповых – как снисходительно-враждебно допускали тогда понянчиться с младенчиком Родиком, как наверняка за деньгами посылали к ним Артема – «не работаешь сам, так пускай родители твои помогают». Много чего вспоминала, а больше выдумывала, но вскоре желание пойти стало непреодолимым.

Два дня одевалась в выходной костюм, даже губы подкрашивала – и все же удерживалась. Пошла на третий. Утром. По дороге купила в магазине коробку конфет «Ассорти».

Дорога показалась очень длинной и тяжелой. Поначалу Валентина Викторовна думала, что это с непривычки – давно не ходила никуда дальше магазина, – а потом заметила, что шаги ее мелкие, совсем старушечьи. Немощные шажочки. Испугалась было и тут же с вызовом спросила саму себя: «И что? И что ты хочешь-то после всего?!»

Прошла по дамбе, по мостику над плотиной. Поднялась на взгорок, и вот впереди – несколько двухквартирных домиков с застекленными верандами. Второй слева – их…

Постояла, налаживая дыхание, вытерла пот со лба чистым платком… Медлила, оправдываясь тем, что плохо себя чувствует, но на самом деле боялась постучать. Понимала, что произойдет дальше, и все же надеялась.

Наконец собралась с духом, сделала последние несколько шагов. Только приподняла руку, как неожиданно близко, сразу за калиткой, басовито загавкала собака. Валентина Викторовна от неожиданности отшатнулась.

– Фу, Трезор! – послышался женский голос в глубине двора. – Фу, сказала!

Но Валентина Викторовна постучала, и собака загавкала еще яростнее.

Лязгнул засов, и появилась невестка. Подурневшая, лицо суховатое, глаза измученные, колючие. Увидела свекровь, на мгновение, кажется, испугалась, но тут же приняла надменно-суровый вид.

– Здравствуй, Валя, – сказала Валентина Викторовна.

Невестка молчала. За ее спиной продолжала гавкать, рваться с цепи собака.

– Валя, у тебя мама умерла? – не зная, что говорить, спросила Валентина Викторовна и не получила ответа, даже кивка. – Я… Я вот что… Я с Родей повидаться пришла. Попроведать. Конфеты вот…

Невестка опять никак не отреагировала. Смотрела каменным взглядом.

– Можно? – зная уже, что ничего не получится, проговорила Валентина Викторовна. – Внучика…

– Нет у вас никакого внучика, – убийственно четко ударила словами невестка.

– Как нет? Что с ним?

– Ничего. Просто нет у вас внука. И всё.

– Валя… – Валентина Викторовна почувствовала, как по щекам потекли слезы, впервые за многие месяцы. – Валя, давай не будем. Что уж нам делить теперь? Что делить-то? Прости меня… – Слезы мешали говорить; забыв о платке, Валентина Викторовна вытирала их ладонью. – Прости, что тогда со свидетельством так… Прости, и давай… Вместе теперь нам надо держаться.

– Чего там? – мужской голос, недовольный и молодой. – Достали лаем уже. Чего там, Вальк?

Та оглянулась во двор:

– Ничего, Саша, сейчас. – И стала закрывать калитку.

– Ва-аля… – простонала Валентина Викторовна.

Лязгнул засов.

– Ну всё, всё, Трезор. Хватит. Успокойся…

Несколько дней отходила от этой сцены. Спала плохо совсем, ворочалась на скрипящем диване, старалась не думать, но мысли лезли и лезли, и всё тяжелые, давящие; физически чувствовала Валентина Викторовна, как разрывают сердце эти мысли…

Начиналась очередная осень, третья ее одинокая осень. Валентина Викторовна удивлялась тому, как она смогла столько прожить после смерти родных людей, пыталась вспомнить, что происходило за это долгое время одиночества. Ничего не вспоминалось. Лишь сидение на обрезке бруса у калитки, открывание и закрывание вечно теперь полупустого холодильника, уколы… «Скоро уже, скоро», – вдруг услышала словно бы наяву, рядом успокаивающий и уверенный голос.

Распахнула глаза, села на диване. Огляделась. Было темно и совершенно, до писка в ушах, тихо. Хотелось спросить: «Кто здесь?» – но и страшно нарушать эту тишину.

Медленно, стараясь не скрипеть диванными пружинами, не шелестеть бельем, Валентина Викторовна снова легла. И вспомнила, что не сделала еще, наверное, самого важного – памятник до сих пор не поставила. Муж и сыновья лежали рядом – можно поставить один на всех. И огородить все три могилки.

«Умру – действительно, тумбочки упадут, и как не было»… Решила ехать в город. Возле центрального рынка была мастерская…

Утром достала альбом с фотографиями, начала было листать. Мать, школа, та же Центральная улица с теми же избушками, свадьба, Артем в садике, Денис на качелях… Сами собой полились слезы; Валентина Викторовна скорее нашла три подходящих снимка, убрала альбом в тумбочку.

Все деньги брать с собой не стала. Из тайника в чулане, надежно защищенного и от людей, и от крыс железной пластиной, достала пять тысяч. Замкнула дверь на замок, дернула, проверяя, и горько усмехнулась: «Кому надо, сломает и войдет. И заберет все, что надо».

…Мраморный памятник оказался не по карману. Можно было купить небольшой мраморный столбик, но на три могилы это выглядело бы убого. Гранитный тоже стоил дорого. Посоветовавшись с мастерами, Валентина Викторовна решила купить металлический.

– Полста лет спокойно простоит, – заверили ее. – Главное – красить раз в два-три года, чтоб ржавь не съела.

– А фотографии на него как? Надпись?

– Надпись можно на мраморной плашке сделать. Красиво.

– А как ее прикрепить?

– Прикрутим. Надежно будет. И фотографии.

– Хорошо… Я вам верю. – И Валентину Викторовну снова стали душить слезы.

Договорилась и об ограде. Точного размера не знала, сообща с мастерами высчитали, какой она примерно должна быть. Дала бумажку с именами мужа и сыновей, свой адрес.

– Всё, в следующий понедельник привезем… Три тысячи аванса, пожалуйста.

Обменяла деньги на расписку, пошла в находящийся рядом салон фотографии.

– М-м, – грустно покивал мужчина у кассы, выслушав Валентину Викторовну. – В аварии?

– Что?

– В аварии погибли?

– Нет… Другое…

– Рамку делать на портреты?

– А как лучше?

Мужчина вздохнул:

– С рамками фотокерамика лучше, конечно, но, понимаете, сдирают их. Там и алюминия двадцать грамм, а… Ничего у людей святого.

– Тогда без рамки. И еще, – Валентина Викторовна кашлянула болезненно, – я из деревни, не могу часто туда-сюда… Вы не могли бы готовые портреты в мастерскую передать. Здесь вот…

– Да-да, я знаю.

– Только не позднее понедельника. Они в понедельник памятник повезут, ограду…

– Хорошо.

– И очень прошу вас, не обманите, пожалуйста…

Расплатилась, взяла чек. Вернулась в мастерскую памятников, предупредила, что им занесут три портрета.

– Не перепутайте только, ради бога. И… там я список оставляла. Елтышевы – Николай Михайлович, Артемий Николаевич, Денис Николаевич… Не перепутайте, очень прошу!

На нее уже стали немного сердиться, и Валентина Викторовна направилась к автовокзалу. Но, глянув на часы, увидела, что до автобуса еще три часа.

Постояла в раздумье, как провести эти три часа. Хотела было пройти по городу, посмотреть на места, где жила, работала – «может, в последний раз здесь», – зайти в библиотеку. Но не решилась – уже от мысли, что увидит дорогое и навсегда потерянное, сердце заколотилось, в горле вспух горький комок. А что будет, когда действительно увидит, заговорит со знакомыми, у которых всё хорошо…

Купила на рынке немного колбасы, мяса, сыра и – не удержалась – маленькую золотистую дыньку. Медленно добрела до автовокзала, села на скамейку. Стараясь не замечать окружающих, забыть, что она там, где прожила столько лет, где родились ее сыновья, дождалась автобуса.

Устроилась сразу за водительской кабиной – там меньше трясло – и снова отстранилась, не видела, кто заходит, кто садится рядом. Лишь когда кондукторша потребовала расплатиться, оторвала взгляд от спасительного пятнышка на стекле, протянула сорок рублей. Бесплатный проездной, положенный ей как пенсионерке, Валентина Викторовна не оформляла: не было больше сил ходить по кабинетам, собирать и предъявлять документы, торчать в очередях…

День был хороший. Ясный, теплый, какой-то ласковый. Природа вокруг, даже трухлявые строения, чудесно светились, будто на акварельной картине. И особенная тоска царапала душу – особенно острая. Лучше бы уж дождь, ветер, слякоть… По дороге от остановки к дому Валентина Викторовна услышала радостные детские визги. Не сразу догадалась, что это в детском саду – наверное, была прогулка после тихого часа.

Несмотря на тяжелую сумку, свернула в проулок. Пошла к садику. Он был тут рядом, каких-то метров двести… Шла и чувствовала, как из глаз медленно вытекают слезы, сползают по бороздкам морщин к подбородку, срываются… Визги и крики, смех уже рядом. Невысокая – по грудь – ограда из штакетника. За ней – железная ракета, грибок, турнички, горка. Бегающие дети. Две молодые воспитательницы сидят на табуретках, разговаривают.

Валентина Викторовна смотрела на ребятишек, никого особенно не выделяя, просто любуясь ими. Любуясь и тоскуя. И тут как ударило – глаза нашли мальчика лет пяти, неправдоподобно сильно похожего на Дениса. Он так же, как маленький Денис, руководил двумя другими мальчиками, так же помахивал рукой, так же недовольно хмурил брови.

Она не сразу поняла, что это ее внук.

– Родя, – позвала негромко, даже и не надеясь, что он услышит, но не могла не позвать. – Родичка.

Мальчик обернулся, увидел Валентину Викторовну. Что-то мелькнуло в его взгляде, и это что-то дало ей право поманить мальчика к себе.

– Родичка, подойди, родной.

Он подошел; другие мальчики, явно обрадованные, что ими больше не руководят, полезли в ракету.

– Родичка, я… – задыхаясь, говорила Валентина Викторовна, – я твоя бабушка. Не помнишь меня?

– Не помню.

– И папу… Артем твоего папу звали… Не помнишь?

Мальчик снова нахмурился.

– Мой папа – Саша. Мама – Ваинтина.

– Артем твоего папу звали. Артем Николаевич Елтышев. – Валентина Викторовна говорила тихо, но четко, убеждающе. – Запомни. Артем Елтышев. А тебя зовут – Родион Артемьевич Елтышев.

– Я не Ей… Я – Петъунин.

– Твоя фамилия – Елтышев! – чувствуя, что теряет голову, почти прокричала Валентина Викторовна. – Ел-ты-шев.

– Я – Одион Петъунин, – твердо ответил мальчик. – Живу – улица Заецьная, дом семь…

– Ты Елтышев. Запомни на всю жизнь! – перебила Валентина Викторовна. – Елтышев! Последний ты у меня! – Схватила мальчика за плечо, затрясла. – Запомни!.. Я в суд подам… Ишь ты!..

Подбежали воспитательницы. Одна выдернула мальчика, другая накинулась на Валентину Викторовну. Что-то верещала, отталкивая от ограды… Валентина Викторовна выронила сумку, вцепилась воспитательнице в волосы.

– Елтышев он! Поняли?! Елтышев… Мой он!

– Нина! – крикнула, вырвавшись, воспитательница. – Нин, за участковым беги!.. Дети, быстро все в группу!

Валентина Викторовна медленно сползла по ограде на землю. Громко, задыхаясь, рыдала… Через какое-то время, немного придя в себя, попыталась встать, но не смогла. Ног не чувствовала, руки срывались со штакетин.

Площадка садика, проулок были пусты. Помочь ей было некому.

До́ма

Рассказы

Валерка

Он появился в деревне в тот год, когда по пространству всего развалившегося Союза происходило торопливое, лихорадочное перемещение десятков тысяч людей. Одни бросали всё в замерзающем Норильске и селились в Красноярске, Абакане, Минусинске; другие выбирались из погружающейся обратно в феодализм Средней Азии и искали жилье в Ярославле, Вологде, Костроме; переселенцы из Казахстана заполонили Омск и окрестности, беженцы из Молдавии и с Кавказа – Ставрополье, Кубань, Липецк, Воронеж… Каплей в тех потоках стала и наша семья: за копейки продали трехкомнатную квартиру и двухэтажную дачу в столице упивавшейся суверенностью национальной республики Тувы, ставшей называться Тывой, перебрались на юг Красноярского края, купили избушечку на живописном берегу пруда, стали жить, надеясь расстроиться, поднять хозяйство, со временем купить квартиру в городе…

Мы переехали в мае девяносто третьего года, а Валерка с женой и ребенком – в конце ноября. Помню, я был в ограде, тюкал колуном оставшиеся чурки – сучковатые, кривые, нераскалывающиеся. Но азарт увлекал бить и бить по ним, искать слабинку, сделать тонкую трещинку, которую потом можно расширить, и в конце концов услышать скрип разрывающихся древесных волокон. После этого так приятно было присесть на другую, пока еще целую, закурить. И мороз не чувствовался, лишь слегка щекотал ноздри.

Уже стемнело, на столбе дровяника желтела малосвечовая лампочка, мама должна была вот-вот позвать ужинать, когда к трехоконной засыпушке на той стороне улицы подъехал грузовик, рыкнул напоследок газом и смолк; хлопнули дверцы. Тут же во дворах с горячей злобой залаяли собаки – автомобили, тем более зимой да еще по темноте, появлялись на нашей улице редко.

Зазвучали неразборчиво за лаем голоса, скрежетнули задвижки контейнера… Я поднялся, по тропинке в снегу прошел сколько смог ближе к забору. Любопытно было: явно въезжали в засыпушку новые люди. Соседи…

– Осторожней! – раздался сердитый женский голос. – Побить мне всё тут решили?! Да что ж это… Осторожней!

…Когда мы приехали сюда, в засыпушке жили муж с женой и их сын дошкольник. Муж, Виктор, хоть и молодой, лет тридцати, а может, и меньше, видно было с первого взгляда, очень пил – даже трезвый ходил как-то падающе, мотал головой, бессмысленно поглядывал по сторонам. Часто сидел на лавочке возле своей калитки, стрелял у прохожих курево. Кажется, нигде не работал.

Его жена, Ирина, наоборот, выглядела прилично, была миловидной, аппетитно полноватой, и я, в двадцать три года оторванный переездом от своих городских подруг, заглядывался на нее. Пожалуй, самой симпатичной была Ирина на нашей короткой, в одиннадцать дворов, Заозерной улице… Наверное, и она выпивала, но не спивалась, хотя и хозяйства особого не держала – кроме кур у них животины не было. Впрочем, Иринины родители, жившие на другом конце деревни, держали и корову, и свиней, и овец; там, видимо, Ирина и трудилась. Насчет же того, работала ли в совхозе (тогда еще был совхоз с фермой, техникой, ремонтным двором, столовой), сказать не могу – тоже часто видел ее днем в будни возле калитки. То с мужем сидела, то с соседками.

Сын их, Саня, был для всей улицы источником беспокойства. Вечно куда-то лез, что-то тащил, и то и дело раздавался крик соседей: «Санька, да что ж ты делаешь, паразит?! Вот уши оборву, поймаю!»

В августе Виктор пропал. Мы поначалу и не заметили этого – не видим неделю-другую, ну и что… А когда узнали, что его обнаружили мертвым в полях за деревней, стали интересоваться, что произошло. Ирину спрашивать было неловко – в трауре женщина, в похоронных заботах, тем более, оказалось, беременная, – а люди разное говорили. Одни – что нанялся Виктор палестину конопли сторожить, но что-то там произошло, и бандюги его задушили; другие – что просто бродил пьяный за деревней и упал, шею свернул; а третьи шептали: понесла Ирина от соседа, Юрия Мурунка, мужика немолодого, но непьщего, хозяйственного и в то же время сурового, замкнутого; а когда Виктор узнал и пошел к Мурунку разбираться, тот его задавил и вывез, оставил на заброшенном поле.

Разные были версии, и ни одна на сто процентов не подтверждалась. Лишь мертвый человек был бесспорен, овдовевшая Ирина и осиротевший Саня. Правда, большого горя я у них не замечал.

Вскоре после похорон Ирина с сыном переехала к своим, и засыпушка оказалась пустой. Мой отец стал подумывать купить ее, поселить в ней меня или сестру. В нашем двухкомнатном домике вчетвером было тесно. Но вот подкатил грузовик, у засыпушки появились новые хозяева – Иринин брат Валерка с женой и грудным ребенком.

Откуда они приехали, я так толком и не узнал, да и особо не интересовался. От кого-то мельком слышал, что Валерка служил на Севере (а Север в наших краях велик – от Енисейска, что на карте слегка выше Красноярска, до Диксона, который на берегу Ледовитого океана). После службы остался там работать, женился, а когда начались развал и обнищание, вернулся на родину.

Дня через три-четыре после переезда мы познакомились. Правда, знакомством это сложно назвать – утром, только проснулись, в калитку заколотили. Наш старый пес Бича, которого привезли с собой, выскочил из будки, забухал лаем.

За полгода в деревне привыкшие к тому, что спокойная, сонная жизнь может моментом превратиться в бурлящий круговорот, мы с отцом быстро вышли на улицу. У отца был в кармане стартовый пистолет, громкими хлопками которого не раз удавалось отпугивать ночных пакостников и лезущих в ограду пьяных. Я же держал в рукаве длинную отвертку…

У калитки оказался невысокий, плотный парень лет двадцати пяти. Лицо, искаженное обидой и растерянностью, было все равно каким-то детским и наивно-добрым. Я невольно ослабил пальцы, сжимавшие круглый штырь отвертки.

Сбивчиво, путано парень стал говорить, что у него угнали мотоцикл, прямо из ограды ночью. Говоря, он все заглядывал к нам во двор, где под брезентом стоял «москвич».

– Здесь, видимо, такая традиция, – усмехнулся отец. – Нас тоже в первую же неделю обчистили. Аккумулятор, запаску, домкрат. Пока собаку не привезли, до утра с сыном вот попеременно дежурили… Давай-ка следы посмотрим.

Прошли по улице, но бесполезно – воры выбрали момент: снег не выпадал уже несколько дней, и протекторы выкаченного из Валеркиных ворот мотоцикла смешались с протекторами других колес, да и, может, умышленно были затоптаны ботинками.

– Эх, что ж так-то, – бессильно простонал Валерка и закурил, – сразу так… – Огляделся.

Честно говоря, украсть могли любые из соседей, кроме одинокой старушки Марьи Ильиничны. А остальные… В крайнем справа дворе – Володька Золотухин, хронически пьющий отец шестерых детей, которого уже не брали ни на какую работу; слева живет дядя Ринат Шарипов, мужчина скаредный, подбирающий всё, что плохо лежит; опять справа – приехавший за год до нас Юрий Мурунок, работящий, семейный, но тоже явно нечистый на руку… Да и абсолютно честного, не способного позариться на чужое, в деревне найти, наверное, невозможно. Каким-то святым нужно быть. И, по большому счету, между оставленной у чужого забора лопатой и стоящим за чужими хлипкими воротами мотоциклом разница невелика: и то, и другое в хозяйстве сгодится…

– Скорей всего, из-за пруда приходили, – еще пообследовав следы, сказал отец.

– Скорей всего, – потерянно отозвался Валерка. – А ведь я же отсюда родом. Пять лет не пожил, отвык, что так у нас…

– А что, и раньше воровали?

– Еще как… – Валерка бросил окурок. – Что ж, – оглядел пустую, безлюдную улицу, – будем умнее. – И пошел к своим воротам.

…В течение зимы видел я Валерку почти каждый день, как и многих других соседей. Дело в том, что рядом с нашим домом был колодец, и к нему, конечно, почти все обитатели улицы раз, а то и два на дню приходили за водой. Одни носили ведра в руках, другие – на коромыслах, третьи подкатывали фляги на тележках. Случалось, приезжали с той стороны пруда на санях, заливали по несколько фляг.

С водой в деревне было неважно – водонапорка работала еле-еле, часто из колонок или вовсе ничего не бежало, или сочилось тончайшей струйкой.

Там, откуда мы переехали, в каждом доме была забита скважина, стоял насос. Качнул рычагом, и вот она – пошла ледяная, чистая вода, хоть пей, хоть поливай, хоть в баню шланг перекинь…

А здесь мучились из-за нехватки воды годами, поэтому у многих и огороды были – одна картошка, и скотину мало кто держал – «Как поить ее? Не натаскаешься». Мы удивлялись: вода-то под ногами почти, закопайся метров на семь, и пойдет.

Вообще многое в деревенской жизни нас удивляло: люди жили кое-как, словно бы в какой-то тяжелой одури. Дома все старые, построенные родителями, а то дедами тех, кто населял их теперь; хозяйство скудное, убогое, у некоторых даже куриц не было, теплицы и парники – в считанных огородах… Мы собирались за два-три года перестроить дом, поставить новую баню, теплый гараж, теплицы под стеклом… Мало что из этого осуществилось… Но тогда мы были полны энергии.

Энергией бурлил и Валерка. Вскоре после переезда устроился скотником, взял корову. По утрам обычно он первым приходил к колодцу, и это говорило о его трудолюбии. Дело в том, что колодец был неглубокий, воду доставали журавлем. За ночь лунка здорово замерзала, и ее приходилось раздалбливать ломиком, свесившись по пояс в колодец. До приезда Валерки долбить приходилось чаще всего нам – другие могли ждать целый день, поглядывая в окна – несут ли воду, можно ли им идти к готовенькой лунке.

Не замечая или не желая замечать эти соседские хитрости, Валерка появлялся у колодца часов в восемь утра, брал ломик. Даже жалко его становилось, и то отец, то я шли ему помогать, хотя иногда воды у нас в этот момент было достаточно.

В начале апреля, только снег сошел, Валерка стал строиться. Заказывал бревна, доски и в свободное от работ на ферме время колотил сараи, стайки; ему приходили помогать братья, коренастые пацаны лет двенадцати-четырнадцати. Звон – настоящая музыка – от вгоняемых в дерево гвоздей разносились тогда по всей округе.

Мы, целые дни проводя в огороде – теплицы ставили, правда, не под стекло, а для целлофана, копали грядки, рассаживали викторию, устраивали парники, – заражались этой бодрой музыкой, работали веселей.

Весной и летом я часто видел Валеркину жену: она оказалась небольшого роста, фигуристой, с длинной черной косой. По городской традиции одевшись в выходное платье, катала ребенка в коляске вдоль по нашей Заозерной, поглядывала по сторонам. И взгляд ее постепенно становился все скучнее, потом – и тоскливее.

Я тоже скучал в деревне, тосковал по городской жизни. Хорошо, что сестра быстро нашла работу в городе – ее приняли в местный драмтеатр (до переезда играла в ТЮЗе, училась заочно в училище культуры), дирекция снимала ей комнату в общежитии; я время от времени наведывался к ней, ночевал, гулял по городу, постепенно приобретал приятелей.

Большинство же деревенских в город выбиралось хорошо если раз в месяц. Не к кому было, да и не на что. Работа тогда еще имелась (совхоз развалился году в девяносто шестом-седьмом), но денег почти не видели. Зарплату или только обещали, или выдавали одним – сгущенкой, другим – мясом, третьим – комбикормом, и происходил обмен: пять банок сгущенки – на мешок комбикорма, десять килограммов мяса – на кубометр обрезных досок… Тем, кто работал в школе, садике, вместо денег вручали специальные талоны, по которым в райцентре можно было приобрести хоть продукты, хоть одежду или уже никому не нужные в то время, вышедшие из моды хрусталь, чешское стекло, ковры. В республике Хакасия, расположенной километрах в семидесяти от нашей деревни, ввели параллельные местные деньги, которыми платили пенсии, пособия, зарплату бюджетникам… Много чего было в те годы. Теперь и не верится, что это было на самом деле, – кажется, фантазии…

Мы решили зарабатывать деньги огородом (для себя держали кур, десятка два кроликов). Посадили редиску, морковку, организовали плантацию виктории. В середине мая редиска (ее мы на ночь накрывали целлофаном, для чего сделали дуги из тальника) поспела, стали вязать ее в пучки, возить на базар в город. Пятьдесят километров в одну сторону… Худо-бедно, но редиску брали. Денег доставало на бензин для «москвича», на самые необходимые продукты, на мои поездки в город – «развеяться»… После редиски пошли виктория, огурцы, помидоры, морковка; кинзу, помню, хорошо покупали шабашники с Кавказа, но мне она не нравилась – терпкий запах ее заливал весь огород, в жару дышать от нее становилось трудно, как маслом каким-то воздух пропитывался.

Валерка же для заработка выбрал животину. Видимо, были у него денежные сбережения, и он купил поросят, гусят; с кормами, благодаря работе на ферме, проблем не возникало. То ли платили ему кормом, то ли подворовывал, но так или иначе часто привозил на телеге мешки.

Как большинство скотников, лошадь Валерка держал у себя. Относился к ней хорошо. По крайней мере, запрягая, не материл, не бил, как другой наш сосед, тоже скотник. Тот каждое утро устраивал в своей ограде целый «радиоспектакль»: «Да стой ты, тварь педальная!.. Стоять, говорю, разорви твою мать!.. Куда ж ты морду воротишь?! Щас зубы повыбью, сволочь тупая!..»

Лето прошло быстро, и начались дожди, все более холодные; растения на огороде вяли, хирели. Теперь главным делом стало не нарастить новое, а, выбрав ясные дни, убрать уже выросшее, просушить, одно – спустить в подпол, другое – посолить, третье – сложить в коробки… Денег за лето мы почти не скопили, и зима предстояла невеселая. Слава богу, родители оформили пенсии.

Было им тогда немного за пятьдесят, но Тува, где мы жили до переезда, в начале девяностых была приравнена к районам Крайнего Севера (хоть и располагается примерно на широтах Киева, Воронежа), и поэтому пенсии оказались не совсем копеечные. Хотя, конечно, хватало их не на многое.

Валеркины, а скорее всего, больше его жены надежды на лето тоже не оправдались, все чаще слышался ее раздраженный голос. Слов было не разобрать – говорила она где-то в глубине двора или в сенках, но интонация была понятна: выговаривала мужу, упрекала.

Конечно, вторая зима в крошечной, низенькой засыпушке мало кому могла понравиться. Некоторые местные, правда, обитали в подобных халупах всю жизнь, но приезжие все-таки пытались скорее построить что-нибудь попросторнее, посветлее.

Мало кому, впрочем, удавалось поставить такой дом, как бы хотелось, – стройматериалы стоили не так уж много, но живые деньги были редкостью. Люди жаловались, что, даже вырастив бычка или свиней, продать их совхозу не удавалось – там предлагали вместо денег обмен на корма, лес, уголь. Цемент же, кирпич, листовое железо покупать нужно было только за наличные.

Находились те, кто вез мясо на рынок; другие искали покупателей на «живой вес», но это было сложно, а для лишенных коммерческой жилки людей – и непосильно. И, конечно, слухи об обманах, о бандитах, маскирующихся под скупщиков, многих пугали.

…Новая весна была не такой радостной, как прошлая. Не стучали молотки в Валеркиной ограде, мы работали на огороде без прежнего энтузиазма, понимая, что, если даже урожай будет охальный, собрать денег на квартиру в городе нам не удастся (цены, несмотря на дороговизну денег, росли бешено – приезжих становилось все больше и больше, а строительство почти не велось). В лучшем случае заработаем столько, чтоб пережить грядущую зиму.

Валерка выезжал по утрам за ворота унылым, вяло потряхивая вожжами. Впереди у него был большой, тяжелый, ничего не изменяющий день.

Зимой мне пришлось увидеть, как работают скотники. Точнее, не как работают, а в каких условиях.

Мы тогда приехали на ферму с отцом за дробленкой – корм курам и кроликам совсем кончился, договорились со скотниками купить два мешка.

Пока отец искал их, я стоял у входа в один из коровников. Он был длинным, темным, едко пахло свежим навозом, мочой, чем-то еще, чем пахнет, когда разделывают свинью (как разделывают коров, я не видел) – теплыми внутренностями как будто. И из этой пахучей полутьмы несся надсадный, испуганно-призывающий рев. Казалось, что коровы умирают.

Появился один из скотников, грязный, усталый, в облепленных коричневой жижей сапогах. Я спросил:

– А что они так ревут? Есть хотят?

– Да телятся, – сморщился мужик, обтер два пальца об изнанку ватника и стал вынимать из пачки сигарету. – Две недели одна за одной. Уши лопнут…

А дня через два я узнал от Валерки, что почти всех новорожденных телят выносят на улицу и замораживают.

Помню, встретились у колодца, и я поинтересовался, как там приплод. Валерка мне и ответил.

– Возиться не хотят, выпаивать, – горестно объяснил. – Выгоды-то никакой – выжил теленок, нет. Вот и морозят… Работал бы я один, оставлял бы, а так… – И спохватился: – Только ты никому не… это… Добро? А то мне, сам понимаешь…

Ясно было, в каком настроении Валерка ездил на ферму – разницы не было, работает он там на совесть или нет. Ни денег, ни уважения, ни перспектив, как говорится… Уже очевидно было тогда, что ферму в нашей деревне вот-вот закроют – в увеличении поголовья стада никто заинтересован не был. Замороженными телятами, как я узнал позже, скотники кормили собак, раздавали родне… Года через два уцелевших сто с небольшим коров перегнали на центральную усадьбу. То ли оставили там на ферме, а вероятнее всего, отправили дальше, в город, на бойню…

А тогда, весной девяносто пятого, хоть и трудно было, но все-таки поддерживала надежда, что еще все наладится, удастся поправить. И такие факты, как умышленное убийство телят, возмущали. Потом уж ничему не стали возмущаться…

Обстоятельства, правда, всячески надежды рушили. В конце мая, только мы посадили в теплицах огурцы, перец, помидоры, именно на наш край деревни обрушился град. Пришла с юго-востока, из степи небольшая, но плотная, словно сбитая, серая туча – и прорвалась. Целлофан не спас – рвали его градины, как бумагу; побило много корней рассады, а гряды с редиской, морковкой, горохом, капустой перемололо, будто вспахали их. И виктории досталось основательно.

Хоть кое-что и удалось подправить, подсадить из той рассады, что первоначально была лишней и осталась в ящиках, но урожая большого ждать уже не приходилось…

У Валерки через неделю после града тоже беда стряслась.

Был он в тот день, наверное, выходной. Лошадь отвел пастись на берег пруда, привязал к дереву.

Берег в том месте был диковатый – стояли чахлые березки, рос тальник, у самой воды – камыш. Почва нельзя сказать что болотистая – так, вечно сырая, и трава от этого росла мягкая, сочная. Коровий молодняк там пастись любил, Валерка лошадь отводил туда часто.

Место это находилось за задами нашего огорода, который был окружен не пряслами, а хоть и щелястым, но все же забором. Работая на грядках, я замечал лошадь меж березок, слышал ее всхрапы. А вечером оказалось, что она утонула. Захлебнулась, точнее.

Поверить в это было сложно. Я потом обследовал тот участок – негде ей было там захлебнуться. Так, трава и грязь под ней. Хотя чего только не бывает… Скорее всего, задушилась лошадь уздечкой или, еще вероятней, отравилась. Кусок хлеба с крысиным ядом нашла и сожрала… Не знаю. Неоспоримым было лишь то, что утром лошадь была живая, а вечером – туша на берегу.

Всем околотком переволокли тушу во двор Валерки. Он, как обычно, старался больше всех, но был растерянным, словно ошпаренным, суетился, дергался туда-сюда, смотрел ошалелым взглядом… Лошадь была совхозная, нестарая, за нее нужно было расплачиваться…

На другое утро возле Валеркиных ворот организовалось нечто вроде прилавка. Стол, безмен, ножи, тазы и баки с мясом, кровяным, темным… Оповещенные жители шли к этому прилавку, выбирали куски, Валерка взвешивал. На вопросы, точно ли лошадь захлебнулась в болотце, заверял:

– Да-да! Фельдшер вскрытие делал…

Люди верили, брали. С мясом было тогда туго… Мы тоже купили килограммов десять, но не для еды, а чтобы как-то помочь Валерке собрать денег за лошадь. Ему нужно было совхозу выплачивать. Конину же потом, брезгуя есть сами, варили Биче.

…Вскоре после этой беды приехала мать Валеркиной жены – как и дочь, в яркой одежде, городская на вид. С неделю вместе с дочерью катала по улице коляску, ходила в бедный деревенский магазинчик, накрасившись, обув туфли на высоких каблуках.

Один раз я ее встретил в магазинчике. Она стояла и смотрела на полупустые полки таким презрительно-брезгливым взглядом, что мне, тоже презирающему деревенскую скудность и убогость, но пытающемуся это скрывать и от себя самого, захотелось язвительно ее спросить: «У вас в Дудинках, наверно, икры завались?»

Наверное, она, мать Валеркиной жены, и сыграла главную роль в том, что их семья распалась. Убедила дочь, что здесь ей ничего не светит, только погубит свою жизнь, дождется старости, так и не выпутавшись из нищеты. И судьбу ребенка сломает… Мать уехала, а у Валерки пошли чуть не ежедневные скандалы. Все лето бушевали, и все громче и отчаяннее звучал голос Валерки.

И однажды я обнаружил, что не вижу больше катающую по улице коляску Валеркину жену и самого Валерку, выезжающего на рассвете на ферму. Потом я встретил его неподалеку от магазина – Валерка шел пьяный, чуть не падал. И как-то жутко-странно выл – наверное, сдавленно, стиснув зубы, рыдал.

Обычно, когда в деревне что-нибудь происходило, появлялись разные слухи о причинах произошедшего. Случай с Валеркой исключением, конечно, не стал. Его долго обсуждали и смаковали, упражняясь в воображении. Одни утверждали, что Валерка стал попивать, и поэтому жена уехала, другие – что наоборот; третьи говорили: Валеркина жена связалась с соседом, бодрым и хозяйственным Мурунком, забеременела от него, а Валерка узнал и выгнал ее; четвертые были уверены, что жена уехала к своему дружку юности – тот якобы был бизнесменом на севере, разбогател, позвал ее… Еще всякие нереально-романтические истории придумывали и передавали друг другу скучающие деревенские жители.

Я же был уверен, что Валеркина жена уехала потому, что не дождалась нормальной жизни. Да и любой бы, кроме, наверное, полусотни старух, появись возможность, сорвался бы отсюда. Здесь жили от безысходности.

А северные города после тяжелых лет, когда, поговаривали, жителей Норильска, Дудинки, Снежногорска будут эвакуировать, снова стали получать продовольствие, топливо, у людей появилась работа. Вот и уехала туда Валеркина жена. Почему без него – непонятно. Нет, понятно, если задуматься: скорее всего, разочаровалась в нем после двух лет в крошечной засыпушке. А может, и он в ней разочаровался. К крестьянскому труду она была не приспособлена, а ведь и посуду помыть без крана с горячей водой – испытание… Еще одну зиму в таких условиях Валеркина жена решила не мучиться. Собрала кой-какие вещи, одела ребенка и села в автобус. Может, в то время, когда Валерка на ферме ворочал вилами коровий навоз…

В ту зиму растаскивалось то, что Валерка успел сделать, скопить. И сам он продавал за копейки, менял на технарь корма, гусей, обрезные доски, инструменты, и соседи старались. Частенько по вечерам, выйдя покурить в огород, я замечал мелькающие тени у Валеркиных ворот, слышал шумок. Кто-то шерстил там.

Валерка бывал теперь или пьяный, или с похмелья. И как раньше он спешил к колодцу, на ферму, на лесопилку, на покос, так теперь торопливо семенил за выпивкой…

Ранней весной, еще снег не сошел, он исчез. Засыпушка стояла темная, неживая… Мы начали узнавать, не случилось ли что с Валеркой. Выяснилось, что он теперь у родителей, а этот домик они продают.

Моя сестра в то время жила хоть и в съемной, но отдельной квартире в городе, работала в театре, я в январе девяносто шестого отправил рукописи своих рассказов в Литературный институт и, как неизлечимо больной верит в новое лекарство, верил, что пройду творческий конкурс, уеду в Москву и все у меня сложится прекрасно. Поэтому к засыпушке мы уже не приценивались…

Когда приехали за вещами на телеге с высокими бортами Валеркины братья, мы вышли спросить о нем. Как, что… Братья поморщились, один ответил коротко:

– Бухает.

Сами они вели себя как маленькие мужчины, деловито таскали в телегу какие-то узлы, табуретки, коробки с посудой… Казалось, что сами никогда пить не будут, вырастут хорошими хозяевами. Но потом, как я узнал, оба спились. Одного поймали на воровстве, избили жестоко, и он стал инвалидом…

В засыпушке вскоре поселился отсидевший зэк – парень лет тридцати, худой, сгорбленный, беззубый. Его так и прозвали – Полтора Зуба.

Как и на что живет Полтора Зуба, никто не ведал. На улице он почти не показывался. Через пару месяцев после его появления почтальонка стала носить ему крошечную пенсию. Соседи шептались, что он туберкулезник и чуть ли не спидоносец.

…В июле я уехал поступать в Литературный институт. Поступил, вскоре женился, родилась дочка, устроился работать в издательство; в журналах стали выходить рассказы, потом повести, более объемистые тексты, которым редакторы давали подзаголовки «Роман»… В деревне я бывал летом, проводил две-три недели.

Жизнь там текла по-прежнему вяло, скучно, убого. Иногда тяжелый полусон прерывался каким-нибудь событием – убийством, пожаром, снежной бурей, которая заметала дорогу так, что два-три дня по ней невозможно было проехать… Не так давно жителей взбудоражило известие – в районной газете заметку прочитали, – что хозяйство бывшего совхоза стало собственностью каких-то предпринимателей, живущих за четыреста километров отсюда, в Красноярске. Одни негодовали: «Крепостное право возвращается!», другие радовались: «Возродимся! Снова зарабатывать будем!»

Но вот прошло с тех пор почти два года, а коровники по-прежнему пусты, не паханные полтора десятка лет поля зарастают акациями. На центральной усадьбе тоже возрождения не наблюдается.

Работы нет. В таких случаях говорят про деревню: люди живут своим хозяйством, огородами. Но в отношении нашей деревни это не совсем так. Скотину держат редкие семьи, огороды у большинства худосочные, бедные – картошка в основном. Картошку и сдают осенью и весной, получают хоть какие-то деньги. Мои родители разводят ремонтантную викторию, которая плодоносит с ранней весны до снега. Правда, работы с ней много: отплодоносившие кусты на следующий год ягод уже не дают, и нужно постоянно их удалять, приживлять усы. Отец целые дни проводит на грядах, а мама ездит на автобусе в город («москвич» наш давно рассыпался), продает ведерко-другое на рынке. В августе виктория у многих вызывает изумление – сезон-то ее недолог: середина июня – начало июля, – и берут и так поесть, и варенье сварить. Опоздавших купить викторию в сезон всегда достаточно.

Приезжать в деревню на летний месяц приятно. Рядом – сосновый бор с грибами, мелкой, не рясной, зато вызревающей уже к началу августа брусникой. По берегам речки Лугавки растет жимолость и смородина, на холмах за деревней – настоящая, сладкая и душистая клубника. Не очень всего этого много, но в охотку походить пособирать можно… Вечерком посидеть с удочкой на пруду, карасей наловить на жареху.

Правда, сама деревня грустна. Дома старые, трухлявые. Заботливые хозяйки подкрашивают ставни и наличники, садят в палисаднике цветы, мужики ремонтируют ворота, подправляют заборы, но все же это не способно повеселить глаз.

Валеркина засыпушка давно необитаема. Полтора Зуба снова сидит – ему пригоняли ворованные машины, а он разбирал их, запчасти продавали, кузова разрезали болгаркой. Но воры попались, вышли и на Полтора Зуба… Окна домишки побиты, штукатурка кое-где отвалилась, оголив желтоватую решетку дранки. Построенные Валеркой сараи за эти годы посерели и теперь почти неотличимы от прочих построек вокруг.

Где сам Валерка, жив ли – я не знаю. Спрашивал у родителей, у соседей – они не знают тоже. Его родных я не встречал; даже Ирина, часто раньше попадавшаяся на глаза то в магазине, то на почте, куда-то пропала. Может, переехали всей семьей? И живут теперь в городе (но это вряд ли) или в каком-нибудь зажиточном, с работой, селе. Еще остались такие в нашем районе… Хочется надеяться. Хотя слухи о Валеркиных братьях рассеивают эту надежду.

…И во время приезда к родителям, и в Москве я часто вспоминаю, как рано утром Валерка спешил за водой, строил сараи, привозил сено, иногда, в свободные минуты, играл у ворот со своим ребенком. Улыбку его вспоминаю, наивные, то с оттенком растерянности, то обиды, то усталого удовлетворения глаза. Жалею, что не познакомился с ним тогда, в девяносто четвертом, поближе, как-то не поддержал, когда его и его семьи жизнь стала рушиться. Но как поддержать? Вообще деревенская жизнь не располагает к дружбе, доверительным разговорам, помощи. Все живут в своих оградах. Даже семья не всегда является единым целым – бывает, что и семьи распадаются на отдельных людей, живущих под одной крышей.

Немало появилось в начале девяностых людей в деревне, попытавшихся зажить в ней крепко и сытно, не боявшихся работы. И кое-кто из местных, поверив, что теперь они хозяева своего благополучия, засучили рукава, а еще больше оказалось таких среди приезжих – вырванных обстоятельствами из города и вынужденных обустраиваться на земле… И те, и другие очень быстро выдохлись, сникли, погрузились в этот тяжелый, обессиливающий полусон, растворились в темной деревенской бедности. Один из таких – парень Валерка. Побегал, попытался, покорячился, постучал молотком – и растворился.

Морская соль

Поначалу это был не поселок, а дорожная станция. Устраивали такие на тракте километрах в тридцати-пятидесяти друг от друга, и старинные, с цепями на клыках «ЗИСы», «ГАЗы», «МАЗы», «КрАЗы» переползали по узкой, с крутыми подъемами и спусками ленточке дороги от одной станции до другой; шофера отдыхали, отсыпались и ползли на своих громоздких, но маломощных машинах дальше… Четыреста километров от одного города до другого, которые сейчас пролетают часов за пять-шесть, тогда, полвека назад, занимали три-четыре дня, а то и больше. Смотря по тому, какая погода, какой груз, есть ли горючее на заправках… Да и редко без поломки обходилось.

На станциях были заежки, чайные, дежурили грейдеры, ремонтные бригады, стояли камнедробилки, чтобы в гололед посыпа́ть дорогу щебнем.

Возле станций селились люди, и постепенно станции превращались в поселки. Иногда крупные, жителей по триста-пятьсот.

Со временем автомобили становились совершеннее, дорогу выравнивали, покрывали асфальтом, и нужда в таком количестве станций стала пропадать. Закрывали их, и уходили люди. На новых картах возле кружочков с названиями появлялась в скобочках пометка «(нежил.)». И вот теперь осталась одна жилая – поселок Арадан.

Расположен он почти посередине тракта: до одного города – без малого двести километров тайги и перевалов, и до другого – двести с лишним километров перевалов, тайги и холмистой степи.

Вытянулся Арадан вдоль трассы в высокогорном ущелье: долгих восходов и закатов здесь не бывает – утром солнце быстро выкатывается из-за одной вершины, а вечером так же быстро закатывается за другую. Склоны гор покрыты хилыми, кривыми лиственницами. Сейчас, в середине сентября, они еще зеленоватые, веселые, но скоро станут рыжими, а потом, когда выпадет снег, будут пепельно-серыми, словно опаленными. Тоскливо тогда на них смотреть. Будет казаться, что весь мир такой – умерший. А оживет ли весной – неизвестно…

Ирина Антоновна, учительница русского языка и литературы, медленно шла к школе по единственной улице Арадана. Это был тот же тракт, благодаря которому возник поселок, но здесь, на этих двух километрах, он именовался «улица Шоссейная». Не будешь же на почтовом конверте писать: такой-то край, такой-то район, поселок Арадан, Федеральная автодорога М54, дом такой-то…

Сейчас, в девятом часу утра, на тракте пусто. Машины пойдут ближе к обеду – одни с юга, другие с севера. Из одного города в другой… Ребятишки после уроков встанут на обочине, наблюдая за пролетающими мимо их поселка грузовиками, легковушками, называя марки автомобилей, иногда, увидев незнакомую, споря, что это – «тойота» какая-нибудь новая или «ниссан»… Так же стояли пацанята и полвека назад, и тридцать лет назад. Иногда замрет старшеклассница, провожая быструю красивую машину, брызжущую бодрой музыкой, и в ее глазах будет такая тоска, что лучше не видеть…

Большинство, окончив школу, уезжают из поселка, находят свое место там, за перевалами, в большом мире. На родине появляются редко. Случается, забирают родителей отсюда, и дом пустеет.

Да, население Арадана постепенно уменьшается. И через несколько десятилетий он наверняка исчезнет. Люди держатся вокруг асфальтового заводика, который пока необходим для подновления тракта. Но изменятся технологии, заводик в конце концов закроется, и народ разъедется…

«Что ж, пусть, но хоть не при мне», – думает с каким-то облегчением Ирина Антоновна.

Она любит этот поселок, этих людей, эти горы, воздух – чистый, таежный, но временами с легкой, приятной даже примесью горячего асфальта. А когда ветер тянет с реки – кажется, задохнешься обилием кислорода, легким становится тесно, хочется вдыхать и вдыхать… Река рядом, на задах поселка. Широкий, но бешеный, в пене, рвущийся по камням вперед Ус. Вечно над ним водяная дымка; даже в самые лютые морозы лед не может сковать его полностью, вода то и дело пробивает полыньи, вырывается на поверхность, создавая ледяные горы, напоминающие башни замка… Несмотря на запреты, пацанята тоже поколение за поколением убегают туда играть в войнушку, в рыцарей…

Заморозки уже били, но до настоящей зимы еще с месяц. Сейчас тепло, в тайге брусника, грибы, на болотах клюква, в логах облепиха, на курумниках кызырган – вкуснейшая ягода, которую больше людей любят змеи: висят на кустах и сосут мякоть, и часто бывает – с одного края куст обирает человек, а на другом хозяйничает гадюка… До позапрошлого года Ирина Антоновна ходила за кызырганом, но теперь не может. В шестьдесят восемь лет тяжело по камням скакать. Спасибо, ученики дарят баночку-другую…

Для школы в семидесятые годы, когда в Арадане жило под тысячу человек, выстроили двухэтажное здание. Но отапливать его оказалось дорого – дровами не натопишь, а уголь привозной, – да и классы стали маленькие, человек по пять-семь, и в начале девяностых школу перевели в одноэтажный длинный бревенчатый дом. Там уютней, теплей. А двухэтажка стоит до сих пор, правда, обобранная до предела – остался один кирпичный скелет. Применения ей, слишком роскошной, не нашли. Всё у них тут упрощается, скукоживается. Тоже, как повсюду, оптимизация.

Ирина Антоновна прошла мимо закусочной «Перевал», навесов простенького рыночка. Под навесами никого – ближе к обеду займут здесь места торговцы целебными травами, грибами и ягодами, медом; если кто спросит, и запрещенные панты продадут, хариуса… «Перевал» же открыт круглосуточно: и ночью может подъехать проголодавшийся, а каждая копейка девочкам из «Перевала» важна. Закрыть грозится закусочную владелец, живущий далеко отсюда, в городе Абакане. Убыточно держать ее, на налоги больше тратится, чем выручки получает.

А готовят девочки вкусно. Пельмени настоящие, котлеты, бывает, из лосятины, борщ, плов. А бигус какой!.. Ирина Антоновна иногда покупает у них что-нибудь на ужин. И чтоб поддержать сотенкой рублей, и чтоб самой не готовить. Одной-то что?..

Давно одна Ирина Антоновна, очень давно… Сорок девять лет назад они приехали сюда с мужем. Выпускники педагогического училища. По распределению, но с удовольствием. Особенно муж радовался – он любил волю, туризм, костер, по рекам на байдарке сплавлялся. Носил узкую бородку, по моде шестидесятых, не выпускал из рук томик рассказов Глеба Горышина, где герои бросали города и укрывались в глуши… Ирина Антоновна была тогда беременна на первых месяцах, могла бы при желании настоять не на таком глухом месте, но решилась ехать, и как-то по-настоящему решилась – как оказалось, навсегда…

Хватило мужа на несколько лет. Сначала молча тосковал, сидел часами на берегу с удочкой, а потом и просто так. Курил и курил. Стал заводить разговоры о том, что жизнь идет, уже к тридцати возраст, надо расти. «Гошке, – кивал на сына, – через пару лет в школу. Чему он тут научится?.. Нет, – спохватывался, – коллектив хороший у нас, но ведь это все равно тайга».

И чем настоятельней он давал понять, что надо переезжать, тем тверже Ирина Антоновна хотела остаться. Непонятно даже из-за чего. Придумывала: из-за природы, из-за учеников, которых, уехав, как бы предаст… Но именно придумывала, головой. А сердце просто знало: нельзя уезжать.

Разрыв с мужем происходил долго и тяжело. Уволившись, вернувшись на их общую родину, на Урал, он несколько раз возвращался, уговаривал, требовал задуматься о будущем сына… В конце концов официально развелись, и он исчез. А потом исчез и подросший Георгий. Окончил восемь классов, поступил в райцентре в училище, но после неполного года учебы (побывал дома раза три за это время) бросил, написал, что едет на какую-то стройку – на какую, не уточнил, – и больше ни слуху ни духу.

Много лет искала его Ирина Антоновна, писала в разные инстанции. Наслушалась и от мужа упреков, и от своих родителей, и от мужниных. А потом словно отрезало ту прежнюю жизнь. Остался этот поселок со школой, «Перевалом», двумя сотнями людей… Даже когда болела, в район не ехала, лечилась сама или фельдшер уколы ставила. Не хотелось видеть другого; телевизор или радио включала раз-два в неделю, не чаще. Знала: ничего там хорошего не увидит. В свободное время читала любимые книги и, как в детстве, словно утопала в этом книжном мире, на много часов забывалась.

Очнувшись, вынырнув, часто ругала себя за слабость, за неправильно прожитую жизнь, за то, что сына упустила… А потом начинала вспоминать – и видела, что было много хорошего, было счастье, особенно в первые годы, да и позже… И после исчезновения Георгия – было.

Такое вот утро, тихое, осеннее… Это ведь счастье – по такому утру неспешно идти в школу, чтобы учить детей, открывать для них новое. И большинство местных, тех, кто остался, чувствуют себя счастливыми. Нет у них здесь таких пьяниц, бичар, каких полно в городах и в деревнях вокруг городов, нет нищих, жалких… Как-то надежно живут, хоть и небогато, зато со смыслом…

А сегодня в школе особенный день. Не по программе будет рассказывать ребятам, не то, что рассказывала в середине сентября все эти годы.

Еще в августе, перед началом учебного года, директор, Ольга Борисовна, сообщила ей:

– Нужно провести уроки о Крыме, о русских писателях, писавших о Крыме. Вы понимаете… О Пушкине, Лермонтове…

– Лермонтов, по-моему, там не был.

– Да? – Ольга Борисовна на мгновение вспыхнула. – Ну, других, там… Там же многие бывали… Чехов?

– Чехов, Цветаева, – кивнула Ирина Антоновна, – Бунин.

– Отлично… Не впрямую желательно, а так… показать, что это часть России, источник вдохновения русских писателей. Понимаете?

– Конечно-конечно! – Ирина Антоновна уже выстраивала в голове урок для пятиклассников, шестиклассников…

– Только попросили «Остров Крым» не упоминать. Вы не читали?

– Нет.

– Ну и хорошо…

И вот сегодня у Ирины Антоновны два урока литературы. Сначала – восьмой класс, потом – пятый. Для восьмого – отрывки из «Бахчисарайского фонтана», лирика Цветаевой и, конечно, «Севастопольские рассказы» Толстого. Но сначала – вступление о значении Крыма в русской литературе.

* * *

Вошла в класс, привычно обвела глазами стены с портретами классиков, парты со стоящими на них стульями… Сняла плащ, повесила на крючок у двери, достала из сумки тетрадь с конспектами уроков, книги с закладками в нужных местах. Открыла одну. Закладкой было отмечено стихотворение Евдокии Ростопчиной о героях Севастополя во время Крымской войны. Ирина Антоновна поневоле зачиталась:

Ура, защитники России!..

Добро пожаловать в Москву!

У ней вы гости дорогие,

Про ваши подвиги святые

Давно уж чтит она молву.

Герои верности и веры, —

Вы, наши чудо-молодцы,

Затмили удалью без меры

Всех древних доблестей примеры,

Все бранной славы образцы.

Что Данциг, Сарагоса, Троя

Пред Севастополем родным?

Нет битв страшней, нет жарче боя…

Дыша в огне, вы гибли стоя

Под славным знаменем своим!..

Да, нужно поменьше говорить от себя, а больше цитировать. Никакие свои слова не сравнятся с художественным словом. А ведь это чудо… По крайней мере на слух:

Двенадцать раз луна менялась,

Луна всходила в небесах, —

А все осада продолжалась,

И поле смерти расширялось

В облитых кровию стенах.

Четыре смены вражьей силы,

Четыре войска там легло, —

И безполезныя могилы

В волнах морских, в степи унылой,

В борьбе безвыходной нашло…

Стали входить ученики, здоровались. Аня Маркова, Денис Мельников, Настя Попова, Дима Губин, Ксюша Кондаурова… Их было пять человек в восьмом классе. В младших есть и по двенадцать – больше стали рожать в последние годы. То ли деньги по материнскому капиталу побуждают, то ли какое-то осознание включилось, что можем вымереть, если так будет продолжаться, как в девяностые…

Вот бы еще одиннадцатилетку восстановить, тогда поселок стал бы по-настоящему полноценным. А так – доучатся до девятого, а потом что? Малая часть устраивается в райцентре или дальше, получает полное среднее; большинство же идут или в ПТУ (теперь они благозвучнее называются – колледжами) или болтаются так, недоучками. Из уехавших возвращаются единицы: почти нечем здесь заняться, негде приложить силы, заработать… А что не жить…

Задребезжал алюминиевый звонок в коридоре. Ирина Антоновна встряхнулась, освобождаясь от ненужных сейчас мыслей, и поднялась. И ученики тут же вскочили. Ирина Антоновна оглядела их, сказала громко и приветливо:

– Здравствуйте, ребята! Садитесь. Начнем урок. – Выждала, когда усядутся, объявила: – Сегодня у нас урок необычный. Отклонимся на время от учебника.

– Блин, а я всю «Повесть о разорении Рязани Батыем» прочитал, – пробурчал с досадой Дима Губин. – Зря, что ли…

– Ну, за два дня не забудешь, а в четверг с тебя и начнем разговор о «Повести». Я твое желание запомню, Дима, даже пометку в журнале сделаю.

Губин втянул голову в плечи, остальные ученики коротко посмеялись.

– Так, а сейчас поговорим о том влиянии, которое оказали Крым, крымская земля на творчество русских писателей. Многих поколений русских писателей, начиная с Пушкина и до нашего времени… О Крыме писали такие выдающиеся, великие писатели и поэты, как Лев Толстой и Чехов, Бунин и Цветаева, Александр Грин и Горький, Максимилиан Волошин и Юлия Друнина, замечательная поэтесса военного поколения…

Ирина Антоновна сделала паузу… Нужно было объяснить, почему она решила поговорить на эту тему.

– Вы, конечно, знаете, что Крым вновь стал частью России. Когда-то, шестьдесят лет назад, он был включен в состав Украины, и в то время этому не придали значения: тогда Россия и Украина были частью одного государства – Советского Союза. Но потом произошел… Произошел распад, и Крым стал заграницей. Но эта земля, этот полуостров с восемнадцатого века был частью именно России… – «Нет, надо про более раннее сказать». – Вообще Русь и Крым были связаны с древнейших времен. Из уроков истории вы, наверное, знаете, но я напомню. В Крыму жил просветитель Кирилл, один из создателей кириллицы, прообраза нашего алфавита, здесь принял крещение князь Владимир. Часть Крыма входила в состав Тмутараканского княжества – самого южного русского княжества… На полуострове останавливался по пути из Индии тверской путешественник Афанасий Никитин… Крым стремились присоединить к России Иван Грозный, царевна Софья, Петр Первый. И это удалось только Екатерине Великой…

Снова пауза. Теперь – о том, что влекло писателей, поэтов в Крым.

– Природа Крыма поразительно красива, здесь находятся уникальные творения архитектуры, здесь удивительно целебный климат. Полуостров омывает теплое и чистое Черное море. Во многом благодаря этому сюда приезжали многие русские литераторы, которые воспевали его в своих прекрасных произведениях, а Лев Николаевич Толстой, например, описал в «Севастопольских рассказах» героизм защитников Севастополя во время Крымской войны. И сегодня мы с вами познакомимся с некоторыми из этих произведений.

– А вы-то сами там были? – спросил Денис Мельников; нехорошо спросил, как-то с вызовом.

Ирина Антоновна на мгновение оторопела. Потом кашлянула, сказала:

– Нет, Денис, не бывала. Но в этом ли дело?

– Ну а как… Может, его вообще нет на самом деле.

Ксюша Кондаурова, девочка обычно тихая, старающаяся быть незаметной, хихикнула.

– Интересная логика… – Ирина Антоновна прошлась перед доской – искала сильный ответ. – По-твоему, на уроке географии нельзя рассказывать, скажем, об Африке, не побывав в Африке? А биологию не стоит преподавать, не увидев всех зверей, все растения? Да, Денис?

Денис молчал, смотрел на обложку учебника литературы.

– Чтобы поговорить о Крыме, достаточно знать, что он вдохновил писателей, художников на прекраснейшие произведения искусства. Он стал неотъемлемой частью русской культуры. Там чтут память Пушкина, Паустовского, Максимилиана Волошина, Александра Грина. Не так давно, я читала, в Феодосии открыли музей Марины Цветаевой… Кстати, кто-то читал «Алые паруса» Грина?

Тишина. Лишь Настя Попова через какое-то время несмело сказала:

– Я фильм видела.

– Фильм замечательный. Но с книгой даже он не сравнится. Обязательно прочитайте, ребята. У нас в школьной библиотеке она есть. Можете и у меня взять на время… Итак, поговорим о Крыме в произведениях наших писателей.

– Ирина Антоновна, – не унимался Мельников, – а зачем нам это все-таки? Давайте по программе. Димка, вон, подготовился.

Ирина Антоновна редко сталкивалась с подобным. Обычно ученики вели себя тихо, с дисциплиной в их маленькой школе проблем почти не возникало. И Ирина Антоновна стала сердиться.

– А почему, Денис, – сделала голос сухим и строгим, – почему ты так против разговора о Крыме?

– А зачем? Что нам это даст вообще?.. Мы тут и скиснем, в этой дыре.

– Что? – Ирина Антоновна опешила. – Почему это скиснете? Как так можно говорить, Денис! Учитесь хорошо, и перед вами будут открыты все двери… И наш Арадан – это не дыра, кстати сказать. Знаете, что это слово означает?

Ребята помотали головами – «нет, не знаем».

– А означает оно «великий, могучий, большой». Название «Арадан» очень распространено в тюрко– язычном мире. В Иране, например, есть селение Арадан. Там родился предыдущий президент этой страны – не очень хороший человек, но тем не менее… И еще писатель Толкиен в своей саге упоминает «Арадан». – Об этом несколько лет назад ей сказала одна из учениц, и Ирина Антоновна запомнила. – Поэтому никакая мы не дыра, а наоборот… – она улыбнулась и постаралась придать своему голосу шутливость: нужно было снять напряжение. – Мы живем на высоте почти двух тысяч метров над уровнем моря! Мы жители уникального населенного пункта в крае… Так, а сейчас вернемся к нашей теме, и начнем мы с Александра Сергеевича Пушкина. Он побывал в Крыму двадцатилетним молодым человеком, во время Южной ссылки. Крыму, или, как его называли раньше, Тавриде, Пушкин посвятил немало лирических стихотворений, поэму «Бахчисарайский фонтан». Именно там Александр Сергеевич задумал роман в стихах «Евгений Онегин». В конце жизни он вспоминал: «Там колыбель моего Онегина…»

Урок удался. Ребята, поначалу расслабленные выходками Дениса Мельникова, включились, увлеклись, их глаза заблестели. И даже Денис растерял свой скепсис, его душа сдалась…

Потом было два урока русского языка в шестом и седьмом классах, потом – литература в пятом. С пятиклассниками было легко: очень доверчивые, жадно впитывающие всё хорошее, светлое, прекрасное… Плохо, что и грязи в них вливается достаточно, особенно через телевизор…

По пути домой Ирина Антоновна заглянула в закусочную, купила две порции бигуса. Поужинает… Девочки-поварихи были невеселые: опять почти никто не останавливался, а наготовлено много. Придется самим есть, и не забесплатно, конечно. Покупать свое же…

Только вышла из «Перевала» – столкнулась с Олесей, диспетчером с заправки. Давней ученицей.

– Здравствуйте, Ирина Антоновна, – сказала Олеся торопливо. – Как ваше здоровье?

– Да так, Олесенька, ноги ломит. – Ноги действительно болели. – Наверно, к непогоде.

– Обещают снег… А вы знаете, что сегодня у меня приключилось?.. Сижу, подъезжает «жигуленок». Суется человек в окошечко: «У меня бумажных нет при себе, возьмите вот это. Срочно заправиться надо». И показывает монету, два рубля, в таком… в целлофан заклеена. «Это, – говорит, – редкая монета, две тысячи третьего года. Она десять тысяч стоит. Срочно надо заправиться, а денег нет». Представляете? И так напористо, что пришлось участковым пугать. «Сейчас участкового вызову, – говорю, – пускай разбирается с вашей монетой». Ну, этот заматерился и уехал.

Где-то когда-то Ирина Антоновна слышала, что некоторые обычные вроде монеты стоят гораздо больше номинала. Отчеканенные малым тиражом, с браком… Но говорить об этом Олесе не стала – не надо ей засорять голову лишней информацией. Начнет еще каждую монету изучать, искать ценную… Да и сил для объяснений не было. Устала. Согласно покачала головой:

– Да-а, мошенников нынче полно. Будь внимательней, Олеся.

– Спасибо! Я побегу…

* * *

Ирина Антоновна давно приучила себя не думать о постороннем на работе. И потому вопрос Дениса, бывала она в Крыму или нет, на несколько часов забылся. А теперь вернулся и заставил размышлять… Конечно, она правильно ему ответила, что учителю географии не обязательно побывать в Африке, а учителю биологии – увидеть своими глазами строение всех животных, чтобы о них рассказывать. Но все-таки… Все-таки…

А что бы и не съездить в Крым? До краевого центра – пятьсот километров с небольшим. А там наверняка есть прямой рейс… На неделю… Увидеть дом-музей Чехова, домик Грина, Паустовского, «Ласточкино гнездо», картины Айвазовского… Вдохнуть тот воздух.

Надо с директором, с Ольгой Борисовной, поговорить. Может, узнает насчет путевки. Как старейшему учителю… и сколько лет в профсоюзе состояла… А нет, так у нее есть сбережения. На поездку может себе позволить потратиться. Не сто же тысяч неделя в Крыму стоит… Тем более если не в сезон поехать. Взять и на осенние каникулы…

Хорошо бы с ребятами отправиться на следующее лето. Пусть увидят, какая страна большая и разная… Было время, она возила учеников в бывший уездный город, а нынче – один из ближайших райцентров. Старинный по здешним меркам, с двухсотлетней историей. Там театр, большой краеведческий музей, музей декабристов, единственная уцелевшая в округе церковь… Ходили на дневные спектакли для детей, на экскурсии в музеи, заходили в церковь, в библиотеку, находящуюся напротив церкви в красивом здании. И Ирина Антоновна замечала, как это всё облагораживает ребят… В городе почти все они бывали довольно часто, но как – по магазинам, в поликлинику, в парк на каруселях покататься. А здесь видели город другим… На обратном пути в автобусе было тихо-тихо и прямо ощущалась происходящая в каждом из маленьких людей духовная работа…

Давно эти поездки прекратились – автобус стало заказывать тяжело и дорого, да и со здоровьем у Ирины Антоновны было уже неважно… Целый день на ногах не выдержать…

Пришла домой. Прохладно. Включила обогреватель. Посидела в кресле, глядя на закрывавшие две стены в большой комнате стеллажи с книгами. В спальне – тоже стеллаж. Это еще муж сделал из струганых досок, намертво приколотил здоровенными гвоздями к бревнам сруба… В первое время на стеллажах вместо книг лежало белье, стояли вазочки, банки с нитками, пуговицами, утюг, еще разные нужные в быту вещи. А теперь – сплошь книги. Плотно, одна к другой. Из каждой поездки в райцентровское село, в город Ирина Антоновна привозила одну, две, пять книг.

Она завещала свою библиотеку школе, и директор растрогалась до слез, долго благодарила. Но где их там разместят? Места не так уж много. Хочется помечтать о том, что после ее смерти эти полдома – две комнаты и кухню – превратят в библиотеку, но не стоит. Не стоит баюкать себя мечтами…

Ноги ломило так, что хотелось тереть их, чесать… Поднялась медленно, добралась до кухни, включила электрочайник, достала из шкафа пакет с морской солью. Высыпая ее, рыжеватую, в таз, прочитала не замеченную раньше надпись на упаковке: «Изготовлено из солей Верхнекамского месторождения».

«Какое там море?» – удивилась Ирина Антоновна. Ответ нашла тут же, на упаковке: «Живая сила природных кристаллов Древнего моря».

Ну да, могло быть там, в верховьях Камы, море. В древности, как доказывают ученые, большая часть суши была покрыта водой…

Налила в таз нагревшейся воды из чайника, размешала соль ложкой. На дне осталось несколько крошечных камешков. Их приятно чувствовать подошвами… Отнесла таз в комнату, поставила перед креслом.

Сняла носки, теплые колготки, уселась, медленно опустила ноги в горячую воду. Выдохнула со стоном… Нет, хорошо. Морская соль всегда помогает, разгоняет кровь, успокаивает суставы…

Что ж, вполне можно попробовать… Тем более сейчас, когда про Крым много говорят, даже чуть не насильно посылают туда людей в санатории… Свозить ребят, Дениса Мельникова, чтоб убедился… Каких, действительно, граждан страны можно воспитать, если они видят только этот клочок земли? Прекрасный, но все равно – клочок. И телевизор не поможет: по сути, они не воспринимают происходящее на экране как реальную жизнь. Им что мультик, что документальный фильм…

И на первый взгляд механически, а на самом деле – чтоб утвердиться в этой своей мысли, Ирина Антоновна взяла с этажерки пульт, включила громоздкий, но еще не старый – лет десять ему – Daewoo.

Экран еще был черный, а звук уже пошел. Быстрый, звонкий голос молодой журналистки:

– Необычная акция прошла сегодня в одной из московских гимназий. Ученики провели благотворительную ярмарку, чтобы собрать деньги для лечения своего товарища… – Журналистка пятилась по школьному коридору, глядя в камеру. – Девятиклассник Саша Куликовских сейчас почти полностью парализован. Всё началось весной с обыкновенной мальчишеской травмы, но после операции произошло заражение крови. Сепсис привел к поражению мозга и гибели большого количества клеток. Но клетки мозга имеют способность восстанавливаться, поэтому надежда есть. Для лечения в Германии, а именно там готовы Саше помочь, нужно одиннадцать миллионов рублей. Родителям Саши удалось собрать один миллион с небольшим…

Журналистка вошла в актовый зал, заставленный столами. На столах – пирожки, яблоки, стеклянные банки с вареньем, корзинки, поделки. За столами – дети, зазывающие:

– Покупайте, покупайте! Саше нужна помощь!

– К поиску денег подключились учащиеся школы, – снова заговорила журналистка. – Они организовали благотворительную ярмарку. Кто-то принес выращенные на дачах фрукты и овощи, кто-то – глиняные фигурки, сделанные своими руками. Милена Гурова со своей мамой-дизайнером изготовили вот такие симпатичные закладки для книг, – журналистка взяла в руки пестрые полоски бумаги. – Одна закладка стоит сто рублей. Не так уж много, когда речь идет о спасении жизни. – Она не глядя вынула из кармана сторублевую бумажку, положила на стол, пошла дальше. – Второго октября здесь же, в гимназии, состоятся благотворительный концерт и еще одна ярмарка. Помочь Саше можно и в социальных сетях. Достаточно набрать в поисковике: «Спасите Сашу Куликовских».

Ирина Антоновна нажала красную кнопку на пульте. Экран погас, звук исчез. Море, дома-музеи, «Ласточкино гнездо» снова оказались далекими, почти не существующими… Вода в тазу остыла, ногам стало зябко.

До́ма

В отличие от староверов, таежников пахари селились в местах не укромных, не богатых лесом и зверем, а на просторе. Чтоб было где хлеб растить, скотину нагуливать.

В таком-то месте, не слишком живописном, но удобном – в широкой долине меж двух горных хребтов – возникло село Туранское, нынешний город Туран.

У пролетающих мимо по трассе городок этот не вызывает интереса. Так, скопление домишек, жидкие деревца. Летом – палящее солнце, зимой – чад от печей, пепельный снег… Да, интереса не возникало, а вот сожаление появлялось: как же тоскливо здесь людям живется…

Конечно, если ничего не делать, живется тоскливо. Самой природой место создано для труда, а не для праздности.

В последние годы Анна Семеновна Верясова все чаще пыталась представить, что почувствовали, увидев долину, те первые пять семей, с которых в 1885 году начался их Туран. Русское поселение за тогдашней границей России.

Конечно, пришли сюда не наобум: бывали в долине казаки и купцы, что-то рассказывали, наверно, тувинцы-кочевники, китайские пограничные офицеры, пойманные бугровщики – разорители древних могил, староверы-разведчики, искавшие укромные места для переселения…

Да, пришли первые семьи, представляя, что́ здесь за земля, и все же… В архивах двух ближайших городов – Кызыле и Минусинске – Анна Семеновна читала документы об основании Турана; находила кое-что в книгах по истории Тувы и юга Красноярского края, но цифры, значительные события, записанные сухим, протокольным слогом, не помогали нарисовать картину, догадаться о чувствах.

Они, те люди, не вели дневников, не писали писем. Они трудились с восхода до ночи, рожали детей, расширяли пашни, увеличивали стада коров, гурты овец. Обживали этот дикий, безлюдный клок земли меж двух хребтов, делали его родиной для будущих поколений.

Возвращаясь из-за Саян, Анна Семеновна всегда начинала волноваться, когда машина спускалась с перевала Нолёвка. Дорога извивалась, петляла, по ее обочинам торчали тонкие кривые лиственницы. Сначала их было много, они покрывали все склоны и ущелья, но вот, сначала на секунду-другую – и разглядеть ничего не успеваешь, – сквозь стволы и ветки начинала пробиваться бесконечная, неохватная взглядом даль.

Машина ныряла в очередной лог и погружалась летом – в зеленое море, зимой – в бело-серое: снег, голые деревья… Новый подъем, сердитое урчанье мотора, надсадное переключенье скоростей, и вот машина выбирается на последнюю гору перевала, и эта необъятная даль впереди и внизу ударяет в глаза, приковывает к себе.

Водители часто останавливаются в карманах дороги, дают пассажирам полюбоваться этим не совсем земным пейзажем. Степь, но не ровная, плоская, а морщинистая, с каменистыми, похожими на курганы холмами; может быть, это и есть курганы – дальше в степи есть Долина царей, где археологи нашли ценнейшие сокровища…

Крошечные колки во впадинах; прямая нить дороги, разрезающая долину, спички телеграфных столбов. И вдалеке – прямоугольник из дворов и домов – городок Туран.

Но главное, что заставляет смотреть и смотреть, – воздух. Он всегда там, внизу, будто дрожит, шевелится. И в мороз, и в зной. И держится таинственное, скрывающее пространство беловатое марево…

Анна Семеновна все старается представить, какими глазами смотрели на эту долину первые переселенцы, что́ думали, стоя здесь, на перевале. Были ли уверены, что обретут долгожданную свободу – свободу быть вольными хозяевами, или содрогались от страха вероятной гибели на чужой, нероссийской земле?

Долгие недели со скудными пожитками, инструментом, сохами двигались они сюда из переполненной Минусинской котловины, миновали занятые, поделенные до них равнины вокруг Каратузской станицы, удобицы вдоль реки Ус, преодолевали бешеные горные потоки, карабкались по вьючным тропам на крутяки и осторожно спускались в темные ущелья. И вот добрались. И осели здесь. Приволокли из тайги бревна и срубили избы, огородили дворы крепкими, надежными, как частокол, заплотами. Так возникла деревенька, которую по названию протекавшей рядом речки, Турану, назвали Туранской.

Следом покатились новые волны переселенцев. Строились новые дома. Появилась церковь, и деревенька превратилась в село. Открылась школа, приехал врач.

Когда свободной земли вокруг Турана не стало, в десяти километрах от него возникло второе русское в этих краях поселение – Уюк.

Население Турана и Уюка умножалось чуть ли не ежегодно – безземельные крестьяне, гонимые староверы, разные бесприютные люди выплевывались тогда из России щедро. Перебравшись через Саяны, подкупив местных тувинских князьков-нойонов, они занимали пустующие десятины. Еще до принятия Россией Урянхая, будущей Тувы, под протекторат появились Макеевка, Знаменка, Грязнуха, Бояровка, Медведевка, Федоровка, Даниловка, Атамановка, Верхне-Никольское, Нижне-Никольское, Березовка, Сосновка… Сразу после протектората в 1914 году на месте слияния Большого и Малого Енисеев был основан Белоцарск – административная столица Урянхая, – переименованный позже в Кызыл…

Теперь почти у всех этих поселений тувинские названия, да и русских там почти не осталось. В начале девяностых внуки и правнуки переселенцев покатились в обратную сторону – через Саяны на север, в нынешний Красноярский край, в Хакасию, а оттуда дальше, на запад, в основном в крупные города: Новосибирск, Томск, Екатеринбург, Петербург, Москву… Разъехались, распылились по огромной стране – да и по миру, забывают слова, которые существуют лишь здесь, на стыке тюркского, русского и монгольского миров, обычаи, теряют связи, перерождаются. Еще десяток-другой лет – и, вполне возможно, исчезнет понятие «русские Тувы», как уже почти что исчезли «русские Чечни», «русские Дагестана», «русские Кабарды и Балкарии». Русский мир снова скукоживается, как невыделанная шкура на печке…

* * *

Анна Семеновна Верясова родилась и почти всю жизнь, с перерывом в несколько лет, прожила в Туране.

После школы поступила на химический факультет Иркутского университета – очень хотелось заниматься сложной, настоящей наукой. На каникулы приезжала домой, томилась недели в родном скучном, одноэтажном городишке. Десять минут в любую сторону от дома – и вот она, степь, колючий ковыль, горы сторожат, чтоб не сбежала.

