Валерий Федоров

Погружение разрешаю

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Федоров В., 2016

© ООО «ИД Написано пером», 2016

Предисловие

Эта книга о покорителях морских глубин, о людях новой профессии, гидронавтах, об их увлекательной, полной тревог и опасностей работе в самых отдаленных уголках Мирового океана.

Бурное развитие российской гидронавтики началось в середине 1970-х годов, когда в Севастополе была создана специализированная организация – база подводных исследований «Гидронавт», ставшая крупнейшей в мире гражданской организацией по использованию самоходных обитаемых аппаратов второго поколения. В состав флота базы «Гидронавт» входили 12 подводных аппаратов различных типов, а также их суда-носители и буксировщики.

Более 3000 погружений в разных районах Мирового океана совершили российские гидронавты. В ходе этих погружений были выполнены подводные наблюдения за поведением рыб, проведены сложные эксперименты, даны рекомендации рыбакам.

Книга иллюстрирована уникальными цветными фотографиями, многие из которых сделаны автором, принимавшим участие в 100 погружениях подводных аппаратов «Тинро-2», «Север-2» и «Омар».

Книга написана живым языком, рассчитана на широкий круг читателей, прежде всего на школьников средних и старших классов и студентов, а также всех тех, кто стремится узнать что-то новое о мире океанских глубин.

В. В. Федоров,

кандидат географических наук, гидронавт-исследователь

Глава 1

Посвящение в гидронавты

В мае 1974 года я приехал в город Керчь, чтобы принять участие в экспериментальном рейсе научно-поискового судна «Ихтиандр». На борту судна находился подводный обитаемый аппарат «Тинро-2». От батискафа этот аппарат отличался тем, что мог двигаться под водой самостоятельно. Никаких тросов и кабелей, связывающих аппарат с судном, не было. Аппарат был новенький, только что с завода. Как он поведет себя под водой? Выдержит ли корпус давление воды? Не дадут ли протечку иллюминаторы? Все это и нужно было проверить в рейсе.

Ну, а мне хотелось просто увидеть дно Черного моря. Какое оно: скалистое или песчаное? Ровное или холмистое? Какие животные живут на дне? Есть ли возле дна течение?

Несколько странное название, «Тинро-2», аппарат получил от Тихоокеанского научно-исследовательского института морского рыбного хозяйства и океанографии (ТИНРО), который находится во Владивостоке. По заказу института ТИНРО в Санкт-Петербурге (тогда город назывался Ленинградом) и был построен подводный аппарат «Тинро-2». Он был стальной и весил десять тонн.

Но прежде чем принять участие в погружении под воду, мне пришлось засесть за конспекты. Прямо в море, на борту «Ихтиандра», были организованы ускоренные курсы подготовки подводных наблюдателей. Конструкторы, специалисты по водолазной технике и врач читали нам лекции, а мы, кандидаты в гидронавты, всё усердно записывали, стараясь не пропустить ни одного слова, ни одной цифры. Лекции по устройству «Тинро-2» читал один из его создателей Михаил Игоревич Гирс, выходец из семьи потомственных корабелов.

Когда в ангаре никого не было, я залезал внутрь «Тинро-2» с конспектом и среди бесконечного, как мне казалось, количества проводов, вентилей, труб, циферблатов, рукояток отыскивал те приборы, с которыми мне придется работать. Их оказалось не так много: манометр, репитер (повторитель) гирокомпаса, единая ручка управления движением (ЕРУ), переключатели скорости хода, блок измерительной аппаратуры, щиток управления лампой-вспышкой. Остальные приборы требовалось знать в общих чертах. Кроме того, я был обязан четко запомнить порядок действий на случай аварийного всплытия. Вентили, которые надо было открывать при аварии, были окрашены в красный цвет. Чтобы их случайно не крутанули, они стояли на предохранителях. Нам настойчиво повторяли, что красные вентили – аварийные, и до них в обычной ситуации дотрагиваться нельзя. В конце концов я уразумел, что красный вентиль – это нечто похожее на столб высоковольтной электропередачи с надписью «не влезай – убьёт».

Перед тем как приступить к погружениям в подводном аппарате все кандидаты в гидронавты должны были овладеть навыками водолазного дела и научиться плавать под водой в акваланге. Не скрою, что теоретические занятия дали мне весьма смутное представление об устройстве акваланга АВМ-1М, особенно той его части, которая называется дыхательным автоматом. Кое-что я запомнил четко, например, то, что нужно время от времени поглядывать на манометр, чтобы не прозевать момент, когда нужно всплывать. Этот момент обозначался на манометре риской «40». Старший водолазный специалист наставлял нас: «Не ждите, когда останетесь без воздуха. Увидели, что стрелка манометра подошла к цифре «40» (атмосфер) и потихоньку начинайте всплывать, не обгоняя пузырьки выдыхаемого воздуха. Это правило я усвоил накрепко. Но вот что мне никак не удавалось запомнить, так это: в какую из гофрированных трубок (левую или правую) воздух идет на вдох (из баллонов через редуктор), а в какую – на выдох. Это незнание сыграло со мной злую шутку. Дело было так.

Кандидатов в гидронавты стали вывозить группами по 2–3 человека на судовой шлюпке на мелководную банку Магдалины для пробных водолазных погружений. Руководил погружениями новичков Марлен Павлович Аронов, заведующий лабораторией подводных исследований Всероссийского научно-исследовательского института морского рыбного хозяйства и океанографии (ВНИРО). Он помог мне надеть акваланг и напутствовал:

– Плыви. Будет закладывать уши – продуйся.

Продуваться нас научили: зажать ноздри и подуть, пока не исчезнет боль в ушах. С продувкой у меня проблем не возникло, метрах на двух я продулся и стал, работая ластами, погружаться глубже. Но тут мне в рот стала поступать морская вода. Я вспомнил, чему нас учили: проглотить воду, повернуться на бок и плыть дальше. Но вот на какой бок повернуться – левый или правый? От этого зависело, что будет поступать мне в рот: воздух или морская вода. Мне почему-то казалось, что нужно повернуться на правый бок (вот оно, плохое знание теории!), что я и сделал. В итоге вместо ожидаемого воздуха в рот мне хлынула вода. Но я упорствовал в своем заблуждении и продолжал плыть, заваливаясь на правый бок. При этом морской воды приходилось глотать всё больше и больше. И только выпив, наверное, целый литр, я сообразил, что надо бы попробовать повернуться на левый бок. И как только я это сделал, поступление воды в рот прекратилось. Никакого чуда в этом не было. Просто трубка выдоха, находившаяся справа, оказалась выше трубки вдоха, и выдыхаемый воздух стал вытеснять воду из шланга выдоха.

Когда я всплыл, со мной случилась еще одна беда. Я ухватился рукой за спасательный круг, который Марлен Павлович на всякий случай положил на фальшборт шлюпки. Круг перевернулся и больно ударил мне по голове. Я чуть было не пошел ко дну, но Аронов успел ухватиться за мой акваланг и помог мне взобраться в шлюпку. Вид у меня был, видимо, совсем не геройский. Заметив это, Марлен Павлович спросил:

– Всё нормально?

Я кивнул головой и добавил:

– Только воды много выпил…

Дальнейшее моё повествование было прервано той же самой водой, которая устремилась из моего желудка обратно в море. Аронов не вмешивался в этот процесс, а когда мой желудок опустошился, он с интересом спросил: – Слушай, а ты на каком боку плавал?

– Сначала на правом, а потом перевернулся на левый бок, – ответил я.

– Надо было на левый бок поворачиваться, – невозмутимо заметил Аронов и добавил: я забыл тебе сразу сказать.

На этом инцидент был исчерпан. Марлен Павлович решил, что зачет по плаванию в акваланге я сдал.

Погружения в «Тинро-2» шли за погружениями. Перед каждым гидронавтом стояла своя задача, для решения которой нужно было опуститься в глубины моря. Наконец дошла очередь и до меня. Марлен Павлович как начальник экспедиции определил мое задание на первое погружение, как мне показалось, слишком просто: «Учись смотреть, записывать наблюдения, фотографировать под водой. Если останется время, попробуй управлять аппаратом». Однако выполнить это задание оказалось совсем не просто.

Я пришел в ангар к назначенному часу. Капитан подводного аппарата Валентин Дерябин был уже в ангаре. Я забрался внутрь подводного аппарата, устроился возле иллюминатора. Следом спустился Дерябин, закрыл крышку люка. Наверху что-то лязгнуло: аппарат взяли на захваты. Мощная лебедка подхватила нас и вынесла из ангара. «Тинро-2» мягко шлепнулся на воду. Захлюпал насос, накачивающий воду в цистерну, и мы стали медленно погружаться под воду. Перед глазами у меня закружились белые хлопья, похожие на снежинки. Потом появились какие-то длинные бахромчатые нити. Что это такое – я не знал.

За стеклом иллюминатора становилось все темнее. На глубине тридцать метров Дерябин включил прожектор.

– Скажешь мне, когда увидишь грунт, – предупредил он.

Грунт я прозевал, и аппарат плюхнулся на дно. Нас ощутимо тряхнуло. Поднялось облако мути, ничего не было видно. Когда муть улеглась, я увидел на морском дне … помидоры. Они были так похожи на настоящие помидоры, что я замер в полной растерянности, не зная, что записывать в свой блокнот. Ярко-красного цвета, похожие по форме на томаты, неизвестные мне организмы располагались на дне в полуметре один от другого. Ни дать, ни взять – огород под водой.

Внимательно осмотрев морское дно, я заметил еще одно чудо подводного мира: прозрачные длинные, как сосиски, животные слегка покачивались в такт движению воды. Я не знал, что записывать в блокнот, и не нашел ничего лучшего, как зарисовать незнакомцев. На «Тинро-2» еще не установили механическую руку – манипулятор, и мне приходилось рассчитывать только на свои глаза. Они видели некие организмы, но ничего определенного я о них сказать не мог.

Тут я вспомнил про фотоаппарат и решил сфотографировать «помидоры» и «сосиски». Взвел затвор, подсоединил синхроконтакт лампы-вспышки и нажал на спуск. Вспышки не последовало. Я попробовал еще раз: опять осечка. «Что за наваждение сегодня! – подумал я. – Ничего не получается. Не погружение, а одно расстройство». Фотоаппарат у меня был «Зоркий-2С». В результате напряженного разглядывания фотоаппарата я заметил, что выдержка установлена на одной сотой секунды вместо одной тридцатой. Я перевел выдержку и сделал снимок. За стеклом иллюминатора полыхнула голубая молния – вспышка сработала. Я облегченно вздохнул: хоть что-то начало получаться. Я посмотрел на глубиномер: 50 метров.

Дерябин дал ход, и подводный аппарат медленно двинулся вперед. Дно было ровное, илистое, зеленовато-серого цвета. Вначале я никак не мог приноровиться наблюдать и записывать хотя бы то, что я знал: тип грунта, количество мидий, встречаемость створок мертвых ракушек. Однако пока я собирался записать в блокнот то, что видел, «Тинро-2» уходил вперед, и новое впечатление наслаивалось на старое. Тогда я решил воспользоваться магнитофоном и стал наговаривать в микрофон свои наблюдения. Дело пошло на лад.

Мое внимание привлекли щеточки, торчавшие из грунта. Они были похожи на желуди, стоявшие торчком и собранные в кучки. Кое-где среди них виднелись крупные мидии. Что же это за «желуди»? Признаться, мои знания о жизни под водой в то время были довольно скудны. Я упорно пытался вспомнить хоть что-нибудь из этой области – и вспомнил. Я вспомнил, что на глубинах больше 50 метров дно Черного моря заселено фазеолиной. Фазеолина! Ну конечно, это была она. Мелкие, с ноготь величиной, двустворчатые моллюски создали на дне настоящий ковер, правда, с большими прорехами. Их затейливый узор, пожалуй, больше всего походил на рисунок лишайников на скалах. Это было мое первое маленькое открытие.

Мы прошли под водой четверть часа, и всюду я видел одну и ту же картину: дырявый ковер из фазеолины, живые и погибшие мидии, а также красные «помидоры» и прозрачные «сосиски». Донный пейзаж почти не менялся на протяжении километра, пройденного под водой. Я выключил магнитофон и попросил Дерябина дать мне поупражняться в вождении аппарата.

– Хорошо, передаю управление на выносной пульт, – разрешил Дерябин.

Я повернул клювик задатчика скорости вправо до цифры «50». Подводный аппарат стал потихоньку двигаться вперед. Спустя некоторое время я доложил капитану: «Прямолинейное равномерное движение освоено».

– Попробуй сделать циркуляцию, – задал он новый урок.

Потянув ручку управления на себя, я приподнял аппарат над грунтом, потом повернул ручку вправо. Ожидаемого поворота вправо не произошло. Я положил ручку управления до упора вправо, и – зря: подводный аппарат как раз среагировал на первую команду, но, получив дополнительный импульс, стал стремительно поворачиваться вправо. Я резко повернул рукоятку управления влево, но аппарат по инерции продолжал двигаться вправо и проскочил линию нужного мне курса.

– Учитывай сопротивление воды и инерцию аппарата, дай ему время среагировать на команду, – подсказал капитан.

Я уже и сам все понял. «Тинро-2» необходимо было четыре-пять секунд, чтобы отработать заданную команду. Чтобы набрать скорость, аппарат должен был преодолеть сопротивление воды и инерцию предыдущего движения. С непривычки вначале казалось, что он не подчиняется управляющей команде, но поупражнявшись полчаса, я вполне свыкся с подводной обстановкой и стал маневрировать довольно уверенно. Аппарат хорошо слушался управления, поднимался над грунтом перед воображаемым препятствием, выполнял циркуляции, давал задний ход.

На теоретических занятиях нам рассказывали, что рулей в обычном понимании у «Тинро-2» нет. Вместо горизонтального руля – поворотная насадка, похожая на обыкновенную бочку с выбитым донцем, положенную набок. Насадка поворачивалась вправо или влево гидравликой. Струя воды от винта горизонтального движителя ударялась о внутреннюю поверхность насадки, отбрасывалась в сторону, и в ту же сторону поворачивался подводный аппарат. Если струя воды уходила влево от диаметральной плоскости аппарата, то и сам аппарат шел влево. Если, не меняя положения насадки, дать задний ход, то аппарат пойдет в другую сторону.

Маневр в вертикальной плоскости производился только вертикальными винтами: ни насадок, ни рулей не было. Небольшие, вращающиеся в разные стороны винты тоже не вдруг отрывали десятитонную махину от грунта, требуя на разгон несколько секунд. Всем сложным движением аппарата управлял один небольшой ящичек с рукояткой, которая называлась «ЕРУ» – единая ручка управления. Двигая одной этой рукояткой и задавая переключателем скорость, я совершал всевозможные пируэты под водой.

После того, как «Тинро-2» подняли на борт «Ихтиандра», Аронов вызвал меня к себе в каюту, где в сборе была вся научная группа, а также гидронавты. Я стал рассказывать о том, что видел на грунте, как управлял подводным аппаратом, ожидая порицания Марлена Павловича за «помидоры» и «сосиски». Ничуть не бывало! Напротив, он похвалил меня за образное описание этих организмов. «Главное – точно схватить характерные черты животного и наблюдать за его поведением, – сказал начальник экспедиции. – Не нужно пытаться с ходу определять все виды животных под водой. Это должны делать специалисты – гидробиологи и ихтиологи после того, как поймают их тралом. Наблюдатель же должен как можно подробнее описать каждый организм и сделать фотографии. И не надо фантазировать. Описывать нужно только то, что видел под водой». Аронов подвел итог моему рассказу о погружении: «Считаю, что наблюдатель со своей задачей справился».

Эти слова Аронова ободрили меня. Однако для себя я все-таки решил лучше познакомиться с животным миром Черного моря. Для начала я взял определитель и стал разыскивать своих незнакомцев. Это оказалось не так уж трудно сделать. Красный шаровидный «помидор» я нашел в самом начале книги: губка рода суберитес. Прозрачная «сосиска» именовалась в определителе асцидией циона интестиналис.

Я решил удостовериться в правильности определения и взял дночерпателем «Океан-50» пробу донных организмов. Промыв ил, я увидел на тонкой металлической сетке маленькие красные шарики. Это и были мои «помидоры» – губки суберитес. Рядом с губками я нашел студенистые тяжи с двумя бугорками на одном конце – асцидии. Ракушечья мелочь была не чем иным, как фазеолиной. Итак, все мои загадки довольно просто разрешились. С тех пор в рейсах я всегда перед каждым погружением под воду стал опускать дночерпатель, чтобы взять пробу грунта и заранее познакомиться с обитателями морского дна, которых мне предстояло увидеть под водой.

Ну, а главный результат моего первого погружения на дно Черного моря был таков: я стал настоящим гидронавтом, обладателем очень редкой профессии. Мне выдали удостоверение подводного наблюдателя № 4, напечатанное на тонкой папиросной бумаге. Этот листок я бережно храню как память о первом в моей жизни погружении на морское дно. Удостоверение под № 1 выдали Марлену Павловичу Аронову, вторым гидронавтом-наблюдателем стал Борис Выскребенцев, третьим – Валерий Петров. С ними мне предстояло еще не раз побывать в морских и океанских экспедициях.

Глава 2

Куда не плывут рыбы

Еще со школьной скамьи я знал, что в Черном море нет жизни и что причиной тому ядовитый газ сероводород. Но уже в первом погружении подводного аппарата «Тинро-2» я увидел, что дно Черного моря заселено множеством животных. Меня разбирало любопытство: до какой глубины распространяется жизнь на дне и в придонном слое Черного моря? Какие животные там обитают, и как они себя ведут? В моем воображении возникали ужасные картины предсмертных судорог маленьких рыбок, задыхающихся от недостатка кислорода. Ведь всем известно, что большие глубины Черного моря, – это газовая камера, где кислорода нет вовсе.

Благодаря Марлену Павловичу Аронову, начальнику первого черноморского рейса научно-поискового судна «Ихтиандр», я получил возможность своими глазами увидеть, как выглядит граница жизни и смерти в Черном море. Аронов поставил передо мной конкретную задачу – понаблюдать за распределением и поведением мерланга, небольшой рыбки из семейства тресковых. Судя по записям эхолота, мерланг держался возле края шельфа. Туда мы и опустились в «Тинро-2» с Николаем Суровым. Я посмотрел на глубиномер: 90 метров. На дне я увидел уже знакомых мне маленьких двустворчатых моллюсков – фазеолину. Они покрывали примерно половину площади дна. Среди фазеолины то тут, то там поднимались, словно башенки средневековых замков, друзы мидий. Тут же валялись и створки погибших мидий. «Вряд ли их кто-то съел, – подумал я, – скорее всего они просто умерли от старости, тело моллюсков разложилось, а створки остались».

Внезапно в лучах прожектора мелькнула серебристая рыба. Я замедлил ход подводного аппарата. Рыбки стали собираться в зоне света прожекторов «Тинро-2». Тройной волнистый плавник на спине позволял уверенно определить, что это мерланг – рыба семейства тресковых. Я отметил глубину: 100 метров.

Мерланги совсем не боялись света. Рыбы подплывали на расстояние 3 м к подводному аппарату, а самые смелые еще ближе. Они выныривали откуда-то из темноты и безбоязненно входили в освещенную прожектором зону перед подводным аппаратом. Рыбы широко раскрывали рот и хлопали жаберными крышками. Это был признак того, что мерланги питаются. В свете прожекторов рыбам хорошо были видны гребневики, которые, словно паутиной, опутали придонный слой воды. Гребневики – маленькие сверкающие шарики с длинными нитями – легко парили над морским дном. Рыбы жадно и без разбора хватали любой планктонный организм, который попадал им в поле зрения. Я впервые наблюдал сцену охоты, вернее, расправы в подводном мире, и она поражала беспощадностью. Никаких признаков вялости, обычно наблюдаемых при кислородном голодании, я у мерлангов не заметил. Наоборот, они демонстрировали отличный аппетит. И это в зоне, где содержание кислорода в воде было всего 1 %, то есть в пять-семь раз меньше его содержания в поверхностных слоях морской воды.

Неожиданно один из мерлангов стремительно бросился на подводный аппарат и со всего разгона ударился головой о светильник. Оглушенный, едва подрагивающий плавниками, мерланг медленно опустился на дно и отплыл в сторону. Что с ним случилось? Почему он помчался на светильник, словно камикадзе, на противника? После погружения Борис Выскребенцев, специалист по поведению рыб, объяснил эту бурную реакцию мерланга наркотическим действием света.

«Тинро-2» двигался к краю шельфа, в сторону зоны сероводородного заражения. Судя по карте, перегиб склона должен был начаться на глубине 110 м. Мерланги плавали все так же спокойно на высоте от 2 до 3 метров над дном. Больше всего рыб было на самом крае шельфа, впритирку к границе сероводородной зоны – вот что удивительно!

Мы прошли еще сотню метров, перевалив через округлую бровку склона, и тут я заметил, что признаки жизни на дне исчезли. Пропали самые стойкие – моллюски фазеолина и асцидии циона интестиналис. Однако мерланги все так же беззаботно плавали над безжизненным дном, словно играя со смертью. На глубине 120 метров в воде, по-видимому, еще оставался кислород, но для донных организмов его уже не хватало. В двух метрах от рыб, прямо под ними, была зона смертельного газа – сероводорода, но мерлангов это, казалось, вовсе не смущало. Они спокойно плавали, питались гребневиками, но и глубже не опускались.

Глубиномер тем временем показывал уже 150 метров. Мы находились над крутым склоном, покрытым темно-серым илом. Тут уже не было видно ни одной живой «души» – ни на дне, ни в толще воды. Мерланги остались выше. Пора было возвращаться обратно. Мы развернулись и пошли обратным курсом точно на север, придерживаясь естественного понижения рельефа дна – Анапского подводного каньона. На дне каньона лежал толстый слой мягкого пушистого на вид ила.

Когда «Тинро-2» вышел на глубину 110 м, нам стали попадаться какие-то странные ямы, похожие на следы, оставленные слонами в глинистой почве близ водопоя. Округлые, глубиной сантиметров десять, с плоским донцем, эти ямы усеивали все дно вдоль нашего маршрута. «Что за наваждение, – подумал я. – Кто же это здесь натопал? Ну, не слоны же, в самом деле!». Ни одна разумная мысль не приходила мне в голову по поводу происхождения странных ям.

Между тем мы вышли на глубину 90 метров. Стало светлеть. Слабый солнечный свет пробивался сквозь толщу воды, окрашивая подводный пейзаж в синеватые тона. На коричневатом иле будто лежала тонкая синяя вуаль. Всюду на дне были загадочные ямы, о которых я не знал, что и думать. Вдруг на ровном участке дна что-то вздрогнуло. Я направил туда подводный аппарат. Ил зашевелился, и со дна поднялась, словно огромная птица, камбала-калкан. Тяжело взмахивая плавниками, рыба поплыла, почти прижимаясь к грунту. Очевидно, камбала лежала, зарывшись в грунт, и подводный аппарат спугнул ее. Я проводил рыбу взглядом, а потом посмотрел на то место, где она лежала. Это была яма! Точно такая же, как многие другие вокруг. Загадка, наконец, разрешилась: ямы в иле, похожие на слоновьи следы, оставались после того, как со дна всплывали камбалы. Судя по количеству ям, камбал в вершине подводного каньона было очень много. Почему они выбрали это место? Может быть, потому, что в каньоне они находили защиту от донных тралов? Вероятно, так оно и было. На ровном шельфе камбалы становились легкой добычей рыбаков, а в подводном каньоне они были недоступны. Подтверждением моей гипотезы был нетронутый тралами донный ландшафт. Анапский подводный каньон стал как бы естественным заповедником для камбалы-калкана, благодаря чему их популяция сохранилась, несмотря на интенсивный промысел.

Поднявшись из каньона на ровный шельф, мы вдруг почти столкнулись с акулой – катраном длиной около метра. Акула вела себя очень нервно, видимо от неожиданности. Она заходила то с одного борта подводного аппарата, то с другого, и стрелой проносилась мимо иллюминатора. Я наудачу сделал несколько снимков, не особенно рассчитывая на их резкость: уж очень быстро плавала акула.

Погружение порадовало меня результативностью. Я выяснил самое главное, что поручал мне начальник рейса: рыбы, как донные, так и придонные, не только не боятся пониженного содержания кислорода, но и вплотную подходят к границе смертоносной зоны, где господствует сероводород, и ведут себя при этом совершенно естественно – кормятся и отдыхают. Лишь появление шумного, излучающего яркий свет монстра – подводного аппарата, было способно внести беспокойство в их размеренную жизнь. И еще я выяснил: на какой именно глубине кончается жизнь в Черном море – 130 м. Зону с глубинами от 120 до 130 м можно назвать переходной, где еще могут встречаться отдельные экземпляры донных беспозвоночных (асцидии), и куда могут заплывать отдельные особи мерланга. Образно говоря, некоторые рыбки сунутся, понюхают – сероводород! И быстро возвращаются обратно, на глубины 110–120 м, где еще есть кислород. Феномен увеличения концентрации мерланга вблизи границы зоны сероводорода я объяснил тем, что сероводород тяжелее воды и на нем, как на подушке, скапливается оседающий сверху планктон, где и погибает. Таким образом, верхняя граница зоны сероводорода в Черном море – это своего рода скатерть-самобранка для придонных рыб, главным образом мерланга.

Замечу, что в классических книгах по океанологии (таких, как книга А. Д. Добровольского «Моря СССР») нижней границей жизни в Черном море (и, соответственно, верхней границей сероводородной зоны) считалась глубина 200 м. По моим непосредственным наблюдениям эта граница находится значительно выше, метров на 70–80. Из сопоставления прежних данных и подводных наблюдений может вытекать следующий вывод: либо прежние измерения были неточны, либо граница сероводородной зоны за 20–30 лет поднялась ближе к поверхности Черного моря. Зная, с какой тщательностью велись в нашей стране океанологические наблюдения и будучи лично знаком с профессором А. Д. Добровольским (он читал на географическом факультете МГУ, где я учился, курс океанологии), я больше склонен думать, что граница сероводородной зоны в Черном море постепенно поднимается вверх. Это тревожный сигнал, требующий самого пристального внимания ученых.

Глава 3

Испытание на прочность

Испытания подводного аппарата «Тинро-2» в Черном море подходили к концу. Все подводные наблюдатели побывали в погружениях. Всем понравился маневренный и удобный в работе «Тинро-2». Мы постепенно осваивались в подводном мире, учились быстро и точно фиксировать все, что происходит в царстве Нептуна. Таинственный покров с этого царства стал понемногу спадать. Наблюдаемые явления после анализа и размышлений находили, как правило, естественное объяснение. Никаких сверхъестественных чудес мы под водой не нашли. На смену неопределенным ожиданиям «чуда» пришли вполне конкретные вопросы, решение которых требовало присутствие человека под водой. Мы ощущали радость открытия маленьких секретов подводного мира. Подводные романтики постепенно становились реалистами. Но от этого притягательная сила морских глубин нисколько не уменьшалась, а, наоборот, росла. После каждого погружения хотелось вновь идти под воду, ибо каждый спуск в глубину таил в себе что-то неожиданное.