Окончив университет, в науку не попала, почти четыре года проработала в Красноярске на каучуковом заводе, а потом уволилась и вернулась в Туран.

Здесь пригодился не диплом химика, а опыт участия в студенческой театральной студии. Анну выбрали художественным руководителем существовавшего лишь на бумаге Народного театра.

Она принялась за дело с усмешкой, слабо веря, что может получиться что-то стоящее. Скорее от какой-то безысходности и обиды на судьбу согласилась.

И вдруг – да нет, не вдруг, просто, наверное, юность с ее тягой к большому, далекому, кончилась – Анне открылось, что в их забытом богом Туране полно интересных, талантливых людей. Не только одаренных от природы актеров, но и умных зрителей. Какие обсуждения происходили! Хоть в журнале «Театр» печатай.

Во время обсуждений Анна познакомилась с Павлом Верясовым, недавно приехавшим в городок учителем географии. Павел стал ее мужем, родилось трое детей…

Со спектаклями театр объездил всю республику, участвовал во многих фестивалях. Даже специалисты не верили, что играют обычные трактористы, доярки, дорожники, военком, нянечка из детсада, а режиссер – химик по образованию…

Анна с детства жила в несколько другом мире, чем большинство туранцев. Слегка в стороне.

Она была правнучкой Григория Петровича Сапронова, минусинского купца, который в восемьдесят пятом году девятнадцатого века получил разрешение организовать на месте нынешнего Турана факторию, вокруг которой и поселились те первые крестьянские семьи.

После того как Григорий Сапронов состарился и перестал выезжать из Минусинска, управлять факторией – тогда уже двухэтажным «торговым домом» – стал дед Анны Семеновны Игнатий. Было это перед революцией.

Он, как и его брат, Дмитрий, будучи купцом, увлекался марксизмом, симпатизировал социал-демократам, а потом и большевикам. В партию, правда, Игнатий Григорьевич не вступил, в отличие от брата, и это, может быть, уберегло его от репрессий тридцатых годов. Дмитрий же, комиссар партизанского отряда, а затем партийный работник, был расстрелян и лежал теперь в братской могиле на территории Донского монастыря в Москве…

Власть во время Гражданской войны менялась в Минусинске и Урянхае многократно. Игнатий Григорьевич несколько раз был на грани смерти: переболел тифом в тюрьме, его зверски избивали и колчаковцы, и земляки-казаки, да и красные как-то раз чуть не поставили к стенке, приняв из-за пенсне за буржуя… Он не остервенился, призывал и тех и других не проливать кровь понапрасну. Спас немало людей, например прятавшегося в Уюке колчаковского полковника Янчевецкого – будущего писателя Василия Яна, художника Григория Гуркина, алтайца, которого вихрь войны забросил в Туву.

В Туране родилась Мария, младшая дочь Игнатия Григорьевича, мама Анны. Когда ее отца в тридцать пятом году высылали из Тувинской Народной Республики, независимости которой он сам сильно поспособствовал, но позже сделался неудобен, Мария осталась здесь – только-только вышла замуж за члена сельхозартели «Красный пахарь» Семена Васильева.

Игнатий Григорьевич поселился под Москвой, мечтал вернуться в Сибирь, но не получилось – до самой смерти (в начале пятидесятых) находился под необъявленным, но строгим домашним арестом.

Отца Анна не помнила. Когда появилась на свет, третьим и последним ребенком, в сорок четвертом году, Семен Васильев уже был убит где-то на западе Белоруссии… Долго его берегли местные начальники – был отличным работником, знал трактор до винтика, – но в конце концов он все же добился отправки на фронт. И очень быстро пришла на него похоронка.

В родовом доме Сапроновых еще в двадцать третьем году был организован Дом крестьянина; дед, говорили, не сопротивлялся, то ли с искренней радостью, то ли с показной перебрался с семьей в избу, где раньше жили работники… После отъезда деда с бабушкой и почти всего семейства и эту избу Сапроновы потеряли.

Но кое-какая фамильная мебель, посуда, дорогие сердцу мелочи у Марии сохранились. Одно – в качестве приданого, другое передали родители. И тесную, с низким потолком избенку Васильевых эти вещи – абажур, фотокарточки в рамках, резной буфет, кофемолка, венский стул – делали почти городским жильем. Наверное, они, да и купеческие корни еще в раннем возрасте повлияли на самоощущение Анны – она получилась не деревенской, вырастая, по сути, в деревне, а городской; занимаясь крестьянским трудом, душой жила чем-то иным. И в итоге стала одной из очень немногих в их избяном, огородном Туране интеллигенток.

* * *

Чем сильнее опутывала ее немощью, болезнями старость, тем чаще Анна Семеновна вспоминала детство. Там, в воспоминаниях, чаще всего появлялись бабушка и дедушка – родители отца. Агриппина Даниловна и Максим Макарович. Может, потому что она была младшей из внучат, никогда не знала родного отца, они были с ней особенно ласковы… Мама много работала, часто и подолгу ездила по району, и лет до десяти Анна видела ее урывками, успевала от нее отвыкать. А бабушка с дедом всегда были рядом…

Вот она, лет четырех, не больше, лежит в кровати. Дрожит. Холод щиплет ее, кусает. На дворе, наверное, страшный мороз – окна все заросли бугристым льдом. Бабушка приложила к боку большой, на полкухни, печи одеяло. «Счас, ласточка, – приговаривает, – счас хорошо-о те будет». Торопливо переставляя толстые, опухшие ноги, подходит с одеялом к кровати и заворачивает, как пеленает, Аню. И становится ей настолько приятно, уютно, спокойно, что она засыпает мгновенно. Как в теплое масло ныряет…

И снова бабушка. Заваривает пахучий чай на смородиновых листах в высокой фарфоровой чашке… Ане не нравится вкус этого чая – ей вообще пока не нравится чай, он для нее горький и вяжущий, – но этот запах… Она дышит им и не может надышаться… И еще – дымок углей в самоваре. Настоящем самоваре, вскипятить воду в котором была целая история…

А это деда – длинный, костистый, с окладистой бородой и мохнатыми ушами. Сидит на низенькой табуретке, зашивает кривой иглой лопнувшую кожу на сапоге. Зашивает, приговаривает, будто заклиная обувь: «Ишо послужут… чего ж… добрые ишо… послу-ужут». Да, тогда и обувь, и одежда, и все остальное служило долго. А теперь говорят: легче новое купить, чем с ремонтом возиться. Это относится и к сандаликам каким-нибудь, и к автомобилям…

А вот уже школа. Класс второй или третий. Что-то нашло на ребят, и они на уроке вели себя очень плохо, будто сбесились. Учительница пообещала вечером обойти родителей и всё рассказать. И как дружно ребятишки безобразничали, так дружно и струсили. И решили уйти. Далеко, в пустующий балок на полях. Поселиться там – печка есть, на ней трактористы себе кашу варили; будут зайцев ловить, ими питаться… Никто не отказался, все пошли. И поздняя осень не испугала.

По дороге собрали по карманам копейки, купили две булки хлеба.

Прошагали километров пять, устали – у каждого сумка с учебниками, – замерзли, проголодались. Съели хлеб – жажда напала; увидели, что начинает темнеть, и повернули обратно.

Еще задолго до первых домов заметили мечущиеся по степи огни, услышали топот копыт по мерзлой земле… К ним подскакали: «Вот вы, субчики! Все целы? А?» – «Все», – хмуро, видно, поняв, что наказания не миновать не только за баловство в школе, но и за неудавшийся побег, отозвался заводила класса Кешка Килин. «Слава богу, – выдохнул один из верховых. – По домам быс-стро!»

В начале своей улицы Аня столкнулась с мамой. В бледном свете окон неспящих изб увидела, как за мгновение несколько раз успело измениться выражение маминого лица: тревога, радостный испуг, растерянность, обида, гнев…

«Мамочка, – Аня ткнулась ей в живот, – я никогда больше… Я всегда с тобой буду».

Всегда, не всегда, но маму она не бросила. И сейчас они рядом: раз в неделю, не реже, Анна Семеновна приходит на кладбище, прибирает могилки родных, сидит на лавочке возле маминой. Читает три простых, но таких дорогих слова – «Васильева Мария Игнатьевна», – отнимает и отнимает от правой даты левую. Все время получается всего сорок семь лет.

Уже почти на четверть века Анна Семеновна старше своей мамы, но сейчас, здесь чувствует себя беспомощной, несмышленой, еще и не начавшей всерьез жить, но и уже какой-то обессилевшей девочкой.

* * *

Нет – было, было. Много было всего. И есть. Главное, дети есть – трое, пятеро внуков. И все рядом, не разбежались. И любимое дело дает силы: Анна Семеновна – директор музея.

Пришла туда – в то время филиал республиканского – простой сотрудницей. После руководства Народным театром это было очевидное добровольное понижение, но театр хирел, и ничем положение исправить не удавалось. Равнодушнее стали люди как-то моментом, попрятались за своими воротами. Ни на собрания не вытащить, ни на праздник, ни на поминки. Да и понятно: у большинства телевизор появился – великая сила. Омут. В телевизор таращась, можно всю жизнь прожить. Не прожить, а продремать, наблюдая за чужими жизнями…

Сколько раз накануне спектакля Анна Семеновна бегала по дворам, звала, уговаривала. В ответ: «Постараемся, постараемся». А зал их большого, современного Дома культуры «Колос» в итоге пустой… Анна Семеновна написала статью «Для кого играем?» в республиканскую газету – крик отчаяния, а не статью. И никакого результата. Ну, и уволилась.

В музей, конечно, тоже не ломились. Но посетители – это лишь одна сторона, а другая, может, и главная, – научная работа.

Тогда, в начале восьмидесятых, хотя и еле заметно, почти неощутимо, что-то дрогнуло в идеологическом монолите. И шло это от простых людей, в первую очередь от стариков.

Вдруг оказалось, что не все в Гражданскую войну были красными, не всех перевоспитали почти семьдесят лет советской власти. Дети и внуки зажиточных туранцев стали вспоминать с обидой, какие стада были до революции у их семей, мельницы на реке, пашни, усадьбы… Старик Глушаков выползал на лавку у калитки в дырявой от ветхости казачьей фуражке и с георгиевским крестом на пиджаке.

Председатель сельсовета, когда увидел, глаза чуть не потерял, от гнева затопал ногами: «Дед! Ты чего это нацепил?!» И уже ринулся было срывать орден, а Глушаков выхватил из-под зада журнал и ткнул черным ногтем в фотографию: «Гля-ка, ваш маршал Буденный с крестами. А мне чё, нельзя?»

На фотографии Буденный, в маршальском мундире, держал в руках френч с наградами царских времен, а на них уважительно смотрели советские солдатики. Фотографию сопровождала статья с названием «Героическая эстафета поколений».

Председатель отступил, произнес бесполезную уже угрозу: «Значит, наш Буденный? Не твой, значит… Добро, запомним».

Но ничего Глушакову не сделали – какой спрос с почти девяностолетнего старика? А вот пример его оказался заразительным: тут же и вполне еще молодые мужики открыли, что они из казаков, принялись отращивать усы, учиться как следует держаться в седле, джигитовать… В избах появились красные углы, пошел шелест пожеланий неизвестно кому, что надо бы церковь поставить. «Была святого Иннокентия церква. Сожгли коммунисты». И в слове «коммунисты» слышалась неприкрытая враждебность, будто в родне шелестящих не было коммунистов, советских активистов, сами они в большинстве своем не состояли в молодости в комсомоле.

Приезжавшие из-за Саян сообщали, что на берегу Уса – напротив скалы Сахарная Голова – появились букеты цветов и даже венки. Все знали, что на этой скале во время Гражданской войны был уничтожен отряд казаков и добровольцев, пытавшихся остановить армию красных партизан, шедших с севера в Урянхай. Красные окружили отряд; те, кто решил не сдаваться в плен – понимали, что их ждет, – прыгали в Ус и, конечно, разбивались в мелкой каменистой реке…

Изменилось тогда, в начале восьмидесятых, отношение и к Анне Семеновне. Одни смотрели на нее волком как на внучку большевиков, другие – с почтением, тоже как на внучку, но купцов, до поры до времени хозяев этих мест.

Несколько раз подходил старый тувинец Чеспей-оол, который когда-то – подростком – был чабаном у Игнатия Григорьевича. Гонял по степи овец… Прихватывая Анну Семеновну за локоть, Чеспей сипел остатками связок: «Мы тогда-то с Игнатяй Григорычи всё золот прятали. В этом, пещере там, – махал свободной рукой на горы. – Многа золот прятали. Многа было. Забрать нада. Пора стала».

Анна отшатывалась от него, как от сумасшедшего. Лишь много позже – когда Чеспей умер – раскаялась, что не выслушала нормально. Если правда про золото, то сколько экспонатов в музее могло прибавиться. Пусть не в их – для этого охрану нужно усиливать, – но в республиканском… Хотя вряд ли дедушка что-то прятал, не такой он был человек. А с другой стороны… Ни в чем Анна Семеновна не стала уверенной, наблюдая за знакомыми с детства земляками.

Все эти перемены в людях удивляли и пугали ее, тогдашнюю молодую, но уже пожившую женщину. Ничего подобного в пятидесятые, шестидесятые, семидесятые годы не было. Или же надежно скрывалось. Может, все эти долгие десятилетия собирались тот же Глушаков и его сверстники где-нибудь за баней и ждали, когда старая власть вернется; может быть, и готовились…

Работа в музее, изучение минусинских, кызылских архивов многое ей не то чтобы объяснили, а открыли. Узнала она, как страшно было жить в то время – после революции, как тяжело было выбрать правильную сторону, чтобы попросту уцелеть. А ведь немало появилось идейных. И с той, и с другой стороны. И у той, и у другой стороны была своя правда. И бились насмерть.

Анна Семеновна решила: если не защищать, то говорить об этих двух правдах, будущим поколениям показать людей, отстаивавших каждый свою правду, необходимо.

И она стала писать очерки о красном командире Сергее Кочетове и о есауле Бологове, о комиссаре Временного правительства в Урянхайском крае Турчанинове и о первом председателе Совета министров Тувинской Народной Республики Буяне-Бадыргы, о годах, проведенных в революционной Туве писателем Василием Яном, художником Гуркиным, востоковедом Алексеем Бурдуковым, о командире сибирского «Железного потока» Кравченко и генерале Бакиче, который со своим огромным, но голодным, почти безоружным отрядом пытался в декабре 1921 года занять столицу Тувы, чтобы перезимовать, а если получится – осесть там, в котловине Саян, основать свое маленькое государство.

Десятки и десятки фамилий, иногда даже без инициалов, встречаемых Анной Семеновной в документах, исторических книгах, после упорных розысков превращались в портреты людей с особенными судьбами. Большей частью – трагическими судьбами. Становилось страшно: если их Тува и окрестности, где и людей-то жило с гулькин нос, превращались в такой кровавый клубок, что было по остальной стране…

Многих земляков возмущала эта ее, как они говорили, всеядность. Люди не понимали, как можно одновременно добиваться строительства церкви и собирать биографии первых комсомольцев. «Твоего родного деда эти комсомольчики отсюда выслали, двадцать лет потом он по ссылкам мотался. Сродного деда свои же расстреляли. А ты им песни поешь. И-и!» – стыдили одни. «Этот Ян – из колчаковцев. И что, что потом книжки стал сочинять. Ты знашь, чего тут колчаковцы вытворяли? Казаки… Зверями были», – доказывали другие.

Анна Семеновна мучительно искала ответ и наконец нашла те слова, что примирили враждующие половины внутри нее самой: «Для истории важно всё и все. Мое дело – сохранять всё и всех».

Конечно, звучало это чересчур патетично, но на людей, кажется, действовало. Негодующих становилось меньше и меньше.

Впрочем, быть может, не ее слова действовали, а время снова стало меняться – после лихорадочных, бурных, а под конец и горячих восьмидесятых наступили девяностые. Народ бросился зарабатывать деньги, появились фермеры, новые купцы, промышленники… Потрепыхавшись года три и оказавшись у разбитого корыта, в колодках долгов, многие перестали чем-либо интересоваться, рвать жилы и глотку.

Одни тихо пили, другие вместо десятков гектаров возделывали свой огородишко, вместо стада коров ходили за одной. Третьи вовсе уехали, убежали.

* * *

В восемьдесят седьмом Анна Семеновна была назначена директором музея. Вернее, филиала. Вскоре ее усилиями Туранский музей стал самостоятельным. Это отделение было нужно не для простого повышения статуса – появилась возможность без согласований пополнять фонды, ездить на конференции, составлять планы и программы.

Анна Семеновна взялась за дело с жаром и энергией. Многое успела до всеобщего обнищания и одичания. В первые годы с размахом проводились Яновские чтения в селе Уюк. Анна Семеновна была их организатором. Приезжали писатели, литературоведы из Москвы, Ленинграда, Киева, Ашхабада, Ташкента, Минусинска – тех городов, где жил Василий Ян. Сотни читателей собирались. Возникла идея создать в маленьком Уюке Культурный центр дружбы народов. Построить светлое здание, проводить там конференции, открыть библиотеку книг по истории Азии… И уже почти решился этот вопрос.

Но бахнул девяностый год – страшный год для Тувы. Произошло несколько стычек на национальной почве, раздавались призывы, причем и от известных в республике людей, отделиться от СССР, снова стать независимым государством.

В тот август на чтения почти никто не приехал – отговаривались занятостью, нездоровьем, отсутствием денег, но ясно было, что ехать им попросту страшно… На несколько лет чтения стали мероприятием для нескольких человек. Хотя бывали неожиданные гости – например, приезд в девяносто втором году туркменского поэта Кокабая Курбанмурадова. Как он добирался из Ашхабада – целая одиссея. Но добрался, даже две дыни привез… Позже, когда напряженность спала, появились деньги, на прежний уровень чтения вывести не получилось. Другая эпоха настала.

О культурном центре новое руководство республики не хотело и слышать: «Зачем такое в Уюке? Сколько там жителей? Меньше тысячи? И отток происходит… Такому поселению и клуба достаточно». И как ни доказывала Анна Семеновна, что открытие культурного центра, конференции, выставки, чтения наверняка приведут к возрождению всего села, что издревле люди приходили и селились вокруг церквей, хурээ, культурных памятников, не помогло. Начальству удобнее всё стягивать в столицу республики, чем облагораживать маленькие городки, поселки. Впрочем, такое, как она замечала, по всей стране; хотя бывали и исключения – в какой-нибудь почти погибшей деревушке появлялось подворье монастыря или открывался музейчик, и деревня возрождалась…

Да, не всё удалось сделать, но многое получилось, многое сохранено, спасено ее, Анны Семеновны, усилиями. Подбирала со свалок старые вещи, одежду, а теперь кое-что из этого – в числе экспонатов, и те, кто лет двадцать назад, молодыми, после смерти стариков выбрасывали рухлядь, теперь, постарев, умиляются: «Бабушкина прялка… дедов башлык… сундук наш, полкомнаты занимал, мешался, а оказывается, красота-то какая…» Анне Семеновне приятны и ценны эти слова – она словно видит их, эти нити живой памяти.

* * *

Встает по-деревенски, рано. Живет одна – муж давно умер, у детей свои дома. Греет воду, замешивает свинье, сыплет курам дробленку. Потом пьет чай, читает. Просматривает почту в компьютере… Интернет – великая вещь. Конечно, по-настоящему ценных материалов там найти почти невозможно, но некоторые ориентиры поисков определить можно. И – общение. Раньше пишешь письмо, бросаешь конверт в ящик и ждешь с месяц, когда придет ответ. А теперь – минута. А по «скайпу» вообще разговаривай, спорь, будто за одним столом находишься. Ты здесь, в Туране, а собеседник за пять тысяч километров… А с другой стороны – меньше стали собираться.

Было когда-то хорошее слово – «сидим». Когда никуда не торопишься, на столе что-нибудь вкусное – пироги, шанежки, пельмени, пахучий горлодер; и бутылочка – не лишнее. В печке дрова пощелкивают, ароматная от еды, одеколона, здорового пота духота. И, даже наговорив какой-нибудь задушевной глупости, потом не стыдно. Наоборот, ощущение радости и облегчения наутро. Хорошо было. «Хорошо посидели».

Перед выходом хоть в магазин, хоть к детям и внукам, хоть на работу или еще куда Анна Семеновна тщательно собирается. Лахудрой ни разу за ворота не выбегала. Знает: каждую встречу с ней большинство туранцев потом обсуждают как значительное событие.

Идет по дощатым тротуарам без торопливости, держа спину. Летом носит обычно широкополую соломенную шляпу, зимой – лисью шапку с длинными ушами-шарфом.

Улицы в Туране прямые, широкие, а дома разные. Есть беленые засыпушки, уродливо облепленные глиной хибары, несколько юрт, но уже не войлочных, а деревянных, с оконцами, советские коттеджи на две семьи и новые коттеджи, кирпичные, богатые; появился недавно местный небоскреб – четырехэтажная благоустройка с балконами.

Но попадаются и настоящие, из толстых, черных от старости бревен избы. Окна со ставнями, на некоторых ставнях еще сохранились стальные пластины и штыри: было время, когда каждый дом на ночь превращался в крепость. Ставни закрывали не просто на крючок, как сейчас, а стягивали пластиной, штыри же просовывали сквозь бревна сруба, закручивали изнутри болтами. Дверь закладывали толстой доской… Много было лихих людей.

Теперь тоже случаются и воровство, и грабежи, убийства, но все же не так. Бережливее, что ли, люди стали друг к другу, уважительнее к чужому хозяйству…

Встречные или обгоняющие приветствуют Анну Семеновну: «Здравствуйте!.. Доброго здоровья!.. Эки, дарга Семённа!..» Она глубоко кивает в ответ, как бы кланяется: «Здравствуйте, здравствуйте». Если попадаются незнакомые и лица их добрые, приглашает в музей. «Приходите. Улица Дружбы, дом сорок четыре. Там вся история Турана нашего».

Главное дерево на улицах – лиственница. Аккуратные ряды. Зимой от лиственниц мало веселья глазу – серые стволы, голые ветки. Лишь кое-где висят кругляши расщеперенных шишек. Но в середине апреля после одной теплой ночи ветки будто кто обрызгивает салатовой краской, и сразу ударяет в грудь тихая радость: весна.

Зеленоватые точечки быстро превращаются в усики, и вот всё дерево оживает… Анна Семеновна помнит ярко, точно было это совсем недавно, как в детстве они с ребятами обрывали с нижних веток кисловатую молодую хвою, совали в рот. Взрослые не ругали, сами жевали иногда. Если что, оправдывались: «Чего, витамины сплошные».

В палисадниках растет в основном черемуха. Ее едят и так, с куста, и заготавливают впрок. Кому не жалко мясорубок – крутят, измельчая косточки, перетирают с сахаром, а потом начиняют пироги, другие – сушат, заваривают зимой, пьют как чай или толкут в муку. Очень вкусные торты с такой мукой – незнающие люди, попробовав, с удивлением спрашивают: «Это какао такое необычное?» «Ну, – кивают шутливо местные, – наше какао – черемухова мука».

Асфальта в Туране мало, улицы грунтовые, укатанные плотно, несколько горбом. Дождевая и талая вода стекает в канавки под тротуаром. Названия улиц незамысловатые: Октябрьская, Комсомольская, Советская, Красных Партизан, Ленина, Молодежная, Спортивная…

Анна Семеновна останавливается на очередном перекрестке передохнуть. Оглядывается. Края города видны во все четыре стороны. На севере и юге – горы, вершины их сливаются с облаками. За горами на севере – Минусинск, на юге – Кызыл. Два больших по здешним меркам города, две в своем роде столицы. Кызыл – тувинская, Минусинск – русская… На востоке – речка Туран, лесочки, холмы, а дальше – тайга, Бий-Хем – Большой Енисей, снова тайга и горы до самого Байкала. На западе – поля, переходящие в солончаковую степь. Там, в степи, соленые озера, курганы. Некоторые курганы изучили недавно археологи, нашли древние захоронения условных скифов. «Условных», потому что неизвестно, что за народ жил здесь шесть тысяч лет назад, на каком языке говорил, куда делся, оставив лишь могилы. Но – жил. И так хоронил своих мертвых, что и через шесть тысяч лет они сохранились. С оружием, бусами, чашами для вина.

Сгинул тот народ, его место занял другой. Потом еще, еще. Воевали, гонялись друг за другом по этому распадку меж горных хребтов, строили жилища, рыли каналы, пахали землю, пасли скот…

Сто тридцать лет назад пришли с севера русские. Отсюда двинулись дальше – на юг, на запад, восток. Построили десятки сел, деревень. Большинство их уже оставлены, но Туран еще держится. Много Анне Семеновне встречается светловолосых голов, славянских лиц. И она, медленно двигаясь по маленькому родному Турану, мысленно повторяет: «Я до́ма… до́ма».

Настоящий парень

Каждое лето я езжу из Москвы, где живу, к родителям под Минусинск, что на юге Красноярского края. Это больше трех суток поездом по Транссибу, потом еще автобусами… Плацкартные вагоны я предпочитаю купейным, и не из-за их относительной дешевизны (хотя и это имеет значение), а чтобы посмотреть на людей, послушать, что и как они говорят (в моей профессии это важно), что едят, как одеваются. На улице или в кафе они совсем другие, чем в поездах, – поезд, как-никак, дом: кому на сутки, кому на двое-трое-четверо…

Вести задушевные, неспешные беседы, как это умеют пожилые женщины и мужчины, у меня не получается. Да я и не стремлюсь откровенничать и выводить на откровенность других. Чаще всего покупаю билет на верхнюю полку и лежу там – читаю (в поезде читается как нигде) и в то же время прислушиваюсь, кошусь на тех, кто проходит мимо, устраивается на постой в нашем плацкартном отсеке.

Запомнились многие, но странно запомнились – всплывают время от времени по мере надобности. Нужно ввести в повесть или рассказ эпизодическое лицо – и вот оно, из вагона. Со своими словечками, жестами, взглядом.

Но есть те, кто буквально стоит перед глазами. Не ложится в повесть или рассказ, но и не растворяется в тысячах тех, кого я увидел и отмел, стер из клеточек мозга.

Вот один. Довольно еще молодой мужчина, но нескладный, измочаленный, с темной то ли от природы, то ли от солнца кожей. В выцветшей рубахе, нечистых штанах. В руке – истертый пакет. Вошел в вагон на какой-то большой станции – Свердловск, или Тюмень, или Омск, – потыркался в узком проходе, нашел свое место. Боковую верхнюю полку. На нижней спал человек.

Мужчина постоял, как-то всем мешая, всех стесняя своим стоянием, и присел на краешек нижней полки в нашем отсеке. Тут же подскочил и спросил у хозяйки этой полки:

– Можно?

– Да сидите, сидите, – разрешила она, но разрешила так, словно делала великое одолжение.

Мужчина уселся, но снова на самый краешек, слепо посмотрел в окно и сказал:

– Ну не убивать же их.

Мы, обитатели отсека, помню, вздрогнули. Одновременно. Это почувствовалось. И тревожно притихли.

После нескольких секунд напряжения хозяйка той полки, на которой сидел мужчина, не выдержала и строго спросила:

– Кого не убивать? – А послышалось: «Мне милицию вызывать?»

Мужчина объяснил:

– Обманули меня. В бригаду записался, два месяца работал, а потом, когда расчет привезли, – выгнали. Ни за что. – Говорил он убито, без всякой надежды на сочувствие. – На билет вот сунули… Дома жена, детей трое. В школу собирать. А на что теперь?..

Помолчал, подумал и, кажется, всё взвесив, снова сказал:

– Не убивать же.

Поезд тронулся, пришла проводница, оторвала копию билета у мужчины. Спросила:

– Белье брать будете?

– Нет, – сильно мотнул он головой.

– Вам почти сутки ехать. Подушкой, матрасом без белья пользоваться запрещено.

– Да что ж делать…

– Так не будете брать белье?

– Нет, не буду.

И он, сняв ботинки – сразу запахло долго ношенными носками, – залез на полку. Положил под голову свой тощий пакет. Отвернулся.

Так он пролежал сутки. Но вряд ли спал – вздыхал очень тяжело. Во сне так не вздыхают…

Или вот такой случай, такой застрявший в голове попутчик.

Я сидел на нижней боковушке, за столиком. Напротив – сосед с верхней полки. Смотрели в окно.

– Ничего хуже нет этих равнинных сел, – сказал сосед. – Ни бугра, ни оврага. В лучшем случае рощица торчит жидкая, в которой не укроешься.

Мы как раз проезжали барабинскую степь. Темнело, и небольшие, лежащие на плоском пространстве деревни выглядели действительно тоскливо.

– Да, – сказал я, – приятного мало.

– А как брать их? – вдруг спросил сосед.

Я глянул на него. Парень лет двадцати семи – тридцати. Крупный, светловолосый. Смотрит и ждет ответа.

– В каком смысле брать? – не понял я.

Наверное, он увидел в моем взгляде недоумение, а может, и испуг, потому что как-то виновато усмехнулся и сказал:

– Я в Чечне… ну, воевал. И теперь всё ей меряю.

У меня были знакомые писатели, служившие в Чечне. О службе, а тем более о боевых действиях они не рассказывали. Расспрашивать было неудобно – могли подумать, что хочу использовать в работе, воспользоваться их материалом. Они сами писали об этом повести и рассказы… И тут оказался рядом такой человек – готовый поведать…

Я приготовился слушать, в то же время опасаясь как-нибудь не так отреагировать, не в том месте кивнуть, промолчать, когда надо поддержать реакцией.

– Но самое гадостное там, – после долгого молчания, глядения на темнеющую степь, заговорил сосед, – бухгалтерия. За всё надо отчитаться, всё посчитать… Особенно погибших.

Он кашлянул как-то для своего мощного, здорового сложения жалобно, мокротно. Снова долго молчал. Но не выдержал:

– Особенно когда сразу после боя начинают: «Где такой-то, такой-то? Ищите!» Понятно, что надо искать, а как… Сидишь, руки трясутся, раненый орет, в голове дым… Там для начальства главное, чтобы наши в плен не попадали. Для отчетности… Ну, или им там за это вставляли. И знаешь, бывало, найдешь куски человека, на нем гражданка, а они: «Всё нормально, вот он такой-то». Жгли иногда, чтоб неузнаваем стал. Сдавали, отправляли… А потом чечены говорят: «А такой-то у нас». А на него уже документы оформлены…

Парень снова кашлянул, потянул туловище в одну сторону, в другую. Достал кожаный бумажник, покопался в нем и поднял на меня глаза:

– Может, в вагон-ресторан? Примем по двести пятьдесят.

Осторожность оказалась сильнее любопытства, и я сказал:

– Нет, извини… – Придумал причину: – Извини, у меня желудок больной… Я свое отпил.

– Ну что ж, – парень поднялся, глянул туда-сюда по коридору, видимо вспоминая, в какой стороне ресторан.

Я подсказал:

– Он там. На стоянке видел.

– Спасибо. – Ушел.

Я опустил столик, расстелил постель. Спать еще не хотелось, но лучше, если, когда он вернется подпившим, я буду спать. Сплю и сплю…

Парень вернулся часа через два, сопя залез на своё место, повозился там, что-то бормоча, и затих… Рано утром его растолкала проводница:

– Юрга, мужчина, давайте скорей!

Он соскочил, стащил сумку с третьей полки и исчез.

Теперь я жалею, что тогда не пошел с ним, не услышал чего-то важного. Живу и жалею…

Однажды (могу даже высчитать год – две тысячи второй) я возвращался в Москву, и где-то в Новосибирске, а может, в Омске (впрочем, нет, в Омске поезд стоит ночью, а тогда был день), короче, на одной из станций в наш плацкартный отсек заселились две девушки. Одна, постарше, лет двадцати семи, заняла нижнюю полку, а другая, на вид четырнадцатилетняя, – верхнюю. И, что свойственно полуподросткам-полудевушкам, стесняясь посторонних, злясь на себя за неловкость, эта вторая стала устраивать свое временное жилище.

Положила на сетку косметичку и щетку с пастой, сунула под подушку книгу и плеер, а на стенке (там есть такая упругая полоска, неизвестно мне для чего) укрепила портрет Сергея Бодрова… Я лежал на соседней полке и наблюдал.

Девушка обернулась на меня; я тут же притворился дремлющим. Убедившись, что не смотрю, она быстро поцеловала портрет, что-то прошептала. Легла, вставила в уши наушники. Шипяще зазвучала мелодия, я сумел разобрать, что это «Наутилус», песня «Крылья». Усмехнулся. Поклонница «Брата».

В то время меня раздражала мода на Бодрова, и я часто иронически говорил, увидев его на экране: «Вот он, герой поколения. Двух слов не может связать. Типичный Серёга. Зато мочит всех подряд без рефлексий». И его быстрое продвижение наверх раздражало: и актер культовый, и сценарии востребованы, и уже сам фильм снял. «Еще бы. Папаша-то у него не слесарь с завода…»

Прошло часа два. Я успел действительно подремать, полистать неинтересную книгу, от души позевать со скуки; девушка спускалась и поела там со своей сестрой. Потом забралась обратно и, перед тем как улечься, снова шепнула что-то портретику.

– Любимый артист? – не выдержал я.

Девушка торопливо, горячо на меня взглянула, как на нахала, но ответила:

– Типа того.

– М-да, девушки таких любят. Уверенный, сильный. Жалко, что в жизни таких что-то нет.

– Он и в жизни такой. – И девушка легла, потянула к ушам наушники.

– Вряд ли. В жизни все слабоваты. Сама жизнь делает человека слабым. Компромиссы, общепринятые ценности, ограничения… Я вот, – я кашлянул вроде как смущенно, – писатель, третья книга выходит, много журнальных публикаций…

Я сделал паузу, ожидая, что девушка спросит мою фамилию, но она не спросила. Впрочем, и наушники вставлять уже не спешила.

– И меня постоянно ругают, что у меня герои слабые, плывут по течению. В общем, правильно. Но я ищу сильного героя, крепкого. К каждому человеку приглядываюсь. И… я сейчас сильных имею в виду… и – или животное, зверь точнее, или притворяется до первого осложнения. Зверей не хочу плодить в литературе. Да и что в них интересного? Шагают по жизни, остальных топчут. Если кто-то дернется – в харю. А те, кто сильными притворяются… Да ну их тоже… Приходится писать о слабых. И вот кумир ваш… это на экране он такой, а в жизни реальной…

– Он настоящий парень, – уверенно сказала девушка.

– Откуда вы знаете? Знакомы с ним, что ли?

– Нет.

– А в Москве вообще бывали?

– Нет, не была.

Я вздохнул:

– А я живу там шестой год. Нету там настоящих. Настоящих или убили, или, если вдруг кто появляется сильный, быстро размякает. Я тоже отсюда, из Сибири, в Москву сильным приехал.

Я остановился, передохнул. Лежа на спине, монологи произносить не так уж легко… Девушка смотрела на портрет Сергея Бодрова, руки лежали на почти плоской груди.

– Сергей вписался в систему, сделал имя, стал знаменитым, – понимая, что внимание девушки может в любую секунду исчезнуть, продолжил я. – И помогли, конечно, стать таким. И что впереди? Будет играть долго-долго крепких парней, братьев, боевых офицеров. Фильмы снимать. По тусовкам ходить, «Кинотаврам».

– Ну и что, он достоин…

– Достоин, понятное дело. Но я о другом: никогда он, как в фильме, не выйдет на улицу, чтобы навести справедливость. То есть…

– Если надо будет – выйдет.

Я снова, уже как-то умудренно, вздохнул:

– Вряд ли, вряд ли. Он с детства живет в другом измерении. Папа – режиссер известный, тусовки, свой круг…

Говорил я искренне и в то же время дразнил девушку, вызывал на спор. Мне нравилось при случае спорить с такими вот, лет четырнадцати, – они еще ко всему относятся всерьез, жарко отстаивают свои только-только сформировавшиеся принципы и в то же время прислушиваются к мнению других; если приложить усилия, их можно переспорить, переубедить, переделать.

– Фильм «Сестры» видели? – спросил я.

– Да, конечно.

– Понравился?

– Да.

– И там, помните, Бодров встречается с героиней, удивляется, что она так хорошо стреляет…

– Да, помню, – лицо девушки напряглось – видимо, гадала, к чему это я.

– Предлагает ей идти к себе в охранники, кажется. И уезжает. И всё. У нее проблемы, жизнь на волоске, а он уезжает с пацанами.

– Но он ведь не знал.

– Ну, мог бы узнать.

– Спасти их должен был их отец. Это его миссия.

– Миссия, месседж, – я усмехнулся. – Наверно… Да, скорей всего, вы правы. Его миссия… А вы бы хотели оказаться на месте этой сестры?

– В каком смысле?

– Ну, в жизни?

– Не знаю, – девушка дернула плечами, глянула на портрет; лицо Бодрова было серьезно, сосредоточенно, он словно бы вслушивался в наш разговор.

– А в фильме этом сняться? С Бодровым познакомиться вообще?

Девушка посмотрела на меня теперь уже не как на нахала, а как на дурака и отвернулась к стене. Зашипела в наушниках музыка. Кажется, все те же «Крылья».

Я открыто, без спешки оглядел ее – острое плечо, впадина талии, круглый, уже почти женский зад, маленькие стопы в красных носочках. Года через три-четыре замуж потянет. «И выйдешь за какого-нибудь настоящего парня, который ларьки бомбит, – подумал иронически. – Удачи». И тоже отвернулся, с полчаса усиленно пытался уснуть и потом уснул – укачало.

Утром девушки и ее сестры уже не было. Сошли где-то между Омском и Тюменью. Я обрадовался, что так, – за вчерашний разговор было слегка неловко, за свои откровения, что я писатель. Поговорили – и ладно, и перестали друг для друга существовать.

…О девушке я вспомнил через несколько месяцев, когда узнал, что Бодрова и его съемочную группу накрыло на Кавказе лавиной. Представлял, как она не отходит от телевизора или компьютера, ожидая новостей, как рыдает, а скорее всего (это ближе ее характеру), тихо, сдерживаясь, глотает слезы, подобно Оксане Акиньшиной в финале фильма «Сестры»…

С тех пор прошло много лет. Действительно много. Бодрова так и не нашли – он погребен подо льдом и камнями в Кодорском ущелье. Фильмы с его участием время от времени появляются в эфире. Наступили новые времена, пришли новые киношные герои. Но что-то более настоящих, чем Бодров, я не вижу. Зато в жизни стал встречать парней, напоминающих его. Правда, без пистолетов они и не крошат при первой возможности морду противнику, но, по всему судя, если возникнет ситуация, будет крайняя необходимость – раскрошат.

Хотя не в этом их настоящесть, а в какой-то внутренней силе и природной доброте. Есть у них инстинкт честности, благородство… Сложно это выразить – сущность людей вообще показать непросто, да и разобраться в ней. Но не похожи они на пацанов из девяностых, безбашенных и звероватых, а скорее смахивают на ребят-комсомольцев из ранних советских лет, хотя их я знаю по книгам да фильмам…

И девушек, подобных той, с которой несколько минут разговаривал, лежа на верхней полке, тоже встречать стал немало. Немногословных, спокойных, понявших что-то важное, что-то для себя решивших. Может – да наверняка, – жизнь большинство из них поломает, попортит, сделает слабыми и пустыми. Хочу верить, не всех. И кто-нибудь из таких парней и девушек наверняка сделает что-то настоящее. Не знаю, что именно, но, уверен, угадаю: именно это – настоящее.

И когда еду в поезде из Москвы в сторону Минусинска и обратно, надеюсь встретиться с той, что тогда, много лет назад, повесила на стенку портрет Бодрова. Не помню ее внешность, да она, естественно, очень изменилась, но, думаю, окажись мы рядом, в одном плацкартном вагоне, я узнаю ее. Подсяду, извинюсь за ту свою иронию. Спрашивать, как складывается ее жизнь, не буду. И так будет понятно – по-настоящему или нет.

Дедушка

17 августа 1934 года на проспекте 25 Октября подобрали лежавшего в глубоком обмороке старика. Его доставили в ближайшую больницу – Памяти жертв революции.

– Вот так жертвочка, – присвистнул, морщась, молодой парень с перебинтованной головой, когда старика укладывали на соседнюю койку. – Еще вшей от его наберешься.

Лекпом, пожилой богатырь в тесном белом халате, наблюдавший за работой санитаров, ответил:

– Он из обмывочной. Чистый. Но видок, конечно… – Не досказал, покачал головой с презрительным сочувствием.

Старик тощий, изможденный, но кость широкая – при хорошем питании и здоровом образе жизни наверняка был бы крепышом. А так… Лекпом всё чаще слышал новое, необычное, но очень точное слово – доходяга. Этот старик как раз являлся форменным доходягой. И седые длинные волосы, растущие на висках и затылке, две глубокие залысины, то ли курчавая, то ли давно нечесаная борода усиливали тягостное впечатление… Старик напоминал льва, но льва, потерявшего клыки и когти, изгнанного из стаи, издыхающего…

Подобных личностей в Ленинграде становилось меньше и меньше. Город светлел, молодел, звенел радостью жизни. Но нет-нет да и выползали из нор и чердаков тени прошлого и падали на панелях.

– А костыли куда его? – спросил лекпома санитар Горшков; старика подобрали с костылями.

– Приставь к стене пока. Как отойдет – инвентаризируем. А может, родня отыщется.

Лекпом хотел добавить, что подобранный не из простых – одет был в изношенный, но дорогой когда-то сюртук из настоящего шалона, во внутреннем кармане находились вырванные из книг листочки с надписями поэтов Блока, Есенина, Сологуба, а также удостоверение, что старик этот отбыл срок заключения по статье 58–10, освобожден и «имеет право проживать на всей территории Союза ССР». Это было странно – в город Ленина подобный общественно вредный элемент с недавних пор не особо пускали. Но, может, он каким подвигом искупил…

И вовсе он не старик – этому заросшему седыми волосами, с серой истончившейся кожей человеку сорок семь лет. Иван Максимович Поддубный в пятьдесят пять всех борцов Северо-Американских Соединенных Штатов победил, а он, лекпом, в свои пятьдесят два каждое утро на турнике вертится…

Да, не стоило рассказывать о новом больном всем подряд. Мало ли… И лекпом, почему-то рассердившись, вместо того чтоб уйти вслед за санитарами, строго спросил парня с перевязанной головой:

– Как, Дегтярников, мозг встает на место?

– Потихоньку.

– М, сотряс по пьянке в момент, а теперь пятый день матрас уминаешь. А работа стоит.

– Да трезвый я был. Поскользнулся.

– Трезвый, – проворчал лекпом. – Несло, как из винного погреба.

– Не бывал в таких погребах, не знаю.

Они бы наверняка еще долго вот так вяло перебрехивались, но тут в палату влетел невысокий кривоплечий гражданин со звероватым лицом. Клетчатый пиджак расстегнут, в кулаке зажата кепчонка.

– Александр Иванович здесь?

– Таких не знаем, – прогудел старший по палате, страдающий избыточным давлением металлист Губин.

– Погоди, Степан Яковлевич, – насторожился лекпом. – А вы оттуда, товарищ?

– Откуда?

– Н-ну, из гэ… – Он осекся и поправился: – Из энкэвэдэ?

– Я? – Вошедший вздрогнул. – Я – нет. Я из другого… другой организации… Так вот же! – Клетчатый увидел седого человека и бросился к нему. – Александр Иванович!..

– Не будоражьте, не надо. Отходит, кажись, ваш Александр Иванович. Вкололи ему камфары, вроде очунелся, помог раздеть себя, помыть, а потом опять… Доктор сказал – полное истощение жизненных сил.

Клетчатый присел на край кровати, с тоской смотрел на лежащего… Лекпом переводил взгляд с одного на другого. Определил – не родня. Спросил:

– Так вы кто будете, гражданин? Посторонним не положено.

– Я литератор, – с усилием ответил клетчатый и вынул из нагрудного кармана пиджака трубку.

– Курить тут нельзя… Стихи сочиняете?

– Да. И стихи тоже.

– Любопытно… А почитайте, – попросил один из больных, на вид интеллигентный, в очках. – Искусство, я слышал, помогает излечению.

– И то, – поддержали другие. – От безделья киснем натуральным образом. И репродуктор сломался…

Лекпом, желая проверить правдивость посетителя, добавил:

– К литераторам у нас уважение, они почти как врачи. А если с улицы, то покиньте.

Клетчатый как-то затравленно поозирался, явно – все заметили – покопался в памяти, выбрал нечто подходящее и начал нервной скороговоркой:

Хлеб сдай,

лён сдай,

хлопок сдай

в срок!

Знай, знай, знай, —

это будет впрок.

Нам заводы помогают,

нам заводы высылают

ситец, косы и косилки,

трактора и молотилки,

обувь крепкую из кожи.

Ты заводу вышли тоже,

только быстро,

только дружно,

ровно к сроку

все, что нужно.

Стих кончился, но слушатели еще некоторое время ждали продолжения. Не дождавшись, заговорили:

– Бойкое.

– Как ребенок придумал. Эту, речевку пионерскую.

Лекпом кивнул на седого:

– И он тоже стихи сочиняет?

– Тоже.

– Хм, – покривил рот перевязанный Дегтярников, – такие же?

– Разные. Есть очень… очень сильные. – И клетчатый поежился.

– А можно послушать? – произнес интеллигентный. – Вдруг окажется, что с гением рядом лежим.

– Вам не понравится.

– Отчего ж? Нельзя заранее судить. Вы озвучьте, а мы решим.

– Только не производственное, – добавил кто-то с дальней койки. – Душевное что-нибудь.

– Душевное… Извольте. – Клетчатый покосился на сухое, опутанное космами лицо Александра Ивановича. – «Моление о пище» называется.

– Здорово! – взбил подушку Дегтярников. – Я люблю про харч.

Пищи сладкой, пищи вкусной

Даруй мне, судьба моя, —

И любой поступок гнусный

Совершу за пищу я.

Я свернусь бараньим рогом

И на брюхе поползу,

Насмеюсь, как хам, над богом,

Оскверню свою слезу.

В сердце чистое нагажу,

Крылья мыслям остригу,

Совершу грабеж и кражу,

Пятки вылижу врагу.

За кусок конины с хлебом

Иль за фунт гнилой трески

Я, – порвав все связи с небом, —

В ад полезу, в батраки…

– Пакость какая! Блевотина! – прервал лекпом. – У нас тут больница, а не сортир, гражданин литератор.

– Вы же сами просили…

– Ну не могли мы представить, что такую мерзость на русском языке сочинить возможно.

– Да, отвратительное стихотворение, – поддержал интеллигентный, но как-то раздумчиво.

И клетчатый, видимо, уловив эту раздумчивость, ободрился:

– Но ведь сильно? Сильное? А стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьется!

– Хорошо, – раздалось с кровати натужное, нутряное, будто из зарытой могилы. – Хорошо сказал, Данюшка.

– Оп-па, воскрес! – изумился Дегтярников. – С возвращеньицем.

– Даня, где я?

– В больнице, Александр Иванович. В Жертв революции.

– Это которая Мариинская?..

– Да-да, она.

– Мариинская… Кто здесь из знаменитых умер, не знаешь?.. А, не важно…

– У нас редко теперь помирают, – сказал лекпом. – Лечим.

– Давно я здесь?

– Часа три как привезли. На улице вас подобрали…

– А бумаги?.. Автографы где?

– Всё в гардеробной. Сюда нельзя – нечистые у вас, гражданин, вещички.

– Вещички?! – хотел было возмутиться седой, но сил не хватило; зашептал: – Данюшка, забери… отнеси автографы в Пушкинский Дом. Они и деньги мне заплатили, а я не несу… Отнеси.

– Да, Александр Иванович.

– И к жене потом… Марии Николаевне… скажи, что вот так… я здесь…

– Да, конечно.

– Пусть не приходит. У нее же ноги… туберкулез костей… Успокой ее… Адрес помнишь? Здесь, за углом – Жуковского, дом три, седьмая квартира.

– Помню, Александр Иванович, – кивал клетчатый Даня; лицо его совсем утеряло звероватость, было жалким и детским. – А я вас ждал, ждал на нашем месте, потом торговка одна говорит: да забрала вашего медицинская помощь, думали, пьяный, а его удар, кажись, хватанул. И я – сюда. Как чувствовал…

– Спасибо, Данюшка, – седой обнял его руку своими сухими, костлявыми пальцами. – Только ты побеги, ради Христа, отдай автографы, не хочу для них подлецом оставаться…

– Пойдемте, – сказал лекпом, – я выдам. А костыли пускай остаются – может, и пригодятся еще… И прикреплю вас к кухне, – подмигнул лежащему. – Наверно, и ужин еще захватите…

Лекпом и Даня, несколько раз успевший оглянуться по пути от кровати до двери на седого, вышли.

Больные, заинтересованные новым соседом, а больше томившиеся отсутствием дел, молчащей радиотарелкой, некоторое время не решались заговорить с ним. Александр Иванович лежал на спине; хорошо виден был его крупный, но какой-то сморщенный, как полежавшая в тепле картошка, нос, высокий лоб; глаза были прикрыты…

Но стоило ему шевельнуться, и интеллигентный сразу спросил:

– А вы действительно такие стихи сочиняете?

Седой ответил не сразу; сопалатникам показалось, что он не услышал, спит и пошевелился во сне. Но вот заговорил:

– Разные я писал. И у Бодлера учился, и у Брюсова, Валерия Яковлевича, у Бунина, Ивана Алексеевича… Такое вот у меня есть, из первой книги:

О, сколько кротости и прелести

В вечерних красках и тенях,

И в затаенном робком шелесте,

И в затуманенных очах.

Мы словно в повести Тургенева:

Стыдливо льнем плечо к плечу,

И свежей веточкой сиреневой

Твое лицо я щекочу.

Седой помолчал и спросил слегка заискивающе:

– Как?

– Мило, – ответил интеллигентный.

– Вот именно – мило. В одно ухо влетело, из другого упорхнуло. А то, какое вам Даня читал, оно у вас всех в голове застрянет, как гвоздь сапожный.

– Не дай бог, – бормотнул старший по палате и сделал движение правой рукой, будто крестится.

– И много у вас книг напечатано?

– Три книги поэзии и три статей. Еще семь книг подготовлены…

– Книги, видать, при старом режиме брали, – хмыкнул Дегтярников, – а теперь перестали.

– Ошибаетесь… При старом режиме один сборник стихов был издан, остальное – после Октября. Я для революции сделал поболе… поболе многих.

– А как фамилие ваше?

– Фамилия… Тиняков, Александр Иванович.

На фамилию больные никак не отреагировали – не покивали, не ахнули удивленно-восторженно, – и седой добавил:

– Но я много под псевдонимами выступал: Одинокий, Герасим Чудаков, Чернохлёбов, Немакаров…

Больные и на этот раз остались равнодушны. Александр Иванович прикрыл глаза, но тут же его толкнул новый вопрос:

– А вы из бывших?

– В каком это смысле?

– Дворянского происхождения?

– Нет, совсем другого… Из крестьян. Потомственно… Но Тиняковы никогда крепостными не были! Государственные крестьяне Орловской губернии… Поколенье за поколеньем трудились, богатели своим стараньем… до кровавого пота трудились… Дедушка, Максим Иванович, имение купил, триста десятин земли. – С каждой фразой голос этого почти трупа становился живей. – Он замечательный был человек, дедушка. Камень, а не человек… Его силами и деньгами новый Покровский храм в Становом Колодезе построили. Возле Орла. Такому храму и сама Москва позавидует… Много Максим Иванович на благие дела жертвовал, но строг был!.. Всех в кулаке держал. Уже и сыновья взрослые, и дочери замужние, а все равно… Чужие люди его благодарят, а родные – слезы льют. И то тайком. Боялись показать, что недовольны чем… Помню, как он настоял, чтоб старшая внучка его, Анна, кузина моя, вышла за хорошего человека, но нелюбимого. Деду он нравился, а Ане… И такого горя, какое у нее и родных ее перед свадьбой было, я и на похоронах не видел. И я плакал – она первой моей любовью была, хотя мне шел тогда седьмой год всего… Аня мне свою карточку подарила, до сих пор храню, во всех скитаниях со мной она…

Александр Иванович передохнул, отдышался и продолжил:

– Моему отцу дедушка после свадьбы имение купил в селе Богородицком Мценского уезда. Шестьсот десятин земли! Барин бы какой от такого изобилия вздулся, ожирел и лопнул, а наши все трудились. За плугом сами ходили. Нанимали, ясно, работников, но и Тиняковы рук не жалели… Детство мое прекрасное было: природа вокруг, простор, красота. Дали русские… О городе ведать не ведал – незамутненный я был совершенно до десяти лет, до самой гимназии… Дедушка часто к нам наезжал, смотрел, как справляемся. Книг никаких не терпел, кроме Святого Писания, церковных… Пушкина и Тургенева от него прятали… Однажды Державина увидал, полистал – и в печь. Мать моя: «Батюшка, за что?!» А он: «Поганцы!» И повторяет то, что выхватил глазами из книги: «Не лобзай меня так страстно». Но я тогда и запомнил, что Державин запретен. И потянуло запретное читать… И мне от Максима Ивановича доставалось. Раз сидим вдвоем на веранде. Лето, благодать. И я говорю: «Дедушка, гляди, две мухи слиплись и летают». А он как взвился: «Ты на что это внимание обращаешь, поганец?! Пшел в чулан, без обеда остаешься». А я совсем еще душой младенец был. Чистенький, волосы светлые, кудри ангелочкины… После этого стал узнавать, зачем это мухи слипаются, петух на кур прыгает, козы, собаки друг на дружку лезут…

Голос Александра Ивановича, до того натужный, деревянный какой-то, сделался мягче и в то же время погрустнел.

– Перегибал дедушка, но прав он был в своей строгости. Это я потом осознал, потом… когда исправить ничего стало нельзя. А тогда наперекор поступать хотелось. Нельзя, а я буду!.. И постепенно дедушка сделался для меня врагом. В лицо боялся перечить, больше тайком… Отец тоже крут был, но не так уже – уже червоточина появилась. Моя мать ее занесла, сбила отца с пути… Она городская, из семьи состоятельной, на вид почтенной, но тронутой вырождением. Старший брат матери отравился из-за любовного вздора, она сама, Мария Лукинична, тоже была психически нездоровой. Ей бы в монастырь уйти, там мечтать и молиться, а она замуж вышла за земного, грубого человека, который только работал и ел, чтобы работать, – за отца моего, Ивана Максимовича… Она очень меня любила. Глубоко любила, мучительно, беззаветно. Великим человеком меня видела, с измальства мне это внушала… Зачем? – Александр Иванович тяжко вздохнул-простонал. – Другую отцу надо было жену, из своего круга. Как бабушка – крестьянка из одного с дедом села. Нарожала здоровых ребят, до старости хлопотала, следила за каждой тряпкой и щепкой, каждым куриным яйцом… Родился бы я от крестьянки, не стал бы таким… не стал бы литератором… литератором-неудачником, не подыхал бы от голода и унижений, а заведовал бы каким-нибудь откомхозом, и была бы у меня смачная, мясистая баба, крепыши-ребята, надежный дом, достаток…

Седой замолчал и долго отдыхал, громко дыша. Будто пробежал в гору. Потом попытался подняться, но сразу уронил тело на простынь.

– Попить бы… не смогу сам.

Дегтярников осторожно, стараясь не трясти головой, встал, прошел к баку с водой, зачерпнул кружку. Отнес седому.

– И что же, – спросил интеллигентный, – с вами приключилось такое, что вы так теперь сокрушаетесь?

– Много… много всего. Нет сил обо всем рассказывать, да и надо ли… Рожденный неудачником и в гроб должен сойти неудачником, не поведав о себе ничего и никакого следа в жизни не оставив.

– Ну уж вы слишком, – сказал слезливо тот человек, что просил клетчатого почитать «душевное». – Аж плакать захотелось.

– Впрочем, след я оставил, – словно не услышав этих слов, заспорил Александр Иванович с самим собой. – Только не такого следа хотел… Показали мне, что обо мне пишут эти… сбежавшие с родины. Жорж Иванов, лощеный сноб, ничтожество, эпигоныш, так изгадил… Все сплетни вспомнил, все мои пьяные бредни записал… Ходасевич, хорек глистатый… «Тиняков писал посредственные стихи». А ты?! Тебя белогвардейцы на руках носят, ты и рад. И гонорар в валюте получаешь… Ничего-о, посчитаемся… Я хоть живые души из пожаров спасал, а они что… Барышни томные в брюках… Фуф… Да и здесь имеются такие, кто на Тинякове зарабатывать вздумал… Зощенко… Только меня на Соловки отправили – сразу повестушку строчить принялся. Думал, видать, что я там навек сгину, а я вернулся. Прочитал стряпню эту. Отвратительно, беспомощно, примитивно… Встретились, говорю: «Вы, Михаил Михайлович, вероятно, думали, что я умер. Нет еще». Он смутился, поспешил якобы по делам… Потом пришлось мне к нему обратиться – одеться не во что стало, жена заболела туберкулезом костей. Написал я ему письмо. Не письмо – мольбу! Денег немножко просил, брючонки никуда не годные… Не отозвался Михаил Михалыч. Что ж, большим деятелем стал, на канал с Горьким скатался, полюбовался, как там народ русский… Теперь на писательский съезд… еще и с пламенной речью выступит…

– И как там на Соловках? – спросил старший по палате.

– Хорошо… Хорошо мне жилось в лагере. Много там людей культурных, думающих, дисциплина, кормежка хоть не роскошная, но по распорядку. Работать на общих основаниях я по здоровью не мог, в тепле держался… А потом, к сожалению, перевели меня в ссылку в Саратов. На положении почти свободного гражданина я там находился; голодал и бедствовал невероятно. Освободился, вернулся сюда. Жена больная, безработная – а она уроками английского языка кормилась… и меня кормила. Папиросами для меня, бывало, плату брала… Милостыню снова просить после возвращения я побоялся – могли снова выслать. Распродаю библиотеку, автографы знаменитых писателей. Мне многие подписи ставили, книг много разных было… Всё развеялось…

– Значит, у Зощенко Мишель Сипягин с вас списан, – не спросил, а вслух подумал интеллигентный больной; Александр Иванович дернулся, как от удара.

– Нисколько!.. То есть черты внешнего сходства имеются, а сути – нисколько… Особенно парусиновый портфель не прощу Зощенке. Его Мишель портфель этот для виду носил, чтоб, когда милостыню просит, люди видели, что он человек не пропащий, поневоле опустившийся. Чтоб разжалобить… А я в том портфеле свои книги носил. Продавать пытался… Почти не брали, глупцы. А третья книга – «Аз есмь сущий» – одно из самых замечательных явлений в области нашей новейшей поэзии. Я доказал в ней, что честность выше притворства не только в жизни, но и в словесности.

– Экая заслуга! – раздалось ироническое с одной кровати. – Чем тут хвалиться?

– Есть чем, – строго и глухо сказал Александр Иванович. – Вот скажите, вы кого больше всех на свете любите? Только честно… Честно.

– Ну, жену… детей.

– Родину! – как-то двусмысленно бросил Дегтярников.

– Ребят родных больше всего…

– А, не врите, – остановил перечисление Александр Иванович. – Себя самих мы больше всех любим. Себя! Худого, жирного, лысого, вшивого, с ногтями грязными, ногами вонючими. Обожаем, бережем, поклоняемся… И я это воспел!

– Ну-ка, как вы это сделали, любопытно, – сказал интеллигентный.

И Александр Иванович с готовностью стал почти нараспев, торжественно декламировать:

Я судьбу свою горькую, мрачную

Ни на что не желаю менять:

Начал жизнь я мою неудачную, —

Я же буду ее и кончать!

Больше бога, Героя и Гения

Обожаю себя самого,

И святей моего поклонения

Нет на нашей земле ничего.

Неудачи мои и пороки

И немытый, в расчесах, живот,

И бездарных стихов моих строки,

И одежды заношенной пот —

Я люблю бесконечно, безмерно,

Больше всяких чудес бытия…

– Ясно, ясно, – перебил старший по палате. – Воинствующий индивидуализм. За это, гражданин, можно обратно на Соловки отправиться. И нас еще с вами зацепят.

После этого на несколько минут установилось молчание. Обитатели палаты занялись поиском каких-нибудь дел. Кто-то зашуршал сто раз прочитанной газетой, кто-то заводил часы, копался в тумбочке. Дегтярников подошел к репродуктору и, ворча, стал вертеть ручку громкости.

– Я должен был еще в тридцатом году умереть, – своим глухим, деревянным голосом, от которого снова все вздрогнули, объявил Александр Иванович. – Еще до Соловков, до Саратова.

– С чего эт? – оторвавшись от репродуктора, с усмешкой спросил Дегтярников. – Кто вам указал, когда умирать?

– Ну как же, – поддержал его тон интеллигентный, – слышал же в стихе – сам начал жить, сам и будет ее кончать… И что вам помешало?

– Ничего не помешало. Если вы о самоубийстве, то я никогда о нем не думал. Это отвратительно; жить нужно до последней возможности… Дело в том, что в тридцатом году сумма трех цифр равнялась тринадцати. Один плюс девять плюс три равняется тринадцать.

– И что?

– Я пережил до того три таких года. И в каждом из них случились роковые для меня события. В девятьсот третьем – тоже в сумме тринадцать – начали печатать мои произведения, я познакомился с Валерием Яковлевичем Брюсовым, Леонидом Николаевичем Андреевым, окончательно бросил гимназию, имел первое сношение с женщиной. В этом же году умер дедушка Максим Александрович… В девятьсот двенадцатом – опять же тринадцать в сумме – была издана первая книга, я переехал в Петербург… В двадцать первом – и здесь тринадцать – второй переезд сюда, я узнал о смерти отца, похоронил Блока, Александра Александровича, который один из немногих по-человечески ко мне относился… Тридцатый был последний на моем веку год, дающий в сумме тринадцать, и я ожидал смерти. Я всё испытал, под конец – и тепло семейного очага. Но вместо смерти был арестован. Впрочем, это тоже знак тринадцати.

– Дешевая мистика, мракобесие, – отозвался Дегтярников. – Да тут большинство все эти четыре года пережили. И что?

– Вам, может быть, и ничего. А мне это важно. Я вообще люблю размышлять. Не люблю, вернее, а имею потребность… Некоторые и календаря не знают, в часах, – Александр Иванович указал взглядом на металлическую лепешечку в руке старшего по палате, – не разумеют. А я знаю, разумею и могу анализировать. И когда я пережил тридцатый год, я был очень раздосадован. Судьба меня обманула.

– Досадовать, что не умер, – покривился интеллигентный, – декадентство какое-то… М-да, любопытный вы человек: с Блоком были знакомы, Андреевым. Зощенко вас описал, белые вас вспоминают, побирались, если не ошибаюсь, на Соловках побывали… И как, довольны судьбой? Вы уже говорили, что неудачник и так далее, но все же, начистоту…

Александр Иванович похрипел в глубине горла, подбирая слова для ответа, не решаясь заговорить. Может, пробегал сейчас мысленно свои сорок семь прожитых лет.

– Судьба, – наконец решился, – судьба богатая получилась. Такие были приключения, такие скандалы, женщины… Я саму Ахматову, Анну Андреевну, щупал, а она только попискивала и жаловаться не бежала. Потом, когда на панели стоял, подошла однажды. «Можно, – говорит, – я вам двадцать копеек положу?» «Можно», – говорю. Она положила и пошла этак медленно, ждала, видимо, что окликну, а я не окликнул. Не нужна уже она мне была. А муженька ее ненавидел – всё гения корчил, над Брюсовым, Блоком смеялся… Да меня, – Александр Иванович неожиданно возвысил голос почти до крика, – два раза к виселице присуждали! У меня сам академик Тураев, Борис Александрович, великий наш ученый по Древнему Египту, советов спрашивал!.. Профессор Фриче, Владимир Максимович, от Главлита меня защищал… Я вам здесь и сотой доли о себе не поведал. Жаль, всё это со мной вместе в могилу уйдет… Но я жалею… Жалею, что по такому пути пошел. Прав дедушка Максим Александрович был, когда запрещал меня в гимназию отдавать. «Развратится он там! – говорил. – Погибнет». Мать меня в образованье тащила, а отец не в силах был сопротивляться… Сколько ссор было, слез, крику. Два мира схлестнулись: здоровых крестьян и города, гнилью зараженного… Отец сдался, отдал меня в гимназию, и я покатился… Уверен был: возношусь в небеса культуры, а на самом-то деле – падал. Не нужно крестьянину ни Цезаря, ни Овидия, ни геометрии. Ни русской литературы! У крестьянина поля есть, рощи, птиц пение, молитвы…

В златые саваны деревья облеклись,

И скупо льется свет на землю с поднебесья…

Бледна и холодна и безучастна высь

Печальною порой, порою златолесья, —

вот как я начинал. От этих строк моих у Бунина, Ивана Алексеевича, глаза влажнели!.. И чем кончил:

Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь

Падалью, полной червей,

Но пока жив, – я ликую над трупами

Раньше умерших людей.

Были и позже стихи, но их при обыске забрали… сожгли, наверно… В девятьсот втором мне гимназии стало мало, и бросился я в Москву, в пучину. Решился порвать с семьей, с крестьянскими своими корнями… А дедушку к тому времени я уже ненавидел: отсталый, деспот, самодур… Нашел одного Тинякова – Аристарха, – каторжника, девять человек топором зарубившего, и всем рассказывал, что это и есть мой дед. Стыдно теперь, стыдно… Несколько месяцев в Москве как пестрый сон пролетели; я запутался и прибежал в Ясную Поляну, к Толстому, Льву Николаевичу.

– Вишь, и до Толстого дело дошло, – насмешливо, но негромко, не перебивая, сказал Дегтярников старшему по палате Губину.

– Толстой болел тогда, мы с ним посредством записок общались. Через дочку… Он мне написал: «Возвращайтесь домой, помиритесь с родителями, дедушкой. И, пожалуйста, не становитесь современным поэтом. Современные поэты – люди ненормальные. Вы крестьянин, а крестьян в свете не любят. И в литературном кругу тоже. Будете на побегушках у дворянских фуражек, смеяться над вами будут и погубят». Так и вышло. Поклонялся я Бунину, Брюсову, псу-сифилитику Садовскому, а они на меня плевали… Вернулся я после Ясной Поляны домой, покаялся, в гимназии продолжил учебу. Но стихи не бросил. И стал современным поэтом… Поэтом стал, а в круг небожителей принят не был. За папиросами для них бегал, Канта цитировал… Я же таким ученым был – от клинописи до гипнотизма всё знал. И всё сам, самоучкой!.. Они пили, морфий кололи, кокаин в ноздри сыпали, блудили так, что стон стоял, Никольскому на всякий случай пятки лизали, а мной прикрывались: «Тиняков – свинья, Тиняков – развратник. Тиняков – „Черная сотня“». И получилось, что ничем я для будущего не останусь, как только грязью… Боюсь там, – Александр Иванович шевельнул сухими пальцами, – с дедушкой встретиться. Боюсь, как он поглядит на меня. Сожжет глазами. Сожже-от…

– Чего у вас опять с репродуктором? – вошел в палату монтер.

– А? С репродуктором? Да не бухтит, – всполошился Губин. – Погляди, с тоски без радивы подыхаем.

Монтер, ворча, стал копаться в черной тарелке. Больные следили за его движениями, на глухой, слабый голос седого уже никто внимания не обращал.

– …Не подлец я, дедушка, а если Бога хулил, то от отчаяния. Не помог мне Бог, никто не помог… А я настоящим хотел…

– Опять проводок оборвали! – досадливо объявил монтер. – Ироды. Аккуратно надо крутить, а не дергать. Привыкли…

– Да мы аккуратно вроде.

– Почините, пожалуйста, товарищ. Хоть знать, что в стране происходит…

– …Я написал настоящее, дедушка. Никто не заметил только. Все грязи ждали… А у меня есть… Послушайте, дедушка. Послушаете, да?

Былинкой гибкою под ветром я качаюсь,

Я Сириусом лью лучи мои в эфир,

И я же трупом пса в канаве разлагаюсь,

И юной девушкой, любя, вступаю в мир.

Если бы обитатели палаты отвлеклись от обсуждения сломанного репродуктора, то наверняка очень бы удивились, каким чистым стал голос седого. Чистым, свежим, трепещущим.

И все очам людским доступные картины,

Все тени, образы и лики бытия

Во глубине своей божественно-едины,

И все они во мне, и все они – лишь я.

Христос израненный и к древу пригвожденный,

И пьяный сутенёр в притоне воровском –

Четою дружною, навеки примиренной,

Не споря меж собой, живут во мне одном.

Во всем, что вымерло, в деревьях, гадах, птицах,

Во всем, что есть теперь в пучине бытия,

Во всех грядущих в мир и нерожденных лицах —

Во всем Единый Дух, во всем Единый Я.

Больных оглушил последний аккорд бравурной мелодии из воскресшего репродуктора. И тут же восторженный девичий голос произнес:

– Вы прослушали песню «Мы любили его» из картины «Три песни о Ленине». А теперь о новостях дня. В столице нашей советской Родины городе Москве сегодня начал работу Всесоюзный съезд советских писателей. Более полутысячи мастеров слова собрались в Колонном зале Дома Союзов, чтобы создать великую литературу социализма.

– Эй, поэт, – обернулся к кровати седого Дегтярников, – а ты чего не там?

Александр Иванович не слышал: он погружался в последний свой сон – сон смерти.

Срыв

Повести и рассказы

Дочка

1

По образованию математик, он появлялся на пороге поистине с математической точностью – в одиннадцать часов утра каждую вторую и четвертую субботу месяца. И в эти дни Борис Антонович не спешил на звонок в дверь: знал – все равно придется звать жену, а открывать этому непонятному, странному человеку, родному отцу его Алинки, впускать в квартиру, находиться с ним один на один хоть самое короткое время было, конечно же, неприятно.

Когда в прихожей раздавались приветственные фразы, Борис Антонович через силу поднимался с кресла и шел здороваться.

– Добрый день, Сергей, – искусственно-гостеприимно произносил он и протягивал руку.

– Добрый, добрый, – как-то машинально, будто в этот момент был занят решением сложной теоремы, кивал гость и так же машинально, небрежно, некрепко отвечал на рукопожатие.

Сергей никогда не бывал таким же, как две недели назад, и порой Борис Антонович замирал в недоумении – тот ли человек в прихожей? И требовались усилия, чтоб убедиться: да, он самый, Сергей Стрельников, Алинкин отец и поэтому имеющий право приходить сюда.

С прошлого визита он мог измениться неузнаваемо. То являлся в облике настоящего денди – светлый блестящий костюм, идеальные стрелки на брюках, лакированные остроносые туфли, и лицо свежо, надменно, верхние веки томно приопущены, на лоб падает густая прядь душистых волос. А спустя четырнадцать дней у вешалки топтался сгорбленный алкаш с Московского вокзала в затасканном, истертом пальтишке, мятых штанах, в расползающихся ботинках; волосы торчали в разные стороны перьями, а взгляд был тусклый, как у старой, издыхающей собаки. И Борис Антонович невольно становился заботлив, почти ласков, чувствуя, что этому человеку уже недолго, совсем недолго осталось… Но в следующий раз Сергей превращался в жизнерадостного бородатого хиппаря в пестрой рубашке, с расшитым бисером ремешком, обнимающим волосы, а затем мог предстать ковбоем из вестерна, или буддийским монахом, или облаченным в черную кожу дипёрплом…

Он напоминал Борису Антоновичу артиста, беспрерывно играющего совсем разные роли, – да так оно, в общем-то, и было: закончивший когда-то с красным дипломом факультет прикладной математики, Сергей бросил престижную и денежную работу и сделался андеграундным театральным режиссером; вскоре после этого он развелся с Ириной, ночевал по знакомым, снимал комнатенки на окраине, хотя, как знал Борис Антонович, у родителей Сергея – трехкомнатная квартира… Сергей давал нелегальные спектакли, имел из-за этого неприятности, но и влиятельных защитников, которые вроде бы помогли ему оформить липовую инвалидность второй группы, позволяющую официально нигде не работать.

Его денежное положение, подобно нарядам, менялось чудесно и беспрестанно. То он был совершенно нищим, бессильным; Ирина всплескивала руками, вела бывшего мужа на кухню, кормила, даже наверняка давала какие-то рублики, но через две недели он входил, выпятив грудь, держа в руке (значит, вынимал из кармана еще в парадном) пачку ярко-красных веселых червонцев, улыбался горделиво Борису Антоновичу, зная, что его зарплата – сто сорок рублей – мала и неизменна. А здесь, на ладони, разом – рублей двести.

И в такие моменты, в моменты триумфа странного, непонятного, неприятного человека, Борис Антонович, наскоро бросив свой «добрый день», уходил в комнату, садился обратно в кресло, делал звук телевизора громче. И становилось досадно и стыдно, что он не может вот так же козырем вплыть домой, в эту не свою-то по существу квартиру, с пачкой неожиданных денег, улыбнуться горделиво, по-хозяйски. Да-а… Но тут же, как защита и оправдание, вспоминался Сергей скрюченным от водки и голода, в измазанном известкой пальтишке, представлялось, как жадно, давясь, он хлебает подогретый вчерашний супик. И это второе, незавидное состояние бывшего мужа Ирины каждый раз оказывалось сильнее, и Борис Антонович успокаивался, почти радовался своей пусть далеко не богатой, зато стабильной зарплате и даже никогда не унижался вопросом, берет ли Ирина червонцы; да нет, она, конечно, брала – после таких пачек рацион их питания становился заметно лучше, у Алинки появлялись новые игрушки, одежда, а Ирина на какое-то время становилась задумчивей, чем обычно. Может, взвешивала, перебирала прошлое, настоящее, сравнивала. Борис Антонович делал вид, что не замечает ее состояния…

Жизнь его самого складывалась и текла без ухабов и взлетов – ровно, нормально. Единственное, что у некоторых вызывало удивление, – это его профессия, не совсем как бы мужская.

С детства он полюбил книги, и полюбил странновато – как вещи, как изделия вроде шкатулки, вазы; он мог подолгу разглядывать обложку, корешок, изучать, каким образом сшиты или склеены страницы, толстая или тонкая на книгу пошла бумага, но не прочитать в ней ни строки… Когда после окончания школы пришло время делать выбор, куда поступать, Борис Антонович выбрал полиграфический институт.

Может быть, из-за отсутствия приятелей-однокурсников (учились в основном девушки), а скорее из-за своего от природы тихого, спокойного характера он все пять лет не выделялся, и студенчество позже не вспоминалось ему как веселое, романтическое, бесшабашное времечко… С распределением повезло – остался дома, взяли младшим технологом в типографию № 2, что на Измайловском проспекте. Там он сидит и теперь, слева от входной двери в огромном, но забитом столами и шкафами кабинете производственного отдела, состоящего из десятка немолодых, вечно озабоченных семейными делами женщин-сотрудниц.