Настал день последнего погружения. Желающих занять единственное место в носовом отсеке подводного аппарата было много. Особенно настойчиво просился под воду один из конструкторов комплекса измерительной аппаратуры «Поток», установленный на легком корпусе в носовой части «Тинро-2». Этот прибор был предназначен для измерения шести параметров морской воды, хотя реально ученым нужно всего лишь три: температура воды, соленость воды и содержание кислорода. Другие параметры, например, PH морской воды, содержание некоторых биогенных элементов, были не столь актуальными при проведении подводных исследований, потому что их можно было определить, взяв пробы морской воды батометром с борта судна. Но конструкторам хотелось создать максимально насыщенный различными датчиками измерительный комплекс, который получился очень сложным и неустойчиво работающим. Все предыдущие испытания показали нестабильную работу комплекса «Поток», из-за чего Аронов отказался подписывать акт приемки этого прибора. Вот конструкторы и хотели использовать последний шанс, чтобы отладить, наконец, свой прибор прямо под водой. Другими словами, они предложили считать последнее погружение «Тинро-2» в Черном море чисто техническим. Но начальник рейса смотрел на задачи рейса гораздо шире. Он понимал, что последнее погружение, которое было запланировано на глубину 400 м (максимальную для «Тинро-2»), давало возможность одному из нас своими глазами взглянуть на ландшафт материкового склона Черного моря, куда еще не проникал человек, увидеть, какие процессы там протекают.

«В погружение пойдет геолог, – сказал свое последнее слово Аронов, – пусть посмотрит на склон черноморской впадины своими глазами». Геологом в научной группе числился я. Так мне выпал уникальный случай увидеть своими глазами материковый склон Черного моря, до сих пор недоступный взору человека. Напомню, что происходило это летом 1974 года. С геологией вполне сочеталась и техническая задача, которую ставил перед собой капитан-наставник «Тинро-2» Михаил Игоревич Гирс. Он хотел проверить, выдержит ли корпус «Тинро-2» давление воды на предельной рабочей глубине – 400 метров. Без такой проверки дальнейшая эксплуатация подводного аппарата была бы невозможна. Среди гидронавтов Гирс был самым опытным. Он знал «Тинро-2» до последнего винтика, сам принимал участие в его проектировании. В значительной степени «Тинро-2» был его детищем. Именно поэтому самое ответственное погружение в рейсе было доверено ему.

Гирс посадил подводный аппарат на грунт на глубине 90 метров, недалеко от края шельфа. «Грунт илистый, серо-зеленого цвета. Почти сплошной покров фазеолины: 90 % дна занимают моллюски». Такую запись я сделал на магнитофонной ленте в месте погружения.

Мы двинулись на юг, в сторону впадины Черного моря. Прогалины на фазеолиновом поле становились все обширнее, потом от этого поля остались одни куртины. Наконец на глубине 110 метров исчезли последние одиночные моллюски. Теперь перед нами было ровное илистое дно, и только какие-то полупрозрачные тяжи (это были асцидии циона интестиналис) напоминали о том, что здесь еще теплится жизнь. На глубине 120 метров грунт стал пятнистым, рыже-черным. Сверху лежал рыжий пушистый ил, а в тех местах, где «пух» соскальзывал вниз по склону, проступал подстилающий слой – темно-серый ил. Потом склон круто пошел вниз. Конца того склона, по которому скользил «Тинро-2», я не видел. Он терялся в черной глубине. Аппарат скользил вниз на «пятке» – закруглении хвостового оперения. Мы прошли зону пятнистого ила и, начиная с глубины 200 метров, вступили в царство смерти. На табло кислородного датчика запрыгали и прочно установились нули (мне было поручено наблюдать за работой этого датчика). Ни один живой организм, даже очень устойчивый к недостатку кислорода, не проникал сюда. Здесь господствовал ядовитый газ – сероводород. Краски подводного ландшафта подчеркивали его безжизненную сущность. Всё было серым: и поверхность ила, и редкие выступающие скалы. Мои глаза различали только оттенки серого цвета. Тот ил, что лежал на самой поверхности, казался немного светлее, чем подстилающий его осадок. Темнее всего были скалы – почти черные. Унылый пейзаж.

Созерцание подводного склона привело меня к мысли о том, что в геологические учебники нужно вносить поправку. Со времен академика А. Д. Архангельского на геологических картах материковый склон Черного моря обозначали как «область, лишенную современных осадков». Морские геологи, изучавшие Черное море до нас, работали с дночерпателями и геологическими трубками. Что могли взять эти приборы с крутого склона? Ничего. Находясь на этом самом склоне в подводном аппарате, я отчетливо представлял себе, как падали сюда дночерпатели или прямоточные геологические трубки. Эти приборы, вероятно, ложились на бок, скользили вниз по склону, ничего не брали и приходили к ученым пустыми. Вот поэтому и появилась на геологической карте Черного моря «область, лишенная современных осадков». В действительности же материковый склон Черного моря был покрыт почти сплошным слоем серого ила, осадком современного, или, как говорят геологи, голоценового возраста. Кое-где эти осадки под действием силы тяжести сползли вниз по склону, и тогда в этом месте показывались темно-серые, почти черные, плотные породы.

Мне захотелось рассмотреть эти породы получше, и я направил «Тинро-2» к ближайшей скале. Но мне не удалось вовремя погасить инерцию аппарата, и он ударился о скалу. Нас сильно тряхнуло.

– Что случилось? – встревожился Гирс.

– Ничего страшного, слегка зацепили склон, – беззаботно ответил я.

– Будь осторожнее, сбоку у аппарата пластиковая цистерна, она может треснуть от удара.

От моей лихости не осталось и следа. До меня вдруг дошло, что если бы удар пришелся в иллюминатор, то … мы могли бы остаться на морском дне навсегда.

После удара о скалу Гирс взял управление на себя. Он повел аппарат по касательной к склону. Как ни старался Михаил Игоревич, все же «Тинро-2» время от времени клевал носом – садился «хвостом» на дно и наклонялся вниз. Меня прижимало к иллюминатору. В этот момент я мог видеть, что происходит на склоне. А там происходили любопытные вещи. Вниз по склону сползал мутьевой поток! Ударившись хвостом о грунт, «Тинро-2» нарушил устойчивость осадочного чехла, и вся толща осадков поползла вниз по склону. Впереди струился поток черного ила, над ним клубилось серое облако мути. Это был настоящий мутьевой поток, созданный подводным аппаратом. Но он не был похож на те, что описывались в учебниках по морской геологии, таких как книга известного американского геолога Фрэнсиса Шепарда «Морская геология». Самым знаменитым и изученным считался мутьевой поток, случившийся на склоне Большой Ньюфаундлендской банки в 1929 году и оборвавший несколько телеграфных кабелей, проложенных между Европой и Америкой по дну океана. Американские геологи сумели подсчитать скорость того мутьевого потока. У них получилось, что мутьевой поток мчался по склону Большой Ньюфаундлендской банки со скоростью курьерского поезда, сметая все на своем пути, как лавина или сель.

Я смотрел на медленно текущую вниз по склону грязевую реку, которая никак не походила на грозный подводный сель или лавину. Да и откуда ему было взяться? Для того, чтобы образовался мощный мутьевой поток, нужна была очень большая толща осадков. Такие толщи могут накапливаться в верховьях подводных каньонов (в том же Анапском каньоне) или на не очень крутых участках материкового склона. Но на крутом склоне черноморской впадины ил не успевал накапливаться и, по-видимому, сползал вниз, как только достигал несколько десятков сантиметров толщины. После отрыва от склона ил смешивался с водой, и получался примерно такой же водно-грязевой поток, который я видел. Но в таком случае на склоне должны были остаться хоть какие-то следы даже слабых мутьевых потоков.

Я стал внимательно рассматривать поверхность материкового склона. В одном месте я заметил ложбину шириной метра три, которая уходила куда-то вниз. Потом мне попалась еще одна такая же ложбина. Она была врезана в склон всего на полметра. В ложбине я заметил обнажение черной слоистой породы, похожей на аргиллит. «Значит, – подумал я, – ложбина врезана в коренные породы». Мы стали спускаться вдоль одной из таких ложбин. Она уходила вниз метров на пятьдесят и заканчивалась на пологой площадке насыпью ила с обломками аргиллита. Все это было очень похоже на лоток и конус выноса небольшой снежной лавины где-нибудь в Хибинах. Я мысленно представил себе, как могли образоваться эти ложбины. Сначала на склоне накапливается толща рыхлых отложений. Потом масса ила обрушивается вниз по склону, выпахивая небольшую бороздку. Там, где уклон дна резко уменьшается (пологие ступени я видел своими глазами), илистый поток замедляет свой бег, и образуется конус выноса, похожий на конус выноса песка из оврага. Этот процесс многократно повторяется, ложбина углубляется, конус выноса растет. В результате создается форма, похожая на трассу схода снежных лавин в горах. По-видимому, ложбины на материковом склоне Черного моря были созданы именно таким образом.

Дальнейшие наблюдения убедили меня в правильности этого вывода. Я видел нависающие козырьки ила, готовые вот-вот сорваться от малейшего сотрясения. Небольшое землетрясение, каких немало случается на побережье и в море у берегов Крыма, – и сорвется подводная лавина. Я видел трещины отрыва, какие бывают у оползней перед их смещением. Таким образом, мне удалось наблюдать комплекс форм рельефа, созданных одним процессом – подводным оползнем, переходящим в мутьевой поток. Видимо, эти явления происходили достаточно редко, иначе материковый склон вовсе был бы лишен осадочного покрова, как это раньше и предполагали геологи. В действительности же примерно 90 % поверхности склона черноморской впадины было покрыто илом, и только десятая его часть представляла собой голые уступы и ложбины.

Тем временем Гирс переключил управление подводным аппаратом на выносной пульт, находившийся у меня под рукой. «Тинро-2» продолжал спускаться вниз по склону. Я взглянул на глубиномер (фактически это манометр – измеритель давления воды за бортом) и увидел, что стрелка прибора приблизилась к цифре «400». Мы были у цели. И тут я услышал треск, сухой и отчетливый. Я резко обернулся к Гирсу. В моих глазах он прочел, по-видимому, тревогу.

– Это корпус обжимается, вот и трещит, – с напускным спокойствием, как мне показалось, ответил он.

А у меня от страха душа в пятки ушла. «Вдруг сейчас корпус треснет по шву? Или иллюминатор лопнет?», – с ужасом думал я. В моем сознании мелькнула картина: мощная струя воды врывается внутрь подводного аппарата, быстро заполняет его, и мы падаем в бездну…». Спина у меня похолодела. Рука, лежавшая на ручке управления (ЕРУ), как-то сама собой потянула ее назад. «Тинро-2» взмыл над грунтом.

– Ты куда? – услышал я окрик Гирса. – Давай вниз! Еще немного надо пройти.

Мы вышли на узкую, почти горизонтальную площадку. Стрелка глубиномера замерла, не дойдя одного деления до заветной цифры «400». Слева по борту крутой склон уходил в бездну. Я всё медлил поворачивать аппарат влево, в глубину. Над моей головой опять раздались сухие щелчки, словно треснул прочный корпус подводного аппарата. Гирс, заметив мою тревогу, сказал:

– Ничего страшного, так и должно быть. Давай, жми вниз, еще метров десять надо пройти.

Он мог бы взять управление аппаратом на себя и сам повести его к рекордной отметке, Но Михаил Игоревич, видимо, хотел, чтобы я сам преодолел психологический барьер – боязнь предельной глубины погружения. Красная черта на циферблате глубиномера угрожающе светилась. «Не влезай – убьет!» – вспомнилось мне. Усилием воли я преодолел нерешительность и надавил на ручку управления. «Тинро-2» послушно покатился вниз по склону. Я заглянул в иллюминатор и заметил нависающий козырек ила над ложбиной. Он был недалеко, и я направил к нему аппарат. Дойти мне до него не удалось. «Тинро-2» вдруг перестал слушаться управления, вернее, моей рукоятки. Гирс, следивший за моими действиями, незаметно переключил управление на себя, как только стрелка глубиномера перешла красную черту.

– Всё, дошли, – сказал он. – Программа выполнена!

Я посмотрел на глубиномер: 408 метров!

Мы быстро пошли наверх.

«Тинро-2», всплывший на поверхность, был чёрен, как сажа. Сероводород, словно маляр из царства Нептуна, выкрасил его черной краской – сульфидом железа. Аппарат долго не опускали на кильблоки. Матросы подтянули в ангар пожарный шланг и полчаса отмывали корпус аппарата от черноты, пока он вновь не засверкал белой и синей красками.

Эта картина была весьма символичной: мы выбрались живыми из царства смерти, но риск стоил того.

В результате нашего погружения появились все основания внести поправку в геологическую карту Черного моря, впервые составленную академиком А. Д. Архангельским, а именно: там, где была показана область, лишенная современных осадков, нужно обозначить зону с прерывистым слоем современных донных отложений мощностью менее 1 м. Таким было моё маленькое геологическое открытие, сделанное в погружении подводного аппарата «Тинро-2» летом 1974 года.

Ну, а второе моё геологическое открытие касалось мутьевых потоков. Оказалось, что такие потоки не обязательно бывают быстрыми. Если мощность осадочного покрова на склоне небольшая (около метра), то такой ил, смешиваясь по пути с водой, может довольно медленно ползти даже по крутому материковому склону, примерно с такой скоростью, с какой едет трамвай на повороте, но уж точно не как курьерский поезд.

Глава 4

На шельфе Африки

После завершения испытаний в Черном море «Ихтиандр» готовился к своему первому океаническому рейсу в северо-западную часть Атлантического океана. Район этот был выбран не случайно. На шельфе Северо-Западной Африки, за пределами территориальных вод прибрежных государств, наши суда вели рыбный промысел. За год здесь вылавливалось свыше полумиллиона тонн рыбы: ставриды, скумбрии, сардины, зубана, мерлузы и других видов.

В ходе промысла у рыбаков возникали различные вопросы, связанные с распределением и поведением рыб. Ответить на них и должны были ученые с помощью подводного аппарата «Тинро-2». Ну, а сам подводный аппарат предполагалось всесторонне испытать в условиях открытого океана.

«Ихтиандр» вышел в море в начале декабря 1974 года. Мои документы не были готовы к началу рейса, и мне пришлось добираться до своего судна на среднем рыболовном траулере (СРТМ), который назывался «Николай Сипягин». Траулер направлялся в тот же район, куда ушел «Ихтиандр» – к берегам Западной Сахары.

Меня поселили вместе с двумя матросами в каюте, расположенной слева по борту, выделив верхнюю койку. Часа через два на борт стали прибывать власти: санитарные, пожарные, портнадзор, таможенники, пограничники. Началось оформление отхода судна в море. В судовой роли я значился как пассажир. Из Москвы я захватил посылки для своих товарищей – членов экипажа «Ихтиандра». Таможенники быстро обнаружили у меня эти посылки, и мне пришлось объясняться: «Везу подарки друзьям к Новому году».

– Не много ли сигарет везёте? – спросил один из таможенников.

– Думаю, за недостаток двух-трех пачек с меня на «Ихтиандре» не взыщут, – сообразил я, что ответить.

Получив презент, таможня «дала добро».

Вечером 14 декабря 1974 года СРТМ «Николай Сипягин» отошел от причала. Черное море встретило траулер крутой волной. Дул резкий холодный ветер. Чем дальше уходило судно от берега, тем сильней была качка. Голова моя стала тяжелой, в ушах звенело, в животе булькало. Часа два я пролежал на койке. В каюте было очень душно, оба иллюминатора были наглухо задраены во избежание заплеска воды.

Объявили ужин. Есть не хотелось, но я все-таки затолкал в себя яичницу, чтобы хоть как-то унять голод и тошноту. После ужина я вышел подышать свежим воздухом на носовую палубу. Море было пронзительно-зеленого цвета, по небу мчались рваные свинцовые тучи, нижние края которых розовели в последних лучах уже опустившегося за горизонт солнца. Море разыгралось не на шутку, резкий ветер сердито гнал крупные белые барашки. Нос судна то взлетал вверх, то проваливался куда-то вниз; палуба то уходила из-под моих ног, то подпирала так, что подгибались коленки. Мой желудок тяжело ухал и подпрыгивал к горлу. На каждой волне он, казалось, готов был выскочить наружу. В конце концов, желудку пришлось расстаться с ужином, и я пожалел о напрасно съеденной яичнице.

Остаток ночи я провалялся на койке, меня таскало по ней, как куклу, набитую ватой. Голова упиралась в переборку, когда судно валилось на правый борт, а когда оно кренилось на левый борт, я сползал вниз по койке, почти становясь ногами на противоположную переборку. Такую качку моряки называют «голова-ноги». Я очень страдал от качки, в то время как моим соседям по каюте всё было нипочем. Сидя на своих койках за маленьким столиком, они лениво обсуждали, сколько «заколотят бабок» и дадут ли судну второй заход в иностранный порт. Время от времени один из матросов произносил: «Ну, давай вздрогнем». Другой отвечал: «Ну, давай». Слышалось позвякивание стаканов, пахло солёным огурцом. Понимая мое состояние, мне они «вздрогнуть» не предлагали.

Когда я очнулся от тяжелого забытья, в каюте никого не было. Ничего не качалось и ничего не валилось. Я поднялся на палубу. Уже темнело. Оказывается, я проспал всю ночь и весь день. За это время «Николай Сипягин», справившись со штормом, пересек все Черное море и подошел к Босфору. В первый раз я видел своими глазами этот знаменитый пролив. Вспомнились есенинские стихи «Никогда я не был на Босфоре…».

Босфор был похож на широкую спокойную реку. По обоим берегам пролива тесно стояли дома, в домах горел свет, были видны люди, а в некоторых дома, когда судно подходило совсем близко к берегу, можно было даже разглядеть лица людей. Потрясающе смотрелся гигантский и вместе с тем ажурный мост, перекинутый над Босфором без единой опоры и соединяющий Европу, и Азию. Контуры моста, подсвеченного фонарями, четко прорисовывались в звездном небе. Приятно было сознавать, что такое чудо техники сконструировал «наш человек» – сын А. Ф. Керенского, главы Временного правительства России в 1917 году, свергнутого большевиками в октябре того же года. Не сомкнув глаз, я провел всю ночь на палубе, любуясь берегами по обе стороны пролива и отдавая должное религиозной толерантности турок, которые не стали разрушать византийские храмы Константинополя, захваченного ими в 1453 году. Султан Мехмет II приказал просто пристроить к византийским базиликам минареты и добавил новые мусульманские мечети. Вот так и получилось, что на правом (европейском) берегу Босфора в величественном соседстве замерли святыни двух религий: христианская Святая София и мусульманская Голубая мечеть (или мечеть Мехмета II). Художественный эффект от различий в религиозной принадлежности храмов ничуть не пострадал.

Эгейское море произвело на меня впечатление какого-то веселенького. Оно дружелюбно постукивало по борту нашего судна некрупной волной, очевидно, для того, чтобы моряки не забывали, что они всё-таки находятся в море. Южная оконечность Пелопоннеса запомнилась мрачными обрывами скал, падающих в море. Суровость природы навевала мысли о древних веках и живших в этих местах спартанцах, стяжавших славу храбрых воинов, отряд которых численностью 300 человек преградил дорогу в Фермопильском проходе огромной персидской армии.

Переход через Средиземное море занял неделю. За это время я более или менее адаптировался к морю, и размашистая океанская волна, встретившая нас за Гибралтарским проливом, уже не повергла меня на койку в лежачее положение, хотя волны кидали наш СРТМ так, что когда судно соскальзывало в ложбину волны, не было видно горизонта.

Выйдя из Гибралтарского пролива, «Николай Сипягин» направился на юг, вдоль побережья Африки, а «Ихтиандр» уходил от нас в том же направлении. Когда «Николай Сипягин» пришел в промысловый район, я впервые увидел в деле настоящее рыболовное судно, отлаженную работу экипажа, надраенную палубу, на которую из трала вываливали горы самой разной рыбы. Мои соседи по каюте после восьми часов работы на палубе приходили и падали на койку ничком, не раздеваясь. Мне же делать было нечего, бездействие начинало угнетать меня, команда поглядывала искоса, а капитан Кан цедил сквозь зубы: «Пассажиров на судне быть не должно».

Но вот настал день, когда, высунув голову в иллюминатор, я увидел знакомый силуэт «Ихтиандра», который покачивался на легкой волне всего в двух кабельтовых от «Николая Сипягина». В ту же минуту по громкой связи объявили: «Пассажиру, прибывшему на «Ихтиандр», приготовиться к посадке в шлюпку». Быстро спустили шлюпку, и через 10 минут я уже стоял на палубе «Ихтиандра», раздавая новогодние подарки: это – Аронову, это – Данилову, это – Выскребенцеву… Марлен Павлович дал в наш институт радиограмму: «Прибыл Федоров в пальто и шляпе». «Ихтиандр» в это время находился в тропиках на 20 градусе северной широты. Я выехал из Москвы по снегу, а теперь рядом была пустыня Сахара, обдававшая океан своим знойным дыханием. На судне все ходили в майках и шортах. Ничто не напоминало здесь о зиме, хотя только вчера на календаре 1975 года был оторван первый листок.

Начальник рейса заставил меня заново сдать зачет. Три дня мне пришлось вспоминать устройство подводного аппарата «Тинро-2», и только после сдачи зачета я был допущен к погружению. Оно состоялось недалеко от мыса Кап-Блан, что означает «Белый мыс».

Аронов так определил мою задачу: «Изучение распределения рыб в донных ландшафтах и учет численности рыб по видам».

Два дня перед погружением я выходил к каждому тралу, помогал ихтиологам разбирать уловы, зарисовывал в свой блокнот виды рыб.

Видовое разнообразие рыб на шельфе Северо-Западной Африки было очень велико. В тралах встречалось не меньше полусотни видов. Я читал о том, что в тропических морях велико разнообразие видов, но мала биомасса, а в северных морях наоборот. В отношении шельфа Северо-Западной Африки это правило, судя по траловым уловам, выполнялось лишь наполовину: и видов рыб было много, и численность их была высокой. Наши тралы приходили туго набитыми.

Причина обилия рыбы на африканском шельфе прояснилась, когда я взялся изучать научную литературу. Этой причиной был апвеллинг – подъем глубинных вод, богатых питательными солями, в верхние слои океана. В тропических широтах круглый год дуют пассатные ветры, которые сгоняют воду от берега в океан. На место поверхностной воды поднимается холодная глубинная вода, несущая в освещенный солнцем верхний слой океана питательные (или, как их называют, биогенные) элементы: азот, фосфор, кремний. Из этих и некоторых других элементов мельчайшие растительные организмы – фитопланктон – на свету создают первичное органическое вещество. Углерода, водорода и серы им обычно хватает, а от количества трех жизненно важных элементов – азота, фосфора и кремния – зависит продуктивность вод. Зону апвеллинга в океане можно сравнить с зоной черноземов на суше: и та и другая выделяются повышенным плодородием. В зоне апвеллинга планктонными водорослями кормятся мелкие водные животные – рачки, медузы, щетинкочелюстные, корненожки, полихеты и другие. Обобщенно эти организмы называют зоопланктоном, которым, в свою очередь, питаются рыбы. Остатки органического вещества из водной толщи оседают на дно и там служат пищей донным беспозвоночным (бентосу), которых поедают донные рыбы.

На африканском шельфе, в водах холодного Канарского течения, диатомовые микроводоросли плодятся без устали. Они строят свой скелет из кремния и содержат растительный пигмент хлорофилл, подобно листьям деревьев. Каждая клетка планктона, словно маленький листочек на свету, вырабатывает органическое вещество. В результате их интенсивного размножения вода приобретает зеленовато-буроватый цвет. Вот почему вода у берегов Северо-Западной Африки была буроватой. В океане это цвет плодородия, в то время как яркая синь океанских вод – признак пустыни.

… Подводный аппарат коснулся грунта на глубине 118 метров. Я увидел песчаное, довольно ровное дно, испещренное ямками, норами, бороздками, расходящимися в разных направлениях. Это был словно пещерный город, многолюдный, но на первый взгляд пустынный. В глаза бросались лишь крупные черные морские ежи с длинными острыми иглами (из рода диадема). Поодиночке, а чаще группами по семь-десять штук, морские ежи мирно паслись среди песчаных барханчиков. Но где же остальные жители? Я принялся усердно всматриваться в подводный пейзаж и стал замечать то, что вначале не привлекло моего внимания: мелкие прямые и изогнутые трубочки. Они то лежали на песке, то торчали из него. Это были полихеты, строящие свои домики-трубочки из песчинок, склеенных слизью. Трубочки встречались то густо, то редко, как будто кто-то вытоптал этот подводный огород. А вот и виновник потравы – коричневый, с пятнами на спине морской язык, близкий родственник камбал. Он выпучил на подводный аппарат оба глаза, вывернутые на спину. Когда мы почти наехали на него, рыба резко рванулась в сторону и замерла в двух метрах от нас. Морские языки, как и камбалы, в большинстве своем являются бентофагами, то есть питающимися донными беспозвоночными, короче – бентосом.

Прямо по курсу показались две высокие, сантиметров по пятнадцать, трубки, похожие на торчащие из песка карандаши. Над одной из них колыхался пышный веер щупалец. Крупный многощетинковый червь решил пообедать и раскинул свою ловчую сеть в надежде поймать что-нибудь съестное. Отмершие клетки диатомей, опускающиеся на дно, должны были стать его добычей. Животные с подобным типом питания называются сестонофагами. Их пища – плавающие в воде частицы органического вещества, живые клетки, бактерии, а все вместе – сестон. В отличие от черноморских моллюсков (фазеолины и мидии), эти полихеты не всасывают воду вместе с частицами пищи, а ловят их у себя над головой, словно сачком. Судя по размерам трубки, червь, за которым я наблюдал, был отличным ловцом и не сидел на диете.

Мы двигались в сторону края шельфа. Глубина увеличивалась очень медленно, по метру за десять минут хода. Живности становилось все больше. Среди полихет, преобладающих на дне, стали появляться нежно-розовые, похожие на папоротник, организмы. На кончиках ветвей у них были светящиеся точки. В определении их трудно было ошибиться, и я продиктовал в свой микрофон: «Морское перо пеннатула фосфореа». Чем дальше мы шли, тем больше становилось морских перьев. На самом грунте тоже появилось нечто новое – правильная песчаная рябь, как на дне реки. Значит, усилилось придонное течение. Все морские перья были наклонены в одну сторону – туда, куда стремилось течение.

Стали попадаться морские ерши – скорпены. Небольшие шипастые крупноголовые рыбы неподвижно сидели на песке, растопырив грудные плавники. Когда мы подплыли к одной из них слишком близко – на метр, рыба вдруг сорвалась с места и юркнула под «Тинро-2». И вторая, и третья скорпена проделали то же самое.

Я вспомнил, что говорил Борис Выскребенцев: «Подводный аппарат может служить моделью трала. Для рыбы вряд ли существует большая разница в том, что на нее движется: подводный аппарат или огромная сеть с железными побрякушками – бобинцами. Реакция на то и другое должна быть сходной». Если скорпены подныривали под «Тинро-2», значит, они могли поднырнуть и под нижнюю подбору трала.

Я стал считать скорпен, встречавшихся в полосе обзора шириной два метра. Рыб оказалось гораздо больше, чем ловил наш трал. Вот и разгадка: рыбы просто уходили от него, но не в сторону, а под нижнюю подбору трала, которая шла на высоте 15 сантиметров от дна. В эту щель, видимо, проскакивало много скорпен, камбал, морских языков. Конечно, наши ихтиологи, разбирая траловый улов на палубе, получали совершенно неверную картину количественных соотношений между видами рыб. В траловых уловах морские языки были редкостью, а в действительности они встречались мне, образно говоря, на каждом шагу. Как же ихтиологи раньше, до появления подводных аппаратов, изучали рыбное население океана? Как оценивали численность разных видов рыб по траловым уловам, не зная даже, сколько рыб из всей популяции попадает в трал? Сколько убегает? Иначе говоря, не зная коэффициент уловистости трала? Это все равно, что собирать в лесу грибы с завязанными глазами, а потом, не найдя их, заявлять: «В этом лесу грибов нет».

Однако вскоре я понял, что подводный аппарат не является панацеей от всех трудностей, возникающих при изучении океана. В наших тралах всегда было довольно много ставриды, скумбрии, морских карасей, но из подводного аппарата я этих рыб не видел. «Не может быть, чтобы их не было вовсе, – думал я. – Неужели их отпугивает свет прожектора?» И я решил провести эксперимент: выключил все светильники и продолжил вести подводный аппарат в полной темноте. За стеклом иллюминатора была густо-синяя ночь. Ни в воде, ни на дне ничего не было видно. Взяв фотоаппарат, я поставил на шкале дистанций объектива глубину резкости от 3 до 10 метров, подключил синхроконтакт лампы-вспышки и нажал спуск. За иллюминатором полыхнул голубой огонь, и все пространство перед подводным аппаратом на мгновенье ярко осветилось. Стая серебристо-белых рыб, выхваченная из мрака вспышкой, в мгновенье ока промчалась передо мной. Это были морские караси. Я повторил свой опыт, и опять в иллюминаторе мелькнули серебристые бока карасей. Действительно, они боялись мощного света наших постоянных прожекторов и, вероятно, издалека обходили подводный аппарат, но, как только я выключал свет, рыбы переставали его пугаться. Значит, и подводные наблюдения небезгрешны. Наверное, я не учел во время своего погружения многих стайных пелагических рыб, которые обитают в месте нашего погружения, но разбегаются от аппарата раньше, чем их удавалось заметить.

В этом погружении я понял, что проблема соответствия (адекватности) результатов визуальных наблюдений природной действительности – одна из важнейших в подводных исследованиях. Понял также опасность экстраполяции наблюдений, сделанных в одном месте, на соседние места. Без осторожности в выводах подводные наблюдения немногого стоят, а то и прямо дискредитируют себя. Наглядным уроком мне послужил случай с мерлузой.

… Мы дошли до глубины 150 м. Течение прекратилось. На дне лежал зеленовато-серый ил, исчерченный следами офиур и голотурий. И сами они, оранжевые тонколучевые звездочки-змеехвостки и плоские голотурии, похожие на хрустящий язычок из кондитерской, безмятежно ползали по дну, собирая органические частицы с поверхности ила. Спокойно сидели скорпены, суетились маленькие камбалы. От всего ландшафта веяло покоем.

Идиллия нарушилась внезапно. На глубине 180 метров вдруг возникло такое сильное течение, что аппарат поволокло вдоль дна, как лист бумаги ветром. Течение било нам в левый борт, снося «Тинро-2» на север. Я увеличил обороты двигателя, пытаясь справиться с течением. Безрезультатно. Аппарат неудержимо несло вправо. Тогда я решил не бороться с течением, а использовать его, для чего пошел под острым углом к течению, чтобы оно подгоняло аппарат. Получилось!

Я посмотрел на дно. Оно было словно выметено веником: чистый песочек, без ила. Над самым дном плавали маленькие головастые рыбки – макрурусы. Они изо всех сил работали длинными хвостами, стараясь удержаться головой против течения. Некоторым макрурусам не удавалось противостоять течению, и их уносило потоком.

Внезапно луч прожектора выхватил из темноты серебристо-серую рыбу с тройным спинным плавником. Мерлуза! За ней еще одну, потом еще и еще. Мы вышли на целую стаю мерлуз. Рыбы держались метрах в двух одна от другой в шахматном порядке. Когда ближайшая рыба оказалась в центре светового пятна, она мощно рванулась вперед против течения. За ней, как по команде, стартовали другие. На границе света замелькали серебристые тени – стая уходила от нас.

По звукоподводной связи я сообщил о мерлузе и о плотности рыб в скоплении. Затем мы прошли еще минут тридцать под уклон дна и с глубины 205 метров стали всплывать. Энергия аккумуляторных батарей иссякла.

Как только я выбрался из подводного аппарата, Марлен Павлович, следуя своему правилу, позвал меня в свою каюту. Я рассказал об увиденном. Главное его внимание привлекла мерлуза. Недалеко от «Ихтиандра» работали наши промысловые суда, которых очень интересовали результаты подводных исследований.

– Давай прикинем, какой улов может иметь промысловое судно на скоплении мерлузы, – предложил Аронов.

– Плотность рыб в скоплении известна довольно точно, – сказал я.

– А ширина полосы, в которой встречались рыбы?

Это простой вопрос поставил меня тупик. Глубину, на которой я впервые увидел мерлузу, я записал, но где кончилось скопление – упустил из виду. Это была распространенная ошибка среди подводных наблюдателей, не имевших большого опыта. Увлекаясь наблюдениями за поведением рыб, наблюдатели зачастую забывали о таких простых вещах, как оценка плотности скопления рыб, ее изменение по маршруту, границы скопления, а как раз эти-то данные имели первостепенный практический интерес. Для того и нужен был рейс в Атлантику, чтобы набраться опыта, отшлифовать методику подводных исследований, научиться работать в сложных условиях.

– Повторяю для всех наблюдателей, – подытожил Аронов. – Не забывайте записывать скорость хода подводного аппарата, время и глубину начала и конца скопления рыб.

Итак, первое погружение в Атлантическом океане дало мне богатую пищу для размышлений. Я занялся составлением протокола и описал все увиденное с максимальной подробностью. Пожалуй, самым удивительным для меня оказалась неожиданно низкая численность крупных беспозвоночных животных, живущих на дне. В зоне интенсивного апвеллинга я ожидал увидеть густые поселения донных беспозвоночных. Ничуть не бывало! Первое необходимое для этого условие – обильная пища – было, но второго – твердого грунта – не было. На мягком песчано-илистом грунте могла существовать в большом количестве только инфауна, то есть животные, живущие в толще грунта. Следы, оставленные животными инфауны (воронки, ямки, норы, холмики, бороздки), я видел во множестве, но не самих животных. Да и как их увидишь, если, например, некоторые двустворчатые моллюски закапываются в грунт на 20 сантиметров и даже глубже. Только конусообразная воронка (след от сифона) выдает обитателя норы.

Правда, численность кормовых беспозвоночных, особенно полихет, была велика, и они были вполне доступны для рыб-бентофагов. Значит, понял я, продуктивность водной экосистемы не обязательно должна выражаться в пышных формах донной жизни. Напрашивалась аналогия с сушей: самые плодородные районы Европейской России, черноземные степи, тоже выглядят не слишком импозантно по сравнению, например, с таежными лесами, однако по урожайности сельскохозяйственных культур, черноземы несравненно богаче подзолистых почв тайги.

И еще одно любопытное наблюдение: почему я ни разу не видел на дне мертвой рыбы? Да и никто из наблюдателей в других погружениях этого не видел, несмотря на то, что на африканском шельфе обитает много видов рыб с коротким жизненным циклом (сардина, морской бекас, рыба-пятак и другие). Ответ на этот вопрос я получил из анализа своих же наблюдений: останки рыб немедленно съедали беспозвоночные-некрофаги, или проще, трупоеды. Мертвой рыбой как раз и кормились стада морских ежей-диадем и многочисленные рачки-галатеиды. Таким образом, все звенья морской экосистемы оказались взаимно увязанными.

Главный итог моего погружения с позиций общей биологии был таков: если на суше раскинулась безжизненная пустыня, то соседний с ней район океана может быть очень богат жизнью.

И еще один вывод, важный для морского ландшафтоведения: высокая биологическая продуктивность водной экосистемы не обязательно приводит к обилию донной эпифауны, то есть, донных беспозвоночных, живущих на поверхности грунта.

Верно и обратное: если на дне океана мы не видим изобилия жизни, это ещё не означает, что водная толща в этом районе малопродуктивна, и в ней не могут быть обнаружены промысловые скопления пелагических рыб.

Вот сколько выводов общего характера мне удалось сделать после только одного погружения в подводном аппарате на шельфе Северо-Западной Африки.

Глава 5

Мертвый зацеп

Вначале февраля 1975 года «Ихтиандр», после перехода через Атлантический океан, приближался к Багамским островам, двигаясь по самому краю рокового Бермудского треугольника. В то время о Бермудском треугольнике еще не писали так много, как сейчас, но что там пошаливает «нечистая сила», уже было известно.

Погружение подводного аппарата «Тинро-2» должно было состояться именно в Бермудском треугольнике. Таково было непременное желание начальника рейса Марлена Павловича Аронова, который, видимо, хотел доказать, что наши ученые выше всяких предрассудков. Доказывать пришлось мне. Из капитанов подводного аппарата выбор пал на Николая Сурова.

И вот мы подошли к краю Большой Багамской банки. Перо судового эхолота вычертило на серой ленте очень крутой, почти отвесный склон, уходящий в бездну. Вершина банки была ровной, как стол, и штурману пришлось быть крайне внимательным, чтобы судно не село на мель, так как глубины на банке были около 10 м, а местами и того меньше. Для начала с «Ихтиандра» спустили шлюпку, и группа водолазов отправилась собирать экспонаты для выставки «Инрыбпром-75». Руководил сборами Борис Выскребенцев, у которого был очень простой принцип сбора коллекции: каждой «твари» по паре. Водолазы работали целый день, и к вечеру шлюпка вернулась нагруженная известковыми и роговыми кораллами, губками различной формы, огромными раковинами – стромбусами, называемыми «слоновье ухо».

Научная группа занялась разбором коллекции, а команда стала готовить подводный аппарат к спуску. Было решено погрузиться на склон Большой Багамской банки, чтобы определить, до какой глубины распространяются мадрепоровые кораллы. Обычно считалось, что они проникают вглубь океана до нижней границы распространения света, поскольку в их тканях живут симбиотические микроводоросли – зооксантеллы. Водоросли без света жить не могут, значит, и кораллы тоже, поскольку кораллы частично питаются за счет этих водорослей. Но это в теории, а как на самом деле? Этот вопрос очень интересовал Аронова. Меня привлекала и другая, более масштабная задача: сравнить донные ландшафты у африканского и американского берегов, благо мое предыдущее погружение у мыса Кап-Блан и место планируемого погружения на Большой Багамской банке находились на одной и той же широте (20° с. ш.) и на одинаковых глубинах (90–205 м). Идеальный вариант для сравнительного анализа! Чем различаются донные ландшафты – «африканский» и «американский»? В каком секторе океана – западном или восточном – богаче донная фауна? Так я определил для себя вторую цель погружения, помимо той, которую поставил начальник рейса. Ни о каких таинственных явлениях перед погружением никто не думал.

«Тинро-2» достиг дна на глубине 205 метров. Как раз до такой глубины мы дошли на другой стороне Атлантики, у мыса Кап-Блан. Одного взгляда в иллюминатор мне было достаточно, чтобы понять: здесь совсем другой ландшафт. У американского континента дно океана представляло собой если не пустыню, то уж точно полупустыню. На дне не было видно ни полихет, ни офиур, ни нор моллюсков, ни морских ежей, ни голотурий. Беловато-кремовый «американский» песок разительно отличался от зеленовато-серого песка материкового склона Африки. По одному лишь цвету мне нетрудно было догадаться, что в песке Большой Багамской банки содержится намного меньше органических веществ, которыми питаются донные животные, а значит – должно быть меньше и самих животных. Лишь маленькие актинии да редкие группы раков-кузнецов попадались мне. Раков-кузнецов – странных существ с длинным, разделенным на сегменты телом и волосатой головой – легко можно было принять за веточки отмерших кораллов, если бы за ними не тянулись канавки – следы ползания этих животных.

Песок на склоне Большой Багамской банки хранил память о сильном придонном течении, которое оставило после себя знаки ряби – песчаные рифели. Я легко определил направление течения. На него указывал короткий и крутой склон песчаной ряби. Течение было направлено сверху вниз по склону банки. В тот момент, когда я рассматривал знаки ряби, течение почти не чувствовалось, но по мере нашего продвижения вверх по склону оно стало усиливаться. Я подумал, что течение могло быть вызвано приливом. Пятидесяти оборотов главного двигателя стало не хватать, чтобы справиться с течением. Я дал восемьдесят оборотов. «Тинро-2» медленно полз над пологим песчаным склоном. Вдоль дна неслась поземка из мелкого белого песка. Течение срывало песчинки с места и тащило их вниз по склону. На моих глазах песчаная рябь начала размываться и вместо ребристого, словно стиральная доска, грунта возникло совершенно гладкое дно, точь-в-точь как на материковом склоне Африки. В отношении скорости придонных течений оба района оказались похожими, но на этом сходство американского и африканского материковых склонов и заканчивалось.

Неожиданно перед подводным аппаратом возникла отвесная стена. Я едва успел дать задний ход, чтобы не врезаться в нее. Капитан Суров крикнул в мой адрес несколько крепких слов. Я стал более внимательно смотреть за обстановкой. Мы медленно всплывали. В иллюминатор я видел очень крутой, почти отвесный, склон, сложенный пористым известняком. Поверхность известняка была бугристая, вся в ямочках. Это были следы растворения, накопившиеся за многие тысячи лет. К выступам известняка прикрепились различные животные, отчего склон стал похож на цветной ковер. Несильное течение слегка шевелило длинные «кнуты» (горгонарии), и «ковер» казался живым. Наряду с горгонариями на склоне было много губок в форме чаши (кубок Нептуна), мшанок, похожих на мелкоячейные сеточки, опутывающие камни, актиний, хищно раскрывающих свои щупальца. Живых мадрепоровых (с известковым скелетом) кораллов я пока не видел. Как завороженный смотрел я на красочный ковер, который словно загипнотизировал меня. Из этого состояния меня вывел истошный крик Сурова: «Стой! Назад! В грот едем!»

Я бросил взгляд в верхний иллюминатор: прямо над нами была отвесная стена, уходящая неизвестно куда. Был ли в ней грот, я не успел разглядеть. Суров, не дожидаясь моих действий, мгновенно переключил управление на главный пульт и резко дал реверс горизонтальному винту. Аппарат сначала затормозил на месте, а потом медленно, словно нехотя попятился назад, выходя из-под нависающей стены. Когда опасность миновала, капитан еще раз отчитал меня за невнимательность и больше уже не доверял мне управление подводным аппаратом.

Мы благополучно всплыли до глубины 90 метров, не упуская из виду крутую известняковую стену. Фотоавтомат Игоря Данилова сделал последний снимок, прежде чем кончился запас пленки, рассчитанный на полтора часа. «Тинро-2» перевалил через бровку склона и вышел на пологую песчаную равнину, среди которой поднимались огромные губки, громоздились округлые известняковые глыбы, бывшие когда-то живыми кораллами-мозговиками. На некоторых из них поселились небольшие мозговички, рисунок которых напоминал человеческий мозг. Я вспомнил, что в определителе такие кораллы назывались меандрина меандритес. Кое-где я заметил «головки с дырочками» – кораллы поритес лютеа. Видимость на этой глубине была уже достаточная, чтобы уверенно отличить живые кораллы от мертвых. Несмотря на голубоватую дымку было заметно, что живые кораллы имеют желтовато-коричневый оттенок, в то время как огромные отмершие мозговики, на которых они поселились, были мертвенно-серыми. Я еще раз посмотрел на глубиномер, вспомнив наставление Марлена Павловича Аронова: 85 метров. Это была наибольшая глубина обитания живых мадрепоровых кораллов на Большой Багамской банке. Кораллы словно пионеры-переселенцы проникли на недоступные другим их сородичам глубины и в условиях недостаточной освещенности сумели там выжить.

Едва мы отошли от бровки уступа, как прямо на нас понесся бешеный поток воды, словно ударивший из брандспойта. Капитан резко увеличил обороты винта. Аппарат сильнее завибрировал, но по одной и той же картинке за иллюминатором я понял, что мы вперед не двигаемся, а стоим на месте. Капитан все добавлял обороты: сто… сто пятьдесят… двести… Мы стояли на месте! Перед моим иллюминатором торчала одна и та же серовато-лиловая губка, и мы никак не могли проплыть над ней. Будто нечистая сила Бермудского треугольника схватила «Тинро-2» когтистой лапой и не хотела выпускать наверх. Лоб капитана покрылся испариной. При работе двигателя в форсированном режиме напряжение аккумуляторной батареи очень быстро падало. Аппарат дрожал, рычал, но не трогался с места.

– Черт возьми! Гайдроп! – вдруг воскликнул Суров.

Я не сразу понял, в чем дело.

– Гайдроп отдался, – уже спокойнее объяснил капитан. – Гляжу на счетчик троса якоря-гайдропа, а он показывает, что весь трос вытравлен. Видимо, якорь-гайдроп между камней заклинило.

Якорь-гайдроп – это тяжелая чугунная гиря.

Теперь нужно было думать, как выбраться из довольно-таки неприятного положения. Проще всего, конечно, было обрезать якорь-гайдроп специальным механическим ножом. Капитан оставил этот вариант на самый последний случай, если не удастся вытащить якорь из расщелины. Операцию по освобождению «Тинро-2» из подводного плена он проделал мастерски. Дав задний ход, капитан включил лебедку гайдропа и стал выбирать слабину троса. Подводный аппарат постепенно подтягивался к гайдропу и, наконец, оказался над ним. Капитан продолжал работать задним ходом, стараясь вытащить якорь из щели между камнями, что ему, в конце концов, удалось сделать. Освобожденные, мы ринулись наверх. «Тинро-2» к немалому изумлению команды «Ихтиандра», наблюдавшей за всплытием, вылетел из пучины океана, как пробка из бутылки шампанского.

С тех пор (а прошло уже больше 40 лет) я достаточно уважительно отношусь к рассказам о загадочном Бермудском треугольнике, НЛО и прочих загадочных природных явлениях.

Ну, а кроме испуга, который мы пережили, подвергшись весьма реальной опасности застрять на краю Большой Багамской банки, мы получили и совершенно точный ответ на тот вопрос, который поставил перед нами начальник рейса: мы застряли как раз на той глубине, на которой появились первые кораллы-мозговики – 85 метров. Именно между двумя кораллами вида поритес лютес и заклинило якорь-гайдроп нашего подводного аппарата. Вот так экстремальное событие помогло узнать наибольшую глубину распространения мадрепоровых кораллов в Карибском море, чего до нашего погружения точно никто не знал. Попутно я определил, что раньше, видимо, когда уровень океана был ниже и глубина внешнего края Большой Багамской банки была меньше, мадрепоровые кораллы проникали ещё ниже по склону банки, по крайней мере, до сегодняшних 90 метров. Таков был тот небольшой, но конкретный вклад в морскую биологию, который удалось сделать по итогам моего погружения на Большую Багамскую банку.

В общегеографическом плане погружение было также весьма информативным. Подводные ландшафты американского и африканского материков разительно различались между собой, особенно донные песчаные ландшафты. Жизнь на песчаных грунтах возле Америки на глубинах 150–205 м была значительно беднее, чем на тех же глубинах неподалеку от Африки. Никаких скоплений донных и придонных рыб в «американском» секторе Атлантического океана на широте 20° и в помине не было, в то время как в «африканском» секторе океана на тех же глубинах и широтах мы наблюдали такие скопления рыб, которые могли иметь промысловое значение. Причиной таких различий была разница в течениях и продуктивности океанских вод. Холодное Канарское течение, богатое биогенными веществами, эффект которого был усилен апвеллингом, создавало условия для размножения множества микроводорослей, служивших пищей зоопланктону, которым в свою очередь питались рыбы. Напротив, к американским берегам с юга подходили прозрачно-синие теплые воды Северного Пассатного и Флоридского течений, бедные биогенными элементами. Всё, что они могли дать – это красочные ковры на крутых подводных известняковых склонах, состоящие из губок, мшанок, актиний, горгонарий. Подобно оазисам в бедной пустыне, их было приятно лишь созерцать. Но как гласит поговорка: «Хоть видит око, за зуб неймёт». А вот стаи рыб, которые могли бы наполнить тралы промысловых судов, без устали плодились не у берегов Америки, а на другой стороне Атлантики, у берегов Африки, в водах Канарского течения.

Глава 6

На банке Дасия

В мае 1995 года «Ихтиандр» вернулся к африканским берегам. Недалек был день нашего возвращения домой. Несмотря на два удачных и результативных погружения в подводном аппарате, мне казалось, что я собрал недостаточно материалов для диссертации. Я пошел к Аронову и сказал:

– Марлен Павлович! Мне нужно еще одно погружение. Позарез!

– Вряд ли получится. Работа закончена, аппарат законсервирован, мы идем в Гибралтар, – ответил начальник рейса.

– Вы поймите, – настаивал я, – мне материал для диссертации нужен, а у меня за рейс было всего два погружения.

– Что делать, мы много времени потеряли на переходах, – объяснил Аронов.

– Нас в институте не поймут, скажут: мало погружений сделали, – выложил я последний козырь.

– Ну, хорошо, – нехотя согласился Аронов, – я поговорю с капитаном. А где ты хочешь сделать погружение?

– На подводной горе Дасия! – выпалил я, пока еще не веря в удачу.

К нашему удивлению капитан «Ихтиандра» Лев Медведев не заставил себя долго уговаривать. «Надо – значит надо», – сказал он и дал команду готовиться к погружению. «Тинро-2» расконсервировали, приготовили к спуску.

Я выбрал подводную гору Дасия не случайно. На ней уже было сделано несколько погружений. Опускался на вершину Дасии и сам Аронов. Он сделал удачные фотографии на этой подводной горе, которая из-за своей плоской вершины на морских картах называлась банкой. Это и верно: если пустую консервную банку положить донышком кверху, то и получится в грубом приближении та форма, которую имела подводная гора Дасия. В ходе предыдущих исследований на «Ихтиандре» было установлено, что склоны банки Дасия очень крутые, местами отвесные, а её вершинная поверхность почти плоская. Лишь в восточной части банки над вершинной поверхностью поднимается каменистая гряда. На фотоснимках, которые сделал Аронов, была видна бугристая поверхность лавы с какими-то наростами и разводами. Я предположил, что разводы – это покров известковых корковых водорослей, литотамния. В одном месте лава была раздроблена трещинами, в результате чего ее поверхность напоминала каменные многоугольники – столбчатую отдельность, типичную для наземных щелочных базальтов. Однако обладая определенным воображением, столбчатую отдельность базальтов можно было принять и за рукотворную каменную кладку, благо для этого имелась подходящая версия – одна из гипотез о происхождении Атлантиды. По этой версии Атлантида находилась не в бассейне Средиземного моря, а по ту сторону Гибралтарского пролива, в восточной части Атлантики, дно которой в силу мощных геологических процессов опустилось в пучину вод, поглотив древнюю цивилизацию таинственного народа – атлантов.

Я много читал о том, что в эпоху последнего оледенения, около 20 тысяч лет назад, уровень океана, располагался примерно на 120–130 метров ниже современного уровня, потому что много воды было сковано в огромных ледниках, покрывавших Евразию и Северную Америку. Отступивший океан неизбежно должен был оставить под водой свои следы: береговые уступы, пляжи, прибрежные болота. Во многих местах находили следы ледникового океана, но эти места располагались на шельфе вблизи материков, либо на самих материках, например, переуглубленные речные долины.

Открытый океан удобен для изучения колебаний уровня. На подводных горах, расположенных в тропической и субтропической зонах, никогда не было ледяных «шапок». Если уровень океана действительно опускался на 120–130 м метров ниже современного, то следы его стояния непременно должны были запечатлеться в формах рельефа подводных гор, многие из которых в ледниковый период могли быть островами. Подводная гора Дасия привлекла мое внимание своей уникальной вершиной: ее плоскость лежала точно на глубине 120 метров, и только базальтовая гряда, которую видел и фотографировал Аронов, поднималась над плоской вершиной еще на 30 метров. «Если бы мне удалось увидеть древнюю береговую линию, то в копилку палеогеографии ледникового периода добавилось бы еще одно точное свидетельство о глубине, до которой понижался уровень океана», – думал я. Меня подогревал интерес к геологической истории земли, привитый нам, студентам географического факультета МГУ, нашими преподавателями.

Честно говоря, я мало верил в гипотезу об Атлантиде, якобы ушедшей на дно океана, потому что все известные геологические данные, собранные на соседних островах (Канарских и Мадейра) свидетельствовали об их достаточно большом возрасте, порядка 5 млн лет. В то же время, согласно гипотезе об Атлантиде, цивилизация атлантов могла существовать 5–7 тыс. (не более 10 тыс.) лет назад. Если же предположить, что не дно океана опустилось, а его уровень поднялся, то и в этом случае получалась нестыковка с данными палеоокеанологии. Исследования, проведенные на берегах всего мира, показали, что уровень океана был ниже современного на 120–130 м примерно 10–12 тыс. лет назад, в конце последней (валдайской) ледниковой эпохи. Свидетельств тому было великое множество, и практически все крупные ученые в области палеоокеанологии, палеогеграфии и геологии четвертичного периода разделяли эту точку зрения. Для меня лично самым авторитетным специалистом в этой области был академик Константин Константинович Марков, читавший на географическом факультете МГУ курс по истории четвертичного периода (плейстоцена). За сданный лично Маркову экзамен по плейстоцену я получил «хорошо», чем всегда гордился («Сам Марков поставил 4!»). Таким образом, я был вполне подготовлен к тому, чтобы увидеть на вершине банки Дасия следы прибоя времен валдайского оледенения. Но наука – на то и наука, чтобы преподносить исследователям сюрпризы. Итак, я хотел своими глазами увидеть затопленные береговые уступы древнего океана, а также таинственные каменные многоугольники. Эти задачи я считал для себя главными в погружении, и Марлен Павлович Аронов со мной согласился.

Что касается рыб, то конкретную задачу поставил мне Борис Выскребенцев. Он уже давно подметил, что придонные рыбы скапливаются возле подводных скал. На ровном дне рыб гораздо меньше, причем намного – в десятки раз. Борис назвал это явление «эффектом рифа», по аналогии с коралловым рифом, где то же самое явление заметно ещё лучше. Наш ведущий ихтиолог объяснял скопление рыб возле скал оборонительной реакцией: рыбы используют скалы, ниши, гроты как убежища. В случае опасности можно быстро спрятаться. В разных районах океана Выскребенцев подметил одну и ту же закономерность: чем больше на дне скалистых выступов, тем больше рыб. Но, может быть, он видел то, что хотел видеть? Я не был заинтересованным наблюдателем, поэтому Борис подошел ко мне с просьбой:

– Посмотри свежим взглядом, есть ли эффект рифа на горе Дасия, или нет.

– Хорошо, посмотрю, но каких рыб учитывать?

– Всех донных и придонных: окуней, налимов, угрей, скорпен, даже ставриду.

– Понятно, постараюсь.