Да, слишком незаметно пребывал на своем месте Борис Антонович – так называемого карьерного роста ему не светило. К тому же и текучки кадров в их отделе не было (как утверждали старые сотрудницы) с конца сороковых годов, даже проводы на пенсию становились чуть не сенсацией…

Как-то очень быстро и плавно, легко из двадцатидвухлетнего выпускника вуза Борис Антонович превратился в усердного и типичного – козырек брюшка над брючным ремнем, залысины, потертый, удобный портфель в руке – служащего. Да и был ли он молодым в том значении слова, когда некуда деть энергию, хочется прыгать и сворачивать горы?.. Просыпался по будильнику в семь утра, без четверти восемь входил на кухню, где мать собирала завтрак. И дальше – по установившемуся еще с детсадовского возраста распорядку. Только маршруты поездок с годами немного менялись. Как к группе, или – позже – к классу, или к институтской аудитории, теперь он привык к своему производственному отделу, к вечно заваленному макетами обложек, линейками, таблицами, пленками с цветоделением столу; привык к чаепитиям с овсяным печеньем каждые два часа, привык боязливо удивляться гонцам из печатных цехов, привык к комплексным обедам в столовой и даже к однообразным, нескончаемым жалобам сотрудниц на подгулявших мужей, растущих и требующих всё больше затрат детей (внуков), на дефицит, на сосиски, что стали совсем несъедобными…

Около семи часов вечера Борис Антонович возвращался домой, переодевался, пока мать собирала на стол к ужину. Поев, садился в кресло перед телевизором. Мать устраивалась на диване, пару раз в неделю интересовалась: «Как на работе?» И он чаще всего лишь пожимал плечами в ответ: «Да нормально».

А потом, в кровати, под мягким одеялом, в темноте, когда хотелось скорее уснуть, приползала тоска. Именно приползала – медленно, неспешно-уверенно, как хозяйка. Тормошила, разлепляла ему глаза, обхватывала колючей петлей, стискивала горло. И Борис Антонович (а тогда двадцати-с-небольшим-летний Борис) ворочался, покашливал и постанывал, поправлял и поправлял подушку, пытался думать о том, что́ завтра нужно в первую очередь сделать на работе, прокрутить в памяти понравившийся фильм, помечтать, что вот в ближайшую субботу возьмет и съездит куда-нибудь в Гатчину, или в Пушкин, или хотя бы прогуляется по Невскому, зайдет в Эрмитаж… Но все эти блеклые мысли-обманки заслонялись, стирались желанием быть с женщиной, и представлялась в темноте отчетливо и ярко неожиданная красавица, увиденная днем из окна трамвая, или Алферова из телевизора, или румяная, в белом халате разливальщица первого из типографской столовой…

Он, конечно, пробовал, пытался с кем-нибудь познакомиться, даже начал курить, чтобы бывать в курилке на втором этаже, где часто стояли – в правой руке сигарета, левая подоткнута под грудь – молодые женщины из бухгалтерии. Здоровался, раскуривал горькую сигарету, пообвыкнув, выдавал женщинам неуклюжие комплименты, бывало, отваживался рассказать вычитанный в «Крокодиле» анекдот, но в глазах бухгалтерш не видел того огонька, с каким, по его мнению, должна смотреть женщина на заинтересовавшего ее мужчину, и не шел дальше комплиментов и анекдотов, кое-как докуривал, глядя в окно на бегающие туда-сюда электрокары, на бухты серой бумаги под навесом… Он очень ждал отмечаемых в коллективе праздников, дней рождения, но и здесь всё заканчивалось анекдотом, комплиментами, вежливыми улыбками в ответ, в лучшем случае – проводами до остановки такси…

Позже, чтобы отбиться от одуряющей, изматывающей предночной тоски, Борис Антонович стал покупать водку и тайком от матери выпивал перед сном граммов двести. В голове мутнело, он ложился, разбрасывал в стороны руки и ноги и постепенно, баюкаемый алкоголем, засыпал… Он стал смиряться с тем, что ему, видимо, суждено остаться холостяком. Внешне невозмутимым, немногословным, с массой закостеневших привычек и правил; быть всегда в курсе международных событий, а на старости лет сделаться завсегдатаем шахматных баталий во дворе… И вот, уже перестав на что-то надеяться, он встретил Ирину.

Познакомились настолько случайно, что и через годы, вспоминая, ему становилось то весело от счастья, то до озноба, до оторопи страшно. Ведь этого не должно было случиться: ему, Борису Антоновичу Губину, суждено было продолжать и продолжать ту невыносимую, но и единственную, длинную жизнь с вымученными комплиментами равнодушным бухгалтершам, с односложными бодроватыми ответами матери «Все нормально!» в тот момент, когда хочется зарычать, завыть; ему суждено было засыпать, лишь влив в себя полбутылки водки. А вот – бах! – и у него семья, у него жена и девочка, которая называет его папой…

В то лето, в августе семьдесят девятого, сестра Бориса Антоновича с мужем уехали по путевке в Питкеранту, а своего трехлетнего Павлика оставили на бабушку – на мать Бориса Антоновича. Мать в то время еще работала, мальчика водила в садик. И тут у нее, в самое, казалось, неподходящее время, случился аппендицит, обязанности няньки пришлось исполнять Борису, даже переехать на квартиру сестры и ее мужа.

Да, побесился он тогда, пометался: утром – Павлика в садик, потом – на работу, потом – в больницу к матери, потом – снова в садик… Как-то, уставшим и злым на весь свет приехав забирать племянника, он увидел возле детских кабинок темноволосую, лет тридцати, тоже, казалось, донельзя измотанную женщину. Она одевала девочку. По принятой в садиках традиции Борис Антонович поздоровался с ней, как со старой знакомой, и стал заниматься Павликом.

– А я быстрее! – объявила девочка, когда мать натянула ей на голову розовую панамку.

Павлик надулся, недовольно засопел, совсем как кавалер, уличенный дамой в слабости.

– Прекрати, Алина, – строго сказала женщина. – Ты и одеваться раньше начала.

Но девочка не послушалась:

– Всё равно быстрее. Я первая!..

– Алина!

Чтобы показать, что всё нормально, Борис Антонович похвалил:

– Здорово дочка у вас уже говорит. Как взрослая.

– Спасибо, – последовал бесцветный ответ, и женщина со своей Алиной вышла из группы.

«Загнанная лошадка», – тоже бесцветно, без грусти и сочувствия подумалось Борису Антоновичу; он присел на корточки, стал неумело застегивать Павлику сандалики…

Увидел их через минуту на площадке. Девочка пыталась перекувырнуться на низеньком турничке, а мать стояла рядом и наблюдала.

Павлику тоже захотелось поиграть.

– Только пять минут, – разрешил Борис Антонович. – Хорошо?

– Аха! – уже мчась к жестяной космической ракете, тряхнул он головой.

Борис Антонович потоптался на дорожке и подошел к женщине.

– Хороший вечер сегодня, – выдохнул с показным, как бы полнейшим удовлетворением и тут же понял, что произнес самую банальную фразу на свете; стало стыдно за себя до щипанья глаз, и он добавил: – Извините.

– Да ничего, – усмехнулась женщина.

Ее дочка соскочила с турничка и перебежала к Павлику. Он тут же крикнул:

– Поетеи! – Спрятался в ракете, загудел губами.

Женщина села на скамейку, где обычно дежурили во время прогулок воспитательницы… Борис Антонович вытащил пачку сигарет, открыл, посмотрел на рыжеватые фильтрики, спрятал обратно в карман и тоже присел.

Постепенно, через покашливания, междометия, вздохи, разговорились. И с каким-то небывалым для себя пылом, увлечением Борис Антонович стал рассказывать о своей работе, о том, как и какие книги делает, и как важно подобрать на обложку нужные цвета, как сложно высчитать правильно толщину корешка, чтоб книга получилась не перекошенной, не уродливой… Женщина, поначалу неприветливая, строгая (или все-таки скорее до предела усталая?), оказалась довольно общительной и симпатичной. Слегка, правда, портили ее загнутые книзу уголки губ и вялый, снулый какой-то голос. Но это как раз и вызывало у Бориса Антоновича нежность к ней: хотелось сказануть что-нибудь остроумное, чтобы она засмеялась, осторожно провести пальцем по ее губам, распрямить… Точно бы отзываясь на его искренность, женщина рассказала, что работает в проектировочном бюро, что разведена, зовут Ирина, сама родом из Окуловки… Это недалеко от Малой Вишеры, на железной дороге Ленинград – Москва поселок такой… городок…

Дня через три, придя за племянником и увидев в группе девочку, Борис Антонович решил дождаться Ирину, и, хотя Павлик не хотел на этот раз играть, они минут сорок проторчали возле жестяной ракеты.

Сближение продвигалось медленно, прерываясь на недели, а потом Борис Антонович, опомнившись, мчался после работы в этот садик, караулил Ирину… Спустя месяцев пять после их первой встречи она согласилась пойти с ним в кафе, еще через полгода Борис Антонович сделал ей предложение. Вместо согласия Ирина ответила другим предложением: просто жить в одной квартире. И он в тот же вечер, под недоуменно-оскорбленным взглядом матери, собрал самые необходимые вещи, переехал… Вскоре – без всяческих торжеств, подчеркнуто буднично – расписались в районном загсе.

Отчетливо, в подробностях, будто это тоже был знак судьбы, Борис Антонович запомнил первую встречу с родным отцом Алины. Именно встречу, еще не знакомство.

Вот так же, в одиннадцать часов, в субботу, затрещал звонок. Они как раз все вместе сидели на кухне, пили чай. Ирина, Алинка и он… Это было одно из первых утр Бориса Антоновича здесь, и особенно ярко ощущались счастье, вдруг обретенная полнота и сладость жизни. Он пил, казалось, вкуснейший чай, хрустел печеньем и собирался предложить Ирине с Алиной отправиться в город – в зоопарк или в Летний сад… Звонок.

Ирина вздрогнула, точно ее кольнули, по лицу серой тенью пробежал испуг. Посмотрела на стенные часы, что-то досадливо шепнула себе, вскочила, затянула пояс на халате, быстро ушла в прихожую. Дверь кухни прикрыла.

– Привет, друг! – слегка хрипловатый, но проникновенный, цепляющий за душу даже этой короткой фразой голос.

И сдержанный, холодный ответ Ирины:

– Здравствуй.

Уже догадавшись, кто это, Борис Антонович глянул на Алинку. Она раскладывала печеньки на скатерти, меняла их местами.

«Значит, не очень скучает», – с облегчением и почти радостью подумал…

Ирина почему-то – и с первых недель знакомства – много рассказывала ему о своем бывшем муже, с которым и прожила-то чуть больше двух лет, объясняла, какой он талантливый математик, умница, как ему прочили огромное будущее, но который «взял и свихнулся на своей студии».

«Какой студии?» – не понял в первый раз Борис Антонович.

«Ну, – Ирина болезненно поморщилась, – театральной. Режиссером себя возомнил. Ни образования, ничего, а вот… А, детский сад! Искорежил жизнь и себе, и всем…»

Она говорила о Сергее всегда как-то с трудом, точно бы по чьему-то приказу, и вспоминала, ругала его лишь тогда, когда оставалась с Борисом Антоновичем наедине. Он понимал: к своему бывшему мужу, этому свихнувшемуся математику, она до сих пор неравнодушна, и развод, хоть и произошедший по ее инициативе, больше напоминал последний шанс ему одуматься, вернуться в семью, в нормальную жизнь. Да и рассказывала Ирина об этом Борису Антоновичу, своему новому мужчине, кажется, скорее не как мужчине, а просто как человеку, способному ее выслушать не перебивая, а потом пожалеть…

– Как будни? Как успехи? – доносился на кухню через прикрытую дверь бодрый и проникновенный басок.

– Всё хорошо, спасибо. Хорошо… – Ирина помолчала, а потом как-то слишком решительно, почти отчаянно объявила: – У нас, кстати, гость. Можешь познакомиться.

– Мх! – усмешка. – Гость? С утра?

– А что?

– Да нет, так… Необычно просто.

– Тебе необычно?..

Широкие, крепкие шаги по паркету. Борис Антонович успел принять уверенный и независимый вид, приосанился на табуретке… Дверь открылась, мужчина заглянул на кухню. Не вошел – заглянул. По-молодому еще пухловатое, симпатичное и, как говорится, породистое, но слишком бледное, издерганное какое-то лицо; золотистые, явно крашеные волосы, надо лбом висит козырек густого чуба. Два темных острых глаза кольнули Бориса Антоновича… Да, что-то в них сразу угадывалось ненормальное, ненормальный какой-то жар… Борис Антонович прямо и твердо смотрел на заглянувшего; всю свою силу он сейчас вкладывал во взгляд, и в то же время радостным звоном билась в голове мысль: «А Аля молчит! Не бежит к нему! Не бежит!»

Лицо исчезло, и снова один, другой крепкий шаг в прихожей. И ехидно, но и обескураженно:

– Что ж, друг, прими поздравления!

– А… а что ты хотел?! – на грани вскрика ответ Ирины.

Борис Антонович приподнялся.

– Мх, да нет, – еще раз усмешка, – что ж… Значит, счастливо!

Тонкий, режущий слух скрип входной двери. Оглушительный, как выстрел, щелчок замка. Борис Антонович опустился обратно на табуретку и почувствовал то, чего не чувствовал еще никогда. Точно он не совсем, не просто человек, а крупный хищный самец, который сумел отогнать от подруги другого самца. Без драки, без крови и демонстрации клыков, а лишь взглядом, твердым, в упор взглядом, что страшнее оскала. Он почувствовал себя победителем.

Вернулась Ирина, молча и напряженно села за стол. Громко глотнула чая. Смотрела на сахарницу пристально и невидяще, беззвучно барабанила пальцами по клеенке… Борис Антонович накрыл ее руку своей, ободряюще сжал.

– Не надо, – еще более нервно, чем бывшему мужу, сказала она.

– Спасибо, мам! – дочка сползла с табуретки.

Ирина подняла лицо, измученно, искусственно улыбнулась:

– Покушала?

– Да.

– Иди тогда… поиграй…

Все выходные Ирина была мрачна и молчалива. Борис Антонович тоже помалкивал; казалось, любое слово – шутливое, успокаивающее – может окончательно вывести ее из себя, толкнуть к крику и слезам.

А потом – очередная рабочая неделя с привычным набором дел, с хлопотами и усталостью. Зато какие хорошие были вечера в ту неделю! Уже без спроса Борис Антонович приезжал к Ирине и Але – в свою семью, – дарил девочке какую-нибудь игрушку или шоколадку, вместе с Ириной укладывал ее, читал ей перед сном сказки Чуковского и, когда Алина засыпала, осторожно целовал ее в щеку; девочка при этом всегда шевелилась и сладко причмокивала губами… Потом он шел в большую комнату, подсаживался к Ирине. Смотрели телевизор. Молчали. Но теперь это молчание не тяготило, оно казалось Борису Антоновичу молчанием бесконечно понимающих друг друга людей.

На выходные втроем поехали в Таллин. Гуляли по узеньким кривым улочкам, дышали теплым, пахнущим морем воздухом, любовались странными, как в иностранных фильмах, домами с черепицей, пытались читать вывески на смешном эстонском и тут же переводили на русский – повсюду они были на двух языках.

– Двадцать семь лет прожила, – грустновато призналась тогда Ирина, – а нигде, кроме Петродворца, не была… Нет, еще в Кисловодске… с Сергеем в первое лето ездили…

– Еще поездим! – бодро пообещал Борис Антонович и обнял ее, а в душе испугался, вспомнил: и он тоже никуда не ездил, не путешествовал, даже ни разу всерьез не потянуло… Как-то обозначились несколько маршрутов по городу, и он из года в год ими следовал, автоматически, почти слепо. Иногда какой-нибудь маршрут становился ненужным и быстро забывался, появлялся новый, некоторое время был интересен, улицы или станции метро – любопытны, но вот привыкал – и снова автоматизм, заученность, слепота. Так может вполне и вся жизнь промчаться – по определенным, проторенным маршрутам, а редкие перемены, редкое новое станут под старость уже раздражать, приводить в смятение.

Да, тогда он испугался. Глянул по сторонам, на незнакомый, интересный, но и чужой совсем город, прижал Ирину крепче к себе, взял Алинку за руку. Еще раз огляделся, будто вокруг могла прятаться, караулить опасность. То ли опасность неизвестности, то ли заученности – ведь вполне можно и здесь пойти по тротуару, ничего не замечая вокруг, залезть в автобус, удобно устроиться, прикрыть глаза и поехать, поехать, зная чутьем, когда и где нужно выйти… Да так и живут и здесь тысячи, многие тысячи. И везде так живут.

Странное дело – в этот момент ему захотелось домой. К знакомым стенам, знакомым вещам, почувствовать под собой знакомое кресло или сесть за рабочий стол, подтянуть к себе папку с макетом очередной какой-нибудь книги…

В воскресенье, ближе к вечеру, вернулись. Борис Антонович нес заснувшую по дороге девочку, а Ирина, выйдя из лифта первой, молча и без удивления вынула из щели между дверью и косяком записку, развернула, стала читать. Даже забыла замок открыть, и Борису Антоновичу пришлось ей напомнить о себе, об Алине у себя на руках.

– Извини, – очнулась она. – От Сергея… Недоумевает, где это мы.

Это был, пожалуй, единственный сбой в его визитах…

А дальше – еще пять рабочих дней: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница. Утром в субботу явился Сергей.

На этот раз волосы его были не желтые, а блестяще-черные и зачесаны назад, собраны в короткий хвостик. Глаза спрятаны за мутными, многоцветными, как пятна бензина на воде, стеклами круглых очков. Вошел, театрально-широко улыбаясь, позвякивая бутылками в сетке.

– Можно вам помешать? – спросил, переводя разноцветные кругляши с Ирины на Бориса Антоновича и обратно.

– М-м, проходи, – нейтрально, без выражения ответила Ирина.

Сергей подал Борису Антоновичу сетку – он принял, – стал снимать белый польский плащ с широким стоячим воротником.

– Наш узкий кру-уг – маяк в кромешной ночи-и, – напел еле слышно и, хохотнув, повысил голос: – Надо, наверное, познакомиться. Правильно?

Борис Антонович пожал плечами, повторил только что произнесенное Сергеем слово:

– Наверное.

Сели на кухне. Ирина порезала мелкими, кривыми брусками остатки вынутого из холодильника сыра, поставила на стол бокальчики. Сергей, усевшись возле стены, снял очки и положил их по левую от себя руку, а по правую – пачку сигарет и спички… Из комнаты прибежала Алина, сообщила то ли расстроенно, то ли радостно:

– Мультики кончились!

– Привет, солнце! – Сергей потянулся, потрепал ее по голове. – Растешь? – И, не дождавшись ответа, похвалил: – Молодец!

У Бориса Антоновича сами собой дернулись губы, в горле защипало, будто эта рука с длинными подвижными пальцами потрепала его самого. Снисходительно-поощрительно так, между делом. А девочка стояла, не отстраняясь и не приближаясь, глядя мимо гостя-отца.

– Кстати, я тебе принес кое-что, – сказал Сергей и вынул из бокового кармана пиджака большую конфету «Незнайка». – Держи!

Алинка как-то равнодушно приняла подарок и продолжала стоять.

– Что сказать нужно? – напомнила-потребовала Ирина.

– Спасибо.

– Пожалуйста, солнце.

И, словно поучаствовав в ритуале, исполнив необходимое, она ушла обратно в комнату. Сергей же уверенно срезал ножом пластмассовую пробку с бутылки, набулькал портвейн в бокальчики.

– Что ж, – тоном смирившегося с неизбежностью и даже вроде радующегося этому выдохнул: – за знакомство!

Борис Антонович редко выпивал в последнее время, тем более портвейн за два рубля семьдесят четыре копейки. И бокальчик он взял несколько брезгливо, заранее поеживаясь от сладко-терпкого, что сейчас потечет по пищеводу… Подсела Ирина, приподняла свой бокальчик, первой сделала движение чокнуться.

Отпили по паре глотков, поморщились, заели сыром. Сергей, облизывая губы, вытряхнул сигарету из пачки, покатал ее между ладоней. Зажег спичку внутри сложенных пещеркой ладоней, как на ветру, не спрашивая разрешения, закурил… Коротким кивком поблагодарил поставившую перед ним пепельницу Ирину, спросил Бориса Антоновича:

– А вы разве не курите?

– Перестал.

– М-м, похвально.

«Наглец!» – мысленно бросил ему Борис Антонович, а гость, точно бы услышав и желая позлить новоявленного хозяина, задал новый вопрос:

– Смею узнать, вы служащий?

Вопрос этот, а главное – интонация, с какой он был задан, всегда потом вспоминались Борису Антоновичу, стоило ему увидеть Сергея вживую или по телевизору или услышать его голос. Так, наверное, интересовались старинные частные врачи у своих пациентов: «Что, голубчик, давно ведь, признайтесь, в сердце-то шумы?» – или: «Боли такие, тупые, ноющие, правда?» Спрашивали как бы и совсем не утвердительно, мягко, но стоило пациенту ответить не так, и доктор в две минуты доказывал, что обладатель шумов или боли не прав: один путается в сроках возникновения, а другой – в ощущении… И в тот раз, поддавшись интонации, обезоруживающей и гипнотизирующей, Борис Антонович сбивчиво, почти стыдливо стал объяснять:

– Да, служащий. Работаю… Работаю в типографии… технологом… Составляю макеты обложек… переплеты…

Сергей дымил сигаретой, смотрел на него, чуть сощурясь, чуть улыбаясь. Покачивал головой.

– Что ж, – кивнул снова, дождавшись паузы, – кто-то должен заниматься и этим. Я и сам из вашей когорты, как говорится. Служил государству… Здания проектировал. – Сергей взглянул под потолок, усмехнулся воспоминаниям. – Вавилонские башни на Лахте – и моих рук дело… М-да… А однажды… Да! Однажды взял и бросил. – Он особенно глубоко затянулся, выпустил изо рта и ноздрей столбики серого едковатого дыма и так же как-то едковато спросил еще: – А как вы к театру относитесь? Бываете? Если не секрет, конечно… У? – И стал подливать портвейн в бокальчики.

Сразу не найдясь, что сказать, Борис Антонович глупо, протяжно нукнул и пожал плечами, а потом, обозлившись, решил перехватить в неприятной беседе инициативу:

– Но, простите, мы ведь еще, – взглянул на Ирину, – не знакомы практически. Не представлены.

Ирина молчала, будто не слышала этих слов.

Сергей ткнул сигарету в пепельницу, опять улыбнулся своей покровительственно-мудроватой улыбкой.

– Да что, к чему церемонии? Я, честно говоря, одичал за последнее время… Знаю, вы – Борис, а вы знаете, что я – Сергей. Сергей Олегович. Да?

Он подхватил бокальчик, призывно поднял; Борис Антонович и Ирина по инерции сделали то же.

Тускло звякнуло сжатое в пальцах стекло. Выпили. Передернули плечами от знобящей сладости портвейна. Скорее зажевали сыром…

Борис Антонович надеялся, что вопрос о театре уже забылся гостем, и радовался этому, – о чем о чем, а о театре он ничего сказать не мог. Не говорить же: «Зачем сейчас театр, когда вон телевизор есть, фильмы какие…» Вообще ему с детства трудно было что-то доказывать и объяснять. В школе самым страшным были вопросы учителей: «Скажи, почему скорость человека идущего и человека, сидящего в движущемся поезде, одинаковы?» – или: «По каким причинам, Борис, крестьянская война под предводительством Болотникова оказалась наиболее мощным и удачным из восстаний семнадцатого – восемнадцатого веков? Ведь ни Разину, ни Пугачеву, в отличие от Болотникова, не удалось взять в осаду Москву. Как ты думаешь?» Ему легче было выучить наизусть огромное стихотворение, отчеканить постулаты Бора, выдать сто исторически значимых дат, но доказать что-то, объяснить всегда становилось мучением. А учителя в их школе, те первые вольнодумцы шестидесятых годов, любили подискутировать, задать какую-нибудь эдакую задачку…

– Как? Не слишком гадкий портвейн? – вдруг обеспокоился Сергей. – Извините, но водку с утра не решился…

Борис Антонович уже приготовился было согласно кивнуть, и тут гость почти дословно, но настойчивей, повторил тот свой вопрос:

– Так как все же вы к театру относитесь? Есть в нем что-либо сто́ящее или нет?.. Профессиональный интерес, извините.

Досадливо кряхтнув, Борис Антонович пошевелился на табуретке, как бы устраиваясь удобней, искоса глянул на Ирину. Она продолжала сидеть с отсутствующим видом, поигрывая пустым бокальчиком…

«Да что я жмусь-то?! – возмутился вдруг Борис Антонович. – И перед кем? Что он мне, учитель?!» И сказал с вызовом, в четыре приема, почти нагло:

– Никак не отношусь. Ни разу не ходил за последние годы. И не тянет. У меня телевизор есть.

– Поня-атно, – чуть не весело протянул Сергей; подлил в бокальчики.

Еще раз выпили… Теперь портвейн прошел намного легче, терпкая сладость показалась даже приятной.

– Ма-ам, – появилась Аля, – я кушать хочу!

Ирина ожила, встрепенулась:

– Супчик будешь?

– Нет. – Стянула с блюдца брусок сыра. – Сыр буду с колбаской.

– А колбаска кончилась. Давай супчику разогрею…

– Телевизор, значит… – заговорил Сергей с недоброй уже веселостью, и Ирина с дочкой примолкли. – Но телевизор – это ведь труп. Гальванические сокращения. И когда-нибудь он нас тоже сокращаться под себя заставит… Н-да… Фильмы, наверное, с удовольствием смотрите?

– Случается.

– А вы видели, как их снимают?

– Да нет, – пожал плечами Борис Антонович, все более раздражаясь, – зачем… Я – зритель.

– Отвратительное это зрелище, поверьте. Посмотрели бы – ужаснулись. Ложь. А спектакль… Спектакль – жизнь. Зритель садится в кресло, люстра гаснет, разъезжается занавес, и никаких тебе дублей. Осветитель дал не тот свет – равносильно инфаркту, актер слова забыл – всё, смерть…

– А курочки нету? – тихий, но ноющий голос Алины.

– Нет, вчера ведь доели вечером, – тоже почти шепот матери. – Давай я кашку гречневую сварю? Гречки осталось маленько…

– Не хочу-у!

– Извините, конечно, что я пришел и говорю вам все это, далекое от ваших, видимо, интересов, – повысил голос Сергей, перекрывая шушуканье бывшей жены и дочки. – Но я нахожусь в очень непростой ситуации. Из, как вы выразились, зрителя я превратился в того, кто дает зрителю зрелище… Конечно, я несколько лукавлю насчет телевизора: телевизор – это великая сила. Спектакль, правда, по телевизору выглядит очень убого, да и правильно: каждому виду искусства – свой способ выражения…

– А я колбаски хочу! – на какие-то тихие уговоры матери вдруг выкрикнула Алина.

– Солнце! – дернулся, вспыхнул Сергей. – Солнце, ты можешь помолчать хоть минуту?! – Казалось, он с трудом сдержался, чтоб не закричать.

Секунду-другую Борис Антонович искал, выбирал, как отреагировать. Потребовать, чтобы этот человек не повышал на ребенка голос? Или без всяких требований указать на дверь? Или дать ему денег и отправить за колбасой?.. Эти секунды размышлений пригасили порыв идти на конфликт, да и Алина вдруг согласилась есть гречку. И Ирина вскочила, тут же принялась готовить… Борису Антоновичу осталось лишь кашлянуть.

А Сергей дальше стал рассуждать-размышлять, неспешно, не очень складно, но играя голосом, как опытный профессор на лекции:

– Да, театр – в кризисе. Была вспышка лет двадцать назад, как, впрочем, во всем. После ужаса. Теперь же – опять болотце. И тут причины глубокие… Кроме хорошей пьесы, режиссера, который зажжет, актеру нужно еще нечто такое… нечто мощное, что заставит его на каждый спектакль выходить, как… как на эшафот всходить. – Сергей покривил губы в недоброй, нехорошей улыбке. – Извините, может быть, за банальность, только… это не банальность. Мы еще пожалеем, что превратили самые сильные образы и священные слова в банальность, штампами сделали.

«Действительно, зачем он это мне говорит? – уже скорее не с раздражением, а с тоской подумал Борис Антонович. – И ведь я сижу и слушаю, убиваю субботу. Отраву глотаю…»

– Понимаете, я пытаюсь вернуть словам их вес, – продолжала настырно-размеренно журчать речь Сергея. – Н-да, претенциозно звучит, но… но что делать… Вот снова пошла мода на студии – и это правильно. Театры закостенели, даже наш уважаемый Георгий Александрович что-то, кажется, выдохся… актеры у него разбегаются, зритель зевает… На, хм, на «Тихий Дон» замахнулся… А студия… Пусть подвал на полста зрительских мест, труппа – десяток, зато – жизнь. В настоящем смысле слова… Свою студию я ни на что не променяю! – Снова взгляд на Бориса Антоновича и – усмешка. – Не смотрите так, я не псих. Хотя…

Он набулькал портвейна себе и новому мужчине в этой квартире, жестом предложил только что присевшей к столу Ирине. Она не отказалась. Алинка стояла у холодильника тихо и неподвижно – про нее даже забыли.

– Вам, наверное, смешным это кажется, Ирина меня предателем считает. Я знаю, и мне тяжело. Но я всё – всё! – поставил на карту. Понимаете? – Сергей, внутренне вскипев, не чокаясь, залпом осушил свой бокальчик, куснул взглядом Бориса Антоновича. – Я один, один совершенно в окружении тяжелых, по большому счету чужих мне, но необходимых людей. Они вытягивают энергию, с ними приходится каждый день бороться, уговаривать, убеждать, и… и они же все-таки помогают. Они делают в итоге то, что я хочу. Другие платят, чтобы посмотреть мои опыты, мои попытки, кормят, по крайней мере, ночлег дают… Я отказался от нормальной жизни, я… – Сергей запнулся, тряхнул головой. – Я, как это ни странно, верю в свою ненормальность. Не-нормальность.

– Ма-ам, – шепотом позвала дочка.

– Сейчас, уже сварилось почти, – сказала Ирина, и в голосе – слезы.

Борис Антонович отпил портвейна, сморщился больше не от противной сладости, а из-за самой этой неприятной, тяжелой ситуации; ему захотелось встать и уйти в комнату, развалиться на диване, прикрыть глаза.

– Скоро три года, уже три года, как я живу таким вот образом… Да, там, – взглянул Сергей на Ирину, – было хорошо и удобно. Только… Ну не хочу я быть одной из килек в общем трамвае! Каждое утро трястись от страха опоздать на службу, а там минуты считать, когда можно законно встать и выйти на улицу. Поехать домой, чтобы поужинать и лечь спать… Нет, я работаю! – Он пристукнул пальцем по столу. – Но это моя работа. Личная! Я устанавливаю расписание, авралы, выходные. И зарплату… – Нагнулся, достал из авоськи новую бутылку, быстро, словно опасаясь, что его могут остановить, открыл, плеснул себе (у Ирины и Бориса Антоновича портвейн был) и, держа бокальчик уже около самого рта, тихо, как бы себе самому, признался: – Но, может, сломаюсь. Вполне может быть… Каждую минуту стучит… Как приговор нам всем… Хм, не килькам… Не помню, кто написал, но так засело, намертво… Стихи такие… Извините, если смешно…

Прикрыв свои тяжелые, горящие глаза, он грудным, вибрирующим, мудрым каким-то голосом стал читать. Точнее, напевать:

Можем строчки нанизывать

Посложнее, попроще,

Но никто нас не вызовет

На Сенатскую площадь.

Мы не будем увенчаны,

И в кибитках, снегами

Настоящие женщины

Не поедут за нами…

Потом, встречаясь с Сергеем, Борис Антонович всегда невольно вспоминал этот их первый разговор, не разговор даже, а монолог этого странного, неприятного, непонятного человека, и удивлялся, как он год за годом, через неудачи, явные страшные запои, голод идет по своему пути, тоже странному и непонятному ему, Борису Антоновичу. И он не мог, несмотря на антипатию, ревность, бывало, гадливость, не испытывать к Сергею подсознательное, тревожное уважение.

2

Первые семнадцать лет Ирина прожила в крошечном городке, а официально – поселке городского типа Окуловка. Почти пополам рассекает Окуловку железнодорожная трасса Москва – Ленинград, но поезда пролетают, будто нет здесь станции, пусть крошечного, но зала ожидания с окошками-кассами; пролетают сквозь городок, не сбавляя хода, так же, как сквозь безлюдный, равнодушно спящий болотистый лес…

Тот, кто не вырос или хотя бы не пожил в таких незаметных городишках на знаменитых магистралях, в городишках, расположенных не так безнадежно далеко от больших городов, но и не так близко, чтобы запросто там бывать, не почувствует, не поймет по-настоящему, какая тяжесть, неотступная, с ранних лет душевная тяжесть давит их жителей. Давит, гнетет, из поколения в поколение обессиливает. И почти никто не вырывается оттуда в большую яркую жизнь, хотя вроде бы что? – от Окуловки, например, до Ленинграда двести пятьдесят километров, до Москвы – около четырехсот. Не так уж много по российским меркам…

По статистике, именно в таких городках и поселках больше всего пьяниц, хулиганов, самоубийц, сумасшедших, самое большое число на первый взгляд совершенно беспричинных убийств… Но как пытка слышится то и дело бодрая дробь стучащих о рельсы колес скорого поезда, как издевательство – висящая в кабинете географии огромная, во всю стену карта Советского Союза, и как рабы бродят дорожники на станции в своих грязно-оранжевых жилетах…

Семья Ирины считалась чуть ли не образцовой в их Окуловке. Отец, в юности серьезно отравившись техническим спиртом, не пил, работал начальником шарнирного цеха на заводе мебельной фурнитуры, получал по меркам их городка неплохо и к тому же имел полезное хобби – вырезал красивые рамы для зеркал, картин, фотокарточек, сдавал их какому-то человеку и получал деньги. Мать Ирины была учительницей русского и литературы, приехавшая когда-то по распределению в Окуловку из Калинина. К сорока пяти годам она стала завучем… Старший брат, трудолюбивый, на редкость мирный, спокойный парень, женился в двадцать лет, сразу, как вернулся из армии, на своей однокласснице, и в три первых года у них родились двое детей, оба – мальчики… Но эта традиционная, крепкая, размеренная, почти счастливая жизнь пугала Ирину больше, чем какая-нибудь бесконечная пьянка-гулянка, скандалы, каждодневные поиски куска хлеба. В этой тесной, душноватой благополучности, казалось ей, очень просто уснуть и не просыпаться до самой смерти.

Под конец седьмого класса Ирина решила, получив аттестат о неполном среднем, ехать в Ленинград, поступить в какое-нибудь (без разницы) ПТУ. В этом решении ее укрепляли почти все ровесники, мечтающие скорее-скорее, при первой возможности, сорваться, сбежать отсюда…

Но родители, а особенно учителя, уважаемая Ириной соседка по подъезду их четырехэтажного тридцатидвухквартирного дома уговорили ее подождать, закончить десятилетку и тогда уже отправляться на экзамены в институт. «Потерпите, пожалуйста, два года, – говорила соседка, сама родом из Ленинграда, приехавшая еще до войны в Окуловку поднимать библиотечное дело. – Вы девушка способная от природы, тонкая, а в пэтэу можете себя загубить очень запросто. Потом жалеть будете, а ведь не вернешь. Посвятите эти два года подготовке, выберите, к чему душа лежит. И поступите в институт, а там… Всё будет, Ириша, поверьте…» Ирина не сразу, с сомнениями и спорами, но согласилась. Да и почти все одноклассники заняли свои места за партами в девятом классе: кто сам передумал, других родители не пустили, а у большинства денег не нашлось на билет, на самостоятельную жизнь в большом городе…

Наверное, из-за убогих домишек – или совсем деревенские избушки, или черные бараки из шпал, или в лучшем случае четырехэтажные хрущевки пыльно-белого цвета, – из которых состоял их городок, Ирина давно, но не всерьез мечтала создавать дома красивые, с украшениями, похожие на дворцы. Именно не всерьез: не читала специальных книг, не интересовалась, как здания строятся, даже слово «архитектор» стала выделять из тысяч других слов только в девятом классе, когда встал вопрос, куда поступать после школы; зато с детства она собирала фотографии из журналов, где были изображены замки, соборы, московские высотки, новые микрорайоны, любила перебирать их, раскладывать, собирая на паласе целые города… Получив наконец аттестат зрелости, она без колебаний поехала в Питер, в Архитектурный институт.

Провалилась на экзаменах, не удивилась, даже не расстроилась, а, полистав в институтском читальном зале справочник о профессионально-технических училищах, нашла строительное неподалеку от Витебского вокзала, отнесла документы туда. Стала учиться на десятимесячных курсах по специальности «маляр». Через два месяца, не выдержав общажно-казарменной жизни, сбежала домой. До июля зубрила учебники по архитектуре, истории, читала книги из школьной программы; случайно узнала о Ленинградском инженерно-строительном институте, где конкурс всегда был небольшим; полгода проработала маляром – белила родные четырехэтажки и детские садики; скопила немного денег… На архитектурный факультет поступила удачно.

Учеба не разочаровала и не увлекла. Ни с чем особенно сложным она не столкнулась, но и к возведению дворцов и необыкновенных домов ее тоже явно не готовили. И все радостные чувства она отдавала городу, огромному, каждый день новому, неповторимому в каждой мелочи…

Парни и раньше проявляли к ней интерес. Пытались завязать дружбу, бывало, со спорами и чуть не драками между собой, приглашали потанцевать, предлагали покатать на мотоцикле, погулять вечерком. Но Ирина была осторожна – она очень рано поняла, что в их Окуловке нет и не может быть того, с кем стоит связывать жизнь; она почти инстинктивно, почти без лишних размышлений и взвешиваний берегла себя для другого, для настоящего интеллигентного парня, какими, она знала, много раз слышала, богат Ленинград. И, оказавшись здесь, сразу, с первой же фразы, оценивала молодых людей с позиции: может ли этот или вот этот быть ее мужем и другом, с серьезными мыслями он подошел к ней или так, в надежде поразвлечься. К сожалению, большинство попадали в разряд «так». И после двух-трех свиданий Ирина давала понять им: всё.

Когда в конце второго семестра ее заметил Сергей Стрельников, Ирина сразу угадала, испугалась и обрадовалась, и объявила себе: «Вот, это он!»

Он был старше на неполных два года, но поначалу показался ей аспирантом или уже преподавателем. Высокий, всегда в костюме, с черным галстуком-шнурком на белой сорочке, он без суеты, степенно проплывал по коридорам, и студенты как-то непроизвольно, как само собой разумеющееся, расступались. Девушки призывно-жадно глядели ему вслед, многие профессора здоровались за руку.

– Добрый день! – остановился он однажды перед Ириной на лестничной площадке института. – Мы, к сожалению, друг другу не представлены, а давно хотелось бы познакомиться.

– Да… – тоненько, слабо от неожиданности и волнения, то ли утвердительно, то ли с недоверчивым удивлением отозвалась она.

– Меня зовут Сергей. Сергей Стрельников. Учусь на третьем курсе. Прикладная математика. В-вот… А вы Ирина?

– Да.

– Ирина… – Он словно бы в раздумье или в последнем сомненье пожевал губами, глянул куда-то поверх нее. – Понимаете, дело в том, что в «Перекрестке»… такая студия есть молодежная… сегодня спектакль. Пьеса так, ничего, за спектакль – не ручаюсь… Так вот, Ирина, не хотели бы составить мне компанию?

И она, помедлив несколько секунд (справлялась с дыханием), так же тонко, почти пискляво произнесла:

– Да.

Объяснив, где и во сколько они должны встретиться, Сергей тряхнул головой в коротком поклоне и пошел по лестнице дальше, а Ирина осталась оторопело стоять, не веря, что такое вдруг запросто так, почти по-деловому произошло… Да и что произошло? Ну пригласил парень на спектакль. Как-то слишком официально и сухо… Но ведь почему-то именно ее пригласил… Затрещал звонок, разбудил, подхлестнул; Ирина поспешила на очередную лекцию.

На какое-то время удалось заслонить впечатление от неожиданного разговора – она вдумчиво записывала важные слова преподавателя, разглядывала чертежи зданий, вместе со всеми делала замеры несущих стен. А вышла из института – и навалилось. И радость, и страх, и уверенность (после пяти-то минут общения!) в том огромном и счастливом будущем, что сегодня начало перед ней приоткрываться. И вместе с ней в этом будущем был высокий, в светлом костюме Сергей… Она остановилась во дворе, несколько раз глубоко вздохнула, шепотом попыталась охладить себя единственным пришедшим на язык словом: «Прекрати! Прекрати! Прекрати-и!»

– Ирка, ты что?! – встревоженный голос рядом.

– А? – оглянулась – возле нее озабоченно переминалась однокурсница и подруга Наталья.

Столкнулись взглядами, и лицо Натальи исказилось, словно увидела она что-то ужасное; Ирина тоже испугалась и скорей попыталась улыбнуться, успокоить больше себя, чем подругу:

– Нет, ничего, Наташ… Наоборот… – Отважилась и добавила: – Свиданье назначили.

И мгновенно однокурсница расцвела. Потянулась к Ирине:

– Кто? С кем?

– Нет, не надо… Потом… Хорошо? – Кивнула, и пошла по улице, и радовалась энергичному, бодрому стуку своих каблуков, тому, что одета сегодня (точно предчувствовала, выбирая утром кофточку, юбку) нарядно, почти празднично…

Они договорились встретиться у выхода из метро «Площадь Мира». Вечер был теплый и сухой, тихий, какие большая редкость в апрельском Ленинграде, и потому Ирина сначала, и довольно долго, просто наслаждалась погодой, вдыхая вкусный, пахнущий молодой травой с газонов воздух, чуть солоноватый, чуть терпковатый, с легкой примесью аромата ее духов… Солнце спускалось к крышам, светя сбоку и окрашивая все рыжеватым; звонко-весело позвякивали пробегающие через площадь трамваи… Ирина стояла на высоком крыльце станции, любуясь строгими и в то же время нарядными домами, прямоугольником обступившими площадь, наблюдая за людьми, каждый из которых казался ей сейчас симпатичным и добрым, счастливым, как и она сама…

Но вспомнила, зачем стоит здесь, взглянула на часики – и солнце, смеющееся в ней, стало тускнеть: Сергей опаздывал, опаздывал уже почти на десять минут. «Ну вот, – хмыкнуло злорадно в груди, – раскатала губы… Дура!» И, как это иногда показывали в кино, закрутилось пленкой в обратную сторону ее будущее – ее будущая, и теперь, сейчас, не сложившись, уже бывшая семья с мальчиком и девочкой, и красивый интеллигентный правильный муж, ее спокойная и в то же время интересная работа после института, уютная квартира… Пленка бежала, скручивалась спиралью и падала, стекала куда-то вниз, в какой-то темный мусорный ящик. А в груди продолжало хмыкать и шепелявить: «Ну вот! Во-от!..»

Стоять здесь, на этом высоком крыльце, на виду у всех стало стыдно. Перед собой унизительно… Ирина сунула правую руку в карман пальто, пальцы сразу наткнулись на металлический блинчик. Вынула его, несколько долгих секунд разглядывала непонимающе, что это такое. «А-а, пятак… – наконец сумела понять, объяснить себе. – Пятак на проезд. До общаги!»

Резко повернулась спиной к площади, с огромным усилием сделала шаг, трудный, медленный, как против ветра, а потом – много легче – второй. Стеклянная дверь с надписью «Вход в метро» ближе. Еще шаг, еще… И рука поднялась, потянулась, чтоб толкнуть ее.

– Ир! – короткий, запыхавшийся выдох почти в самое ухо. – Прошу… прощения!

Большая ладонь легла ей на плечо, чуть сжала, удерживая, и тут же отпустила, исчезла. И этого выдоха, мгновенного прикосновения хватило, чтоб снова на душе посветлело и слезы вернувшейся неожиданно радости защипали глаза… Она не оборачивалась, опустила лицо, пытаясь спрятать их, но, подталкиваемые другими, первые слезинки уже бежали по щекам горячими каплями.

– Извините, Ирина. Я понимаю, я поступил по-хамски.

– Ничего. – Достала платок, вытерла щеки, глаза, сморкнулась, продышалась. Не оборачивалась.

Стоя все так же за ее спиной, Сергей натужно, неуверенно предложил:

– Пойдемте?

Потом, позже, через несколько лет, когда осталась одна, точнее, с дочкой, но без него, без Сергея, она часто, были периоды, что и каждую ночь, вспоминала это их первое свидание, начавшееся вот так. Ведь стоило, стоило же ему опоздать еще на полминуты, и она бы встала на эскалатор, она бы уехала, а назавтра уже наверняка (да, да!) не простила бы. Скорее всего… И не было бы тех месяцев счастья, что навсегда остались лучшими в ее жизни, не появилась бы у нее Алинка, но зато бы не было и тех невыносимых, убийственных лет брошенности и ненужности, безысходных, черных лет. Не появился бы в ее жизни Борис, хороший человек (да, хороший!), хотя и слишком уж вялый, однообразный, пресный какой-то. Но он спас ее, вытащил из ямы ранней старости, и за это ему можно простить его пресность, можно вытерпеть его порой почти мертвенную однообразность… Да, всё могло бы получиться иначе (но как?), опоздай Сергей еще на каких-нибудь полминуты…

Спектакль должен был состояться, кажется, в районном Доме культуры в окрестностях площади Труда, и идти пришлось достаточно долго. Сергей, сначала натужно, а потом увлекшись, с каждым словом все интереснее, рассказал, что он не просто сухой математик, что увлекается театром, даже сам иногда играет и пытается ставить спектакли; спросил Ирину, как она относится к Товстоногову, к Любимову, Эфросу. Растерявшись, Ирина пожала плечами, забормотала:

– Да я как-то… как-то не разбираюсь. Редко хожу…

– Жаль, жаль, – сочувствующе-неодобрительно произнес Сергей и стал расспрашивать, откуда она, почему поступила именно на архитектурный, как ей Ленинград…

Да, в театре она хоть и нечасто, но бывала и думала, что и теперь будет как обычно: фойе, гардероб, зрительный зал с огромной, блещущей десятками лампочек люстрой, будут разноцветные фонари, кулисы. Тем более что и шли-то они в Дом культуры – тот же, в общем, театр. А оказалось совсем иначе, совсем непохоже. Просто какая-то огромная комната в старинном доме (может, бывшая бальная зала), без мебели, с залепленными кусками алых полотнищ окнами. У дальней стены слабое подобие сцены – полукруглое возвышеньице, наверное, для оркестра; было и подобие фонарей – две настольные лампы по краям возвышеньица. А на самом возвышеньице стояло несколько скелетообразных металлических стульев.

Правда, обстановку комнаты Ирина рассмотрела чуть позже, когда они с Сергеем заняли места на полу, усевшись по-турецки, и ждали спектакля. А поначалу всё ее внимание было обращено на публику…

В толпе на Невском, в метро, в кафе она часто встречала странного вида парней и девушек. Одни были длинноволосые и лохматые, в каких-то слишком цветастых рубашках навыпуск, в тертых до белизны джинсах, другие – в слишком шикарных пиджаках и платьях, в которых только, кажется, консерваторию посещать, с прическами, будто минуту назад из парикмахерской вышли, в руках у некоторых молодых людей были тросточки, а у девушек (скорее юных дам) – солнцезащитные зонтики. Но и те и другие, одетые совершенно по-разному, были именно странными, слегка даже пугающими и в то же время притягивающими взгляд, вызывающими у Ирины, да и явно у многих, кто на них смотрел, какую-то раздражающую зависть… И вот сейчас таких собралось в этой тоже странной, как не из нынешнего века, многооконной зале человек пятьдесят. Они курили, собравшись кучками, разговаривали между собой вроде и по-русски, но непонятными Ирине фразами, с непривычной интонацией; компашка ребят с одинаково крашенными в коричневый цвет, стоящими дыбом волосами и спускающимися чуть не на шею узенькими бакенбардами гоняла по кругу бутылку вина.

Сергея узнавали, останавливали на каждом шагу, здоровались, улыбались ему, и он тоже здоровался и улыбался, но не как равным, а как-то несколько свысока. Хотя, может быть, Ирине просто казалось это из-за его высокого роста, ее нежелания видеть Сергея кому-то равным… Он ни с кем не знакомил Ирину, и ее вроде как не замечали, и ей становилось обидно. Будто Сергей прицепил ее, как какую-то брошку или запонку, мелкую безделушку, о которой каждую минуту вспоминать необязательно. Да, впрочем, и сам он откровенно не выражал особого желания разговаривать со встречающимися, а поздоровавшись, перебросившись фразой-другой, шел дальше, к подобию сцены.

– Эй, Серег, здорово! – раздалось хрипловатое, бесцеремонно-громкое приветствие.

Среди всеобщего шелеста голосов, десятков предыдущих мягких «привет», «хай», «о-о» уличное, почти наглое «эй» и тяжелое «Серег, здорово» ужалили Ирину, точно короткие удары током. И почему-то захотелось прокашляться… А Сергей остановился, огляделся, отыскивая того, кто их послал.

У батареи на корточках одиноко сидел щуплый патлатый паренек в оранжевом свитере грубой вязки, голубоватых и грязноватых джинсах. Ирине показалось, что ему лет пятнадцать, не больше… Сергей вдруг посветлел, заулыбался искренне, резко шагнул к сидящему; державшую его под руку Ирину дернуло. «Как болонка на поводке», – кольнуло сравнение.

Патлатый медленно, словно бы нехотя поднялся, вытер ладонь правой руки о штанину…

– А ты чего здесь, сторонник антисоветского реализма? – спросил Сергей, и в голосе появилась еще не слышанная Ириной игривость.

– Да как, – патлатый покривил тонкие губы, – абсурд – тоже ведь явление антисоветское. А если как следует поразмышлять, то реализм и абсурд в процессе бытия оказываются синонимами.

– Хм, не размышлял, – усмехнулся Сергей, – но наверное. С тобой, Джек, не поспоришь. – И, словно наконец вспомнив об Ирине, представил ее патлатому, а патлатого – ей: – Знакомьтесь. Ирина, студентка, будущий архитектор. А это Евгений Ищенко, очень известный в узких кругах драматург и режиссер. Недавно поставил «Котлован», нажил благословенные неприятности.

– Что? – не поняла Ирина, но патлатый не дал Сергею объяснить – пожимая ей руку, уточнил:

– Можно звать просто Джек. Так привычней.

Ирине он не понравился. Низенький, достающий макушкой ей до переносицы, худой, но с уже выпирающим под свитером брюшком мальчишка, а на мальчишеских щеках и подбородке с ямкой – густая, совсем не мальчишеская щетина. И кличка эта собачья, на которой он настаивал… К тому же, что было всего неприятнее, Сергей вроде бы заискивал перед ним, по крайней мере, потерял свою очень симпатичную независимость, отстраненность.

И потом, позже, ее антипатия к этому Джеку не прошла, а усилилась. Это он, пусть, может, и невольно, стал одной из причин того, что Сергей бросил работу, свихнулся, и в итоге их семья развалилась… Конечно, с какой-то там исторической точки зрения они оказались правы, они стали героями, но с точки зрения жизни, ежедневной, с потребностью питаться, одеваться, воспитывать рожденных детей, содержать дом, любить, в конце концов, они оба принесли своим близким одни несчастья. Да.

А спектакль тот оказался просто каторгой. Длиннющий, скучный, тягомотный, без декораций, даже почти без актерской игры. Четверо парней и три девушки просто сидели на стульях и по очереди выдавали реплики:

– Куда мы все-таки едем?

– А вам не все равно?

– Нет!

– А мне – да!

– И мне!

– И мне!

– А мне не все равно!

– Вы ненормальный.

– Нормальный.

– Не спорьте.

– Я просто хочу знать, куда мы едем!

– Успокойтесь. Едем и едем.

– Куда?

– А вам не все равно?

И так около двух часов.

Ирина, сидя, как и все остальные, на полу, часто моргала, чтоб не задремать, судорожно глотала комки зевков, осторожно поглядывала вокруг… Сергей, казалось, не замечал ее маеты, внимательно наблюдал за скукой, происходившей на сцене.

Большинство же публики совсем и почти открыто не интересовалось спектаклем. Шушукались, курили, передавали друг другу бутылки с выпивкой, то и дело кто-то вставал, уходил, возвращался, запинался о ноги, извинялся. А актеры, как будто не видя этого равнодушия, то ли самозабвенно, то ли машинально бросали и бросали в зал:

– Остановки, что ли, не будет?

– Да, не будет, вам же сказали!

– Как?

– Так.

– Но куда мы едем все-таки?

– Никуда.

– Как?

– Так.

– Я хочу сойти!

– Хе-хе, забавно…

«Заба-авно», – усмехнулась Ирина и тут же кашлянула, подавившись очередным зевком…

– Вижу, не по душе пришлось, – несколько виновато произнес Сергей, провожая ее домой.

– Честно говоря, совсем.

– Понятно… А ты кого из драматургов любишь? Вообще пьесы читаешь?

– Ну как… Чехова люблю… Розова.

– Чехов, Розов… – В голосе Сергея послышались нотки иронии. – Розов – это хорошо… Но не ими одними театр жив. Некоторые вот ищут новые пути. Чаще всего дерьмо, прости, получается, иногда – удачи. – Сергей громко, как-то решительно выдохнул, огляделся. – Понимаешь, Ирина, зреет нечто такое, нечто грандиозное. Когда оно навалится, Вознесенский будет казаться детским лепетом… Это только внешне так тихо, как… как в больнице в мертвый час. Скоро закрутится… – Он говорил отрывисто, путано, не оканчивая фраз: то ли опасался высказаться определеннее, то ли сам еще не до конца сформулировал мысль, но эта путаность искуплялась голосом – жарким и в то же время глубокомысленным, почти пророческим, от которого мурашки пробегали между лопаток. – Разнесет всю эту нашу кастрюльку с переваренным борщиком… Есть, Ира, огромный свободный мир, другие цивилизации, культуры, миры целые, а мы… Именно – кастрюлька на кухне.

Они шли по темной, до жути пустой улице Декабристов, и Ирине представлялось, что рядом с ней – заговорщик, член какой-то тайной организации, и в голове вспыхивали, обжигали и тут же гасились, гасились страхом фамилии «Савинков… Гумилев… Солженицын…» И то хотелось выдернуть руку из-под локтя этого высокого, красивого, но вдруг ставшего очень опасным человека, то – тут же – прижаться к нему крепко-крепко, прирасти, разделить с ним все грядущие испытания, ужасы, беды… И несмотря на то, что все у них в итоге получилось, как и у большинства других, обычных, нормальных, – свидания и букеты, свадьба, оставленная в наследство Сергею теткой двухкомнатная квартира, рождение дочки, мелкие, а потом крупные ссоры, развод, встречи по определенным дням из-за общего ребенка, – но ощущение приобщенности к чему-то страшному и героическому, те жутковато-сладостные минуты, когда шли по пустынной улице Декабристов поздним апрельским вечером семьдесят пятого, не забывались ею никогда, не позволяли ей вычеркнуть Сергея из своей жизни, искренне считать его предателем. Ведь перестал он быть мужем – мужем в том смысле, как это слово понимала Ирина, – не ради другой женщины, не из-за пьянства, не из желания быть просто, для веселья, свободным, а ради настоящей цели. И спустя много, слишком много лет он стал победителем.

Однажды, когда Сергей уже уволился из строительно-проектировочного управления, допоздна пропадал на своих репетициях, а Ирина, только-только закончившая институт, сидела дома с Алинкой часто впроголодь, и их совместная жизнь дала ощутимую трещину, он пришел домой сравнительно рано – по крайней мере, дочка еще не спала.

Он был слегка подшофе, как-то порывисто прошагал в детскую, сел на кровать прямо в плаще и, словно не замечая стоящую у косяка Ирину, будто бы ее и на свете не было, заговорил с полуторалетней, тихонько играющей перед сном Алинкой:

– Солнце, хочешь, я сказку расскажу?

Дочка посмотрела на него с недоверием – он никогда не рассказывал и не читал ей сказок.

– Я хорошую расскажу. Давай? – продолжал предлагать Сергей. – Про одного мальчика. Будешь слушать?

– Буду. – И она, как взрослая девочка, отложила куклу.

– Это даже не совсем и сказка – это по-настоящему произошло с одним мальчиком много лет назад, но очень похоже на сказку… Мальчик уже давно стал дядей, а все равно часто вспоминает эту историю. Да… В общем, один мальчик, звали его как-нибудь очень обыкновенно. Саша или, как меня вот, Сергей… Да, пусть будет Сережа. Сережа… И вот этот Сережа учился в математической школе, а школа эта была далеко от дома. На другом краю города…

Ирина поморщилась – на днях они вместе смотрели какой-то фильм, и герой там тоже рассказывал историю якобы про другого, а на самом деле – про себя. От Сергея она такого подражательства не ожидала. «Лучше ничего выдумать, что ли, уже не получается?» – даже с презрением подумала.

– И целыми днями, – с каждым словом всё быстрее, оживленнее рассказывал муж, – Сережа сидел за партой и решал задачки, прибавлял, умножал, делил цифры. Ему это в общем-то нравилось: это даже интересно – путешествовать в мире цифр, дробей, огромных чисел. И за одну минуту разбивать, скажем, миллиард на единицы. Как бусинки на… на бусах или как из огромного солнца создавать много-много звездочек… Потом узнаешь, Алинка. Вырастешь и узнаешь, что такое играть в цифры… А по вечерам мальчик Сережа ехал домой. Он любил маму и папу, свою комнату, очень хорошую комнату, но, понимаешь, он знал, каким будет вечер, что будет на ужин, он знал, что в десять часов вечера он обязательно ляжет в свою постельку, даже заранее знал, что ему может присниться. И от этого ему всегда было немного грустно – ведь это же грустно, когда все знаешь заранее… В тот зимний, очень-очень холодный вечер на улице был ветер со снегом, от которого даже трудно дышать. И ты всегда мне в воротник от него прячешься. Помнишь, солнце?.. И вот в такой вечер Сережа выбежал из школы, прикрыл нос перчаточкой, чтоб не задохнуться, и побежал к остановке. Тут же подъехал автобус, и он в него сел. Он знал, когда подъезжает автобус, поэтому ему почти не пришлось ждать. И от этого ему тоже было грустно. Ему тогда казалось, что лучше бы он простоял на остановке целый час, замерз бы сильно, проголодался, но, может, узнал бы что-то интересное, чего не знал, с ним бы что-то такое случилось… А так – он посидел за партой, играя в цифры, потом учительница посмотрела на часы и сказала: «Сережа, собирайся, пора на автобус». Он сложил в портфель книжки с цифрами, тетрадки, карандаши, циркуль, линейки и побежал. И благополучно, как все, сел в автобус. Поехал домой… В автобусе было тепло, хорошо. Он был старенький и постоянно трясся, как старичок, и звенели монетки в ящиках… в кассах. Они то сильнее звенели, то тише… Было две кассы, они так перезванивались монетками между собой: «Дзинь-дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь-дзинь!» Мальчику Сереже это всегда нравилось – как будто музыка играла странная. Ему даже танцевать хотелось и тоже делать: «Дзинь-дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь-дзинь!» И поворачиваться то к одной кассе, то к другой.

Дочка вдруг вскочила на кроватке и стала, приплясывая, повторять:

– Зинь-зинь-зинь! Зинь-зинь-зинь! Так?

– Да, солнце, точно так же. – И Сергей, грустно улыбаясь, потянул Алинку за руку вниз, она села на подушку. – Да, ему хотелось делать вот так, точно так же. Но… понимаешь, если бы он стал прыгать, то люди подумали бы, что он странный мальчик. И если бы водитель увидел, что мальчик прыгает, он бы на него заругался в свой микрофон. Ведь в автобусе положено тихо сидеть на сиденьях, а если они все заняты – то, значит, стоять, держась за поручни… А мальчик Сережа знал, его приучили к тому, что слово «странный» означает почти то же, что и «плохой», а плохих наказывают и не любят. Сережа не хотел, чтобы его не любили… Поэтому он бросил в ящичек кассы свои копеечки, открутил билетик и устроился на мягком сиденье. Портфель положил на колени… Людей в автобусе было мало совсем, все они были усталые после работы, они тихонько дремали в ожидании своей остановки. И мальчик тоже очень быстро задремал – он уже знал, что в общественном транспорте принято дремать, потому что все всегда так поступали… И вот он сидел, дремал, дремал, слушал, как звенят монетки в ящиках, и вдруг по-настоящему глубоко уснул. А запомни, солнце: засыпать в общественном транспорте очень опасно! Дремать можно, даже положено, а вот засыпать нельзя. Можно запросто во сне уехать туда, куда не положено. Можно уехать в неизвестное место, и все люди считают, что это место очень страшное, как дремучий лес с Бабой-ягой. И во сне что-то в мальчике Сереже все время тревожно звенело: «Не спи! Не спи! Нельзя спать! Уедешь в страшное!» Но Сережа устал, играя с цифрами, и засыпал все крепче.

– И уехай к Бабе-яе? – испуганным шепотом спросила Алина, снова беря в руки куклу.

– А вот слушай. Слушай, что там случилось… – Сергей сунул руку в карман плаща, вынул сигареты, но, кажется, тут же забыл про них, продолжал: – И ему приснилось, что он спокойно доехал до своей остановки, вышел из автобуса и пришел домой. Да, ему приснился такой сон! Совсем как настоящее… Понимаешь? Вот он входит в свой темное парадное, хватается за перила и поднимается к лифту. А лифт такой старинный у них в доме, как клетка. Одна дверь железная, с решеткой, а вторая – из двух деревянных створок. Их нужно сдвинуть, сверху опускается железная полоска, и тогда нажимаешь кнопочку, лифт поднимается. Он медленно так поднимался, гудел… И вот мальчик Сережа поднялся на пятый этаж, открыл все эти дверки, вышел. Позвонил в свою дверь. Его встретила мама, стала помогать раздеваться. Папа смотрел важный хоккейный матч по телевизору. Сереже хоккей не нравился, игра эта казалась ему очень глупой, но он смотрел все матчи, потому что в школе все мальчики увлекались хоккеем и на переменах обсуждали, кто и как забил гол, как вратарь спас ворота, как хоккеисты подрались. И, чтобы не быть в стороне, чтобы иметь друзей, Сереже приходилось тоже смотреть хоккей, знать, кто забил, как вратарь спас ворота, как хоккеисты подрались… И он быстренько сел на стул и стал смотреть. А мама накрыла на стол, и они всей семьей – папа, мама и Сережа – стали ужинать. Еда была обычной – котлеты, которые продавали сырыми в кулинарии, круглый рис, немного слипшийся, овощи из овощного магазина… И вот они сидели и кушали, и хоккеисты в телевизоре бегали от ворот к воротам и толкались, пихали друг друга на бортики, мама задавала Сереже те же вопросы, что и каждый вечер, спрашивала, сделал ли он в школе уроки на завтра. Да, у Сережи все было готово на завтра. «Ложись пораньше, – тоже, как каждый вечер, посоветовала мама. – Дни короткие, холодно, нужно больше спать, чтобы силы были». И Сережа согласно кивал, ел котлету, смотрел телевизор и знал, что и завтра, и послезавтра будет так же, а потом будет воскресенье, и он, как всегда, с утра посмотрит интересные передачи по телевизору про путешествия и диких зверей, а потом будет сидеть в своей комнате, читать книжки, перебирать свои детские, уже неинтересные игрушки. А потом будет новая неделя, школа, вечера, утра, когда нужно скорее собираться, чтобы успеть на идущий до школы автобус. А потом, говорят, будет институт, похожий на школу, а потом – похожая на школу и институт работа… И от этого всего Сереже вдруг стало так грустно, что он чуть не заплакал. Нет, он заплакал. Он спал на сиденье автобуса с заледеневшими окнами, и плакал, и крепко держал ручку портфеля, где были тетрадки и учебники с цифрами. «Ты чего плачешь?» – спросил его чей-то голос. Голос был такой какой-то добрый и чистый, незнакомый Сереже, что он тут же проснулся и подскочил. Над ним стоял большой дяденька в короткой кожаной куртке и улыбался. Сережа понял, что пропустил свою остановку. Он очень испугался. Он даже опять сел на сиденье и крепко-крепко обхватил портфель. И чуть опять не заплакал. «Не бойся, – сказал ему дяденька в кожаной куртке, – я шофер. Мы с тобой заехали не туда, но тут, оказывается, так интересно. Пойдем посмотрим». И мальчик Сережа почему-то встал и пошел из автобуса. А на улице было лето, неизвестные ему цветы – большие-большие цветы – цвели повсюду, птицы пели. На траве играли дети в каких-то странных, но красивых костюмах, и взрослые были странно одеты, но красиво, совсем не так, как люди в их городе. И одни очень красиво пели, другие разговаривали между собой тоже очень красивыми голосами. Вообще, все было очень красиво, как в сказке…

– А Яа? – перебила шепотом дочка.

– Что?.. – будто разбуженный, спросил Сергей и, поняв, мотнул головой, поморщился: – Нет, Бабы– яги не было. Были наряженные всякими страшилами люди, но все они были на самом деле добрыми. И они были не страшными, а потешными… А шофер автобуса взял Сережу за руку и повел к ним, к этим детям, к взрослым. Подвел и сказал: «Здравствуйте! Вот мальчик Сережа. Он уснул и уехал не туда. Что теперь ему делать?» Все стали смотреть на Сережу и очень искренне, очень тепло ему улыбаться. И одна, самая нарядная и красивая женщина, ответила: «Это очень хорошо, что ты уехал не туда. Сейчас начнется представление. – И она показала рукой туда, где стояла похожая на огромную раковину, разноцветная, с гирляндами сцена, а возле нее на траве стояли стулья. – Будут играть интересную, веселую историю. Хочешь ее посмотреть? А можешь и сам в ней участвовать. Это легко, когда тебе это нравится». Но мальчик Сережа был ответственным и послушным, и он даже сейчас, здесь помнил, что его ждут дома, мама уже, наверное, заволновалась. И что нужно пораньше лечь спать, чтобы завтра проснуться вовремя и не опоздать в школу. И он сказал: «Мне надо домой. Меня дома ждут». А ему очень-очень хотелось остаться…

Стоя в дверях дочкиной комнаты, Ирина на какое– то время забылась, заслушалась, заворожилась голосом Сергея, и вдруг вспыхнуло, обожгло: «Да это же!.. Это же рассказ „Дверь в стене“! Этого… как?.. Уэллса!» И вся длинная, вообще-то увлекательная и даже глубокомысленная история-сказка Сергея тут же потускнела, стала противной и смешной. И Ирина громко, отчетливо-ядовито усмехнулась.

Сергей оглянулся, на лице его была боль и злоба. Точно кто-то ненавидимый им подошел и ради забавы уколол его длинной ржавой спицей… И уже торопливо, поспешно, кое-как он дорассказал уставшей, засыпающей Алинке свою – не свою историю:

– Его долго уговаривали, просили остаться, но он не остался. Он забрался обратно в автобус и сел на то место, где сидел до этого. И шофер повез его обратно. Снова звенели монеты в ящиках-кассах, в щели в дверях снова дул ледяной ветер. Окна заледенели. Шофер объявлял в дребезжащий микрофон названия остановок, в автобус входили тепло одетые, кашляющие, ворчащие люди… Потом Сережа услышал название своей остановки, вышел, пришел домой, и его жизнь продолжилась своим чередом. Все было нормально, как положено. Только иногда вечером, перед тем как уснуть, Сережа, даже когда стал большим мальчиком, всхлипывал, вспоминая этот случай… Потом он закончил школу с золотой медалью, легко поступил в институт, где играл с более сложными цифрами, потом стал работать и зарабатывать денежки. Он, – Сергей запнулся, – он полюбил хорошую девушку, у них родилась хорошая маленькая девочка… Но, понимаешь, солнце… – Вздохнул и погладил уснувшую Алинку по волосам. – Понимаешь, ему всегда хотелось вернуться к тем, кого там встретил. Посмотреть представление, поучаствовать…

– Ну хватит в конце концов, – перебила Ирина. – Ребенок спит давно и не слышит… слава богу.

Сергей повесил голову, разорвал пачку, стал доставать из нее сигарету, а Ирина уже не могла сдерживаться:

– Ты это всё для меня устроил?! Сказочник! Ты в холодильник загляни! Котлеты, рис!.. Чем я ребенка буду завтра кормить, ты можешь сказать?!

И дальше стала говорить такие слова, которые, казалось, не держала даже в уме никогда, никогда представить не смела, что их произнесет. Алина проснулась и заплакала. Ирина выскочила из комнаты, заперлась в ванной и, пустив холодную воду, зарыдала… Сколько таких сцен она видела в фильмах и каждый раз морщилась: вранье! А вот теперь случилось и с ней…

Она рыдала, она задыхалась, хотела умереть в тот момент, но где-то в глубине души ждала, просила: пусть Сергей стучится, зовет ее, просит за дверью, чтобы открыла, успокоилась. Пусть говорит, что любит. Она бы не открыла, и он бы сломал, вышиб дверь. И обнял…

Не дождавшись, умыла лицо, выключила воду и каменная вышла из ванной. Сергей лежал в их кровати, вдавившись в стену. Ирина подождала опять, даже звякнула банкой с кремом на подзеркальнике и ушла в дочкину комнату. Легла там на диванчике, где дежурила иногда, когда Алинка болела… А через два сумрачных, в молчаливой ссоре прошедших дня Сергей сказал, что им надо пожить отдельно. Выложил на кухонный стол рублей семьдесят, собрал в сумку какие-то вещи и ушел. И стал приходить два раза в месяц.

3

Сергей Олегович любил вот так, в одиночестве, тихо-тихо, как неприглашенный гость на чужом празднике, посидеть в пустом и полутемном зрительном зале своего театра… В разговоре с людьми он неизменно употреблял слово «студия», но это был настоящий театр – отдельное большое здание бывшей музыкальной школы в самом центре города, правда, во дворах: между Большой Конюшенной и каналом Грибоедова. Да, отличное, недавно отремонтированное здание с гримерными, с кабинетами реквизитного, декораторского, пошивочного цехов, с удобной будкой осветителей, а зрительный зал – на триста пятьдесят человек… И сюда утром, за час-полтора до репетиции, приходил Сергей Олегович Стрельников, садился где-нибудь в центре, под люстрой, закуривал и, не поворачивая головы, чуть ли не тайком, исподтишка оглядывал сцену, морщины кулис, темные холодные гроздья софитов под потолком, дугой изгибающиеся ряды зеленых кресел, где вечером будут сидеть зрители и смотреть на сцену. А на сцене будут играть созданный им спектакль его актеры…

Это здание появилось у Сергея Олеговича больше пяти лет назад, но он до сих пор по-настоящему не мог поверить, привыкнуть к нему и каждое утро удивлялся, что приходит сюда как хозяин.

Почти пятнадцать лет, долгих, тяжелых, но и героических лет приходилось репетировать и играть на квартирах и дачах, а то и на ступенях Инженерного замка; за счастье было устроиться в какой-нибудь Дом культуры, куда его студию пускали как коллектив художественной самодеятельности и почти всегда выгоняли после премьеры… Сколько было этих ДК! Имени Цурюпы, завода ЛМЗ, работников связи, железнодорожников, пищевиков, имени Ильича…

Обычно он просиживал так, в тишине и покое, до одиннадцати часов. Потом собиралась труппа; Сергей Олегович проводил разминку – смесь физзарядки и речевых упражнений, – и после нее начиналась репетиция. Но сегодня на десять у него была назначена встреча – корреспондентка журнала «Развлечение и отдых» напросилась на интервью.

Как и большинство людей его профессии, он не любил журналистов за их вечную жажду найти самое яркое или скандальное событие и наброситься на него, как зверь на жертву, откопать скандальные подробности жизни известного человека, раструбить о них. И в то же время Сергей Олегович понимал: без журналистов нельзя, да и в том, что он стал человеком известным, что на его спектакли шесть вечеров в неделю набивается полный зал, журналисты сыграли не последнюю роль. И нередко он совершал поступки, рассчитанные на то, чтоб привлечь внимание журналистов… К тому же «Развлечение и отдых» – журнал рейтинговый, единственный в своем роде: тысячи петербуржцев изучают его, выбирая, куда бы сходить в выходные или после работы.

Журналистку, молодую девушку в джинсах и водолазке, с короткой прической, крошечным рюкзачком в руке, какую-то одновременно и страшненькую, и обаятельную, напомнившую Стрельникову его дочку, он принял в зале. Он вообще предпочитал зрительный зал своему кабинету. Здесь ему было удобнее и привычнее, а главное – надежнее, будто эти ряды кресел, близость сцены защищали его, помогали.

– Присаживайтесь, – привстав, он жестом предложил девушке соседнее место. – У нас, – взглянул на часы, – тридцать минут.

– Да, я помню, – кивнула она, вытаскивая из рюкзачка трубочку цифрового диктофона, – до половины одиннадцатого.

Сергей Олегович улыбнулся:

– Совершенно верно. – И заметил: – Отличная аппаратура. Ваш?

– Диктофон? Нет, редакционный.

Девушка нажала кнопочку, взглянула на крошечный зеленоватый экранчик, быстро раскрыла блокнот и без прелюдий начала:

– Сергей Олегович, как стало известно, вы репетируете спектакль по своей собственной пьесе, и главную роль должна сыграть ваша дочь. Расскажите подробнее, о чем пьеса и почему ваш выбор пал именно на дочь?

– Гм… М-да… – Он не был готов к такому напору – это был даже не вопрос, а требование тут же всё объяснить. «Как следователь», – пришло сравнение, и Сергей Олегович почувствовал, что начинает вскипать. – Странная резвость, позвольте заметить.

– В смысле? – Девушка наморщила лоб и взглянула на него как на капризного старикана, с которым приходится по долгу службы общаться.

– Видите ли, – нервно подвигался в кресле Стрельников, вытряхнул сигарету из пачки, – вы, уважаемая… Кста-ати! – Голос его зазвенел от негодования. – Вы даже представиться не соизволили!

– Даша.

– Теперь это не важно.

Он понял, что ничего не скажет этой девчонке, бесцеремонной и по существу совершенно равнодушной к нему, к его театру, к тому, каким получится интервью. Какой-нибудь завотделом культуры набросал ей вчера темы вопросов, а она их теперь механически озвучивает… Он часто встречал подобных людей: они попадались и среди журналистов, и среди актеров, и среди парикмахеров, и среди консультантов где-нибудь в компьютерном магазине – для них было важно быстро сделать свое дело, отчитаться и забыть. К человеку они подходили так же, как к кофейному автомату. А он таких ненавидел.