«Ихтиандр» забежал против Канарского течения мили на две от вершины горы, и подводный аппарат спустили над её склоном. Но пока мы опускались в глубину, течение снесло «Тинро-2» сильнее, чем мы рассчитывали. Мы хотели попасть на базальтовый массив, но нас унесло почти в центр вершины подводной горы. Аппарат коснулся дна на песчаной равнине, и я сразу увидел нечто замечательное. Невдалеке от точки «приземления» находилась стая длинных серых рыб. Но рыбы плавали не как обычно, то есть горизонтально, а неподвижно висели в воде почти вертикально, как ремни, едва касаясь хвостами грунта. Они, казалось, не испытывали ни малейшего неудобства от такой позы. Это были рыбы-сабли. Я видел их в траловых уловах, но, конечно, не предполагал, что они так странно ведут себя под водой. Я не удержался и позвал командира подводного аппарата Бориса Иштуганова:

– Борис, рыба-сабля на хвосте стоит!

Он протиснулся ко мне в носовой отсек.

– Вот это да! – вырвалось у него. – Никогда не видел такого!

– Давай попробуем подойти поближе и сфотографируем, – попросил я.

Борис согласился и полез обратно на свое место. «Тинро-2» дал ход. Рыбы тотчас среагировали на его движение. Не успели мы приблизиться на дистанцию фотосъемки, как они одна за другой стали уплывать в темноту. При этом рыба-сабля так и не принимала горизонтального положения, а плыла по диагонали – вверх и в сторону. Из-за дальности дистанции мне так и не удалось сделать хорошего снимка, получились только размытые контуры рыб.

«Тинро-2» прошел немного вперед, и я увидел окуня с яркими полосами на боках. Его занятие нельзя было назвать типично рыбьим: окунь рыл яму. Видимо, он хотел соорудить себе убежище. Никаких скал вокруг не было, но окунь все-таки выбрал для своего убежища укромное местечко среди негустых зарослей прутовидных горгонарий. Вырытая окунем яма напоминала лисью нору в кустарнике. «Как быть с теорией Выскребенцева? – подумал я. – Скал нет, но убежище явно есть». Я занес рыбу в графу «живет на песке» с пометкой «роет яму». Заметив пришельцев, вторгшихся на его территорию, окунь прекратил свою работу и уставился на нас с далеко не дружелюбным видом. Казалось, он готов был боднуть аппарат головой, если мы попытаемся двинуться дальше в пределы его «усадьбы».

– Не будем мешать окуню, пусть трудится, – предложил Иштуганов.

– Ладно, давай его объедем. Переключи на меня управление.

Получив управление на свой пульт, я сделал циркуляцию, оставляя окуня в центре дуги, и двинулся в сторону базальтовой гряды.

– Держи курс девяносто градусов, – передал мне Иштуганов в переговорную трубу.

Шум от вертикальных двигателей был почти невыносимым. Разговаривать можно было, лишь надрывая голосовые связки, поэтому гидронавты придумали маленькую хитрость: протянули от пульта командира к наблюдателю толстый гибкий шланг, который служил переговорной трубой.

Пейзаж по курсу подводного аппарата не радовал изобилием жизни. Мы шли над песчаной равниной, слегка всхолмленной течением и роющими морскими животными. По песку с черепашьей скоростью ползали уже знакомые мне черные морские ежи с длинными тонкими иглами: диадема лонгиспинус (то есть, длинноиглая диадема), которых я видел на шельфе Африки. Но ежей было гораздо меньше, чем на африканском шельфе. Вряд ли тому стоило удивляться. Вблизи Африки действовал мощный апвеллинг, поддерживавший на очень высоком уровне продуктивность шельфовой экосистемы. Над подводной горой Дасия, несмотря на все наши старания, подъема глубинных вод – локального апвеллинга – мы не обнаружили. Канарское течение просто переливалось через вершину горы, как через мелководный порог. Теория подсказывала, что перед горой, со стороны набегающего потока, и за горой, в «тени» течения, должны быть микроапвеллинги. Но теория теорией, а наши измерения не показывали сколько-нибудь значительного понижения температуры воды в этих зонах. Значит, существенного подъема холодных глубинных вод не было. Не было и его биологического последствия – значительного повышения продуктивности планктона и бентоса. Одиноко бродившие морские ежи служили наглядным подтверждением, что экосистема подводной горы Дасия была не слишком богатой.

Впереди прямо по курсу «Тинро-2» показался уступ полуметровой высоты. Приблизившись, я заметил, что этот уступ сложен слоистой породой белого цвета. Можно было разглядеть створки раковин моллюсков, когда-то обитавших на вершине горы Дасия и послуживших затем строительным материалом для образования горной породы. Не подлежало сомнению, что известняк отложился на небольшой глубине.

Возле уступа плавал окунь-полосатик, точно такой же, как в самом начале погружения. Этот окунь был в пользу теории «эффекта рифа». Окунь держался в полуметре от уступа и тоже копал ямку. Ему, видимо, мало было уступа как средства защиты – нужна была еще и ямка. Заметив подводный аппарат, он бросил свое занятие и медленно поплыл нам навстречу, как бы показывая всем своим видом: «Убирайтесь-ка ребята отсюда подобру-поздорову!» Соотношение масс между «Тинро-2» и окунем было такое же, как между слоном и моськой, но по характеру рыбу, скорее, можно было сравнить с бойцовой собакой. Я нажал на спуск фотоаппарата. Мощная вспышка импульсной лампы не произвела на отважную рыбу никакого впечатления. Решимость окуня изгнать непрошеных гостей со своей территории внушала уважение, и я повторил свой маневр, обходя рыбу стороной.

Вскоре нам встретился еще один уступ, и опять около уступа оказался окунь, а чуть подальше – два морских налима. «Четыре: один» в пользу теории «эффекта рифа». С этой теорией был полный порядок, в отличие от теории апвеллинга на подводных горах. Оставалось проверить последнюю теорию: о понижении уровня океана в ледниковую эпоху. «Где же следы великого падения уровня океана? – думал я. – Где высокие обрывы древних берегов? Где древние пляжи?». Увы, я не находил их. Вдруг меня осенило: «А почему, собственно, уступы должны быть высокими? Ведь океанские волны могли срезать их. Известняк – не столь прочная порода, чтобы противостоять натиску штормовых волн. Небольшие уступчики, возле которых плавали окуни и налимы, – вот и всё, что осталось от некогда высокого вулканического острова. Да еще базальтовая гряда, которую видел Аронов. Базальт – порода прочная, и гряда устояла в схватке с океаном. Вот только бы её увидеть, эту гряду».

Чем дальше мы шли на восток, тем больше встречалось мне низких уступов и каменных плит. Верхушки их были словно спилены. «Постой, постой, – подумал я, – да ведь вся поверхность вершины подводной горы Дасия – это не что иное, как древняя абразионная платформа. Здесь разбивались валы прибоя, круша известняковые берега бывшего острова. В конце концов, волны, наступавшие на остров со всех сторон, сомкнулись вокруг базальтовой гряды, срезав известняковую вершину, словно пилой. Было это, видимо, тогда, когда уровень океана находился гораздо глубже современного, примерно на 120 м. Именно такой была глубина по нашему глубиномеру. Так и получилась из вулканического острова банка, то есть мелководная (относительно) плосковершинная подводная гора.

Между тем, я продолжал подсчеты рыб, встречавшихся на песке и возле уступов. Как только аппарат подходил к скале, пусть даже самой маленькой, сантиметров двадцать в высоту, около нее со стопроцентной вероятностью оказывалась какая-нибудь рыба – либо окунь, либо морской налим. А вот на открытых песчаных пространствах я встретил всего лишь двух окуней, да и то возле зарослей горгонарий. Рыбам явно нравилось возле укрытий. Очевидно, это была защитная реакция. В то же время сами окуни вели себя довольно агрессивно. Борис Выскребенцев рассказывал, что окуни принадлежат к оседлым рыбам, живущим на определенной территории и не пускающим на нее чужаков. Мои наблюдения полностью подтверждали его слова. Поведение такого типа имеет много аналогий на суше. Взять, например, тигра. Каждый тигр имеет свой охотничий участок, на который другие тигры не заходят. Нечто подобное происходит и в подводном мире. Каменные окуни захватывают себе охотничьи участки и охотятся на мелких рыб. На охотничьем участке должно быть убежище для самого охотника: либо естественное – уступ, заросли макрофауны, либо созданное самой рыбой – яма, лунка. Видимо, рыбам больше подходили естественные убежища. Именно поэтому возле скал я насчитал в совокупности более 50 окуней и налимов, а на ровном песчаном дне всего 2 окуня. Торжество теории «эффекта рифа» было полным!

«Тинро-2» вышел на песчаную равнину, на которой навстречу аппарату протягивались борозды. Вид дна напоминал пашню. Вдоль борозд струились потоки воды, переносившие возле дна песчинки. Все это было похоже на снежную поземку. Течение стало усиливаться. Оно било прямо в носовую полусферу подводного аппарата. Я добавил оборотов горизонтальному винту. Аппарат пошел вперед, но вскоре усилившееся течение вскоре почти остановило его. «Тинро-2» стал раскачиваться из стороны в сторону. Мы находились в ложбине между двумя гребнями. По дну ложбины несся песок, и его выбрасывало к верхушкам песчаных гребней. Я был очевидцем живого геоморфологического процесса – не в лаборатории, а в природе. Перед моими глазами происходило то, что происходит на шельфах с сильными приливными течениями, которые создали гигантские приливные гряды. Такие гряды известны в Северном море, на атлантическом шельфе Северной Америки. Протяженность приливных гряд в тех районах достигает нескольких десятков километров, а скорость течений 3 м/с.

Хотя течение, которое сдерживало движение «Тинро-2», было не столь сильным, как на шельфах приливных морей, не больше метра в секунду, но результаты его рельефообразующей деятельности тоже впечатляли. Оно создало на вершине горы Дасия целую систему продольных песчаных волн, гребней и ложбин. Высота гребней достигала 40 сантиметров, расстояние между ними было до 3 м. Подводный аппарат свободно помещался между гребнями песчаных волн. Я замерил скорость встречного потока воды, сфотографировал песчаные волны и записал свои наблюдения.

Я был очень доволен тем, что своими глазами увидел процесс образования песчаных гряд. Раньше морские геологи получали фотоснимки морского дна, сделанные автоматической фотокамерой. Приходилось гадать, каким процессом создана та или иная форма рельефа на дне моря. Подводные наблюдения открывали, наконец, путь к точному знанию, давали возможность понять, как рождаются формы рельефа в природе.

– Энергия на исходе, – прервал мои наблюдения Иштуганов.

– Сколько мы еще сможем пройти?

– При таком течении – минут пятнадцать.

– Давай сделаем последний рывок. Базальтовая гряда где-то рядом. Может быть, сумеем дойти?

– Жми на всю катушку, – разрешил капитан.

Я поставил клювик указателя скорости против риски «200». Двигатель натужно заревел, и подводный аппарат, преодолевая сопротивление встречного течения, пошел вперед. По маршруту я продолжал считать рыб, делал схематические наброски форм донного рельефа, делал фотоснимки различных донных животных. Меня заинтересовали розово-фиолетовые корки, покрывавшие выступы известняков. Я подвел «Тинро-2» к одному из уступов, покрытых такой коркой. При ближайшем рассмотрении оказалось, что эта корка образована литотамнием. Поверхность корки была бугристая, с наплывами. Под уступом валялись выцветшие обломки этих водорослей. Мне стало ясно, что эти водоросли – современные образования. Видимо, на глубине 120 метров им вполне хватало света для осуществления фотосинтеза, поскольку прозрачность воды в этом районе океана достаточно велика.

Дальше аппарат повел Иштуганов, так как напряжение аккумуляторной батареи упало почти до предела. Течение било нам в левую «скулу». Иштуганов выжимал из двигателя все, что тот мог дать, и поэтому напряжение батареи стремительно падало.

– Все, надо всплывать, – передал мне в переговорную трубу капитан.

– Еще чуть-чуть, – попросил я, – там вдали что-то чернеет.

– Конец погружения, сбрасываю ход.

«Тинро-2» по инерции продвинулся еще немного, и на границе света и тени я увидел черную, в розово-фиолетовых разводах стену. Это была базальтовая гряда. Мы все-таки дошли до нее. Ее боковая стена поднималась отвесно. Этот вертикальный уступ и был береговым обрывом ледникового периода. По нему били волны 10–12 тысяч лет назад, но ничего не смогли поделать с крепчайшей базальтовой породой. В то время лишь этот массив возвышался над уровнем океана, остальная же часть горы Дасия находилась под водой. Итак, решающее доказательство абразионного происхождения вершинной поверхности банки Дасия было получено. Тем самым в копилку науки об океане легло еще одно свидетельство понижения уровня океана в ледниковый период на 120 метров ниже современного уровня.

Главным биологическим результатом моего погружения особенно был доволен Борис Выскребенцев. Я, числящийся в экспедиции геологом, принес независимое доказательство справедливости «теории рифа», которая, можно сказать, одержала победу на вершине банки Дасия со счетом 50:2.

После завершения экспедиции я обобщил все наблюдения, выполненные из подводного аппарата, проанализировал фотографии, полученные Игорем Даниловым с помощью своего фотоавтомата, и вычертил ландшафтную карту вершины банки Дасия. До меня такие карты уже создавали Е. Ф. Гурьянова и К. М. Петров, но их карты показывали подводные ландшафты шельфа и береговой зоны. Моя ландшафтная карта для открытого океана была первой. Поэтому мне было, что написать в разделе «научная новизна» своей диссертации. Звучало это так: «Впервые по материалам наблюдений из подводного обитаемого аппарата составлена ландшафтная карта вершины подводной горы (банки) Дасия». Описание этой карты заняло целую главу в моей диссертации. Так что у меня были все основания быть довольным научными результатами первого рейса «Ихтиандра» в Атлантический океан, также как, впрочем, и у моего научного руководителя, профессора Давида Ефимовича Гершановича.

Глава 7

По склону Маскаренского хребта

В 1977 году Югрыбпромразведка решила направить «Ихтиандр» в Индийский океан для поиска новых районов промысла, потому что этот океан с рыбопромысловой точки зрения был менее изучен по сравнению с Тихим и Атлантическим океанами (Северный Ледовитый океан – не в счет). К тому времени на «Ихтиандр» поставили 40-тонный подводный обитаемый аппарат «Север-2», и нам предстояло испытать его в условиях тропиков. Наш путь проходил через проливы Босфор и Дарданеллы, Суэцкий канал, Красное море, Баб-эль-Мандебский пролив. К тому времени отдел подводных исследований при Юрыбпромразведке превратился в Севастопольскую экспериментально-конструкторскую базу подводных исследований (СЭКБП), и местом базирования судов-носителей подводных обитаемых аппаратов стала Камышовая бухта в Севастополе, а управление СЭБП разместилось в отдельном здании, расположенном в центре города на тихой Костомаровской улице, рядом со стадионом «Чайка».

В течение 13 лет оперативное руководство всеми подводными исследованиями, проводимыми в рыбохозяйственных целях, осуществляла СЭКБП, которая впоследствии была преобразована в базу подводных исследований «Гидронавт». В период своего наибольшего развития база «Гидронавт» была крупнейшей в мире гражданской организацией, которая вела исследования с помощью подводных обитаемых аппаратов и располагала более чем десятью подводными обитаемыми аппаратами различных типов, начиная от одноместного неавтономного аппарата «Риф» и кончая плавучей подводной лабораторией «Бентос-300». Основной объём подводных исследований выполняли обитаемые автономные аппараты «Тинро-2» (2 шт.), «Север-2» (2 шт.), «Омар» и «Лангуст». Но такого уровня развития база «Гидронавт» достигла во второй половине 1980-х годов, а в 1977 году ещё предстояло завершить океанические испытания недавно построенного в Ленинграде «Севера-2».

Как только «Ихтиандр» вышел из Суэцкого залива в Красное море, началась учеба кандидатов в гидронавты. Новый подводный аппарат требовал новой подготовки. Нам, шестерым кандидатам в гидронавты-наблюдатели, устроили экскурсию внутрь «Севера-2». Меня приятно удивило большое внутреннее пространство, ничем лишним не загроможденное. Внутри аппарата можно было стоять, лишь слегка наклонив голову. При желании можно было даже немного пробежаться рысцой из конца в конец обитаемого отсека. Моторного отсека внутри прочного корпуса, как у «Тинро-2», здесь не оказалось. Двигатели были вынесены в легкий корпус, потому-то в прочном корпусе «Севера-2» и было так просторно. Внутри аппарата разместились лишь некоторые приборы и устройства, которые не могли находиться в водной среде. «Никаких работающих и шумящих механизмов над головой, – подумал я. – Значит, не будет несносного визга вертикальных двигателей».

Красное море «Ихтиандр» одолел за четверо суток. Когда мы были где-то посередине моря, погода резко переменилась. Небо, бывшее безоблачным, покрылось кучевыми сине-белыми облаками, перерастающими в кучево-дождевые облака. Их белоснежные верхушки поднимались высоко-высоко и распластывались в форме наковальни. Это означало, что мы пересекли тропический фронт и попали из области повышенного атмосферного давления с его нисходящими воздушными потоками в область пониженного давления, занятую морским тропическим воздухом, стремящимся подняться вверх. Содержащаяся в нем влага на высотах из-за охлаждения воздуха конденсировалась, отчего появлялись облака, готовые пролиться дождем.

В Аравийском море мы попали в зону действия летнего муссона, гнавшего еще более теплый и сырой воздух со стороны экватора. Ветер был силен и устойчив. Море ходило ходуном, высокие волны били, точно молотом, в правый борт судна. В каюте было противно, жара и влажность не давали дышать. Я приоткрыл иллюминатор (наша каюта располагалась на главной палубе в носовой части судна), и тут же получил «плюху». В каюту попало столько воды, что даже тапочки поплыли. Мои соседи по каюте Игорь Цукуров и Саша Шилван тут же бурно запротестовали: «Пусть лучше будет жарко, только бы не лилась вода». Пришлось задраить иллюминатор наглухо да еще прикрыть его броняшкой – для надежности.

Целую неделю «Ихтиандр» боролся с муссоном. Нос судна то подбрасывало вверх на гребень волны, то опускало вниз, и тогда казалось, что желудок вот-вот выскочит наружу. Когда сидеть в душной каюте становилось совсем невмоготу, я забирался на крышу ходового мостика (моряки называли эту площадку пеленгаторной палубой, потому что там был установлена мачта с радиолокатором), чтобы подышать свежим воздухом. Под ярким тропическим солнцем океан, покрытый белыми барашками, ослепительно сверкал. Трудно было поверить, что при безоблачном небе возможен такой сильный ветер и столь высокие волны. Порой крупная волна с такой силой ударяла в борт судна, что брызги перелетали через трубу. И это при пятиметровой высоте борта «Ихтиадра» в районе миделя, да еще на столько же возвышалась труба над шлюпочной палубой. Что и говорить, шторм был нешуточный.

Через три недели после выхода из Севастополя «Ихтиандр» подошел к своей главной цели, банке Сая-де-Малья. Погода настала изумительная. После пронесшегося короткого тропического шквала небо полыхало багровым пламенем, окрасив и воду в красный цвет. Долго любоваться тропическим океаном не пришлось, пора было браться за работу.

Задача нашей экспедиции состояла в комплексном изучении банки Сая-де-Малья на предмет обнаружения промысловых скоплений рыб и беспозвоночных. Проводившиеся здесь раньше исследования дали лишь отрывочные сведения об этой банке, и мы должны были их расширить. Тем более, что в нашем распоряжении был «Север-2». Ни одна экспедиция до нас не проводила в Индийском океане исследований с применением подводных обитаемых аппаратов. Мы были первыми!

Проблема состояла в том, что этот аппарат предназначался для работы в северных морях, как показывает само его название. Первый аппарат этого типа, установленный на судне «Одиссей», уже работал в Баренцевом море, а наш аппарат (двойник первого), только сошедший со стапелей Адмиралтейского завода, еще нуждался во всесторонней проверке. Это и была главная техническая задача рейса.

Банка Сая-де-Малья как нельзя лучше подходила для испытаний подводной техники. Расположенная в западной части Индийского океана, на Маскаренском хребте, она поднимается почти до самой поверхности океана, не доходя до нее всего 8 м (как было показано на карте). Разнообразие глубин, грунтов, донной фауны и рыб – об этом можно было только мечтать.

Незадолго до нашей экспедиции на банке Сая-де-Малья были найдены промысловые виды рыб и лангусты, правда, в небольшом количестве. Нашей экспедиции поручили более точно оценить запасы таких рыб, как ставрида, саурида, нитепер, а также лангустов. На мою долю выпало разобраться в рельефе и геологическом строении банки Сая-де-Малья. Перед собой я поставил следующие научные задачи: изучить как можно подробнее рельеф вершинной поверхности банки, ее геологическое строение и происхождение, а также типы и распределение донных ландшафтов. Мне было интересно узнать, в чем состоит своеобразие донных ландшафтов тропических подводных гор. Кроме чисто научного интереса, постановка этой задачи была продиктована и практическими потребностями. Дело в том, что на каменистом грунте рыбаки часто рвут тралы, а то и вовсе теряют их. Один современный трал стоит около 30 тысяч долларов, в то время как зарплата морского геолога за весь шестимесячный рейс в то время не превышала пятисот долларов. Вот почему в каждую научно-поисковую экспедицию на рыбопоисковых судах отправляли морского геолога или геоморфолога: одним спасенным от порыва тралом ученый с лихвой окупал свое участие в рейсе, не считая собранных им сведений о рельефе морского дна.

Еще Чарльз Дарвин нашел на банке Сая-де-Малья кораллы и назвал ее коралловой банкой. После Дарвина на банке Сая-де-Малья работали американцы Брюс Хизен и Джордж Шор. Первый выяснил место этой банки в геологической структуре западной части Индийского океана. По Хизену выходило, что первоначально Маскаренский и Мальдивский хребты составляли единое целое и находились в том месте, где сейчас находится срединный Аравийско-Индийский хребет. В начале кайнозоя (примерно 50–60 млн лет назад) поднявшаяся из недр земли магма разорвала единый хребет на две части, и они разъехались в разные стороны, словно на ленте транспортера. Теперь они находятся по разные стороны от Аравийско-Индийского хребта на расстоянии 2000 км один от другого. Итак, Брюс Хизен объяснял происхождение банки Сая-де-Малья с позиций тектоники плит.

На физиографической карте дна Мирового океана, которую составил Хизен (в содружестве с М. Тарп), банка Сая-де-Малья была показана плоской, как блин: никакого рифа на ее вершине они не выделили. Мне это показалось подозрительным.

Джордж Шор, геофизик, взрывал над банкой заряды тротила и записывал сигналы, отраженные от различных слоев внутри нее. Чем плотнее породы, тем быстрее проходят через них сейсмические волны. Для каждого типа горных пород известны характерные скорости сейсмических волн, измерив которые в реальных условиях, геофизики решают обратную задачу: определяют, в каких породах проходили волны. Так можно обойтись без дорогостоящего бурения скважин.

Шор установил, что в верхних слоях «тела» банки Сая-де-Малья скорость сейсмических волн очень мала, и соответствует эта скорость известнякам. Однако распознать, какие породы лежали в глубине «тела» банки он не смог. Сейсмические волны шли со скоростью около 5 км в секунду, что могло соответствовать либо очень сильно уплотненным осадочным породам, либо гранитам. Древние граниты (возраст их 650 млн лет) были давно известны на соседней Сейшельской банке, но продолжались ли они под основанием банки Сая-де-Малья? Это оставалось загадкой. Итак, я очертил для себя три главных «белых пятна» в отношении банки Сая-де-Малья: 1) рельеф вершинной поверхности – он казался мне подозрительно плоским; 2) глубинное строение: какие породы залегают в ее основании? 3) типы ландшафтов, о которых вообще ничего не было известно.

Мы начали исследования банки Сая-де-Малья с промеров глубин и сбора проб донных отложений. Начальник рейса Виктор Семенович Долбиш поддержал меня, добавив эхометрическую съемку рыбных скоплений и контрольные траления. Помощник капитана по науке Анатолий Андреевич Помозов нанес курсы тралений, и работа закипела. «Ихтиандр» сначала направился к центру банки Сая-де-Малья. Не успело судно пройти двух десятков миль, как ровная площадка под килем судна закончилась, дно пошло под уклон, и глубина стала увеличиваться: 25 м… 30 … 40 … 70 … 90 м. Получалось, что в середине вершины банки была не ровная плоская площадка, как на карте Хизена, а довольно глубокая впадина.

По мере движения судна я наносил на карту глубины, снимая их с ленты эхолота, и проводил изобаты – линии равных глубин. Работали мы и днем и ночью: судно идет, эхолот пишет, вахтенный штурман определяет координаты, вахтенный на промере наносит по координатам глубины на карту. Каждые два часа – остановка и спуск дночерпателя. Здесь к работе подключался гидробиолог Илья Рубинштейн (мы звали его Рубик). Мы втроем – Рубик, Цукуров и я опускали лебедкой за борт тяжелый дночерпатель «Океан-50» (железный ковш), весивший 200 кг, и, взяв пробу грунта вместе с находившимися в нем мелкими животными, поднимали ее на палубу. Поднятую пробу обрабатывали все вместе. Сначала я аккуратно брал граммов сто грунта в алюминиевую баночку и плотно закрывал ее крышкой; эта проба предназначалась для определения влажности грунта. Затем я накладывал примерно килограмм грунта в матерчатый мешочек – для высушивания и дальнейших анализов на берегу. Затем над оставшейся пробой грунта, вываленной на сито промывочного стола, начинал колдовать Рубик: промывал ил струей морской воды из шланга и подбирал пинцетом с металлического сита всех червячков и козявочек, раскладывая их по баночкам.

Иногда случались казусы. Заметив, что в мою пробу попал какой-нибудь червячок, Рубик, заикаясь от волнения, восклицал: «П-по-слуш-шай, В-ва-лер-ра! От-тдай мне, п-пожа-луй-ста, п-полихету!» Полихету (то есть многощетинкового червя) я ему, конечно, отдавал, и он аккуратно клал ее в пузырек с формалином. Рубик на редкость добросовестно относился к сбору проб донной фауны и за червяка готов был глотку перегрызть.

Во время промыва пробы грунта носовая палуба становилась грязно-желтой, похожей на разлив реки Хуанхэ, а поскольку пробы брались через каждые два часа, в течение всей съемки (три недели) на бак нельзя было выйти без сапог. Особое неудовольствие выказывал старший помощник капитана Анатолий Скорик. Оно и понятно: за чистоту на судне отвечал старпом, а грязь с бака разносилась по всему «Ихтиандру».

За три недели «Ихтиандр» обошел все закоулки банки Сая-де-Малья, и каждый отряд научной группы собрал большой и ценный материал, прояснивший многие ее особенности.

По отметкам глубин я построил батиметрическую карту и ахнул: передо мной была громадная «подкова», охватывающая с трех сторон котловину, состоящую из двух частей: сравнительно мелководной (70–90 м) и более глубоководной (120–150 м). Не оставалось сомнений: банка Сая-де-Малья была погруженным коралловым атоллом, по периферии которого располагался погруженный коралловый риф, а в середине – сложная и глубокая коралловая лагуна. Гигантский вал погруженного рифа имел ширину 20–30 км! Наиболее высок он был на севере, поднимаясь почти к самой поверхности океана. С южной стороны в кольце рифа был широкий разрыв, через который в лагуну свободно проникала струя Пассатного течения. В лагуне выделялись мелкие невысокие внутрилагунные холмы.

Собранные мной донные отложения были типичными для коралловых атоллов: на полукольцевом погруженном рифе выделялся пояс грубообломочных кораллово-водорослевых отложений (галька, валуны, гравий), а в лагуне залегали вязкие илы. Несколько озадачила меня инверсия распределения гранулометрического состава донных отложений в лагуне: с увеличением глубины увеличивалась и крупность донных отложений в лагуне, хотя обычно бывает наоборот. Поразмыслив немного, я догадался, что это связано с влиянием течения – того самого, которое проникает в лагуну через разрыв рифа. На входе в лагуну скорость течения наиболее велика, и, несмотря на значительную глубину (150 м), оно вымывало со дна ил, оставляя лишь крупный песок. В самые дальние уголки лагуны течение не проникало, и там, в спокойной воде, хотя глубина была сравнительно небольшой (70–90 м) откладывался самый тонкий осадок, мелкоалевритовый ил.

Я просматривал в бинокулярный микроскоп образцы донных отложений и видел в пробах с рифа кусочки разбитых кораллов, обломки круглых листочков известковых водорослей, обломки розовых веточек кораллины. В пробах из лагуны преобладали раковинки корненожек, напоминающие хрустальные туфельки или диковинные фарфоровые сосудики. Похоже, Дарвин был прав, но все-таки мне хотелось своими глазами увидеть, как выглядит коралловый риф.

Мы выбрали место, где глубина позволяла работать в аквалангах. «Ихтиандр» отдал якорь на глубине 25 м. Спустили шлюпку, и из нее, одев акваланги, один за другим стали прыгать в воду пловцы, допущенные к водолазным спускам. На банке Сая-де-Малья вода была изумительно прозрачной, и было решено погружаться без страховочных фалов, парами. Мой опытный напарник Игорь Данилов нырнул и быстро ушел под воду, а я замешкался, одевая акваланг. Когда я спрыгнул в воду, остальные пятеро уже были на дне. Я остался на поверхности один, да обеспечивающий водолаз сидел в шлюпке. Как только я отпустил поручни трапа, меня понесло течение. Не успел я глазом моргнуть, как оказался метрах в десяти от шлюпки, позади нее. Я взял загубник акваланга в рот и попробовал нырнуть, но вместо воздуха в рот хлынула вода. Я выскочил на поверхность. За спиной раздавалось зловещее шипение – акваланг был неисправен. Течение тем временем уносило меня все дальше от шлюпки. Я не на шутку перепугался. «Что делать? – стучало у меня в мозгу. – Так ведь и погибнуть можно».

Выход был только один: плыть к шлюпке. Я выплюнул загубник (он был бесполезен), взял в рот дыхательную трубку и изо всех сил заработал ластами, помогая и руками. Расстояние до шлюпки медленно сокращалось. Я еще поднажал и спустя минут пять ухватился за поручни трапа. С трудом взобравшись в шлюпку, я показал обеспечивающему водолазу на струю воздуха, вырывавшегося из легочного автомата. Он пожал плечами и молча дал мне другой. Одевая его, я как бы невзначай сказал:

– Там течение очень сильное…

– А ты ныряй быстрее в глубину, – посоветовал обеспечивающий водолаз.

Так я и сделал. Прыгнув в воду, я быстро нырнул и пошел в глубину. Течение вдруг ослабело. Чем ближе я подходил к грунту, тем спокойнее становилась вода. Мой глубиномер показывал 25 м. Я покрутил головой и заметил Данилова. Подплыв к нему, я показал ему, что я рядом, и он сделал пальцами «колечко» – все в порядке.

Мы были в мире кораллов и водорослей. Риф был похож на зеленый луг, среди которого, словно драгоценные камни, поднимались кораллы: изящные «розетки» – акропоры, толстые ветвистые поциллопоры, мозговики, действительно похожие на мозг человека. Данилов что-то собирал на дне. Я готов был схватить оранжевую веточку, но тут меня за руку тронул Данилов и жестом показал: нельзя! Я отдернул руку. Это был, как я потом узнал, жгучий коралл миллепора.

Мы плыли с Даниловым, любуясь нежной коричнево-зеленой цветовой гаммой рифа. На нашем пути возникло причудливое сооружение природы: со дна как будто торчали сложенные в мольбе кисти двух человеческих рук. Лишь голубой цвет выдал тайну: перед нами был солнечный коралл гелиопора из отряда восьмилучевых кораллов. Заметив поодаль огромный мозговик, мы поплыли к нему. Наверху его, как девочка на шаре с картины Пикассо, изящно изогнулась веточка поциллопоры. Вокруг этого кораллового букета сновали маленькие рыбки хромисы.

Я не заметил, как пролетело время, отпущенное нам запасом воздуха в аквалангах. Данилову уже пора было выходить наверх, так как он успел «съесть» часть своего воздуха, пока я менял акваланг. Он показал мне на свой манометр: у него оставалось 20 атмосфер. Стрелка моего манометра стояла на цифре «30». Данилов показал большим пальцем кверху. Я понял. Данилов начал всплывать; я последовал за ним, следуя за своими же пузырями воздуха.

Погружение с аквалангом дало мне дополнительные доказательства того, что банка Сая-де-Малья на самом деле является погруженным коралловым атоллом. Действительно, на «подкове», где мы погружались, я увидел живые мадрепоровые кораллы. Значит, вал, проходящий по периферии банки, на самом деле был погруженным полукольцевым коралловым рифом, разорванным лишь в южной части. Следовательно, всю банку можно было считать погруженным коралловым атоллом, ибо весь риф находился под водой. Средняя глубина рифа была 25 м.

По некоторым признакам я сделал вывод, что риф медленно уходил под воду. Эта тенденция читалась по соотношению кораллов и водорослей. Водорослей было явно больше, а это свойственно как раз погружающимся рифам. Кораллы на банке Сая-де-Малья были обречены. Те немногие колонии, которые еще жили на рифе, не успевали надстроить его в высоту, чтобы компенсировать прогибание дна океана. Тектоника одерживала верх над биологической продуктивностью.

Наступила моя очередь погружаться в подводном аппарате. Задача погружения определилась сама собой: коль скоро риф уходит под воду, отмирающие кораллы должны создать толщу коралловых известняков. Я хотел определить их толщину, или, как говорят геологи, мощность, а также посмотреть, с какими породами граничат эти известняки (я помнил, что Джордж Шор не смог этого сделать геофизическим методом).

Из литературы я знал, что на тихоокеанских атоллах Эниветок и Бикини были пробурены скважины, которые больше километра прошли в отложениях рифового комплекса. Я мог, как геолог на суше, осмотреть геологический разрез на крутом склоне банки Сая-де-Малья и «отбить» границы различных пород.

«Север-2» капризничал: у него выходил из строя то один, то другой агрегат. Это было неудивительно для экспериментального рейса да еще в тропиках. Вода в океане нагрелась до 28 градусов, в ангаре жара была невыносимая. «Север-2» перегрелся и получил «тепловой удар». Группа обслуживания ставила подводному аппарату «холодные примочки».

«Север-2» все-таки починили. В погружение на северный склон банки Сая-де Малья отрядили Игоря Данилова и меня. Капитан подводного аппарата Олег Донец по моей просьбе «посадил» «Север-2» на глубине 50 м, где, по моей прикидке, должен был находиться край погруженного кораллового рифа. Но когда я взглянул в иллюминатор, то увидел, что живых кораллов на этой глубине уже нет. Вместо них со дна поднимались маленькие кустики с круглыми листочками. Это были халимедовые водоросли. Хотя рифостроящие кораллы могут проникать в глубину до 100 метров (на Большой Багамской банке – 85 м), но здесь, видимо, условия обитания были неблагоприятны для них. Нижний край живого рифа располагался на глубинах 40–45 м. Это первое наблюдение было для меня очень важным, так как позволяло провести границу между кораллами и известковыми водорослями на карте подводных ландшафтов.

Мы начали спускаться в глубину. Чем глубже мы шли, тем меньше становилось известковых водорослей. Постепенно они уступали место горгонариям, губкам и морским лилиям. Лилии сидели почти на каждом выступе серого ноздреватого камня. Я стал внимательно разглядывать этот камень, припорошенный, словно снегом, белым песочком. Это был, без сомнения, коралловый известняк. На глубине 230 метров нам встретился луциан, который, отвесив нижнюю челюсть, уставился на подводный аппарат. Эта рыба, охранявшая свою территорию, была последней; больше нам ни одной рыбы не встретилось.

Склон становился все круче и круче. На самом его изломе поселились черные морские лилии, плавно изогнувшиеся под напором сильного течения. Внезапно дно провалилось куда-то вниз, и передо мной разверзлась бездна.

– Что впереди? – с тревогой в голосе спросил Олег Донец.

– Дна не вижу, – ответил я, – сплошная темнота.

– Секунду ждать, включаю эхолот, – сказал Донец.

Тотчас зачиркало перо портативного эхолота «Язь». Выходящая из-под пера лента осталась нетронутой электрической искрой.

– Что за дьявольщина, – забеспокоился Донец. – Куда девалось дно? Сквозь землю что ли провалилось? Эхолот ничего не показывает.

– Может быть, усиление добавить?

– Усиление на пределе. Надо дать фазировку.

С фазировкой «Язь» мог нащупать дно на расстоянии 80 метров под аппаратом.

– Пишет! – воскликнул Донец.

Действительно, перо стало искрить возле самого нижнего края бумаги, на которой появилась тоненькая черная линия. Значит, от аппарата до дна по вертикали было 80 метров. Получалось, что «Север-2» прыгнул с края рифа, словно летающий лыжник с трамплина, и завис на одном горизонте, а склон резко ушел вниз.

– Олег, давай развернемся иллюминаторами к склону, – предложил я, – а то ничего не видно.

– Нет, нельзя, – ответил капитан. – Мы можем не успеть отработать назад и врежемся в скалу. Пойдем по касательной, левой скулой к склону.

Он развернул аппарат влево и стал осторожно спускаться вниз на одних вертикальных винтах. Минут через десять Данилов в левый иллюминатор увидел склон. Ступенчатый и длинный, как Потемкинская лестница в Одессе, склон уходил вниз. Данилов наудачу сделал фотоснимок через иллюминатор. В правый иллюминатор ничего не было видно, и я перебрался к левому. Сидя голова к голове, мы с Игорем каждый одним глазом смотрели вниз.

Олег Донец, сидя на ремнях возле центрального иллюминатора, как стрелок-радист в самолете, вел аппарат вдоль склона. Наш спуск напоминал слалом-гигант. Известняковая лестница тянулась бесконечно: прочный пласт – карниз, слабый пласт – выемка или осыпь.

Глубиномер показывал 650 метров, когда известняковые ступени исчезли, скрывшись под шлейфом белого песка, насыпавшегося откуда-то сверху, скорее всего с рифа, словно снег с крыши. Какие породы были под этим песком, я узнать не мог. Склон становился все более пологим, и напоминал мне снежную горку. Донец увеличил скорость аппарата, который быстро заскользил вперед, слегка касаясь грунта.

– Олег, будто на салазках едем! – воскликнул я.

– Точно! Одно удовольствие управлять. Хочешь порулить?

– Конечно, хочу!

– Давай на мое место, а я отдохну немного.

Он встал со своих ремней, вытер пот со лба. Только сейчас я понял, какого напряжения ему стоил подводный слалом. Он проделал спуск с ювелирной точностью – ни одного удара о скалы, хотя мы шли впритирку к склону.

Я занял место Донца на ремнях. «Север-2» довольно медленно реагировал на командный импульс: лишь через шесть-семь секунд 40-тонная громадина начинала двигаться в том направлении, куда ее направляли. Я пробовал переключать скорости, прижимался к грунту, благо ровный пологий склон позволял любые маневры.

Мы плыли больше часа над занесенным песком склоном. Я тщетно выискивал на дне хотя бы один уступ с обнажением коренной породы. Ни одного! Стрелка глубиномера подкрадывалась уже к цифре «1500». Вокруг была белая безжизненная пустыня.

– Может быть, всплывать начнем? – предложил Олег. – Ничего интересного вроде бы нет.

– Еще немного, – упорствовал я.

– Ну, ладно. Давай еще метров сто пройдем в глубину – и наверх. Батареи подсели.

Минут через пять «Север-2» совершил прыжок со второго подводного трамплина и приземлился у подножия уступа на глубине 1580 метров. Я приник к иллюминатору и увидел пласт черной породы, в которой просматривалась тонкая параллельная слоистость. Теперь сомнений не оставалось: передо мной были точно осадочные породы, по-видимому, гемипелагические известняки. Из двух предположений Джорджа Шора – граниты или осадочные породы? – первое можно было отбросить, а второе принять и конкретизировать. Теперь я точно знал, что весь геологиченский разрез банки Сая-де-Малья по крайней мере до глубины 1580 метров представлен известняками: сначала коралловым кавернозным, затем грубослоистым мелководно-морским и, наконец, тонкослоистым глубоководным (гемипелагическим). Поначалу меня несколько смутил черный цвет самой нижней толщи, однако я тут же нашел этому объяснение: порода покрылась коркой окислов марганца, что достаточно часто наблюдалось в разных районах океана на глубинах около полутора тысяч метров.

Я был очень доволен погружением. Мне удалось добыть факты, проливающие свет на геологическую историю громадного подводного хребта – осадочного по своей структуре.

Самое же главное научное открытие было сделано с помощью простого эхолота. Оно заключалось в том, что на вершине банки Сая-де-Малья мы обнаружили затопленные коралловую лагуну и полукольцевой коралловый риф, чего не смогли сделать до нас американцы, видимо, пожалевшие время на детальные промеры.

Ихтиологи тоже были довольны: морозильный трюм был полон отборной рыбы; в бидонах с формалином хранилось немало редких образцов. Общий результат экспедиции был таков: в середине Индийского океана мы обнаружили крупный промысловый район, в котором российские рыбаки могли свободно вести круглогодичный промысел, поскольку почти вся банка Сая-де-Малья располагалась за пределами экономических зон иностранных государств.

Фото 1. Научно-поисковое судно «Ихтиандр»

Фото 2. Виктор Климов за пультом управления подводного аппарата «Север-2»

Фото 3. Спуск подводного обитаемого аппарата «Тинро-2» на воду

Фото 4. В рубке связи с подводным аппаратом

Фото 5. Подводный обитаемый аппарат «Омар» отправляется в погружение

Фото 6. Манипулятор пытается схватить плевротомарию

Фото 7. Стеклянная губка на подводной горе Плейто. Атлантический океан, глубина 1450 м

Глава 8

Маврикий и Назарет

После завершения работ на банке Сая-де-Малья «Ихтиандр» направился в Порт-Луи, столицу островного государства Маврикий. Нужно было пополнить запасы продовольствия и пресной воды, а экипажу дать отдых на берегу. Время, отведенное на отдых, я решил использовать для изучения подводных ландшафтов острова, чтобы понять, каковы ландшафтные особенности прибрежной зоны вулканического острова, окруженного коралловыми рифами.

Изучение навигационной карты, которую мне любезно предоставил третий штурман, показало, что Маврикий был расположен в пределах южной тропической зоны (на 20°) и окружен коралловыми рифами. Правда в лоции не было сказано, какими именно: окаймляющими или барьерными. Это мне предстояло выяснить самому. При подходе к острову со стороны океана я увидел, что Маврикий – высокий гористый остров. Его максимальная высота достигала почти километра.

Перед увольнением на берег весь личный состав (кроме капитана) был разделен на группы, я был назначен старшим одной из групп. В моей группе было четыре человека, в том числе Илья Рубинштейн, который уже бывал в Порт-Луи и хорошо знал его окрестности. Он предложил поехать в бухту Томбо Бей: искупаться, позагорать, ракушек поискать. Все согласились. С языком проблем не было, местные жители говорили на английском. Мы быстро нашли автобусную остановку и поехали в бухту Томбо Бей.

Вид с высокого берега на бухту Томбо Бей открывался потрясающий. Береговой обрыв (клиф) зарос густой сочной зеленью, среди растений особенно выделялись агавы. Внизу синел океан, голубоватый возле берега и густо-синий вдали. Мы осторожно спустились по узкой тропинке вниз и оказались на песчаном пляже, загроможденном огромными черными глыбами и валунами. Я без особого труда определил тип породы: базальт. Они упали с берегового обрыва, эти глыбы, не выдержав ударов штормовых волн. На пляже волны продолжали свою разрушительную работу, разбивая глыбы на более мелкие обломки и закругляя их грани: получились валуны и галька. Весь этот грубый каменный материал теперь служил естественным гасителем энергии волн, которые дробились, ударившись о камни, на мелкие струи и уходили в песок. «Вот как природа сама позаботилась о защите берега!», – продумал я.

Мы перешли по колено в воде небольшую речку, выносы которой замутили воду возле устья, и отправились вдоль западного берега острова на север. Наш путь пролегал большей частью возле самого уреза воды по каменной плите, отполированной волнами до блеска. Но плита не была ровной. Ноги то и дело ударялись о каменные выступы и соскальзывали в неглубокие канавки и ямки. На нашем пути оказалась группа местных мальчишек; они что-то искали между камнями. Когда мы поравнялись с ними, они стали предлагать нам красивые пятнистые раковины – ципрея мавритиана. Просили 10 маврикийских рупий за раковину. Я прикинул, что каждая раковина будет стоить больше доллара. «Дорого! Сами найдем, – было наше коллективное решение. – Если мальчишки нашли, разве мы не сможем?». Ближайшее будущее показало, что мы ошибались: никто из нас не нашел ни одной ципреи, а почему – скажу чуть позже.

Пройдя километра три вдоль берега, мы нашли уединенный уголок пляжа, который со стороны берега был скрыт от посторонних глаз зарослями сахарного тростника. Разбив бивуак и, наскоро перекусив, мы с Игорем Цукуровым бросились в воду и поплыли к пенящимся бурунам, неспешно помахивая ластами. Рассматривая дно через стекло маски, я заметил, что в небольшом отдалении от окаймляющего кораллового рифа дно стало илистым и по нему ползают огромные голотурии, называемые в обиходе морскими огурцами. За каждой голотурией оставались характерные спиральки, то есть фекалии. Я уже знал, что такие животные относятся к трофической (пищевой) группировке грунтоедов, а более научно – безвыборочно глотающих детритофагов. Глубина в прибрежной лагуне была метра два, не больше. Ближе к рифу, голотурии пропали и вместо них появились огромные двустворчатые моллюски – тридакны. Их выдавали зубчатые края раковин и сине-фиолетовая мантия. При попытке схватить тридакну, моллюск молниеносно захлопывал створки и затаивался. Тридакны крепились к коралловому известняку биссусными нитями, и оторвать хоть одну из них от мертвого коралла было напрасной тратой сил. После одной-двух неудачных попыток мы с Игорем прекратили это занятие, и я приступил к подводной фотосъемке. Я приблизился к ветвистому кораллу акропора, чтобы снять маленьких рыбок, сновавших между ветвями коралла, и, увлекшись, не заметил длинную серебристо-серую в крапинку «ленту», которая извивалась над кораллом. Вдруг я почувствовал, что Игорь тянет меня назад, схватив за ногу. Недовольный, я обернулся. У Игоря были испуганные глаза, и он всем своим видом показывал мне, что надо плыть обратно. Тут только я догадался, что это была за «лента» – морская змея, называемая плоскохвостом. Позже я узнал, что яд плоскохвоста раз в 50 сильнее яда кобры, одной из самых ядовитых змей, обитающих на суше. Я резко развернулся и быстро поплыл к берегу, вслед за Игорем, который, будучи кандидатом в мастера спорта по плаванию, плыл еще быстрее. Больше нам нырять в этом месте не хотелось.

На обратном пути мы вспомнили о красивых ракушках, которые не стали покупать у местных ребятишек. Не тут-то было! Вся прибрежная рифовая платформа, по которой мы утром шли почти посуху, теперь была залита водой по щиколотку. Начался прилив, вода быстро прибывала. Тот ручеек, который мы легко перешли утром, теперь превратился в бурный поток, в котором вода текла вспять, а на поверхности дыбились крутые гребни. Это явление называется стоячими волнами. Такие волны возникают в устьях приливных рек, когда сталкиваются два противоположно направленных течения: речное и приливное, несущее морскую воду навстречу реке. Высота стоячих волн в нашей маленькой речке доходила, наверное, до метра. Боязно! Но деваться нам было некуда: мы могли опоздать на последний автобус, идущий из Томбо Бей в Порт-Луи и тогда… Страшно даже представить себе невозвращение группы из увольнения в иностранном порту к установленному сроку. Мы приняли такое решение: взявшись за руки, чтобы не сбило с ног течением, осторожно стали переходить реку. Вода была по грудь! Одежду одной рукой каждый поднимал высоко над головой. Потихоньку, потихоньку – и перешли! На автобус успели, на судно прибыли в срок (к 18.00).

Несмотря на трудности, возникшие на обратном пути, поход в бухту Томбо Бей с научной точки зрения удался. Во-первых, я своими глазами увидел, то, что искал: как выглядит берег вулканического острова, окруженного коралловым рифом. Во-вторых, я увидел сразу два рифа: окаймляющий и барьерный. Напомню, что от окаймляющего рифа барьерный риф отличается тем, что между ним и берегом расположена лагуна. В-третьих, я (для себя, по крайней мере) установил, что даже в такой мелководной коралловой лагуне (2 м) среди донных беспозвоночных преобладают грунтоеды (голотурии), которые обычно живут значительно глубже. Это наблюдение было для меня совершенно неожиданным, потому что, например, в Охотском море, зона преобладания грунтоедов начинается глубже 200 м. До этого я и понятия не имел, какие животные обитают в прибрежных коралловых лагунах.

Вот так экстремальная вылазка на берег острова Маврикий дала мне возможность ознакомиться с особенностями подводных ландшафтов коралловых рифов, окружающих вулканические острова.

Выйдя из Порт-Луи, наше судно вновь направилось на банку Сая-де-Малья, чтобы воспользоваться результатами своих исследований. Раз мы нашли скопления рыбы в лагуне банки Сая-де-Малья, то решили пополнить там наш морозильный трюм, учитывая, что судну был установлен план по добыче рыбы, 200 тонн. Мы имели все шансы этот план выполнить, а значит, – рассчитывать на повышенную премию. По пути, слева по курсу, лежали острова Каргадос-Карахос. Это были небольшие островки, окруженные обширной коралловой отмелью. Ничего больше лоция не сообщала, кроме того, что подходить любому судну к этим островам не рекомендовалось из-за опасности наскочить на риф. Но я смотрел на острова Каргадос-Карахос иными глазами – глазами Чарльза Дарвина: «Вот передо мной финал жизни вулканического острова, перед тем, как он окончательно будет разрушен и поглощен волнами. Это была наглядная иллюстрация второй стадии в схеме эволюции коралловых атоллов в схеме Дарвина. К сожалению, мне довелось увидеть эту стадию лишь издалека.

Наш дальнейший путь проходил мимо банки Назарет, о которой лоция сообщала очень кратко: преобладающие глубины 40–60 метров, грунт коралловый, местами ракушечный. Грех было упустить возможность провести хотя бы краткое исследование этой практически неизученной подводной возвышенности. Капитан Евгений Алексеевич Петухов согласился выделить на обследование банки Назарет четыре дня: три на комплексную съемку и один день на погружение подводного аппарата.

За три дня судно обошло всю банку Назарет, выполнив сорок комплексных океанографических станций и несколько контрольных тралений. Вот какие результаты принесло это обследование. По всему периметру банки Назарет проходит широкий слабовыпуклый вал, окружающий сравнительно неглубокую лагуну. Максимальная глубина лагуны, которую мы обнаружили в ходе промера, едва достигала 80 м, то есть значительно меньше, чем на соседней банке Сая-де-Малья. Окружающий лагуну вал (погруженный кольцевой коралловый риф) имел наименьшую глубину 30 м, но преобладающими были глубины 40–50 м. Судя по глубинам рифа, получалось, что банка Назарет погружена глубже, чем банка Сая-де-Малья. Но донных отложений в лагуне банки Назарет накопилось больше, чем на банке Сая-де-Малья, поэтому лагуна на банке Назарет была значительно мельче. Объяснение я мог дать такое: биологическая продуктивность банки Назарет больше, что даёт больший объем обломочного материала, оседающего в лагуне. Тогда я еще не знал, что есть и вторая причина: течения. В разомкнутый с юга риф банки Сая-де-Малья свободно проникала струя мощного Пассатного течения, которая выносила из лагуны «излишки» взвешенных веществ, не позволяя им накапливаться на дне. А вот на банке Назарет коралловый риф был сплошным (полное кольцо!), и течение в лагуну не проникало. Всё, что продуцировал кольцевой риф (обломки кораллов и другие биологические остатки), то и накапливалось в лагуне. В результате донные отложения на банке Назарет состояли из более крупных обломков, главным образом, известковых водорослей – халимеды и кораллины. Донные осадки также содержали много обломков игл и панцирей морских ежей и спикул стеклянных губок. Наши бентосные пробы показывали аналогичную картину: большую часть вываленной на промывочный стол массы составляли зеленые листочки халимеды. Таким образом, в трофической (то есть, пищевой) структуре донного сообщества банки Назарет имелись следующие отличия (в сравнении с банкой Сая-де-Малья): гораздо больше фотосинтезирующих известковых водорослей в ущерб мадрепоровым кораллам, более широкое распространение по склонам рифа неподвижных сестонофагов (то есть, прикрепленных животных, питающихся взвешенным органическим веществом) и практически полное отсутствие грунтоедов, которых замещали собирающие детритофаги (те животные, которые подбирают с поверхности грунта частицы свежего органического вещества).

Рассматривая донные ландшафты банки Назарет с позиций теории Дарвина, их можно было считать однотипными с ландшафтами банки Сая-де-Малья (третья стадия развития кораллового атолла), но имеющими свои индивидуальные особенности: глубже риф, мельче лагуна, больше водорослей, меньше кораллов, крупнее донные отложения в лагуне, иная структура бентосного сообщества (больше автотрофов, неподвижных сестонофагов, гораздо меньше грунтоедов). Из наших исследований следовало, что даже соседние коралловые образования могут существенно различаться по особенностям донных ландшафтов.

Выбирая место для погружения «Севера-2», мы учитывали, что в лагуне банки Назарет очень теплая вода (29°) и небольшая глубина (менее 80 м). «Сваримся мы там!» – подумали гидронавты. Вместо лагуны мы выбрали северный склон банки Назарет, вдоль которого следует Пассатное течение. Вообще-то оно должно было называться Южным Пассатным течением, так как его ось находится примерно на 12° ю. ш. Но поскольку Северного Пассатного течения в Индийском океане нет (его роль выполняет Муссонное течение), то прилагательное «Южное» обычно опускают.

Пассатное течение мощным потоком прокладывает себе путь с востока на запад в тропических широтах Индийского океана, а когда встречает на своём пути Маскаренский хребет, устремляется в седловину между банками Сая-де-Малья и Назарет, ускоряя свой бег. Строго по закону неразрывности (главному закону гидравлики): при уменьшении поперечного сечения потока скорость его должна увеличиться. Как увеличение скорости Пассатного течения отразится на подводном ландшафте? Есть ли кораллы на внешнем склоне рифа? Много ли кораллов? Такие вопросы я ставил перед собой, собираясь в погружение. И как всегда в наших экспедициях самым важным был практический вопрос: есть ли рыба в месте погружения?