– Прошу прощения, но с вами беседы у меня не получится. Всё, до свидания, – сказал жестко и сухо, закурил и перевел взгляд на темную пустую сцену, давая понять, что больше не замечает девицу.

Минуту посидев рядом, она фыркнула, поднялась и ушла. Слава богу, сообразила, что настаивать бесполезно. Неглупая, наверно, по существу-то, но хамка… Сергей Олегович затушил в пепельнице почти целую сигарету, глубоко выдохнул, прикрыл на минуту глаза, заставляя себя забыть об этом инциденте и провести драгоценные минуты одиночества как всегда – в сладостном ожидании репетиции, в воспоминаниях.

Да, в последнее время, когда жизнь его вошла в ровную, надежную колею, ему часто вспоминалось прошлое, люди, которые были рядом и вместе с ним, но или исчезли, или погибли. И на сегодняшнее интервью он согласился в основном для того, чтоб вслух покопаться в памяти, вновь выстроить хронологию своей жизни, а потом уж, может быть, рассказать о том, над чем сейчас работает, какие имеет планы…

Из нынешнего благополучного времени его судьбу можно назвать правильной и легкой, каждый поступок – высчитанным, как теорема. Сегодня казалось, что он методично, ступень за ступенью поднимался выше и выше, лишь иногда останавливаясь и передыхая, затаиваясь, чтоб не спихнули… Постепенно устанавливались отношения с сильными мира, постепенно укреплялась, цементировалась труппа – от многих, с кем Сергей Олегович начинал, пришлось позже избавиться: люди отличные, верные, но как актеры они были неисправимо слабы. Тот же тщательный отбор проходили и пьесы, составлявшие репертуар студии и годами не сходящие со сцены.

Еще задолго до того, как всерьез заняться театром, он чутьем угадал, что становиться откровенным диссидентом не стоит даже не из-за угрозы преследований, а потому, что это помешает ему работать. И он ставил спектакли по вроде бы вполне разрешенным произведениям, но так, что они были невозможны для легального показа. Играли где придется, билет обычно стоил десять рублей… И в итоге он оказался прав, балансируя между открытой враждебностью к строю и неприемлемыми для этого строя, но в общем-то безобидными сценическими экспериментами… Его друг еще с юности и тоже андеграундный режиссер Женька Ищенко с самого начала избрал другой путь – явно антисоветские пьесы, инсценировки запрещенных романов и повестей. И очень быстро его заперли в психбольницу, подержали там около года, несколько раз предлагали уехать на Запад, а когда он окончательно отказался и не исправился – посадили. Якобы за фарцовку… Через четыре года, уже перед самой перестройкой, он вышел, несколько лет бегал по разным собраниям, произносил длинные злые речи; в августе девяносто первого чуть не уехал в Москву (супруга не отпустила), потом активно порадовался свободе и – замолчал. А несколько месяцев назад взял и написал в газете «Смена» нечто такое… Да нет, эти слова Сергей Олегович запомнил наизусть: «Драматический театр сегодня превратился в первостатейный бордель – ни капли мысли, ни толики искусства, зато в изобилии голые тела и глумление над всем, что было и еще есть светлого в бытии людей и в истории нашей великой, многострадальной Родины. И это глумление сегодня выдается за искусство! Мне очень жаль, что и я в свое время приложил руку к нынешнему безумию и кошмару». А вскоре после публикации этой статьи Женьку обнаружили соседи в коридоре коммуналки, где он жил. Женька сидел, скорчившись, возле двери, в руке была зажата бутылка водки. Купил, добрел до квартиры, даже дверь закрыл на оба запора, но в комнату войти не успел. Говорят, разрыв сердца…

А ему, Сергею Олеговичу Стрельникову, как оказывалось, всё шло на пользу. Всё помогало. Даже уход из семьи тогда, пятнадцать лет назад, позволял теперь общаться с Алиной скорее не как с дочерью, а как с человеком, которого он официально пригласил на роль (на центральную роль) в своем новом спектакле. И пригласил, все знали и он был уверен, не за то, что она его дочь, а потому что подходит.

Сергей Олегович с юности пытался писать пьесы. Получались в основном короткие одноактовки, напоминающие плохие подражания Хармсу, и он без жалости рвал их, не раз зарекался больше пьес не писать: «Не мое». Но вот недавно вдруг как-то разом, легко, без подготовки и предварительных обдумываний написалась полноценная драма в четырех действиях. О девушке, попавшей без родителей в незнакомый ей маленький город и объявившей, что она из Франции – ее прадед и прабабушка эмигрировали после революции, а она вот решила вернуться. Ее тут же начинают уважать, расспрашивают о Париже, селят на квартиру к пенсионерке-учительнице; краевед ищет в документах фамилию девушки, ее дворянские корни; юноши пытаются за ней ухаживать, кое-кто даже ссорится и расстается со своими подругами. Девушка наслаждается всеобщим вниманием. А потом выясняется, что она из соседнего городка, дочь уволенного и спившегося офицера, мать куда-то исчезла, а девушка сбежала из дому. И ей начинают мстить за ее обман… Пьесу Сергей Олегович без затей назвал «Парижанка», а на роль этой девушки взял Алину. По крайней мере фактурой, душевным складом она – как раз в точку…

С самого ее рождения у Сергея Олеговича было к дочери сложное отношение. Те первые полтора года, когда он видел ее каждый день, Алина представлялась ему просто какой-то неизвестно зачем купленной, заводной куклой – она то лежала в манежике совсем как неживая, то начинала плакать и плакала, пока в ней не кончался завод, потом стала ползать по полу туда-сюда, агукать, лезть на колени. И какой-либо близости, любви Сергей Олегович к ней не испытывал – он вообще всегда относился к маленьким детям с опаской и брезгливостью; сначала думал, что по отношению к родному ребенку это пройдет, но вот не прошло. И в большей степени из-за нее, из-за дочки, требующей все больше внимания, захватывающей все большее пространство квартиры, он и ушел. В первое время был искренне уверен, что уходит на время, но быстро по-настоящему увлекся театром, увяз в той жизни, которой жило богемное подполье, и жена, дочка, квартира почти забылись, быстро стали ему чуждыми, лишними. И с усилием он приходил к ним, чтоб отдать деньги или, случалось, занять денег, поесть, погреться в домашнем уюте… И Ирина вскоре потребовала развод, потом у нее появился мужчина, этот тихий, правильный Борис Антонович. Семья стала для Сергея Олеговича отрезанным прошлым. Но в те редкие и короткие моменты, когда видел дочь, общался с ней, он чувствовал всё сильнее проявляющиеся в ней свои черты, и радовался этому, и в то же время пугался, ожидая, что затоскует по семейной жизни и захочет вернуть как было… Слава богу, тоска не появлялась.

Посмотрел на часы. Без четверти одиннадцать. Через пятнадцать минут начало репетиции. Сегодня воскресенье, и Алина свободна от школы, поэтому не должна опоздать… Если удачно сыграет, то можно без всяких внутренних угрызений устроить ее в театральное или в институт культуры. Таланта в ней, конечно, не много, но в той роли, какую ей дал Сергей Олегович, выдающейся игры и не требуется – здесь важнее то, что неуклюжая, некрасивая (он видел, что Алина получилась девушкой не первого сорта, хотя похожа и на него, и на достаточно симпатичную в молодости Ирину, но похожа как-то карикатурно), что вот такая дурнушка, наговорив, что она парижанка, становится звездой целого городка. И невнятная речь, угловатость, кривоватые зубы – все это здесь шло в плюс.

Алина согласилась не сразу – сначала испугалась, потом долго читала пьесу. Заметно было, что ей понравилось, но выглядеть стала еще более испуганной и задавала один и тот же вопрос: «А я смогу?» И ему стоило немалых сил убедить ее по крайней мере попробовать… Репетиции шли уже вторую неделю; он видел: Алина делает пусть не фантастические, но заметные успехи. И скоро, дай Бог, можно будет ей честно объявить: «Получится!»

Как всегда тихо, почти неслышно ступая по ковровой дорожке, в зале появилась помреж Наталья… Сергея Олеговича умиляла ее привычка, придя на работу, переобуваться в домашние тапочки и в них летать по театру, выполняя его указания и не пугать топотом актеров, цеховиков, бухгалтершу. И сейчас он сделал вид, что не слышит ее, продолжал смотреть на сцену, поигрывать пепельницей…

– Здравствуйте, Сергей Олегович, – тоже мягко, почти неслышно, как и ходила, произнесла помреж. – Без десяти одиннадцать. Все в курилке.

– Спасибо, Наташа. – Он поднялся, отдал ей пепельницу, с удовольствием, шумно выдыхая, потянулся. – А Алина здесь?

– Да, Алина пришла. Но только… – Помреж замялась. – Что-то у нее случилось, по-моему… Расстроенная.

– М? Что такое еще… – И он пошагал из зала.

– Она в гримерной, – подсказала помреж.

– Хорошо.

Алина в куртке и шапочке сидела на своем месте, но лицом не к зеркалу, а к закрытому жалюзи окну. Покручивалась во вращающемся кресле вправо-влево. Ноги в фиолетовых, подаренных на днях Сергеем Олеговичем английских ботинках волочились по полу.

– Привет, солнце! – возможно бодрее сказал он и, подождав несколько секунд, уже строго спросил: – Что случилось?

Алина продолжала покручиваться, не оборачивалась.

– Дочь, я к тебе обращаюсь. Десять минут до репетиции. Тебя взрослые люди ждут… Ну что опять за капризы?!

– Не капризы, – буркнула. – Этот… Он запретил ходить сюда.

– Кто запретил?

– Ну… – Алина на кресле повернулась к Сергею Олеговичу, лицо – точно, плакала, но сейчас сухое, жалкое и какое-то милое в своей жалкой, бессильной некрасивости.

– Наташа, оставьте нас, – велел Сергей Олегович переминающейся за его спиной помрежу и вошел в гримерку, прикрыл дверь. – Кто тебе запретил сюда приходить? – Он уже догадался кто, но ему важно было услышать имя. От дочери услышать.

– Ну, он…

Стрельников вспомнил, что за все годы они ни разу вслух не вспоминали о том… И он ни разу не задумывался, как Алина его называет: папа, отец или по имени-отчеству. И сейчас он решил ей помочь:

– Твой отец запретил?

Алина выдавила вместе с коротким кивком:

– Угу.

– Та-ак… И что он говорит?

– Ну… Ну, что мне нельзя. Это вредно… Что театр – вредно.

– Да? – Сергею Олеговичу захотелось язвительно хохотнуть и послать в адрес этого плешивого книгодела что-нибудь хлесткое, но сдержался, только зло скрипнул зубами; перекатился с каблуков на носки своих новых туфель, с усилием и внутренним страхом спросил: – А сама ты как считаешь? Ты имеешь желание участвовать? Или как? Я до сих пор не могу понять… А, Алина?

Он очень редко – сам это замечал – называл ее так, «Алина». Наверное, потому, чтоб чувствовала вес своего имени, а не воспринимала как просто привычную кличку; и она вздрогнула, услышав от него самое близкое ей слово, поднялась с кресла.

– Я хочу… пап. Я… только мне трудно. Я не знаю как…

– Конечно, трудно! – Сергей Олегович почувствовал облегчение. – Это-то и хорошо, что трудно! Всем нам трудно. Если бы давалось легко, это бы мусором было, дерьмом ненужным. Понимаешь, солнце?.. Давай успокойся, и пошли в зал.

Алина молчала, глядя в сторону.

– Давай, – мягко торопил Сергей Олегович, – снимай куртку…

– Я не могу.

– Солнце, не разрушай процесс, пожалуйста! – Он чуть не сорвался на крик. – Все!.. Все собрались и ждут только тебя. Они ведь тоже люди, им тоже трудно…

– Я убежала, – тихим бормотком перебила Алина. – Он меня хотел закрыть, чтобы не шла… Мама стала с ним ругаться, а я убежала.

– Даже так? – всерьез занервничал Сергей Олегович. – А что мама сказала? Она за или против?

– Мама говорит, что… ну, что мне это полезно. Что это дикцию развивает, пластику, кругозор вообще…

– Правильно! Совершенно верно сказала… И как, ты маме веришь и мне или этому?

Она стояла, повесив голову, как провинившаяся первоклашка. Еле слышно призналась:

– Я не знаю. Я тебе обещала и пришла. Но я не знаю…

– М-да-а…

Стрельников достал сигареты и закурил. Прошелся по гримерной до окна, вернулся к двери. Сбил пепел на пол. Посмотрел на часы.

– Репетиция должна была начаться уже, а мы… Что будем делать?.. Он тебя запугал? Он орал?.. Про меня говорил гадости, да? Ответь мне, расскажи.

– Не знаю.

Сергей Олегович чувствовал, как постепенно, но все-таки стремительно, все другие чувства в нем вытесняются досадой. Острой, едкой досадой, что вот приходится тратить время на какие-то пусть и важные, но необязательные, а главное – изматывающие разговоры и уговоры. И он уже с досадой спросил-потребовал:

– Будем отменять репетицию, или ты все-таки соберешься и пойдешь?

Алина подняла лицо, но, как всегда, смотрела не в глаза ему, а немного в сторону. «Как будто ее ударили», – подумал и чуть было не шагнул к ней, не обнял, не стал гладить, успокаивать. Удержался: знал, что тогда она сломается и зарыдает, и успокоить ее будет очень и очень трудно, на это уйдет много времени. А так слезы перегорят в ней тихо и без истерики, и они пойдут на сцену. Там люди, дело, там интересно. Главное – переждать критический момент.

Он стоял и смотрел на нее, на единственного, несмотря на множество перебывавших с ним женщин, родного ребенка – нескладную, робкую девушку; у него много что было сказать ей, объяснить, открыть… Захотелось рассказать о той журналистке, которая приходила утром, – та бы не мялась, не бурчала «не знаю»; такие все знают, любую преграду пинком расшибут. И они скоро всё позанимают, а такие вот Алинки всю жизнь, если их не подтолкнуть…

– Сергей Олегович!.. – стук в дверь и запыхавшийся голос помрежа. – Сергей Олегович, можно?!

– Что? – он почти в бешенстве выглянул в коридор.

– Простите, но на вахте там… Там человек какой-то… он к вам прямо рвется…

– Какой еще человек?! – не сдержавшись, закричал Сергей Олегович. – Вы видите, я занят!.. Вы ему сказали? С одиннадцати до двух – репетиция…

– Да, конечно, – при каждом слове кивала помреж, – но он очень настаивает. Это, по-моему, – она понизила голос, – Алинин… ну… – И как-то особенно резко дернула головой.

– Что ж. – Сергей Олегович сразу успокоился, точнее, налился решимостью; обернулся к дочери: – Побудь здесь, пожалуйста. Я выясню. Хорошо, солнце? – И улыбнулся.

– Да. – Это «да» прозвучало так похоже на те «да» ее матери лет двадцать назад…

На пятачке возле служебного входа стояли трое. Вахтер, старик лет шестидесяти пяти, но здоровенный, не по-стариковски крепкий, работающий здесь еще со времен музыкальной школы; рядом с вахтером – пожарный, тоже крепкий, суровый мужичара, который чувствовал себя в театре хозяином и, случалось, качал права даже Сергею Олеговичу. Оба они перекрывали дорогу третьему – невысокому по сравнению с ними, почти богатырями, но грузноватому в драповом темно-сером пальто… В первый момент Сергей Олегович его не узнал, хотя и чувствовал, видел, что это он, отчим его дочери.

Они не встречались несколько месяцев, и за это время Борис Антонович очень, как-то слишком изменился: еще пополнел («По-бабьи», – определил Стрельников), порыхлел, волосы на макушке совсем поредели, лицо было измятое, зеленовато-желтое, как после запоя. На щеках и подбородке щетина – значит, вчера и сегодня не брился… «Конечно, на работу не надо, – с презрительным, брезгливым сочувствием подумал Сергей Олегович. – А ведь он меня года на три всего старше, бедолага».

Отчим увидел его, и лицо моментом разгладилось, помолодело… Стрельников подчеркнуто приветливо заулыбался:

– Здравствуйте, Борис Антоныч! Что случилось, чем обязан?.. – И протянул для пожатия руку.

– Не надо!.. Где Алина?

Сергей Олегович бессознательно, инстинктивно усмехнулся, услышав этот вопрос. И отчим ринулся вперед, даже как-то зарычал. Опытный вахтер остановил его ручищей-бревном.

– Где Алина?! Да пустите меня! – вскричал отчим, пытаясь отпихнуть ручищу.

– Успокойтесь. – Сергей Олегович был ошарашен таким напором; он стоял за спинами вахтера и пожарного и соображал, как быть дальше. – Да, Алина здесь, у нас репетиция спектакля… Что стряслось, объясните ради бога.

Борис Антонович смотрел на него и молчал. Казалось, не будь сейчас преграды из двух здоровюг, он бы бросился в драку… Стрельников никогда не видел его таким; наоборот, он удивлялся тихости и ровности этого человека, про себя, да и, бывало, в разговоре с бывшей женой называл его снулым сазаном, но вот – прорвалось. Ожил. И сейчас Сергею Олеговичу захотелось не то чтобы поиздеваться, а еще потормошить его, посмотреть, что дальше. Может быть, действительно до драки дойдет или до человеческого разговора и примирения.

– Не желаете ли, – тоном хлебосольного хозяина заговорил он, – пройти в мой кабинет? – И мягко раздвинул стенку из пожарного и вахтера. – Кофе выпьем, обсудим вопросы. Правда, никогда не подозревал, что между нами какие-либо трения могут возникнуть…

– Где Алина?

– Алина? Алина на репетиции, я же сказал. А что такое? Все отлично.

– Вы не смеете с ней!.. – Голос Бориса Антоновича сорвался на визг, он закашлялся, наверное, понял, что выглядит со стороны глупо, смешно, и от этого ударил Сергея Олеговича в грудь.

Без сомнений и размышлений Сергей Олегович ответил. Попал по лицу. Отчим Алины шатнулся, сделал назад шаг, другой и, потеряв равновесие, упал. Стрельников обернулся – дочери не было. Он подошел к Борису Антоновичу и помог ему подняться.

– Ничего, ничего, – приговаривал заботливо, почти по-женски, – ничего страшного… Все нормально…

– По… подонок.

– Да ну, ну бросьте. Вы же первый начали. Отряхните здесь…

– Зачем?.. Что вам от Али нужно? – голос отчима утратил жар, напоминал усталые всхлипы. – Что, других мало? Вон, все ведь лезут…

Поглаживая ушибленные костяшки на правой руке, Сергей Олегович пожал плечами:

– Я ей предложил роль, она согласилась. Может быть, у нее дар актрисы. Нужно попробовать…

– Оставьте ее в покое. Очень прошу… Оставьте… Дождались, когда вырастет, и… Позовите ее.

– Ну все, все. Успокоились. – Стрельников снова стал раздражаться. – Я ведь тоже могу спросить! Что вы-то ей можете предложить? Ваш книжный институт? А?.. Кем вы-то ее видите, уважаемый Борис Антоныч? Машинисткой, швеей на фабрике? Журналисткой? А?

– Я ее с трех лет… с трех лет… – как-то старчески жалобно запричитал отчим; Сергей Олегович похлопал его по плечу, уже не боясь удара, зная, что его не будет.

– Не только вы, не только. И я тоже. И я тоже за нее в ответе… Идите-ка лучше домой, Борис Антоныч. Отдохните, посидите в кресле. – Сергей Олегович повел его к двери. – Поролоновое кресло живо еще?.. Очень удобное… И отдохните. Завтра ведь на работу. Вы там же все, в типографии?.. Ну вот… Все хорошо. – Они почти в обнимку вышли на улицу.

Через минуту Стрельников влетел обратно. Строго посмотрел на вахтера. Велел:

– Если еще появится – выставьте без церемоний. И так целый час на всякую чушь потратил. – Увидел прячущуюся в коридоре помрежа, гаркнул, как командир ординарцу: – Собирайте людей! За работу!

Поход

Только-только начав осознавать себя и окружавших людей, Артемка усвоил: папа болеет. Не как мама, не как он сам, а сильно. Папа не кашлял, не сморкался, не лежал под толстыми одеялами – он ходил по квартире, сидел в кресле, листал книги, но все это как-то с усилием, и лицо у папы чаще всего было такое, будто его ни за что отругали.

Но папа болел не всегда, у него была другая жизнь. Артемка часто разглядывал фотографии, где он широкоплечий, раздвигающий усы и бороду широкой улыбкой, в тельняшке или голый по пояс. На фото папа стоял возле быстрой, пенящейся реки, на фоне гор с острыми вершинами, рядом с палаткой, дымящимся костром… Часто вместе с папой была мама, тоже улыбающаяся, совсем юная… Теперь мама улыбалась редко, осторожно, на ее лице не разглаживались бороздки морщин, спина согнулась, будто устала держать переполненную тяжкими мыслями голову…

Другая жизнь скрывалась в чулане. Полазать, покопаться там Артемке не разрешали, закрывали дверь на высокую защелку, до которой он не мог дотянуться. Но когда мама или папа что-то искали там, он успевал из-за их спин увидеть большие рюкзаки, весла, котелок, лыжи.

Эти фото и вещи в чулане завораживали Артемку все сильнее. Он чувствовал, что за пределами его двора, детского садика, маленького парка и пруда в нем размером с бассейн есть огромный, разнообразный, таинственный мир. И этот мир тянул его.

Родители не рассказывали о той, другой своей жизни, о другом мире, но постепенно, из отдельных фраз, пойманных его жадным слухом, из передач по телевизору, мультиков Артемка узнал, как оказаться там, у быстрой реки, в настоящем лесу, у костра: нужно пойти в поход. И стал просить папу – с мамой об этом говорить почему-то боялся – о походе.

Папа кивал и растягивал губы, но это была не улыбка, а жалкая гримаса. Словно папу кололи и рвали, и ему было больно.

– Не могу я в поход, Артемыч. Болею… А для похода силы нужны.

Артемка отходил, долгие дни думал над этими словами, а потом, придумав, снова заговаривал о походе:

– Ну хоть маленький. С маленьким рюкзаком.

И однажды папа согласился.

– Хорошо. В субботу пойдем.

Артемка задохнулся от неожиданности, даже слезы полезли. Чтоб спрятать их, обнял папу, потом оторвался, спросил:

– А через сколько суббота?

– Через два дня.

Два дня. Но никогда, даже перед днем рождения и Новым годом, они не тянулись так долго. И никогда Артемке не было так страшно, что заветный день не наступит. День рождения или Новый год придут все равно – как бы он ни вел себя, что бы ни делал, – а вот день похода… Тем более что папа с мамой поссорились.

Артемка уже лежал в кровати, когда услышал их голоса. Голоса были как всегда, когда они выясняли отношения. Этим – «мы выясняем отношения» – родители всегда прятали ссору. Но напрасно. Выражение их голосов было почти таким же, как у ссорящейся ребятни в садике, во дворе, у взрослых по телевизору… Мамин голос был плачущим, а иногда – сухо рыдающим, папин же – то угрожающе-глухим, то рычащим.

– Какой поход?! Какой поход еще?.. – плачущий мамин. – Ты ведь знаешь, в каком ты состоянии!

– Но парню надо, – глухой папин, – Москву хоть увидит не такой, как привык. Рядом сходим… в Коломенское.

– Оле-ег, – папу Артемки звали Олег, – ты до магазина дойти не всегда можешь, а тут…

– Попробуем.

– И оттуда на скорой в больницу?! – мама сухо рыданула.

– Артему шесть лет скоро, а что он видел? И каким меня видит?.. Попробуем… налегке.

Часто Артемка поднимался и шел на голоса. Останавливался в дверях и смотрел на родителей. И они замолкали, ссора гасла. Но сейчас что-то убеждало его оставаться в кровати, не появляться. Наоборот, зарыться глубже под одеяло.

– Ты ведь знаешь, к чему приводят эти походы, – сдавленно рыдала мама. – К чему тебя они привели. Как ты упал с этой скалы своей… Теперь вот все мучаемся…

– Я считаю, – рычал папа, – что нам нужно погулять в Коломенском – по оврагу, по берегу…

Артемка уснул тяжело, и всю ночь ему снилось страшное. Оно угрожало, подстерегало, пыталось схватить и бросить… Голос папы: «Артемыч, подъем, в садик пора», – стер всю эту жуть. Осталось лишь слово «овраг»…

Все два дня мама была сердитой и напряженной. Борозды морщин стали еще глубже. Но Артемку она не ругала, не упрекала, что уговорил папу согласиться идти в поход. Молчала. Но это молчание было очень гнетущим.

В пятницу вечером, вернувшись из садика, Артемка с мамой застали папу в чулане. Он разбирал какую-то одежду.

– Ну-ка, Артемыч, примерь, – протянул странного, зеленовато-коричневого цвета курточку.

Мама охнула, но не стала ничего говорить.

– Это моя, – продолжал папа, – почти таким же, как ты, носил.

Артемка надел – было слишком свободно, пальцы еле высовывались из рукавов, но он сказал:

– Хорошая куртка.

– Это не просто куртка, это штормовка. В таких в походы и ходят… Ладно, рукава завернем, а сюда – ремень. – И защелкнул на поясе настоящий солдатский ремень. На голову надел такого же цвета бейсболку с обтрепанным козырьком. – Сапоги резиновые у тебя есть…

Ужинали молча, в напряжении. Артемка прятал радость от предстоящего, такого уже близкого похода. Казалось, начнет радоваться открыто – и все сорвется. Напряженное молчание перерастет в ссору мамы и папы…

Рано для пятницы – обычно заигрывался или смотрел телик до десяти часов – лег спать. С замиранием сердца ждал голосов – маминого плачущего и папиного глухого, – но их не было…

– Артемыч, пора! – выдернуло из сна бодрое.

Зная, что сегодня выходной, Артем хотел было полежать еще, поваляться, в полусне поиграть в кровати, но тут же вспомнил, что их ждет, вскочил.

Мама была пусть не веселой, но деловитой, деятельной. Укладывала что-то в рюкзак.

– Умывайся и давай скорей за стол, – сказала Артемке и попыталась улыбнуться. – И отправимся…

Вышли из дома в странной для города одежде, со странными вещами… Было тепло, сухо, а они в сапогах, этих штормовках, папа и Артемка в не летних каких-то бейсболках, мама – в панаме, и тоже не летней, зелено-коричневой, с тяжелыми полями. На спинах – рюкзаки, но не городские, с надписями и картинками, а серьезные, с кучей лямок, ремешков. Как у настоящих туристов. Даже для Артемки подобрали такой… У каждого в руке было по лыжной палке.

Артемка даже слегка застеснялся своего вида, а потом, наоборот, загордился. Сейчас все ребята и девчонки их дома будут целый день париться в квартирах или торчать во дворе, пытаясь играть в надоевшие игры, в лучшем случае пойдут шляться по маленькому скучному парку, взрослые тоже проведут этот день скучно и тоскливо, а их семья уходит в поход. Овраг, река, что-то еще – что-то страшноватое, но по-настоящему не опасное. В походе должно быть страшноватое, иначе нет смысла отправляться в него… Приключения.

Но до приключений оказалось далековато. Троллейбус, долгий путь в метро, пересадка с одной ветки на другую, снова грохочущий и свистящий по туннелю поезд… Артемка даже успел подремать.

Наконец папа сказал:

– На следующей выходим.

Вышли на станцию, поднялись по эскалатору, оказались на улице.

Артемка понимал, что вряд ли что-то ему откроется особенное, но во время поездки представлял, фантазировал: выйдут из-под земли в совсем другом, необычном каком-то месте. В лесу, например, или в поле, и за спиной будут виднеться маленькие отсюда, смешные московские многоэтажки.

Но вышли опять в городе. Торчали обыкновенные дома, торопились прохожие, ехали и ехали машины. Артемка приуныл, лямки рюкзака стали давить на плечи, сапоги показались неудобными и лишними.

– Пойдем, пойдем, – сказал папа. – Сейчас все будет…

Миновали проезжую часть и вошли в раскрытые ворота.

Артемка глянул вперед и прилип к чему-то невиданному. Вернее, он видел подобное по телевизору, но воспринимал как нарисованное, как мультик. А тут на самом деле, в жизни, стоял огромный замок с пестрыми крышами – больше всего было зеленого цвета, но его разбавляли оранжевые, красные, желтые точки-чешуйки. Сами крыши – или точнее, наверное, купола – были разные: один купол походил на огромный то ли шлем, то ли островерхий тюрбан, другие напоминали луковицы, третьи – башни; была башенка под вид маяка…

Ниже куполов замок светился расписными наличниками, блестел стеклами окон и одновременно словно сурово хмурился темно-рыжими бревнами стен.

– Это дворец царя Алексея Михайловича, – говорил папа, слегка задыхаясь, но не теряя бодрости. – То есть реконструкция. Построенный заново.

– Красиво, – произнесла мама, кажется, первое слово после выхода из квартиры.

Не спеша приближались к дворцу. Артемка уже различал узоры вокруг окон, орлов и металлические флажки над куполами, резьбу на столбах крыльца, расписные двери, пушки… Издали дворец казался хоть и всамделишным, но немного игрушечным, а теперь было ясно: настоящий, в нем можно жить. Но жить мог действительно только царь.

– Старый дворец в другом месте стоял, – продолжал рассказывать папа, – в самом Коломенском, рядом с церковью. Потом он состарился, и его снесли. Недавно по чертежам построили этот… В старом дворце Петр Первый бывал, Екатерина Великая, дочка Петра Первого Елизавета родилась, императрица. Вон ей памятник, на коне дама… Коломенский дворец восьмым чудом света называли. Осмым дивом, как тогда говорили…

– А в него пускают? – почему-то шепотом спросил Артемка.

– Пускают. Только ведь мы в походном, с рюкзаками… Давай в другой раз. Оставим на будущее.

И Артемка твердо кивнул: да, на будущее.

Медленно прошли мимо дива. Не прошли, а как-то проплыли. Будто щепки обтекли гранитный утес. Людей вокруг было мало, и это было хорошо. От людей Артемка давно устал, а к тишине не привык. Сейчас с удивлением прислушивался к ней.

Нет, тишины не было: где-то лаяла мелкая собака, где-то смеялись, свистели птицы, шуршали камешки под ногами. Но это все были отдельные и понятные звуки, а не тот гул огромного города, который сопровождал Артема и во дворе, и в парке, и в квартире по ночам…

За дворцом начались ряды деревьев. Это оказались яблони, усеянные красными плодами. Папа сорвал три яблока, дал маме одно, другое Артемке, а третье, потерев о рукав, надкусил.

– Кисловатое еще… Ну ничего, пригодится. Или в компот. – Сунул яблоко в большой карман своей штормовки.

Артемка кусать не стал, тоже спрятал яблоко в карман.

Побрели меж деревьями по траве, помогая себе палками.

– Может, передохнешь? – тревожась, спросила мама.

Папа улыбнулся:

– Пока нормально. Сейчас в овраг спустимся, там привал…

На дереве впереди зашуршало, по стволу метнулось нечто серое, и затем раздался слабый писк. Артемка увидел на ветке серого кота, а в пасти у него – такую же серую птичку. Вернее, ком перьев. Кот угрожающе смотрел прямо в глаза Артемке.

– Кошмар! – выдохнула мама и отвернулась.

– Ничего, – голос папы, – это природа. Уже конец августа, птенцы выросли… Пошли.

Артем долго оборачивался на кота, а тот провожал его все тем же угрожающим взглядом. Будто соперника.

– Не кошка, а прямо рысь какая-то, – уже не со страхом и отвращением, а, кажется, с уважением говорила мама. – Вот, сынок, какая она, дикая природа. Даже в Коломенском.

Вышли на узенькую тропинку и пошли по ней влево… Миновали какой-то маленький, похожий на деревенский домик и вскоре затем оказались у спуска в длинную и кривую яму с поросшими кустами склонами.

– Овра-аг, – сказал папа с облегчением.

Стали спускаться. И чувство близости города исчезло у Артемки совсем. Они были теперь далеко-далеко от высоких домов, быстрых машин, асфальта, бетона, магазинов, телевизоров и компьютеров. Лишь тропинка указывала на то, что здесь бывали люди, – даже мусора Артемка не видел или не хотел замечать… Шел в середине цепочки, между папой и мамой, и постепенно всё сильнее боялся. Казалось, сейчас выскочит уже не кот, а настоящий тигр… Сжимал крепко лыжную палку, представляя ее копьем.

– Ну что, – папа замедлил шаг, – привал?

Расположились слегка в стороне от тропы, на небольшой лужайке. Мама достала плед и еду, папа – железный чемоданчик, в котором обнаружилось сложное устройство.

– Костер здесь нельзя… На этом чайку вскипятим. Спиртовка-примус.

Поставил на спиртовку котелок, налил воды из бутылки… Артемка был слегка раздосадован – он ожидал, что костер будет. Натаскают сухих веток, сложат горкой, подожгут… Но ничего, можно и без костра – это ведь маленький поход. В большом походе будет и костер.

Пока вода грелась, поели колбасы, кружочки огурца, дольки плавленого сыра… Артемка ел с аппетитом – позавтракал торопливо и успел проголодаться. К тому же на воздухе есть было куда приятней, чем дома… Папа каким-то счастливым взглядом осматривался. Сказал:

– Небо-то, смотрите, какое. Огромное.

– Да-а, – подтвердил Артемка.

Действительно, во дворе, по пути в садик, в садике на прогулках он редко замечал небо. Его как бы и не было – этакий высокий потолок, чаще всего сероватый, иногда голубой. А здесь небо прямо лезло в глаза, но не мешало, не давило. Хотелось подпрыгнуть и побежать по нему…

Мама молчала, но глаза ее были добрые. Печальные и добрые…

Папа поднялся, стал осматривать кусты и траву. Что-то сорвал.

– Тут, оказывается, мята есть. В чай добавим.

Вода в котелке закипела, мама сыпанула туда заварки, папа – пощипанные ногтями зеленые листочки и выключил спиртовку.

Пили чай из металлических кружек вприкуску с пряниками. Артемка не очень-то любил чай, он был для него горьким, но сейчас казался вкусным. Да и надо было его пить – настоящие туристы пьют именно чай. Крепкий, с чаинками, которые выплевывают в траву.

После чая еще посидели, потом не спеша собрались и пошли дальше.

Овраг все сужался, появились высокие деревья, закрывающие небо. В конце концов стало сумрачно, слева от тропинки появился ручей.

– Этот овраг называется Голосов, – рассказывал папа, слегка задыхаясь, хотя двигались они медленно, брели скорее, а не шли. – Он очень знаменитый и таинственный… Артемыч, ты знаешь, что нарисовано на гербе Москвы?

– Ага. Богатырь змею убивает.

– Это Георгий Победоносец, побеждающий змия. Дракона… И есть легенда, что битва происходила как раз здесь, в этом овраге. Скоро будут камни. Один напоминает голову коня, а другой – кишки. Говорят, что это кишки коня – змий хвостом ему брюхо разрезал…

Артемке стало жутковато, но и любопытно. Появлялась обязательная для любого похода тайна. Ведь и смешарики в мультике отправились в поход за кладом. А здесь хоть и не клад маячил впереди, но нечто похожее. А может, и клад найдут. Или шлем Победоносца, кольчугу… Нет, шлем и кольчугу не найдут – ведь он победил змия, пусть и коня лишившись.

– Вряд ли это действительно останки коня, – продолжал папа, – но камни эти непростые. И по форме, и еще по разным вещам. Один, тот, что на кишки похож, говорят, помогает женщинам ребеночка родить. А еще рассказывают, что когда в этом овраге образуется туман, то можно в другое время перенестись…

Артемка жадно слушал.

– Однажды спустился сюда отряд татар… захватчиков. И тут – туман. Они вышли из оврага, и оказалось, что уже пятьдесят лет прошло. Их арестовали… И потом были случаи… Однажды милиционер… полицейский, как сейчас называют… наткнулся на какое-то косматое существо. Поднял людей из соседней деревни, и они стали ловить, как они думали, лешего. Но не поймали.

– Ты хорошо подготовился, Олег, – похвалила мама. – А второй камень какой силой обладает?

– К нему воины приходили перед сражением… Ну, традиционно: один камень для женского пола, другой, соответственно, для мужского… Вон они уже как раз.

Один камень лежал почти на тропе, другой – на крутом склоне.

– Это мужской? – спросила мама, и, не дожидаясь ответа, присела и погладила его.

– Мужской-мужской. Зачем ты его трогаешь? – в голосе папы послышалась усмешка.

Мама ответила коротко и серьезно:

– Надо. – И что-то еще прошептала, но уже камню.

Головы коня в камне Артемка сначала не увидел – камень слегка напоминал размытую букву «г». Но, отойдя на несколько шагов, заметил мускулистую шею, морду с глазницей, большую ноздрю… Может, и настоящая окаменевшая голова. А что мало похожа, то столько веков прошло, столько дождей лило, снега таяло, точило, разъедало…

К женскому камню подниматься не стали. Высоко и круто, папе опасно. Да к тому же возле камня – бугристого, словно слепленного из многих булыжников – ругались женщины. Одна, помоложе, пыталась привязать красную ленточку на ближайшее дерево, а две другие, постарше, почти старухи, не давали.

– Хватит тут со своим язычеством!.. Это грех, бесовство!.. – громко говорили старухи.

– Мне нужно, – отвечала, почти плача, та, что помоложе, – сказали, что так надо, что помогает…

– Вот бес и поможет бесенка зачать. Молиться надо в храме божьем, а не бесовскими ритуалами дите испрашивать.

– Вот вы! – женщина закричала. – Вам грех человека надежды лишать!

Мама потянула Артемку дальше по тропе:

– Пойдемте. Не будем портить настроение.

Артемка хотел расспросить, о чем ругаются эти женщины, но понял: сейчас не надо. Может, потом. Если не забудет.

Тропа становилась все сложнее, запросто можно было съехать с нее в бегущий по выложенному камнями руслу ручей. Приходилось хвататься за деревья…

Папа шел всё медленней, он заметно ослаб. Как только добрались до мостика через ручей, присел.

– Выпей таблетки, – сказала мама снова ставшим строгим голосом.

Папа послушно кивнул, достал из кармана штормовки пузырек, бросил из него в рот две таблетки; мама подала воду.

Артемка, коротко оглядывая окрестности, увидел, что ручей подпитывают родники. Родники тоже были обложены камнями. Правый склон укрепляли ряды вбитых в землю бревен…

– Раньше здесь вообще дикое место было, – отдышавшись, сказал папа. – Потом вот занялись обустройством… До этого действительно верилось, что здесь можно лешего встретить. Или исчезнуть и выйти через полвека, в другое время совсем… Хм, вот я потеряюсь, а выйду – Артемыч уже старичок, дедушка с кучей внуков, а я все такой же – тридцать четыре года. М!

– А я как? – с обидой спросила мама.

– Мы бы с тобой вместе исчезли.

– А Артем с кем останется?

Мама и папа долго и внимательно смотрели друг другу в глаза. Потом папа вздохнул:

– Да, лучше ничего не менять. Будем жить и расти все вместе.

– Правильно, вместе, – с облегчением подтвердил Артемка, хотя и не верил, что мама и папа куда-то денутся и он останется один.

Папа поднялся, пошли дальше.

Овраг снова расширился, тропинка стала ровнее, деревья расступились. Стало светлее.

Слева оказался пруд с плавающими по нему птицами.

– Мам, – спросил Артемка, – это кто?

– Ну, сынок, ты что, ты же видел на картинках.

– Гуси?

– Утки, Артем.

Артемка долго смотрел на уток. В жизни они были другими, чем в книжках… Утки, заметив, что на них обратили внимание, подплыли ближе. Одна, с зеленой шеей, требовательно крикнула. Не крякнула, а именно крикнула.

– Это селезень, – сказал папа. – Мужчина. Хлеба просит.

Мама достала из рюкзака кусок батона, протянула Артемке.

– Отщипывай и бросай им. Это приятно – уток кормить…

Артемка отщипнул и бросил кусочек. Кусочек упал в траву.

– Ближе подойди. Только не свались в воду.

Утки хватали белый мякиш батона и тут же отплывали. Проглотив, подплывали снова и пытались поймать новый кусочек. Слегка щипали друг друга. Боролись за еду… Мужчина-утка подскочил и выбрался на сушу, покрикивая, пошел к Артемке. Артемка стал пятиться, подняв палку-копье.

– Ух ты, какой наглец! – возмутилась мама и встала за спиной Артемки. – Весь хлеб отобрать хочет… Пошел отсюда.

Мужчина-утка остановился, еще раз что-то крикнул, сердито и требовательно, и пошагал обратно. Плюхнулся в пруд.

– Что ж, и нам пора, – сказал папа. – Еще много чего важного надо увидеть.

Впереди была река. Широкая, настоящая.

– Как называется? – спросил Артемку папа.

Артемка молчал. Он знал названия некоторых рек – Волга, Енисей, Нил, Амазонка. Но не решался гадать вслух.

– Как в Москве река называется? – заговорила мама. – Главная река в нашем городе…

Артемка неуверенно, почти вопросительно выдавил:

– Москва?

– Правильно.

– А мы совсем в городе?

– Не совсем, – тоже неуверенно успокоил папа. – Тут когда-то деревни стояли, не так давно… Избы, куры ходили… Была деревня Дьяково. Вон там.

Артемка проследил за папиной рукой и увидел на горе серую, будто выбитую из скалы церковь… Артемке встречалось несколько церквей, и все они были веселые, со множеством украшений, напоминающие залитые кремом торты. А эта была строгой, серьезной. Казалось, это окаменела огромная несчастная женщина, закутанная с головы до ног в одноцветный платок. Вышла на высокий берег реки, стояла-стояла, ожидая кого-то дорогого, и, надвинув на глаза почти плоскую шапочку, окаменела, поняв, что ждать бесполезно.

– Эту церковь при Иване Грозном построили, – сказал папа, – а может, и раньше. Во всяком случае, ей без малого пятьсот лет. Полтысячелетия. На самом краю обрыва стоит. И держится…

Артемка понимал, что нужно что-то сказать в ответ. На языке вертелось слово «красиво», но оно не подходило. Не красиво, а как-то… Хотелось смотреть и смотреть, и верилось: если не отрывать взгляд, то можно увидеть прошлое.

– Так, – папин голос, – а теперь обратимся налево.

Артемка с трудом послушался и разглядел за деревьями острую вершинку белой церкви. Вершинка эта словно карабкалась к небу. На глазах удлинялась, полоски ромбиками увеличивались…

– Церковь Вознесения в Коломенском, – продолжал говорить папа, но осторожно, не мешая Артемке любоваться. – Настоящее чудо.

– Да-а, – кивнул Артемка, и глаза почему-то заслезились; чтоб не заплакать, он отвернулся.

– С этой стороны оврага было село Коломенское, где стоял тот дворец, а с другой – Дьяково, дальше – Сабурово. И везде яблоневые сады росли…

Вернулись к ручью. Здесь он был шире, крепче, а у еще одного мостика образовывал небольшое озерцо и, выливаясь из него водопадиком, уходил в большую реку.

Пока Артемка наблюдал за водой, мама с папой тихо спорили.

– Давай в Коломенское, а потом в метро, – говорила мама, – тебе хватит уже, ведь еле на ногах держишься…

Папа не соглашался:

– Там люди, ларьки все эти, карусели… Всё впечатление смажут. Лучше вот там обойдем гору и вернемся к Каширке.

– По буеракам снова…

– Нормально, еще один привал сделаем. Всё нормально.

Перешли ручей через мостик и побрели по посыпанной мелкими камешками дороге вдоль берега Москвы-реки. В воде и на камнях было много уток. Они перекрикивались, шумели, что-то будто решая… Артемка вспомнил: «Выяснять отношения». Да, похоже…

– Молодняк учат, – сказал папа, – скоро полетят.

– Куда полетят?

– На юг… Почти все птицы улетают. Кроме голубей да воробьев. Даже ворон, кажется, нет в Москве зимами.

– Есть, – отозвалась мама. – Я видела.

Папа легко согласился:

– Наверно…

А Артемка изучал тот, противоположный берег реки. Таинственный, совсем, казалось, дикий. Тянуло туда, звало, обещало много интересного, разные приключения.

Но берег был недостижимым, нечего было и мечтать там оказаться… Нет, он окажется, исследует. Потом. Когда подрастет. Сейчас хорошо и то, что он узнал об этом месте, о том, что оно существует…

Артемка перевел взгляд направо и увидел деревья, а над ними – ту церковь, похожую на окаменевшую женщину. Она действительно стояла над самым обрывом, а отсюда, снизу, – словно бы висела в воздухе… Артемка прибавил шагу, боясь, что сейчас церковь возьмет и прыгнет в реку, задавит по пути его, маленького и растерянного.

И тут из-за деревьев на горе вылетело ярко-желтое с широкими крыльями. Еще не отошедший от страха быть задавленным, Артемка вскрикнул и присел.

– Ты чего?! – изумился папа. – Это дельтаплан. Красота… Гляди.

Артемке было уже стыдно своего вскрика, он впился глазами в движущийся по небу огромный то ли воздушный змей, то ли легкий-легкий самолетик. В центре, меж крыльями, лежал человек.

– Ребята с горы бегут, ловят поток воздуха и парят, – рассказывал папа с уважением и как бы завистью. – Молодцы. Давно не видел… Знаешь какая смелость нужна! Бывает, не попадают в ветер, падают…

Дельтаплан удачно сделал круг над лесочком, рекой и стал удаляться.

– Нам тоже туда, – кивнул папа на холмистое, с деревьями и кустами пространство. Большое и вольное.

Взобрались по не очень крутому склону. Папа сразу присел.

– Передохнем… Водички попьем.

Отсюда было видно, что пространство не такое уж большое, не совсем вольное. Вдали, со всех сторон, тесно стояли дома. Казалось, дай им волю, и они ринутся сюда, займут этот кусок природы, зальют траву асфальтом, бетоном, на которых выстроятся машины…

– Как ты? – мама заботливо склонилась над папой. – Дойдешь до метро?

– Дойду… Нормально.

Метро. От этого слова последнее очарование пропало, и Артемка поджал губы. Какой это поход, когда рядом метро…

– Так, продолжаем, – папа поднялся.

– В метро? – плаксиво уточнил Артемка.

– Пока нет. Мы тут еще не всё обошли…

Мама заметила:

– Только давай сильно не увлекаться.

Тропинка петляла меж деревьев, огибала какие-то ямы, заросшие негородской, с колючками и толстыми стеблями травой, взбегала на гребни, сбегала с них… По тропинке шли трое путешественников, отталкиваясь лыжными палками. Впереди – папа, в центре – Артемка, а сзади – мама. Стрекотали кузнечики, взлетали испуганные птички, что-то пробежало, качая траву, что-то свистнуло над головой, разрезая воздух, и папа успел заметить, что это ястреб. Но Артемка ястреба не различил, был рад и этому свисту.

– А вот тут можно сделать серьезный привал. И перекусить.

Они стояли перед большим бугром или маленьким холмом – Артемка не мог выбрать определение.

Хоть вокруг все было неровно, но этот бугор-холм выделялся. Склоны его были очень крутые – Артемка не знал, как взрослым, а ему наверняка нужно было бы взбираться на четвереньках. А вершина – плоская, будто ее срезали.

Мама расстелила плед, разложила еду. Уселись.

– А знаете, – сказал папа, – где мы нашу колбасу жуем?

– Где? – мама насторожилась.

Папа указал на бугор-холм:

– Это Дьяково городище – первое человеческое поселение на территории Москвы. Самое древнее… На вершине стояли два длинных дома. Археологи нашли кости медведей, оленей, еще разной дичи. Представьте, охотники спускаются вниз и где-нибудь возле нынешней станции метро добывают оленя. А в овраге на них нападает медведь. По ночам вокруг городища бродят волки, и мужчины охраняют от них женщин и детей… В реке ловят осетров и белуг весом в полтонны… А однажды из дальних мест, нынешнего например Бирюлева, приходят воины враждебного племени, и городище выдерживает многодневную осаду… А в другой раз двое самых сильных мужчин ссорятся, один из них уводит часть жителей отсюда. Они долго идут на север, через реки, болота, непролазные дебри и в конце концов поселяются там, где сейчас живем мы. У того родничка, который подпитывает наш прудик в парке… Как, вполне ведь возможно?

Артемка с готовностью закивал, жалея лишь о том, что папин вопрос заслонил нарисовавшуюся в воображении живую картинку с древними людьми.

– Мы с мамой раньше всё подальше уезжали, – продолжал папа. – Думали, там интереснее. Ладога, Белое море, Байкал, Саяны, Телецкое озеро… А оказалось, потом, когда я уже… когда не смог ездить, что и в самой Москве вот такие места есть. Удивительные, древние… И мы, Артемыч, еще походим, посмотрим. И в Царицыне, и в Абрамцеве, в Серебряном бору. Ты не бойся…

В его голосе были и твердость, и в то же время что-то, от чего Артему хотелось прижаться к папе, погладить его по голове, как маленького и слабого.

Мимо них, будто инопланетянин из фантастических фильмов, медленно и тяжело прошагал человек с высокой поклажей на спине. Без объяснений Артемка понял, что это тот человек, который недавно летал, несет обратно к горе свой дельтаплан.

– Походим, сынок, походим, – подтвердила мама, собирая вещи в рюкзак. – А ты у нас молодец!

Поднялись и пошли. По узенькой, совсем не городской тропинке, но, как понимал Артемка, теперь уж точно к асфальту, к метро. Не хотелось туда, но он успокаивал себя обещанием папы и мамы, коротким и сильным словом – «походим». Которое так близко слову «поход».

Срыв

До поры до времени Сергея Игоревича коробило, когда его называли по имени-отчеству: он долго, дольше, наверное, чем это бывает у большинства других, считал себя молодым человеком. Серьезным, авторитетным, но – молодым. «Талантливый исследователь Сергей Палагин» звучит куда лучше, чем то же самое, но со вставкой «Игоревич». С отчеством – какая-то каменность, завершенность. Как на обелиске.

Хотя…

В районе сорока пяти коробить перестало. Наоборот, стали отвратительны эти стареющие, а то и вовсе престарелые, c бурыми бляшками на лицах «юноши», притворяющиеся буревестниками невесть чего. Чего-то всё время наклевывающегося, зреющего, но так и не созревающего.

Так, бывает, зреет в степи ливень. Сталкиваются тучи, слипаются, сбиваются в твердый темно-серый, свинцовый ком; начинает грохотать гром и режут небо стрелы молний. И все это – прямо над тобой, над самой твоей головой. Кажется, сейчас тучи ухнут вниз ручьями воды или картечью града. Мечешься, ищешь укрытие, а потом замечаешь, что отара овец спокойно пасется, медленно выедая скудные степные травы. Овчарка улыбается, суслик стоит над норкой, насмешливо наблюдая за твоими скачками. И ты понимаешь: ничего не будет. Погремит, посверкает и исчезнет.

И действительно: гроза не кончается ливнем или градом, не уходит, а именно исчезает. Что-то там, какая– то сила разрывает этот свинцовый ком, разгоняет в разные стороны, превращает тучи в жалкие грязноватые облака. И они тоже вскоре пропадают.

Так и стареющие «юноши» – бессмысленные бунтари. Громыхнут, напугают, исчезнут, снова появятся на какой-нибудь конференции, опять громыхнут грозно, вызвав минутное замешательство, и растворятся на время.

Эти юные борцы существуют в науке десятки лет, постепенно превращаясь в изюминку и перчинку конференций. «Увал – это южный склон холма! – отчеканивают они с трибуны исступленно. – И ничего более. Ни-че-го! Необходимо закрепить это в словарях!» И скатываются вниз, выбегают из зала – в буфет, глотать теплую водку.

Оставшиеся поулыбаются, поморщатся этому исступлению и продолжат обсуждать более важные и сложные вопросы…

Сергей Игоревич не сделал в своей жизни больших открытий, не создал и не разрушил ни одной теории. Он просто изучал то, что еще существовало в русском языке, но медленно гибло, стиралось, и своим изучением, фиксацией, выражавшейся в статьях и докладах, замедлял эту гибель, приостанавливал исчезновение. И даже возвращал к жизни крохи.

Еще подростком, в середине восьмидесятых, он стал заниматься в этнографической школе при одном сибирском университете, увидел, сколь богата и разнообразна материальная, духовная, речевая культура того участка Сибири, где он жил.

Школа была заочной – Сергей Игоревич, тогдашний Сережа, отправлял туда свои сообщения, рефераты, в ответ получал отметки, вопросы, задания. И если бы решил поступать в тот университет, у него было бы преимущество перед другими абитуриентами. Но выбрал Москву, ни много ни мало – МГУ. Поступил на филфак, кафедра русской диалектологии…

За без малого тридцать лет были сотни экспедиций, командировок, публикаций, состоялась защита кандидатской, потихоньку готовилась докторская. Почти каждое лето Сергей Игоревич вырывался на родину, изучал изменения в говоре земляков, убеждал их беречь язык, слова, которые использовали их родители, бабушки, дедушки.

Он не преподавал, но постепенно спонтанные выступления оформлялись в лекции. И сначала Сергея Игоревича приглашали в библиотеки, училища (вузов там так и не появилось), школы в родном городе, а потом предложения выступить, рассказать о языке, который мы теряем, стали поступать и из других городов, районных центров.

Последние годы основным занятием Сергея Игоревича были такие вот поездки. Для каждого региона, исторически сложившегося округа он составил свои лекции с использованием, толкованием, расшифровкой присущих данной территории диалектных слов, оборотов, фразеологизмов… За лекции он получал где больший, где меньший гонорар. Все, конечно, по закону – с договорами, вычетом по СНИЛС и так далее…

В свои сорок пять Сергей Игоревич был легок на подъем, еще, как сам считал, молод душой и, когда его спрашивали: «Простите, а как по отчеству?» – чаще всего с улыбкой отмахивался: «Да просто Сергей. Рано еще с отчеством».

Но однажды увидел себя на фото в Интернете: сидит на каком-то круглом столе; снимали сверху и чуть сзади, и на своем темени он с ужасом и отвращением обнаружил безобразные, неопрятные проплешины.

– Что?! – отшатнулся от экрана компьютера. Думал, просто залысины появились, лоб сделался шире, а тут…

В комнату вошла жена, посмотрела на фото без удивления.

– Ты замечала? – придушенно спросил Сергей Игоревич. – Почему не сказала?

– Не хотела расстраивать. Что ж… – И погладила его по этому плешивому темени.

Он быстро успокоился: действительно, что ж, прилично за сорок, мало кто в его годы с густой гривой. Некоторые доктора наук, стесняясь лысин, бреются и становятся похожими на братков из девяностых.

Сергей Игоревич стал чаще посещать парикмахерскую – просил стричь короче. Прикрытые прядями волос плешины были ему с детства противны: в фильмах у жалких, подловатых персонажей часто была такая прическа. Лучше уж редкий ежик…

Да, успокоился, смирился, но и как-то внутренне повзрослел. Стал чаще надевать пиджак, хотя еще недавно даже на конференции, конгрессы приходил в пуловере. И против вопросов «Как по отчеству?» ничего теперь не имел, отвечал с покорной готовностью: «Игоревич».

Появилась неприятная самому себе солидность, осанистость, и в то же время… Он стал замечать, что заглядывается на девушек, с каким-то изумлением следит за их движениями, ловит их взгляды. Не женская красота, как раньше, а девичья свежесть стали тянуть к себе.

Женат Сергей Игоревич был уже больше двадцати лет. Ни большой страсти, ни шумных скандалов за это время не случалось. Жена, из семьи московских научных интеллигентов, и его, мужа, нашла в такой же среде. Он учился на четвертом курсе, она – на втором. Он уже делал успехи, приобрел известность на факультете, публиковался: ясно было, что не бросит науку, это всерьез и на всю жизнь.

Ему понравилась проявляющая к нему внимание московская студентка. Что называется, подружили около года и затем поженились. Поселились в трехкомнатной квартире ее родителей, которые большую часть времени проводили на даче совсем рядом со столицей – в Малаховке.

Родились дочь и сын. Сейчас им девятнадцать и семнадцать лет. Взрослые люди. Жена, до сих пор миловидная, сохраняющая фигуру и женственность, была для Сергея Игоревича единственной. Несколько случайных и коротких физических сближений с другими сложно назвать изменами – они воспринимались и вспоминались как сны. Иногда довольно приятные, иногда не очень.

И женщины, с которыми оказывался близок, видимо, воспринимали это примерно так же. Страстные в эти час-два-три, они поднимались с постели и собирались домой. «Дети ждут, муж эсэмэсками закидал, – объясняли без сожаления и досады. – Я пойду… спасибо». И Сергей Игоревич отзывался: «Спасибо».

Они уходили, наверное, удовлетворенные тем, что привлекательны для мужчин, которых в этот момент олицетворял он, Сергей Игоревич, но не считающие его теперь, после часов вместе, своим, а себя – его. Побыли с ним, убедились в чем-то для себя важном и пошли жить дальше. Любить мужа, воспитывать детей, готовить для них еду, прибирать дом. И у Сергея Игоревича ни разу не возникало желания задержать женщину, сказать: «Оставайся».

Случалось, начинала мучить совесть, он опасался, выпив, или в минуты размолвки, приливов раздражения, или в момент душевного единения сознаться… Но однажды обнаружил в одной из книг о Достоевском такую фразу – набросок к какому-то произведению: «Нечаянное совокупление с женщиной, которая побыла минуту и ушла навсегда».

Сергея Игоревича удивительным образом успокоили и даже оправдали эти простые, в сущности, слова. К ним приросли другие, из стихотворения Есенина: «Знаю я, они прошли, как тени, не коснувшись твоего огня». Действительно, не коснувшись. Но что-то дав, что-то важное оставив.

* * *

В однодневную поездку в небольшой и новый город на самом востоке Западной Сибири Сергей Игоревич отправился без всякого желания. Договоренность о лекции была заключена месяца два назад; за это время он набросал тезисы, сделал разбор и толкование нескольких фразеологизмов, возникших из соединения русских и ненецких, русских и эвенкийских слов. Обсудил сумму гонорара, который оформили как «оказание услуг», выслал паспортные данные, банковские реквизиты, получил электронные билеты.

В назначенный день собрал походную сумку, дежурно попрощался с женой (дочь была у жениха, а сын уже спал в своей комнате) и поехал… В последние годы добирался до аэропортов на экспрессе. Недешево, конечно, зато надежно. Приезжаешь в срок, не томишься в ожидании посадки на самолет.

Зарегистрировался Сергей Игоревич еще утром по Интернету, распечатал посадочный дома на принтере и сейчас без задержек прошел все контроли и проверки. Выпил бокал «Старого мельника», и тут, как раз когда пиво стало действовать, объявили посадку.

Уснул еще до взлета, а проснулся через три часа от мягкого голоса стюардессы, словно бы читающего стихи:

– Ставим спинки кресла в вертикальное положение. Самолет начинает снижение.

«Черт, кормежку пропустил», – стал было досадовать Сергей Игоревич, но неискренне – есть не хотелось. Хотелось еще поспать, и он успокаивал себя тем, что сейчас быстро минует зону прилета, окажется в теплом и темном салоне мощного внедорожника и еще часа два покемарит – от аэропорта возле окружного центра до того города, куда его пригласили, километров триста…

Сергей Игоревич часто летал в восточную часть страны. Летом перелет каждый раз удивлял – поднимаешься в Москве вечером, на заходе солнца, но ночь не наступает – солнце, сползавшее за горизонт за спиной, почти сразу появляется впереди… Да, впечатляюще, хотя, конечно, нездорово для организма – терять ночь.

Теперь же было не лето, а конец ноября; самолет взлетел в темноте и в темноте приземлялся.

От трапа до аэропорта было буквально сто метров, но подали автобус. Не по необходимости, а, видимо, чтоб показать: наш маленький аэропорт ничем не хуже больших и знаменитых.

Загружались много дольше, чем ехали. Успели замерзнуть. Хорошо, что в зале прилетов – одноэтажном, обшитом пластиковыми рейками здании, стоящем отдельно от двухэтажного зала вылетов, – было тепло, даже жарко: из-под потолка били горячим воздухом кондиционеры, а у выхода в город стояла тепловая пушка.

Багажа у Сергея Игоревича не имелось, и он бодро вышел туда, где толпились встречающие, приостановился, ожидая, что сейчас его окликнут, поведут к машине.

Но никто не окликал; бумажку с его именем-фамилией, городом, где он должен выступать, организацией, которая пригласила, он не увидел… Заметив его замешательство, оживились таксисты:

– Куда едем?.. Машина нужна?..

– Меня встречают, – уверенно отвечал Сергей Игоревич, но заскребло беспокойство – он знал, что аэропорт этот один на несколько городов и поселков в слабозаселенном, малоосвоенном краю.

Миновал стенку из встречающих, еще постоял, поворачиваясь так и этак, надеясь, что его узнают. Не узнали. Ясно, что некому было узнавать… Сергей Игоревич подошел к ряду сидений, поставил сумку. Снял пальто.

Начали появляться пассажиры с чемоданами, коробками; их радостно приветствовали, обнимали, слышались звонкие звуки поцелуев. Целовались с чувством и мужчины друг с другом; Сергей Игоревич отметил: «Так не стесняются целоваться теперь только очень далеко от Москвы».

Он искоса, но с интересом наблюдал за людьми. По большей части коренастые, полные, но не рыхлые, не раскормленные. Сильные. Улыбаются широко, не боясь демонстрировать нехватку зубов… Пахло напоминающим пельменный бульон по́том, мехом, кислым тестом; этих запахов в самолете Сергей Игоревич не чувствовал – их принесли сюда встречающие, люди совсем другого, нестоличного мира. Когда-то частью такого мира был и он, Сергей Палагин, а теперь наведывался время от времени, гостем…

После смерти родителей квартиру – двухкомнатку в гнилой пятиэтажке – продали, деньги разделили между ближайшей родней, попутно переругавшись. Бывая изредка в своем городе, Сергей Игоревич останавливался в гостинице.

Во время командировок к себе домой его приглашали редко, а без знания, как обставлены жилища, что готовят на своих кухнях, как разговаривают в быту, а не на мероприятиях, понять жизнь местных, увидеть отличия, скажем, томичей от омичей было невозможно. А надо бы… надо.

Зал опустел. Остались лишь охранники на входе, еще какие-то работники аэропорта, девушка за стойкой с надписью “ТAXI 2+”… Тихо и тревожно.

Сергей Игоревич достал блокнот с контактами, телефон. Набрал номер некой Любови Петровны, которая, видимо, отвечала за его прием.

– Аппарат абонента выключен, – почти сразу заговорила в трубке бесстрастная автоматическая женщина, – или находится вне зоны действия сети.

– Ни фига себе ситуация!

Его развлекло это произнесенное им, сорокапятилетним человеком, кандидатом филологических наук, словцо из детства – «ни фига». Даже поулыбался, похвалил себя за своеобразную смелость… Но тревога быстро вернулась.

– Может быть, вам помочь? – спросила девушка за стойкой.

Судя по выражению лица, она была искренна в этом желании. Только как она поможет, чем? Посадить в такси своей фирмы по какому-нибудь суперльготному тарифу?

– За мной должны приехать, – подчеркнуто твердо сказал Сергей Игоревич, услышал в этой подчеркнутости почти отчаяние; отвернулся от девушки, сел рядом с сумкой.

Достал папочку из толстого картона с записями будущего – сегодня вечером – выступления в библиотеке. Прочитал несколько тезисов и захлопнул. Тревога крепла, стягивала так, что стало подташнивать. Не тревога уже, а ужас какой-то…

Не в силах сидеть, изображая спокойствие, вскочил, надел пальто, бросил на плечо ремень сумки, принялся ходить по залу.

С чего ради ужас? Что вообще такого? Ну не встретили – приедут с минуты на минуту. Со временем не рассчитали, еще что. В крайнем случае перейдет в соседнее здание – в зал вылетов, – сядет в кафе каком-нибудь… Воображение уже рисовало, как покупает билет и летит обратно. Денег достаточно, билеты наверняка есть. Не советское время. Потом разберется с этой Любовью Петровной или кто там у них главный…

– Скажите, – остановил женщину в синем пиджаке и синих брюках, – а в Москву часто самолеты летают?

– Два раза в сутки. Сейчас идет посадка, а следующий – в пятнадцать часов.

«Ну и хорошо, хорошо, – попытался порадоваться, – в пятнадцать и полечу».

Правда, успокоиться не получалось. И не то чтобы он злился на то, что его не встретили, на всю эту ситуацию… Ему казалось, всё навязчивей, что вот сейчас войдут с улицы крепкие мужчины, оглядят его, одинокого, непонятно что делающего в этом здании, и скажут: «Пройдемте с нами». Скажут тихо и так весомо, что он не посмеет возмутиться, отказаться, выяснить… Выведут, посадят в автомобиль, и он исчезнет. Ведь исчезают каждый день люди. Как-то ведь это происходит. Может, и так.

В школьные годы он чувствовал потребность, необходимость выделиться из окружающих. Попытки были, конечно, глупые и смешные. Классе в седьмом, помнится, взял и стер изображения учебников с шеврона на рукаве ученической куртки и нарисовал вместо них череп с костями, и за это получил выволочку сначала от завуча, а потом от родителей. Маме пришлось спороть испорченный шеврон и пришить на его место другой, со старой куртки… Волосы зачесывал тогдашний Сережа Палагин под вид панковского гребешка и слышал от взрослых сердитое: «Причешись нормально!» Пионерский галстук частенько носил задом наперед – как ковбойский платок… Да, много было таких мелочей, с помощью которых он показывал: я не как все.

На первом, втором курсах университета тоже пытался выделяться, но подобных ему выделяющихся в Москве было слишком много – почти все, – и постепенно эта потребность угасла. И свитер на серьезных конференциях стал не способом отличаться от остальных, а… Удобнее просто в свитере, чем в пиджаке, вот и надевал свитер.

Иногда, с некоторым удивлением, Сергей Игоревич замечал за собой, что предпочитает изученное, проверенное, а неизвестное его пугает и тревожит. Через те дворы, по которым привык ходить, шагает спокойно, уверенно, новые же маршруты вызывают беспокойство, чуть ли не панику. Какие-нибудь митинги огибает на значительном расстоянии, хотя внутри тормошило любопытство… Если к нему подходили или вставали на пути нищие, похмельные, раздаватели рекламок, Сергей Игоревич съеживался и бормотал, словно сквозь тяжкую дрему: «Нету… не курю… не надо…» Даже если кто-нибудь спрашивал, как пройти к такой-то улице, он сначала отшатывался, дергал головой отрицательно, а потом уже, очнувшись, говорил: «А, это вот здесь… Направо, и – будет».

Однажды его сделали понятым. Возвращался с работы и услышал: «Уважаемый!» Наверное, если бы не обернулся, его бы не остановили – не догонять же, не хватать… Но это «уважаемый» прозвучало так, что ноги застыли.

Повернул голову. Его подзывал милиционер, довольно молодой, но широченный – голова казалась слишком маленькой на таком туловище и была словно приставлена с другого человека.

– Уважаемый, – повторил милиционер это вообще-то идиотское, но почему-то очень ходовое у милиционеров слово, – у вас паспорт с собой?

– Да, конечно.

– Пройдемте со мной тогда. Понятым.

Что такое понятой, Сергей Игоревич, естественно, знал, помнил, что это обязанность гражданина. И послушно последовал за милиционером. Послушно, но неохотно. Приятного мало… Может, там труп лежит, и придется наблюдать, как его обыскивают, смотреть, каким способом человек умерщвлен… Но неохоту, брезгливость заслоняла тревога, а потом ледяным ручьем откуда-то из пяток к сердцу, голове засочился страх. Очень быстро ручей превратился в поток. Тем более что идущий впереди милиционер постоянно на него оглядывался. Будто цеплял взглядом добычу. И вопреки здравому смыслу Сергею Игоревичу стало казаться, что это никакой не милиционер, а переодетый бандит. Сейчас заведет вот под эту арку, хрястнет, обшарит. Или столкнет в подвал, и Сергея Игоревича сделают рабом… А если и милиционер, то где гарантия, что не запрет в камеру? А потом навесят какое-нибудь дело… Шел и понимал, что эти мысли – глупость, идиотство, а сердце дергалось и требовало остановиться, закричать, позвать на помощь…

Милиционер привел его в отделение, где Сергей Игоревич понаблюдал за обыском в чем-то заподозренного мужика. Понаблюдал, подождал, пока составят протокол и запишут его, Сергея Игоревича, и еще одного понятого паспортные данные; расписался и пошел дальше.

Но долго еще леденил страх, ручеек не исчезал.

При этом он никогда не считал себя трусом, да и на самом деле не был им: не раз дрался даже во взрослом возрасте, как-то отбил среднеазиатскую женщину от тягавших ее монголоидных ребят, осадил хама в очереди к кассе в супермаркете.

Не в трусости дело. Не в ней. Просто страшно становилось, когда оказывался в необычных, непривычных ситуациях. В таких, как сейчас.

Тьма и мороз за окном, «аппарат абонента выключен или…»; служащие аэропорта поглядывают со всё большей подозрительностью… Действительно, что за хрен болтается здесь уже второй час…

* * *

Любовь Петровну он, естественно, никогда в жизни не видел, но сразу узнал, когда она влетела в зал прилетов.

Дежурившие на входе полицейские попытались было ее остановить: «Из карманов, пожалуйста, всё достаем», – но она не обратила внимания, под писк рамки металлоискателя бросилась к Сергею Игоревичу:

– Извините! – рыдающе просила. – Извините ради Христа!.. Опозорились!.. Машина эта проклятущая… Под капотом что-то сломалось, и никак…

– Всё нормально, нормально. – Сергею Игоревичу стало неловко от такого эмоционального шторма, тревога и страх сразу улетучились; теперь было жалко эту немолодую грузную женщину со страдальчески искаженным лицом. – Не переживайте.

– Да как… Заставили ждать, беспокоиться… И телефон не ловил, как назло… перед самым концом тут заработал. И не стала звонить, толку-то…

– В порядке машина? – перебил Сергей Игоревич. – Едем?

– Едем, едем, конечно… Наладили, помогли…

Машина была несерьезная для этих суровых краев – какая-то низенькая «тойота»-легковушка. В их многочисленных модификациях Сергей Игоревич не разбирался.

– Вперед сядете? – переходя с рыдающей интонации на вполне деловую, спросила Любовь Петровна.

Праворульная… У него был опыт езды на переднем пассажирском сиденье в таких машинах. Ощущение, что каждая встречная летит прямо на тебя…

– Я лучше сзади. Может, подремлю. – И, начиная подмерзать, Сергей Игоревич скорее полез в салон.

Водитель, тоже немолодой и тоже грузный, поздоровавшись, стал извиняться за задержку, ругать свою «телегу». Сергей Игоревич его не останавливал, и водитель вскоре замолчал.

– Сейчас завернем перекусить, – вместо него включилась Любовь Петровна. – Вы ведь не завтракали, да и мы с этой поломкой… На завтрак в гостинице уже не успеете. Не против?

– Можно. – Есть не хотелось, но кто знает, что там дальше…

Голова после перелета, часового торчания в аэропорту и сытного завтрака была тяжелой, но в сон не тянуло. Хотя Сергей Игоревич делал вид, что спит. Притиснулся головой к углу между спинкой сиденья и мягкой обивкой кузова, смотрел в окно.

Снега почти нет – так, слегка припорошенные белым трава, деревья.

Деревья… Но лучше бы, наверное, голая тундра до горизонта, чем такие деревья – торчащие дистрофичные палочки чуть выше человеческого роста. Почти без веток, с загнутыми, а то и скрученными в спираль, будто небо не давало расти дальше, вершинками.

И торчат эти палочки на плоской поверхности на сотни километров во все стороны. Никаких примет, отличий, ориентиров, и уже непонятно, где тут север, где восток, юг, запад. Страшное, сводящее с ума однообразие. Без умения пользоваться компасом, ориентироваться по солнцу, звездам, мху тут действительно сгинешь.

Дорога-бетонка прямая, как взлетная полоса, каждые две-три секунды колеса постукивают о стыки плит. Это постукивание и пейзаж баюкают. Веки наползают на глаза, тело расслабляется, размякает… Недаром по обочинам, на стволах так часто висят венки – бьются на таких дорогах куда чаще, чем на петлях, перевалах…

И, боясь, что водитель с Любовью Петровной уснут в молчании под это постукивание и старая «японка» полетит под откос или вомнется в лоб встречного грузовика, Сергей Игоревич стал расспрашивать о городе, о жителях, библиотеке, в которой пройдет выступление.

– Город у нас – старейший в округе, – с готовностью и гордостью отвечала женщина. – Отсюда и началось освоение северо-восточной части Сибирской равнины. Сейчас запасы нефти, конечно, истощились, но пятьдесят лет назад город гремел на всю страну… Кто живет? Много пенсионеров – бывшие нефтяники, газовики, решившие не покидать край, ставший родным…

«Как из рекламы», – отметил фразу Сергей Игоревич.

– Много магазинов, четыре школы, детские садики, спортивный комплекс большой. В общем, нормальный полноценный город у нас. Хоть и маленький… Был когда-то аэропорт для местных самолетов… малой авиации, но сейчас закрыт. Удобней, считают, так, на машинах… Полный интернационализм, все есть. Живут и представители малых… кмх… малочисленных народов, – поправилась Любовь Петровна. – Эвенки, ненцы, кетов немного, селькупов… Хочется подробней о них узнать, детям показать нашим, как всё тесно, как культуры переплелись, языки… Вот узнали о лекциях ваших, решили пригласить… Библиотека хорошая, просторная. Раньше детский сад в здании был, но когда рожать меньше стали, в конце девяностых, отдали нам его… В старом здании у нас хранилище. Если захотите фонды посмотреть – покажем. Оно рядышком…

Сергею Игоревичу уже надоело слушать, отвлекся на свои мысли, вернее, какие-то блики мыслей; он смотрел вперед, на съедаемые машиной серые плиты дороги, механически кивал женскому голосу… Перевел взгляд налево, потом направо. Плоский хилый лес продолжался, и голова слегка закружилась от монотонности.

Сам он родился и вырос тоже в Сибири, но в других краях – на юге, где горы защищают от холодных ветров плодородные долины, где бегут быстрые реки, лежат в холмистых – увалистых, как говорят местные, – степях крошечные теплые озера. Там глаз ласкает если не красота – красота – понятие относительное, – то уж точно разнообразие. А здесь…

– А олени у вас обитают? – поинтересовался, когда Любовь Петровна выговорилась и молчание стало тяготить.

– Да е-есть, – тут же отозвался водитель, словно опережая женщину. – Севернее – там большие стада. В Финляндию продают.

Любовь Петровна обернулась к Сергею Игоревичу:

– Вам оленина нужна?

– Нет-нет, я так…

«Тойота» замедлила бег; проехали перекресток. Сергей Игоревич не стал спрашивать, куда и откуда ведет та дорога, которую миновали. Такая же беспросветно прямая, как и их…

* * *

Приближение города угадалось по изменению ландшафта. Появились слабые подъемы, спуски, низинки, в которых росли более толстые и ветвистые деревья. И дорога заизгибалась, словно не желая кончаться.

Машина заскочила на очередной пологий холм, и вот впереди и внизу открылось скопление зданий. Да, если уж селиться, то в такой вот котловине – хоть какая-то защита от ветров, а главное – от изматывающей душу ровности…

Издали здания показались Сергею Игоревичу прекрасными, как из сказки, и сам городок напомнил подарочный торт, украшенный оранжевыми, салатовыми, желтыми, фиолетовыми пряничными домиками.

– Ну вот, добрались, можно сказать, – с великим, как после долгой и тяжелой работы облегчением выдохнул водитель. – А за теми сопками, по ту сторону, тундра уже начинается. Там олени…

Постройки приближались, и ощущение их сказочности у Сергея Игоревича исчезало. Оказалось, что они, разноцветные, веселые, на самом-то деле старые, хилые двухэтажки-бараки, четырехэтажные панельные хрущевки. Балконов на хрущевках не было – их заменяли, а вернее, имитировали этакие бетонные нашлепки под окнами, окрашенные в иной, чем остальное здание, цвет. Издали – вроде балкон, а подойдешь и приглядишься – нашлепка.

– Так, мы сейчас в гостиницу, – заговорила Любовь Петровна и деловито, и приветливо. – Успеете отдохнуть… В три у нас обед, и потом потихонечку идем в библиотеку…

В центре оказалось несколько крепких, с умеренными архитектурными изысками зданий. Одни были явно сороковых-пятидесятых годов, другие – совсем свежие.

– Администрация… первая школа… Дом культуры – бывший Дом геолога, – перечисляла Любовь Петровна, – музей… «Роснефть»…

Сергей Игоревич кивал, тихонько одобрительно мычал, а тем временем пытался понять, чего не хватает на улицах. «А, рекламы нет почти… Хорошо». И тут же заспорил с собой: «Что ж хорошего? Реклама, к сожалению, индикатор экономики».

Он время от времени оказывался в подобных городках без пестрых вывесок и поначалу радовался, в груди теплело, будто возвращается в детство, строгое, но правильное, здоровое, а потом, пообщавшись с людьми, замечал: не очень-то они в этой строгости и правильности счастливы.

– Так, а вот и гостиница, – задвигалась на сиденье Любовь Петровна. – Теперь уж точно можно сказать, прибыли.

Гостиница находилась в четырехэтажке, но не панельной, как большинство других четырехэтажек города, а кирпичной. На козырьке над входом висела сероватая табличка с синими буквами «Север».

«Логично. Не „Палас“ же, не „Хилтон“», – сыронизировал мысленно Сергей Игоревич.

Оформился быстро; Любовь Петровна расплатилась с администраторшей и напомнила ему:

– Значит, без пяти три здесь встречаемся и идем в ресторан.

– Хорошо, хорошо… А далеко?

– Ресторан? Да вон он, за той дверью.

– М-м, – Сергей Игоревич кивнул, – удобно.

В первую минуту в гостиничном номере, даже в таком, откровенно говоря, убогеньком, напоминающем комнату в общаге, у него всегда возникало чувство, что свернет горы. Сейчас скинет ботинки, вставит зубную щетку в стаканчик над раковиной, откроет ноутбук и будет работать, работать. Один, в тишине, в чистой, без хлама, комнате.

Но вот рука тянется к пульту телевизора, непреодолимо хочется прилечь на кровать. Тело тяжелеет, и Сергей Игоревич чувствует, как он устал. Не от чего-то устал определенного, не от дела, а так, глобально. Как молодежь говорит: по жизни.

Старость – это, наверное, не столько болезни, а именно усталость. Старым можно стать и в тридцать лет, а можно оставаться молодым до шестидесяти и дольше. Вон сколько по возрасту стариков, на деле же – этакие моторчики… Хотя ничего дельного эти моторчики не производят. Так вертятся вхолостую… Да и другие тоже. Жужжат, вертятся, а толку-то…

Сергей Игоревич пошевелился на кровати, и та жалобно заскрипела. Не пружинами или панцирем, а деревянными стыками каркаса… Задвигался активнее, и скрип стал громче, из жалобного превратился в умоляющий: не надо, не надо…

– М-да, и кровать уставшая.

Переключал каналы, не замечая, что́ там появляется и исчезает на экране. Уговаривал себя подняться, достать из сумки папочку с набросками статьи о говорах Сапожковского района, которую давно уже надо было написать.

Никто эту статью не ждал, нигде ее не заказывали, но… Зря, что ли, в позапрошлом году он три раза побывал в этом углу Рязанской области, объездил два десятка деревень и поселков?

В каждом населенном пункте свой говор, свои словечки, обороты… Одна фраза – «пойду куплю хлеба» – звучит настолько по-разному, самобытно, оригинально, что и не сразу поймешь ее… Ведь интересно же, и нужно это зафиксировать.

«Надо, надо», – соглашался с собой Сергей Игоревич, а глаза вяло искали, чем бы отвлечься. Книги, телевизор, Интернет.

И сейчас, лежа на ноющей кровати, он уговаривал себя заняться статьей, а сам переключал программы. И минуты сгорали одна за другой, и всё ближе подходило время обеда.

Вот уже третий час. Теперь надо уговаривать себя не писать, а побриться. Побриться уговорить оказалось легче.

Ровно без десяти три, свежий, бодрый, Сергей Игоревич спустился в вестибюль гостиницы.

Любовь Петровна была не одна, а с высоченным, метра под два, бородатым – курчавые с седыми прядями волосы от самых глаз спускались на грудь – мужчиной.

– А это Дмитрий Абрамович, – представила его. – Он и явился, так сказать, инициатором вашего приглашения.

– Очень приятно. – Сергей Игоревич протянул великану руку, тот крепко, но явно вполсилы ее пожал.

– Дмитрий Абрамович живет в селе, – далее прозвучало какое-то нерусское название, – фольклорист, краевед, защитник коренных народов.

– Вы, может, подумали, что я из этих, – одышливо перебил женщину великан. – Так нет, ни капли.

– Не из кого? – улыбнулся вежливо Сергей Игоревич.

– Ну, не из этих, не из евреев.

– Хм. Почему мог подумать? Вовсе не думал…

– Ну, отчество-то такое, да и защищают коренных они в основном. Я из староверов. Отец, Абрам Феодосьевич, еще держался, а я так… Но и он понимал, имя дал человеческое хоть… Сейчас возрождаются староверы, но, я считаю, смех это, театр. Ушла старая вера, да и всякая из души уходит…

– Понятно, – изобразив грусть, покивал Сергей Игоревич. – Может быть, за столом поговорим?

– А, да-да. Извиняюсь.

Меню было богатое, разнообразное, но официантка сразу сказала, что лучше заказать комплексный обед. Остальное будет готовиться около часа.

Последовали ее совету.

– А насчет пропустить по капельке? – прогудел вкрадчиво великан-краевед.

Он после этого, в лоб, разговора о евреях стал Сергею Игоревичу не очень-то симпатичен. Правда, желание выпить перевесило:

– Я не против.

Любовь Петровна забеспокоилась:

– Может, после мероприятия?

– Да мы не водку же. Коньячка.

– По сто граммов коньяка, – подтвердил Сергей Игоревич.

– О, само оптимально!.. Так вот, – великан устроился на стуле удобнее, – бесполезно, считаю, возрождать прошлое. Мы уж всё… Развращены всем. А малым помогать – надо. У них запросов-то: не мешайте, и всё. Вот наши думают, что это капризы – тундру не трогать, трубы не класть. А на деле олень не пойдет через трубы, эти полосы, распаханные вездеходами да вахтовками. Он лучше с голоду сдохнет… Ему чистая тундра нужна.

Принесли простенькие салаты – кружочки огурцов, политые майонезом, – и графинчик с коньяком.

– Любовь, будешь? – занес великан коньяк над пузатой рюмкой.

– Нет-нет, рабочий день!

– Как знаешь. Я считаю, не повредит.

– Не искушайте…

Только выпили и захрустели огурцами – в зал вошла молодая женщина. Ничем вроде не примечательная, но Сергей Игоревич сразу поймал ее взгляд и задержался на нем. Вернее, последовал за ним. Взгляд был беспомощно-ищущий, неустойчивый.

Он знал, что так вглядываются близорукие люди, попадающие в просторное помещение. Сто раз сталкивался с этим взглядом, но всегда, особенно если это был взгляд молодой женщины, девушки, чувствовал волнение. Словно бы это ищут его…

– О, вот и Еленка, – обрадовался великан. – Елена Юрьевна, мы тут!.. Обещала приехать и, вишь, не подвела.

– Я, Дмитрий Абрамыч, вообще не подвожу. А когда подвожу – хочу этого и заранее даю понять, – подходя и протирая тряпочкой очки, ответила молодая женщина. – Холодрыга какая, стекла матовые за пять секунд…

Протерла, надела очки, поздоровалась с Любовью Петровной и, как показалось Сергею Игоревичу, мельком, небрежно, – с ним.

– Присаживайся, пообедай, – пригласил Дмитрий Абрамович. – И вот тебя как раз фужерчик дожидается.

– С удовольствием. Машину припарковала, зарегистрируюсь потом.

Она сняла синюю, с меховой полоской на воротнике куртку, осталась в сером свитере, голубых джинсах, но не в обтяжку, просторных… Впрочем, и под этой свободной одеждой было заметно, что фигура у нее неплохая, спортивная.

– Барышня, – крикнул великан официантке, – еще одну порцию, пожалуйста… И, – сбавив громкость, – позволь, Елена Юрьевна, представить тебе Сергея Игоревича Палагина, филолога из Москвы…

– Я о вас много слышала, – перебила она, глядя на Сергея Игоревича теперь, сквозь стекла очков, твердо и смело, – и вот специально приехала послушать.

– Спасибо, очень приятно…

– А это, – продолжал великан-краевед, посапывая, покашливая, – наша бесценная Елена Юрьевна. Директор Дома памяти. Три года назад возникло такое уникальное место в округе, и жизнь наша обрела некий смысл.

От словосочетания «Дом памяти» повеяло чем-то оруэлловским, и Сергею Игоревичу стало неуютно. «Как Министерство правды…»

– Очень рад знакомству, – поднял он рюмку с коньяком и улыбнулся. – Чокнемся?

* * *

Лекцию читал без особого вдохновения. Чувствовал, что говорит складно, увлекательно, с художественными приемами, но того полета, какой случался время от времени и приводил в восторг его самого, не случилось.

Может, из-за публики. Люди, в большинстве узкоглазые – видимо, ненцы, – сидели напряженные, непроницаемые; библиотекари и прочие культурные работники больше волновались за то, как пройдет мероприятие, чем слушали; на лицах немногочисленных русских мужчин Сергей Игоревич видел усмешку, наверное невольную, но все равно обижался на нее: «Конечно, усмехаетесь – вы-то матом разговариваете, куда вам диалектные жемчужины». Единственное, что притягивало к себе, оказались глаза Елены Юрьевны…

Лекция была рассчитана на полтора часа. Поглядывая в мобильный телефон, Сергей Игоревич однажды заметил, что миновало час пятнадцать, и стал плавно закругляться.

Закруглился, отпил из стакана воды, сказал:

– А теперь, пожалуйста, вопросы. Или, может, у кого-то есть дополнения, есть чему меня научить? Вам, живущим здесь, наверняка известно больше, чем мне…

Зал молчал. Поднялась заведующая библиотекой.

– Смелее, смелее, товарищи.

– Может быть, у кого-то есть свои примеры диалектных, иноязычных слов, которые прижились в русском или, скажем, ненецком, – добавил Сергей Игоревич. – Кроме, конечно, «спутника», «космоса», «банка».

– А вот, – загудел своим одышливым басом Дмитрий Абрамович, – меня бабка в детстве ландуром называла. До сих пор гадаю, что эт такое.

По интонации Сергей Игоревич догадался, что самому великану ответ известен, но спросил нарочно, чтобы поддержать его. Слава богу, и Сергей Игоревич знал, что такое ландур.

– Если не ошибаюсь, так ненцы называют вислоухих, понурых оленей. Замухрышек, в общем. По вам не скажешь, что в детстве вы были таковым.

– Да уж, – хмыкнул Дмитрий Абрамович, – спасибо диабету…

В зале невесело хохотнули, а Сергей Игоревич почувствовал одновременно и неловкость, и облегчение: «Не туберкулез, значит».

– Впрочем, – воодушевившись, продолжил, – в разных местностях тот же «ландур» может иметь разные значения. Так, например, со словом «увал». Чаще всего это – вытянутая невысокая возвышенность. Но также может быть и только южным склоном этой возвышенности. Я не раз слышал такие диалоги: «Где столько клубники набрал?» – «Да вон прошел по увалу». И спрашивающий сразу понимает, что набравший прошел именно по южному склону. Вот такие нюансы.

– Понятно, – кивнул великан-краевед.

– Так, еще вопросы, – взглядом хищной птицы оглядела заведующая сидящих. – Что ж, если вопросов нет, поблагодарим нашего гостя.

Люди с готовностью и, кажется, облегчением захлопали.

Потом сидели в кабинете за традиционным чаем и печенюшками, и так же традиционно – как почти повсюду – заведующая тихо и осторожно спросила:

– Может быть, чего-нибудь покрепче?

Сергей Игоревич тоже осторожно ответил:

– Не откажусь.

Появились коньяк, водочные стопки. Дружно, даже Любовь Петровна, чокнулись и выпили… Разговаривали о библиотечном фонде, проклятых тендерах, которые пока пройдут, нужных книг закупить уже не получается – кончились, и приходится приобретать вместо них всякую ерунду, чтобы деньги были освоены… О русском языке заговорили – что ребятишки из коренных народов учат его всё с меньшей охотой, некоторые и нескольких слов не могут сказать. И по этому поводу возник легкий спор.

Великан взял и бухнул:

– И правильно, я считаю. Чего им толку от русского языка?

– Как это – чего им толку? – возмутилась одна из сотрудниц библиотеки, маленькая и худенькая, почти старушка. – Вы, Дмитрий Абрамович, из-за любви к ним готовы остальное отрицать.

– А чего им черпать из русского языка? В смысле, чего полезного для их жизни?

– Вся культура, всё буквально к ним пришло благодаря русскому языку!

Дмитрий Абрамович поморщился иронически:

– А что им культура… По сути, культура только развращает народы. История показывает: книги, театры, кино всякое приносят больше вреда, чем пользы.

– О господи! – почти старушка схватилась за сердце.

– Ладно, ладно, – примирительно улыбнулась Елена Юрьевна, – Дмитрий Абрамыч у нас известный спорщик. На самом деле он так не думает.

– Да почему…

– В идеале бы, – перебил закипающего великана Сергей Игоревич, – им нужно знать и свой язык, и русский, конечно.

– И нам, русским, которые тут живут, так же, – поддержал Дмитрий Абрамович. – От них-то мы требуем, а сами… Моя бабка знала по-ненецки хорошо, родители – так уже, фразы, а я – десяток слов всего. Мои дети так и вовсе разбежались отсюда. Поэтому я не могу коренных винить. Мы должны им пример показывать.

– Это да, – вздохнула заведующая, – это вы правильно…

Елена Юрьевна, вовремя сгладив обострившийся было спор, слушала говоривших с улыбкой. Но не с той насмешливой, к какой Сергей Игоревич привык в Москве, какую встречал уже и здесь, а с доброй, вроде бы сочувственной.

– А что это за Дом памяти? – спросил, решив завязать с ней разговор напрямую, поближе познакомиться, что ли.

– Выделили нам помещения, проводим мероприятия, – сбивчиво, словно смутившись, заговорила молодая женщина, – чтения. В начале июня у нас фестиваль…

– Елена Юрьевна скромничает, – перебила ее заведующая. – Дом памяти – это наше спасение. Связь с большим миром. Сколько интересных людей благодаря ему в округ приезжает, да и в деле сохранения истории много чего именно Дом памяти делает. Департамент культуры, мягко говоря, дремлет, а Дом памяти…

– Департамент культуры нам очень помогает, – не согласилась Елена Юрьевна. – Зря вы так.

– Ну, помогает, чтобы самому не просыпаться…

Коньяк кончился, темы для разговоров иссякли. Стали прощаться.

– В гостинице для вас заказан ужин, – говорила Сергею Игоревичу вновь ставшая деловитой Любовь Петровна, – а завтра в восемь утра я заезжаю за вами.

– Понял…

– Да зачем, – подошла директор Дома памяти. – Я ведь на колесах. Довезу вашего дорогого гостя до самого аэропорта.

– Правда? Это хорошо бы…

– Вы как, Сергей Игоревич, согласны ехать со мной?

В тон ей, слегка игриво, он ответил:

– Не вижу никаких причин отказываться.

В гостиницу пошли втроем – великан-краевед, Елена Юрьевна и он, диалектолог из Москвы.

По часам было начало девятого, а посмотришь вокруг – глубокая ночь. Многие окна в домах черны: то ли не живут там, за ними, то ли уже спят.

Сергей Игоревич зевнул, выпустив изо рта плотный столб пара, скорее прикрыл рот ладонью; великан моментом среагировал на зевок:

– Слушайте, а чего нам на покой? Может, еще посидим? Тут магазин рядом – коньячишки возьмем, сыру. Мне завтра опять к себе в нору дальнюю, опять полгода без людей…

– Как без людей, – засмеялась Елена Юрьевна. – А как же ненцы ваши любимые?

– Эт другое. Они – светлые души. Я за них… Но я ведь, ребятки, тоже цивилизацией развращен, культурой нашей, всем этим… Общаться тянет, философствовать… Тут друг у меня, вы, Елена Юрьна, знаете, – Коля Лысков. Его позовем. Коля, – повернулся великан к Сергею Игоревичу, – гений наш непризнанный. Но не бойтесь, не буйный… Ну как?

– Я не против, – сказал Сергей Игоревич, хотя такого уж большого желания пить, есть, общаться у него не было: все-таки устал. – Можно посидеть за бутылочкой. В номере, как в комнате общежития…

Дмитрий Абрамович тут же достал из недр своего полушубка маленький сотовый телефон, потыкал кнопки, стал звать в гостиницу непризнанного гения.

– И гитару, гитару прихвати!

«Будет Визбор», – вздохнул про себя Сергей Игоревич.

Зашли в супермаркет и стали собирать продукты в пластиковые корзинки. И Сергей Игоревич, и Дмитрий Абрамович не хотели показать себя скрягами, брали одно, другое, третье, четвертое.

– Вы как на неделю запасаетесь! – в конце концов не выдержала молодая женщина. – Перестаньте… Дмитрий Абрамыч, ну зачем нам сосиски? Где мы их сварим?

– Ну да, ну да, увлекся.

– Тем более заказанный ужин можно будет в номер принести, – вспомнил Сергей Игоревич.

Выложили часть, прихватили недалеко от кассы по бутылке «Старого Кенигсберга».

– А вот коньяка маловато, – сняла с полки еще бутылку Елена Юрьевна. – Потом ведь мучиться будете, в ресторан побежите.

– Еленка у нас профи.

– Да уж, сколько банкетов-фуршетов отвела…

* * *

Дмитрий Абрамович звал к себе в номер так настойчиво, что Сергей Игоревич не стал спорить. Сходил к себе за бокальчиками, стулом, потом спустился в ресторан взять заказанный организаторами ужин. Там возникли неожиданные сложности: официантка не хотела отпускать его с тарелками:

– Да здесь поешьте, и всё. Зачем туда?

– Я хочу в номере. Везде разрешают.

– Ну я не знаю… – На лице женщины изобразилось смятение.

– Поверьте, посуду я не украду. Завтра принесу на завтрак.

Разрешила с величайшим трудом и внутренней борьбой.

Около двери номера Сергей Игоревич остановился – вдруг возникло желание взять и отказаться от посиделок. То ли эта борьба с официанткой отняла остатки сил, то ли легкое опьянение сменилось тяжестью. Прямо придавило, тарелки с салатом и отбивной котлетой показались булыжниками… «Устал… завтра снова в самолет… извините…»

«И кем я для этих людей останусь? Приезжал, мол, из Москвы один, и, как все москвичи, с закидонами. Накупил еды, выпивки, а потом отказался сидеть, спрятался в комнате».

Директор Дома памяти резала кривым охотничьим ножом колбасу; Сергей Игоревич невольно на нее засмотрелся. Сейчас, без очков, в легкой светлой блузке, она казалась совсем юной, свежей, щеки после прогулки по морозцу были ярко-розовыми, глаза улыбались.

– Так, – хлопнул ладонями, будто полиэтиленовый пакет лопнул, Дмитрий Абрамович, – надо срочно по двадцать грамм. Колю не будем ждать – он и трезвый как бы слегка датый всегда, так что нам надо ему соответствовать. Но он… как это… адекватный, вы его, Сергей Игоревич, не бойтесь.

– Вы уже предупреждали.

– А, ну да. – Великан, посвистывая легкими, сорвал фольгу с горлышка, отвинтил крышку, налил в стаканчики действительно граммов по двадцать.

Когда чокались, Сергей Игоревич взглянул на женщину, та ответила какой-то смущенной и в то же время ободряющей улыбкой. Выпили.

– То, что вопросов не задавали, вы не обижайтесь. Люди здесь не очень коммуникабельные. Но между собой еще долго будут обсуждать, вспоминать.

Дмитрий Абрамович поддержал:

– Да-да, скромные больно. Некоторые и нахамить могут, но от скромности.

– Но ведь пожилые люди другие, – сказала Елена Юрьевна. – Шестидесятники…

– А где они? По домам сидят, больные и плюнувшие на все. Тут, знаю, их звали, звали, и толку-то…

– Да, это правда, шестидесятники уходят. Молодежь – в соцсетях. Там дружат, такие послания шлют друг другу, а в реальности встретятся – и молчат.

– А вы, Елена Юрьевна, – сказал Сергей Игоревич, – себя к молодежи не относите?

Она махнула глазами на него и усмехнулась:

– Я в свои двадцать восемь себя иногда динозавром чувствую.

«Двадцать восемь», – отметил Сергей Игоревич, и в груди стало как-то сладостно и грустно.

Дмитрий Абрамович поднял бутылку:

– Предлагаю за молодежь. Чтоб о важном, когда встречается, не забывала. А то действительно род человеческий из-за компьютеров вымрет.

– Может, не будем торопиться? Колю дождемся.

– Ничего-ничего, он не обидится.

Выпили. Стали закусывать.

– Что там Москва? – спросил великан явно для поддержания разговора. – Пульсирует?

– Хм, пульсирует. И пульс все учащеннее… Иногда страшно становится – кажется, сейчас как лопнет. Или провалится… Москва ведь, по существу, на пустоте стоит – сплошные туннели, подземные сооружения. Не так давно сваи заколачивали и пробили перекрытие туннеля метро. И это не первый случай… Жутковато, конечно. – Сергей Игоревич почувствовал, что разоткровенничался, и кашлянул.

– Да, такие города – эт аномалия. Одно дело – какой-нибудь Сингапур, где кроме столицы и жить негде, земли попросту нету, а другое дело – мы… Сгрудились и давимся… Ну, я обобщенно… Я бы столицу каждые десять лет менял. Сначала, например, в Томск, потом – в Иркутск, потом – в Курск куда-нибудь.

– Но Москва – это ведь символ, – заметила Елена Юрьевна.

– Пускай и будет символом. Какой-нибудь духовной столицей. Как Питер – культурная. Правильно? А администрацию – отдельно.

Сергей Игоревич сказал:

– Страна разорится дворцы для Думы строить, министерств, резиденций…

– А пускай имеющееся приспосабливают. Везде ведь остались обкомы, горкомы.

– Вы идеалист, Дмитрий Абрамович.

Постучали в дверь.

– Открыто! – гаркнул великан, так что номер вздрогнул.

Вошел парень – именно парень – лет сорока. Истертые, почти уже продырявившиеся джинсы, куртка, перешитая из шинели; снял скандинавскую шапочку и оказался с седоватыми волосами до плеч, но почти лысой макушкой. За плечами, как ружье в чехле, – гитара.

– О, вот и Коляныч! – встал навстречу Дмитрий Абрамович. – Здоров, друг!

– Здравствуй! – сказала и Елена Юрьевна и тоже поднялась.

Парень недовольно или стыдливо бурчал что-то в ответ… Его познакомили с Сергеем Игоревичем.

– Что ж, вот все и в сборе. Весь актив. Надо это отметить возлиянием… – И под бульки коньяка в стаканчики великан спрашивал: – Как, Коляныч, жизнь? Чего нового сотворил?

– Так… – Парень сморщился; показалось, что сейчас добавит «ничего сто́ящего», но он добавил другое: – Песен штук двадцать написал. Такие… Самому удивительно. Кого-то кризис среднего возраста импотентом делает, ну, морально, душевно, а меня прямо поперло.

«Действительно, как бы датый», – вспомнил предупреждение великана-краеведа Сергей Игоревич.

– Чего ж, продемонстрируй, Коляныч.

– А удобно? Они такие… откровенные.

– Разве это плохо? – спросил Сергей Игоревич. – Откровенное, по идее, должно быть самым сильным.

– Н-ну, наверно… – И, ободренный этим замечанием, Коля скоренько проглотил коньяк, достал гитару, потрогал струны. – Вроде строит… Сначала – «Экзистенциальный блюз». О человеке, который растерялся в этих нынешних политических делах… Ну, короче, сами поймете.

Он стал играть хоть и корявенький, хроменький, но действительно блюз, а затем запел гнусоватым и жалобным голосом:

Старый я,

Никчемный я дурак —

Ориентиров нет,

В башке гнилой сквозняк.

А вокруг кипят,

Требуют вставать,

Либеру давить,

Почву уплотнять.

Если не встаешь,

Могут объявить:

Из другой ты расы,

Нам с таким не жить.

И куда тогда

Мне, блин, дураку?

Ведь без почвы я

Выжить не смогу.

Коля сделал пальцами левой руки какой-то сложный переход и проныл, судя по всему, припев:

Это не песня – это плач,

Попытка объяснить душевный срач.

Я не пою, я скулю,

Мукой сокровенной тихонечко блюю-у.

Затем – не очень выразительное на акустической шестиструнке соло, второй куплет, из которого утомившийся слушать Сергей Игоревич уловил вот это:

Никак не научусь любить

И красных, и царя

И не способен верить

И в коммунизм, и в бога я.

Нужное восславлять

Тоже не могу.

Что же делать мне,

Такому дураку?..

– В коммунизм, Коля, – сказал Дмитрий Абрамович, наливая в стакашки уже граммов по семьдесят, – не верить надо. Его строить надо… А вообще – молодец. Продрала песня. Близка мне, хоть либералов я любить не могу.

– Я тоже их не очень-то. Но тут про другое.

– Ну да, ну да… Молодец, в общем. А вам как, Сергей Игорич?

Сергей Игоревич, не ожидавший услышать здесь подобной песни, по существу не нашелся что ответить. Выдавил нечто нейтральное:

– Смело, конечно… С ансамблем, наверное, еще сильнее бы получилось…

Коля осушил стаканчик в два громких глотка и покривился:

– Где его тут найти, ансамбль… Ансамбли до сих пор «Песняров» трынькают… Можно я еще одну, пока пыл не погас?

– Давай-давай, Коляныч…

На этот раз мелодия была жесткой, но динамичной, и слова вылетали из Колиного рта чаще, чем в предыдущей песне, этакими длинными очередями:

Камуфляжная масса затопила страну,

Учат жизни мертвые живых.

На каждого вещает круглосуточный враг,

Статической инерцией питаются мозги.

Но если ты не слякоть – защищайся,

Если ты не слякоть – нападай.

Если ты не слякоть – защищайся!

Если ты не слякоть – нападай!

Елена Юрьевна поднялась, достала из кармана куртки сигареты, приоткрыла створку стеклопакета. Щелкнула зажигалкой… За весь день Сергей Игоревич и не замечал, что она курит… По номеру разбежался свежий воздух с легкой примесью табачного дыма…

Закрывают небо трехцветные кулисы,

Портреты паразитов на каждой стене,

Разбойничьи законы задавили правду,

Последних живых топят в говне.

Но если ты не слякоть…

Сергей Игоревич залюбовался изогнувшейся у окна, старающейся выдувать дым в щель рамы молодой женщиной… Голос певца уплыл, как радиоволна в слабом приемнике… Подойти, обнять за талию, провести губами по ее розоватой щеке. Прижать к себе, одинокую сейчас и, кажется, не очень-то счастливую.

– Зашиб-бись, Колямба! – рявкнул Дмитрий Абрамович. – Ух-х!.. Надо обмыть твою прям болдинскую осень.

Елена Юрьевна вернулась за стол, лицо ее не выражало восторга. Приняла стаканчик, выпила на равных с остальными… «И ведь, кажется, не пьянеет», – удивился Сергей Игоревич и почувствовал: если проглотит еще три-четыре порции, начнет клевать носом.

– Коля, ты очень талантливый человек, я тебе это говорила тысячу раз, – начала директор Дома памяти таким тоном, что стало ясно: ее речь будет длинна и серьезна. – А сейчас воздержусь от похвал и скажу как лицо официальное, которое устраивает мероприятия… Николай, с такими песнями и при сегодняшнем положении дел, а оно вряд ли изменится в ближайшие десятилетия, ты так и останешься один, будешь петь дома или в лучшем случае в таком вот кругу. Если бы ты был посредственностью – и слава богу. Но ты талантливый, храбрый, ищущий человек…

– Помню, как Коляныч на юбилее округа, давно уж, свои песни протеста запел, – встрял Дмитрий Абрамович. – Чуть ведь со сцены не сбросили. Я встал стеной: пускай, говорю, допоет, а потом делайте что хотите.

Коля покачал головой:

– В две тысячи третьем это было, еще при прежнем губере. С тех пор моего имени слышать не хотят, отовсюду вычеркивают.

– И будут вычеркивать, Николай. Будут вычеркивать! И я не могу тебе помочь. Я хоть и имею свободу, но должна согласовывать… И тебе надо ехать или в Питер, или в Москву, или же…

– Там тоже попса, говнорок.

– Ну, наверное, – согласилась Елена Юрьевна. – Но я не договорила… Или, если ехать некуда, то, извини, конечно… и не считай меня конформисткой какой-нибудь… Или писать другое.

– Х-хе! – болезненно усмехнулся Коля. – Не получается, Лен… Не получается.

– Так легче всего говорить. Неужели тебя не интересует тема, скажем, любви? Или природа. На крайний случай хипповское что-нибудь: поляны, «а вокруг такая тишина»… Сейчас не девяностые и даже не нулевые, когда «трехцветные кулисы», «камуфляжная масса» воспринимались на ура. Теперь за это, при желании, и срок дать могут. А припев вот этой второй песни можно рассматривать как призыв к насильственному изменению…

– Это из статьи Махно цитата, издано не так давно… легально, – словно оправдываясь, отозвался Коля.

– И что? Наверняка мы скоро увидим, как книги Махно, да и более безобидных включат в список экстремистской литературы… Я как-то заглянула в Интернете в этот список – конца и края у него нет…

Елена Юрьевна разволновалась, и Сергей Игоревич, как бы успокаивая, положил ей руку на плечо, погладил, слегка сжал. Мол, успокойтесь… Она не отстранилась, а наоборот, к его удивлению, на сантиметр-другой подалась к нему.

– Я не хочу спорить, – заговорил Сергей Игоревич, хотя минуту назад решил не ввязываться в этот скользковатый разговор, – и Елена… Можно без отчества?

– Да пожалуйста! Сама хотела предложить…

– …И Елена права: ваш путь, Николай, драматичный и рискованный. Но, с другой стороны, везде, при любых режимах, есть, должен быть андеграунд. Должны быть диссиденты, инакомыслие… Если их не будет – общество совершенно закостенеет, в нем отомрут все нервные окончания. Достаточно легкого удара, и все развалится, как кусок сухого коралла… Так, извините, я немного запутался в метафорах… Предлагаю выпить за смелость!

Тост приняли единодушно, и даже Елена, от которой Сергей Игоревич и зачем-то хотел, и боялся возражений, присоединилась вполне искренне.

Выпили, и, как-то разом накрытые хмелем, Дмитрий Абрамович и Коля заговорили между собой. Заговорили горячо, с болью. Сергей Игоревич не хотел вслушиваться, а сбоку разглядывал Елену. Она же с сочувствующей улыбкой наблюдала за говорившими…

Рука Сергея Игоревича поднялась со спинки ее стула и легла ей на шею под волосы. Кожа оказалась очень горячей и гладкой… Елена замерла и, не поворачиваясь к нему, ждала. Он был уверен, чувствовал через кожу, через какие-то токи, бегущие по руке, по воздуху, – ждала дальнейшего.

Сергей Игоревич накренился к ней – именно накренился всем туловищем – и сказал тихо в спрятанное за волосами ухо:

– Пойдем ко мне.

И сразу услышал твердое и довольно громкое:

– Да.

Сначала даже не понял, что это ответ, а не подтверждение каких-то слов горячившихся за столом напротив. Понял, внутри задрожало, задергалось; номер качнулся, поплыл, но сразу вернулся на место.

– Выходи первым, – сказала Елена, – я через пять минут.

– Да, хорошо… Двадцать первый номер.

Она кивнула. Он убрал руку с горячей шеи, внутренне собрался и встал твердо, как трезвый. Без спешки вышел в коридор, мягко прикрыл дверь.

Пошагал было к своему номеру, но остановился. Прислонился к стене. Резко ослабел, особенно ноги… Скорая близость с женщиной, о существовании которой еще утром не догадывался, волновала, возбуждала чуть не до потери сознания.

– Потеря сознания… Зря напился…

Эти слова, сказанные вслух, слегка успокоили. Надо сполоснуть лицо холодной водой, и все будет нормально.

* * *

Удачно попал ключом в щель двери, открыл, ключ вынул и вставил с внутренней стороны.

Метнулся в ванную, умыл лицо, шею. Стал было расстегивать брюки, чтоб помочиться, но вспомнил: в одной книге, кажется у Лимонова, прочитал – если хочешь долгого секса, лучше иметь полный мочевой пузырь. И не стал…

В номере был порядок; завис над кроватью, решая, снять покрывало или оставить… Пусть пока так.

Стук в дверь. Сергей Игоревич успел зажечь светильник и выключить лампу на потолке и побежал открывать.

Она вошла со спокойной улыбкой. Словно просто в гости… Закрыл дверь, провернул ключ и обнял. Так, обняв, повел из тесной прихожей в комнату. Стал целовать.

Упругие щеки, круглый подбородок, подушечки губ. Губы приоткрылись, и он всунул за них язык. Ее язык встретил его там и стал с ним играть… А его руки мяли ее крепкую спину, перинку зада…

Она отстранилась, отступила на шаг, и Сергей Игоревич обмер от страха, что сделал что-то не то, не так, и сейчас она уйдет. Посмеется, как взрослая над мальчиком-колокольчиком, или, вернее, как юная над похотливым стариканом, развернется и исчезнет. И оставит здесь его одного.

Но она не ушла. Отстранилась, чтобы раздеться. Быстро, по-деловому расстегнула блузку и следом, без церемоний и игры, черный лифчик.

Грудь была небольшая, но… «Основательная», – будто кто со стороны подсказал. Два холма с пологими подъемами начинались чуть ниже ключиц. На вершинах – широкие розовые круги и штырьки сосков. Они смотрели на него, на мужчину, уверенно и надежно.

«Хорошо, что такие, – подумал Сергей Игоревич, стараясь проглотить твердую то ли от волнения, то ли от коньяка слюну, – хорошо, при беге не скачут…» И отметил, как это красиво – женщина с голым торсом и в джинсах, пусть и в таких, походных…

Она взглядом спросила: «А ты?» – и он стал скорее стягивать с себя свое – то, что вчера днем, после душа, выдала ему жена.

Несколько секунд понаблюдав за ним, в чем-то, видимо, убедившись, Елена расстегнула ремень на джинсах… Когда повернулась спиной, он увидел на ее трусах стрелку – сантиметр светлой кожи в окружении фиолетовой ткани, – и почему-то этот сантиметр заставил задрожать от желания.

Схватился за резинку ее трусов и спустил к коленям. Легко толкнул на кровать, и женщина послушно уперлась локтями в матрас.

С приятным усилием втиснулся во влажное, раскаленное. Женщина ответила тонким, беззащитно-покорным и словно благодарным стоном…

Однажды в давней экспедиции Сергей Игоревич видел, как пес задавил кошку… Пес бежал по деревенской улице, а на высоком, под два метра заборе сидела кошка. Гладенькая, чистая, явно не бродячая.

Пес заметил ее и без лая, а с каким-то нутряным рыком бросился вверх. Не допрыгнул раз, другой; кошка с презрительной улыбкой наблюдала. Не соскочила во двор, даже не вздыбила спину, шипя. Спокойно сидела и наблюдала.

Но пес зацепил ее лапу зубами и сбросил с забора.

Еще в воздухе кошка метнулась прочь, стараясь упасть как можно дальше от врага, чтобы, пока он разворачивается, убежать. Может, снова вскочить на забор или юркнуть в крапиву… Не удалось. Пес умело сдавил ей горло зубами. И кошка негромко, но как-то пронзительно, вот так же беззащитно-покорно и словно благодарно, простонала.

Сергей Игоревич подумал тогда: «Как девственница». А теперь, услышав стон Елены, вспомнил ту кошку…

Кожа была настолько гладкой, что ладони соскальзывали с ложбинок между бедрами и пахом. Он положил руки на ее плечи. Тугие, без косточек. Задвигал тазом сильнее, резче. Женщина тоже двигалась, но не от его толчков, а сама. Сначала не попадала в заданный им ритм, и было некомфортно, будто бежишь и спотыкаешься. Но вот подстроилась, созданный природой двигатель заработал.

«Как хорошо», – с детским, что ли, удивлением подумал Сергей Игоревич. Закрыл глаза.

Казалось, это можно продолжать бесконечно. Сжимай крепкие плечи и бей в горячее, влажное отверстие тем, что у каждого народа Земли имеет десятки названий. Самое точное название на русском языке почему-то считается страшным ругательством, таким страшным, что институт русского языка издал указ об исключении этого слова из оборота. Приходится пользоваться слабым, бесцветным, а главное – неточным словцом «член»… Ну, пусть «член».

«О чем я думаю? – ужаснулся Сергей Игоревич. – О чем? Зачем?»

Отпустил Елену и слегка толкнул на кровать. Она легла на спину, сбросила болтавшиеся на щиколотках трусы. И он, раздевшись до конца, отпихнув подальше комок из брюк, семейников в цветочек, майки, лег на удобную, удобней любой перины, женщину. Снова сравнил себя и ее с мотором – две части двигателя, соединенные поршнем и цилиндром… Идеальная конструкция, и они будто отрегулированы кем-то, чем-то, подогнаны друг к другу…

Кажется, в одной из книг все того же Лимонова высказано недоумение: по телевизору показывают сплошные убийства, там льется кровь, трещат выстрелы, и это большинством воспринимается как норма, никто особо не протестует, а если покажут соитие мужчины и женщины – сразу поток возмущения. Это, конечно, абсурд.

Скулила рассохшимися деревяшками гостиничная кровать. Некоторое время Сергей Игоревич пытался не обращать внимания, но не выдержал. Приподнял оказавшуюся необыкновенно легкой – или это он был сейчас такой сильный? – женщину, прихватил правой рукой и бросил на пол покрывало с одеялом. Уложил на них Елену.

Отметил еще одно – после выпитого и съеденного, после целого дня дел они были гибкими, свежими, неутомимыми. Били друг друга лобками, пытаясь глубже друг в друга войти, мяли друг другу плечи, бока, спины, ягодицы… Остановиться их заставил лишь стук в дверь.

– Есть кто? – пробасил великан-краевед.

Сергей Игоревич опустился на Елену, поцеловал ее за ухом. Она погладила его спину…

– Э-эй!

– Да спит или гулять ушли, – отозвался Коля. – Пойдем, Абрамыч, еще спою. У меня такая есть…

– Ну нехорошо же, – в голосе Дмитрия Абрамовича послышалась обида и вроде как ревность. – Сидели вместе, и вдруг – чик – исчезли. Нельзя так…

– Да ладно, пойдем.

– Пойде-ом…

Сергей Игоревич выждал долгие полминуты и возобновил толчки.

Когда он чувствовал, что семя, созрев, вскипев, готово вырваться, менял позу. Женщина понимала его без слов, кажется, по первому его движению. Несколько раз замирала, сжималась и как-то глубиной горла рыдала…

В конце концов не выдержал… Цепь взрывов. Сильных, как в юности, как в первые разы… Голова опустела, словно исчезла. И короткое, но сладостное, необыкновенно приятное ощущение невесомости…

Сергей Игоревич, весь в поту, но не липком и терпком, а похожем на сок или масло, легко скатился на покрывало. Смотрел, как по потолку медленно плывут какие-то тени, похожие на пар.

Усталости не было, опьянения не чувствовалось, спать не хотелось. Сейчас ничего не хотелось. Только вот так полежать и потом повторить… Да и это было не желанием, а чем-то другим, не облеченным в мысль. Инстинктом, что ли… Так, наверное, выжидает зверь-самец перед тем как снова покрыть самку…

Самка, женщина, поднялась, пошуршала одеждой, прошла к окну. Приоткрыла створку, щелкнула зажигалкой. Сергей Игоревич наблюдал за ней, не тонкой, но стройной, удивительно пропорциональной. Линии тела, будто просящиеся, чтобы их запечатлели. Ведь они не навсегда… Недаром художники так любят рисовать женщин, сидящих на подоконнике, облокотившихся о подоконник…

«Хм, – усмехнулся про себя этой банальщине Сергей Игоревич и вернулся в реальность, то есть вернулся к способности думать, – и тут же мысли, вернее, вопросы посыпались, как горох из дырявого пакета, застучали по мозгу: – Откуда она взялась? Почему так легко согласилась? Давно следит за мной, влюблена? Что теперь?» С другими женщинами было иначе, а здесь… Как-то слишком спонтанно получилось и очень искренне…

Стало тревожно, и то предчеловеческое счастье совокупления скукожилось, покатилось прочь под пинками этих чертовых мыслей.

Сергей Игоревич вскочил, как был, не кутаясь в одеяло, но заставляя себя не стесняться брюшка, густых волос на лобке, худых по сравнению с туловищем ног, пошел к окну. По пути глянул в лежащий на столе мобильник. Дисплей показывал 02:14. Значит, занимались часа три…

Вынул без спросу из пачки сигарету, закурил. Вообще-то давным-давно бросил, но иногда случались моменты, когда тянуло.

Стоял, касаясь своим бедром бедра женщины, втягивал в себя дым и выдувал в щель приоткрытой рамы. Дым не улетал на улицу, а, круто разворачиваясь, возвращался в комнату. Холодный воздух ровно бил в лицо, грудь, живот, но сейчас Сергей Игоревич не боялся простудиться – был уверен почему-то, что не простудится.

Глянул на Елену и столкнулся с ее глазами. В них была ласка и благодарность. Без примеси разных человеческих сомнений, анализов, взвешиваний, оценок. И ему снова стало легко и свободно.

Он улыбнулся, и женщина улыбнулась. Он перевел взгляд в окно. Там, за ним, была маленькая площадь, точнее, перекресток-кольцо. Мигали желтым светофоры, лежали на газонах худосочные, тусклые сугробы. Светили фонари. И ни одного человека, ни одной машины, ни одного горящего окна… Мертвая зима на улице, тоскливая ночь в квартирах, а здесь – два передыхающих существа…

«А ведь мы не сказали ни слова, как вышли из того номера, – щипнуло удивление, а следом стал мучить совсем бытовой вопрос: – Куда окурок деть?»

Елена, как бы отвечая, взяла и выщелкнула свой на улицу. И он сделал то же.

Закрыл раму, обнял женщину, слегка сдавил упругую кожу в руках, повел к лежанке на полу.

…Проснулся от бодрой мелодии будильника в телефоне. В первый момент тоже сделался бодрым, готовым к новому дню, но сразу нахлынуло вчерашнее, затеребило – и захотелось зарыться в тряпки, спрятаться от жизни, замереть надолго.

Мелодия не смолкала; пришлось открыть глаза, тянуться к телефону. И снова, как и ночью, опять сразу увидел глаза Елены. Они были рядом, сантиметрах в двадцати. Смотрели на него пристально, изучающе.

Сергей Игоревич выключил будильник и потянул Елену к себе. Она, не упираясь, напомнила:

– У тебя самолет. – Без сожаления и упрека. – А нам еще ехать…

Да, самолет. Судя по времени, торопиться пока не стоило, но на секс уже не хватало.

– Собираемся, да? – спросила Елена.

– Собираемся…

Она легко поднялась, постояла над ним, лежащим, такая высокая, точеная, поблескивающая кожей, будто действительно какая-то античная статуя из розоватого мрамора… Нет, не розоватого, но как назвать цвет здоровой женской кожи… Постояла, отошла и стала скрывать себя под одеждой. Эти трусы с дырочкой, черный лифчик без кружев, блузка, мешковатые походные джинсы, теплые носки, ботинки…

– Увидимся на завтраке?

– Да…

* * *

Выехали, по примерным расчетам, вовремя. Елена надела очки, и, когда повела машину, стало заметно, что она действительно начальник – как-то слишком уверенно сидела за рулем, смотрела вперед.

Сергей Игоревич тоже уставился на дорогу. По салону кружили бодрые англоязычные песни. Не рок и не попса, а нечто такое, в стиле Фрэнка Синатры.

Молчали. Он ни о чем не спрашивал, не расспрашивал, и она тоже. И молчание не было тягостным.

Порой Сергея Игоревича начинала одолевать дремота, и он встряхивался, топорщился – дремать, когда женщина бодрствует, было нехорошо. Унизительно как-то. Терпел.

Не хотелось вспоминать, но само собой прокручивалось в голове то, что происходило ночью.

Сергей Игоревич положил ладонь на ляжку Елены, погладил, пополз выше, где было жарко и, казалось, сквозь ткань пробивалась влага.

– Свернуть в лесок? – спросила Елена то ли шутливо, то ли пряча за шутливостью серьезность.

– А мы успеем?

– Не уверена.

Он помолчал, наблюдая, как в нем борются желание самца и пресловутый здравый смысл, проклятая, но необходимая разумность, и задавил их борьбу вздохом:

– Тогда не стоит. – И быстро повернул лицо к Елене; та никак не отреагировала на его слова, смотрела в лобовое стекло, лишь через минуту, почувствовав на себе его взгляд, ответила своим, добрым и сочувствующим: «Да, к сожалению, не стоит рисковать».

Однообразный пейзаж изматывал, тяготил. Сергей Игоревич искал что-нибудь необычное, чтобы воскликнуть, например: «Какая лесина вымахала среди этих лилипутов!..» Но вокруг – полное, беспросветное однообразие…

«И надо было ей, – подумал о Елене, – пелёхать такую унылую даль, чтобы меня послушать. Или предчувствовала, что будет такая ночь? Или – что?..»

Намек на ответ получил, когда наконец подъехали к аэропорту. Прощаясь, она сказала:

– Наш Дом памяти подал на грант – хотим в июне провести конференцию «Сибирское братство языков». Пока еще ничего не ясно, но гипотетически: ты готов участвовать?

– Конечно! – Он был в этот момент счастлив приглашению.

Обменялись визитками, поцеловались щека к щеке, и Сергей Игоревич, подхватив сумку, выбрался из машины. Сделал несколько шагов к двери аэропорта, обернулся, помахал рукой. За стеклом, как ему показалось, произошло ответное движение.

Регистрация уже открылась, в накопителе был буфет с пивом и горячими пирожками. Сергей Игоревич, глядя в висящий под потолком телевизор, который показывал какую-то медицинскую передачу, съел две сосиски в тесте и выпил три бокала «Сибирской короны». И, приятно отяжелевший, со слипающимися глазами, сел в автобус, который, сделав круг, подвез его к стоящему метрах в ста от аэропорта самолету.

Заняв свое место, пристегнувшись, позвонил жене. Сообщил, что вылетает.

– Счастливо, дорогой. Я очень соскучилась, – сказала жена.

– И я, – ответил Сергей Игоревич. Не соврал, действительно соскучился.

* * *

Прошло полгода… Когда-то в юности, натыкаясь на подобные слова в книгах, даже у Чехова, он испытывал укол раздражения и мысленно спрашивал автора: «И что, ничего за полгода не случилось? Нечего написать?» Но пожив, убедился: бывает, что месяц, полгода, год протекают так, что вспомнить на самом деле особенно нечего. Скажут тебе: запиши на листочке, что произошло за эти полгода. Будешь сидеть, ломать голову, потеть от напряжения и, скорее всего, ничего не выдавишь. Что-то было, конечно, каждый день из чего-то состоял, но вот чтобы записать…

Да и не в этом дело – не в пустоте собирающихся в месяцы дней, не в ничтожности произошедшего. Не в этом… А в том, что, когда получил по электронной почте письмо от Елены, все эти полгода со всеми их событиями, радостями, неприятностями, поездками, написанными статьями, даже дочкиной свадьбой испарились, исчезли.

Сергей Игоревич еще не открыл его, не прочел, а полгода уже провалились в небытие, и он вернулся в ту ночь в гостинице, сидел не в удобном полукресле за письменным столом с ноутбуком и чашкой теплого чая, а лежал на кочковатом одеяле, торопливо брошенном на пол…

В письме было довольно сухое приглашение на конференцию, которая состоится с такого-то по такое-то; проезд, проживание, питание за счет приглашающей стороны.

Сергей Игоревич быстро набрал ответ: «Спасибо за приглашение, Лена. Обязательно буду». Щелкнул «отправить», компьютер тут же доложил – «письмо отправлено».

А затем полезли воспоминания. Не хаотичные, а подробные, до мурашек. И о той ночи, и о том, что было потом. «Потом» – это не события, а его мысли, которые не уступали по материальности действительно произошедшему.

Первые месяца три он очень… нет, не опасался, а со сладостным ужасом ожидал, что вот-вот Елена сообщит: я беременна. Была уверенность, что такая ночь не может не завершиться зачатием ребенка.

Сергей Игоревич репетировал свою реакцию на сообщение. Вернее, как это сейчас называют, выбирал модель поведения.

Не выбрал; единственное – стал нежнее и мягче с женой. Если раньше ее раздражение тут же передавалось ему и возникали если не скандалы, то перепалки, то теперь он старался успокоить, согласиться, сделать так, как она хотела. И думал при этом: «Ведь скоро расстанемся. Возьму ноутбук, блокнот и зубную щетку. И улечу».

Но сообщение о беременности все не появлялось, сладковатый ужас постепенно рассосался. Иногда вспоминалась их близость, но блекло, без возбуждения и, слава богу, без отвращения, какое порой испытываешь даже годы.

И вот – приглашение на конференцию «Сибирское братство языков». И сразу всё ожило, окрасилось, задышало…

Недели до поездки тянулись мучительно. Сергей Игоревич ни на чем не мог сосредоточиться, всё валилось из рук, работа стала ненавистной. Хотелось лежать на диване и дремать. И додремать до нужного дня.

Не то чтобы он так уж хотел увидеть Елену, овладеть ею, дать ей овладеть собой, снова испытать то чувство безмыслия, чистого инстинкта… Нет, конечно, хотел всего этого, но не признавался себе.

Как признаться цивилизованному человеку с высшим образованием, научному работнику, что тебе нужна самка, с которой ты, ничего толком о ней не зная, будешь сношаться всю ночь и без единого слова, а утром расстанешься, чтобы следующей ночью опять сойтись в маленькой комнате, похожей в темноте на берлогу, содрать мешающую одежду и без разговоров, разглагольствований, демонстрации интеллекта сплестись на полу? Любая кровать для них представлялась Сергею Игоревичу тесной и ненадежной…

Дня за четыре до поездки сходил в парикмахерскую, потом, дома, пронес ножницы в туалет и подстриг волосы на лобке.

Вот и указанное в билете число. Традиционно быстро собрал сумку, поцеловал жену и поехал в аэропорт.

Тот же рейс, что и в ноябре, такое же пиво в том же ресторанчике, такая же сонливость при посадке. Он заметил знакомых лингвистов, диалектологов, этнографов – круг их, колесящих по стране, был неширок, – здоровался, но в разговоры не вступал.

Уселся, пристегнулся, сообщил жене, что вылетает, та пожелала ему счастливого пути.

Путь был если не счастливым, то во всяком случае не тягостным. Сергей Игоревич полистал глянцевый журнальчик, стал читать статью о пирамидах в Мексике, но внимание рассеивалось, веки слиплись, и он уснул с ощущением, что он герой из «Дамы с собачкой», едущий к этой даме с собачкой в далекий городишко. Ощущение было тревожащее и в то же время такое приятное, что Сергей Игоревич во сне все потягивался и поеживался…

Проснулся от голоса, сообщающего, что самолет готов к посадке. В иллюминаторах было светло – ночь съела дорога. Далеко внизу серели ленточки каких-то рек, темно зеленели леса, светло – луга и равнины…

Такой же автобус, как и в прошлый раз, провез пассажиров по дуге от самолета к аэропорту; тот же простенький зал прилетов, где Сергей Игоревич торчал в ноябре.

– Здравствуй! – оказалась прямо перед ним Елена.

– О! Здравствуй!

Обрадованный, он хотел поцеловать ее в губы, а Елена, ловко и изящно увернувшись, подставила щеку. И пошла к другим:

– Здра-авствуйте! Очень-очень рада, что приняли наше приглашение!

Сергея Игоревича покоробило это ее переключение на других, но одернул себя: «Действительно, не бросаться же на пол прямо тут».

На улице было свежо, но по-утреннему. Как только поднимется солнце, наверняка станет жарко.

Минут через двадцать – когда одни накурились, а другие получили багаж – расселись в микроавтобус и поехали.

– Далеко до города? – спросила нестарая, но оплывшая женщина, которую Сергей Игоревич несколько раз встречал на разных московских мероприятиях.

– В районе часа, – ответила Елена и повернулась на сиденье, выставила ноги в проход. – Далековато, конечно, но почва… или болота, или сопки. Нашли только тут подходящее место.

Ноги были длинные и смугловатые, будто она уже успела позагорать, колени круглые, без выпирающих косточек. Сочные икры, кусочек упругой ляжки выглядывал из-под подола светло-синего летнего платья. Поверх платья – белая шерстяная кофточка. Аккуратные голубые туфли-лодочки, какие красят только стройных девушек. И Елену они красили, добавляли легкости, воздушности… Шея длинная, с выразительным переходом в плечи. Каштановые волосы густые, даже на вид мягкие, душистые, как трава на прибрежных лугах. И глаза. Глаза горящие, радостные, щеки румяные. Губы…

Он рассматривал Елену откровенно, с вожделением, но без волнения. Был уверен: через час или вечером они будут вместе. И вся она будет его. Он станет гладить, мять, целовать, покусывать. Как тогда.

* * *

Столица округа оказалась современной, просторной, со свежими зданиями. Не по-северному огромные окна, широкие улицы. И гостиница новенькая, построенная по европейским стандартам. «Здесь-то кровать не должна подвести».

– Сергей, – когда оформлялись на заселение, подошла Елена, – у нас интервью на радио. Утренний эфир. Бросишь вещи и спускайся. Через полчаса должны быть в студии.

– Хорошо. А потом? – Он игриво улыбнулся. – Потом какие планы?

– Потом отдыхай с дороги. Позавтракать еще успеешь…

Елена выглядела озабоченной, напряженной, и продолжать намеки Сергей Игоревич не стал… Принимая от девушки на ресепшен карту-ключ от номера, обернулся на Елену. Она, видимо, опережая любое его предложение, сказала:

– Я здесь подожду.

В машине Сергей Игоревич косился на ее ноги, прикрытые тонкой тканью платья, на длинные пальцы, обхватившие руль. Тянуло потрогать, погладить, но что-то удерживало. Да не «что-то», а уверенность: скоро всё будет, сейчас же лезть – это по-мальчишески.

– Что на радио говорить? – нашел вопрос для разговора.

– Скажи, что рад участию в фестивале, надеешься, что он получится живым, интересным и полезным для жителей города. Что уже бывал в округе, свои впечатления… Разнообразие культур, языков…

– Честно говоря, ваш округ мне другими вещами запомнился.

Елена глянула на него серьезно, сурово даже, предупредила:

– Об этом не надо.

– Ну естественно. Я шучу.

– Я понимаю.

В студии на Сергея Игоревича накатило вдохновение, и он, как ему казалось, говорил очень хорошо. Сидевшая напротив Елена, довольно улыбалась и кивала. Ведущий после эфира похвалил:

– После такого спича успех фестивалю гарантирован!

Вернулись к гостинице. Когда Елена заглушила мотор и собралась выбраться, Сергей Игоревич положил ладонь ей на бедро, придержал.

– Лена, пойдем ко мне.

Она умоляюще, сквозь стекла очков, посмотрела на него.

– Не сейчас. Я организатор… дел полно…

– А когда? Вечером?

– Может быть… не знаю…

Сергей Игоревич повел ладонь выше по скользящей ткани; Елена сомкнула, сжала ноги. Не пустила. Он убрал руку и открыл дверь.

Решил, не заходя в номер, поесть. Спросил у девушки-администратора, где завтрак.

– За аквариум пройдите, и налево.

Стараясь прямо держать спину, Сергей Игоревич пошагал через холл к огромному аквариуму с одиноко плавающей в нем акулой. Елена, он чувствовал, смотрит на него, оставшись у дверей. Но вот послышался ее рассерженный голос:

– Почему до сих пор нет программы?! В чем дело, Алена?.. И что, что всем рассылали?.. – Она отчитывала кого-то по телефону. – Программа должна лежать в гостинице на стойке, во всех библиотеках, клубах, везде. Все должны жить фестивалем…

«Действительно, – посочувствовал ей Сергей Игоревич, – здесь пока не до секса».

На завтраке встретил Дмитрия Абрамовича, того бородатого великана-краеведа.

– О-о, Сергу-унь! – поднялся тот из-за стола и развел руки. – Вот так-так!

Сергей Игоревич воздержался от объятий, в голове мелькнуло: «Вот уже и Сергунь».

Рядом с великаном был Иван, диалектолог из Иркутска, миниатюрный, но мускулистый, всегда опрятный, ладненький, в очках, напоминающий Сергею Игоревичу офицера каких-нибудь космических войск… Они были давно знакомы; Сергей Игоревич выделял Ивана из нового поколения, часто упоминал о нем и его работах в своих докладах, статьях… Иван был моложе его лет на семь.

– Очень рад встрече!

– Я тоже. – Иван с чувством пожал руку.

– Тогда, может, – великан-краевед щелкнул себя по горлу. – Мы с Ваней уже пропустили по капле для аппетиту. Не мешало бы и добавить. Да и за встречу.

– Не поведет нас? Открытие впереди.

– Да чего, мы ж не пузырь на рыло. Так, символически… Открытие в два, успеем проветриться.

Сергей Игоревич пожал плечами:

– Я не против.

– Ну вот! – Дмитрий Абрамович ринулся к бару, Сергей Игоревич остановил:

– Я сам. И не спорьте.

– Как знаешь. Сочтёмся.

Заказал в баре графинчик коньяка на триста граммов, набрал на тарелку разной еды. Хотелось рисовой молочной каши, но как-то неловко под алкоголь… Вернулся к столу, где томились сытые, но почти трезвые товарищи.

Хотелось поговорить с Иваном.

– Года три ведь не виделись, – сказал усаживаясь, – если не больше.

– Где-то так…

– Слежу за твоими публикациями. Молодец. А я чего-то… выхолащиваюсь в Москве.

– Так давай сюда, – хлопнул его по плечу Дмитрий Абрамович.

– Подумываю, подумываю…

Конечно, всерьез Сергей Игоревич никогда не «подумывал» о том, чтобы уехать из Москвы. Даже в те месяцы, когда ожидал от Елены сообщения о беременности. Но жило что-то на дне души, порой начинало шевелиться, царапаться. Особенно когда выпивал в одиночестве. Вечером на кухне…

– Ну, за встречу, мужики! – Дмитрий Абрамович поднял рюмку.

– За встречу!

Триста граммов выпились мгновенно. Хотелось продолжить, но пересилили себя, разошлись по номерам.

Сергей Игоревич поставил будильник на час и упал на широкую, почти квадратную кровать. Покачался – никаких скрипов и пошатываний. «Хорошо». Улегся, завернулся в покрывало. Надо было отдохнуть перед открытием – ему там выступать. Как именитому ученому из столицы.

Задремать не получалось – в голову лезли подробности сегодняшнего общения с Еленой. Какое-то неправильное оно вышло, не так представлял…

«А что ты хотел-то? Сразу сюда, и весь день, всю ночь?.. Она организатор, – почему-то голосом Елены убеждал его собственный внутренний голос, – у нее вон сколько дел, проблем. Программу не отпечатали… Она и тогда до твоего прикосновения к шее не давала особых поводов…»

Этот голос в итоге победил, Сергей Игоревич смирился: «После открытия. Всё будет в порядке».

* * *

Открытие проходило в драматическом театре. Вела его сама Елена. В вечернем платье с голыми плечами, при свете юпитеров – или софитов – она была нереально красива… Сергей Игоревич засмотрелся бездумно, без желания даже, погрузился в эту красоту, как в каком-нибудь музее изобразительного искусства, потом очнулся и машинально повернулся к сидящему рядом Ивану. Может, подтверждения искал, что действительно красива… Иван смотрел на сцену с полуулыбкой. Странной полуулыбкой.

«Неужели она ему не нравится?»

Иван шевельнулся, и Сергей Игоревич резко дернул шеей и снова уставился на Елену… К микрофону на сцене подходила оплывшая женщина. Сергея Игоревича передернуло, будто на прекрасную картину плеснули помоями.

– Здравствуйте! – Женщина раскланялась, как артистка. – Такие фестивали очень нужны… важны. Сейчас много говорят о чистоте русского языка, призывают бороться с заимствованиями. Но русский язык, как любой живой язык, развивается в том числе и в основном заимствованиями. И смешно слышать, когда некоторые политики предлагают запретить, именно запретить свежее заимствование, а вместо него употреблять якобы коренное, родное слово, не зная, что это тоже заимствование, вошедшее в язык каких-нибудь сто лет назад…

«Что она, лекцию, что ли, будет читать?»

– Мы, например, носители русского языка, чувствуем некоторую нехватку слов, которые бы выражали растущее количество значений, понятий, – упорно продолжала женщина. – Самый легкий путь – брать слова из английского языка. Но!.. Но стоит пристальнее оглядываться вокруг. Языки народов нашей родной России настолько разнообразны и богаты, что в них, я уверена, можно найти буквально всё.

«Ага, особенно относящееся к бизнесу, компьютерам».

– Думаю, наш фестиваль, в котором участвуют представители разных народов Сибири, делегаты десятков языков, поможет нам всем в этом деле. Взаимно обогатит нас. Спасибо.

Раздались дружные аплодисменты, и Сергей Игоревич тоже похлопал.

– А сейчас приглашаю на сцену музыканта, поэта Николая Лыскова, – объявила Елена.

По залу пробежал тревожный шелест, и, видимо, услышав его, Елена предупредила:

– Николай исполнит песню, которая, я очень надеюсь, станет гимном нашего фестиваля.

Из-за кулис появился тот парень, с которым Сергей Игоревич познакомился в ноябре. Он был прежним – зажатым, ершистым; гитара напоминала меч и щит одновременно.

– Не бойтесь, – хрипнул Коля и надсадно прокашлялся, – эта песня не страшная. Я пере… перевоспитываюсь… Послушайте, в общем.

Несколько человек ободряюще хлопнули.

Коля стал перебирать струны. Отдельного микрофона для гитары не поставили, поэтому мелодию почти не было слышно… Коля что-то уловил не то в строе, подкрутил колок, снова перебрал струны. Но, казалось, он попросту не решался начать. Наконец все же запел:

Родной язы-ык нам богом дан,

Ласкает он, хранит от ра-ан…

Елена стояла в сторонке и со счастливой улыбкой наблюдала за исполнителем.

«М-да, нагнула парня, – вздохнул Сергей Игоревич и с удовольствием мысленно добавил: – Ну ничего, ночью я тебя…»

Дружной семьей языко-ов, —

повторял Коля слова припева по нескольку раз, —

Жить будем во веки веко-ов…

Выступление Сергея Игоревича было кратким, сдержанным. Он поблагодарил за приглашение на фестиваль, сообщил, что сам родом из Сибири, правда, с другого ее края, что в прошлом году побывал в одном из городов их округа, выразил надежду, что общение будет полезным… Ему сдержанно похлопали, да Сергей Игоревич и не стремился к овациям – настроение после убогой Колиной песни упало. И Елена была какой-то далекой, недоступной: проходя мимо нее к микрофону и потом от микрофона, он оба раза пыхнул на нее взглядом; Елена не ответила. И появилось подозрение, что такой она и останется все эти три дня и три ночи…

После окончания торжественной части сотрудницы Дома памяти отлавливали выходящих из зала участников фестиваля и отводили в театральный буфет, где был накрыт длиннющий стол. Закуска не поражала богатством, а вот с алкоголем наблюдался полный порядок.

– Ну, отдохне-ом, – выдохнул Дмитрий Абрамович. – Колю надо поддержать. Переживает.

– Правильно переживает. Песня ведь… отстой, как говорит молодежь.

Великан-краевед придвинулся к Сергею Игоревичу, снова, как и утром, развел руки и стал похож на медведя, который вот-вот сожмет и раздавит… Сергей Игоревич водил детей в театр Дурова и однажды дрессировщик прямо у рампы поднял медведя на задние лапы. Первый ряд завизжал и сыпанул влево и вправо…

– Слушай, не говори ему, – одышливо зашептал Дмитрий Абрамович. – Не надо. Парень спекается, чуть не повесился. Лена дала вот возможность. Шанс этот самый. Это ж как наркотик – перед публикой петь… А песня… ну дерьмо – ну и что? Мало ли…

– Понял-понял. – Сергею Игоревичу стало стыдно. То ли за свое резкое «отстой», то ли за испуг от габаритов трухлявого великана. – Вот он, кстати… Коля.

Коля шел, как в туристическом походе, ссутулившись, держа чехол с гитарой на спине, в камуфляжных штанах, грубых и нечистых ботинках… Сергею Игоревичу вспомнились слова, которые он услышал в ноябре: «Нужное восславлять тоже не могу. Что же делать мне, такому дураку?..» И ответил этим словам: «Смог, Коля, смог».

Но, здороваясь, поздравил его с выступлением, с песней. Коля в ответ посмотрел на Сергея Игоревича как на идиота.

Сергей Игоревич отошел к столу, вокруг которого уже сгущался народ, налил себе без стеснения рюмку водки и выпил. Сдернул зубами со шпажки сыр с виноградиной.

– А ты чего в одиночку? – появился за спиной Дмитрий Абрамович. – Налива-ай.

* * *

Набрался незаметно и сильно. Не отходя от стола, кивая рефлекторно речам великана, нытью Коли, который признавался и признавался, что теперь он себя не уважает.

Вслух поддерживать Колю было нельзя, спорить с вымученно жизнеутверждающими словами Дмитрия Абрамовича не хотелось. Сергей Игоревич всё высматривал Елену и, не находя, бросал в себя рюмку за рюмкой… Не видел и Ивана, с которым бы с удовольствием поговорил.

Нет, Елену все-таки заметил – она с кем-то общалась, розовея плечами, – но было уже поздновато подходить: «Набрался… зачем набрался…»

И будто остатки трезвости ушли в это сожаление – его повело в сторону; Сергей Игоревич с ужасом почувствовал, что падает.

– Ну-ка, ну-ка, – подхватили крепкие руки. – Присесть тебе надо, Серега.

– В номер надо, – пробормотал он.

Провожал Коля. Молча, сосредоточенно, крепко прижав его руку к своему туловищу. Сергей Игоревич пытался поначалу доказывать, что сможет дойти сам, что не такой уж пьяный. Но голосок внутри остановил: «Прекрати. Сейчас доведут, и ляжешь».

Перед входом в гостиницу Сергей Игоревич подобрался, освободил руку.

– Всё, спасибо, дальше я сам.

– Точно? – в голосе Коли послышалась армейская нотка.

«Может, он из офицеров? Уволенных…»

– Точно, точно. Спасибо.

Благополучно, не колотясь о стены, добрался до номера. Лег на кровать с упругим матрасом. Поплыл было в сон, и тут же какая-то сила втянула, вернула в реальность. Вернула почти протрезвевшим.

Некоторое время Сергей Игоревич еще полежал с закрытыми глазами, заставляя себя заснуть. Потом надоело, посмотрел на часы. Всего-то без двадцати восемь. Как он так?.. Видимо, хорошая водка – шарахнула и отпустила. И никакой ломоты в голове, боли в глазах, вялости…

Включил телевизор, нашел MTV, где под арабскую мелодию извивались полуголые блондинки. Смотрел на экран и решал, что делать.

Доклад у него завтра в двенадцать, поэтому можно проснуться в девять. Не спеша позавтракать и медленным шагом – в библиотеку, где пройдут основные мероприятия фестиваля… После доклада – выезд на стойбище… А сегодня… Сегодня можно еще поколбаситься. Время, хе-хе, детское.

Вернуться на фуршет? Нет, это будет глупо, нелепо. Ушел и ушел… Видела ли Елена, как он уходит? Вернее, как его уводят?.. Неприятно.

Сергей Игоревич нашел в телефоне номер Елены. Позвонить? Наверняка она еще там, с гостями… Ну так пусть закругляется и приходит. Стукнет в дверь, коротко, тихо, как и тогда, в ноябре. Он услышит, откроет, впустит. Обнимет, начнет целовать. А она отстранится для того, чтобы скорее раздеться.

Нет, не стоит жать на кнопку с зеленой трубкой. Только раздражение вызовет своим «Я жду, приходи».

Бросил телефон на кофейного цвета покрывало, поднялся, походил по номеру, слегка пританцовывая под музыку из телевизора. Завернул в ванную, по традиции всех гостиниц совмещенную с туалетом.

Ванна большая, ослепительно белая. Как бы хорошо наполнить ее теплой водой, вылить пены и войти в нее вместе с гибкой девушкой. Сесть друг напротив друга, переплестись ногами…

Сергей Игоревич отвернулся, открыл кран над раковиной и тщательно умыл лицо, шею, поковырялся мизинцами в ушах. Прокашлялся. Хотел почистить зубы, но щетка с пастой оказались в сумке, а в услуги гостиницы набор не входил. «Вишь, как торопился, – поддел себя, – даже вещи не разложил».

Приведя себя в порядок, бодрым, помолодевшим, с жаждой приключений или хотя бы новых впечатлений отправился на улицу. Хоть на город взглянуть…

Было еще светло, как днем, но людей мало, машин тоже. «А, тут же белые ночи вовсю. Север…» Особенно заметна была тишина, вернее, отсутствие постоянного московского гула. Вот проревел грузовик, удалился, и воздух снова успокоился; писк светофора слышен за квартал от перехода…

Гостиница находилась на центральной или одной из главных площадей города. Ее окружали театр, какой-то явно правительственный дворец с двумя флагами на крыше – российским и округа… Слева виднелось нечто кривобокое, из темного стекла, увешанное пестрыми баннерами. Сергей Игоревич направился туда – наверняка какой-нибудь торговый центр. Побродит, поглазеет, убьет час-другой. А потом позвонит.

Да, не ошибся – здание из темного стекла оказалось торгово-развлекательным центром, сконструированным по западным образцам. В подвальном, «минус первом», этаже – супермаркет, электроника, двери, посуда. На первом – салоны красоты, бутики, магазинчики-кабинки с красивыми безделушками, бижутерией… Почти всё было закрыто. Ни одного покупателя, дремлющие продавщицы.

На эскалаторе, который включился, тихо и как-то зловеще зажужжал при его приближении, Сергей Игоревич поднялся на второй этаж.

Здесь размещались кафешки, разные «Макдоналдсы», KFS, «Крошки-Картошки» и было поживее. Молодежь, парни какого-то полубандитского, но не угрожающего вида, парочки девушек, одинокие мужички – «вроде меня», – усмехнулся Сергей Игоревич.

Хотелось съесть чего-нибудь горячего. Ну и выпить немножко… Выбрал KFS – заказал два куска курицы и маленький пакетик картошки фри.

– Куски мы теперь не продаем, – сказала худенькая, совсем юная девчушка в фирменной бейсболке. – Есть голени.

– Давайте голени. Три тогда… Водки или коньяка, конечно, нет?

– У нас – только пиво. Но вон там бар, там можно купить.

– А, хорошо. Сколько с меня, барышня?

Может, под настроение – так долго был уверен в скором сексе, – девчушка его возбуждала. Хотелось позаигрывать, если получится, договориться встретиться после ее смены.

«Да перестань, – пристыдил здравый внутренний голос. – Ей лет семнадцать. Куда ты-то лезешь?»

Другой голос, подзуживающий, пристыженно умолк. И, расплатившись, кивнув на девушкино «приятного аппетита, ждем вас еще», Сергей Игоревич скорее пошел с подносом к бару.

Там ему налили сто граммов водки «Журавли», которую Сергей Игоревич опытным путем определил как одну из самых «съедобных».

Устроился за квадратным столом в уголке зала. Осторожно глотнул из бокала – водку налили в винный бокал, – оторвал зубами кусок мякоти от прожаренной, ароматной голени. Жуя, огляделся.

Через стол сидели две девушки, очень, как близняшки, похожие друг на друга, и молча, сосредоточенно ели пиццу. Брали дольку, слегка заворачивали кверху края, чтобы колбаса не падала, и кусали. Шевеля скулами, смотрели на то, что еще оставалось на большой тарелке… В их молчании и сосредоточенности было что-то печальное и почти ужасающее. Словно большего им в жизни не надо, кроме пиццы. Долго, по рублику, собирали нужную сумму, пришли сюда вечером, когда поспокойнее, мучительно выбирали – а может, и быстро, договорившись еще месяц назад, – дождались, пока приготовят. И теперь поедают, наверняка ощущая счастье…

Почти напротив Сергея Игоревича, но далековато, на другом конце зала, находилась компания шумных молодых мужиков. Сначала он принял их за полубандитов, этаких приблатненных, но теперь, уловив несколько донесшихся слов – «вахта», «трасса», «компрессор», – понял, что это работяги. Нефтяники или газовики. Видимо, вернулись с вахты и решили гульнуть…

Постепенно шум у них там возрастал всё больше, выкрики становились громче. К столу подошли трое ребят-кавказцев. Что-то сказали мужикам.