Подводный аппарат достиг дна на северном краю погруженного кольцевого рифа. Глубиномер показывал 70 м. Мы двинулись на север, в сторону увеличения глубин. Мы не особенно удивились, когда не увидели в точке погружения ни одного мадрепорового коралла, потому что наш дночерпатель приносил мало коралловых обломков на всех станциях. Раз мало обломков, то и обилия живых кораллов не следовало ожидать. Так оно и получилось. Внешний склон рифа был заселен сообществом известковых водорослей, горгонарий и коричневатых кремнероговых губок. Среди горгонарий только однажды мелькнула крупная сериола, и она была единственной за все погружение.

«Губковый» ландшафт тянулся до глубины 110 м, а потом внезапно сменился пологим склоном, вдоль которого неслась «поземка» из тонкой взвеси, которая, словно метлой, подметала дно, оставляя на нем лишь тоненький слой мелкого песка. Унылый пейзаж оживляли лишь одиночные шаровидные морские ежи цидарисы да маленькие рыбки синодусы, лежавшие на дне. Других объектов наблюдения не было и, достигнув глубины 130 м, мы повернули назад, в сторону рифа. Дойдя примерно до середины склона (глубины 80–90 м) мы стали замечать небольшие стайки стремительных рыбок.

– Это парацезио, – определил Анатолий Помозов.

– А я успел их снять, – с гордостью заметил Игорь Данилов.

– Мне остается только записать, на какой глубине мы их видели и на каком грунте, – добавил я. – Голый ноздреватый камень, коралловый известняк.

Это погружение дало мне еще один штрих в познании донных ландшафтов поднятий дна океана. Северный склон банки Назарет был примером такого поднятии, находящегося в зоне действия сильного течения. Я обратил внимание на различия в видовом составе донной фауны и рыб между банками Назарет и Сая-де-Малья, расстояние между которыми было всего около 100 миль. У меня складывалось впечатление, что обе банки были разделены словно стеной, через которую не могли перебраться обитавшие на них беспозвоночные и рыбы. Нетрудно было догадаться, что этой «стеной» являлось Пассатное течение, переплыть которое поперек было не под силу многим небольшим слабосильным рыбкам и переползти донным животным, населявшим лагуну банки Сая-де-Малья, например, таким, как рак-медведь, который не был обнаружен нами на банке Назарет. С точки зрения науки о подводных ландшафтах важным был следующий вывод: мощные океанические течения, как и крупные реки на суше, могут играть роль ландшафтных границ.

Глава 9

Пожар под водой

В июне 1980 года «Ихтиандр» вышел в свой шестой океанический рейс, направляясь в Тихий океан. Наш путь лежал в юго-восточную часть Тихого океана, через Панамский канал, на подводный хребет Наска.

Прямо по курсу судна, находилась подводная гора Плейто, расположенная к югу от Азорских островов. Судя по карте, гора Плейто имела плоскую вершину, то есть это был гайот. Как раз такое место нам и нужно было, чтобы провести первое погружение подводного аппарата «Север-2» после того, как он вышел из ремонта. Спуск на плоскую вершину гайота казался мне удобным и безопасным, и я, будучи начальником рейса, решил сделать первое погружение именно на вершине подводной горы Плейто.

Я пошел в штурманскую рубку и показал капитану «Ихтиандра» Евгению Алексеевичу Петухову точку погружения на карте. Капитан согласился, дал команду, и весь экипаж принялся за подготовку к погружению. В первое погружение я решил идти сам, а в спутники себе выбрал ихтиолога Юру Чмовжа и гидробиолога Вадима Сумерина. Командиром подводного аппарата назначили Виктора Климова. Изюминка этого погружения, по моему замыслу, заключалась в следующем. До сих пор мы обследовали только мелководные подводные горы и коралловые атоллы. А как выглядит глубоководный гайот? Какие животные на нем обитают? И есть ли на его вершине скопления рыб? На эти вопросы и должно было дать ответ наше погружение.

После долгого стояния в ангаре «Север-2» никак не хотел идти под воду. Группа обслуживания затянула подготовку к погружению. Пока спускали аппарат на воду, судно снесло с вершины горы на склон, и под килем «Ихтиандра» было уже не девятьсот метров, а тысяча четыреста.

Погружались мы больше часа. Вода была изумительно прозрачной, какой я нигде больше не видел, ни прежде, ни впоследствии. Объяснялось это тем, что подводная гора Плейто находилась в самом центре северного антициклонического круговорота вод, в котором частицы воды опускались в глубину. Значит, выноса биогенных элементов к поверхности океана не было, цветения планктона тоже не было. Вода имела ярко-синий цвет и обладала изумительной прозрачностью.

До глубины 450 метров мы погружались при естественном освещении. Только цвет воды за стеклом иллюминатора менялся и указывал на то, что глубина становится всё больше. Глубже 200 метров цвет воды стал темно-синим, глубже 300 метров – сине-фиолетовым, после 400 метров – черно-фиолетовым.

Включив прожектор на глубине 450 метров, мы увидели, что планктона в водной толще мало, а рыб и вовсе нет. Изредка встречались только крупные планктонные организмы – медузы и гребневики, которых можно было различать, хотя и с трудом, без прожектора до глубины 500 м.

Центральная часть антициклонического круговорота – это одна из двух олиготрофных (то есть, бедных жизнью) зон Атлантического океана. Другая, обусловленная южным антициклоническим круговоротом вод, находится между Анголой и Бразилией. Поэтому, честно говоря, ожидать богатства донной жизни на подводной горе Плейто не приходилось. Теория биологической структуры океана, созданная корифеями морской биологии П. А. Моисеевым, К. В. Беклемишевым и М. Е. Виноградовым, казалась незыблемой.

Но подойдя ко дну на глубине 1410 метров, мы изрядно удивились, увидев громадные белые бокаловидные губки. Некоторые из них были столь велики, что походили размером и формой на пивную бочку. Другие были похожи на руки с растопыренными пальцами, жадно ловившими добычу – мертвый планктон, который несло им течение. Здесь, в глубине океана, течение было сильнее, чем на поверхности. Нас быстро несло на темный бугристый склон подводной горы, и при этом сносило на глубину. Глубина быстро нарастала, достигнув почти полутора километров. 1500 метров – это была в то время предельная рабочая глубина погружения «Севера-2». Глубже погружаться было опасно, могли дать протечку кабельные вводы.

Командир развернул подводный аппарат и направил его вверх по склону, навстречу течению. Оно усиливалось минута за минутой. Вниз по склону горы навстречу нам несся поток воды, напоминающий горную реку во время паводка. Климов увеличил обороты горизонтального винта почти до максимума. «Север-2» стал медленно продвигаться вперед, но через какое-то время остановился. Тяга горизонтального винта и сила течения уравновесились. Противоборство с течением давалось подводному аппарату с большим трудом, напряжение аккумуляторной батареи быстро падало. Командир довел обороты горизонтального винта до предела.

Вдруг где-то в задней части обитаемого отсека подводного аппарата раздался сильный хлопок, блеснула вспышка. Сразу погас свет, потух наружный прожектор. Наступила кромешная тьма, запахло горелой пластмассой. Перестали работать все приборы. Воцарилась жуткая тишина. Все трое наблюдателей, находившихся в носовом отсеке (Чмовж, Сумерин и я), разом обернулись, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Тщетно.

Через некоторое время над моей головой загорелась маленькая лампочка аварийного освещения. Эта лампочка была для нас буквально лучом света в темном царстве. При ее тусклом свете можно было разглядеть, что кормовой отсек окутан дымом.

– Приготовить акваланги! – скомандовал Климов.

Мы засуетились, вытаскивая акваланги, припасенные как раз на случай пожара или задымления, но никак не для выхода в воду. На большой глубине давление накрепко припечатывает крышку люка к горловине, и ее не открыть никакими силами. Да и куда выходить? Акваланг предусмотрен для аварийного выхода с глубины не более 40 метров, а над нами было 1450!

Чтобы как-то снять нервное напряжение и разрядить обстановку, я взял микрофон и принялся громко вести репортаж из терпящего бедствие подводного аппарата, благо, что магнитофон был на батарейках. Мысль о том, все мы так и останемся на дне Атлантики, как ни странно, не приходила мне в голову. Я смотрел на Климова, как на бога, который может сделать любое чудо. Чуда пока не получалось, но ухудшения обстановки тоже не было: открытого огня в кормовом отсеке не наблюдалось, и дым мало-помалу рассосался (куда?), правда запах гари остался. Похоже, Климов решил обойтись без системы пожаротушения.

Подводные наблюдатели, отвернувшись от иллюминаторов, напряженно всматривались кормовой отсек. Там происходило вот что: механик подводного аппарата пытался вытащить из распределительного щита сгоревший предохранитель, который расплавился в своем гнезде. Как только механик прикасался к щиту, вспыхивали искры, и он отскакивал назад.

– Не получается. Очень большой ток, – сказал механик.

– Да, сто ампер – не шутка, – невесело произнес Климов. – И добавил: брось ты этот щит, надо придумать что-то другое.

Постепенно выяснилось что же, собственно, произошло: на распределительном щите сгорел предохранитель в цепи стоамперного тока, которая связывала блок аккумуляторных батарей с забортной двигательной установкой. При сгорании предохранителя возникла электрическая дуга, давшая очень высокую температуру, отчего загорелась и расплавилась пластмасса гнезда предохранителя. Попытки вынуть сгоревший предохранитель не увенчались успехом. Двигатели – горизонтальный и два вертикальных – были обесточены, вследствие чего «Север-2» потерял способность двигаться в горизонтальной и вертикальной плоскостях. Проще говоря, аппарат не мог самостоятельно всплыть.

Виктор Климов, держался очень спокойно, и его спокойствие внушало уверенность, что выход из трудного положения будет найден. Воспользовавшись аварийной батареей, он включил станцию звукоподводной связи, и через некоторое время стал слышен слабый голос дежурного по связи, находившегося на борту «Ихтиандра», пробивавшийся сквозь громадную толщу воды. Климов стал громко докладывать обстановку. Мы поняли, что дело плохо: обсуждался вариант сброса аккумуляторной батареи и аварийного всплытия. Это означало, что наша экспедиция закончится, едва начавшись, так как запасной аккумуляторной батареи на судне не было. Переговоры продолжались долго и, наконец, было принято решение не спешить со сбросом батареи, а попробовать выключить из электрической цепи вышедшую из строя группу из двух секций батарей и дать ток на вертикальные двигатели от оставшихся четырех секций батареи.

Капитан и механик разложили листы с электрической схемой «Севера-2» и стали ее изучать, водя по большим листам лучом карманного фонарика. Длилось это, наверное, больше часа, и все это время трое подводных наблюдателей молча смотрели на Климова с тревогой и ожиданием. Капитан и механик переговаривались между собой шепотом. До нас доносились лишь обрывки фраз, из которых явствовало, что задача стоит перед ними архитрудная.

Разобравшись со схемой, они откуда-то достали провода и стали протягивать их между какими-то клеммами. Мы трое не дышали и не шевелились. Так прошел еще час.

– Ну, с богом! – тихо сказал Климов. – Давай пробовать. И тут же предупредил наблюдателей:

– Запускаемся. Света не будет, энергии едва хватит для вертикальных движков.

Я приник к иллюминатору, но за стеклом была кромешная ночь. Минут через пять толщу воды пронзил сноп яркого света от наружного прожектора, и тут же я услышал голос Климова:

– Посмотрите, всплываем мы или нет?

Ответ на этот вопрос дать было нетрудно: раз мелкие хлопья «снега», кружась, падали вниз, значит, мы поднимались!

Путь наверх продолжался очень долго, целых четыре часа. Никто слова не проронил, что аппарат идет вверх слишком медленно. Все понимали, что в нашей ситуации как нельзя более справедлива поговорка: «Тише едешь – дальше (то есть, выше) будешь». Командир опасался, что временно протянутые провода могут не выдержать большого тока, и тогда нам уже ничто не поможет.

Когда до поверхности оставалось метров четыреста, «небо» над нами засинело. Сверху стали пробиваться ультрафиолетовые лучи – предвестники белого солнечного света. Мы повеселели. Еще через сто метров командир включил на короткое время водяной насос, чтобы откачать лишнюю воду из уравнительно-дифферентной цистерны. Облегченный «Север-2» пошел наверх быстрее. Немного погодя механик по команде Климова «дал пузырь» – выдул сжатым воздухом часть воды из балластных цистерн. Подводный аппарат рванулся, точно застоявшийся конь из стойла. Чем меньше становилась глубина, тем быстрее поднимался «Север-2» (потому что уменьшалось давление столба воды). Дойдя до поверхности аппарат, выпрыгнул из воды как мячик. Очевидцы потом говорили нам, что аппарат выскочил из океана на полкорпуса – и это при сорока тоннах собственного веса, не считая пятерых человек. Мы были спасены! Благодаря хладнокровию и смекалке командира и механика подводного аппарата, а также капитана-наставника Олега Донца, который помогал им советами, находясь в рубке звукоподводной связи «Ихтиандра», нам удалось сохранить аккумуляторную батарею, а вместе с ней и возможность продолжать экспедицию.

Надо ли говорить, что после всего пережитого (мы находились под водой больше семи часов) пришлось снимать сильнейший стресс традиционными русскими средствами. Нам приготовили баню. Попарившись с веничком, мы приняли внутрь «лекарство», которое выдал Олег Донец, и разошлись по своим каютам. Я проспал сутки. Никто меня не тревожил, также как и других участников злосчастного погружения. Все члены экипажа «Ихтиандра» понимали, что мы чудом вернулись с того света.

Хотя наше погружение и было не слишком удачным с научной точки зрения, но всё же кое-какие факты в копилку науки об океане мы внесли. Главный результат заключался в том, что дно одной из двух беднейших зон Атлантического океана (северной олиготрофной зоны) было вовсе не пустынным. Донное сообщество состояло преимущественно из губок, достигавших громадного размера, – с бочку! Второй вывод: у дна наблюдалось очень сильное течение, направленное вниз по склону. О таких течениях океанологи вообще мало знали, потому что традиционный измеритель скорости течения (вертушка) сконструирован таким образом, что измеряет только горизонтальную составляющую скорости, а вертикальную составляющую (вверх или вниз) не улавливает совсем. Мы же всем корпусом подводного аппарата ощутили мощное нисходящее течение. Скорость его была очень велика и вполне поддается расчету.

Еще раньше опытным путем мы установили, что при 100 оборотах в минуту горизонтального винта, «Север-2» проходил 3 мили в час, т. е. примерно 5 км в час. Значит, при 200 оборотах в минуту подводный аппарат прошел бы 10 км в час. В нашем случае при 200 об./мин горизонтального винта, «Север-2» стоял на месте. Это означало, что тяга горизонтального винта и направленное навстречу течение уравновешивали друг друга, т. е. скорость течения была 10 км/час. В более привычных единицах, скорость придонного течения составляла 2,7 м/сек. Это скорость горной реки! Вот какие потоки стекают вдоль склонов подводных гор в глубине океана, в то время как на поверхности океана в центре антициклонического круговорота течение едва заметно.

При таких течениях даже жиденький «суп» из планктона вполне мог прокормить густую популяцию стеклянных губок, заселявшую склон подводной горы Плейто. Таким образом, данные по биологии и океанологии сошлись в одну точку: на слонах подводных гор в мезопелагиали (т. е. на промежуточных глубинах между поверхностью и дном океана) даже в зонах антициклонических круговоротов действуют очень сильные придонные течения, обеспечивающие пищей сообщества неподвижных сестонофагов, среди которых преобладали стеклянные губки. Таков был главный научный вывод нашего аварийного погружения на подводной горе Плейто.

Глава 10

В гости к лангустам

Происшествие на подводной горе Плейто благодаря находчивости гидронавтов не нарушило планов экспедиции. «Ихтиандр», подгоняемый пассатом, бодро бежал через Атлантику. За счет попутного ветра и большой парусности судна прибавка к скорости получалась заметной, и за сутки набегало «лишних» двадцать-тридцать миль. Десять дней спустя после злополучного погружения на подводную гору Плейто «Ихтиандр» вошел в Карибское море, уже знакомое мне по первому рейсу.

Ночи в Карибском море были чудесно хороши, и я, поднявшись на пеленгаторную палубу, любовался иссиня-черным небом, на котором ярко светила луна, подернутая легкой пеленой серо-голубых облаков. На небе во всю мощь сияли необыкновенно крупные звезды, каких я не видел больше нигде. От моря и неба веяло чем-то зловещим, и казалось, что на горизонте вот-вот покажется черный парус пиратского фрегата. Но теплый струящийся воздух успокаивал, словно нашептывая: «Успокойтесь, пиратов здесь давно уже нет».

Поздно ночью наши радисты поймали сообщение радиостанции Майами: «Умер Владимир Высоцкий…» Эта трагическая весть мгновенно облетела все судно, и те, кто не стоял вахту, вскочили с коек. В каютах и лабораториях стали собираться моряки, чтобы помянуть Володю. Включили магнитофоны, и во всех каютах зазвучал его хрипловатый голос. Потрясение было столь велико, что следующие несколько дней только и разговоров было, что о Высоцком. Я под впечатлением этого события сделал акварель, на которой изобразил барда стоящим на телеге, которую «влекут кони к последнему приюту» (она сохранилась у меня до сих пор).

Переход через Карибское море занял почти четверо суток, и вот «Ихтиандр» бросил якорь у входа в Панамский канал. В обширной бухте уже стояло много судов, ожидавших очереди на проход канала. Тропики давали себя знать: в небе клубились грозовые тучи, из которых то и дело изливались потоки воды буквально как из ведра, словно стремившиеся залить огненные молнии, вонзавшие в океан свои острые жала.

Наутро «Ихтиандр» в составе каравана судов вошел в Панамский канал. Целый день я провел на палубе, всматриваясь в его берега и скрываясь в каюте лишь на время дождя. Это был совсем не такой канал, как Суэцкий: берега его были одеты густыми лесами с сочно-зеленой листвой. Там, где не было травы, обнажалась оранжево-красная почва – тропический латерит. В Панамском канале действовала сложная система шлюзов, самая крупная из которых – Гатун. Вдоль шлюзов были проложены рельсы, по которым сновали специальные тепловозики, которые брали морские суда «под уздцы» и таким образом заводили в шлюзы. В шлюзы помещались суда длиной до 300 метров; один из таких гигантов на моих глазах заходил в соседний шлюз, направляясь в Карибское море. До этого я видел шлюзы только на канале имени Москвы, но в сравнении с ними панамские шлюзы выглядели гигантскими. За Гатунскими шлюзами канал был прорублен в высоких черных скалах каторжанами, кайлом долбившими крепчайший базальт. То тут, то там со склонов низвергались водопады.

Десять дней спустя «Ихтиандр» подошел к подводному хребту Наска, главной цели экспедиции. В предыдущем рейсе, экспедиция на «Ихтиандре» обнаружила скопления глубоководных лангустов на одной из подводных гор. Перед нашей экспедицией была поставлена следующая задача: обследовать все вершины подводного хребта и определить численность обитающих на них лангустов (если они там есть), а заодно изучить условия их обитания на вершинах подводных гор.

В нашей экспедиции было много необычного. Во-первых, сами лангусты. Это были совсем не такие лангусты, какие обитают на тропических отмелях – тех увидеть нетрудно, одев акваланг. «Наши» же лангусты обитали на глубинах около 300 м. Как они попали туда? Чем питаются? Сколько их? До какой глубины распространяются вниз по склону горы? На всех ли вершинах подводного хребта они живут? Можно ли их поймать и каким образом? И это далеко не все вопросы, которые вставали перед нашей экспедицией.

Меня, назначенного перед самым отходом судна начальником рейса (помощником капитана по науке), грызли сомнения: «Справлюсь ли я с руководством экспедицией? Найдем ли промысловые скопления лангустов? Сможем ли их поймать?» Сложностей было немало. Больше всего меня беспокоило то, что в составе научной группы не оказалось ни одного специалиста по лангустам, а специалист по донным животным был только один, Вадим Сумерин. Из Института океанологии Академии наук СССР в помощь ему был направлен Сергей Чистиков, но он не успел оформить документы, и мы вышли в рейс без Сергея, который прибыл на попутном судне спустя три месяца. Под моим непосредственным руководством была научная группа из 20 человек. Весь экипаж «Ихтиандра» (еще 65 человек) во главе с капитаном Евгением Алексеевичем Петуховым готов был оказать научной группе любую помощь.

Для лангустов заранее, еще на переходе, мы подготовили «сюрприз»: специальные ловушки, которые делала траловая команда под руководством Славы Собакина. Именно на них мы хотели сделать ставку. И еще – на наш подводный аппарат «Север-2».

Первого погружения на хребте Наска ждали с нетерпением. Но задул сильный ветер, по океану побежали белые барашки; волнение моря достигало 5 баллов. Без нужды подводным аппаратом рисковать не стали и решили поначалу заняться океанографической съемкой. Сделали эхолотный промер, измерили температуру воды, определили соленость, содержание растворенного кислорода. Первые же измерения принесли нам «сюрприз»: содержание кислорода в придонном слое воды над вершиной банки Месяцева, где мы рассчитывали найти лангустов, оказалось крайне низким. Я, узнав об этом, собрал в своей каюте экстренный ученый совет.

– Кислорода в придонном слое действительно очень мало, – подтвердил начальник гидрологического отряда Николай Коростин. Ни рыбам, ни беспозвоночным дышать, по-видимому, нечем. Скорее всего, на дне – мертвая пустыня.

– У меня в пробах планктона маловато, всего сто миллиграммов в кубометре, – заметил гидробиолог Вадим Сумерин, – вряд ли можно ожидать большой продуктивности на вершине банки.

– Может быть, уйдем в другой район, чтобы не терять здесь зря время? – предложил Олег Донец. – Зачем погружаться в безжизненной пустыне?

Все выступавшие были настроены явно пессимистически.

Но я вспомнил один доклад, который слышал несколько лет назад на конференции в Ленинграде. Молодой океанолог из Керчи рассказывал о странном, на первый взгляд, явлении, которое он наблюдал в Аравийском море. Там он обнаружил скопления ставриды в слое кислородного минимума. Казалось бы, рыб там не должно было быть, однако ставрида упорно держалась именно того слоя воды, где ощущалась нехватка кислорода. Теперь, слушая высказывания своих товарищей, я думал: «Может быть, и в нашем районе происходит нечто подобное?» Во всяком случае, я решил проверить «антикислородную» гипотезу и дал команду опустить на вершину банки Месяцева драгу. Но драга осталась на дне, видимо, зацепилась за скалы.

Пока была ветреная погода, «Ихтиандр» исходил банку Месяцева вдоль и поперек, прощупывая дно эхолотом. Расшифровав эхоленты, я составил точную батиметрическую карту этой банки, по которой можно было планировать погружения подводного аппарата.

Наконец ветер ослаб, и вслед за ним улеглись волны. «Север-2» с пятью гидронавтами на борту выехал из ангара и погрузился в присмиревшие воды Тихого океана. Трое подводных наблюдателей сгрудились в носовом отсеке, возле иллюминаторов, чтобы своим весом создать дифферент на нос и облегчить погружение в воду. Затем Олег Донец включил вертикальные двигатели, и аппарат пошел вниз. На выносной штанге, перед носовыми иллюминаторами заранее была укреплена ловушка с приманкой в расчете на то, чтобы поймать глубоководных лангустов. «Есть ли они на вершине банки? Почуют ли запах приманки? Полезут ли в ловушку?» – с беспокойством думали гидронавты.

– Смотрите внимательнее! Подходим к грунту! – предупредил Олег Донец.

– Вижу грунт! – воскликнул Вадим Сумерин несколько мгновений спустя.

– Какое дно? Не зацепимся ловушкой? – забеспокоился Донец.

– Скальная плита, довольно ровная, с небольшими выступами и ямками.

– Сбавляю ход, садимся…

Нас слегка тряхнуло от удара о дно. Раздался скрип, который мы услышали, даже находясь внутри аппарата. Это был характерный признак – так скрипят известняки. За многие погружения я выработал для себя признаки, по которым можно отличить известняки от базальтов, хотя внешне они бывают под водой похожими. Удар о базальт бывает жестким, подводный аппарат даже слегка отскакивает, а известняки, наоборот, скрипят и крошатся.

Итак, на этот раз мы сели на известняк. Мути не было. Скальная плита была чистая, словно ее вымели метелкой. И «метелка» была, как говорится, налицо: сильное течение, которое несло вдоль дна поземку из тонких частиц взвеси.

Вблизи дно напоминало изъезженную асфальтовую дорогу. Вся поверхность известняка была в мелких кавернах и трещинах. Некоторые каверны пробуравили каменную плиту сантиметров на десять. Но где же лангусты? Их не было. На дне сидели лишь колючие полосатые окуни. Раскрыв рот, окуни тяжело дышали. Они совсем не двигались. Просто сидели на дне, опершись на грудные плавники. Жаберные крышки рыб тяжело приподнимались и опадали. Им было трудно, этим рыбам – кислород почти на нуле. Но они жили здесь, в подводной душегубке. Неужели лангусты не смогли выжить? Но надо было доводить эксперимент до конца.

– Олег, вываливай ловушку, – сказал я.

Донец перебрался в носовой отсек и нажал нужную кнопку. Мощная гидравлическая штанга легко вынесла ловушку в поле зрения иллюминаторов. Вадим Сумерин и я прильнули к иллюминаторам.

Прошла минута… две … три… Никого.

– Давайте выключим наружное освещение, – предложил Донец. – Свет может отпугивать «дичь».

Прожекторы погасли. Мой взгляд уперся в непроницаемую темень. Здесь, на глубине 300 метров, была, казалось, абсолютная темнота, и было невозможно ничего разглядеть. Но мало-помалу глаза привыкли к темноте. Постепенно из тьмы проступила линия подводного горизонта. Стали просматриваться очертания известняковых плит. На глубину 300 м все-таки проникал свет!

Мы напряженно всматривались в густо-синюю ночь, пытаясь увидеть хоть какое-нибудь животное у нашей ловушки. Тщетно! Никого. Мы просидели полчаса без света. Все мыслимые сроки действия приманки прошли. В ловушке лежали куски рыбы «с душком» – самое большое лакомство для ракообразных. Если они не подошли на запах, значит, их здесь, вероятно, не было.

– Олег, включай свет, – попросил я. – Ничего у нас не вышло, надо всплывать.

Капитан щелкнул тумблером, и площадка перед аппаратом залилась ярким светом. Я зажмурил глаза, а когда открыл их, то увидел … лангустов. Стройной колонной они шли к ловушке. Колонна двигалась точно против струи воды, которая проходила сквозь сетку ловушки, насыщаясь «ароматом» приманки. Лангустов привлекал именно запах несвежей рыбы. Строй их был столь плотным, что антенны идущих сзади лангустов упирались в хвосты шедших впереди. Окончание колонны терялось за подводным горизонтом метрах в пятнадцати от «Севера-2». Это было фантастическое зрелище!

Лангусты, которые шли к ловушке, мало напоминали своих собратьев с тропических мелководий. «Наши» лангусты были гораздо мельче тропических лангустов и не так ярко окрашены. Желтоватого цвета, с красными пятнышками и полосками, однотонные антенны, темно-коричневые глаза-бусинки, выступающие вперед на длинных стебельках, – вот и все их великолепие. Пожалуй, глубоководные лангусты были похожи на обыкновенных речных раков и размерами и окраской. Под брюшком некоторых лангустов виднелась оранжевая икра. Это были самки. Вместе с взрослыми животными ковыляли и подростки.