– А мы мешаем кому? – прозвучало в ответ.

Кавказцы еще что-то сказали. Тихо, но наверняка весомо. И получили в ответ:

– Отвалите, блин!

Дальше начался грай. Как две стаи псов столкнулись на пустыре.

Кто-то из мужиков вскочил на ноги, звякнула о тарелку то ли вилка, то ли нож… С третьего, верхнего этажа сбегали по эскалатору еще несколько кавказцев.

Девушки втянули головы в плечи и стали шевелить скулами быстрее. Сергей Игоревич, допив водку, обрабатывал третью голень.

– Э, бра-ат!

– Да не брат ты мне!..

– Э-э, ты ч-че-о!

И – звуки ударов. Сначала глухие, в защищенные одеждой тела, а потом и хлесткие, звонкие – кулаки нашли лица…

– Нах-нах, – пробормотал Сергей Игоревич и, стараясь казаться незаметней, нейтральней, стал пробираться к эскалатору.

Благополучно достиг выхода… Шагал в сторону гостиницы, мелко дрожа, словно сам поучаствовал в драке. И как-то по-стариковски думал: «Вот вернутся домой подарочки женам и детям, с разбитыми мордами. Идиоты».

* * *

Лифт остановился не на том этаже, который был ему нужен. Створки раскрылись, и вошла та оплывшая женщина. В руке – бутылка вина.

– Ой! – испугалась и обрадовалась одновременно. – Это вы… Как ваше здоровье?

– Превосходно, – пожал плечами Сергей Игоревич.

– Если что, мы в шестьсот втором собрались. Заходите, коль станет скучно. – И женщина улыбнулась, сразу став моложе и даже слегка привлекательной. Этакая сдобка.

– Спасибо… А Елена Юрьевна с вами? Мне насчет завтрашнего надо уточнить…

– Нет, Леночки нету. Могу телефон дать.

– Номер телефона у меня есть. Спасибо…

Сергей Игоревич вышел на четвертом, женщина поехала дальше.

Постоял в коридоре, пустом и тихом… Вот запрется сейчас в номере, и что? Спать не сможет. В телевизор таращиться?

Помялся, пометался душевно и решил подняться в шестьсот второй. Принять приглашение оплывшей. Оправдывал себя: «Ну, я же не к ней. Там наверняка человек десять. Может, и Елена придет».

Уже развернулся обратно к лифту, как одна из дверей в дали коридора открылась и появился болтающийся как стебель на ветру человечек. Вслед за ним – кто-то огромный. «А, краевед», – узнал Сергей Игоревич, почувствовал почти радость, пошел навстречу.

– Живой? – придерживая валящегося Колю, спросил Дмитрий Абрамович. – Можно продолжить тогда. У меня припасено… Колямбу только приземлим.

Коля жил через номер. Безропотно дал уложить себя и тут же засопел.

– Устал, бедолага, – вздохнул великан. – Переживает знаешь как… Чего, пропустим?

Сергей Игоревич пожал плечами, но получилось, что как бы кивнул.

Сидели втроем. Третьей была женщина по имени Ольга, сухощавая, немолодая, но с относительным успехом молодящаяся. Она сдержанно, хотя и пьяновато улыбалась, глядя как-то сквозь людей и предметы. Помалкивала, зато великан сыпал словами:

– Фестиваль уже, можно считать, получился. Так встретили! Столько людей интересных мы тут давно не видали!..

– Жаль, я быстро спекся, – вставил Сергей Игоревич. – Даже и не понял как…

– Быва-ат. У нас алкоголь коварно себя ведет. Можно и после двух бутылок трезвым остаться, а можно с двухсот граммов поплыть.

– Почему?

– Да север… Кислорода мало, и настроение главную роль играет. Значит, у тебя настроение не то было. Вот водка и решила: лучше поспи, парень.

– Экология, – произнесла сквозь улыбку женщина Ольга.

– Во, или экология! Надышался в Москве отравы…

Сергей Игоревич хмыкнул:

– Хм, а у вас чище здесь, можно подумать.

– Ну уж почище, чем там… Конечно, тоже гадим, но ветра помогают. Тут такие ветра!.. Что, друзья, – великан поднял пластиковый стаканчик с коньяком, – примем!

Хрустнули в чоканье стаканчиками, проглотили коньяк.

– У нас лучше его пить – он не такой своенравный, как водка… А раньше, когда с Кубой отношения были, ром стоял везде. Так никакой цинги!.. Бальза-амы…

– Сейчас драку наблюдал, – понимая, что лекция об алкоголе может продолжаться долго, перебил Сергей Игоревич. – Пошел в торговый центр, а там компания гуляла… – И он рассказал, что произошло.

Великан покивал, вздыхая.

– Раньше друг с другом хлестались, а теперь – с детьми гор.

– Их здесь много разве?

– Да полно! Как китайцев… Кха, нет, китайцев-то у нас и нету теперь, эти их выжили… Всё держат. И торгушку эту, и рынок, и магазины, кафешки… Да это не самое страшное. – Дмитрий Абрамович осторожно, чтоб не перевернуть стаканчики, плеснул еще коньяка. – Тут ведь несколько лет назад настоящий бой случился. Контр… эта… контртеррористическая операция.

– Да?

– Угу. Я сам не видал, но рассказывали, кто рядом был… Да и в прессе писали… В общем, всё тихо, спокойно, и тут солдаты, машины армейские окружают девятиэтажку одну, выводят людей и начинают в мегафон призывать: «Такой-то такой-то, сдавайтесь. Вы блокированы, сопротивление бесполезно». А из окна, с седьмого этажа – очередь из автомата в ответ… Привезли отца этого, который в квартире. Тот его стал уговаривать, а из окна – снова очередь… Короче, штурманули квартиру, парня убили. Оказалось, местный рожак, но по национальности кто-то из Дагестана. Не помню точно, не буду грешить… Отец его еще в советское время оттуда приехал, работал на компрессорной станции, передовик, уважаемый человек, жена русская. А сын вот сошелся с этими… с ваххабитами.

– И совершал реальные преступления? – спросил Сергей Игоревич, удивляясь, что случай, обычный для Северного Кавказа, произошел, оказывается, и в городке под Северным полярным кругом.

– Ну, вроде как совершал. Ездил туда, в Дагестан… Вишь, и автомат у него был – автомат не будешь просто так дома держать.

– Я прилягу? – попросила женщина, перестав улыбаться.

– Давай-давай, Олюшка, – великан оживился, – отдохни. Напугали тебя такими разговорами.

Она сбросила туфли, легла, поджала ноги в черных нитяных колготках, оправила юбку. Сергей Игоревич отметил, что фигура у нее вполне еще ничего…

Ольга не принимала участия в разговоре, кроме одинокого слова «экология», но без нее стало пустовато. Дмитрий Абрамович посапывал, похрипывал, явно выискивая в голове новую тему, Сергей Игоревич тоже думал, что бы сказать. Наконец придумал:

– Ивана не хватает… Так с ним пока и не поговорил, а знаком давно.

– М-м, да-а, – как-то вымученно протянул великан-краевед. – Я его на фуршете мельком видал… Загадочный он в этот раз.

– А вы уже раньше встречались?

– Да был года два назад, ездил по округу. Сравнивал быт и язык наших эвенков со своими. Их у нас-то с гулькин нос, но е-есть…

– Понятно. – И Сергей Игоревич добавил про себя: «И с Еленой тогда познакомился…»

И желание увидеть, а точнее, быть с Еленой заскребло еще сильнее.

Достал телефон. На дисплее застыли цифры 22:17. Самое то, чтоб позвонить. Или поздно?..

– Ольга заснула, – прошептал хрипло Дмитрий Абрамович. – Чего, на посошок да тоже на боковую? Завтра день-то большой предстоит.

– Да, на посошок…

В коридоре сразу же набрал Елену. Слушал длинные гудки и заставлял себя ни о чем не думать, не подбирать слова, которые сейчас скажет… Гудки тянулись, тянулись, а потом бесстрастный женский голос произнес:

– Абонент не отвечает. Перезвоните позже.

– Куда уж позже? – пробормотал Сергей Игоревич.

Постоял в коридоре и спустился на первый этаж, подошел к стойке регистрации, спросил, в каком номере проживает Иван Петренко.

– Минутку. – Черноволосая девушка в белой блузке пощелкала мышкой. – В номере пятьсот восемь.

– Спасибо.

«Вряд ли он уже спит, – убеждал себя. – Поговорим… Может, в ресторан…» Но шел к Ивану не за этим.

Нашел дверь с табличкой «508». Постучал. Подождал. Постучал громче. Прислушался, и показалось, что в номере двигаются, идут открывать. Но дверь не открывалась… Сергей Игоревич еще постучал. Еще подождал.

– Все, хватит… Спать.

* * *

На завтраке видел помятые после вчерашнего, похмельные лица участников фестиваля. Кивал знакомым. Возле кофемашины столкнулся с Еленой.

– Привет. Ты уже здесь?

– Да я… – Елена как-то растерялась. – Я решила поближе к вам.

– Здесь ночевала?

– Типа того… Всё нормально у тебя?

Сергей Игоревич усмехнулся:

– Ну как сказать… Искал тебя вчера, звонил…

– А, я уже отрубилась, наверно, – слишком, ненатурально легко объяснила Елена. – Перебрала на фуршете. Извини.

– Что ж извиняться… Просто хотелось как тогда…

Елена быстро обвела взглядом пространство вокруг, определяя, слушают их или нет. Сказала тихо и быстро:

– Пойми, там я была гость, свободный человек, а здесь – организатор. Я уже объясняла…

– И ночью тоже?

– И ночью, Сергей. Ночью нужно прийти в себя. Я не готова сейчас, понимаешь?

– Понимаю, что ж…

Елена сочувствующе и как-то жалеюще улыбнулась, повернулась спиной и с чашкой кофе мягко пошла в своих лодочках. Тянуло смотреть ей вслед. Удержался.

Чувствуя и возбуждение, и страшную, хоть падай, усталость, Сергей Игоревич нажал на кнопку «Американо».

Сидел за столом один – никто не подсаживался, – чувствовал себя опущенным. Унизительно, когда женщина, которая была с тобой, тебе отказывает. И улыбается как калеке, дефективному. А ведь тогда улыбалась счастливо. Смотрела тем утром так, что… Так, что хочется снова увидеть. Но для этой улыбки и взгляда нужна ночь…

И зачем она решила жить здесь, в гостинице? У нее ведь ребенок, муж, наверное… Хм, Сергей Игоревич только сейчас обнаружил, что почти ничего не знает о Елене. Тогда, в ноябре, не хотелось знать, не хотелось слов, вообще человеческой речи – всё это было не нужно. А теперь нужно. Нужно стало узнать, поговорить. Сказать много слов, уговорить, убедить. Пойти, запереться, раздеться, лечь…

Моментом пространство под черепом залили сладостные картинки. Воспоминания и фантазии. От них, почти несбыточных, напрасных, стало тошно, и Сергей Игоревич с трудом проглотил очередную ложку молочной каши «Дружба». Сполоснул рот кофе.

По пути к лифту поглядывал на завтракающих. Ивана не заметил. Дмитрия Абрамовича – тоже… Этот наверняка мнет сейчас женщину Ольгу… А что, он не человек, что ли? И не такой уж древний. Хоть и трухлявый, но большой, уютный, для секса еще наверняка пригодный. Женщинам с такими, слышал, хорошо.

Распаляя и добивая себя такими мыслями, добрел до номера и просидел на стуле, как Наполеон после Ватерлоо (сам с усмешкой нашел такое сравнение), до без четверти десять.

Очень не хотелось, не моглось тащиться на мероприятие, где к тому же предстояло выступать с докладом. Стоять на сцене и минут двадцать шевелить языком. Но что делать: дорогу, проживание и питание оплатили, и он обязан отработать…

Зачирикал мобильник. Жена.

– Привет, как ты там?

– Всё нормально… Сейчас пойду выступать.

– А что голос такой? Ты чем-то расстроен?

– Да так… Тягостно как-то… Ладно, ничего страшного.

Жена поверила, пожелала всего хорошего, добавила, что соскучилась.

– И я, – ответил Сергей Игоревич, ощущая, что действительно хотел бы оказаться дома, рядом с ней…

И никуда больше не ездить, никого не видеть. Стать старым. Степенным стариком с большой пенсией…

По-стариковски кряхтя, поднялся, стал собираться. Подбадривал, стыдил себя: «Чего раскис? Может, и к лучшему, что не получается. И не пацан – из-за этого смысл жизни терять». Это слегка помогло, в холл спустился внешне веселым.

– Так, все? – хлопотала, но не заполошно, а как опытный сержант, Елена. – Тогда выдвигаемся. Там народ будет, неудобно опаздывать.

Вслед за ней потекли на улицу, повернули в сторону библиотеки.

Сергей Игоревич заметил впереди Ивана. В черных джинсах, заправленной в них черной рубашке, мощный кожаный ремень на поясе…

– Привет, – догнал, пошел рядом.

– А, – Иван выглядел утомленным, – здоро́во.

– Не выспался?

– Да-а… Бурный вечер вчера получился.

– В смысле? – у Сергея Игоревича засосало в груди.

– Ну, перебрал слегка.

– А, это… Я тоже.

Библиотека оказалась огромной. Новенькое, с широченными окнами двухэтажное здание. Словно не на Крайнем Севере построено, а где-нибудь в Анапе или Сочи. Потолки высокие, в холле на втором этаже – настоящий сад.

Здесь же, в библиотеке, находился и Дом памяти, директором которого была Елена.

– Мы не бедные родственники, – объявила она в присутствии библиотекарей. – Изначально делим помещения. Актовый зал – общий.

Елена была деятельна, гостеприимна и как-то вызывающе соблазнительна. Высокая, легкая, сочная. Ладная, как говорили раньше. Казалось, каждое ее движение рассчитано на то, чтобы мужчины изумленно облизывались, а женщины завидовали. И Сергей Игоревич недоумевал, почему окружающие Елену люди выглядят вполне равнодушными.

«Филологические черви», – насмешливо-презрительно произнес один голос. А другой, серьезный и грустный, спросил: «А ты не влюбился ли?»

Когда-то Сергей Игоревич прочитал в одной случайной газетке, что любовь – это болезнь. Болезнь в прямом смысле слова. Даже в реестр заболеваний внесена…

Болел ли Сергей Игоревич любовью? В школьные годы – было. В девятом классе влюбился в девочку из соседней школы. И до этого возникали постоянные влюбленности, но здесь случилось всерьез: не мог спать, учиться, разговаривать с родителями, кусок в горло не лез, от запаха еды тошнило. Сердце то колотилось, то замирало, то падало куда-то в живот… Часами бродил возле той соседней школы, и опасность получить от враждовавших с их школой пацанов не пугала – вернее, он даже хотел подраться, героически проиграть, и желательно на ее глазах. Он узнал, где живет его любовь, и торчал возле подъезда… Она знала о его чувствах, была к нему добра, соглашалась погулять в парке или по набережной, они даже целовались… Что дальше – тогдашний Сергей Игоревич не то чтобы не знал, но не решался предложить. Да и где? В квартирах – родители, братья или сестры, дач у них не было…

Болезнь продолжалась до поступления Сергея Игоревича в университет. Некоторое время они переписывались, он бегал звонить ей с телеграфа, а потом постепенно прошло.

В универе были романчики с однокурсницами, но легкие, без болезни.

Встреча с будущей женой наверняка могла бы развиться в болезнь. Но они почти сразу стали жить вместе, и сексом, перемежающимся с небольшими ссорами, периодами страсти, которые сменялись охлаждением, болезнь удалось подавить… Конечно, в то время Сергей Игоревич не думал, что именно «подавляет» болезнь любви – это теперь стало ясно, спустя двадцать с лишним лет. А тогда они просто мучились, когда происходили ссоры, радовались, когда мирились. Хотя оба тогда уже прочитали «Крейцерову сонату» Толстого и даже поделились впечатлениями, поспорили, но к своей жизни эту повесть не примеряли, не смели подумать, что подобный график: секс – ссора, секс – ссора – неизбежен для любой пары.

Вообще в реальности опыт литературы, разных наук почти никто не использует. Как-то жена одного приятеля стала жаловаться на него Сергею Игоревичу. «Но ведь ты же психолог», – напомнил он; жена приятеля оскорбилась: «Это на работе я психолог, а дома я – женщина!» Вот так, в самую точку.

Опять же где-то Сергей Игоревич прочитал, что любовь живет не больше трех лет. Не исключено, не исключено…

Страсть сменяется привычкой, а вернее, потребностью удовлетворять свои половые потребности, и раза два-три в неделю их удовлетворяешь. При помощи того, кто рядом. А рядом – законная жена… Куда сильнее влечения друг к другу связывают дети, общее жилище, набитое общими вещами, а главное – страх перемен. Конечно, разводов полно, но большинство их происходит в первые годы брака или у обеспеченных, точнее, богатых. А борющиеся за существование держатся друг за друга мертвой хваткой, друг другу помогают, даже если любви уже нет, да и, по большому счету, не было.

Жене Сергей Игоревич изменял. Да. Правда, нечасто и без страсти. Подчинялся природному мужскому любопытству к телу новой женщины, инстинкту. Но все же безоглядно, порывисто не пытался спариться с любой понравившейся. Чувствовал опасность связи с теми, с кем вместе работал, кто был знаком с его женой; предпочитал случайных, в командировках, которых вряд ли встретит еще. Елена оказалась как раз из случайных, но вот, оказывается…

«Да какое влюбился?! – притопнул мысленно ногой на себя. – Миловидная… смазливая, – усилил эпитет, – вот и тянет».

Прислушался, что говорит очередной выступающий, – нужно было следить за происходящим, а то пропустит, когда его позовут. Не хватало, чтобы соседи стали локтями пихать: тебя зовут, иди к микрофону…

Доклад Сергей Игоревич сделал ровный, без огонька, но и без натуги. Закончив, предложил задавать вопросы. Вопросов не оказалось. «Ну и ладно, и хорошо». Сошел со сцены, сел на свое место.

Зато Иван, еще недавно усталый и сонный, выдал настоящую поэму. О богатстве и функциональности языков коренных народов Севера и Сибири, о языковой родственности сибиряков разных этносов… С точки зрения идей поэма эта была неоригинальной, зато масса примеров, сочность подачи понравились залу. Хлопали бурно.

* * *

В час дня сели обедать в гостиничном ресторане, а в два – во время обеда Елена подходила к столам и настойчиво просила не опаздывать – выехали на стойбище оленеводов-ненцев.

Дмитрий Абрамович с Колей и еще мужчинами устроились сзади и стали выпивать. Приглашали и Сергея Игоревича, он вежливо отнекивался. И правильно – вскоре из головы автобуса пришла Елена.

– Дмитрий Абрамыч, прекращайте. Вы же знаете, что к ним пьяными нельзя… Вечером в гостинице…

– Все-все, – одышливый и виноватый голос великана, – больше ни капли.

– Нет, лучше дайте мне бутылку. На обратном пути верну и с вами пропущу с удовольствием…

Елена прошла обратно уже с пакетом. Сергей Игоревич проводил взглядом ее фигуру в красной ветровке, черных обтягивающих штанах, белых кроссовках. Закрыл глаза. Подремать… Тем более что за окнами был классический для этих мест рахитный лес, порождающий тоску и безысходность.

Но подремать не получилось. Минут через двадцать автобус остановился, и пассажиры пересели в две вахтовки – на камазах были установлены кузова, напоминающие «пазики». Кто легко, а кто с великим трудом забрались по лесенке внутрь. Перенесли из автобуса пакеты с подарками оленеводам.

– Пристегиваемся, – командовала Елена. – Дорога дальше негладкая. Может так швырнуть…

Камазы двинулись по ухабистому проселку… Лесок вскоре кончился, открылась гладкая равнина.

– Вот и тундра пошла, – вздохнул кто-то.

– Это еще не тундра, – не согласились тоже со вздохом.

– Здесь любое пространство без деревьев называют тундрой, – объяснил третий голос.

Кузов покачивался, камаз то одним боком, то другим нырял в ямки, иногда заполненные болотистой жижей. Справа тянулась жидко поросшая травой неровность.

– Это древний вал, что ли, какой-то? – спросили.

– Это самое важное. Главная ценность.

– В смысле?

– Это труба.

– А-а, так вот она какая…

– Кормилица.

Сергей Игоревич улыбнулся – от этого полушутливого диалога настроение слегка поднялось.

Свернули с проселка вдоль трубы, и качка стала слабее. Все расслабились, ловили удовольствие от медленной, словно на теплоходике, езды. Но камаз почти сразу остановился.

– Дальше пешочком, – сказала Елена и первой стала спускаться. – Мужчины, захватите, пожалуйста, пакеты.

Побрели по тундре, а по сути, по поросшей низкой, но вполне европейского вида травой поляне. Кое-где виднелись бледно-зеленые пятна ягеля.

Вскоре послышались недовольные бормотки:

– Где стойбище-то? Ближе не могли подвезти?

– Близко нельзя, – отозвался лингвист то ли из Якутии, то ли из Бурятии. – Два раза камаз проедет – и колея на пять лет. Да и животных зачем пугать лишний раз…

Сергею Игоревичу даже с тяжеловатым пакетом в руке идти было приятно. Пахло вкусно свежими травами, радовало, что почти нет комаров и гнуса.

Впереди появились движущиеся точки. Они быстро оформились в оленьи упряжки – четыре оленя тащили маленькие сани. Упряжек было три.

Подъехали. Двое узкоглазых, но не монголоидных мужчин – довольно молодые, один – почти старик с мутными, словно начавшими зарастать бельмами глазами. Все трое улыбались приветливо, обнажив сероватые зубы.

Поздоровались с Еленой, еще некоторыми, как со старыми знакомыми, усадили в сани самых пожилых или полных женщин, и сани заскользили по траве полозьями.

Оставшиеся, продолжив путь, минут через десять увидели на горизонте чумы, еще минут через пять – серую массу оленей слева от стойбища. А спустя четверть часа наконец добрались до места.

Три чума, рядом – прикрытые брезентом снегоходы, несколько саней разного размера, сушащееся белье на веревке, железная печка, поленница, обрезки рогов, окровавленная шкура.

«Будем мясо есть», – угадал Сергей Игоревич.

Он держался в стороне – большинство участников похода тут же накинулись с разговорами, вопросами на мужчин, женщин. Молодые женщины, смущенно улыбаясь, скрылись в чумах, отвечала пожилая, в цветастом байковом халате, по-сибирски повязанная платком. Она была очень похожа на его, Сергея Игоревича, бабушку, разве что разрез глаз другой. Хотя когда бабушка жмурилась…

Были и подростки, ребятишки, совсем кнопки, которые, впрочем, вели себя активно, деловито, почти как взрослые. Занимались тем, что отгоняли от чумов нескольких оленей, которые лезли туда пугливо, но настойчиво.

– Хлеба хотят, – кивнул Дмитрий Абрамович, – разбаловались. И вишь как: одни там стоят, дичатся, а этих пенделями не отгонишь… Как куры, скажи.

Запряженные олени вели себя иначе, смирно, но и степенно – даже глаза были какие-то гордые: мы при деле, мы полезны.

Елена и ее помощницы раздали подарки – овощи, фрукты, толстый женский свитер, соки, резиновые сапоги, – и гостей пригласили в чумы… Сергей Игоревич пошел в ближайший.

Пожилая женщина, придерживая полог, кивала входящим, внутри молодая женщина вынимала из чана мясо, резала кубиками. Расселись на топчаны, стульчики, табуретки с укороченными ножками, принимали тарелки с олениной.

– Кушайте, кушайте, – уговаривала пожилая.

– Как живете-то? – спросил лингвист то ли из Якутии, то ли из Бурятии. – Олени здоровы?

– Здоровы пока, и пусть так будет.

– Да-да, конечно.

– А эта красавица, – кивнула на молодую оплывшая женщина, – дочь или жена сына?

– Жена сына, жена…

– А как молодые находят друг друга? Расстояния от стойбища до стойбища ведь огромные.

Улыбка хозяйки чума из сдержанной стала какой-то стыдливой.

– Ну так как находят… На то и молодость, чтоб находить. Находят… А зимой много в поселке живут… Поселок у нас свой. Там тоже… Праздники бывают еще.

Вошел старик-хозяин. Солидно и устало покряхтывая, устроился перед стоявшей по центру железной печкой, заменяющей сейчас, в теплое время года, стол.

– Вы это, ешьте, – сказал. – Мясо надо горячим есть.

Некоторые, в том числе и Сергей Игоревич, давно уже жевали мягкую ароматную оленину, другие же не решались.

– Много работы у вас? – новый вопрос.

Хозяйка вопросительно взглянула на мужа: ты будешь отвечать или я отвечу?

– Хватает ее, – кивнул старик. – Не скучаем.

И он, и пожилая женщина говорили не то чтобы с акцентом, а как-то с усилием, по обязанности. Так говорили и многие русские крестьяне, с которыми Сергей Игоревич общался в своих экспедициях, его собственные бабушки и дедушки. Трескотни от них нельзя было дождаться, а если что и решали рассказать, то рассказ двигался туго, с массой междометий, пауз, вздохов… Эти ненцы явно были рады гостям, общению, понимали, что вопросы по делу, но не знали, как отвечать многословно.

– А много у вас детей?

– Пять детей. Три сына, две дочки.

– Еще один сын был, – добавила хозяйка, – умер. – И промокнула правый глаз углом платка.

– Простите…

– Это давно было, – сказал старик. – Первый сын был… Заболел маленький, сгорел.

– Как сгорел?

– Температура. Лекарства были какие – не помогали, травы не помогали. Связи с вертолетом не было. И – так…

– М-да…

– А сыновьями, дочками довольны? – наверняка чтоб сгладить трагические воспоминания, спросила одна из помощниц Елены; самой Елены Сергей Игоревич не видел, скорее всего, она находилась в другом чуме.

– Всеми довольны. И женами сыновей довольны, – ответила хозяйка. – Всё умеют, работают.

– Яшка, младший, – добавил старик, – из техникума сбежал. Не смог там. С вами, говорит, хочу. Мы не спорим. Пускай. Хорошо.

– А он женат?

– Пока нет. Зима встанет, отправим в поселок – там есть невесты…

– А у него настоящее имя Яша, или это русский, так сказать, псевдоним?

Родители отмолчались. Лингвист из Якутии или Бурятии объяснил:

– Личное имя вам никто не скажет. Это тайна.

Сергей Игоревич доел свое мясо, передал пустую тарелку молодой женщине, стройной, крепкой, с чистой гладкой кожей; не верилось, что большую часть года она живет в чуме… Посидел ради приличия, хотя хотелось на воздух.

Дождался, пока один из гостей, поблагодарив хозяев, выйдет, и последовал его примеру.

Парни сколачивали из жердей что-то вроде переносной ограды, подростки играли в догоняшки, а малышня катала машинки по траве.

Тут же были и олени – одни бродили неподалеку от жилищ, опасаясь лезть в них, наполненных приезжими; другие по-прежнему смирно стояли в упряжке.

Женщина Ольга гладила одного из запряженных оленей, с торчащим из центра лба уродливым рогом, жалеюще приговаривала:

– Бедненький, как тебе живется такому…

Возле поленницы лежала похожая на медвежонка собака и миролюбиво посматривала на Сергея Игоревича.

Его медленно стала заливать тоскливая зависть к обитателям этого мирка.

«И долго ты так выдержишь? – сразу вякнул насмешливый голос. – Оленей пасти, в чуме на досках спать, мыться раз в месяц?» – «Если бы родился частью этого мира – был бы, наверное, счастлив». – «Да ну! Хе-хе. Быть частью мира, который более сильные миры выдавили на край света. Буквально на край света. Их обрекли на мучение, как слабых эскимосов в Северной Америке, огнеземельцев в Южной, айнов на островках между Россией и Японией, а теперь цивилизованные народы завидуют этому мучению, изучают его, оберегают». – «Не в этом дело!» – «А в чем?» – «Да ни в чем!» – мысленно рявкнул на насмешливый голос, как сейчас Сергею Игоревичу казалось, настоящий.

Залюбовался было девочкой лет четырнадцати, в спортивных штанах, футболке, под которой выделялись бугорки грудей, за которой гонялся то ли брат, то ли племянник лет двенадцати. Девочка уворачивалась от выбрасываемой вперед руки, и толстая коса блестящих черных волос тяжело билась о ее спину, плечи…

Сергей Игоревич залюбовался девочкой искренне, чисто, без мыслей, но как только осознал, что залюбовался, так сразу полезли и мысли.

Вспомнилось о гостеприимном гетеризме – традиции, когда мужчины малых народов на время делились своими женщинами с гостями из других родов или вообще чужаками… Наверняка делились не для того, чтобы сделать гостю приятное, а по чисто прагматичной причине: укрепить свой народ генетически.

Ясное дело, они не знали слов «ген», «геном», «генетика», впрочем, как и европейцы – что-то связанное с генами появилось во времена Дарвина, – но чувствовали, что цивилизация, заключающаяся для них в трех-пяти сотнях человек, явно мала. Все – родственники, и в итоге рождаются больные, хилые дети. Жертвы близкородственных скрещиваний по-научному, кажется. И когда появлялись чужаки, И когда появлялись чужаки, и их не убивали как врагов, добирались до местных женщин, то после них рождались дети крепче. Вот так и появилась традиция. Интересно, что она была особенно развита у народов Севера и островов Тихого океана.

Правда, справедливости ради, многие другие народы предлагали своих жен, дочерей, невесток чужакам, но в основном за деньги. А эти – бескорыстно. Вернее, тоже корыстно, конечно, – ради освежения крови, укрепления популяции.

Чужаки же вместо укрепления нередко приносили оспу, туберкулез и сифилис. Но сейчас-то времена изменились…

– Эх-х, – появился перед Сергеем Игоревичем великан-краевед, наверняка в свое время попользовавшийся гостеприимным гетеризмом вволю. – Выпить бы счас. – И сыто рыгнул в кулак.

– Да, неплохо бы. – Не то чтобы Сергей Игоревич тоже очень хотел водки или чего-то вроде, но мысли, как говорили в его детстве, заканали, хотелось переключиться. – А у вас совсем ничего?

– Так Ленка ж отобрала. Обратно поедем – заберу. Пропустим… Как тебе тут? Первый раз на стойбище?

– Нет, конечно. Не первый. – В своем голосе Сергей Игоревич услышал негодование и обиду. – И у эвенков был, и у тофаларов, тоджинцев… Но коротко, вот так же…

– А хочешь на неделю, на месяц? Могу устроить. У меня семья есть… друзья. С ними столько накочевал, как вокруг света. Теперь уже не могу, здоровье, а они привыкли, чтоб кто-то с ними был. Одним уже скучно… Ну, – Дмитрий Абрамович нахмурился, поняв, что подобрал не то слово, – не скучно, а как бы не хватает теперь чего важного…

– Спасибо… Разгребусь с делами в Москве – позвоню, – сказал Сергей Игоревич по возможности убедительно, но знал, что не разгребется, да и дел-то важных по существу нет. Просто нелепо это – в сорок пять лет, совершенно огорожаненным, прибиваться к оленеводам, жить внутри этой пирамидки из брезента и войлока. Это для молодых занятие, да и то… Есть в таких экспериментах неправда. Ложь. Пожил месяцок в чуме, а потом – скорее в квартиру, к теплой батарее и окнам, затянутым сеткой от комаров. Или переселяйся насовсем, ну, на год хотя бы, или держись на расстоянии, изучай, если так уж хочется, по книгам, документам.

И Сергею Игоревичу стало стыдно своих блестящих туфель, чистых джинсов, легкой светлой куртки…

– Не знаете, – заговорил, когда молчание затянулось, – много они на своих оленях зарабатывают? Как-то неудобно сейчас у них спрашивать…

Дмитрий Абрамович махнул рукой, ответил досадливо, сипяще:

– Да ничего они особо не зарабатывают. Мясо если и покупают, то за копейки, шкуры вообще на фиг теперь не нужны. Нефтяники бы их давно, была бы их воля, согнали всех в кучу, но это ж международный скандал. Как это, дескать, малочисленный народ обижать… Да и так постоянные конфликты. Ханты недавно взбунтовались, так такой шум пошел…

– Слышал, слышал. Читал.

Из чумов стали выходить люди. Сергей Игоревич увидел Елену и Ивана. Шли рядом, улыбались друг другу, о чем-то приятном разговаривали… Заметили Сергея Игоревича и одновременно подтянули губы. Инстинктивно, как отдергивают руку от горячего…

«Неужели у меня глаза такие, – испугался Сергей Игоревич, – аж улыбки гасят?» И сам заулыбался им:

– Ну как, всё хорошо?

– Отлично! Оленина – объедение просто. Оторваться не мог. – Иван причмокнул. – У нас в Иркутске найти ее – проблема целая.

– В Москве появилась, – отпарировал Сергей Игоревич. – И тушенка есть…

– Ну, в Москву, как говорится, все катится.

Сергей Игоревич не стал спорить. Затяжно посмотрел на Елену; она спокойно и холодно выдержала его взгляд.

* * *

Обратный путь показался короче. Может, потому, что в вахтовке Сергей Игоревич слушал полушутливую перебранку великана-краеведа с Еленой по поводу оставленного в автобусе пакета с выпивкой и закуской, а когда добрались до автобуса, одну за другой выпил две порции водки и задремал… Не задремал, точнее, а оказался в том приятном состоянии, когда в голове что-то бродит, мерцает, но это не воспоминания, не мысли. Мозг отдыхает, тело расслаблено, глаза спрятаны под веками. Слышишь разговоры вокруг, но не понимаешь слов, и голоса становятся причудливой мелодией, неровности дороги не раздражают, даже приятно покачиваться, подскакивать на сиденье…

Вот автобус останавливается, и почему-то надеешься, что он на светофоре, сейчас тронется дальше; хочется еще вот так посидеть. Но вокруг начинают шевелиться, кряхтеть, шуршать одеждой, топать по проходу. И ты с сожалением оживаешь.

– Так, внимание! – остановила толпу в холле Елена. – На сегодня официальные мероприятия окончены. Сейчас полчаса отдыхаем, а потом милости прошу на ужин в ресторан гостиницы.

– Да куда уж ужинать… Вы нас тут закормите, – тут же раздалось в ответ.

– Ужин – дело добровольное, – сказала Елена. – Но смысл ужина не только в еде, но и в общении.

– Вот это правильно, это мудро!

– А водка будет?

– Алкоголь, к сожалению, сегодня в частном порядке. Можете потерпеть до завтра – завтра на закрытии…

– Мы и завтра, и сегодня…

Сергей Игоревич поднялся к себе. Есть не хотелось, общаться – тем более.

Зря отключился в автобусе. Теперь состояние поганое… Снял туфли, лег на гладко заправленную горничной кровать, стал с помощью дистанционки путешествовать по телеканалам.

Чего общаться – бессмысленно и противно. Все эти попытки шуток, восторги, споры о ерунде. Поначалу казалось, что стоило бы поговорить с Иваном, узнать, как в Иркутске, какие новые открытия сделали, что изменилось за последние годы. А теперь не хочется говорить. По сути, не о чем…

«Да нет, – усмехнулся Сергей Игоревич своему неловкому лукавству, – есть о чем. Е-есть… Ревнуешь просто… А доклад у него интересный, видна работа, увлечение. Молодец он. Просто я стал не тот. Если честно, давно уже не тот. Кабинетный диалектолог с редкими краткосрочными выездами к объектам своих исследований. Во время них не услышать, не понять… Но есть место для подвига и в Москве».

И представилось, как он, ради науки, облачается в одежонку похуже и отправляется на нелегальную биржу труда, которых, говорят, полно. Нанимается в бригаду разнорабочих, в которой таджики, узбеки, киргизы, молдаване из деревень, русские из разных краев… И после смены, в каком-нибудь ангаре, слегка приспособленном под коллективное жилье, Сергей Игоревич тайком, рискуя быть пойманным на этом для остальных странном занятии, записывает новые слова и словообразования, причудливые фразы, в которых соединяются разные языки. Открывает неведомый для кабинетных ученых пиджин, процветающий, развивающийся, оказывается, буквально под стенами Кремля.

Зализняк, Кронгауз, Крейдлин, Березович, Новиков цитируют Сергея Игоревича, у него берут интервью не только профильные издания, но и федеральные СМИ, его убеждают: «Защищайся! Это готовая докторская!» И, поверив в себя, Сергей Игоревич с новыми силами берется за дело, отправляется не в такие вот трехдневные поездки, а в настоящие экспедиции. Русский язык в нынешнем Ташкенте, в сегодняшней Алма-Ате, старожиличьи говоры на Ангаре, Лене, Нижней Тунгуске. Пиджин в Дагестане…

В телевизоре печально, почти моляще пела красивая брюнетка. Повторяющиеся слова припева отвлекли от мечтаний; Сергей Игоревич прислушался:

– Мне нужно побыть одной, вдвоем с тобой… Мне нужно побыть одной, вдвоем с тобой… – Именно так, почти без интонационной паузы между «одной» и «вдвоем».

– Что за чушь! – дернулся Сергей Игоревич, переключил канал, снова стал было думать о том, как можно изменить бытье, вернее, вернуть ему смысл. Но больше не думалось, такие соблазнительные картинки превратились в мусор.

А на экране молодой Кирилл Лавров гулял с девушкой по вечернему городу и говорил:

– Люди постоянно теряют друг друга только потому, что они разучились говорить простыми словами. Ты мне нужна – простые слова…

Сергей Игоревич сразу узнал этот фильм, и по спине пробежали ледяные мурашки, зашевелили волосы на затылке. «Долгая счастливая жизнь».

На нее он натыкался каждый раз случайно, раз в пять-семь лет. Первый раз посмотрел школьником во время перестройки. Тогда была мода на фильмы, лежавшие на полках, выходившие в ограниченный прокат, снятые в свое время с проката. К их числу относился и этот фильм. Единственная режиссерская работа Геннадия Шпаликова.

Сергей Игоревич, тогдашний Сережа, а точнее, Серый, как его называли и в школе, и во дворе, пришел с уроков, включил маленький черно-белый «Рекорд». Тогда дистанционок не было, да и выбор был невелик – две программы, к тому же вещавшие с перерывами.

По второй программе перед дневным перерывом часто показывали художественные фильмы, которые Сережа-Серый смотрел, не сняв форму, жуя бутерброд иногда с вареной колбасой, а чаще – с кабачковой икрой или вареньем.

Так посмотрел и «Долгую счастливую жизнь». И долго потом недоумевал: молодой мужчина, веселый, балагур, знакомится с девушкой, какой-то очень милой, приятной; они в целом хорошо проводят вечер, рассказывают о себе, целуются; мужчина предлагает пойти к нему на плавбазу «Отдых», потом, когда девушка мягко отказывается, зовет ехать с ним в другой город. И, когда утром она приходит с чемоданами и дочкой, о которой вчера рассказывала, мужчина сбегает… В финале едет в автобусе и любуется симпатичной кондукторшей, а по реке на барже плывет юная девушка и играет на баяне. Ей призывно свистит с моста юный паренек…

Да, Сережа недоумевал, не понимал, что хотели сказать снявшие фильм, к чему такое название. Главный герой, которого играл тот же человек, который сыграл Ленина, получается, подлец, да и подлец какой-то странный – зачем звал девушку ехать с собой? Ну не пошла она в «Отдых» – плюнул и забыл. Но зачем звать, обещать долгую счастливую жизнь? Дочки испугался? Да вроде нет, тем более девушка сказала, что оставит ее здесь пока… Почему сбежал?..

По-честному, он не понял фильм до сих пор. Пугался, когда натыкался на него в телевизоре, смотрел оставшиеся минуты не отрываясь, в каком-то оцепенении, но объяснить, о чем он, не мог. А может, и нечего было понимать, объяснять. То есть нет слов для объяснения. Не все поступки можно объяснить словами.

Единственное, что о сюжете мог сказать сейчас, в свои сорок пять лет, Сергей Игоревич: такое случается в жизни. А если случается – должно быть запечатлено в искусстве.

Досмотрел, как всегда, до конца, не отрываясь, тем более что показывали по «Культуре», без рекламы. Когда на экране появилось «Конец фильма», скорее выключил телевизор, полежал, повздыхал протяжно, мучительно, как старик или больной. Сам чувствовал ненатуральность и наигранность этих вздохов, но долго не мог остановиться. Было почему-то приятно…

А что, все ведь просто в этом фильме: одинокий молодой мужик захотел женщину. Познакомился, позвал к себе, она не пошла. Как последний довод показать, что он настроен серьезно, предложил ей ехать с ним. Она не бросилась на шею: да, я готова, пойдем сейчас в постель, а завтра умчимся отсюда… Пришла утром, с чемоданами, дочкой. Он и сбежал. На серьезное, конечно, он не был настроен… Вот так. И нечего ломать голову.

Поднялся, потянулся. Надо было куда-то двинуться, просто молча поторчать в компании. Может, выпить. Может, и хорошенько выпить, до отруба. Завтрашний день провести, мучаясь с похмелья, а послезавтра утром улететь. И больше не принимать приглашений посетить этот город, округ. Вообще сократить поездки. Или сидеть на одном месте и работать, обложившись книгами, словарями, документами, или действительно отправиться в экспедицию на два-три месяца.

Умылся, пригладил ладонью волосы, а потом причесал их взятой из дома массажкой, чтобы казались гуще. Вышел из номера, прислушался. Вдалеке слышались звуки гитары, возбужденные, но придавленные расстоянием и преградами голоса.

В одном из номеров – он так и не понял в чьем, да и какая разница, – сидели человек десять. На кроватях, стульях, тумбочке, прямо на полу. Болтали, разбившись на группки, выпивали; Коля бренчал какую-то простенькую дворовую мелодию и жалобно пел:

Я уйду не последним

И не первым уйду

Этим деньком весенним

В солнечную беду.

– О, милости просим! – единственным, кто обратил на Сергея Игоревича внимание, был, конечно, великан-краевед. – Каплю примешь?

– Приму.

Будут смеяться дети, —

повысил голос Коля, —

Я не услышу их,

Меня не будет на свете,

На свете среди живых.

В номере была и Елена. Сидела на кровати, обхватив обеими руками бокал с чем-то желтым – соком или вином, – лицо серьезное, взгляд застыл. То ли внимательно слушала песню, то ли глубоко задумалась.

На полу у ее ног пристроился Иван. Сергей Игоревич задержал на нем взгляд, и Иван с приветливой, но и, кажется, высокомерной улыбкой кивнул ему. Сергей Игоревич рефлекторно ответил кивком и тоже улыбнулся, но, почувствовал, как-то робко, пришибленно.

Жалобная песня закончилась; раздался звон и хруст соприкасающейся в чоканье стеклянной и пластиковой посуды. Сергей Игоревич выпил свою порцию теплой водки. Порция была крошечной, даже закусить не потребовалось.

– Елена Юрьевна, – неожиданно для себя, хотя и готовился к этому два дня, произнес, – можно вас на минутку?

– А?.. – Она очнулась, секунду растерянно смотрела на него и кивнула. – Конечно, Сергей Игоревич. – Поднялась, но не пошла. – У вас что-то конфиденциальное?

– Да, к сожалению…

Естественно, она понимала, зачем он ее вызывает. Явно не хотела оставаться с ним наедине, но и сказать «нет» не могла: все удивились бы, стали гадать и сплетничать.

– Извините, что отрываю, – добавил Сергей Игоревич.

Елена пошла к нему, а он – к двери.

– Что? – спросила почти с досадой, когда оказались в коридоре.

– Лена, пойдем ко мне.

Она поджала губы:

– Я не могу.

– Почему? Ну почему?.. Вечер, ты свободна… Пойдем.

– Нет, я все равно работаю. Я с людьми. Давай лучше ко всем. Посидим, споем…

– Хм!

– Сережа, ты… – В ее голосе появилась теплота, и Сергей Игоревич почувствовал, что у него заслезились глаза от этого «Сережа». – Ты заставляешь меня пожалеть о той ночи.

– Почему?

Она не ответила.

– А, извини, я забыл, что женщин нельзя спрашивать почему.

Теперь Елена усмехнулась:

– Почему?

– Они начинают злиться. В какой-то книге прочитал… Пойдем, Лен… Ты нужна мне…

– В каком качестве? – в ее голосе мелькнул испуг.

Сергей Игоревич замялся, и Елена стала убеждать:

– Нам было хорошо в ту ночь. Согласись? Сейчас, когда я работаю, постоянно сознаю, что на работе, что в любой момент могут дернуть, мне не будет хорошо. И тебе. Поэтому…

– Будет.

Она снова досадливо поморщилась.

– Слушай, я тебя чем-нибудь заразил? – голосом, дрожащим от обиды и еще чего-то, произнес Сергей Игоревич. – Или что?.. Или ты специально тогда, чтобы я на фестиваль примчался?.. Почему ты от меня шарахаешься, Лена?

– Не говори глупости. И я не шарахаюсь. Это ты… Пойдем к остальным. Будем сидеть рядом, общаться.

– Нет, я не могу общаться. Я… я чувствую себя чмырем последним.

– Почему, Сереж?..

– Потому что ты не хочешь быть со мной. Я тебе мерзок, ты тогда попробовала и поняла, что ошиблась.

– Это не так.

– Ну, в нашем случае слова ничего не значат. Говорить можно сколько угодно…

Елена пристально, даже слегка прищурившись, смотрела ему в глаза. Сергей Игоревич заметил в ней борьбу. И мелькнула самодовольная пацанская мыслишка: «Повелась!»

– Ты в каком номере? – глухо спросила Елена.

Сергей Игоревич так же глухо, как по секрету, ответил.

– Так, у меня есть полчаса. – И Елена первой, энергично, решительно пошла по коридору. Ягодицы под черными штанами-лосинами упруго подрагивали, волосы над ушами при каждом шаге слегка взлетали и тут же падали. Так в американских фильмах ходят смелые журналистки и специалистки по ядерной энергетике…

Сергей Игоревич как-то по-песьи посеменил за ней. В груди колотилось ликование, а ниже, там, где обитало то, что славяне называли хū, было мертво… Сергей Игоревич приостановился… «Нет, не повелась, это другое».

Дойдя до двери его номера, Елена оглянулась. Вроде как удивилась, что он так отстал.

– Полчаса? – спросил Сергей Игоревич. – Знаешь, я не мальчик-колокольчик. И мы не школьники, чтобы, пока родители на работе…

– Сергей, но я занята.

– Я уже это слышал. – Он подошел, встал от нее в полушаге.

С минуту они молча смотрели друг на друга. Теперь он не мог понять взгляд Елены – то ли насмешка, то ли злость, готовая превратиться в страсть… Свой взгляд Сергей Игоревич, конечно, видеть не мог, но вряд ли он был теплым и ласковым.

– Что, не откроешь? – спросила Елена.

– Останься на ночь.

– Нет. Не могу.

– Тебе надо к ребенку? Мужу?

– Мужа, допустим, у меня нет, а дети есть, да… Но не в этом дело… Я не могу остаться на ночь. Даже на час. Извини…

– И ты тоже.

Елена рывком обошла его, и вот уже шелест кроссовок за спиной. Тише, тише… Сергей Игоревич вынул карту, впихнул в щель замка, открыл дверь.

– Что ж, бывает, – объяснил себе, ныряя в темную нору номера.

* * *

На выступления не пошел, весь день провалялся. Ближе к обеду захотелось есть, но идти в ресторан, сталкиваться там с этим великаном-идиотом, Николаем, оплывшей теткой, Иваном и особенно с Еленой не хотелось. Даже мутило, когда представлял, что придется кому-то что-то отвечать, делать вид, что всё нормально.

В холодильнике оказался мини-бар: бутылочки с алкоголем и водой, печенье, пластинки сыра… Не изучая бумажку со стоимостью, Сергей Игоревич выпил двухсотграммовую бутылочку мерло, съел сыр и упаковку соленого печенья TUC. Но голод только разыгрался, и он вспомнил, что обед можно заказать в номер. «Не нищий, – сказал себе, чувствуя, что жалко тратиться, когда в ресторане бесплатно. – И выберу сам, а не комплексное…»

Так и сделал. Наелся под графинчик водки «Русский стандарт».

Стал смотреть какой-то интеллектуальный занудный фильм, задремал, а потом и глубоко уснул… Хотя вскоре – или не вскоре, но во сне время идет по-другому – в мозгу разыгрался целый спектакль. Яркий, реальный, как в жизни, и жутковатый. Как часто бывает, когда спишь с высокой температурой.

Появился его научный руководитель тех времен, когда Сергей Игоревич готовил кандидатскую, покойный Валентин Дорианович Воробей, и стал ругаться за ошибки, натяжки, явные фальсификации. «Нельзя так, Сережа, нель-зя-а! Ведь ты же касаешься языка, ткани живой!»

Сергей Игоревич сначала недоумевал – ведь он помнил, что кандидатская защищена давным-давно, и тогда никаких претензий ни у кого не возникало. Потом поверил руководителю, стал кивать виновато, все ниже опускал голову и боялся сказать, что хочет бросить диалектологию, вообще уйти…

Воробей вдруг стал зарастать бородой, костюм сменился косовороткой, на голове появилась какая-то войлочная шапка, и Сергей Игоревич увидел перед собой поэта Клюева. «Нехорошо, Сереженька, ой-й нехорошо-о», – плачуще протянул тот и стал пятиться. И уже издали добавил печально: «Гнет железо русскую березку».

Распахнув глаза, Сергей Игоревич некоторое время в недоумении оглядывал номер, прислушивался к себе. Думал, что действительно заболел… Нет, наоборот: голова была легкой, дыхание глубоким, суставы не ломило. Сон оказался пугающим, но каким-то целебным.

Наверное, столкнулись там, во сне, вино с водкой и дали такую реакцию. А пищей для виде́ния стала недавно прочитанная биография Клюева.

Успокоившись этой мыслью, Сергей Игоревич посмотрел на часы. Почти шесть… Нашел на тумбочке программу мероприятий. В семь – прощальный ужин в кафе «Юнайта». Был указан ничего не говорящий ему адрес, а в скобках – важное уточнение: «Соседнее здание с Домом памяти».

– Пойду, – сказал вслух для большей убедительности. – Чего, действительно, как рак-отшельник. Подумаешь… Ей же хуже…. Дура. – Придавил грязноватым, ехидным словом начавшую вновь расти внутри обиду на Елену, за которой потянулось желание.

Вскочил с кровати, сделал несколько гимнастических упражнений, пошел в ванную. Умыться, побриться, выглядеть огурчиком. На зависть всем этим…

Задержал взгляд на своем отражении в зеркале. Бодрость стала испаряться. М-да, не юноша, далеко не юноша. Но и не мужичара, за которым как за каменной стеной. Некто средний. Из тех, кого в общественном транспорте называют то «молодой человек», то «мужчина». «Мущина», вернее.

Повернулся к полочке, где лежала зубная паста, и боковым зрением заметил что-то не то с бровью. Искоса посмотрел на себя. Да, из правой брови торчал толстый длинный волос. Торчал почти горизонтально, поэтому при рассматривании себя в упор был незаметен, а при взгляде слегка сбоку напоминал рог того чахлого оленя на стойбище.

Волос ярко-рыжий, почти красный. Пугающий, словно приживленная Сергею Игоревичу частичка другого организма.

Иногда на бровях, подбородке, фалангах пальцев вылезали такие волосы. Порой даже кажется, что это не частички – что внутри него, Сергея Игоревича Палагина, кандидата филологических наук, интеллигентного человека, живет рыжий мужик. Жилистый, злой, задиристый. И порой хочет вырваться.

Может, Елена из-за этого волоса-рога не стала с ним… Отвратительный, мерзкий… Выдернул; лоб кольнула какая-то глубинная боль. Словно корень волоса был не под кожей, а дальше, за костью. Но боль поколола и исчезла… Брился не своей электрической – безопасной бритвой из гостиничного набора. Тщательно, оттягивая кожу на горле, скулах, чтоб лезвие срезало щетину как можно глубже.

Но усилия омолодить себя, сам понимал, напрасны, да и смешны. Может, наоборот, отпустить бороду, одеваться в строгий костюм? Еще трость завести – сейчас многие с тростями стали ходить. Это, наверное, лучше, честнее, чем вымученно молодиться.

Веселя себя этими невеселыми на самом-то деле планами, собрался, осмотрел номер – задержался на измятом покрывале постели…

* * *

Появился в кафе «Юнайта» вовремя, но никого из участников фестиваля там не увидел. Помялся в фойе под взглядом охранника и, чувствуя все большую неловкость, вышел на улицу. Но на улице ждать тоже было неудобно – вот выйдут сейчас из Дома памяти и увидят его, и сразу пойдут шепотки: «А наш прогульщик-то первым на фуршет!»

Свернул за угол и медленно пошел по улице под названием Юбилейная вдоль невысоких – три, четыре этажа – зданий. То ли новых, то ли просто обшитых сайдингом.

Минут через пятнадцать вернулся к кафе. У входа курили несколько участников фестиваля и о чем-то спорили.

Сергей Игоревич кивнул всем разом, хотел спросить: «Как там, началось?» – но не стал. Да и с ним не заговорили, не ответили на молчаливое приветствие – были увлечены решением, как уловил Сергей Игоревич, проблемы деления народов по языкам.

– Ну вот тувинцы – типичные монголоиды – и отнесены к тюркам. А буряты – этнические братья тувинцев, и по вере тоже, – те же монголы. Это абсурд.

– Нет, нужна некая точка, иначе всё перепутается.

– Пусть лучше перепутается, чем искусственно классифицируется…

– Не всё так просто и с тувинцами, и с бурятами.

– А с якутами? Якуты-то какие тюрки, а?..

В кафе был накрыт не фуршет, а давно забытый в Москве и Европе банкет. По центру зала стояли столы буквой «П», и за ними сидели люди. Тоже о чем-то спорили, смеялись, чокались… Сергей Игоревич тут же увидел Елену за тем столом, что обозначал как бы вершину «П»; она сияла радостной улыбкой, которая явно говорила: фестиваль прошел хорошо, я очень довольна.

Елена заметила его, и окраска улыбки слегка изменилась: появилась виноватость, а может, досада.

«Хватит себя накачивать», – велел себе Сергей Игоревич, сел на свободный стул, без церемоний дотянулся до водки, наполнил рюмку, из которой, кажется, уже пили.

– Серег, давно не видались! – тут как тут возник Дмитрий Абрамович, уже хмельной, но от этого еще более великанистый, что ли. – Чокнешься со старым хреном?

– Почему же старым хреном… Я тоже не молодой удалец.

– Ох-х, мне б твои годы, Сережа… Давай лучше тяпнем.

Звенькнули рюмками, тяпнули. Сергей Игоревич подцепил вилкой пластик рыбы. Пока нес ко рту, Дмитрий Абрамович успел прокомментировать:

– Это наш муксун. Вку-усный. В Москве-то не продают.

– Продают в Москве муксуна, – сказал Сергей Игоревич. – С рыбой лучше стало. Омуль даже бывает.

– Ну и слава богу… Я вот о чем поговорить хотел… Можно?

– Гм… не могу запрещать.

Дмитрий Абрамович мучительно вздохнул, придвинулся ближе, запыхтел в самое ухо Сергею Игоревичу:

– Ты Ольгу ведь знаешь?.. Ну, не важно. Вон сидит, за тем столом, слева, светлые волосы.

– Да, знаю. Позавчера вместе сидели, потом она легла… – И это «позавчера» показалось Сергею Игоревичу страшно далеким; он вспомнил, что и с женой не созванивался больше суток, она неизвестно что заподозрит…

– Ага, – кивнул великан, – и как тебе?

– Симпатичная женщина.

– Хорошо, правильно… И добрая, знаешь… Умная. – Теплое дыхание обдавало ухо Сергея Игоревича. – Не выпячивается, как другие, а умная. Слыхал ее доклад сегодня?

– Не получилось…

– Зря. Так о шорцах мрасского наречия говорила, так душевно, прямо до слез… Но не в этом дело… Влюбился я. Такое дело, Сереж.

Сергей Игоревич улыбнулся:

– Это хорошо ведь. Поздравляю.

– Да не с чем. Старый я. Куда я гожусь?

– Друзья! – поднялся над столом профессор то ли из Бурятии, то ли из Якутии. – Я предлагаю выпить за прекрасных девушек, организовавших такой чудесный фестиваль. Спасибо вам, красавицы!

Пока звучал тост, Дмитрий Абрамович успел наполнить рюмки.

– Ура! – рявкнул перед тем, как выпить.

– Я в ответ хочу поблагодарить всех вас, – тоже встав, заговорила Елена. – Без вас ничего бы не получилось…

Она была в обтягивающем вишневом платье. Коротком. Сергей Игоревич видел над столешницей полоску в три-четыре сантиметра ее ляжек. Кажется, без колготок… Рот заполнила сладковатая слюна, и он с усилием ее проглотил.

– Ни один человек не отказался приехать в наш отдаленный уголок, – продолжала Елена, – никто, по-моему, не отлынивал, не халтурил. Каждое выступление было не только полезным, но и увлекательным, как хорошее произведение литературы. И сообщу сейчас: мы всё записывали и, надеюсь, выпустим книжечку по материалам фестиваля. Согласны?

– Да!.. Отлично!.. Конечно!.. – зазвучали одобрительные восклицания.

– Только, – перекрыло их деловое предложение, – нужно прислать каждому набранный текст на вычитку.

– Это обязательно!.. Естественно!.. – так же восклицая, поддержали его.

Сергей Игоревич помалкивал, старался быть незаметней. Он-то отлынивал и, как ему казалось, схалтурил в своем докладе. Но не по своей воле… Другим была голова занята. «Хм, голова…»

Почти напротив Сергея Игоревича сидел Иван. Тоже смотрел на Елену.

– Так, Вань, мы с тобой и не поговорили нормально.

Иван обернулся на голос. Поправил очки.

– Да, что-то не состыковались. График плотный… Я тебя выглядывал на кофе-паузе, не нашел.

– Я отходил. Дела… – В разговоре Сергею Игоревичу становилось легче. – Как у тебя вообще?

Спросил не с искренним интересом, но надеясь, что сейчас Иван начнет рассказывать о своих проблемах и достижениях подробно, длинно, а он будет слушать и кивать, время от времени плеская водки по рюмкам… А потом банкет кончится, и в приличном опьянении он вместе со всеми пойдет в гостиницу. Ляжет на кровать и тут же заснет, утром спешно соберет сумку и в группе москвичей покатит в аэропорт. Подремлет во время полета, а там – Москва, аэроэкспресс, метро, дом, жена. Стол, кушетка, на которой он любит читать… И всё, и надо кончать с этими вояжами. Один душевный раскордаж от них. Соглашаться, только если гонорар действительно приличный…

– Так, друзья! – голос Елены с новым оттенком – какого-то азарта. – Чтобы просто не наедаться и не напиваться, мы предлагаем устроить танцы. Думаю, научная деятельность не исключает такой формы досуга?

– Не-ет!

И сразу зазвучала из мощных колонок энергичная музыка, и три девушки из Дома памяти вскочили и стали танцевать, к ним присоединился пузатый филолог, кажется, из Томска. Девушки были молодые, двигались красиво, а мужчина – безобразно, но искренне. Они окружили филолога, поддерживали его танец извивами своих тел, вскидыванием рук, вращением стройных ног; они словно вызывали его на что-то. Так, наверное, в Древней Греции гетеры внушали престарелому олигарху, что он еще ничего.

Сергей Игоревич с трудом оторвался от этого зрелища, хотел было продолжить разговор с Иваном, но того на своем месте уже не было. Кольнула обида: при первом удобном случае давний приятель, отчасти ученик, сбежал. Посреди беседы.

Наполнил рюмку, выпил, зажевал муксуном… Опьянение накатывало медленно, почти незаметно. Но после позавчерашнего стоило быть осторожней. Тем более некоторые за столами уже клевали носом. А ведь только что вскрикивали, спорили, одобряли…

Прополз взглядом дальше, не увидел и Елены. Оглянулся на танцующих. Да, она была там, и вместе с Иваном.

Они ритмично двигались друг напротив друга и смотрели друг другу в глаза. Из динамиков рвались рыдания то ли Энрике Иглесиаса, то ли еще кого-то испаноязычного. Может, этого… Стинга.

– Чего приуныл? – приземлился рядом Дмитрий Абрамович. – Чего не пляшешь?

– А вы? – пряча за улыбкой злобу и раздражение от этого панибратского тона, отозвался Сергей Игоревич. – Вон Ольга ваша скучает.

– Да какой из меня танцор. Задохнусь через минуту… А Ольга… Не хочу травить душу ни ей, ни себе. Пускай домой возвращается. Получилась у нас с ей одна ночка, и харэ. Будет память…

– Сегодня еще одна, до самолета.

– Я ж говорю, старый я. Опростоволосюсь, и чего? И ей все испорчу, и себе… Давай лучше, Сереж, сбрызнем.

– Вы бы вместо водки коньяком сбрызнули, – усмехнулся Сергей Игоревич, – он это самое подстегивает.

– А-а… – Великан скривил губы и, не отвечая, метнул содержимое рюмки в себя.

А Сергей Игоревич, наоборот, выпил медленно, в два глотка, и отвернулся. Смотрел на Елену.

В облегающем коротком платье, с голыми до подмышек руками, в туфлях на высоком каблуке с ремешками на щиколотках она была необыкновенно стройна. Буквально исходила спелостью молодой женщины… Да, есть такие – молодые спелые женщины, родившие детей, научившиеся жить, но не погрязшие в кухонных дебрях, семье, не залившие себя с головы до пят литрами теплого жира, но подкопившие его в меру в нужных местах… Может, через пять лет или даже через год они превратятся в бочонки, а может, и в пятьдесят будут продолжать оставаться такими…

Да какая разница, какой станет Елена через год? Он хотел ее сейчас, сегодня. И проклинал себя, что вчера разобиделся, отказался от того получаса, что она отводила их близости… Уломал бы, придушил поцелуями, завалил бы собой… В конце концов полчаса тоже могут подарить счастье…

Рыдания испаноязычного смолкли. Сергей Игоревич надеялся, что сейчас Иван отведет Елену обратно к столу, и тогда он пригласит ее на следующий танец. Но пауза оказалась совсем короткой, и песня зазвучала медленная, для танцев в обнимку. И Иван положил Елене ладони на талию, а она ему – на плечи.

С детства, с детсадичных утренников Сергей Игоревич говорил, что ненавидит танцевать. Отбрыкивался, убегал, прятался, потом, на школьных и студенческих дискотеках, обычно стоял в углу, и даже на свадьбе, кое-как потоптавшись с молодой женой, сумел избежать участия в общей пляске.

Нет, на самом деле ненависти к танцам не было. Было другое – они производили слишком сильное воздействие. Недаром во многих книгах танец называют не только самым древним, но и самым совершенным, самым сильным из искусств.

Сергей Игоревич оставался равнодушным, когда видел балет, акробатический рок-н-ролл, бальные танцы, а вот дискотечные… С дискотек он шел домой ошеломленный, возбужденный, наэлектризованный чуть ли не до безумия; когда видел жену, которую с готовностью отпускал потанцевать с пригласившим кавалером, чувствовал возрождение страсти, которое смешивалось с ревностью, выталкивало из-за стола туда, к ним. Сбросить ее руки с плеч мужчины, руки кавалера – с ее талии. Занять его место, пусть даже для того, чтобы растерянно, подобно герою фильма «На грани безумия», переминаться возле нее, извивающейся, истекающей соком соблазна.

До того, чтоб броситься, не доходило. Но это с женой. А сейчас он не смог себя удержать. Вскочил так резко, что Дмитрий Абрамович ойкнул, и побежал к танцующей паре.

Отодвинул разомлевшего Ивана легко, сжал в руках теплые бока Елены. Очень малое сжал – ткань платья, кожу, тот необходимый женский слой жира между кожей и костями бедер. Она поначалу, кажется, и не поняла, что у нее сменился партнер. Даже положила руки ему на плечи – вернула руки на плечи как бы Ивана. Лишь спустя секунду полуприкрытые глаза расширились, и она спросила:

– Что происходит?

И одновременно очнулся Иван:

– Как это понимать? Сергей?

– Я с ней, – громко и четко сказал Сергей Игоревич и повел Елену в сторону от Ивана.

Иван шагнул следом:

– Но ведь это хамство.

– Это моя женщина.

– Х-ха! – Елена сняла руки с плеч и стала пятиться. – Я не твоя… не ваша, Сергей Игоревич. Вы что-то напутали.

Сергей Игоревич стиснул ее крепче, сомкнул пальцы на ее крестце, прижал к себе:

– Моя!

Елена стала вырываться, мякоть под тканью платья сделалась твердой, ее руки уперлись ему в грудь, давили. Но Сергею Игоревичу казалось, что вырывается она неискренне и, если прижать к себе сильнее, поцеловать…

– Пойдем ко мне, – просил он, пробиваясь к ее губам, уху, глазам, – пойдем.

Песня кончилась, вместо нее нахлынул бубнеж голосов, звяк посуды, острый скрип двигающихся по полу ножек стула.

– От-пус-ти! – услышал Сергей Игоревич тихое, раздельное и бесконечно презрительное; увидел очень близко глаза Елены, которые смотрели на него как на какую-то мерзость.

Он бы отпустил. Отпустил и из-за этого взгляда, и из-за того, что вместе с исчезнувшей музыкой исчезла и его решимость. Но тут его стал оттаскивать Иван. Его рука, неожиданно крепкая, будто железная, обхватила Сергея Игоревича за шею, потянула назад, от Елены. «Драться». И Сергей Игоревич наугад ударил куда-то туда, где должно было находиться лицо Ивана.

Попал. Иван всхлипнул и, не разжимая ту руку, какой сжимал его шею, второй бухнул Сергею Игоревичу в левое ухо. Лицо Елены озарилось фонтаном искр и поплыло.

– Э, э, ребята! – бас Дмитрия Абрамовича. – Вы чего это?.. Вань, отпусти.

– Уведите его, – сказала Елена. – Он опять перепил.

Иван продолжал сдавливать шею, дышать было трудно; Сергей Игоревич прохрипел:

– Я не… не перепил… Я хочу с тобой…

– Отпусти, отпусти, – уговаривал великан.

Шею освободили, и он сразу мягко, но надежно сгреб Сергея Игоревича.

– Ты чего, Сереж… Ты чего… Пойдем. – И повел куда-то. – Пойдем, отдохнем…

– Всё в порядке, друзья, – своим обычным, деловитым и бодрым голосом объясняла Елена. – Маленький нервный срыв. Никто не застрахован… Включите, пожалуйста, музыку.

Сергей Игоревич не рвался, шел в объятиях Дмитрия Абрамовича покорно, безвольно. «Срыв, срыв», – стучало в ушибленном ухе. И в здоровое кто-то шептал: «Больше такого не будет. Все. Попрощайся».

С кем или чем попрощаться, Сергей Игоревич догадывался, но пока еще не хотел себе признаваться. Лишь чувствовал, как растворяется над головой, словно облачко пара, последний его выдох молодостью.

Гаврилов

Однажды, в пылу спора, Станислав Олегович Гаврилов объявил себя антинародным и, естественно, тут же получил от оппонентов ряд колкостей, почти издевательств; в итоге тот спор он проиграл именно из-за сорвавшегося с языка «антинародника», но зато в дальнейшем уже не стеснялся, не ходил вокруг да около, а сразу говорил напрямую, что презирает народ, и объяснял свою позицию так: «Народ, простые люди – не что иное, как хищная озлобленная масса, столпившаяся под социальной и интеллектуальной лестницей. Масса эта ни за что не желает отвечать, не умеет ни работать, ни мыслить, но всегда требует самый сладкий и большой ломоть в виде достижений цивилизации. Пока этот самый народ держат в рамках, он более или менее управляем; семнадцатый же год разрушил плотины – и вот, полюбуйтесь. По улицам бродит чудовищный монстр, время от времени чуть видоизменяясь, то выпуская когти, то слегка их пряча. Но цель у него неизменна – уничтожить культурный слой общества, этот необходимый цивилизации духовный озон, и так уже, кстати, порядком поистребленный. И эти же люди культуры вопят о своем, – на этом месте Гаврилов обычно делал паузу, морщился, – о своем народолюбии и не хотят вспоминать, в каких формах народ отвечал на их любовь, с каким сладострастием он, как только появлялась возможность, вырезал образованных».

А затем на слушателя обрушивались цитаты. Из Бунина, Шишкова, Чехова, Вольнова, Астафьева и особенно горячо почитаемого Станиславом Олеговичем профессора Андрея Зверева.

«Зверев сказал не так давно. Вслушайтесь! “Наш народ убил Бога в своем сердце, потому что Бог был ему, хулигану и жадной гадине, бельмом на глазу в его бесчинствах и грабежах”. Разве не в самую точку?»

И те, к кому обращался Гаврилов, обычно молча кивали, крыть им было, кажется, нечем. Да и споры теперь возникали куда реже, чем в то время, когда Гаврилова так отделали за «антинародника», – во-первых, он стал разборчивей в общении, а во-вторых, авторитет его несказанно и заслуженно поднялся на небывалую высоту. Плюс к тому кругозор. Фактами из истории, высказываниями великих людей, собственными логическими выкладками Станислав Олегович мог закрыть рот любому.

Презрение, а порой и ненависть к так называемому народу, когда его представители проявляли признаки агрессивности, сформировались у Гаврилова не только по книгам, но, в большей степени, и на базе личного опыта; особенно сильны были, конечно же, потрясения первых лет сознательной жизни.

Станислав Олегович ярко, до физического ощущения тошноты ярко запомнил этих нянечек в детском саду, грубых, крикливых теток, ненавидящих свою работу, не стеснявшихся при детишках говорить вопиющие мерзости, обсуждать половые проблемы свои и родителей малышей, показывать друг другу жировые складки на бёдрах, новые трусы с кружевами. И дети тоже грубели, заражались страшной и неизлечимой болезнью – оскотинением… Станислав Олегович оказался одним из немногих, кто не заразился.

Еще одним воспоминанием от садика остался такой эпизод.

Маленький Стасик принес в группу игрушечный подъемный кран. Родители подарили на 1 Мая… После полдника он сидел на коврике и строил при помощи своего крана дом. Подошел мальчик Паша, плотный, широколицый, весь в конопушках. «Дай!» – потребовал он и потянул кран к себе. Стасик не дал – еще сам не успел наиграться. Тогда Паша толкнул Стасика, оборвал у крана веревочку, на которой болтался крючок, а затем вдобавок и наступил, искорежил сандаликом стрелу. И нагло уставился на Стасика. Дескать: «Ну как?» Стасик поднялся и влепил обидчику по щеке ладошкой. Тот не заплакал, а просто побагровел; отошел.

На следующий день Пашу забирал отец, такой же плотный, широколицый, конопатый мужчина. Паша, видимо, нажаловался ему про пощечину, наверняка еще и приврал, и Пашин отец, улучив момент, когда воспитательницы поблизости не было, схватил Стасика за шиворот, встряхнул, даже слегка приподнял и, дыша ему в лицо терпким, до слёз омерзительным (позже Гаврилов определил, что такую вонь дает смесь водки и лука), процедил сквозь щербины в желтых зубах: «Если ты, щ-щененок, хоть одним пальцем еще Пашку тронешь, я тебе ноги выдерну. Понял, нет?» И снова коротко, но сильно встряхнул, и Стасик почувствовал, как теплая струйка бежит по его правой ноге, щекочет и щиплет кожу… Родителям он не рассказал – он вообще не унижался до жалоб.

Не рассказал он и о другом, страшном, можно сказать, знаковом случае, произошедшем чуть позже, когда уже ходил в школу. Было ему лет восемь-девять тогда.

Гавриловы всей семьей – папа, мама и он, их единственный сын, – поехали летним воскресным днем на залив Волги, что находился вблизи их небольшого, но набитого заводами города. Такие события, выезд на природу, были редкостью, настоящим праздником, так как и в выходные родители Стасика обычно работали, но уже не на фабрике, а на дому…

Папа, заядлый рыболов, тут же стал готовить удочки, мама принялась выкладывать из сумок снедь на клеенку, а Стасик отправился обследовать берег. Он обладал сильным воображением и очень быстро вжился в роль разведчика в тылу врага; шел осторожно, чтоб не хрустнуть веткой, даже пригибался, держа над головой пучок сорванных листьев папоротника, – маскировался… Широкая ленивая Волга представлялась ему стратегически важным проливом, а чахлый лесок вдоль берега были джунгли. И ему, Стасику, нужно во что бы то ни стало заминировать этот пролив, взорвать вражеский пароход.

Тропинка вывела его на ярко освещенную поляну. От неожиданности Стасик замер и сощурился. Это было так необыкновенно красиво, прямо как в сказке. Вокруг деревья, кусты, полумрак, а здесь – ослепительный свет, высокая мягкая трава с усатыми колосками, и к воде спуск очень удобный, да почти и не спуск, а сход – пологий, песчаный. Самый настоящий пляж! Вот где им надо бы остановиться, вот бы где хорошо, весело отдыхалось! Надо уговорить родителей перебраться сюда.

Но для начала Стасик решил изучить местность. Забыв о том, что только что был разведчиком, он, подпрыгивая и насвистывая песенку «Закаляйся, если хочешь быть здоров», поскакал по траве… Как он не заметил их сразу? Наверное, слишком хороша была эта поляна, чтоб обращать внимание на то, что на ней быть не должно, не имело права. И Стасик чуть не наступил на них, а увидев, тихо вскрикнул от ужаса и отвращения, и волосы зашевелились на голове.

На самом солнцепеке, на примятой траве, лежали двое. Мужчина и женщина. Совершенно голые, серокожие, какие-то рыхлые и измятые. Испятнанные, будто прыщами, раздувшимся от их крови лесным комарьем… Женщина лежала на боку, поджав под себя толстые, в фиолетовых жилках ноги, а мужчина развалился на спине, руки и ноги разбросаны – все на виду… Со страхом и любопытством Стасик смотрел на два эти храпящие тела и чувствовал, как из глубины груди ползет вверх горький комок тошноты… Ни одно животное (а он видел в заезжем зоопарке этой весной и тигра, и волков, и обезьян) не вызывало у него такого острого отвращения, как лежащие сейчас на полянке, залитой солнцем, бесстыдно обнаженные, покрытые – он густо, а она реже – жесткой щетиной так называемые люди.

Слева от них, боковым зрением (Стасик не в силах был оторвать взгляда от тел), заметил опустошенную бутылку водки на расстеленной газете, стаканы, куски хлеба, колбасные шкурки. А вокруг тел – раскиданная смятая одежонка. Штаны, рубаха, кажется, юбка, что-то белое, с тесемками… Неужели и он, Стасик Гаврилов, тоже может превратиться в такое?.. Или его мама и папа способны вот так же, в таком же виде валяться голыми на веселой полянке и отзываться пению птиц надсадным, мокротным храпом? Нет, нет! Но их много, подобных, он часто встречал их на улице, они сдавливали его в троллейбусе, они громко гоготали у киоска, где продавали вонючее пиво в огромных кружках; они были повсюду в их городе, а теперь вот и здесь…

Загипнотизированный, погруженный в размышления и вопросы, слишком трудные для ребенка, Стасик не уловил, что храп мужчины прервался, и очнулся, лишь когда тот потянул тяжелые веки к бровям.

Насколько безобразно было лицо его спящего, давно небритое, исполосованное бороздами морщин, с темно-красным, распухшим от пьянства носом, но теперь, с глазами… Багровые, казалось, готовые лопнуть шары бессмысленно уставились на Стасика, на маленького, чистого, оторопевшего…

Секунду-другую мальчик и мужчина смотрели друг на друга; мужчина делался все живее, он словно бы возвращался откуда-то издалека. И вот вернулся совсем, приподнял голову, увидел свою наготу, наготу скрючившейся под боком женщины, и лицо исказилось гримасой бешенства. Рыча, он стал подниматься.

С трудом преодолевая оцепенение, Стасик попятился. Он уговаривал себя развернуться и побежать, но не мог; обычно такие послушные, привычные к бегу ноги сейчас сделались тяжеленными, деревянными, усилий Стасика хватало лишь на то, чтобы кое-как скользить кроссовками по траве… А страшный уже встал во весь рост, тряс головой и рычал, рычал, выпутываясь из одури опьянения или, может, копя, собирая злобу на мальчика, что помешал его звериному отдыху…

Множество раз впоследствии Станислав Олегович пытался вспомнить, сформулировать, оформить словами ужас тех нескольких роковых секунд, когда они находились друг напротив друга, он и этот жилистый, волосатый, рычащий, – разделенные хорошим прыжком. Но слова не находились, мысли не вспоминались, да и вряд ли он был в состоянии тогда думать о чем-то.

И чудо, и чем дальше, тем тверже в этом убеждался Станислав Олегович, чудо, что он сумел вдруг очнуться, одним движением развернул свое тело и бросился по тропинке в ту сторону, где находились родители.

Он бежал так, что свистело в ушах, но и сквозь свист пробивались, стучали молоточками, подгоняли быстрей и быстрей топот босых каменных пяток страшного и его рык. Бессловесный, нечеловеческий… Тропинка была узкой, окруженной с обеих сторон деревьями и кустами, и несколько раз по лицу Стасика больно хлестнули ветки, так больно, что взгляд застили горячие слезы.

Он бежал, надеясь сейчас, вот сейчас увидеть маму и папу, но оказалось, что забрался далеко-далеко, и уже не хватало дыхания, чтоб бежать по-прежнему резво. А рычание ближе…

Под ногой Стасика хрустнуло. Разбитая бутылка, наверное. И он бы тут же забыл о ней, если б вскоре за спиной не раздался пронзительный, хриплый и в то же время тонкий до визга рев, а еще чуть позже – поток грязных ругательств. А топота больше не слышалось… На бегу Стасик обернулся: страшный подпрыгивал на одной ноге, другую же, задрав, держал в руке; и на подошве этой задранной расплывалось, росло ярко-красное…

И вот тогда, медленным шагом, дыша тяжело и загнанно, возвращаясь к стану родителей, уже увидев, лежащую на прибрежном песочке в синем купальнике маму и папу с удочкой, Стасик подумал что-то в таком роде: «Есть мы, и есть они, а между нами – бездонная пропасть. И любая попытка построить мост над пропастью приводит к войне». Эта мысль будто выжглась в мозгу, с годами обрастая подтверждениями, обоснованиями, нагляднейшими примерами из мировой истории и из текущей жизни. И именно потрясение того летнего воскресного дня на берегу Волги в конце концов сделало Станислава Олеговича Гаврилова заметным ученым, оригинальным и смелым философом.

* * *

Честно говоря, он не любил свою фамилию, как и все простые фамилии, особенно происходящие от имен. Васильев, Павлов, Сергеев. Куда звучнее, красивее, породистее такие, например, как Голицын, Дольский, Мережковский… Как завидовал Станислав своему однокласснику, простоватому, из рабочей семьи, неуклюжему троечнику Тернецкому. Как вздрагивал, когда учительница говорила: «Тернецкий!..» Ему все казалось, что это звали его…

Не стоит утаивать, что одно время Гаврилов даже всерьез подумывал, как бы сменить фамилию, но пошли публикации, его заметили, фамилия «Гаврилов» стала в обществе на слуху, и в итоге Станислав Олегович поставил в своих сомнениях точку: «Все, останусь Гавриловым. Тем более так заметней контраст: истинно народная фамилия, но зато позиция крайне элитарная – я до мозга костей приверженец думающего сословья. Будь я Тернецким или Голицыным, все бы именно на это пеняли: понятно, у него родовая неприязнь к простому народу, обида за выведенное под корень дворянство, – а так, когда я Гаврилов, и слабое место труднее найти. Все, решено, останусь Гавриловым».

Канва его жизни складывалась достаточно оригинально, и это не только подчеркивало необычность, особость Станислава Олеговича, но и дало ему огромное преимущество перед кабинетными теоретиками.

В 1976-м, окончив школу с серебряной медалью, он поступил в местный университет на факультет философии, к которой давно имел склонность (помимо разрешенных мыслителей читал дореволюционные издания Ницше, Шопенгауэра, Бердяева). С большим энтузиазмом проучился семестр и неожиданно для себя самого взял вдруг академический отпуск – то ли бес попутал, то ли предчувствовал, что нужен опыт этого испытания, – отправился служить в армию.

Попал в мотострелки, в Западную группу войск, а точнее, на юг ГДР… Служба протекла без особых испытаний, если не считать, конечно, ежедневное отупление казарменной жизнью, общением с людьми в основном низшего интеллектуального уровня, отсутствием необходимого для мыслящего человека одиночества… И все же ему очень и очень повезло, что он попал в ГДР и увидел, хоть в изуродованном, осоветизированном виде, кусочек Европы. Ведь принципы, вековые устои, традиции так или иначе были общими, и даже в маленьком Вурцене, по соседству с которым располагалась их воинская часть, проецировалась вся та прежняя великая Германия, чувствовалась близость Австрии, Франции, Дании… Насколько свеже́е было здесь дыхание живительной западной цивилизации, нежели в их полуазиатском, полуварварском Поволжье.

И сложное чувство унижения и стыда, но и собственного превосходства испытывал Станислав Олегович, тогда гвардии рядовой Гаврилов, когда, отпущенный в увольнение, гулял по городу Вурцену в парадной форме с погонами, на которых желтели буквы «C» и «A». Он шагал, распрямив плечи, выпятив грудь со значками, слегка отмахиваясь руками, как надрессировал его и весь их взвод товарищ старший сержант, и видел хмурые лица терпеливых немцев, скрытую в их глазах враждебность. «Да, они считают нас оккупантами, – убеждался Гаврилов и тогда еще всерьез пугался подобных мыслей, но мысли не исчезали, а, наоборот, крепли. – Мы проникаем в Европу, как оккупанты, как непобедимые орды восточных народов. Гунны, готы, татаро-монголы. Неужели и мы в их числе?»

Личный состав части отвечал на этот неприятный вопрос положительно: будто стараясь показать немцам дикость советского солдата, сюда присылали почти сплошь уроженцев Средней Азии, да таких, что часто они ни слова не понимали по-русски (хотя, скорее всего, делали вид – так было легче, не понимать); и офицеры боялись ставить их в боевые наряды, обычно доверяя лишь мытье посуды и чистку картошки в пищеблоке, с чем, кстати, азиаты тоже справлялись из рук вон плохо… «И зачем, зачем, – не мог понять Гаврилов, – их везут именно сюда, в сердце Европы? Пусть мы оккупанты, но оккупанты хоть с зачатками цивилизованности, а эти явились из своих кишлаков впервые в жизни, а их в элитное, по сути, место дислокации советской армии, в ГДР! Неужели специально дискредитируют?!»

В редкие минуты отдыха от службы Станислав Олегович простаивал перед картой СССР, что находилась в Ленинской комнате батальона и занимала всю стену.

Карта была уникальна не только размером, но и тем, что обычно на карте СССР каждая союзная республика обозначалась особым цветом, а на этой всё государство целиком (как на политических картах мира) – бледно-розовое. И оно – Гаврилов долго, но безрезультатно отгонял крамольное сравнение – напоминало висящие в мясных отделах гастрономов схемы говяжьих туш, где пунктирами были выделены «передняя часть», «корейка», «брюшина», «задняя часть», но цвет у всей туши сохранялся одинаковый, бледно-розовый. Так же и здесь, на карте, при пристальном рассмотрении можно было увидеть пунктирчики границ, разделяющие государство на пятнадцать республик, а если уж совсем напрячь зрение, то обнаруживались границы автономий, национальных округов, краев и даже областей (их разделяли почти неприметные змейки точек).

Да, в минуты отдыха Станислав – гвардии рядовой, а затем и ефрейтор Гаврилов – занимался изучением карты. И позже, вспоминая два года армии, ему в первую очередь рисовалась эта картина. Как он стоит в застиранной, вылинявшей гимнастерке и пропахшей потом пилотке, в кирзовых сапожищах, и вглядывается в растянувшееся по всей стене бледно-розовое, так похожее (непреодолимая ассоциация!) на говяжью тушу пятно. Вот загривок – Карелия, Мурманская и Архангельская области; вот очертания передних конечностей – Кубань, Ставрополье, Кавказ с Закавказьем; вот малосъедобная брюшина – Средняя Азия и Казахстан; задние конечности – Приморье с Сахалином; окорок – Амурская область и Хабаровский край; зачем-то оставленный хвост – Камчатка; острый крестец – Чукотка; а вдоль хребтины – северных малонаселенных районов – еще и бесполезная обрезь-довесок: Новосибирские острова, Северная Земля, Новая Земля, остров Врангеля…

«И для чего нам столько?! – не уставал поражаться Станислав Олегович, тогдашний бесправный военнообязанный. – Ведь две трети этой огромной туши ни на что не годны. Для чего нам, например, костистый крестец, или брюшина, или вот эти, как падающие из-под хвоста капли жидкого дерьма, Курильские островки?»

И именно тогда, в минуты напряженного анализа, у Станислава Олеговича родилось ставшее много позже крылатым выражение «территориальный сброс». Через несколько лет в одной из дискуссий он неосмотрительно употребил его, и выражение пошло кочевать по речам раннеперестроечных бунтарей, по статьям политологов и геополитиков, а об авторстве выражения никто, кажется, и не задумывался.

Впрочем, как умный и уверенный в своем огромном творческом потенциале человек, Гаврилов не особо расстраивался, что многие его идеи и афоризмы, философские дефиниции перехватывались другими, а сам он оставался в тени. Он знал: он остается в тени лишь до поры до времени. Его ослепительный выстрел обязательно будет!..

Вернувшись в университет, Станислав не только продолжил с жаром учиться, но и активно влился в общественную жизнь; публикации за подписью «С. Гаврилов» о национальном вопросе (тогда возникла какая– никакая, но все же полемика по уточнению определения «советский человек»), о проблемах гегемонии пролетариата, о роли интеллигенции в государстве развитого социализма, по сегодняшним меркам достаточно робкие, в то время вызывали широкий резонанс и переполох среди партийных функционеров. С молодым дерзким автором не раз беседовало руководство университета, а затем, когда он не захотел понять мягких предупреждений, – и очень серьезные люди из «комитета»… В конце концов ему пришлось замолчать на время, сосредоточиться на науке, и, как оказалось, это пошло во благо: Гаврилов проштудировал Фейербаха, Гегеля, разобрался в марксизме и нащупал ряд его слабых мест, по которым, когда наступит срок (а он был убежден – наступит), следует нанести сокрушительнейший удар.

После окончания университета последовала аспирантура, а по ее окончании Станислав Олегович получил кафедру, стал читать курс лекций введения в философию.

Естественно, перед этим возникли сложности – все-таки человек неблагонадежный, – но единодушное мнение университетской профессуры и в первую очередь глубочайшее знание молодым ученым предмета, перевесили, он был зачислен в штат преподавателей… Станислав Олегович расценил это как первую крупную победу в своей жизни. Перед ним приоткрылся путь реальной борьбы, борьбы не из подполья, а с университетской трибуны.

На эксперименты, сравнимые с добровольным уходом в армию, Гаврилов не отваживался, так называемых простых людей сторонился. Правда, они, эти люди, все равно то и дело возникали рядом, бывало, даже пытались укусить, унизить, залезть на шею. И они были повсюду.

Куда, к примеру, было деться от студентов «из народа», которых и принимали, и тянули все пять лет лишь затем, чтобы потом отчитаться: у нас столько-то рабочих по происхождению получили дипломы физиков, геологов, математиков! А они если и являлись на лекции, то забирались на самых верх аудиторного амфитеатра и там втихаря перекидывались в картишки, пили «Жигулевское» или, в лучшем случае, глубоко спали, положив на не обремененную конспектами, зато основательно замусоленную тетрадь всклокоченную, белеющую густой перхотью головенку… Станислава Олеговича просто бесила их подчеркнутая неопрятность, вызывающая наглость, развязность. Оказавшись где-нибудь в уборной или в коридоре в непосредственной близости от таких вот представителей народа, он старался как можно скорее и дальше уйти – соседство с ними вызывало удушье и позыв к тошноте.

Он точно знал: грязные брюки и нечесаные лохмы – не признак их материальной нужды. Эти, мягко говоря, лоботрясы и хамы живут куда обеспеченней его, Станислава Гаврилова, их родители зарабатывают у своих станков в три-четыре раза больше рядовых инженеров, как его мама и папа, и квартиры таким дают в первую очередь, и на расширение жилплощади они тоже первые, а Гавриловы, например, всю жизнь промучались в двух напоминающих норы комнатах малогабаритной хрущевки, хотя все трое, как люди умственного труда, имели теоретически право на кабинет.

Да и без экспериментов хватало столкновений с этим народом. Сам их город, изначально чисто индустриальный (его и строили как город-завод), был переполнен пролетариатом, безликой, озлобленно-агрессивной массой. И часто, проскакивая торопливым шагом мимо пивных ларьков, Станислав Олегович слышал вымученно-горделивое, сопровождаемое порой глухим биением в грудь: «Я – простой человек!». И тогда, именно тогда, у Гаврилова созрел очередной афоризм: «Государство, населенное сплошь “простыми” людьми, – уже не государство, а язва на теле цивилизации». Позднее афоризм этот разросся в многоярусную философскую конструкцию, которую Гаврилов создавал и оттачивал на протяжении многих и многих лет. За пример такой вот потенциальной язвы он взял родную и потому досконально изученную им изнутри и извне Россию.

Куда, куда было укрыться от «простых», если каждое лето студентов насильно собирали в строительные отряды и отправляли «поразмяться на свежем воздухе» (как говаривал проректор по воспитательной работе их университета). Благо бы посылали на ключевые комсомольские стройки вроде БАМа, а то наоборот… Курс Гаврилова, например, три года запихивали в один и тот же совхоз «Победа», что затерялся посреди тамбовских лесостепей. И все три года Гаврилов с ребятами клали там коровники из серых шлаковых блоков, питаясь рисом и килькой в томате. Даже картошки совхозники жалели студентам и вообще смотрели на них волчьим взглядом.

Путь на танцы и в кино был для стройотрядовцев напрочь закрыт, в селе появляться поодиночке они не рисковали; сельчане если и соглашались продать молока или овощей, то драли три цены. Жили в здании школы, спали на набитых соломой изопревших тюфяках… А началась вражда с того, что в первую же неделю по приезде в «Победу» у студентов с местными произошло почти побоище.

Дело в том, что ежедневно на строительство заявлялась компания самых отпетых победовских ухарей во главе с Серегой Балтоном (послужил матросом береговой охраны где-то в Ленинградской области, теперь разгуливал по селу в тельняшке и обтрепанных клешах, только бескозырки с лентами на голове не хватало). Ухари поначалу в тупом молчании глазели, как студенты выкладывают стены коровника, а затем начинали потихоньку, словно бы разгоняясь, всячески подкалывать их, грязно острили и сами же гоготали над своими шутками. Студенты не связывались, только быстрей работали мастерками. И однажды, наверное, обозлясь, что «городские» не реагируют на подначки, Серега Балтон демонстративно, в тот самый момент, когда Станислав зачерпывал из бадьи порцию раствора, кинул туда окурок своей беломорины. Это уж переходило все рамки, и взбешенный Гаврилов коротким толчком столкнул подонка с лесов. Высота была небольшая, метра полтора, и тот не пострадал, а снова, матерясь, цепляясь за доски клешами, полез наверх… Станислав быстро оценил ситуацию, спрыгнул и приготовился к драке. И Балтон, конечно, кинулся на него, кинулся дуром, не прикрываясь, заботясь лишь о своем ударе. Станиславу ничего не стоило врезать ему хоть в лоб, хоть под дых, но он сдержался, ловко заломил руку горе-матросика и внятно, раздельно спросил: «Чего тебе надо, тамбовский звереныш? Мало вас газом травили, все не можете успокоиться? – И отшвырнул его прочь. – Пшел вон, скотина!».

Тут же, будто очнувшись, вся кодла бросилась на Гаврилова. Хорошо, ребята подоспели вовремя, и нескольких ударов хватило – почти все студенты были спортсменами, – чтоб победовцы отступили. С безопасного расстояния Балтон часа два безустанно орал, что сожжет их этой же ночью, что такие им газы устроит… С тех пор студенты оставляли по ночам, так сказать, часовых, которые менялись каждые два часа.

Никаких поджогов не случилось, но то ли кто-то из победовских нажаловался начальству, рассказал про «газы», то ли среди студентов оказался стукачок, и у Станислава возникли неприятности, ему даже влепили выговор по комсомольской линии, а на следующий год поставили старшим бригады стройотрядовцев и вдобавок послали в тот же самый совхоз. Может, в наказание, а может, и из каких-то других соображений.

На посту преподавателя столкновения Станислава Олеговича с «простыми» как-то сами собой свелись к минимуму. И пришло для него время скрупулезного анализа и теоретических разработок.

Конечно, в полный голос в те годы (середина восьмидесятых) заговорить было еще невозможно. Гаврилов тихо-мирно читал лекции по введению в философию, подрабатывая писанием рецензий на новинки научной и художественной литературы. Кстати, в форме художественной литературы Станислав Олегович проницательно увидел способ пусть завуалированно, иносказательно донести свои идеи до читающей публики, и он достаточно долго и упорно пытался создать роман о задавленном простым народом интеллигенте. К сожалению, попытки эти не увенчались успехом. Страницы размышлений главного героя, примеры унижения, травли, издевательств вылетали десятками за один присест, а вот связать их сюжетом, разбавить беллетристскими приемами не получалось. В итоге Станислав Олегович убедился, что он слишком прямолинеен для художника, и оставил затею с романом, впрочем, сохранив наброски, и они так пригодились ему в дальнейшем…

Нельзя сказать, что занятия в основном преподавательской деятельностью стали уж совсем мрачным и непродуктивным для него временем вынужденного бездействия. Да, ему приходилось молчать о главной проблеме, а если и выражаться, то с большой осторожностью, и все-таки в этот период Гаврилов собирал материал для удара, копил в себе здоровую злость бойца.

А в стране тем временем начались кардинальные перемены. И одной из первых ласточек явилось опять же литературно-художественное произведение – повесть Астафьева «Печальный детектив».

Приступая к чтению, Станислав Олегович ничего особенного не ждал от этого бытописателя русской деревни, одного из десятка, и не самого даже смелого. Но повесть поразила молодого ученого и новизной темы, и откровенностью. В ней он увидел неприкрытую ненависть к быдлу и оскотинившемуся «простому народу», погрязшему в болоте пьянства и похоти.

«Вот оно! – ликовал Станислав Олегович. – Вот оно, началось!» В пятидесятилетнем потоке воспеваний и гимнов (последним смелым произведением о свинской сущности народа он считал «Мастера и Маргариту» с гениальным финалом, когда интеллигентные люди улетают пусть с дьяволом, пусть неизвестно куда, лишь бы подальше от быдляцкого ужаса), да, наконец-то вновь услышался, пока единичный, голос протеста. «И пусть, пусть сейчас “Печальный детектив”, – думал Гаврилов, – считают лишь критикой темных сторон быта советских людей, но позже умные поймут все как надо. Как должно!»

А вскоре после первой ласточки грянуло, заварилось, заискрило от Москвы до самых окраин. Двадцать седьмой съезд партии, Первый съезд Верховного Совета, межрегиональная группа, голоса о том, что Советский Союз – империя и она обязана освободить колонии, то есть союзные республики; обозначились, хотя и расплывчато, прозрачно, коренные проблемы внутри КПСС, ставшие явными в ходе Девятнадцатой партконференции 1988 года…

Но, помимо радостных, ранний этап перестройки огорчал Гаврилова событиями другими. И в первую очередь тем, что кроме интеллигенции зашевелился, и, конечно, неуклюже, грубо, как всегда, по-звериному, так называемый гегемон.

На экранах телевизора замелькали вместо чистеньких, заранее подготовленных к съемкам, вызывающих некогда лишь ухмылку презрения ткачих и доярок, комбайнеров в белых рубашках теперь совсем непереносимые, отвратительные Станиславу Олеговичу черные рожи шахтеров, измазанные в навозе, гнилозубые скотники, которые мало что выпячивали свою тощую грудь и всячески старались отравить смрадом дерьма и пота воздух интеллигентному человеку, так еще и требовали повышения зарплаты, жаловались на невнимание к их персонам секретарей обкомов, райкомов; рассуждали, каким путем нужно дальше идти стране.

Такие сюжеты (а бывало, и часовые передачи!) доводили Гаврилова до исступления, до бешенства, и он, не в силах больше смотреть, бежал на кухню, со стоном вытряхивал дрожащими руками в рюмочку корвалол, пугая родителей.

Надо отметить: сын был для них неустанной заботой, любимцем, смыслом их жизни. И они так радовались его успехам! Закончил школу с медалью, в двадцать лет с небольшим стал университетским преподавателем, публикует статьи и рецензии. А какой вежливый и культурный! Какой у него кругозор!.. И нередко наедине друг с другом они говорили о сыне и неизменно сходились на уверенности, что он далеко, очень далеко пойдет, он свернет горы. Лишь бы выдержал, не сломался.

Сами они сломались. Их юность пришлась на годы оттепели, короткое время надежд интеллигенции, относительной духовной свободы, но и скорых разочарований, очередного витка безвременья, безысходности. И теперь, когда наметилась новая оттепель, они были уже далеко не молоды, обессилены, придавлены грузом забот и лишений. И осталось лишь тешить себя мыслью, что прожили они свой век пусть тихо, покорно, зато честно, с малой, но пользой… Все их чаяния сфокусировались на сыне: он-то проживет как надо, принесет огромное благо родине, он обеспечит достойный культурного человека уровень бытия.

А Станислав жалел родителей. Конечно, жалел в душе, не унижая открытой жалостью; впрочем, нельзя сказать, что особенно уважал. Да, они честные, добрые люди, они никому не принесли зла, но и не имели сил и смелости бороться, сопротивляться. Сразу после окончания вуза и вот почти до старости они сидели на своих должностях рядовых инженеров, получали рублей по сто двадцать – сто пятьдесят, когда удавалось, подрабатывали мелкими заказами. И что? Всё надеялись на лучшее, а лучшее для таких, как они, не наступает. Им на шею садятся начальники и за гроши выпивают все соки, их выпихивают из очередей откормленные домохозяйки (женушки «квалифицированных рабочих»), такие годами копят деньги на неделю отдыха на Черном море, у таких нет машины и дачи, такие, выйдя на пенсию, боятся пойти в собес за какой-нибудь справочкой, зная, что именно на них сорвут раздражение тамошние тетки, почтительно обслужив перед тем нескольких строптивых ветеранов труда.

«Башмачкины, Девушкины, Дяди Вани. Бедные люди, – с состраданием, но не как о равных думал Станислав Олегович и тут же сам с собой спорил: – Даже нет, не Башмачкины и Девушкины, нечто другое. Тем хоть что-то было нужно: одному – новую шинель с меховым воротником, другому – чтоб молодая соседка не уезжала, третьего довели, он выстрелил в подлеца, а им… Получили образование, нашли друг друга тридцать пять лет назад, им выделили более-менее сносное жилье, платят мизер – и они счастливы. Да, в глубине души они счастливы, именно такие недавно на все невзгоды твердили: “Лишь бы не было войны!” Они никогда не шагнут за рамки, не взбунтуются, не отважатся перед телекамерой рассуждать о государственном устройстве, во весь голос требовать лучшего… Они жертвы, которые никто не замечает, никто никогда не учтет».

И, сжав кулаки, подрагивая от возбуждения, Станислав Олегович запирался в своей комнате и писал, писал: «Я перестану себя уважать, если не “выйду из народа”, не уйду как можно дальше, поднимусь сколько возможно выше. Я сделаю это усилие, и это будет мое (он подчеркивал “мое” жирной линией) усилие.

С рождения мне приходится жить в облупленном заводском доме, я учился среди “детей рабочих”, трудился на овощных базах, строил помещения для коров, в то время как крестьяне пьянствовали и били друг другу морды со скуки; я узнал на деле, что есть “народное трудолюбие”, а посему никакой симпатии к народу и прочих “интеллигентских” комплексов у меня нет ни грана. Я вижу у народа лишь следующие черты: хамство, алкогольная одурь, воровство либо тривиальное, либо нравственное. И я не хочу иметь с таким народом ничего общего!»

* * *

То были поистине фантастически бурные годы. Реальность менялась с калейдоскопической быстротой, узаконенные государством добродетели рушились в одночасье, зато добродетелью становилось то, что еще вчера по всем юридическим меркам подпадало под уголовную ответственность.

Журналы и газеты назывались, как и прежде, как и полвека назад: «Молодой коммунист», «Ленинское пламя», «Комсомольская правда», – а в них теперь появлялись материалы, не снившиеся и самым отчаянным диссидентам-самиздатовцам с полгода назад.

Вот журналист-международник снимает фильм о русских эмигрантах и критически, порой с уничтожающей иронией комментирует крамольно-смешные (так смонтировано, что делается действительно смешно) высказывания «клеветника на родную страну» Солженицына, а через месяц-другой по первому каналу ТВ советский классик Виктор Астафьев объявляет: Солженицын – великий русский писатель, и без его «Красного колеса» мы ничего в истории нашей страны не поймем.

Вчера нам показывали бастующих английских шахтеров и кровавые столкновения в Белфасте, а сегодня точно то же самое началось и у нас… Вчера сам генеральный секретарь заявил: узников совести в Советском Союзе нет – а сегодня выпускают из тюрьмы Леонида Бородина, возвращают из ссылки Сахарова…

Стали обратно переименовывать города. Начали с недавно умерших вождей, но вот-вот, глядишь, доберутся и до святая святых. Да и скорей бы. Скорей бы расправиться с наследием проклятого режима. Окончательно освободиться.

Фантастически бурные годы…

Станислав Олегович Гаврилов, конечно же, не имел никакого морального права оставаться в стороне. Первым делом он внес существенные поправки, точнее, вернул нецензурные ранее мысли, примеры в свои лекции, и они заблистали свежо и ярко. Он посылал в московскую и ленинградскую прессу давно назревшие, выстраданные статьи «Еще раз о гегемонии пролетариата», «Бездонная яма, или Когда же мы накормим деревню?», «Третья сторона медали (Всех ли стоит пускать к “микрофону перестройки”?)»; десятки рецензий на произведения «возвращенной» и «новой» (Гаврилов пока еще опасался употреблять «постсоветской») литературы.

Как смело он написал о «Собачьем сердце» Булгакова! До каких обобщений дошел, раскрывая образ Шарикова! Грандиознейшие подтексты отыскал в поэме «Москва – Петушки», неустанно цитируя следующий отрывок: «…У моего народа – какие глаза! Они постоянно навыкате, но – никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла – но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной, во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий – эти глаза не сморгнут. Им всё божья роса…»

Вдохновляясь приведенными выше строками, Гаврилов подчистую развенчал миф о прогрессивности советского человека, и именно он ввел в литературный обиход хлесткое слово «совок».

Но поистине всесоюзную славу Станиславу Олеговичу принесла статья «Пробуждение интеллигенции». Статья была объемиста, первоначально ее напечатали (с огромными купюрами) в трех номерах областной газеты, а затем – в столичном общественно-политическом журнале. Она включала в себя анализ и неутешительные прогнозы в связи с новым витком «самоосознания» рабочего класса и крестьянства, а также малых народов СССР; Гаврилов напомнил о последствиях «культурной революции» в Китае и диктатуры Пол Пота в Камбодже; подверг резкой критике, доказал историческую несостоятельность народовольцев и писателей-народников. Закончил он статью горячим призывом к «уникальному, немногочисленному, но необходимому для каждого истинно цивилизованного государства сословию» защитить себя и в своем лице мировую культуру от «хищных стай поистине уэллсовских морлоков, что все чаще выбираются из своих темных щелей». Большинство публики расшифровало этих «морлоков» как остатки коммунистов-фанатиков и активистов госбезопасности, и лишь немногие поняли как надо…

Кстати сказать, к народникам и народовольцам у Гаврилова были особые счеты. Как бы сильно он ни презирал «простой народ», но опростившиеся интеллигенты были ему поистине ненавистны. Те, простые, по крайней мере родились такими, дрессированными шимпанзе, а эти записывались в шимпанзе по собственной воле, отрекались от своей великой миссии сохранения и развития цивилизации. О них Станислав Олегович написал отдельную статью – «Добровольно встав на четвереньки…».

Активная деятельность молодого ученого, естественно, не была не замечена, в особенности демократической общественностью. Одни захлебывались от негодования, другие называли его выразителем своих идеалов. О статьях Гаврилова дискутировали, порой на очень повышенных тонах; в растиражированных «Советской Россией» письмах за подписями механиков, сталеваров, слесарей-сборщиков, «тружеников села» его малограмотно называли классовым шовинистом; его два раза избили в подъезде какие-то дурно пахнувшие личности с шершавыми кулаками… И все же итог напряженной работы был радостный: к началу нового учебного года (в 1991-м) его пригласили в только что открывшийся в Москве Свободный университет на кафедру философии. Он без колебаний дал согласие.

Правда, Станислава Олеговича неприятно удивило, как легко отпустили его из родного вуза, – предложения остаться были неприкрыто формальными, для соблюдения приличия. «Впрочем, – успокоил себя Гаврилов, – они понимают, что я давно перерос провинцию. Мне необходим простор, чтоб как следует развернуться».

Москва поразила его. Действительно, сколько возможностей! Сколько, пусть пока и зачаточных, признаков западной, по-настоящему прогрессивной цивилизации! Какая свобода выбора! Насколько меньше здесь этих пресловутых простых людей!.. Он даже слегка жалел, что не перебрался в столицу раньше. Но, по своему обыкновению, тут же утешился логическим объяснением: «Я должен был выстрадать эту перемену, должен был накопить жизненный опыт, собрать интеллектуальную базу, чтобы сокрушить врага наповал».

Первые три года в Москве отложились в памяти как пестрый фонтан событий. Буквально через полторы недели после его приезда произошел исторический путч, завершившийся окончательной гибелью ненавистного всем здравомыслящим людям коммунистического режима, и Станислав Олегович трое суток не отрывался от телевизора, сквозь балет и классическую музыку пытаясь объективно определить суть происходящего, а затем, выйдя на улицу, бурно праздновал победу демократических сил…

Он сделал ремонт в маленькой однокомнатной квартире на Беговой улице, которую приобрел для него Свободный университет; перевез от родителей часть библиотеки, свой архив, любимую настольную лампу.

Вскоре после запрещения КПСС университету отдали бывшее партийное здание – роскошный особняк в Краснопресненском районе. Это позволило существенно повысить число студентов, увеличить зарплату преподавателям, ведь этот вуз изначально был создан для обучения на коммерческой основе.

Под конец того же девяносто первого года случилось и еще одно знаменательное для Гаврилова событие – его пригласили прочитать курс лекций в университете города Беркли, штат Калифорния.

Он подготовил материал на двенадцать академических часов по своей коренной теме «Интеллигенция и низовой слой», взял в своем университете (там поездке не препятствовали) двухнедельный отпуск и улетел в Соединенные Штаты.

В напряженном графике Станислав Олегович выкроил время, чтобы побывать в легендарном Сан-Франциско, Окленде и даже один уик-энд провел в ослепительном Лос-Анджелесе и вынес из этой поездки восхищение Америкой как главным оплотом и надежной опорой западной цивилизации. И еще один факт не мог не порадовать Гаврилова – насколько ловко американцы прячут своих низовых, а если спрятать не удается – романтизируют.

«Какие в первую очередь приходят ассоциации при слове “ковбой”? – спрашивал себя Станислав Олегович и сам же себе отвечал: – Лихой парень на горячем мустанге, шляпа, лассо, блестящие кольты на боках. А в действительности – зачуханный вонючий пастух, скотогон. Ковбоя романтизировали; других же подобных попросту не замечают – всяких сантехников, ткачих, сталеваров, комбайнеров. Хе-хе, вот кто может похвастаться, что видел американского комбайнера? Нет таких? То-то!»

Две недели в Соединенных Штатах несказанно обогатили молодого ученого. Он воочию убедился, что на свете может быть по-настоящему умное, сильное, трезвое государство, и позже об увиденном и осмысленном он из года в год ведал студентам московского Свободного университета.

В марте девяносто второго, как раз в возрасте Иисуса Христа, Гаврилов встретил женщину своей жизни, Алену, музыковеда и пианистку, и вскоре они поженились. В ожидании первенца удалось поменять однокомнатку на трехкомнатную квартиру, конечно, с существеннейшей доплатой. Помогли материально и университет, и родители Гаврилова и Алены, но в большей степени личная самоорганизация и воля Станислава Олеговича – он поставил перед собой задачу: жена с сынишкой из роддома должны войти в новый, просторный дом, – и блестяще эту задачу выполнил. И вообще целеустремленность Гаврилова поражала его самого. Он удивительно последовательно выстраивал свою судьбу, он сравнивал себя с архитектором, а судьбу – со зданием. Детство, отрочество, юность, служба в армии, студенческие годы – надежный, непоколебимый фундамент; преподавание в родном университете – первая капитальная стена; переезд в Москву и американские впечатления – вторая стена. Теперь идет внутренняя отделка, а затем, он знал, придет время возводить кровлю.

В преддверии этого Станислав Олегович решил поэкспериментировать с алкоголем. Ему не повредит, – уверял он жену перед началом эксперимента, – наоборот, несказанно расширит сознание. И даже если кто-то подумает, что это некоторая слабость, шаг назад, то пусть они, эти «подумавшие», добьются того, чего добился он, Станислав Олегович Гаврилов, к своим тридцати пяти. Доцент (да, доцент, но он не хочет получать пошловатое звание «профессор», он останется доцентом!) Свободного университета, известный далеко за рубежом философ, политолог, культуролог, критик, активнейший борец с агрессивной массой – «простым» народом; у него своя трехкомнатная квартира в престижном районе столицы России, «жигули» девятой модели, красавица жена, сын Александр, а скоро будет, по всем прогнозам, и дочь; его новые статьи с нетерпением ждут все ведущие газеты и журналы (с десяток оппозиционных ему Станислав Олегович, естественно, в расчет не брал); его цитируют ученые-социологи с мировым именем… Да, он, Станислав Олегович Гаврилов, добился поразительно много и добьется, вне всяких сомнений, еще больше. Просто сейчас необходим период самоуглубленности, расширение сознания для очередного рывка наверх.

Прежде чем приступить к эксперименту с алкоголем, он досконально просчитал, сколько будет тот продолжаться. В итоге пришел к выводу, что идеальный срок – пять лет. Через пять лет ему исполнится тридцать девять, и придет пора готовиться к вхождению в зрелость, строительству кровли у здания своей судьбы. Год перед сорокалетием отводился на отдых от эксперимента… Продумал Станислав Олегович и то, как он будет пить, какое количество алкоголя в сутки, даже что именно и в какой последовательности.

В общем, к эксперименту он подошел со свойственными ему обстоятельностью и серьезностью.

Питие в традиционном для российского большинства виде было Гаврилову чуждо с самого раннего детства. Беседка во дворе их заводского дома, где по вечерам собиралась молодежь с бутылками водки или портвейна, чтобы, налакавшись за полчаса, переблевавшись, под конец разбить кому-нибудь рожу, навсегда осталась для Станислава Олеговича этакой визитной карточкой потребления алкоголя низовым слоем.

Насмотрелся он предостаточно мерзостей отдыха рабочего класса после трудовой недели; наслушался разговоров про футбол заплетающимся языком, визгов пьяных в дым самок, которых били такие же пьяные самцы. Даже и более-менее пристойных застолий с непременной, конечно, выпивкой и закуской, танцами под радиолу или пение вразнобой «Ой, мороз, мороз…» Станислав Олегович не одобрял и всех этих пролетарских и коллективных радостей последовательно сторонился. Он безошибочно считал, что большинство людей от алкоголя тупеют, и наблюдать сей процесс было ему печально. Причем коллективность действа, по его мнению, только ускоряла процесс и усугубляла последствия. Народное поверье о том, что пить в одиночку – последнее дело и прямой путь к алкоголизму, он считал не чем иным, как страхом объединенных круговой порукой скотов, которые боятся: вдруг кто-то из них разорвет круг и станет человеком, то есть существом, несущим индивидуальную ответственность за свои дела.

Пить Гаврилов решил по возможности наедине или, в крайнем случае, с милой какой-нибудь девушкой. Девушку чаще всего изображала его жена Елена. (Да, по паспорту она была Аленой, но Станиславу Олеговичу не нравилось это имя, и он приучил себя, саму жену, ее и своих родителей, сына, знакомых звать Алену Еленой – так благороднее.)

Классически – если под этим словом подразумевать точное исполнение намеченного перед началом эксперимента плана – процесс пития был таков.

Просыпался Гаврилов в собственной постели в десять-одиннадцать часов утра после семи-, восьмичасового непрерывного глубокого сна. Он не испытывал ни малейших признаков похмелья, хотя выпил накануне около литра водки, так как пил понемногу весь день и притом исключительно качественный продукт.

Проснувшись, тут же подстегивал мозги первой сотней граммов чистой энергии, принимал душ, приводил себя в идеальный порядок, подбривал замысловатой формы бородку, собирал портфель и шел на работу. (Во дворе, в гараже-ракушке, стояли «жигули», но от них на время эксперимента пришлось отказаться.) По пути он заворачивал в три заранее намеченных бара. В двух выпивал по рюмке водки или джина под сигарету, а в третьем, уже в непосредственной близости к университету, с большим удовольствием просиживал четверть часа за кружкой пива и наблюдал окружающую жизнь, а также непрерывно и усиленно работал головой – планировал предстоящую лекцию, записывал на чем попало приходящие на ум нетривиальные мысли.

Войдя в кабинет, Гаврилов делал себе кофе или чай, плескал в чашку на треть водки или коньяку, а затем вразвалку (недруги утверждали: шатаясь) направлялся к студентам.

С коллегами у Станислава Олеговича отношения сложились не более чем деловые. Он не допускал ни фамильярности, ни двусмысленных шуток, но и, почувствовав, что человек слишком холоден с ним, добивался объяснения и чаще всего восстанавливал нормальный деловой контакт. Но вскоре после начала эксперимента Гаврилов заметил, что почти весь преподавательский корпус стал проявлять к нему настороженность и чего-то словно бы ожидать.

«Чего они ждут? – пытался угадать Станислав Олегович. – Наверняка чего-нибудь стереотипного: чтобы я в морду кому-нибудь дал, уснул на коллоквиуме, попал в вытрезвитель. Интеллектуальной деградации, в общем, ждут, тем паче во всех популярных санпросветовских брошюрах так написано. Нет, господа, не дождетесь, Гаврилов пьет не как все!»

Этот общественный ажиотаж все-таки крайне его раздражал, и он постепенно начал с ним слегка поигрывать – совершать вполне умеренное, но отвечающее ожиданиям. Например, однажды устроил шумную выволочку лаборантке за беспорядок в учебной документации и добился ее увольнения; ввел более строгие условия приема экзаменов и зачетов – теперь студент должен был не только знать, кто такой Сократ и что значит «теология», но и обрисовать теорию Гаврилова «Интеллигенция и низовой слой»; во время летней сессии наотрез отказался принимать зачет у одного строптивого умника, несмотря на просьбы декана, и это привело к большому переполоху, так как родители студента через суд потребовали вернуть полторы тысячи долларов, вложенных в обучение сына. Как-то Гаврилов более трех часов спорил с преподавателем истории России ХХ века о том, что любая иномарка лучше любого отечественного автомобиля в принципе. Станислав Олегович отстаивал достоинства иномарок; спор его всерьез распалил – вернувшись домой, он открыл гараж-ракушку и раскурочил свои «жигули» ломиком для колки льда…

Так или иначе, хотя ничего противоправного и общественно опасного (уничтожение машины – это его личное дело!) Гаврилов не совершал, с ним стали вести воспитательную работу, и даже грозились уволить из университета, и тем основательно подпортили последний год его алкогольной гармонии (но не пятый, как он намечал перед началом эксперимента, а третий, так как эксперимент пришлось, к сожалению, прекратить раньше. Впрочем, прекратил его Гаврилов отнюдь не из-за боязни репрессий).

Вечера он проводил, как правило, в кругу семьи.

Установив на журнальном столике бутылку «Финляндии» и тарелочку с маслинами, Станислав Олегович вместе с женой и сыном смотрели телевизор. Алкоголь настолько обострял наблюдательность и мышление, что у Гаврилова проявились возможности на грани экстрасенсорики, в которую он сам, надо отметить, мало верил. Но как объяснить, что он угадывал любой сюжет любого фильма, предсказывал, кто из персонажей умрет, а кто нет, и жена с сыном наконец перестали подпускать Гаврилова к телевизору.

Тогда он укрывался в своем кабинете и ставил на проигрыватель привезенные из Америки пластинки. И, господи, как замечательно слушалась музыка! Она доставала Станислава Олеговича до самого дна, до загадочной эмоциональной тьмы, которая в период эксперимента всегда была рядом, до страшного близко…

В плане творчества эти годы он считал невероятно плодотворными. Голова работала на повышенных оборотах – все время возникали новые и новые доказательства его теории, рождались мысли о литературе, о дошкольном воспитании и школьном образовании, о христианстве и многом, многом другом.

Он записывал плоды мышления, как один оригинальные, свежие, бесспорно мудрые, и складывал листочки, салфетки, разодранные сигаретные пачки (записывал в пылу вдохновения на первом попавшемся под руку) в огромную коробку из-под музыкального центра «LG», что стояла посреди его кабинета… Позже, уже закончив эксперимент, он запихал все написанное в компьютер, и таким образом получился файл с названием «Куча» мегабайта на три с половиной. И ежели Гаврилову требовалось нечто оригинальное для очередной статьи или рецензии, он залазил в «Кучу» и обязательно находил подходящее. По его самым скромным расчетам, оригинального там заготовлено вперед лет на десять-двенадцать.

Накануне окончания эксперимента со Станиславом Олеговичем произошел поистине мистический случай, показавший, как далеко от мелких общечеловеческих проблем он оторвался. Он сделался почти органичным в мире великой природы и одновременно – ее драгоценным венцом.

Как-то раз Гаврилов сидел на скамейке в парке культуры и отдыха «Красная Пресня» с бутылкой «Миллера». Был март, оттепель, а на скамейке – корка размокшего льда. Чувствуя, как сквозь пальто и брюки к его телу ползет холодная сырость, Станислав Олегович громко справедливо ругал дворников за плохое выполнение своей работы; он был не на шутку обижен и почти кричал: «Дармоеды! Еще зарплату им платят! Квартиры им в Москве подавай! Скоты! Работать надо, а не водку жрать!» И вдруг нечто мускулистое, круглое, похожее на черно-коричневый мяч, метнулось к Гаврилову. Он уже изготовился пнуть этот мяч, но вовремя – поистине к счастью! – увидел у ног своих питбуля. Да, питбуля, что олицетворяет собой чистейшую злобу, способного за пару секунд разорвать на куски все живое. «Рекс, фу! Ко мне!» – закричала дурным от ужаса голосом женщина с поводком в руке и побежала к собаке. Но Рекс повел себя совершенно несвойственно для питбуля – смиренно, по-сыновьи он положил свирепую морду на колени Гаврилову. А Гаврилов довольно бесцеремонно потрепал собачьего монстра за загривок.

«Вы что, кинолог?» – спросила потрясенная женщина. «Нет, я Станислав Олегович Гаврилов», – ответил он. «Господи, а я так перепугалась!» – «Чему?» И, заикаясь от волнения, женщина сообщила, что Рекс профессионально поставлен на охрану, то есть обучен без страха бросаться на любого чужого. Он уже искусал вот так же на улице двух человек… Станислав Олегович хотел было спросить, а почему в таком случае на Рекса не надевают намордник, но сразу раздумал. Зачем столь земные вопросы, когда налицо явный знак: никакие помехи и угрозы, никакие, обобщенно говоря, питбули не собьют его, Гаврилова, с пути. Ему отныне нечего и некого опасаться!

После того как женщина увела поскуливающего и рвущегося обратно к нему Рекса, Станислав Олегович еще три четверти часа сидел на скамейке, не чувствуя холодной сырости под собой, не допивая пиво. Мысли его находились не здесь, а, наверное, в тех лабиринтах эмоциональной тьмы, что всегда во время эксперимента была рядом, до страшного близко. И сейчас, видимо, пустила его в свою таинственную глубину.

Очнувшись, Гаврилов поднялся и зашагал домой. «Время пришло! – долбила мозг одна крепкая мысль. – Время пришло!»

Вечером он не открыл неизменную бутылку «Финляндии», не стал претендовать на телевизор, не заводил музыку, а сразу же сел за компьютер.

Небесно-голубая бездна в экране монитора заворожила: бог знает, что увидел он там, но просидел так всю ночь, не сомкнув глаз, не переключив сознание на другое ни на миг… Как всегда, в одиннадцать утра он вышел из кабинета, принял душ, привел себя в идеальный порядок и, не отвечая на вопросы жены: «Что с тобою, Стас? Что случилось? Тебе плохо?» – вышел на улицу.

Он заворачивал в те же бары, куда заворачивал каждое утро, но сегодня не брал выпивку, а постояв, выходил. В кабинете не сделал себе традиционные чай или кофе, не добавил в чашку на треть водки или коньяку – просто молча дождался половины второго и направил шаги в аудиторию.

Лекцию, говорят, он читал с особенным подъемом (недоброжелатели же употребляли слово «остервенением»), даже бил кулаком по кафедре, приводя в трепет девушек и забавляя парней; голос его был настолько пронзителен, что заглянул встревоженный проректор по учебной части, помялся нерешительно на пороге, пожевал губами и, с явным сомнением, прикрыл дверь.

После занятий некоторые из коллег попытались заговорить со Станиславом Олеговичем. Он никак не отреагировал. Он просто не замечал их, не слышал обращенных к нему вопросов. Оделся и покинул стены университета.

Дома тут же занял место перед голубой бездной монитора. Вновь пристально глядел туда. Елена неоднократно тихо окликала его и, не получив ответа, думая, что муж настраивается на очень сложную статью, выходила.

Да, действительно, назревало величайшее откровение, и Гаврилов мучительно пытался поймать первую ключевую фразу, и от нее-то, он был убежден, текст дальше помчится без заторов, брызнет, как нефть из вскрытой скважины. Только бы первая фраза… Первая, важнейшая фраза! Но тысячи, тысячи их вились вокруг, и ни одна не была той самой…

Станислав Олегович шевелил губами, рука зависла над клавиатурой, подрагивала от напряжения и нетерпения, взгляд буравил голубую бездну, силясь отыскать там нужное.

И тут он уловил еле различимый, но тем более жуткий от этого шорох. Нечеловеческий шорох, неживой, потусторонний… Мгновенно, нет, еще стремительней Гаврилов с макушки до ступней покрылся ледяным потом. Рука рухнула на клавиатуру, и на экране выскочило (почему-то по-английски, хотя компьютер был переведен на русский язык): KILL.

(Позже, анализируя, каким образом могло получиться именно «KILL», Станислав Олегович пришел к выводу, что сперва задел клавишу «К» большой или указательный палец, затем средний коснулся «I», которая как раз над «К», а чуть позже, скорее всего, безымянный дотронулся до «L» и задержался на ней, отчего «L» получилась двойной. Но так или иначе мистика, зловещая мистика, здесь присутствовала. Бесспорно.)

«Убить! – прошептал в замешательстве Станислав Олегович. – Кого… убить?!» И, будто ответ, – новый шорох за спиной. Теперь звучнее, смелее, но не менее потусторонне.

Рывками, превозмогая ужас, Станислав Олегович обернулся, и волосы зашевелились на голове.

Возле коробки из-под музыкального центра «LG» скрючилось поросшее коричневатой щетиной двуногое чудище. Оно покачивалось, как-то странно-плавно покачивалось, будто наполненный водородом шар от струй легкого-легкого ветра. Но оно было материально, вне всяких сомнений было материально. Вот распрямило лапу, и хрустнул сустав. Вот запустило эту лапу внутрь коробки – зашуршали листы гавриловских записей.

Станислав Олегович взвился, точно уколотый. Зачем он еще не понимал: то ли хотел защитить коробку, то ли выбежать из кабинета… Но тем не менее взвился; грохнулся на пол опрокинутый стул. Чудище, застигнутое врасплох, присело, сжалось, тут же опять осмелело, подняло рыло, заметило человека. Оскалилось, глухо, утробно зарычало… «Это он! – узнал Гаврилов. – Он, он!.. – И мелькнули в памяти берег Волги, два лежащих на примятой траве голых, безобразных тела, безобразнее любого животного… – Он нашел меня! – Эти налитые кровью глаза, этот оскал, рычание. И детский ужас сковал Гаврилова; он, как три десятка лет назад, стоял и смотрел. А чудище осторожно приподнималось, продолжая скалиться и рычать. – Нашел меня! Не забыл… Не простил…»

Весь во власти гипноза, с трудом преодолевая оторопь, Станислав Олегович попятился. Он уговаривал себя развернуться и побежать, но не мог – обычно такие послушные ноги сделались тяжеленными, деревянными. Усилий Станислава Олеговича хватало сейчас лишь на то, чтобы кое-как скользить тапочками по паркету… А чудище трясло головой и рычало все громче, собирая в себе злость на того, кто отважился на открытую интеллектуальную борьбу с ним и со всеми подобными. Но сейчас, здесь… Что мог противопоставить Гаврилов грубой физической силе?

И чудо, чудо – он сумел развернуться и бросил свое тело к двери!

А сзади уже в полную силу – звериный рев, грохот ломаемой мебели, звон стекла, треск короткого замыкания.

«Ста… Станислав! О господи, Станислав! – Чьи-то мягкие, теплые руки обхватили его, сжали, стараясь удержать, остановить (погубить?!). – Станислав, да что с тобой! Очнись, господи, Стас!» – «Ай…» – последнее, что запомнил, – свой тонкий, беззащитный стон Станислав Олегович, и тут эмоциональная тьма поглотила его.

* * *

Он провел в клинике без малого месяц. Бездушные врачи усиленно накачивали Гаврилова успокоительным, психиатр пытался беседовать с ним, задавая идиотские вопросы. Станислав Олегович принципиально не шел на контакт – он был убежден, что приличные люди не должны пускать в свой мозг даже врачей.

Лишь с Еленой он мог разговаривать.

«Я очень напряженно работал последние годы, – не то чтобы оправдывался, а, скорее, пытался объяснить ей причину болезни. – Очень напряженно и продуктивно. Пересмотрел курс лекций и обновил их на семьдесят три процента, написал несколько десятков крупных статей, вел рубрики в двух еженедельниках, печатал в массе разнообразных изданий мелкую эссеистику. И еще, Елена, – Гаврилов хотел приподняться, потянулся к уху жены, но она бережно и решительно уложила его обратно, всхлипнула, прижала платок к глазам. – Не надо, Елена, не унижай меня слезами… Знаешь, я задумал книгу! Это будет великая книга. Там я все обобщу!»

Выписавшись в первых числах апреля, он решил съездить на родину, отдохнуть от шумной Москвы, попроведать стариков-родителей.

Отдыха не получилось. Отрицательные эмоции начались сразу же, с того момента, как Гаврилов ступил на платформу вокзала и огляделся. (Нет, малозначительных неприятностей хватало и в те неполные сутки, что он провел в поезде, но о них, по сравнению с дальнейшим, и не стоит упоминать.)

Итак, он оказался на платформе, высокий, в новом пальто и идеально сидящем костюме, с дипломатом в правой руке и спортивной сумкой на левом плече, и, вдыхая полной грудью чуть кисловатый, пахнущий близкой Волгой весенний воздух, огляделся… Все вроде бы как и было, даже стало чуточку веселее: вокзал свежепобелен, на ограде, что отделяет платформу от привокзальной площади, – огромный и красочный щит с рекламой NESCAFE, и люди, кажется, не такие одноцветные, как при советской власти, только вот… Что-то не так… На крыше внушительного «сталинского» дома, стоящего на привокзальной площади, находился уже несколько десятилетий не меняющийся лозунг: «НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ!». И, по привычке, мельком скользнув по нему глазами, Гаврилов так и прочел, но тут же, почувствовав непорядок, вернул взгляд… Да, точно, вместо привычного на крыше было теперь: «А Д И ПАР ИЯ ЕДИНЫ!».

Его ошеломила эта неожиданная перемена. Не обращая внимания на толчки выгружающихся из вагона людей, Станислав Олегович читал, и читал, и даже протер глаза, желая убедиться, что зрение над ним не шутит. Нет, зрение не шутило. «А Д И ПАР ИЯ ЕДИНЫ!»

«М-да-с, нечего сказать, прекрасная встреча», – с горькой иронией усмехнулся он; попытался успокоить себя логическим объяснением, что просто-напросто некоторые буквы упали и вот появилась случайно этакая словесная комбинация.

Дернув головой, Гаврилов пошагал в сторону этого самого дома, возле которого как раз находилась троллейбусная остановка.

Горькая ирония оправдалась вполне. В первые дни ему показалось: здесь находиться невозможно, он ни физически, ни морально не выдержит тот месяц, что запланировал провести с родителями, в городе, где прожил более тридцати лет.

Погода, несмотря на апрель, стояла вполне ноябрьская – днем не выше +5 градусов, ночью за –5. Батареи чуть теплые и, как рассказала Станиславу Олеговичу мама, всю зиму температура в квартире держалась на уровне 10–15 градусов выше нуля.

Спать приходилось в свитере. Днем Гаврилов держался, только постоянно двигаясь и суетясь – благо хлопот по хозяйству было у него предостаточно, – но стоило ему сесть вечером за компьютер (он привез с собой старенький, 386-й ноутбук, соображавший по-провинциальному медленно), как тут же начинал околевать.

Представляя, как пережили зиму родители, он чувствовал желание пойти на ТЭЦ и поразбивать морды всем подряд, начиная с директора и кончая лентяями-кочегарами. Особенно бесило его, что родители исправно платят за коммунальные услуги, а их подвергают таким вот пыткам… Он слушал осторожные жалобы мамы и вспоминал «Блокадную книгу».

Затем, когда слегка потеплело, начались отключения электроэнергии, о которых даже не предупреждали. Да и что предупреждать? Вскоре стало восприниматься простыми людьми как данность, что с половины девятого утра до половины пятого вечера по будням света нет. Холодильники сделались практически бесполезными, закрывались магазины, почты, сберкассы, стояли лифты, молчали радио и телевизор… Станислав Олегович метался, как тигр в клетке, не имея возможности набрать на ноутбуке – аккумулятор садился за пятнадцать минут – очередную статью.

Мало того, выходя на улицу, он тут же становился объектом яростной агрессии со стороны низового слоя. Ему ежедневно, ежечасно мелко пакостили, а точнее, мстили. За что же? А за всё. За его не вполне «народную» бородку; за холодноватую, но неистребимую вежливость; за трезвость; за плавный негромкий голос; за брюки со стрелками; за галстук на шее; за то, что считает сдачу и не боится потребовать у продавщицы недостающие десять копеек (да и за то, что иногда не считает, – тоже); что на руках у него нет ни мозолей, ни перстней, ни татуировок; за то, что его не так-то просто надуть ни сантехнику, ни электрику, ни кассирше; за то, что не достает послушно пачку сигарет, услышав: «Земеля, покурим!»; что отвечает на вопрос о времени «без четверти», а не «без пятнадцати». Одним словом, за то, что Станислав Олегович не боится показать: он не как общая масса.

Именно в эти тяжелые дни, наблюдая за жителями родного, но чуждого, враждебного города, Гаврилов окончательно убедился, насколько процесс оскотинения бурно прогрессирует именно в провинциальных регионах страны, губя любую искру культуры. И у него даже возникло предчувствие, что передовым людям вскоре предстоит столкнуться с этими хамскими «гроздьями гнева» в открытом конфликте вроде очередной гражданской войны. И потому интеллигенции необходимо сплотиться, скорее собраться в единый кулак. Иначе – передушат поодиночке.

Да, к интеллигенции, особенно либеральной (ее Гаврилов называл не иначе как «либеральствующая»), у него накопилось множество претензий, случалось, он поносил ее последними словами, но все же интеллигенция была своей – думающим, совестливым, культурным сословием, а эти, низовые, – они однозначно являлись чужими, причем чужими в том крайнем значении, что вложено в одноименный (любимый Станиславом Олеговичем) американский философский ужастик. Если не отстоять от их посягательств нашу цивилизацию, «чужие» затопят ее вонючим болотом своих животных инстинктов.

Но параллельно с агрессивностью простого народа Гаврилов видел его полную, безропотную, даже какую-то мазохистскую покорность незавидной судьбе жить ради куска хлеба, без перспективы намазать на него хоть тоненький слой масла. Он посетил несколько таких крепко погрязших в бедности семейств. «Из тех, – как написал один наш известный публицист, – что еще не голодают, но уже потеряли волю для прорыва за пределы скудного прожиточного минимума». В разговорах с ними Станислав Олегович более из научного интереса (он здравомысляще понимал, что его советы не смогут расшевелить таких на реальный поступок) предлагал: «Можно, например, выезжать на заработки, ведь отхожий промысел в России всегда приветствовался. А может, пусть и с потерями, обменять квартиру в другом городе, где ситуация не так безнадежна? Вся Америка кочует из города в город в поисках лучшей работы». «У-у, да куда нам, – однотипно, будь то женщина или мужчина, парень или девушка, вздыхали в ответ. – Тут уж как-нибудь…». «Но как же дети? – не унимался Гаврилов. – Разве не очевидно: у них здесь будущего нет». Мамаши и папаши начинали проявлять признаки агрессивности: «А где оно нынче есть? Хм, о будущем вспомнил!..» – «Я вот устроился, – приводил Станислав Олегович убойный, по его мнению, пример. – Есть работа, квартира чуть не в центре Москвы, социальное положение, есть ясно различимое будущее». – «Н-дак, повезло-о…»

В итоге Гаврилов выбегал из такой квартиры, словно столкнулся с зачумленными.

И каждый день, каждый день в течение месяца ему вспоминались слова из недавно опубликованного романа Владимира Маканина, которые как-то сами собой, с первого прочтения, запомнились наизусть: «Неужели эти же люди когда-то шли и шли, пешие, яростные, неостановимые первооткрыватели на Урал и в Сибирь?.. Этого не может быть. Не верю. Это немыслимо». И вслед за автором (он был убежден, что суждения главного героя книги – несломленного интеллигента – полностью разделяет и автор) Гаврилов как заклинание повторял: «В них уже нет русского… Некрасивый усталый народец…»

Коллеги по университету тоже капитально деградировали за эти годы, деградировали настолько, что с ними Станислав Олегович мог общаться не более десяти-пятнадцати минут. Затем же он чувствовал, что начинает деградировать и сам. Приходилось ссылаться на неотложные дела, через силу тепло прощаться и спешить прочь.

Однажды (не иначе лукавый попутал!) он заглянул в местный Союз писателей. Что тут началось! Как встретили «дорогого гостя из столицы»! Усадили за секретарский стол, налили пол-литровую чашку жидкого чая, бухнули туда пять ложек сахара, даже не поинтересовавшись, пьет Гаврилов чай с сахаром или без (а он пил исключительно без), и несколько часов подряд «тепло беседовали».

Ему сообщили, что за последние три года местным издательством выпущено аж двадцать семь книг авторов города и области, и изъявили готовность все эти двадцать семь книг подарить… Станислав Олегович выбрал пять, среди которых был и издававшийся чуть ли не в каждом регионе России к двухсотлетнему юбилею со дня рождения великого поэта сборник «Венок Пушкину».

«Сигнальный экземпляр! – гордо сообщил писательский секретарь; выхватил книжку из рук гостя, покрутил в своих, словно бы размышляя. – Три штуки всего из типографии привезли. Буквально вчера! Гм… Но так уж и быть, такому почетному гражданину… Берите!» «Благодарю», – вежливо ответил Станислав Олегович, еле сдерживая острое раздражение.

«Ждем от вас рецензий на нашу продукцию, – на прощанье полушутливо заявил секретарь и добавил, погрозив толстым, со складками пальцем: – В центральной прессе!»

Вечером Гаврилов решил ознакомиться с этой самой продукцией. Полистал роман местного классика еще с застойных времен и отбросил: «Матерый графоманищ-ще!» Полистал сборник рассказов писателя-дебютанта и тоже отбросил: «Молодой графоман…»

В конце концов добрался до «Венка», «скромной дани, – как было указано в аннотации, – уважения и благодарности учителю и недостижимому примеру, Александру Сергеевичу Пушкину со Средневолжской земли».

«Н-да», – безрадостно, предчувствуя качество опусов, вздохнул Гаврилов и с трудом погрузился в чтение, твердо решив осилить все сто шестьдесят четыре стихотворения пятидесяти восьми авторов…

Он читал, и родители до поздней ночи слышали из его комнатки сдавленные, болезненные восклицания: «Боже мой, да как же не стыдно?! Как вам не стыдно-то?! Пушкин в гробу извертелся! О боже мой!..»

Не стоит детализировать, с каким тяжелым сердцем Станислав Олегович покидал свою родину. Насколько он был раздосадован, обижен, оскорблен даже. Ведь это как-никак была его колыбель, здесь навсегда оставалась часть его жизни, души, он по-своему любил и город, и людей, его населяющих. Но любил не слепо, любовь не могла победить рассудок, да он бы и не допустил… Впрочем, мрачные чувства, догадался Гаврилов, не смотря ни на что, благотворны – это бесспорная и существенная подзарядка для его борьбы.

Вернувшись в Москву, он первым делом, по горячим следам, написал объемную (на четырнадцать журнальных полос, с подробными комментариями) статью о впечатлениях от своей поездки, о состоянии российской провинции, о деградации тамошней интеллигенции… Вскоре после опубликования на адрес редакции и самого Гаврилова стали поступать возмущенные письма, а то и попросту угрозы и оскорбления, где самыми мягкими выражениями были, к примеру, такие: «откровенный предатель», «бессовестный клеветник», «зажравшийся на московских хлебах доцент-недоучка», «подонок». А от родителей пришла отчаянная телеграмма: «Сынок, что ты наделал! С нами все здороваться перестали».

До слез мучительно было читать эти послания, но Гаврилов не мог поступить иначе – не сказать всей правды. Ведь ради правды он и находился на этой земле.

И в августе 1999 года Станислав Олегович приступил к созданию основного труда своей жизни, в коем решился собрать воедино все наработки, все факты, размышления, идеи по определенной проблеме, по той самой, что беспокоила, не позволяя ни на минуту расслабиться, все три десятилетия его сознательного существования.

Понимая, что работа будет прерываться поденщиной (лекции, статьи, рецензии, семейно-бытовые вопросы, дискуссии в интернете, к коим Гаврилов в последнее время пристрастился), он запланировал окончание книги к 2005 году и даже набросал на титульном листе посвящение: «К столетию Первой русской революции, когда “простой народ” впервые всерьез посягнул на устои Государства Российского».

Да, труд предстоял Станиславу Олеговичу грандиознейший. Уже в предварительном плане он наметил более двадцати глав, каждая из которых должна раскрыть то или иное зверство низового слоя. Особое внимание автор решил обратить на состояние православия, которое именно простой народ из века в век профанировал и дискредитировал, и потому практически каждый священник на Руси – потенциальный мученик (достаточно вспомнить первые страницы «Жития протопопа Аввакума», где сам Аввакум, еще до раскола, описывает измывательства над ним своих прихожан, – а это, если знать историю, не единичный случай, а закономерность). И когда ему, этому простому народу, дали волю – в России, например, после переворота в октябре семнадцатого, – так он и вовсе распоясался и, «опережая темпы», вывел под корень такой институт, как церковь… Сам Станислав Олегович, несмотря на всё желание и многократные попытки, не мог укрепиться в вере (в отличие, скажем, от своего друга и соратника, известного ученого Андрея Зверева, христианина до мозга костей, прямо-таки апостольского темперамента), и за свое внутридушевное неверие Гаврилов тоже решил предъявить гамбургский счет изначально и безвозвратно озверелому низовому слою.

Наметив план труда, он задумался о названии. В голове его, точно в памяти новейшего компьютера, сохранились – и одно за другим, без промедлений, высвечивались – сотни заголовков его статей, эссе и рецензий, даже двадцатистрочных заметочек, но ни одно, естественно, не подходило; это были именно названия для мелких форм, а будущая книга должна стать настолько многогранным и всеобъемлющим трудом, на какой русская философия со времен Николая Бердяева не отваживалась, да и вряд ли, судя по всему, в скором времени отважится…

И немудрено, что подобрать название оказалось мучительно сложно. В конце концов Станислав Олегович просто записал в столбик десяток наиболее подходящих, из которых в будущем, может быть, он что-то выберет.

«Шариковы: 150 миллионов»;

«Швондеры»;

«Жадная гадина» (позаимствовал из статьи своего друга и соратника Зверева);

«Империя мелкой сволочи»…

И закончил столбик самыми звучными, выстраданными, давно приберегаемыми эпитетами: «Скоты» и «Скотьё».

Каждый раз, садясь за работу, он шептал фразу из когда-то где-то услышанной молитвы: «Господи, благодарю тебя, что я не такой, как все!»

Но книга продвигалась медленно, впрочем, как и предполагал Гаврилов. И причина была не только в массе побочных, отвлекающих от главного дел, но и в том, что требовалось собрать, систематизировать огромнейший материал, перелопатить всю русскую (да и мировую) историю, философские трактаты, литературную классику. Спасибо, помогали жена и интернет, а то бы ему пришлось совсем худо…

И тут еще, так пугающе неожиданно, хотя как и положено им происходить, случилась катастрофа мирового масштаба. 11 сентября 2001 года. День, ставший для каждого порядочного человека днем траура и скорби.

Гаврилова до глубины души потрясло унижение Соединенных Штатов Америки – гибели символов ее мощи, энергии, ее величия.

Первым эмоциональным порывом Станислава Олеговича было на все сбережения купить алых роз и отвезти к стенам американского посольства, что так гордо возвышается и радушно золотится на фоне серых зданий и вечно хмурого московского неба и которое в последние годы столько раз подвергалось варварским нападениям озлобленного быдла по любому, самому ничтожному поводу… Но, поразмыслив логически, Гаврилов отказался от цветов – детям необходима была новая зимняя одежда, а покупать несколько розочек показалось глупо. Да к тому же и без него уже вечером всю не защищенную трехметровой оградой из стальных прутьев стену у посольства завалили живыми цветами.

Второй порыв случился на следующий день.

Глубоко задумавшись о трагедии, Станислав Олегович шел читать лекцию, и тут ему прямо в лицо сунули размноженную на ксероксе бумажку с огромными буквами заголовка «Таран – оружие героев!». Машинально он принял листовку, заметил и лицо подавшего, низкорослого худого подростка с россыпью прыщей на лбу и щеках. И, пока соображал, что значит «Таран…», подросток посеменил по улице дальше.

«А-а, так это про это!» – догадался наконец Гаврилов, и его догадка тут же подтвердилась наугад выхваченной строчкой из текста листовки: «Героический подвиг не смирившихся с бандитским диктатом Соединенных ША»… Хрустнув зубами, измяв бумажонку, Станислав Олегович бросился за прыщеватым. «Догнать! Отобрать! Наказать паршивца!» – стучала в мозгу кипящая кровь.

Да, в тот момент он был готов одним ударом размозжить недоумку башку. Мало что всяческие дикари вроде иракцев, египтян, сербов лезут от радости в телекамеры, так еще и у нас, в самом сердце России, прямо на Пресне, средь бела дня!..

«Вот он… – Станислав Олегович уже потянул правую руку за спину, чтоб дать кулаку разгон, и тут увидел еще нескольких с пачками таких же листовок. Но эти были не столь тщедушны, как прыщеватый… Он остановился, решив оценить обстановку. Что делать? Одному с такой сворой не справиться. А если призвать прохожих? Хм, да ведь большинство из них с первого взгляда – чистокровные низовые. Подай голос, обозначься, кто ты, – и тут же набросятся, зарычат, растерзают… Чуть не плача, Гаврилов поплелся к своему Свободному университету.

«Чай? Кофе?» – тихо спросила лаборантка, когда он снимал пальто. «Какой чай?! – нервы лопнули, в голове что-то словно бы взорвалось. – Какой еще чай?! У-ух-х!..» Лаборантка от страха присела на корточки…

Приняв корвалола, Станислав Олегович пошел в аудиторию. Лекцию прочитал так зажигательно, что некоторые студенты ему даже похлопали.

«Сражаться нужно на интеллектуальном уровне!» – принял он в тот момент окончательное решение.

И Гаврилов сражался. За две недели написал более десятка острейших статей об Америке как об общемировом хрустальном ларце с основополагающими ценностями, который 11 сентября грубо, по-звериному беспощадно встряхнули. К тому же он неустанно дискутировал в интернете, и дискутировал настолько яростно, что у своих оппонентов вместо прозвища Шизофреник приобрел новое – Параноик.

«Дорогой, ну что ты себя так изводишь, – успокаивала мужа Елена. – Занимайся книгой, не распыляйся на мелочи…» – «Это мелочи – подлое покушение на очаг нашей, западной цивилизации?!» – «Не мелочь, конечно, не мелочь, – жена гладила его заметно поседевшие пряди, – но ведь твоя книга важнее». Станислав Олегович резким движением сбрасывал тонкую руку профессиональной пианистки со своей головы, но, преодолев раздражение, пытался объяснить, почему сейчас ему не до книги: «Безусловно, Елена, ты в чем-то права. Только… пойми, бывают моменты, события, когда промолчать невозможно, более того – преступно. Всякий публично пишущий, высказывая те или иные мысли, суждения, оценки, представляет и тех людей, кто не пишет, но думает так же. Ты понимаешь, о чем я?» Елена кивала…

По вечерам Станислав Олегович запирался в своем кабинете и слушал виниловые пластинки, что без малого десять лет назад привез из города Беркли, штат Калифорния. Да, десять лет пролетело, десять лет, а пластинки, купленные в музыкальном магазинчике на Телеграф-Авеню, не утратили ни грана качества… И ведь он приобретал их уже не новыми – пластинки (этот вышедший из моды винил) были свалены в кучу в углу магазинчика и стоили сущие центы, – а ведь вот как звучат, лучше любой новенькой с Апрелевского завода «Мелодии»… Умеют в Соединенных Штатах создавать качественный продукт, на века, в прямом смысле слова, а их какие-то дикари… У-у!..

Душа Гаврилова требовала, умоляла начать новый алкогольный эксперимент, и только чудовищным напряжением воли ему удалось со своей душой справиться.

Не стоило терять время, он не имел права на слабость, ведь его ждала работа над основным трудом жизни – «Шариковы: 150 миллионов», или «Империя мелкой сволочи», или «Скотьё»… Бог с ним, с названием, главное – многосторонне и всеобъемлюще раскрыть неистребимую звериную сущность, тот вред, что на протяжении многих и многих веков принес человеческому обществу, духовной и материальной культуре низовой слой.

* * *

Пасмурный, сырой день ранней-ранней весны. По календарю – так и вовсе февраль, но какие бы ни ударили в дальнейшем морозы, все же из воздуха больше не вытравить аромат ожившей природы.

Вот и очередная зима позади. И снова радуются московские воробьи, снова огорожены тротуары вдоль некоторых домов – есть опасность падения сосулек. Снова на газонах вытаивают трупики задавленных кошек и разный мусор, а дворники не торопятся убрать с глаз горожан и гостей столицы всю эту пакость.

Станислав Олегович поморщился, даже кашлянул, освобождая горло от рвотного спазма… Все чаще он ощущает позывы к тошноте и дикое раздражение, и вспоминается, вспоминается тот мартовский вечер девяносто девятого, когда к нему в кабинет явилось чудище, а на экране компьютера почти что само собой выскочило жуткое «KILL»… Неужели повторится приступ? Неужели Станиславу Олеговичу больше не засмеяться беззаботно, открыто, по-настоящему счастливо? Да и когда он в последний раз так смеялся?.. Хм, а зачем? Есть достойный повод, господа?

Нет, до беззаботного смеха еще далеко. Слишком многое отравляет жизнь.

Сегодня на лекции какой-то второкурсник (фамилии студентов Гаврилов давно не запоминал) вдруг решился спровоцировать его на спор. Станислав Олегович несколькими хлесткими фразами поставил нахала на место, хотя сам этот прецедент, голос с места без разрешения, встревание в речь лектора, наталкивает на тревожные мысли… Он отпечатал в памяти лицо наглеца – надо будет устроить ему веселый экзамен.

Ладно, хватит забивать голову пустяками, надо думать о книге. Проблем предостаточно. Например, стоит ли писать о спортсменах? Не о спорте как таковом, а именно о спортсменах.

С юности у Гаврилова вызывали острое неприятие интервью, что брали у победителей и призеров. Особенно бесили лыжники – запыхавшиеся, очумелые, да и без того наверняка не способные связно выражать свои примитивные мысли, они, закончив гонку, лишь хихикали и повторяли: «Я счастлив! Опустошение… Я так счастлив!.. Ничего не понимаю». А когда журналист просил их поведать о своих впечатлениях от гонки, начинали махать руками и переходили совсем уж на сплошные междометия: «Ну, после первого круга, это, думаю, того… Думаю, нет, не пробьюсь. А потом так потихоньку, ну, стал набавлять».

Как вывел Станислав Олегович из своих многолетних наблюдений, среди профессиональных спортсменов людей, обладающих хотя бы мало-мальским интеллектом, – считаные единицы. В основном же какие-то полуроботы, даже при беглом визуальном знакомстве, – пользуясь психиатрической терминологией, дебилы… И вот стоит ли поднять эту тему, задать вопрос во всеуслышанье: кто представляет нашу страну на международной спортивной арене? Не стыдно ли?