Вот лидер колонны дошел до ловушки. Он наклонил усы-антенны, ощупал грунт перед ловушкой, затем поднял их и стал ощупывать сетку, отыскивая входное отверстие. Было заметно, что лангусту не терпится добраться до приманки, но ловушка находилась слишком высоко, и он не мог в нее попасть. Ситуация напоминала сцену из басни Крылова о лисе и винограде.

– Надо опустить ловушку пониже, – предложил Вадим Сумерин.

– Как это сделать? Она закреплена неподвижно на штанге, – сокрушенно покачал головой я.

– Есть выход! – нашелся Олег Донец. – Давайте весь балласт – в нос.

Мы стали перетаскивать чугунные двухпудовые грузы из кормы в носовой отсек; весь груз сложили возле носовых иллюминаторов. Все пятеро гидронавтов сгрудились тут же. Из-за перегрузки носового отсека «Север-2» наклонился вперед, и ловушка коснулась грунта. Лангусты только этого и ждали. Первый лангуст быстро сориентировался, нащупал антеннами вход и забрался в ловушку. Вслед за ним полезли остальные. Лангусты напирали, карабкались по спинам тех, которые замешкались. Все это было похоже на посадку в автобус в час пик. Через минуту в ловушке было уже десятка два лангустов, а сзади подходили все новые и новые. Те лангусты, которые сумели прорваться к добыче, отщипывали от рыбины мелкие кусочки и жадно работали челюстями. Счастливчиков отпихивали вновь прибывшие. Лангусты быстро наедались и, видимо, готовы были уступить место возле кормушки голодным собратьям. Сытые лангусты расползались по стенкам ловушки, отыскивая выход, но все-таки места возле приманки для всех не хватало. Лангусты сгрудились около нее, закупорив вход в ловушку. Огромный хвост очереди волновался, и стоявшие последними тщетно пытались пробиться в ловушку.

– Слишком близко от входа приманку повесили, – заметил Вадим. – Надо ее в середине ловушки подвесить, тогда у входа не будет «пробки».

– И «дверь» можно шире и выше сделать, – добавил я, – чтобы лангустам удобней было забираться, не цепляясь колючими усами за сетку.

– Если уж улучшать конструкцию ловушки, то лучше не одно, а два отверстия сделать, – внес свое дополнение Олег Донец. – Смотрите, многие подходят сбоку, а попасть в ловушку не могут.

– Верно, поддержал его Сумерин. – Нужно два входных отверстия: по центру и сбоку.

Пока мы обсуждали, как улучшить конструкцию ловушки, поведение наших пленников, отведавших приманки, изменилось. Насытившись, лангусты стали один за другим выскакивать из ловушки, причем весьма оригинальным способом: добравшись до створа единственного входного отверстия и повернувшись к нему задом, лангуст делал мощный гребок хвостом под себя и, согнувшись, как прыгун в воду с трамплина, вылетал из ловушки над головами лезущих в нее голодных сородичей. Мощь гребка и точность траектории полета были изумительными. За первым лангустом, решившимся на такой прыжок, последовали другие. Вскоре в ловушке установилось подвижное равновесие: взамен каждого вновь прибывшего на волю выскакивал сытый лангуст.

– Надо всплывать, – озабоченно сказал Вадим. – Так они все из ловушки выскочат.

– Олег, запиши в бортжурнал: время 11.30, в ловушке установилось динамическое равновесие, – попросил я Донца.

– Хорошо, но зачем это нам?

– Понимаешь, мы установили очень важный параметр: время оптимальной выдержки ловушки на дне, пояснил я. – Меньшее время, чем мы находимся под водой, держать ловушку на дне нет резона, потому что она не вся заполнится лангустами, а дольше держать тоже невыгодно, потому что лангусты начинают уходить.

– Верно, – согласился Донец.

Итак, можно было подводить итоги погружения. Мы установили, что лангустов на подводной горе Месяцева довольно много и имеет смысл проводить здесь дальнейшие исследования. И ещё: ловушки нужно держать на дне не сутки, как было принято, а гораздо меньше, около четырех часов. Это означало, что за сутки можно ставить и поднимать ловушки не один раз, а три или четыре раза. В промышленном рыболовстве это называется: уменьшить застой ловушек. Уменьшая застой ловушек до 4 часов, суточный вылов лангустов можно будет существенно увеличить.

Мы сами же и проверили наши открытия. Провели несколько серий постановок ловушек с застоем по 4 часа. Уловы были отличными! Затем в дело пошел донный трал, который также принес хорошие уловы, до 900 кг лангустов за получасовое траление.

Глава 11

Ловушки вместо трала

Утром меня разбудил звонок капитана «Ихтиандра» Евгения Алексеевича Петухова:

– Как Вы смотрите на то, чтобы поставить порядок из двадцати ловушек на банке Месяцева? Надо бы закрепить успех, так сказать, в промысловом режиме.

– Конечно, нужно поставить!

– Поднимайтесь в рубку, вместе выберем место для постановки ловушек.

Я поднялся в ходовую рубку. Петухов, склонившись над столом, разглядывал морскую карту.

– Может быть, вот здесь поставим ловушки? – показал он точку примерно в десяти милях от места нашего вчерашнего погружения.

– Очень хорошо, – согласился я. – Тем самым мы сразу определим зону распространения лангустов.

За борт пошла серия из двадцати ловушек, привязанных к одному длинному прочному канату – хребтине. Над первой и последней ловушками установили буйки – большие пластмассовые поплавки с флажками. Долго решили не держать ловушки на дне, памятуя о том, как быстро лангусты начинают наедаться и потом выпрыгивать из ловушки. Через четыре часа начали подъем. Все моряки, свободные от вахт, поднялись на пеленгаторную палубу, чтобы посмотреть, как будут поднимать ловушки. Когда первая ловушка оказалась на палубе, все моряки, как один, ахнули, и было отчего: ловушка была битком набита лангустами. Их стали считать тут же на палубе – 92! В других ловушках лангустов было не так много, но не меньше 20 штук в каждой. Только в одной ловушке не было лангустов, однако их заменяли огромные длинноногие крабы-пауки. Как они пролезли в узкое входное отверстие ловушки – непонятно.

Для полного успеха оставалось поймать лангустов тралом. Был снаряжен донный трал, и пройти с ним решили по самому центру вершины банки Месяцева. Трал шел ровно, без зацепов, но когда его подняли на палубу, разочарованию нашему не было предела – в кутце трала шевелилась едва ли дюжина лангустов. В чем причина столь малого количества пойманных лангустов? Никто не мог сказать.

Второй раз трал решили протащить по западному краю вершины банки. Однако траловая команда замешкалась, судно снесло с банки, и трал сел на грунт на ее склоне. На ленте эхолота склон выглядел очень крутым, но ровным. Но это впечатление оказалось обманчивым. Не успел трал и пяти минут пройти по дну, как почувствовался сильный рывок, стальные ваера зазвенели от напряжения, барабан траловой лебедки сорвался с тормоза и стал прокручиваться. «Ихтиандр» встал, как на якорь.

– Зацепились! – мрачно сказал Петухов и тут же дал команду по громкой связи. – Всем немедленно покинуть траловую палубу!

Кто видел, как лопается стальной трос диаметром два сантиметра и остался при этом живым – тот, услышав такую команду, не промедлит и секунды. Бывали случаи, когда лопнувшим под нагрузкой тросом человека перерубало надвое, так что предосторожность Петухова была отнюдь не лишней.

– Стоп машина! – скомандовал капитан в машинное отделение.

Грузный «Ихтиандр» стал сбрасывать ход.

– Малый назад! – дал новую команду капитан.

Судно попятилось назад, и тут же натяжение ваеров ослабло, и они бессильно упали на палубу.

– Подобрать ваера! – продолжал командовать Петухов.

На корме закрутились турачки траловой лебедки, и судно задним ходом стало подходить к месту зацепа трала. Через несколько минут ваера пошли в воду вертикально вниз – значит, судно встало точно над местом зацепа.

– Самый малый вперед, – отдал Петухов новую команду вахтенному механику, а рулевому матросу приказал. – Руль право на борт, курс триста.

Те, кто соображает, поняли маневр капитана: он хотел развернуть судно на контркурс, освободиться от зацепа и, сдернув трал вниз по склону, быстро выбрать его.

Маневр Петухова удался. Через полчаса трал – вернее то, что от него осталось, – лежал на кормовой палубе. Боцман, которому предстояло чинить его, сокрушенно качал головой. От новенького трала остались одни лохмотья. Но было и чему радоваться: из этих лохмотьев, пока их перебирали, натрясли на палубу килограммов двести лангустов. Значит, промысловые запасы лангустов на банке Месяцева действительно были, но ловить их тралом вряд ли имело смысл – себе дороже.

Подводный аппарат не был готов к погружению, и, чтобы не терять время, Валерий Бадулин предложил сделать ночную фотостанцию – сфотографировать автоматической фотокамерой дно банки Месяцева и всех ее обитателей. Методика подводной фотосъемки была отработана еще в 3 рейсе «Ихтиандра» (1977 г.), только камера у Бадулина была более совершенная, чем у Игоря Данилова три года назад. Камера Бадулина могла работать до глубины 2000 м.

Для спуска фотокамеры мы выбрали южный склон банки Месяцева. Ветер дул с юга, и судно должно было дрейфовать со склона на вершину банки – так удобнее для фотосъемки. Начало было удачным: третий штурман Василий Ланчук вывел «Ихтиандр» в намеченную точку, и судно легло в дрейф. Бадулин подсоединил камеру к кабель-тросу, а я занял свое место в штурманской рубке, возле эхолота «Палтус». Спуск камеры прошел успешно, она быстро достигла глубины 900 метров. Мы начали работать. Я смотрел на эхолот и по судовой связи давал команду Бадулину. Получив команду «вира метр», он включал кабель-тросовую лебедку и поднимал камеру над грунтом, выдерживая дистанцию съемки 3 метра. Пока склон банки был пологим, мои команды следовали не часто, Бадулин успевал среагировать и приподнять камеру над грунтом. С глубины 500 метров склон пошел вверх круче. Я зачастил: «Вира метр… вира два метра… еще два метра…» Бадулин уже с трудом поспевал за мной. Вдруг линия дна на эхолоте пропала. Перо самописца безуспешно пыталось прожечь бумагу, из-под пера выскакивала только слабая искорка, не оставлявшая на специальной электрохимической бумаге никакого следа. Каюсь, я секунду промедлил, соображая, что это значит: то ли склон очень крутой, то ли перо покрылось нагаром и потому не пишет? Когда перо все-таки оставило черную точку на отметке «400», у меня холодок пробежал по спине: под нами был почти отвесный склон. Я заорал в микрофон: «Вира камеру! Поднимай как можно быстрей!» И сам побежал на корму.

Бадулин включил лебедку на максимальную скорость, но трос выходил из воды слишком медленно: ведь это была не обычная скоростная лебедка, а тихоходная кабель-тросовая. Я молился про себя, чтобы все обошлось. Увы… Барабан лебедки вдруг остановился, заскрипел и крутанулся назад. Бадулин включил тормоз. Кабель-трос натянулся, как струна.

– Слезай быстрей с мостика! – гаркнул я.

Но Бадулил и сам понял, что дело нешуточное. Камера, похоже, намертво зацепилась за что-то на дне. «Ихтиандр» стоял, словно на якоре. Но мог ли удержать кабель-трос толщиной с мизинец громадину судна? На крупной волне корма судна подпрыгнула вверх, последовал рывок дикой силы, и трос лопнул, как гитарная струна, а стрела, на которой висел блок, согнулась в дугу. Бадулин, к счастью, успел спрыгнуть в карман траловой палубы. Он долго смотрел на сиротливо болтавшийся обрывок кабель-троса, пока, наконец, не осознал, что произошло – обрыв троса.

– Корпус жалко. Хороший был корпус, из нержавейки, – вздохнул Бадулил и побрел в свою каюту.

Наутро я подошел к капитану Петухову и рассказал о случившемся. Просил разрешить одно погружение «Севера-2» для поиска фотокамеры.

– Хорошо, – согласился Евгений Алексеевич, – давайте сделаем специальное погружение. Может быть, и найдется ваша камера, хотя это и маловероятно.

В погружение пошли Бадулин, Вадим Сумерин и я. Вел аппарат Олег Донец. Кроме чисто утилитарной задачи – поиска фотокамеры, я поставил, конечно, и научную задачу: определить нижнюю границу распространения лангустов. Верхнюю границу мы знали – вершина банки, а вот насколько глубоко лангусты спускаются по склону?

«Ихтиандр» вышел в ту же точку, в которой мы начали спуск фотокамеры. «Север-2» достиг глубины 900 метров, и мы увидели в иллюминатор пологий склон, покрытый белым песочком. Олег Донец развернул аппарат носом к склону, и мы начали подниматься вверх. Вскоре склон стал заметно круче, из-под песка стали показываться выступы серого ноздреватого камня. По мере подъема каменных выступов становилось все больше, и вдруг перед нами возникла отвесная стена. Я посмотрел на глубиномер: 500 метров. Зрелище было потрясающее! Все мы приникли к иллюминаторам и смотрели, как завороженные, на грандиозный уступ, напоминавший стену средневекового замка. На этом уступе были свои зубцы и башенки, разделенные ложбинками, а вершина его уходила куда-то вверх.

– Где-то здесь застряла моя камера, – встрепенулся Бадулин.

– Тут немудрено застрять…

– Шанс найти ее тут…

– Как иголку в стоге сена…

Мы обменялись мнениями и пришли к выводу, что найти камеру вряд ли удастся.

– Вон лангуст сидит! – вскрикнул Сумерин, возвращая нас к главной научной цели погружения.

Действительно, уцепившись ножками за камень, на почти отвесной стене сидел желтенький лангуст.

– Запишите глубину – четыреста девяносто семь метров, – заметил Олег Донец.

– Округленно – пятьсот.

– Так и запишем, сказал я. – Нижняя граница распространения лангустов находится на глубине пятьсот метров.

– А теперь, ребята, сидите тихо, не шевелитесь, – предостерег Донец. – Я буду аккуратненько рулить; если врежемся в скалу, то всем нам каюк.

Осторожность капитана подводного аппарата была понятна: подъем вдоль отвесного склона, прорезанного глубокими оврагами, требовал от него предельной собранности. Олег, сидя на ремнях, над нашими головами и глядя в верхний иллюминатор, с ювелирной точностью вел «Север-2» вблизи отвесной стены, чтобы я смог разглядеть слагающую ее породу, а Вадим посчитать лангустов поштучно. У меня не оставалось сомнения – стена была сложена коралловым известняком, и перед нами был давно умерший коралловый риф.

Стена кончилась так же неожиданно, как и появилась. «Север-2» словно вынырнул из котлована, и перед нами открылась закругленная бровка склона, на которой плавно покачивались громадные антипатарии, похожие на гигантские опахала. Бадулин схватил свою «Практику» и начал спешно фотографировать. Фотовспышка едва успевала заряжаться.

– Смотрите сколько лангустов! – воскликнул Вадим.

– Какие они маленькие, – обратил внимание Донец.

– Это напоминает лангустовый детский сад, – заметил я.

И действительно, на самом краю вершины подводной горы скопление лангустов было поистине фантастическим – не меньше десяти штук на одном квадратном метре дна. Преобладали маленькие лангустики, среди которых важно восседали крупные лангусты, вероятно, самки. Их можно было распознать по поджатому хвосту, придерживавшему икру. Ни дать ни взять – воспитательницы в малышовой группе детсада.

– Пора всплывать, – оторвал нас от созерцания «детского сада» Донец.

– На подъеме мы «съели» всю энергию.

– Не нашли камеру, зато нашли лангустов, – уже не столь мрачно сказал Бадулин, в считанные минуты отсняв целую пленку.

Итак, вместо потерянной фотокамеры мы получили ценный научный результат: определили, что лангусты проникают по склону банки Месяцева до глубины 500 метров и что наиболее плотное их скопление отмечается на самом краю вершинной поверхности этой банки, как говорят геоморфологи: на бровке склона. Весьма важным было и попутное наблюдение. Присутствие молоди лангустов говорило о том, что на банке Месяцева лангусты размножаются, то есть популяция здесь автохтонная (местная, самовоспроизводящаяся), а не аллохтонная (занесенная течением из другого района океана). Конечно, личинки первых лангустов принесло на банку Месяцева течение, но затем популяция стала сама себя воспроизводить. Для того, чтобы это случилось, над банкой Месяцева должен был существовать постоянный (как говорят океанологи: квазистационарный) круговорот, чтобы личинки не унесло течение, и они могли осесть на вершину банки. Вот какие интересные результаты мы получили во время поисков пропавшей фотокамеры.

У меня как руководителя экспедиции было право по ходу рейса вносить коррективы в первоначальный план работ. Я чувствовал, что нам нужно закрыть белое пятно: посмотреть, есть ли лангусты в центре вершины банки Месяцева. По тем данным, которые мы получили, выходило, что лангустов там должно быть немного. Но вдруг?… Чтобы развеять сомнения, я решил пройти от края банки Месяцева к центру её вершины и выяснить, равномерно ли распределяются лангусты по этому маршруту и где их больше всего.

«Север-2» достиг дна в восточной части банки на глубине 330 метров, возле самого края вершины. Дно было в целом ровным, за исключением неглубоких плоскодонных ложбин, которые очень напоминали систему шпор и каналов, типичную для коралловых рифов. Это навело меня на мысль, что банка Месяцева является древним (погруженным) коралловым атоллом.

Только одно это наблюдение могло оправдать наше погружение, но все же геоморфология была в данном случае на втором плане, а главное – распределение лангустов.

Подводный аппарат лег на курс 270°, то есть строго на запад. Наблюдатели прильнули к иллюминаторам. Лангустов на дне было порядочно, и мы едва успевали считать их, чтобы точно определить плотность распределения. Методика была такова. По мерной рейке, помещенной в поле зрения каждого из двух нижних иллюминаторов, наблюдатель зрительно выделял полосу двухметровой ширины и в течение пяти минут подсчитывал всех лангустов, находившихся в этой полосе. Затем, зная скорость движения аппарата, определялась площадь полосы обзора и, наконец, плотность распределения лангустов. К примеру, у меня на краю банки получились такие цифры. При скорости вращения горизонтального винта 70 оборотов в минуту аппарат проходил за это время 30 метров, а за пять минут – 150 метров. При ширине полосы обзора 2 метра, площадь обзора получалась 300 квадратных метров. За пять минут я насчитал 150 лангустов. Значит, в среднем на площади 10 квадратных метров находилось 5 лангустов, или 1 лангуст на двухметровом пятачке. У второго наблюдателя получились примерно такие же цифры, и это говорило о нашей объективности. Вот так мы и проплыли возле дна 3 мили, то есть свыше 5 километров, дойдя почти до середины вершины банки.

Чем дальше мы удалялись от края банки, тем меньше становилось лангустов. В конце маршрута их не стало совсем. Перед нами расстилалась голая песчаная пустыня. Течения практически не было. Я попросил Олега Донца взять пробу придонной воды, чтобы наш гидрохимик Коля Бобко после погружения определил содержание растворенного кислорода. Вся научная группа была поражена, когда Коля принес результат измерения: кислорода было 0,5 мл/л. Душегубка да и только! Стало понятно, почему лангусты, особенно маленькие, скапливались на краю банки: здесь был лучше водообмен и более высокое содержание кислорода в воде. Планктона и бентоса на краю банки тоже было больше. Итак, сбылось, к сожалению, моё предчувствие, что в центре банки Месяцева лангустов нет; практически все они концентрируются по её периметру.

По результатам всех погружений я составил точную карту количественного распределения лангустов на банке Месяцева и подсчитал их общую биомассу. Получилось, что запасы лангустов можно было с уверенностью оценить как промысловые. Это и был главный практический итог первого этапа рейса: дать оценку промысловой значимости банки Месяцева.

Теперь нам предстояло обследовать и другие вершины подводного хребта Наска и ответить на следующие вопросы: что из себя представляют другие вершины хребта Наска (плоские плато или островершинные пики?) есть ли на этих вершинах лангусты? Много ли их? Можно ли ловить лангустов ловушками?

Решили начать с ближайшей к банке Месяцева вершины – банки Эклиптика, глубина вершинной поверхности которой была «всего» 220 метров. Когда мы опустились на вершину, то там было так светло, что можно было обойтись без прожекторов и наблюдать за рыбами и лангустами при естественном освещении. Вершинная поверхность банки Эклиптика оказалась очень ровной, покрытой мелким кремово-белым песком. Скальные выступы встречались очень редко, течения почти не ощущалось. Содержание растворенного кислорода в придонном слое, как сообщил мне перед погружением Коля Бобко, было в три раза выше, чем на банке Месяцева. Казалось бы, и лангустов на Эклиптике должно было быть больше, но вышло все наоборот – гораздо меньше. Лишь изредка мы замечали желтеньких ракообразных, сидевших обычно рядом с низким скальным выступом. Зато мы увидели крупных крабов-пауков, медленно ковылявших по песчаной равнине на своих длинных ногах, словно на ходулях. По результатам единственного обследования из подводного аппарата мы отнесли банку Эклиптика к категории не слишком богатых лангустами, и больше не стали тратить на нее время.

Затем «Ихтиандр» двинулся на северо-восток, и мы совершили погружение на вершину банки Звезда. Она была совсем небольшой, эта банка – всего три мили в поперечнике, и вершина ее располагалась на глубине чуть больше 300 метров, то есть лежала в той же водной массе, бедной кислородом, как и вершина банки Месяцева. Результат погружения «Севера-2» превзошел все ожидания: лангусты кишмя кишели на вершине банки Звезда. Однако о постановке трала нечего было и думать. Хотя на эхолотной ленте вершинная поверхность банки Звезда выглядела ровной, но при взгляде через иллюминатор «Севера-2» она оказалась совсем иной – ступенчатой и бугристой. Возможно, именно это и привлекло лангустов, которые имели здесь множество убежищ – камней, ниш, каверн и всякого рода углублений. Постановка ловушек на банке Звезда дала потрясающий результат: лангусты посыпались на палубу, словно из рога изобилия.

После того, как были обследованы вершины центральной части подводного хребта Наска, «Ихтиандр» двинулся на юго-запад, к тому месту, где он пересекается с подводным хребтом Сала-и-Гомес. В этом районе находилось несколько крупных подводных гор, которые и стали объектом нашего внимания. Перво-наперво было решено сделать погружение на банке Большая. Само название подчеркивало ее величину – в поперечнике банка имела почти 20 километров. На эхолотной ленте она выглядела как гигантский купол, не доходивший до поверхности океана всего 280 метров.

Вода была изумительно прозрачной, и мы погружались без прожекторов. В придонном слое было достаточно светло, чтобы наблюдать за рыбами. Увы, лангустов на этой банке не было совсем. Зато рыбы были самые разные: ставрида, беспузырный окунь, скорпена, кабан-рыба, морской петух, морской пятак. Но вот лангусты отсутствовали напрочь. Интересным результатом подводного путешествия на банку Большую было то, что я увидел на вершине горы реликтовые карстовые воронки диаметром 1–2 метра, которые, словно оспины, покрывали всю вершину банки. На ее склонах я обнаружил волноприбойные ниши, естественно, реликтовые. Весь этот комплекс реликтовых форм рельефа указывал, что банка Большая в какой-то период времени, по-видимому, становилась островом, примерно таким, как недалеко от неё расположенный знаменитый остров Пасхи.

Удовлетворившись этим научным наблюдением, мы занялись ловлей рыбы на банке Большая, поскольку запасы продовольствия на «Ихтиандре» порядком истощились. В течение десяти дней на судне только и делали, что спускали и поднимали трал. Занятие это не слишком увлекательное, зато полезное. Морозильный трюм «Ихтиандра» заполнился паками с мороженой рыбой, которой нам должно было с лихвой хватить на весь обратный путь.

Мы обследовали и некоторые другие вершины подводного хребта Наска, но чем дальше шли на юго-запад, тем меньше находили на них лангустов. Такой оказалась, например, банка Альберта. На её вершине лангустов было так мало, что эту банку нельзя было отнести к категории промысловых. Мы осмотрели весь диапазон глубин, в котором могли бы встретиться лангусты и дошли до глубины 930 м. Увы! Лангустов там не было. На пологой песчаной равнине нам встречались интересные животные, такие как светящиеся морские перья и рыбы, неподвижно стоящие на грунте на длинных лучах грудных плавников – батизавры.

В толще воды Бадулин сумел сделать великолепный снимок куньей акулы, которая за все годы подводных исследований встретилась нам лишь единожды. Но все эти наблюдения имели лишь научно-познавательный характер, что для научно-поисковой экспедиции не могло считаться значимым результатом. Гораздо более весомым было обнаружение лангустов на пяти вершинах подводного хребта Наска, причем на двух из них – банках Месяцева и Звезда – скопления лангустов имели промысловое значение. Доказательством этого были 9 тонн шеек глубоководных лангустов, которые «Ихтиандр» в своем морозильном трюме доставил в Севастополь. По ценам тех лет эти лангусты стоили на международном рынке почти полмиллиона долларов, вполне оправдывая поговорку: «Мал золотник, да дорог».

Анализируя особенности распределения глубоководных лангустов на вершинах подводного хребта Наска, я пришел к выводу, что зависело это распределение главным образом от характеристики водной массы. Другими словами, «домом» лангустов были не столько сами вершины, сколько вода, их омывающая, или, как писал еще в 1950 году ростовский географ Д. Г. Панов, – «подводный климат», под которым он понимал все важнейшие свойства водной массы, включая содержание растворенного кислорода. Парадоксально, но факт: наибольшие плотности скопления лангустов соответствовали обедненной кислородом промежуточной водной массе, которая распространялась над хребтом Наска с севера, из экваториальной зоны, в диапазоне глубин приблизительно от 250 до 500 м. Если вершина хребта попадала в этот диапазон глубин, то и лангусты на ней были. Если же вершина находилась глубже (банки «590», Барала и другие), то лангустов на такой вершине искать было бесполезно. Вершины некоторых банки, таких как Эклиптика, располагались вблизи верхней границы «лангустовой» водной массы, поэтому лангустов на ней было совсем немного. Разгадка банки Большая также не являлась очень сложной: лангусты на ней не поселялись по той причине, что эта банка располагалась уже не в зоне Перуанского течения, куда в подповерхностном слое проникали экваториальные воды, а в зоне южно-тихоокеанского субтропического круговорота. Опять же выходило: для многих видов рыб субтропическая прозрачная насыщенная кислородом водная масса была как бы родным домом, но не для лангустов, которые предпочитали «газовую камеру», зато более богатую кормом.

Для будущих исследователей биологических ресурсов подводного хребта Наска мы дали следующий простой поисковый признак: ищите такие подводные горы, вершины которых расположены в диапазоне глубин от 250 до 500 м, а затем измеряйте содержание кислорода над самой вершиной, в придонном слое. Если содержание растворенного кислорода окажется меньше 1,5–2 миллилитров в литре воды, то имеет смысл опускать на вершину горы ловушки: лангусты будут!