Другая существенная проблема такая.

Бесспорно, облик Москвы меняется к лучшему, поднимаются, прямо на глазах вырастают новые, по-западному спроектированные здания, реставрируются памятники архитектуры. Но ведь горожанам эти процессы доставляют существенные неудобства. Мало того что шум, треск отбойных молотков, опасно пятящиеся грузовики, так ведь еще строители шныряют по тротуарам в своих сальных спецовках, матерятся, пугают благопристойных прохожих грязными, небритыми, извините за выражение, рожами.

Может, стоит выпускать их по ночам, предварительно заключив территорию стройки в шумонепроницаемую полусферу? Конечно, затраты, зато насколько удобно и цивилизованно!

Погруженный в раздумья, Гаврилов чуть не прошел мимо детского сада. Обычно дочку забирает жена, но сегодня вот попросила его – сама выполняет срочный заказ, проверяет нотную верстку… Плюс к тому, что она замечательный музыковед и талантливая пианистка, так еще и, оказалось, незаменимый нотный корректор – представительница вымирающей профессии.

Зарабатывает Станислав Олегович достаточно для нужд семьи, Елена может вполне заниматься домашними делами, но он понимает, что деятельная, общественно востребованная женщина дольше остается молодой, не теряет свой интеллектуальный потенциал.

– Женя… Женечка! – позвал Гаврилов, заглядывая в группу.

– Папу-унь! – дочка вскочила с коврика, бросилась к нему. – Пап! – ткнулась в колени и вдруг зарыдала.

Станислав Олегович опустился к ней:

– Что случилось, милая? Отчего плачешь? Ну, Женечка…

– Меня… меня Даша… обидела!

Дочка и раньше уже жаловалась на эту Дашу и синяки даже показывала. Пора было, наконец, расставить точки над i.

– Гм… – Гаврилов попытался припомнить, как зовут воспитательницу, чтоб подозвать ее и поговорить, но та уже сама шла к нему.

«Тоже из этих, – отметил Станислав Олегович, оглядывая крестьянского типа лицо воспитательницы, мясистую фигуру, созданную исключительно для физического труда. – И чему такая клуня может научить, какими воспитать детишек?»

– Здравствуйте! – женщина то ли с виноватцей, то ли просто устало потянула уголки губ кверху.

– Добрый вечер, – кивнул Станислав Олегович и погладил дочку по голове. – Вот, опять про какую-то Дашу. Что у них за война?

– Та-а, – воспитательница отмахнулась, – всё куклу поделить не могут. До драки доходит.

– Надо бы как-то урегулировать. Если кукла яблоком раздора служит, может быть, стоит ее убрать?

Воспитательница опять, механически и привычно, махнула рукой:

– Да они другое найдут. Возраст такой – утверждение личности.

Кажется, она намеренно выводила Гаврилова из себя. Стоит, отмахивается, будто ей глупости говорят, еще и про личность что-то вякать пытается… Он, с трудом, правда, все же сдержался, не стал высказывать ей то, что вполне бы мог, имел право ежемесячно выплачивающего за мучения дочери в этом заведении полторы сотни. Да, он сдержался повел всхлипывающую Женечку к ее тумбочке.

– Я вот что хотела-то, – спохватилась, направилась за ними мясистая. – Тут фотограф хотел прийти, сфотографировать. Но надо набрать хотя бы десять согласных.

– В смысле?

– Ну, заплатить согласных за снимки.

– А по какой цене?

– Ну, он обычно по тридцать пять берет за большую.

– А фотографии посмотреть можно?

Воспитательница усмехнулась, даже как-то презрительно хмыкнула:

– Я ж говорю, он только собирается. И надо десять согласных хотя бы.

– Я имею в виду, – стал терять самообладание Станислав Олегович, – образцы. Может, он на мыльницу снимает, с красными глазами…

– Да не-ет, – перебила, махнула жирной рукой воспитательница, – у него хорошо всё обычно выходит.

– Видите ли, – в свою очередь перебил Гаврилов, – в цивилизованном мире принято сперва показать образец своего ремесла, а затем предлагать приобрести. Я не настолько глуп, чтоб бросать деньги неизвестно куда. Извините.

И, больше не замечая настырную, вне всяких сомнений, имеющую свою долю с фотографий тетку, он стал одевать Женечку.

Тянуло в уют квартиры, но у Гаврилова имелось еще одно дело – отправить статью в смоленский общественно-политический журнал, с которым он недавно начал сотрудничать.

Конечно, по электронной почте удобней, но опять же косность нашей провинции – интернет для нее до сих пор как для дикаря будильник. И тем не менее попадаются там еще хоть и отсталые, зато бескорыстно преданные идеям Гаврилова люди. И они давно и с нетерпением ждали статью.

Сегодняшнее утро Станислав Олегович посвятил ее доработке, чуть на лекцию не опоздал; отправить не успевал и подавно. Придется сейчас.

Предчувствуя очередь, он купил дочке рожок мороженого, объяснил:

– Сейчас письмо хорошим дядям пошлем в город Смоленск. Потерпишь?

– Ага, – с готовностью закивала она, – потерплю!

На удивление, у окошка приема ценной корреспонденции не было ни души. Лишь за перегородкой полнотелая жидковолосая женщина хлопала молотком-печатью по конвертам.

«Опять тот же тип», – сравнил ее с воспитательницей Гаврилов и, открыв дипломат, достал бумаги.

– Можно отправить заказное письмо?

Женщина перестала хлопать, выпрямилась, с неприязнью глянула на посетителя.

– Нет, не можно.

– А почему, извините, нет? – Станислав Олегович тут же почувствовал знакомую горечь острого раздражения.

– До пяти часов заказное.

– Но почта, если не ошибаюсь, работает до двадцати ноль-ноль…

– И чего? Заказное до пяти принимаем. Вон объявленье висит. Читайте. – И снова хлопки молотка-печати по бедным конвертам.

Гаврилов нашел висящий на ажурной решетке, что разделяет помещение на зал для клиентов и отсек для персонала, лист из школьной тетради. Корявым, торопливым почерком на листе сообщение:

«Внимание! С целью ускоренной обработки и прохождения письменной корреспонденции, администрация Межрайонного почтампта “Москва-3” просит Вас обеспечить ее сдачу на кассу отделения почтовой связи до 17 часов ежедневно.

Администрация Межрайонного почтампта «Москва – 3».

– Нонсенс какой-то, – опешил Станислав Олегович и опять сунулся к окошку. – Послушайте, я весь день был на работе, мне срочно нужно отправить, – он подчеркнул, – срочно отправить важные бумаги. И что прикажете делать теперь?

– Приходите утром, мы работаем с восьми.

– Но мне нужно сегодня!

– Вы чего? – Жидковолосая остановила процесс избиения конвертов и уставилась на Гаврилова, как на идиота. – Я ж русским языком говорю: заказное принимаем до пяти.

– А кто, простите, установил такие порядки?

– Читайте объявленье, там все сказано…

Раздражение Станислава Олеговича стремительно перерастало в бешенство. Но он еще держал себя в руках, он подчеркнуто корректно стал разъяснять этой жидковолосой тумбе с молотком-печатью в руке:

– Понимаете, я хочу отправить письмо. Заказное письмо с уведомлением. Я готов заплатить вам свои честно заработанные деньги. Почта работает до двадцати часов. Я целый день был на работе…

– А заказное мы принимаем до пяти, – в который раз непрошибаемо тупое в ответ.

Нет, Станислав Олегович не стал устраивать скандал. Не потребовал книгу жалоб, начальника отделения связи, адрес вышестоящих инстанций. Он не стал добиваться справедливости в лобовую. Во-первых, с ним была дочка Женечка, четырехлетнее чистое созданьице; а во-вторых, он предвидел, что если даже добьется сейчас приемки письма, то эта фурия стопроцентно не отправит его, а просто-напросто изорвет и бросит в корзину. В-третьих же, и это самое главное, злость Гаврилова, сфокусированная поначалу лишь на обидчице, быстро разрослась до злости на всех представителей подлого звания, окопавшихся на непыльных, почти командных должностях.

Захватили, присосались и вот изгаляются…

«Сражаться нужно на интеллектуальном уровне!» – вспомнил Станислав Олегович, сунул бумаги в дипломат, легонько дернул дочку за руку:

– Пойдем, Женечка!

И, когда уже были в дверях, она, эта малютка, невинность, обернулась и крикнула:

– Плохая ты, тетя! Очень нехорошая, некрасивая!

«Тетя» наверняка (а жалко!) не расслышала, увлеченная хлопаньем молотком-печатью по конвертам…

Общий семейный ужин за большим столом в зале – лучшее (не считая, естественно, минут вдохновенной работы над книгой) время в теперешней жизни Станислава Олеговича Гаврилова.

Мягкая, спелая, но и удивительно крепкая при своей тонкой фигуре Елена; потешная Женечка, взахлеб рассказывающая о минувшем дне, о новых впечатлениях и открытиях; серьезный, погруженный в себя, и неизменно вежливый, такой похожий на отца сын Александр.

Приятно отличаясь от большинства москвичек, Елена не любит прибегать к помощи полуфабрикатов, а сама крутит фарш, заводит тесто на пироги, лепит пельмени, жарит чебуреки. И как всё у нее получается вкусно, красиво, в меру калорийно! Каждый прием пищи становится не то что праздником, а словно бы ритуалом. Особенно ужин.

Станислав Олегович готов сидеть за столом часами, не спеша разговаривать, любоваться женой и детьми, с удовольствием принимать на свою тарелку добавки еще и еще. Но, но обязанность работать, донести до людей важнейшее никогда не оставляла его, не давала покоя, точно бы кто-то внутри Гаврилова безустанно твердил: «Иди к компьютеру. Пиши! Пиши!»

Мысли крутились всё вокруг книги, основного труда… Что такое статьи в газетах, журналах? Даже самая острая, вызвавшая широкий резонанс в обществе статья Гаврилова «Пробуждение интеллигенции» забылась большинством читателей через несколько месяцев, и будущий исследователь наверняка собьется с ног, разыскивая ту областную ежедневку, где она впервые (с большими, правда, купюрами) была опубликована.

А книга… О, книга! Книга живет века, книга, – образно выражаясь, – собранная в один сосуд живительная влага, а статьи в периодике – лишь разбросанные там и сям капельки.

Станислав Олегович был не совсем согласен с известными строками Марины Цветаевой:

Глотатели пустот,

Читатели газет!

Хвататели минут,

Читатели газет! —

и все же считал, что читать газеты, журналы – занятие менее полезное, нежели книги; писать же для газет – лить воду в песок. Вряд ли на песке вырастет нечто путное.

– Спасибо, любимая, – поднялся он из-за стола. – Все было прекрасно. Жаль, но надо идти.

– Работать, дорогой? – уточнила Елена.

– Да.

Он любил жену и за эти уточнения, конечно, слегка наигранные, в которых явно слышались подстегивание действовать дальше, поддержка. То есть Елена давала понять, что ей не все равно, зачем он уединяется в своем кабинете, она отпускает мужа от себя и детей именно работать. Писать.

Мебели в кабинете немного – письменный стол, столик для компьютера, два стула с подлокотниками, короткая и специально неудобная, чтоб не залеживаться, кушетка и еще – во всю стену, от пола до потолка – стеллаж с книгами… Вообще, книги в квартире Гавриловых были повсюду, даже в детской два шкафа, а на антресолях, в темнушке громоздились кипы старой периодики.

Перед началом работы над основным трудом своей жизни он постарался собрать на стеллаже именно те книги, что были необходимы для дела; Станислав Олегович черпал из них факты, цифры, заряжался праведным гневом и вдохновением скорее донести до читателя свое произведение… Правда, в последнее время нашелся и новый источник зарядки – интернет.

С год назад Гаврилов создал свой сайт, нечто вроде журнала, под названием Интеллект-жажда. Примерно раз в неделю он вывешивает новую статью – размышление по какому-либо конкретному событию политической, общественной, литературной или культурной жизни, а бывает, и просто рассуждения на отвлеченные, чисто умозрительно-философские темы.

Пользователи знакомились со статьей, а затем в «Форуме» начиналось ее обсуждение, нередко переходящее в бурный спор, не стихающий порой по несколько месяцев… Станислава Олеговича радовали и заводили эти споры, без их чтения он не представлял себе полноценного вечера.

Вот и сегодня, включив компьютер, он набрал самолично придуманный адрес «www.intel-zazda.ru» и уже через пару минут погрузился в знакомство с отзывами на свою новую статью о том, что по-настоящему интеллигентным, то есть думающим, ответственным людям не страшны никакие катастрофы, им не грозят ни духовный кризис, ни «губительный надлом» (выражение, позаимствованное у одного из участников прошлого спора по поводу лишения нашей лыжницы золотой олимпийской медали).

Первые отзывы были довольно хамскими по отношению к автору: оппоненты даже не дискутировали, а явно глумились, издевались, смеялись над гавриловской позицией… Не выдержав, он вторгся в «Форум», стал посылать туда слово за словом, точно пускал горячие пули в засевших с той стороны экрана врагов: «Почитал я ваше собачье гавканье, шелупонь, о моей-де “параноидальной” самодостаточности. Хватит, высказались, погавкали. А теперь слушай сюда, ублюдки! – Гаврилов частенько начинал свои статьи этой вот фразой, не уточняя, кого имеет в виду под “ублюдками”; впрочем, подобный зачин нравился и союзникам, и противникам – оживлял, обострял внимание. – Со мной, ублюдыши, не может случиться ни духовного кризиса, ни вашего любимого “губительного надлома” (экая пошлость!) по определению. Все эти процессы характерны главным образом для низового, массового сознания. Это там, где “духовную жизнь” подменяют обычаи и стереотипы, то и дело случаются катастрофы и смуты, неожиданный и потому страшный крах всех привычных устоев. А интеллигентные люди, подобные мне, даже перестроечной эйфорией не очень-то заражались. Мы были уверены: российское население в подавляющем своем большинстве никогда “радикально духовно” не “обновится” ни при каких, даже самых благополучных условиях. Этого не произойдет, потому что произойти не может в принципе. А “радикально духовно обновляться” самим мне и немногим мне подобным как-то и нужды не было».

Гаврилов шелестел клавишами в давно не испытываемом упоении и очнулся, лишь когда увидел, что набрано целых пять страниц. Тряхнул головой и отвалился на спинку стула.

– Хватит мелочей! – приказал себе. – Пора за главное дело.

Заварил кофе покрепче (кофеварка стояла здесь же, в кабинете, на краю письменного стола) и с чашечкой пересел на кушетку… Отключиться от только что посланного в «Форум» не получалось; чтобы настроиться на труд, имелся еще один верный способ – прочтение страницы-другой из нужного произведения. Особенно подходила для этого русская литература начала прошлого века – тех времен, когда в воздухе уже пахло скорым приходом «мужика с обагренной кровью дубиной».

Гаврилов забегал взглядом по корешкам книг.

Что же?.. Бунин «Окаянные дни», рассказы и очерки Шишкова, томик Венедикта Ерофеева, Астафьев, Маканин, Горький… (Надо бы расставить наконец авторов в хронологическом порядке!) Юрий Давыдов, «Тьма в конце туннеля» Юрия Нагибина, Михаил Булгаков, Шукшин (его чудики – наглядный пример убогости попыток проникновения низового слоя в сферу деятельности интеллигенции). Так, еще… Повести Чехова, среди которых хрестоматийнейшая – «Мужики»; Чапыгин, Замятин, Вольнов, враждебный, но полезный Савинков… Внежанровые, зато классические Василий Васильевич Розанов и Василий Витальевич Шульгин… А, вот, Пришвин! Пришвин сейчас как нельзя кстати.

Станислав Олегович вскочил, чуть не расплескав кофе, снял тощую книжечку со стеллажа, снова уселся.

Книжечка раскрылась сама собой, стоило только качнуть ее на ладони в левую сторону; да, послушно раскрылась там, где нужно. На испещренных пометами страницах, потемневших, зачитанных… И Гаврилов тут же, забыв прикладываться к чашке с душистым кофе сорта «арабика», забыв о нераскуренной сигарете, прилип к строчкам, читал, читал, будто пил родниковую воду в знойный июльский полдень: «Еще при жизни старика пошли несогласия между братьями из-за баб. “Напрасно старик большой дом выстроил, – говорили дальновидные люди, – не жить им вместе”.

Помер старик. Словно предчувствуя беду, сильно убивалась старуха. Где уж ей теперь справиться, удержать вместе такую семью! Одна надежда осталась теперь на Гаврилу, – Станислава Олеговича вдруг покоробило от этого столь близкого ему имени, – к которому переходила отцовская власть, и на большуху Степаниду.

Братья кое-как держались, но женки так и шипели: “Кончился лиходей наш, комом ему земля, не работал, а только распоряжался хозяйскими деньгами. Теперь хоть свет увидим. Вот когда бы только эта змея кончилась”. Но старуха отлично понимала, что ей не справиться с ними, и передала хозяйство Степаниде».

«Так-так, – Станислав Олегович потер руки, пробегая взглядом несколько малоинтересных абзацев. – Так, вот!»

«Тут уж все подумали: “Не жить вместе”.

Пришли домой, сели паужинать молча. Словно гроза собиралась. Протянул было Мишутка большухин ложку к ухе, а меньшуха как его по руке ударит! Всех так и взорвало. Стали ругаться, кричать, собрались в кучу, не расходятся. У кого в руках кочерга, у кого скалка, у кого нож.

– Начинай!

– Нет, ты начинай!

– Ну, тронь!

– Тронь ты!»

«Семе-ейка, – как всегда на этом месте, подумалось Гаврилову. – А нам патриотисты всё преподносят: патриархальные устои, домострой, порядок. Вот он, ваш домострой…»

«Бывало и так, что схватят двое-трое одного и тянут в разные стороны. Раз люльку с ребенком в окно вышвырнули, так что ребенок на всю жизнь остался с кривым ртом. И много было всякого греха.

Наконец решили делиться.

Разделили соленое лосиное мясо, рассыпали рожь, развесили муку, поделили скот, сено, солому, горшки – всё разделили. Неразделенным остался только дом…»

– Стас, ты слышишь? Можно войти? – вернул его в сегодняшнюю реальность голос жены. – Ста-ас…

– Конечно, конечно, Лена! – Гаврилов положил книжку на стол, потер глаза. – Зачитался Пришвиным.

– Пришвиным?!

– Да, именно! Это для большинства он автор сказок про зайчиков, белочек, а на самом деле у него такое есть!.. Ну, вот послушай. – Станислав Олегович снова схватился за книжку, собираясь зачитать жене кусок посочнее.

– Стас, прости, у меня проблема.

– А? – Он моментом остыл, потускнел, предчувствуя бытовуху. – Какая?

– Плита опять отказала.

Станислава Олеговича захлестнула волна досады, и захотелось вскричать: «Ну и что?! Я-то что сделать могу? Я не мастер по плитам! Завтра вызовем, пусть чинят!» Но он, конечно, сдержался, да и жена вовремя объяснила причину, по которой так экстренно его побеспокоила:

– Все ничего бы, на завтрак есть что покушать, только я тесто поставила, собиралась сейчас пироги с джемом испечь, дети их обожают… А перекиснет – хоть выбрасывай. – И нашла выход: – Может, Стас, соседа попросим? Он ведь электрик…

Дело в том, что плита ломалась не первый раз. С полгода уже преследует эта периодическая неприятность. И не просто… как их? – ну, в народе их «блинами» называют – перегорали, а что-то в самой проводке или в реле.

После жэковского мастера плита проработала недели две и снова отключилась. Елена, встретив на лестничной площадке соседа-электрика, попросила его посмотреть. (Самого Гаврилова тогда дома не было, и он, узнав, естественно, отругал жену, разъяснил, какой опасности она подвергла себя и детей, впустив домой малознакомого, да к тому же такого – из низового слоя, явного алкоголика.) Так или иначе, сосед плиту починил и вот месяцев пять не знали хлопот…

Понимая, что Елена, как большинство уверенных в своей правоте – не глобальной правоте, а мелкой, сиюминутной и потому на первый взгляд первостепенной, – не отступит, а спор может привести лишь к охлаждению их супружеской дружбы, Гаврилов направился в прихожую, для вида сопротивляясь:

– Ничего это не даст… Снова на месяц-другой… Какой он работничек… Вчера вечером, через стену слышал, у них опять пьянка-гулянка была. Песни горланили, ржали, не давали сосредоточиться… Вообще, пора новую плиту покупать…

Беспристрастно осмотрел себя в зеркале. Вид приличный, бородка со времени утренней подбривки еще сохранила цивилизованный вид, волосы гладко уложены, одет тоже на зависть любому – новенький блестящий тренировочный костюм Reebok, на ногах шлепанцы с белым мазочком – знаком фирмы Nike.

– Ты, пожалуйста, сама поговори, – полувелел, полупопросил жену, – а я рядом… Ты же знаешь, не могу я общаться с такими…

Еще бы, Елена лучше всех в мире знала его позицию и откровенно была рада хотя бы тому, что Станислав Олегович решился сопроводить ее до соседской двери…

Открыла, видимо, супруга электрика. В застегнутом на одну пуговицу вылинявшем халате (рыхлая, желтая грудь, заплывшие жиром ноги – на всеобщее обозрение), волосы, седоватые и сухие, растрепаны; и дверь распахнула широко, морщинистое лицо искажено улыбкой. Но увидела соседей, ойкнула и толкнула дверь на них. Исчезла, как привидение.

Станислав Олегович, подавив приступ тошноты, тем более острый, что из квартиры несло чем-то протухшим, с трудом заставил себя не убежать домой. Укоризненно взглянул на Елену, она в ответ, виновато и умоляюще, на него…

Дверь распахнулась вновь. Супруга электрика была уже более-менее в человеческом виде – по крайней мере халат застегнула.

– Извиняюсь, что я так… Здравствуйте! – затараторила. – А я думала, это мой. Уж так, по-семейному… Еще раз пардону!

– Мы, собственно, гм, – перебил Гаврилов, – к вашему мужу. Так его нет?

– Должен вот с минуты быть на минуту. Он вообще-то аккуратно приходит.

– Тогда простите за беспокойство. – И Станислав Олегович развернулся к приоткрытой двери своей уютной квартиры.

– А что случилось-то? – вдогон голос супруги электрика. – Может, передать чего?

– Да нет, спасибо, – бросил Гаврилов через плечо.

И тут жалобно встряла Елена:

– У нас, понимаете, плита опять отказала. Ваш муж ее как-то ремонтировал, может, как придет – посмотрит. А? Мы рассчитаемся…

«И речь до чего изменилась! – поморщился Станислав Олегович. – Да, приучены мы под этих мимикрировать. И не отличишь».

– А, ну это! – перекрыл его мысли почти вскрик соседки, беззастенчиво жадный (калым почуяла!). – Я уж думала… Ясно, скажу. Чего же…

– Спасибо! – заунижалась дальше Елена. – Так мы ждем?

– Аха, я сразу пошлю, как явится.

– Спасибо вам, спасибо огромное!..

У порога Гаврилов пропустил жену вперед, вошел сам, захлопнул обтянутую коричневым дерматином с обеих сторон тяжелую дверь. Елена, чувствуя, что муж на взводе, юркнула к детям.

Он постоял в прихожей, отдышался, огляделся. Вроде все как обычно. Порядок, чистота, в воздухе – легкий аромат освежителя. Доносятся радостные голоса играющих сына и дочери. Но спокойствия нет, пальцы подрагивают, в горле застрял горький шершавый комок… Чтобы успокоиться, Гаврилов еле слышно прошептал свои любимые стихотворные строчки нелюбимого в целом поэта:

Вот придет водопроводчик

И испортит унитаз,

Газовщик испортит газ,

Электричество – электрик.

И действительно, он почувствовал себя лучше, когда представил этих мультипликационных водопроводчика, газовщика, электрика. Взял и в своем воображении перелопал их, как мыльные пузырьки… Нет и нет, и хорошо.

Выпил на кухне холодной кипяченой воды… Писать расхотелось, рабочее настроение было все-таки серьезно испорчено… Он включил все три «блина» на плите, но лампочки-индикаторы не загорелись. Пошевелил осторожно громоздкую розетку – лампочки так же безжизненны… Подождал, потрогал «блины». Холодные, никакой надежды. Выключил.

Казалось, барабанные перепонки лопнули, болезненно хрустнув, от звонка в дверь. И Гаврилов не слышал, как прошагал по паркету в прихожую, как отщелкнул «собачку» замка, как скрипнули дверные шарниры.

На пороге стоял электрик и держал отвертку, как нож.

Комплекс стандартов

В кармане оставалось сто пятьдесят рублей. В конверте из-под приглашения на премию «Русский Букер» – хранящемся в ящике стола семейном бюджете – последняя тысяча. Имелась у меня, правда, заначка, три тысячи, но что это? – пшик, пару раз в магазин сходить… А до зарплаты – двадцатка – больше недели, до ближайшего гонорарца – тысяч семь – почти месяц.

Катило, катило несколько лет, и вот – новая черная полоса. И она тем более черна, что за эти несколько лет привыкли жить не экономя на всем, не ужимаясь. Нормально жили, на море летом ездили, в Париже побывали. Расслабились, расплылись, а теперь приходится ужиматься. Не с хлеба, конечно, на воду, но без изысков. Клубника на столе зимой по первому желанию не появляется.

А так казалось всё надежно и крепко. Однажды написал беспросветную повесть о семье, которая вынужденно переезжает из города в деревню и там гибнет… Такая фабула у меня была и в двух-трех предыдущих вещах, но эта повесть, опубликованная не в самом заметном журнале, вдруг вызвала у московских интеллигентов бурную реакцию, появились рецензии, статьи, возникли дискуссии, выдвижения на премии… Одно из крупнейших издательств заключило со мной договор, издало повесть книгой. Аккуратная такая книга получилась – не тонкая и не толстая – триста с небольшим страниц крупным шрифтом.

Первый тираж, три тысячи экземпляров, разошелся довольно быстро. Выпустили второй. Заключили договоры еще на несколько книг. Издали одну за другой… Редактор, которая в издательстве меня вела – есть даже такая должность «ведущий редактор», – однажды твердо сказала: «Я буду издавать все, что вы напишете».

Новое писалось, правда, туго – ежегодно выдавать новинку не получалось. Но, чтобы читатель меня не забывал, выпускали переиздания, меняли местами рассказы в сборниках; я доработал кое-что, лежавшее в архиве, растянул один куцый текст до объема, пригодного для отдельной книги…

Конечно, было тревожно. Тревожно всегда: в любой момент у любого пишущего может оборваться та ниточка, на которой висит самое главное – способность писать, и всё. Как говорили раньше: «Муза меня не посещает». Можно сидеть сутками за столом и понимать: пустота. Но тут тревога была конкретная: книги продавались плохо, критики писали, что планку той своей повести я не преодолел… Хреновато, когда у писателя есть визитная карточка. Тем более если она уже потасканная, несвежая. Бывает, автора и в восемьдесят лет воспринимают по книге, которую он написал лет в двадцать пять. А следующие сорок – довесок к той давней…

Крайняя («последняя» говорить не принято) книга вышла тиражом полторы тысячи экземпляров, а потом моя ведущий редактор прислала мне «на мыло» такое письмо: «В дальнейшем предлагаю работать не по факту сдачи текстов (что вы написали, то мы и издаем), а при консультировании на стадии создания. Для успеха важно, чтобы вы советовались со мной в процессе работы. Да, это в какой-то мере ограничение вашего вдохновения и метода, но иначе я не вижу никакой перспективы. В первую очередь интересует роман».

Я в порыве возмущения ответил резкостью – типа, что не понимаю формулировки «консультирование на стадии создания», напомнил, что процесс написания произведения – это интимный, сакральный процесс, и тому подобное. Ответа не получил.

Эта переписка случилась с полгода назад. Роман, как назло, не писался, писались рассказы и повестушки объемом не больше двух авторских листов, а под роман подходит текст листов минимум восемь… А главное – я не знал, о чем писать. То есть наметок было достаточно – жизнь каждый день дает пищу, – но наметки – одно, а сюжет, хоть какой-нибудь, – другое… Да и не в сюжете дело.

Много лет я писал о том, что критики характеризуют как «свинцовые мерзости жизни»; главные герои большинства вещей напоминали меня самого. Но теперь, после периода относительного благополучия, нескольких премий, одна из которых оказалась достаточно денежной, входить в прежнюю реку было как-то стыдно, что ли. Вот, скажут, как сыр катается, а пишет про впроголодь и прочие мраки. Лицемер!.. И, главное, я сам себе говорил подобное, как только задумывался о новой большой вещи, где, естественно, должны были фигурировать униженные и оскорбленные. И вспоминалось где-то вычитанное: после премьеры «На дне», двух часов созерцания людских страданий, Максим Горький говорит друзьям и почитателям: «А теперь едем жрать к Тестову!»

Можно было попробовать написать большую вещь не про униженных, но я боялся. Одно дело – рассказ, а другое – триста страниц связного текста… Где найти хоть какой-то конфликт? Где набрать деталей?

В сорок с хвостом лет я понял, что, по существу, ничего про реальную сегодняшнюю жизнь не знаю. Пока, попав в струю, занимался несколько лет выпуском своих прежних вещей, потребности обращать внимание на то, что происходит вокруг, не возникало. И теперь, оказавшись со ста пятьюдесятью рублями в кармане, с очень невеселой перспективой на ближайшие недели, я лишь растерянно озирался вокруг, пытаясь понять, как быть и что делать.

Это, конечно, будет воспринято как литературный прием из разряда беспомощных… Что ж, воспринимайте, но так и случилось: в момент моих самых грустных раздумий о том, что пора бы начать поиск некой денежной работы, пришло письмо… Раздумия были тем более грустные, что над ними нависал черный жирный вопрос: куда возьмут сорокалетнего человека с дипломом, где в графе «Специальность» написано «Литературное творчество», и с трудовой книжкой, в которой записано, что я работаю почти пятнадцать лет в специфическом еженедельнике, где изучаются проблемы современной литературы; а интересуется этими проблемами куда меньше людей, чем проблемами транзита сжиженного газа?.. Английского языка я не знаю, креативностью не отличаюсь, в экономике, политике, автомобилях, дизайне не разбираюсь…

И тут «на мыло» капнуло послание.

Поначалу я решил, что это спам, и чуть не отправил его в корзину, но вчитался, и черный жирный вопрос в мозгу стал бледнеть. Послание было следующее.

«Уважаемый Роман Валерьевич,

настоящим письмом мы хотим засвидетельствовать Вам свое почтение и просим рассмотреть предложение о возмездном сотрудничестве в рамках входящего в состав нашей Компании центра просвещения, который в настоящее время ведет работу по созданию всеобъединяющих гуманитарных стандартов.

Мы выбрали Вас как одного из наиболее авторитетных представителей интеллектуального сообщества, человека, который искренне переживает за лучшее изменение окружающего нас мира. И полагаем, что Вам будет интересно принять участие в работе коллектива, который в настоящее время ведет работу в данном направлении.

В рамках данного предложения мы хотели бы просить Вас принять приглашение о встрече с главой нашего общества, которая пройдет по предварительной договоренности.

Подробнее о нашей деятельности Вы можете узнать из презентации, приложенной к данному письму». Дальше – контактные телефоны, адрес… Москва-Сити, башня «Москва»…

Меня, конечно, зацепило слово «возмездное»… Если «безвозмездно» – это бесплатно, то, значит, «возмездно» – за деньги… Неплохо.

Сходил к мусоропроводу, покурил, а потом стал изучать «презентацию».

Несколько отсканированных страниц какой-то брошюры напомнили сектантский журнал вроде «Сторожевой Башни» – тоже улыбающиеся лица благообразных людей, некие схемы, стрелочки, следование которым дарует благодать… Вчитываться я не стал, выхватил взглядом несколько фраз. «Необходимые условия успешного развития», «комплекс личностных и деловых стандартов», «улучшение человека», «единая платформа универсальных подходов и методов», «понятные регуляторы», «преодоление разного понимания объединяющих ценностей»…

В общем, некая компания, как я понял, хочет создать некий кодекс жизни людей – личной и общественной, – набор правил. Что ж, можно поучаствовать, тем более если это оплачивается… Глянув в Интернет, узнал: глава компании, Игорь Алексеевич Беляев, входит в список русского «Форбс». Не должен скупиться. И я написал ответ: «Готов к встрече». Подробнее с «презентацией» решил ознакомиться позже.

Через несколько минут пришло сообщение, что встреча состоится через три дня там-то и тогда-то. Пропуск будет заказан…

За эти три дня конвертик с бюджетом опустел окончательно, заначка сократилась до тысячи. В карманах у меня была горстка мелочи, пачка сигарет и проездной на метро с десятком поездок… Жена впервые за долгое время спросила: «А как у нас с деньгами?» И я бодро ответил: «На подходе». Но призрак хлеба и воды становился всё более ощутимым. Бродил где-то поблизости, постукивая сухими костями.

Думать я ни о чем не мог, писать – тем более. На работе тупо сидел за столом, делая вид, что вычитываю верстки; в соседнем кабинете директор с главным редактором пытались найти возможность погашения долга за аренду помещения… То и дело я открывал хранящуюся в моем мобильнике эсэмэску. «Роман Валерьевич, вас ждет кредит 400 000 рублей под 17 % годовых. Ждем вас! Не забудьте паспорт». И так тянуло поехать в банк и взять эти четыреста тысяч… Дома я поскорее ложился в кровать, отворачивался к стене, и, когда жена удивленно спрашивала: «Ты уже спишь?» – я сонно мычал…

Выехал на встречу за полтора часа до назначенного времени… В Москве-Сити я до этого не бывал – торчащее скопище небоскребов пугало, а не притягивало… Вообще, признаюсь, я побаиваюсь Москвы, особенно новых для себя мест: кажется, свернешь с привычного маршрута, перейдешь не на свою ветку метро – и что-нибудь случится страшное. А то и вовсе исчезнешь.

Несколько раз у меня случались приступы паники, когда я терялся в лабиринте выходов на станции «Китай-город», плутал в паутине переулков между Маросейкой и Солянкой, метался в полутьме пустой и тихой «Арбатской» Филевской линии…

Сегодня геморрои начались еще в метро. И опять на Филевской. Мне с этой линией особенно не везет – какая-то она непостоянная, неустойчивая, как русло реки в пустыне. К тому же у нее появился отросток.

Без осложнений я добрался до «Киевской»-кольцевой, перешел на «Киевскую»-филевскую. Увидел стоящий поезд и прыгнул в него. Поехали.

– «Студенческая», – объявил из динамиков автоматический голос; я не обратил на это внимания, обдумывая свое поведение на встрече, – нужно было сразу показать, что я не лох какой-нибудь.

– «Кутузовская», – еще через некоторое время сообщил голос, и я забеспокоился.

– А когда «Выставочная»? – спросил соседей.

– Хо-о! – развеселился неинтеллигентный мужчина справа от меня. – Эт ты промахнул. Выскакивай и обратно ехай. На «Киевской» узнаешь.

Я выскочил, сел в обратный поезд. Там уж тщательно изучил путь до нужной мне станции.

Не то чтобы я не знал о переменах на Филевской линии. Нет, слышал, конечно, радовался открытию новых станций, но не вникал – не надо было. Когда-то давно, правда, ездил на «Пионерскую» к приятелю-поэту, но потом он женился, стал публицистом с неблизкими мне взглядами, и с тех пор в этом направлении у меня не возникало потребности. А теперь попал…

Поезда по тому отростку, на котором находилась нужная мне «Выставочная», ходили редко – раз в десять минут, – и я стал понимать, что опаздываю. А пока искал нужное направление к башне «Москва», кружа по огромному торговому центру, опаздывание стало необратимым. Успокаивал себя мыслью, что в Москве почти все опаздывают, пятнадцать минут и опозданием не считается. В крайнем случае можно сказать «пробки» и, быть может, получить сочувствующий кивок. Они-то не знают, что у меня нет машины…

Почти бежал по бесконечному торговому центру, мимо витрин с одеждой, иномарок, обвязанных подарочными лентами, фонтанов, банкоматов… Ко мне подстроился юноша в клетчатой рубашке и заговорил доверительно:

– Вы знакомы с нашей системой скидок и бонусов?

– А в какой стороне башня «Москва»? – перебил я его своим вопросом.

Юноша, словно подбитый истребитель, отвалился от меня, ушел куда-то вправо… Оглядываться на него я не стал.

Оказался в конце концов перед нужным небоскребом. На мгновение приостановился, задрал голову – башня представляла собой несколько небрежно поставленных друг на друга кубов… Дочки так года в два строили. Кубики у них неизбежно падали. Конечно, тут все серьезно, небрежность нарочитая, дизайн такой, но все-таки… Как в таких кубиках чем-то серьезным заниматься?.. Стало муторно.

Вообще опасаюсь я высоты. Точнее, сознания бессилия. Вот начнет этот небоскреб рушиться, а я на каком-нибудь этаже. И что?.. На земле надежней…

Но вбежал внутрь, нашел ресепшен, сунул девушке паспорт, назвал, куда мне надо. Она, как мне казалось, очень долго копалась в компьютере, слишком медленно что-то там набирала. А минуты капали… Доберусь сейчас, а мне: все-все, поздно, Игорь Алексеевич занят другими вопросами…

– Лифты правого крыла, пожалуйста. – Девушка мягко положила на стойку паспорт и карту-пропуск.

С лифтами опять чуть не вляпался. Увидел втекающую в раскрытые стальные створки стайку, и уже хотел было шмыгнуть следом, но тут заметил, что один мужчина не входит, а тыкает пальцем в экранчик в стене.

– А как тут нужно, чтобы поехать? – спросил я.

– Наберите этаж на дисплее, – без раздражения ответил он, – высветится номер лифта. – И, глянув на меня, зловеще пошутил: – Иначе можно умчаться в бездну.

Может, кстати, и не пошутил.

В офис я вошел в час двадцать… На двадцать минут опоздал… Это серьезно…

– Здравствуйте, – обратился к стоящему у дверей огромного роста парню в темно-сером с поблескивающими нитями костюме, – а как мне Игоря Алексеевича?..

– Вы Роман Валерьевич? – девичий тонкий голосок сбоку.

– Да.

Я обернулся, увидел миниатюрную симпатичную девушку. Она улыбалась приветливо, и я попытался улыбнуться.

– Очень приятно, – сказала она. – Проходите в переговорную, Игорь Алексеевич скоро подойдет. Подождете немножко?

– Конечно.

Я направился туда, куда она указала. Девушка – следом.

– Чай, кофе? – спросила.

– Нет, спасибо, пока не надо.

– Присаживайтесь.

Комната с овальным столом. Стулья. Больше никакой мебели, если не считать мебелью кондиционер… На столе – стопка толстых книг, стационарный телефон… Меня привлекло окно – во всю стену, от потолка до самого пола. Вот так вот – пол, потом – стекло, а дальше – сразу же пустота. Никакого даже бортика… В американских фильмах разорившиеся бизнесмены разбегаются и вылетают из таких окон. Или успешных выбрасывают конкуренты…

За окном была широкая панорама Москвы. Всего-то пятнадцатый этаж, а кажется, что летишь… Панорама, правда, не очень живописная.

Я осторожно посмотрел вниз. Там, почти под стеной башни, несколько рабочих долбили бетон какой-то неудачной пристройки отбойными молотками, экскаватор черпал обломки ковшом и грузил в кузов грузовика… Всё это происходило бесшумно – видимо, стекло было звуконепроницаемым… Я отступил от окна и тут же услышал быстрое:

– Здравствуйте!

В комнату вошел парень в темно-красном спортивном костюме, лет двадцати пяти на вид. Я подумал, что это какой-нибудь технический работник здания – проводку проверить, еще что, – и ответил небрежно:

– Здрассте…

Но парень по-хозяйски шлепнулся на стул, кивком пригласил садиться напротив.

Я кашлянул, сел.

– Вы ознакомились с нашим проектом?

– М-да… в общих чертах…

Парень в спортивке, а теперь я понял, что это и есть Игорь Алексеевич, входящий в список «Форбса», пристально на меня посмотрел. Один глаз смотрел прямо, а другой чуть – чуть-чуть – в сторону. Мне стало не по себе.

– Жаль, что не ознакомились, – сказал Игорь Алексеевич.

– Да нет, презентацию прочитал, внимательно прочитал, – стал убеждать я и слышал, что говорю неубедительно, – но лучше вот так, в личном общении.

Бизнесмен помолчал несколько секунд. Потом как-то с усилием начал:

– Примитивно говоря, мы пришли к необходимости создания универсальной системы, комплекса стандартов, которые могли бы не только помочь создавать успешные компании, но и изменили бы в целом взаимоотношения между людьми… Я, кстати, много раз говорил об этом в интервью, писал в статьях. Не встречали?

– Ну… – Это проклятое «ну» очень часто выскакивает первым из множества более приличных слов, какими можно начать ответ. – Встречал, конечно! Но, понимаете, встречать – это одно, а проникнуться…

– Не прониклись, значит, – досадливо качнул головой Игорь Алексеевич и снова, уже как-то прищурившись, посмотрел на меня, словно готовясь ставить на мне крест.

Я стал внутренне, глубоко внутри, раздражаться… Чего он хочет, действительно? Чтобы я сразу заявил: «На всё готов! Жду заданий!»? И каблуками прищелкнуть?

– Понимаете, – опять не очень удачно начал я, – идея, конечно, интересная… Благородная, точнее… Но вряд ли ее получится в жизнь воплотить.

– Почему?

– Не будут люди следовать комплексу… То есть одни будут пытаться, а другие не будут… И эти первые тоже в итоге не станут.

Бизнесмен снова прищурился, теперь как-то угрожающе. Сказал тихо, но внятно:

– Чтобы это заявлять, нужны аргументы.

– В природе человека заложено нарушать законы, что-нибудь пытаться украсть, строить козни, ругаться.

– Вы не верите в людей?

– Н-ну… В общем, да.

Игорь Алексеевич тяжко вздохнул:

– У нас было относительно вас другое мнение. Мои советники доказали мне, что вы болеете за людей, и, судя по тому, что я о вас читал, это так. А на деле… Извините, что мы вас пригласили. – Он сделал движение подняться, но не поднялся, а спросил, глядя одним глазом в мои глаза, а другим – куда-то в висок: – Вы считаете, что человек изначально порочен? Что он уже рождается вором, скандалистом?

– Ну, не все. Не все, конечно… – Я давным-давно ни с кем не спорил на эти темы; споры о человеке остались где-то в юности, на пороге взрослой жизни, а потом стало не до того, и сейчас, получив возможность высказаться, я увлекся. – Есть предрасположенность, наследственность. И, по сути, ребенка уже в три года видно… видно, каким он будет. И если ребенок в три года ворует, дерется, ведет себя плохо, то ничем его не перевоспитаешь…

– Но ведь это фашизм, – перебил Игорь Алексеевич. – Вы что, фашист?

Я вздрогнул, почувствовал, как меня заливает бешенство. Но отозвался внешне спокойно:

– Зачем вы меня оскорбляете?

– Нет, я не оскорбляю, я констатирую. Есть демократы, есть монархисты, есть фашисты… Если вы готовы отбраковывать людей в трехлетнем возрасте, то как это назвать?

– Я не отбраковываю. Я принимаю людей с недостатками, даже злодеев, как данность. К тому же, – бешенство пригасло, хотелось продолжать разговаривать, сказать что-то такое, что знакомым людям я не скажу, – к тому же мне такие люди необходимы.

– Для чего?

– А о ком мне писать, если они исчезнут? Литература существует на том, что описывает человеческие пороки.

Бизнесмен совсем невесело засмеялся:

– Отлично! А мы этого не учли!.. М-да, – оборвав смех, произнес серьезно, – я готов платить сто тысяч долларов, а найти тех, кто бы сформулировал кодекс, создал комплекс, не могу. Что же это такое происходит с людьми?

Сто тысяч долларов вернули меня из болтовни в неблагополучную реальность. Неблагополучную для меня и моей семьи… Сто тысяч долларов – это примерно три лимона рублей. Как самая денежная литпремия России, которая мне не светит…

– Что нужно конкретно делать? – спросил я.

– Обосновать, почему человек должен быть честным, поступать справедливо, думать о других, хорошо делать свое дело. – Игорь Алексеевич взял одну из толстых книг. – Вот «Жизненная конвенция». В нее входят разделы «Безупречная общность», «Добродетельное соучастие», «Внутренняя гармония»…

Черт меня дернул ляпнуть:

– Вот видите, у вас же все есть.

– Ничего еще нет! – вскричал бизнесмен и открыл книгу, полистал – несколько сотен страниц были пусты; увидев мой недоуменный взгляд, он объяснил: – Есть архитектура, а наполнения пока нет. Его и предстоит создать…

Я представил себя сидящим над этой книгой и заполняющим белые страницы умными, безупречно умными и абсолютно правильными мыслями. Создаю обоснование для идеальной общности людей, прочитав которое, миллионы индивидов сольются в этой общности… Внутренняя гармония…

Меня замутило. То ли от грандиозности труда, то ли от тяжести его. Бывает, пронесешь слишком тяжелую сумку, и начинает подташнивать… Так и сейчас.

– Но ведь, – вспомнил, – есть ведь Новый Завет, десятки учений, в которых уже сказано, как стать правильным.

– Вы о религии? Нет, это не наш путь. Любое религиозное течение по сути своей агрессивно, Иисус Христос на самом-то деле – очень жестокий человек. Он не терпел компромиссов. Призывал разрушать семьи, если кто-то из членов не следует за ним… Мы этого не хотим.

– Извините, но ведь невозможно, чтобы все люди присоединились к вашему комплексу… конвенции то есть…

– А мы считаем, что это возможно. Впрочем, мы с вами пошли по второму кругу… Что ж, жаль, что вы не верите в наше дело. К сожалению, мы в вас ошиблись. – И Игорь Алексеевич снова хотел подняться.

– Желаю вам успеха в вашем деле, – сказал я с усмешкой, поняв, что разговор окончен.

Бизнесмен дернул головой.

– Не надо так с нами. – В голосе послышалась угроза.

– В смысле?

– Не надо иронии. Здесь собрались очень серьезные ребята.

– Да какая ирония…

– Всё, я вас больше не задерживаю.

Я встал и пошел к дверям. Игорь Алексеевич поднял трубку телефона и стал нажимать кнопки на корпусе. Мне стало страшно: сейчас скажет там кому-нибудь, что я ему, крутому, из «Форбс», нахамил, велит разобраться. От этих «серьезных ребят» можно ожидать чего угодно.

Хотел вызвать лифт, но увидел зеленый указатель с бегущим человечком. Спустился по лестнице на два этажа и тогда уж поехал на лифте. Но чувство, что сейчас меня подхватят за руки и поведут куда-то, усиливалось… Выбежал из здания и, даже не покурив, рванул в торговый центр. Затеряться…

Убеждал себя, что ничего со мной не сделают, и умом соглашался, а сердце колотилось, ноги дрожали. Пот щипал спину.

– Связался, блин, – шептал дрожащим голосом. – Сто тысяч долларов… Получай теперь…

Тогда я не мог понять, почему нахожусь в таком состоянии, чего так испугался, до паники. Лишь позже осознал, что это сработала самозащита. За страхом погони я пытался спрятать страх потери такой выгодной работы.

Ну, не сто тысяч, конечно, но за тысячу баксов в месяц можно было попытаться чего-то поделать. И хоть я до сих пор не понимаю, что конкретно от меня хотели, думаю, постепенно бы разобрался, втянулся… А если бы не разобрался, ушел бы через два-три месяца. Что бы я потерял?

Потерял бы, может быть, время. Да, это самое важное – время.

Пишущие о жизни, как я заметил, очень боятся в эту самую жизнь погружаться. При помощи первой удачной книги люди выныривают из толщи жизни, устраивают рабочее место – письменный стол, удобный стул (первую книгу зачастую пишут на коленке, лихорадочно, в отчаянии) – и становятся профессионалами… Какое-то время они используют багаж личного прошлого, потом – сочиняют, обращаются к истории, некоторые пытаются философствовать, нравоучительствовать… Когда таких людей отрывают от их, как они считают, дела жизни, им это не нравится, их это раздражает, приводит в отчаяние, вызывает протест.

Вот и меня оторвали. Точнее, предложили оторваться на какое-то время. И я ощетинился, запротестовал… Может быть, я бы сам дошел до идеи писать нечто подобное тому, что предложил мне Игорь Алексеевич. Мой знакомый, автор нескольких повестей, не достигнув возраста Христа, издал толстенькую книгу – настоящий трактат под названием «Смягчение нравов» – о том, что власти и оппозиции пора заканчивать враждовать и заняться общим делом: возрождением великой России. Другой знакомый, тоже моложе меня, года два назад выпустил длиннющий, но увлекательный очерк, доказывающий, что человек при социализме во всех отношениях лучше, чем при капитализме… Вообще прозаики всё чаще и дальше уходят в разнообразную публицистику, забывая о прозе. Может, они и правы.

А тут ерзаешь в своем уголке за шкафом, тупишь, вяло надеясь создать нечто великое. Злишься на жену, которая просит помочь в каких-нибудь домашних делах, на требующих внимания детей. На работу идешь как на пытку и там страдаешь от того, что время идет, а ты не делаешь ничего серьезного…

Стоит полистать дневники, письма писателей да вообще так называемых творческих, и почти у каждого красной нитью проходит: «Моя жизнь тратится на пустяки, а я ведь предназначен для грандиозного». У художников даже бриться и мыться не принято: не хотят тратить драгоценные минуты…

И вот я петлял по залам и этажам торгового центра в Москве-Сити, озирался, гадал, кто следит за мной, ожидал, что вот-вот меня схватят, впихнут в туалет или какую-нибудь подсобку, и плакал в душе, горько раскаивался, что клюнул на злополучное письмо, приехал, связался… А мог бы сейчас сидеть за письменным столом и писать, писать вдохновенно. Казалось, так вдохновенно, как сейчас в воспаленном своем воображении, я не писал…

Оказался перед входом в метро, достал проездную карточку и приложил к кружку на турникете. Дверцы распахнулись, я пошагал к эскалатору. Зло буркнул:

– Еще и две поездки потратил на ерунду. На бред собачий.

Оглянулся: за мной никто не следовал.

Поехал не домой, а на работу – в редакцию литературного еженедельника.

Сегодня был творческий день. То есть можно было не появляться, а читать или писать рецензии и статьи дома, посещать библиотеки, архивы… Коллектив этим дружно пользовался, устроив себе дополнительный выходной.

В редакции пусто. Только охранник в будке на входе.

Я открыл кабинет ответсекретаря, который по совместительству продавал наши газеты. Подошел к его столу, выдвинул верхний ящик. Там, знал, в коробочке лежали деньги от торговли. Невеликие, но все-таки. На них покупали чай, кофе, сахар…

Поворошил купюры пальцем. Сотки, полтинники. Примерно рублей семьсот в общей сложности… М-да…

Взял три сотни. Хоть что-то. На крайний случай.

Устроился в своем кабинете, достал из заначки последнюю тысячу, включил компьютер. Экран старого лучевого монитора защипал глаза… Скоро совсем зрение с ним потеряю… А зачем я его включил? Машинально: сел за стол – значит, надо включить компьютер…

И тут вспомнил о знакомом владельце одного популярного интернет-издания. Он предлагал мне писать колонки. «Что-нибудь актуальное, но не о политике и не о литературе. Гонорар – пятера».

Нашел в мобильнике его номер, коротко рассказал о сегодняшней встрече.

– По-моему, интересно, – добавил, – неплохая статейка должна получиться.

– А по-моему, нет, – отозвался владелец. – Мало ли прожектеров всяких. С ума сходят.

– Ну, он крутой бизнесмен. В списке «Форбс»…

– А такого опасно трогать. Подаст в суд, и что делать будем? Или внесудебно… Ты же хочешь постебаться, как я понимаю.

– Ну да вообще-то…

– Давай не будем рисковать. Ты меня понимаешь, надеюсь… А так – для тебя двери в моем портале всегда открыты.

– Спасибо…

И я стал писать рассказ. Может, в этом формате прокатит. Не пропадать же материалу.

Да ты чего?

Поехать Петрова буквально заставили. Жена, дети, Бурковские.

– У нас вон в Коломенском такие реконструкции постоянно, – говорил он, – зачем тащиться черт знает куда?

– Почему ж черт знает куда, – отвечал с какой-то насмешливой улыбкой Влад Бурковский, давний приятель Петрова, – Рязанская область, Рыбновский район, часа три ехать, не больше.

– Рыбновский район… тарабарщина…

– Всё, собираемся! – потеряла терпение жена Петрова Людмила. – Скисли в этой Москве уже. Хоть глянем, что там за МКАДом.

Петров сдавался постепенно:

– Я рулить не буду.

– На моей поедем все вместе, – обрадовался Влад; у него для загорода была восьмиместная «тойота»…

Всю пятницу Петровы собирались, нервно и сумбурно, как люди, отвыкшие от дальних поездок. Сын Никита то и дело спускался в «Дикси» – за водой, за чипсами, за влажными салфетками.

– Мам, купальник брать? – спрашивала из своей комнаты дочка.

– Какой купальник… – ворчал Петров. – Где там купаться…

Он не принимал участие в суете, сидел за компьютером, читал о том месте, куда завтра утром им предстояло отправиться, о событии, оказавшемся поводом для поездки… «Многие ордынцы утонули в реке Воже», – как раз попалось на глаза. Петров хмыкнул:

– А в Воже и покупаемся как раз.

Набрал в Интернете «река Вожа», и компьютер высыпал полный экран фотографий с каким-то ручейком.

– О господи, утонули…

Стал сам с собой спорить: за шестьсот лет, конечно, река могла измениться. Может, в то время это был глубокий и широкий поток. И в нем тонули, тонули, тонули бегущие на восток от русских ратников степняки… Но была ли сама битва, и если была, то каких масштабов и кого с кем – вопросы. Мнения историков расходятся…

– Ну так брать или нет?! – крикнула в нетерпении дочка Даша.

Блин, четырнадцатилетняя кобылица, а по каждому пустяку…

– Бери! – рявкнул Петров.

Тут же выскочила из прихожей, где чем-то шуршала уже минут двадцать, жена:

– Зачем купальник-то? Сейчас напихает полный рюкзак…

– В Воже покупается. Мы едем на ре-ку, – подчеркнул Петров это слово, – в которой утонули тысячи ордынских воинов.

– Ужас какой…

– Какой?.. Надо знать, куда собираемся ехать, – насмешливо заметил Петров; жена нахмурилась, что предвещало ее готовность к ссоре, и он заткнулся. Продолжил копаться в Сети.

Подростком Петров очень любил историю. Об Интернете тогда, в середине восьмидесятых, и не слыхивали, поэтому знания черпались из книг и журналов. Петров тратил большую часть карманных денег на литературу, перечитал все, что было в небогатых библиотеках их маленького города, и в итоге годам к семнадцати имел более или менее стойкое представление о случившемся на планете, начиная с четвертого тысячелетия до нашей эры. Был уверен, что после школы поступит на исторический факультет местного пединститута, станет учителем, несущим детям знание о прошлом…

Поступил, стал с интересом ходить на лекции, писать рефераты и доклады. Звездой первого курса сделался.

Но тут навалилось… Сначала Лев Гумилев, следом Виктор Суворов, Бунич, Мурад Аджи, Фоменко с Носовским и еще десятки авторов, перелопачивающих вроде бы давно облагороженную лужайку истории…

Петров поглощал новое сначала с жадным интересом, потом – с недоумением и в конце концов запутался, отбросил всю эту историю прочь. Ушел с четвертого курса, попал в армию на полтора года, после нее уехал в Москву и без всякого вузовского диплома стал успешным бизнесменом.

Бизнес, правда, пришлось свернуть в начале нулевых – нескольких партнеров Петрова посадили, еще нескольких разорили, – но кое-какие доходы поступали из прежних вложений тоненькими, как речка Вожа, но бесперебойными ручейками…

История, история… На одном ток-шоу Петров услышал от какого-то старикана-идеолога: «Истории нет, есть интерпретации прошлого». Старикана тут же заклевали, а Петрову эта формулировка понравилась. Действительно, в прошлом разобраться невозможно. Не только в древнем, но и в недавнем. Невозможно прийти к более или менее общему мнению не только по глобальным вопросам, но и по частным.

Раньше, выясняя отношения с женой, Петров старался доказать то-то и то-то, найти причину размолвки, скандала, а в ответ слышал от жены совсем другие аргументы, другие причины. Казалось, она всё переворачивает с ног на голову, а она была уверена, что с ног на голову переворачивает он, Петров… Житейски помудрев, они, вспылив, просто расходились в разные комнаты, а через час-другой продолжали жить, словно не имеют друг к другу никаких претензий. Так бы и историкам. Но у них есть принципы, поиски истины и пресловутой правды, а главное – желание заработать. Оригинальная версия какого-нибудь известного события, облеченная в несколько увлекательных книжек, вполне может принести приличные деньги. История – это одна из форм бизнеса, короче…

Выезд назначили на восемь утра, но выехали в десятом часу. Выбирались из Москвы долго и трудно. Не то чтобы мешали пробки или плотное движение, просто город был, казалось, бесконечный…

Петров сидел в третьем ряду у левой двери; он был не в духе, помалкивал, чтоб не портить другим настроение, слушал, как Влад Бурковский, до предела упрощая, а порой и неосознанно фальсифицируя, рассказывает детям, а заодно и взрослым, чему посвящен фестиваль, на который они отправились:

– Битва на Воже – первый шаг к освобождению от монголо-татарского ига. В тысяча триста семьдесят восьмом году хан Мамай послал карательное войско на Русь, слишком вольно она стала себя вести… А навстречу вышла дружина Дмитрия Донского. Русских было в несколько раз меньше, но Дмитрий Донской применил хитрость – напал, пока монголо-татары, – это словосочетание резало слух Петрова как ножом, – не разобрались в боевые порядки после переправы через Вожу. Почти все они были перебиты – пятьдесят тысяч, представьте! – а наших погибло совсем немного… Через два года сам Мамай отправился на Русь, и ему досталось – на Куликовом поле… Мы туда тоже в свое время рванем.

Постепенно по сторонам дороги стали образовываться меж торговых комплексов, фабрик, заборов, складов свободные пространства, появлялись рощицы, поля; Москва явно выдыхалась, не дотягивалась своими щупальцами досюда. А потом пошли указатели: Островцы, Заозерье, Михайловская Слобода, Дурниха, Ивановка… Петров приоткрыл было окно, чтоб подышать свежим воздухом, но в щель ворвалась горячая струя.

– Там пекло уже, – проворчал, – как в парилке.

Жена метнула сердитый взгляд, а Влад неунывающе отозвался:

– Наши предки в доспехах смогли выстоять, а мы в маечках и бейсболках не сумеем, что ли? – И обернулся к детям, сидящим во втором ряду. – М?

– Сосредоточься на дороге, мой Пересвет, – сказала жена Влада Олеся.

– Я всегда сосредоточен.

– Не будь самоуверен…

Влад включил радио. Зазвучала ненавязчивая мелодия. Скорей всего, «Релакс FM». Или нечто подобное.

Петров смотрел в окно. Лесочки, равнины, деревушки, городочки, виадуки… Незаметно задремал. В дреме ничего не видел, кроме разноцветных бликов… Очнулся от того, что лицо горело – даже сквозь тонировку пробивались горячие лучи. «Скорей бы осень».

В этом году Петров поддался уговорам жены, детей, и они полетели на море – под Барселону – в конце июня. Три недели мелькнули и кончились, и снова Москва. Остаток лета мучились… Надо было дотянуть хотя бы до середины июля, вернуться как раз в эти дни. Пришли бы в себя за неделю, а там уж подготовка к школе, то, сё…

Родители и у Петрова, и у жены Людмилы, которая тоже не москвичка, умерли, с родней связи порвались. На родину так просто не поедешь, да и что там делать – в Бугуруслане, откуда жена, в Сергаче, откуда Петров?

У них был загородный дом. Правда, слишком уж загородный… Лет десять назад Петров сдуру купил участок в семнадцать соток в деревне Рождествено недалеко от городка Вереи, поставил рядом с избой-завалюхой летний домик. Водопровода в их части деревни не было, ехать было неудобно, дом оказался какой-то неуютный, и бывали там Петровы семьей считаные разы. Самому Петрову приезжать приходилось чаще, чтоб показать: усадьба не брошена, есть хозяин, пригляд. Но все равно подворовывали – то доску оторвут, то аккуратно стекло из рамы вынут.

«Состарюсь, – думалось иногда Петрову, – и переселюсь сюда. Доживать». В сорок шесть лет он иногда чувствовал себя совсем развалиной. Хотя вроде ничего не делал…

– Та-акс, – голос Влада Бурковского, – где-то здесь должен быть поворот на Глебово… Не этот…

– Включи навигатор, – велела Олеся. – Сейчас будем кружить тут.

– Еще б я навигатором пользовался в родной стране!

С минуту Олеся терпела, а потом начала истерить:

– Ну и чего? Где твой поворот? Вла-ад!..

– Сейчас будет! – взвизгнул он; Петров поежился: «Еще их скандал слушать не хватало».

– Когда?

Поворот действительно оказался «сейчас». Правда, пришлось подождать на трассе, пропуская, по приказу регулировщика, поток машин со стороны Рязани, сворачивающих на узенькую дорогу в сторону Глебова-Городища.

– А ведь они все туда, – пробормотал Влад, – на фестиваль…

Наконец регулировщик махнул жезлом: можно и вам.

Олеся расслабилась, выдохнула:

– Извините, что чуть не завелась. Устала просто. Часа три уже едем?

Влад не ответил, дети притихли, Людмила копалась в смартфоне. Пришлось подать голос Петрову:

– Где-то так… До места Куликовской битвы, видимо, в сто раз ближе.

– С чего эт? – фыркнул Влад. – Оно в углу Тульской области вообще…

– Есть серьезные причины считать, что битва состоялась под стенами Кремля.

– Так-так, давай-ка без фэнтези. Мы за единый учебник истории. Правда, Олесь?

– Да я тоже, – поспешил сказать Петров. – Но куда от нюансов деться?

– В печь их! Нечего народу мозги засорять. Главное, что мы победили, и это все, – Влад, не забывая красоваться, оторвал руки от руля и развел их в стороны, – все это – наше.

Петров посмотрел в одну сторону, в другую. Вспученная холмами, изрезанная заросшими травой оврагами земля, казалось, глубоко и тяжело спала… Проехали мимо деревеньки под названием Алёшня и не увидели ни одного жителя. Наверняка они прятались от жары в домах, но Петрову стало тоскливо.

Подмывало поспорить с Владом, нет, даже не поспорить, а попротиворечить его уверенному тону. Сдержался, не стал.

– Люда, вода есть у нас? – спросил.

– На, пап, – Никита протянул бутыль с «Кока-колой».

– Нет, воду хочу.

Жена нашла воду в одном из пакетов, которыми обложилась еще в Москве.

– На, только она теплой стала.

– Ничего.

Когда проезжали деревню Пальные, тоска усилилась до такой степени, что и противоречить расхотелось. Представилась кучка закопченных человечков – пальных, – пришедших на это место, сколотивших неказистые домики, которые тоже вот-вот сгорят, и людишки пойдут куда-нибудь дальше. Крошечное, вымирающее племя…

– Не хотела бы я жить в селе с таким названием, – сказала Олеся.

– Да, жутковатое, – ответил Влад, – но и героическое.

– В каком смысле?

– Раньше специально устраивали пал, чтоб преградить путь монголо-татарам и другим завоевателям. Тут где-то и речка есть – Пальная, и вообще такие названия часто встречаются на востоке и юге…

– Богатые у тебя познания, – усмехнулся Петров.

– Что ж, готовился к поездке… А вот мы уже и на месте почти!

Это и так было очевидно по скоплению машин и людей. Причем многие машины двигались – одни пытались пробиться дальше по сузившейся от припаркованных справа и слева автомобилей дороге, другие ехали им навстречу. Водители сигналили, кричали, пятились… Люди тоже шли в обе стороны довольно плотными потоками.

– Неужели уже закончилось? – с готовностью забеспокоилась Олеся.

– Сейчас узнаем. Вообще-то по программе до четырех часов мероприятия…

Влад попытался проехать ближе к вероятному месту фестиваля, но вскоре отчаялся – приходилось то и дело сдавать назад, пропуская едущих навстречу, к тому же пешеходы буквально лезли под колеса, – нашел приемлемую щель меж двух стоящих машин и втиснул туда «тойоту».

– Двери открываем осторожно, – предупредил, – соседей не царапаем.

Вылезли, скорее надели бейсболки. Заражаясь общей суетой, поспешили к виднеющейся вдали церкви, от которой долетали обрывки усиленной колонками мелодии.

– Скажите, а там что-нибудь продолжается? – спросил Влад идущего навстречу пузатого мужика с бородой и в майке Супермена.

– Продолжается… Теплового удара боюсь… На фиг…

– Продолжается! – бодро объявил Влад. – Вперед! – И почти побежал.

Его дочка Ариша, дети Петрова, а также Олеся и даже Людмила послушно последовали за ним. Сам же Петров, наоборот, сбавил шаг: бодрость другого мужчины, моложе его, выше ростом, задевала.

Шел медленно, с каждым метром все сильнее раздражаясь, что приходится идти под солнцем так долго. Мысленно поругивал Влада; самому Петрову сейчас казалось, он бы проехал на полкилометра ближе…

Глебово-Городище, по крайней мере та улица, по которой двигался народ, оказалось довольно симпатичным селом. Свежевыкрашенные в зеленый, синий, бордовый, сочно-желтый цвета избы, заборы, ворота, колодцы… К колодцам тянулись длиннющие очереди. Увидев первую же, Петров вспомнил, что воду-то из машины не взяли, и ему сразу захотелось пить.

– Ну ты где? – появилась жена. – Мы тебя потеряли.

– Воду забыли…

– Там купим. Пошли быстрей.

На вершине холма – церковь. Часть белоснежная, недавно отреставрированная, часть – почти руины. Каждый метр тени под стенами занят людьми… Справа от церкви – торговые палатки, слева, под крутым склоном, – площадка для выступлений. Там как раз представляли доспехи воинов.

– …А сейчас мы видим шелом с полумаской и круговой кольчужной бармицей, – говорил в микрофон ведущий, сам одетый в костюм какого-то холопа. – Полумаска, конечно, защищала лицо воина, но в то же время затрудняла обзор… Чаще мы можем встретить шелом с наносником…

Люди в доспехах ходили тяжело, медленно. Казалось, сейчас попадают на траву и придется вызывать вертолеты с бригадами реаниматоров.

Бурковские и дети уселись на склоне, а Петров с Людмилой пошли погулять по рынку.

Подобных им гуляющих были сотни. Бессмысленная толчея. Причем лица выражали не радость присутствия на празднике первой большой победы русского оружия над ордынцами, а муку и недоумение: зачем мы забрались сюда в такую погоду, что делать, куда спрятаться?..

Лишь ребятишки были, кажется, довольны. Бегали с деревянными и пластмассовыми мечами, луками, арбалетами, булавами… Правда, то и дело раздавался детский плач…

В палатках ничего интересного, особенного не увидели. Сувениры, пряники…

– Есть вода простая? – спросил Петров, наткнувшись на палатку с напитками.

– Вода кончилась. Вот взварчик возьмите. Хорошо жажду утоляет.

Петров глянул состав.

– Это типа компота?

– Почти… По древнерусским рецептам. Прохладный, под брезентом держу.

Петров купил две литровые бутылки, выложив за них триста рублей…

Попили с женой крепко-сладкого взвара на свободном пятачке под стеной церкви, поглазели на памятник в виде копий и щитов, вернулись к Бурковским. Петров уселся по возможности удобней на крутом склоне и решился сидеть тихо, без комментариев и предложений поехать отсюда. Что ж, детям, кажется, интересно…

После доспехов произошло короткое «массовое сражение по правилам маневров», как значилось в распечатанной Владом программе. В сражении участвовали человек по пятнадцать с обеих сторон… Петрова все-таки потянуло поиронизировать над «массовостью», но он вовремя вспомнил, что в каком-то серьезном фильме видел одну из знаменитых средневековых битв англичан с шотландцами, так там сошлись тоже с полсотни мужичар и порубили друг друга. Оставшиеся в живых несколько шотландцев стали махать топорами и кричать, что их победу будут прославлять в веках. Так оно и получилось… Может, такая вот «массовость» ближе к истине, чем слова летописцев – «рать безмерно велика была», «несчетно множество их избиша»…

По окончании довольно схематичной битвы был концерт фолк-рок-группы. Музыканты с непокрытыми головами мужественно пели около часа. Причем фолк и рок в композициях перемежались поистине с математическим постоянством: сначала мощно гремели ударник и басист, затем они почти смолкали, зато вступали скрипка и дудочка, а после их партии, под перебор акустической гитары, звучал чистый, молодецкий голос вокалиста:

За деревней у реки кто с утра уж трудится?

Уперев свой взор в огонь, кто сурово хмурится?

Кто свой трудный день начал с именем Сварога?

Кто в почете у людей, под защитой бога?..

– Сварог – это ведь языческий бог? – когда музыка слегка притихла, спросил Влад.

Петров, поморщившись, кивнул. Объяснять, что вообще «Сварог» – скорее всего, отсебятина переписчика летописи, жившего не раньше пятнадцатого века, желания не было. Существовал у славянских язычников Сварожич, но и с ним не всё ясно…

Пока группа исполняла то героические, то лирические песни, на поляне шла установка приспособлений для конных состязаний. Натягивались веревки, втыкались штыри с кольцами; полная женщина принесла и высыпала на траву из мешка кочаны капусты.

Конники копьями снимали кольца со штырей, рубили саблями и мечами капусту и яблоки, пытались поднять с земли разбросанные платки. Те, что скакали быстро, в основном терпели неудачу, зато медлительным, на «манежном галопе», как насмешливо заметил ведущий в одежде холопа, чаще удавалось выполнить задание…

Публика хлопала, одобрительно охала, когда у конников получалось, порой раздавались смешки. Особенно потешен был единственный участник в доспехах ордынца. В седле он держался нетвердо, никак не мог справиться ни с копьем, ни с саблей. Смешило и его имя – «темник Котий».

– Если все монголо-татары были такими, – заметил Влад, – то ничего удивительного, что в Воже перетонули.

– Любимый, не критикуй, – пошлепала его по ноге жена. – Ты бы ни одного кольца не снял.

– Так я и не берусь…

Победил в итоге наездник из медлительных. Когда ведущий объявил, что ему шестьдесят пять лет, посвистывания сменились на вполне искренние аплодисменты.

А потом народ потянулся вверх по склону, к дороге. Фестивальные мероприятия закончились.

Теперь Петров шел впереди Бурковских, жены и детей. Страшно хотелось пить, сухость во рту сделалась после взвара особенно противной – кисло-горькой, с привкусом забродившего яблока.

Возле первого от церкви колодца толпилось не меньше сотни людей. Впереди было еще два. Но у второго отсутствовало ведро.

– Спецом местные сняли. Сволочи, – говорили подходившие к колодцу.

Петров прибавил шагу, намереваясь обогнать основную массу тех, кто возвращался к машинам. Размечтался – а что еще оставалось? – о бутылке холодной воды, о том, как дома ляжет в прохладную ванну… И тут в спину ткнули. Не больно, но остро, словно пальцем.

Решив, что это сын догнал и решил пошалить, Петров сделал сердитое лицо и резко обернулся.

Вместо Никиты оказался бледненький пацаненок лет восьми с арбалетом в руках. Так же сердито смотрел на Петрова.

– Ой, вы извините! Извините, пожалуйста! – стала плаксиво тараторить пожилая женщина, видимо, его бабка. – Устал, вот и вытворяет… Нельзя так, Гордей!

Понимая, что разборки отдаляют его от воды, Петров пошагал дальше.

– Подбери стрелу-то! – раздался совсем уже не плаксивый голос пожилой.

К колодцу тянулась вереница примерно из десяти человек. Вода явно была… Петров почти подбежал, встал в очередь.

– Сашка! – крикнул щупленький полутораметровый мужичок в выгоревшей до бесцветности рубахе, наполняя бутылку. – Неси еще, кончается!

Петров увидел на бортике колодца ведро с цепью. Оно было на треть полно беловатой жидкостью.

– А что с этой? – спросил он стоящего впереди парня.

– Да кончилась, видно.

– Хм, а я думал, это у Толстого гипербола…

– Че? – парень насторожился.

– У Льва Толстого в романе «Война и мир» есть такое: «Солдаты выпивали воду в колодцах до грязи». Я думал, он преувеличил – оказывается, действительно бывает.

– М-м…

– Сашка, да где ты там?!

Мужичок был слишком деятельный, вошел, как говорится, в раж. «Может, пьяный?» Да нет, на пьяного не был похож… «Перегрелся на солнце».

Здоровенный, голый по пояс, лет тридцати пяти Сашка принес воду. Мужичок сунул ему пустое ведро:

– Еще тащи. Людей вон сколько. Пить хотят. Давай, давай!

Сашка, видимо, был сыном этого полутораметрового. Без споров, хотя и без радости, побрел в глубь улицы. Наверное, у них был свой колодец во дворе или скважина пробита…

Подошла очередь Петрова наполнять бутылку.

– Холодненькая, – приговаривал мужичок, – пейте на здоровье…

– Спасибо.

Петрову захотелось отблагодарить его. Достал деньги, быстро выбрал две сотки, протянул.

– Да ты чего? – мужичок отшатнулся. – Чтоб я за воду деньги брал?! Бери свою баклажку и мотай отсюдова.

Петрова обожгло это «мотай»:

– А вы что хамите? Я от чистого сердца хотел…

– От сердца… Грязное оно, значит, деньги за воду совать… Отходи, не задерживай, людей еще сколько вон …

– Что случилось? – подбежал Влад. – Что у вас тут?

– Забирай приятеля, а то я его, – расходился мужичок. – Обидел он меня… Деньги за воду…

– Действительно, пустите к ведру, – заговорили за спиной Петрова. – Что там? – еще дальше. – Он все бутыли, что ль, набирает себе?!

– Ладно, как хочешь, – дернул головой Петров, сунул сотки обратно в карман. – Пойдем, Влад, от этого солнцем ударенного.

Мужичок то ли не услышал эпитета, то ли сделал вид, что не услышал. Осторожно наливал воду из ведра в маленькое отверстие жестяной банки из-под «спрайта».

Петров широко, решительно как-то зашагал в сторону машины, еще не понимая, что об этом случае он будет вспоминать очень часто.

Content

Роман Сенчин
Срыв

Елтышевы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

До́ма Рассказы

Валерка

Морская соль

До́ма

Настоящий парень

Дедушка

Срыв Повести и рассказы

Дочка

Поход

Срыв

Гаврилов

Комплекс стандартов

Да ты чего?