Глава 12

В глубинах Атлантики

В 1986 году ВНИРО и севастопольская база «Гидронавт» задумали оригинальную экспедицию: пробежаться по подводным горам Атлантического океана, с севера на юг, от Гибралтара до «ревущих сороковых», чтобы определить, на каких горах есть скопления рыбы. То, что рыба в принципе есть на любых подводных горах, было уже известно и в доказательстве не нуждалось. Наша задача состояла в том, чтобы найти такие подводные горы в Атлантике, на которых можно было бы вести успешный промысел. Образно говоря, мы хотели отыскать оазисы в океане. Если таковые найдутся, мы хотели понять причину возникновения повышенной биологической продуктивности на этих подводных горах.

Для осуществления задуманного нам выделили научно-поисковое судно «Ихтиандр» и подводный обитаемый аппарат «Север-2», давно знакомые по прежним рейсам. Начальником рейса был назначен Анатолий Андреевич Помозов, в состав научной группы входили 24 человека. Я был начальником геологического отряда, в составе которого было еще три человека. Такой солидный состав геологов в рыбопоисковой экспедиции объяснялся очень сложным рельефом дна в районах наших исследований: высокие отдельно стоящие подводные горы и протяженные подводные хребты; без геологов и геоморфологов биологам и промысловикам было бы трудно разобраться в распределении рыб в глубинах океана и не найти ровных площадок для донных тралений.

Поиск начали с ближайшей к Гибралтарскому проливу подводной горы Ампер. Её небольшая глубина, около 150 метров, позволяла рассчитывать на обнаружение рыбных косяков. Перед спуском подводного аппарата «Север-2» мы провели эхолотный поиск. Эхолот «Симрад» выдал записи рыб на глубинах менее 1000 м. Больше всего рыбы, судя по записям эхолота», было на глубине 200 м – стояла стеной. В подводную разведку пошел один из самых опытных гидронавтов-ихтиологов Володя Бондарев. Однако его рассказ о погружении откровенно разочаровал. Все, что он видел: два-три десятка ставридок, да рыбу-саблю. Причину неудачи списали на неточный спуск подводного аппарата: вместо центра вершины горы он «приземлился» на склоне, на глубине 360 м. Тем не менее, вопрос о том, куда же подевались те плотные косяки рыбы, которые зафиксировал «Симрад», так и остался не решенным. Подробно разбираться с этой загадкой у нас не было времени. Решили только сделать контрольное траление.

Спустили трал. Он пришел пустой, полураскрытый – закусило трос в осевом ролике. Со второй попытки поймали сотню килограммов рыбы-сабли, немного ставриды и морского окуня. Биологическое состояние рыбы-сабли показывало, что у нее начался нерест. Желудки рыб были совершенно пустыми. Да и есть было особенно нечего: значительных концентраций планктона в районе подводной горы Ампер мы не нашли. Итак, первую подводную гору, попавшуюся нам на пути, Ампер, язык не поворачивался назвать оазисом в океане.

«Ихтиандр» двинулся на юг, обходя стороной экономические зоны иностранных государств. По пути, пересекая северный тропик, отпраздновали Новый год (1987). Забежали на шельф Северо-Западной Африки, получили с плавбазы продукты и… в автономное плавание.

Нашей следующей целью была группа подводных гор, расположенных на поднятии Сьерра-Леоне. Сделав эхолотный промер, обнаружили в этой группе несколько сравнительно мелководных гор. Одну из них, с глубиной 207 м, решили обследовать более подробно. Это был гайот (гора с плоской вершиной), но в отличие от типичных гайотов Тихого океана – маленький и мелководный. Диаметр округлой вершины горы «207» составлял всего 1 милю. Поскольку от классической «банки» (по определению, глубина банки составляет менее 200 м) вершину «207» отделяли всего 7 метров, мы в между собой называли её банкой, а не гайотом. Эхолот «Симрад» зафиксировал на вершине «нашей» банки плотные косяки рыбы. Но какой? Этого мы так и не узнали. Банка «207» была словно заколдована. Наш трал пришел пустым и разорванным. Притраловый акустический комплекс «Игла» вышел из строя. «Север-2» лишь только спустили на воду – сразу и подняли: залипли золотники в системе гидравлики. Посмотрели мы на эхоленту «Симрада», облизнулись на эхозаписи рыбы и пошли дальше.

Следующей на нашем пути была не очень ровная подводная гора, обозначенная на морской карте отметкой глубины «706» (обычно на морских картах указывают минимальную отметку глубины). Я был в составе подводного экипажа, видел подводный ландшафт горы «706» своими глазами. И что же я увидел? Редкие кустики горгонарий, гидрокораллов да длиннохвостых рыбок – макрурусов. Нет, явно не подходила гора «706» под определение оазис. Правда, заметили мы любопытные камешки, похожие на фосфоритовые конкреции, разбросанные на вершине горы. Но их было не так много, в отличие от конкреций тихоокеанских гайотов. И главное: фосфорит – это не кобальт; фосфоритов и на суше хватает. Таким образом, ни с биологической, ни с геологической точек зрений подводная гора «706» особого интереса не представляла.

«Ихтиандр» вошел в тропическую зону. Стало жарко. Команде выдали тропическую робу, в каютах включили судовой кондиционер. В моей лаборатории, которая находилась ниже ватерлинии и не имела иллюминаторов, температура поднималась до 37°. Мы обливались потом, расшифровывая эхограммы. От резкого перепада температуры между каютами (куда поступал холодный воздух) и лабораториями многие члены экипажа заболели ангиной, и я тоже.

На экваторе, судя по карте, располагалась группа крупных подводных гор. Сначала решили обследовать самые мелководные. Гора «284» преподнесла нам сюрприз: огромный камень (известняк) и вдрызг разорванный трал. В кутце трала нашли с десяток бериксов и полимиксию. Подводный аппарат всё еще не был готов, и погружение удалось сделать только на горе «157», расположенной почти точно на экваторе.

Мы достигли дна на глубине 900 метров и стали подниматься вверх по склону, подобно альпинистам. Массивный известняковый склон отвесной стеной поднимался вверх. «Какая тут рыба?! – думал я. – Лишь бы не удариться о скалы да живыми выйти наверх». Аналогичные мысли читались и в глазах других участников погружения. Осторожно поднявшись вверх по склону, мы вышли на вершину горы, являвшую разительный контраст со склоном: тут лежал чистенький песочек, как на речной отмели и сновали маленькие продолговатые рыбки, вроде пескарей. Это была зеленоглазка. Рыбки изо всех сил старались удержаться на месте, чтобы их не унесло течением. Дно было густо усажено актиниями, подошва которых была скрыта в толще песка. «Роющие актинии», – подумал я, не придав, впрочем, особого значения самому факту скопления актиний. (А надо бы мне задаться естественным вопросом: чем может питаться такое громадное количество хищных животных – актиний?). Но сразу, по ходу погружения, я не обратил внимания на этот феномен. Гораздо больший интерес у меня вызвало очень сильное течение на вершине подводной горы. Мысленно сопоставив положение этой горы со схемой течений, я догадался: мы находились в зоне действия Экваториального противотечения. Оно направлено с запада на восток, и его ось находится на глубинах 100–150 м. Это мощное постоянно действующее течение словно «сдувало» рыбу с вершины горы «157». Только небольшие колючие рыбки – скорпены – удерживались на месте, плотно прижавшись к грунту. Их естественным убежищем были густые низкорослые «заросли» актиний и трубок многощетинковых червей (сабеллид). В целом подводная горы «157» оставляла двойственное впечатление: с одной стороны, рыбы на ней были, донные беспозвоночные (актинии) поражали высокой плотностью поселения, но с другой стороны, крупных скоплений промысловых видов рыб мы под водой не нашли. На тех рыбешек (зеленоглазок), которым удавалось удерживаться возле самого дна в борьбе с течением, промысловики вряд ли могли рассчитывать всерьез. И мы уже хотели занести банку «157» в черный список (неперспективная) и уйти в дальнейший поиск, как из штурманской рубки поступило известие: прямо под судном эхолот записал плотный косяк каких-то рыб, причем совсем неглубоко, всего в 40–50 метрах от поверхности океана. Начальник рейса решил проверить: не тунцы ли?

У капитана «Ихтиандра» Петухова загорелись глаза. Мы уже давно были в океане, а трал еще был сухим. Экипаж соскучился по свежей рыбе, макароны по-флотски с ворсинками тушенки надоели. Но рассчитывать на поимку тунцов тралом было бы наивно: тунец – рыба быстроходная, легко уйдет от любого трала. Оставался единственный способ: спиннинг. Эту снасть некоторые члены экипажа предусмотрительно захватили в рейс в расчете на ночную ловлю кальмаров. Быстро стали снаряжать спиннинги, заменив только кальмаровые джиггеры на блесны, и встали по обоим бортам. Судно между тем легло в дрейф. Неспешно вышел на палубу и главный судовой рыбак Володя Бондарев. Он посмотрел на солнце и встал, в отличие от всех остальных к тому борту, который был в тени.

Охота на тунцов началась. В воду со свистом полетели блесны, закрутились катушки. У одного борта, освещенного ярким солнцем, стояли человек десять, в том числе и я, у другого борта один Бондарев. Через час рыбалки на палубе возле Бондарева лежали штук десять отменных трофеев, в то время как все остальные вместе поймали от силы штук пять тунцов. Я не поймал ни одного. Пошел к Бондареву, взмолился:

– Володь, научи, как надо ловить тунца. Страсть как хочется поймать.

Бондарев взял мой спиннинг и сказал:

– Жидковат! И блесна маловата и белая к тому же, а лучше желтую, как у меня.

Вместо того, чтобы переставлять блесну, он дал мне свой спиннинг и сказал:

– Полови минут двадцать моим спиннингом, а я отдохну, руки устали таскать тунцов.

Я стал забрасывать блесну подальше от судна и быстро подтягивать её к борту. Ни одной хватки, как будто рыбы тут и не было. Заметив мою неудачу, Володя посоветовал:

– Не кидай блесну далеко, просто опускай вниз поглубже, метров на сорок-пятьдесят.

Я так и сделал. После двух-трех забросов я почувствовал сильный рывок, и спиннинг чуть не вырвало у меня из рук. Началась борьба. Тунец рвался в глубину с силой вепря. Я понемногу отпускал его, сколько позволяла леска, а потом подтягивал к борту. Тунец, собравшись с силами, снова уходил в глубину, сматывая чуть ли не всю леску с катушки «невская». Так продолжалось минут десять-пятнадцать. Володя молча наблюдал, не вмешиваясь ни словом, ни действием. Наконец он сказал:

– Ну, подтягивай его к борту, а я сачком поддену.

Я подтянул уставшего тунца к борту, а Бондарев ловко поддел его сачком, у которого вместо ручки была толстая веревка, и вскоре мой красавец-тунец зашлепал хвостом по палубе. Радости моей не было предела: первый тунец в жизни! Но Володя охладил мой пыл, буднично заметив: «Маленький, килограммов на семь».

Он взял у меня спиннинг и через две-три минуты рядом с моим тунцом оказался еще один, потянувший на 11 кг.

После завершения рыбалки стали считать результаты. Бондарев один поймал 15 тунцов, все остальные вместе взятые рыбаки – 10. Кто-то ни одного не поймал. И я бы не поймал, если бы не помощь Бондарева. Все пойманные тунцы были переданы шеф-повару, и на ужин экипажу были приготовлены котлеты из тунца.

Эта удачная рыбалка заставила нас пересмотреть промысловую оценку банки «157», и присвоили ей категорию «перспективная» с пометкой: «удобный лов тунцов».

«Ихтиандр» пересек экватор и направился на юго-юго-восток. На нашем пути располагались большие подводные горы, входящие в систему хребта Вавилова, что в Гвинейском заливе. Среди них не было мелководных гор, средний уровень глубин на вершинах составлял 500–600 м. Эти горы раньше уже обследовали наши рыбаки; они же сняли с них первый урожай – надо сказать, немалый. На это указывали даже названия гор, которые им дали калининградские рыбаки, например, банка Удачная (за ней закрепилось это название, данное простыми рыбаками, не искушенными в геоморфологии). С банки Удачной мы и решили начать поисковые работы на подводном хребте Вавилова.

То, что я увидел, погрузившись в подводном аппарате на склон банки, повергло меня если не в шок, то в разочарование. Передо мной расстилалась горная полупустыня, заселенная редкими кустиками горгонарий, морских перьев, гидрокораллов, стайками бродячих донных животных – морских ежей, крабов, раков-отшельников. Под карнизами и уступами прятались редкие длиннохвостые рыбы – угри и макрурусы. Лишь в одном месте я заметил густое скопление моровых рыб, прятавшихся в расщелине. «Всё равно тралом их не достанешь», – подумал я. Раз или два мелькнула большеглазая рыба – берикс. «И это всё, что осталось от тучных стай берикса? – с сожалением подумал я. – А ведь его здесь ловили тысячами тонн!»

Вывод по горе Удачной и другим горам хребта Вавилова мы сделали неутешительный: если здесь когда-то и были крупные скопления рыб, прежде всего берикса, то сейчас от них практически ничего не осталось. Рыбаки поработали здесь на совесть. Как выразился один из наших ихтиологов: «Калининградцы зачистили горы под ноль». Прошло уже около десяти лет после ухода рыбаков, а запасы берикса на подводных горах хребта Вавилова не восстановились. Призрак краха всей экспедиции отчетливо замаячил перед нами. Спасти наше реноме мог только Китовый хребет. К нему мы и направились.

… Сначала вода была голубой, затем стала темно-синей. Потом за толстым стеклом иллюминатора сгустились темно-фиолетовые сумерки. И вот полная темнота… Глубиномер показывал двести пятьдесят метров. До дна было еще далеко, больше пятисот метров. «Север-2» погружался на вершину гигантского подводного хребта, скрытого в глубинах Атлантики между южной оконечностью Африки и Бразилией. За пультом управления сидел Иван Коник, командир подводного аппарата, у станции звукоподводной связи дежурил Олег Гирский, возле иллюминаторов в носовом отсеке находились начальник рейса Анатолий Помозов, гидробиолог Алексей Карамышев и я, числящийся морским геологом. Я следил за показаниями приборов: глубиномера, датчиков температуры и солености забортной воды, содержания кислорода и углекислого газа внутри подводного аппарата; время от времени я поглядывал в центральный иллюминатор.

В лучах прожектора сновали маленькие серебристые рыбки со светящимися точками по бокам – миктофиды, лениво парили медузы, кувыркались, переливаясь всеми цветами радуги, гребневики, прыгали, точно кузнечики, эвфаузииды, блохами скакали копеподы. С увеличением глубины жизнь океана становилась все беднее. Сначала исчезли миктофиды, потом пропали гребневики, гораздо меньше стало копепод. Медузы и эвфаузииды попадались лишь изредка.

– Смотрите внимательнее! До дна сорок метров, предупредил капитан, у которого был свой эхолот, отмечавший расстояние до грунта.

Я включил еще один прожектор. Узкий пучок света ударил сверху, с фонаря легкого корпуса, и рассеялся в темноте.

Капитан покинул кресло и пересел на подвесной ремень возле центрального иллюминатора, чтобы лучше видеть дно. С помощью выносного пульта управления он рассчитывал сделать посадку на грунт более мягкой.

– Вижу грунт! – воскликнул Карамышев.

– Сколько до дна? – спросил командир.

– Метров пятнадцать.

– Ага, теперь и я вижу. Будем потихоньку подходить.

Я заглянул в левый иллюминатор. Луч прожектора вырезал из темноты яркий конус, в котором плавала, плавно изгибаясь, длинная серая рыба.

– Угорь, – заметил Помозов.

Прозвучало буднично, словно именно угря он и ожидал здесь увидеть.

Подводный аппарат двинулся вверх по склону. Подъем напоминал полет вертолета в горном ущелье. То справа, то слева из темноты выступали скальные обрывы, грозившие аппарату тяжким ударом. Капитан вел «Север-2» в полутора-двух метрах от грунта, чтобы наблюдатели могли хорошенько рассмотреть всех животных. Вначале горный пейзаж не радовал нас обилием жизни. Лишь угри да макрурусы плавали возле грунта, усиленно работая хвостами. Так они удерживались на одном месте, чтобы их не унесло течение.

Течение било в правый борт подводного аппарата, сносило его с курса. Капитану пришлось увеличить обороты маршевого двигателя. Стрелки на приборной доске резко скакнули – возросла нагрузка на электродвигатель.

– Иван, ток на пределе! – крикнул механик Гирский. – Может выбить предохранители.

– Не выбьет, прорвемся, – усмехнулся капитан.

Течение, к нашему счастью, ослабело, и подводный аппарат вышел на пологий песчаный склон. Глубиномер показывал семьсот метров. То, что я увидел в иллюминатор, напоминало лунный пейзаж: песчаный грунт был изрыт воронками, и в каждом углублении сидела рыба.

– Что это за рыба? – спросил Коник.

– Беспузырный окунь, – ответил Помозов.

– Почему беспузырный?

– Потому что у него нет плавательного пузыря.

– Как же этот окунь плавает?

– Он, как видишь, и не плавает, а сидит.

Действительно, на дне, опершись на грудные плавники, неподвижно сидели пестро окрашенные рыбы. Вторжение в их мир огромного излучающего яркий свет монстра, казалось, нисколько рыб не беспокоило. До самого последнего момента рыбы оставались неподвижными, и только когда «Север-2» чуть ли не наезжал на окуня, тот резко отскакивал в сторону.

Еще более равнодушно отнеслись к нашему появлению креветки. Они преспокойно сидели в своих норках-убежищах или медленно передвигались, перебирая ножками и ощупывая длинными «усами» грунт перед собой.

– Алексей, считай креветок, а я буду вести учет рыб, – сказал Помозов Карамышеву.

«Две креветки в полосе шириной два метра при скорости сто оборотов… еще одна… еще три креветки. Время десять ноль семь, глубина семьсот метров», – диктовал на магнитофон Карамышев.

– Акула! – вдруг крикнул Коник.

Трехметровая хищница, показавшаяся нам громадной, стремительно неслась прямо на нас. Пасть ее была полураскрытой, маленькие глазки смотрели тупо и безжалостно. Казалось, вот-вот акула ударит в иллюминатор и разобьет его. И тогда – конец. У меня спина похолодела. Но акула, не доплыв совсем немного, резко развернулась и, недобро сверкнув зеленоватым глазом, уплыла в сторону.

– Снимайте! – крикнул Коник.

Какое там… Мы все забыли о фотоаппаратах, оцепенев от ужаса. Карамышев «пыхнул» вспышкой наугад, я дал «залп» на опережение, не дождавшись, когда зарядится вспышка.

Еще минут десять мы обсуждали акулу и не заметили, как оказались на каменистом, слегка присыпанном песочком грунте. На нем лежало множество серых шариков, похожих на мандарины, только серые. Это были морские ежи. Они или сидели неподвижно, или ползали по дну. Их было очень много – десятки и даже сотни.

– Хороший признак, – заметил Помозов. – Раз много ежей, значит, на этой горе должно быть много рыбы.

– Почему? – спросил Коник.

– Потому что морские ежи питаются останками погибшей рыбы.

Вскоре появились и сами рыбы. Их действительно было очень много. Они прятались чуть ли не в каждой нише, в каждой трещине. Больше всего было темно-серых рыб из семейства моровых. Рядом с ними плавали слитножаберные угри. Самые маленькие ямки облюбовали антиасы – небольшие розовые рыбки с белой полосой на боку. Они держались парами: в каждой ямке пара антиасов. Выбоины в скалах служили им прекрасными убежищами.

Вдруг прямо перед нами возник большой краб-паук. Он тут же поднял клешни и решительно бросился в бой. Столкновение казалось неизбежным. И лишь когда до краба-паука оставался один метр, он резко отскочил в сторону.

Перед самой вершиной подводный аппарат вышел на настоящую цветочную поляну. Морские анемоны – актинии – сидели здесь, как на клумбе. Широко раскинув щупальца, они ловили мелкую белую взвесь, которую несло им течение. В прогалинах между актиниями устроились наши старые знакомые – беспузырные окуни. Рыбы изредка разевали рты и хлопали жаберными крышками.

– Они питаются макропланктоном, который несет им течение, – пояснил Карамышев.

– Поди догадайся, что здесь такой оазис! – воскликнул Коник.

– Да, Иван, без твоей железной «лошадки» мы вряд ли бы узнали об этом оазисе, – философски заметил начальник рейса.

– Без подводного аппарата морские биологи как слепые, – согласился Карамышев.

За разговорами о достоинствах подводного аппарата мы едва не просмотрели самое главное, ради чего погружались – берикса. Темно-красная крупноглазая рыбы держалась на границе света и тени, лидируя впереди аппарата. В полутьме просматривались и другие рыбы этого вида. Перед нами была стая берикса. Мы приникли к иллюминаторам, но увидели лишь хвосты уходящих рыб.

– Берикс очень пуглив, – сказал Помозов. – Подводный аппарат близко не подпускает… в стае штук, тридцать, наверное.

После того, как «Север-2» подняли на борт, со слипа «Ихтиандра» соскользнул разноглубинный трал. Через час на траловую палубу посыпались тяжелые рубиново-красные «лапти». Это был берикс, тонны три отборной рыбы. Тут не выдержал даже молчаливый капитан «Ихтиандра» Евгений Алексеевич Петухов.

– Теперь я верю, что подводные годы – это действительно оазисы в океане, – сказал он.

И добавил, видимо, вспомнив наши прежние неудачи в этом рейсе: «По крайней мере, некоторые из них».

Глава 13

Живущие во мраке

Как доказали морские геологи, дно океана не менее гористо, чем суша: одних только одиночных подводных гор насчитывается в океане около 10 тысяч. Как на суше, так и в океане горным районам свойственна особая фауна. Но если наземная горная фауна изучена хорошо, то об океанической «горной» фауне этого не скажешь. Тут сплошные белые пятна и загадки. Чтобы уменьшить количество этих белых пятен, в 1979 году была организована специальная экспедиция в Индийский океан на судне «Профессор Месяцев».

Судно было оснащено мощной лебедкой, способной поднимать большой промысловый трал с глубины 1500 метров. Раскрытие этого трала под водой было столь велико, что в него мог бы уместиться девятиэтажный дом. Шансов увернуться от такого трала у рыбы было немного.

Выйдя из Керчи, «Профессор Месяцев» уже через три недели приступил к работе. Для начала, пока испытывали трал, решили изучить рыб на сравнительно небольших глубинах, до 300 метров. Удобнее всего это было сделать на банке Сая-де-Малья, между Сейшельскими островами и островом Маврикий. Эта банка была нам уже знакома по третьему рейсу «Ихтиандра».

На этот раз трал забрасывали не в лагуне, а на внешних склонах банки. И сразу почувствовали разницу: виды рыб были совсем другие, чем те, с которыми мы встречались в рейсе «Ихтиандра». В уловах «Профессора Месяцева» преобладали каменные окуни, ворчуны, луцианы, попадались огромные скаты – манты. Облик этих рыб, поднятых со значительной глубины, был не слишком эстетичен: у некоторых рыб изо рта торчали языки, а то и желудки – от перепада давления.

Перейдя на более глубокий Западно-Австралийский подводный хребет, мы стали ловить ещё более диковинных рыб. Чем глубже забрасывали трал, тем больше попадалось странных хвостатых большеголовых и большеглазых рыб, у которых желудки не то, что торчали – вываливались изо рта. Это были макрурусы, или долгохвосты. Они были двух видов: мертвенно-бледного цвета с тонкой кожицей и темно-коричневые с грубой шершавой кожей. Надо сказать, что поначалу эти рыбы не вызывали положительных эмоций у экипажа. Потом все привыкли к ним и уже не пинали их сапогами, а смотрели на странных рыб с сочувствием.

Однажды на траловую палубу плюхнулась метровая иссиня-черная рыбина, химера. Матросы траловой команды отпрянули в стороны – настолько неприятен, даже страшен, был вид этой рыбы. Курносый нос и собачий оскал крупных белых зубов внушали ужас и отвращение. Никто не решался подойти ближе, все разглядывали рыбину издалека.

И вдруг, как в фильме «Полосатый рейс», на палубу вышла хрупкая девушка (Наташа Филатова) и начала гладить эту зверюгу по голове, приговаривая: «Ах, ты моя хорошая химерочка! Какая ты симпатичная!» Взяла рыбину на руки, как ребенка, и унесла в лабораторию. Матросы были в шоке. Перед тем, как уйти с траловой палубы, девушка обернулась, и я успел сфотографировать её с химерой в руках. Снимок химеры оказался в моей фототеке единственным, настолько редкая эта рыба.

Также лишь один раз мне удалось сфотографировать алепизавра, пойманного там же, в южной части Индийского океана. Ну и зубы у него! Как гвозди! Страшный хищник, от которого не уйти никому. Его поймали на глубине 1200 метров. Даже к уснувшей вечным сном рыбине было страшно подходить.

Порой рыбы, поднятые с больших глубин, выглядели столь непривлекательно, что фотографировать их значило попусту тратить плёнку. Бесформенный грязно-серый комок. Тогда я относил рыбу в лабораторию и, уложив в кювету, выпрямлял её, расправлял плавники и в таком виде фотографировал или зарисовывал. Таким образом, в моей коллекции появились изображения прометихта, макрохира, галозавра, макрурусов, антиморы и других глубоководных рыб. «Бедные рыбки, – думал я, глядя на них. – Как тяжело им живётся там, на огромной глубине».

Действительно, условия жизни в глубинах океана весьма суровы. На глубинах около 1500 метров в Индийском океане распространены так называемые промежуточные воды, отличающиеся пониженным содержанием кислорода. Рыбам трудно дышать. Там холодно, температура всегда ниже 10 градусов, мало корма. Рыбам приходится есть всё, что попадется, даже низкокалорийную пищу. Поэтому у многих из них увеличена печень. Особенно велика печень у моровых рыб – как у трески. И такая же вкусная!

Абсолютная темнота приводит к изменению глаз, которые у глубоководных рыб или очень большие, как у макрурусов, или очень маленькие, как у моры. Большеглазые рыбы словно пытаются хоть что-то разглядеть в окружающем их подводном мире, улавливая последние лучики ультрафиолетовой части спектра, проникающие в толщу вод. Другие рыбы, не доверяя глазам, отыскивают пищу и друг друга с помощью других органов и рецепторов. Те из них, которые больше доверяются запахам, имеют широкие чувствительные ноздри, какие мы видели у той же химеры. У быстро плавающих хищников, которые охотятся в угон, хорошо развита боковая линия, с помощью которой они улавливают колебания воды. Такова, например, рувета, или рыба-наждак – сильная и стремительная, как торпеда.

Глубоководных рыб мне не раз приходилось наблюдать из подводных аппаратов. Некоторые рыбы подпускали нас довольно близко, и тогда удавалось их сфотографировать. Удачно получился, например, глубоководный солнечник. Даже на черно-белой фотографии хорошо видны его органы свечения – фотофоры. Они расположены по периметру, подчеркивая контур рыбы. Благодаря светящимся в темноте точкам самцы и самки этого вида могут находить друг друга в кромешной тьме. Дав рыбам светящиеся опознавательные знаки, природа позаботилась о продолжении их рода.

При встрече с подводными аппаратами солнечники и некоторые другие глубоководные рыбы ведут себя довольно смирно, а то и вовсе остаются безучастными. К примеру, глубоководный солнечник неподвижно висит в толще воды и уплывает лишь тогда, когда подводный аппарат приближается к нему вплотную. В таких случаях у наших гидронавтов вырывался возглас: «Осторожно, рыбку задавишь!».

Почти не реагировали на приближение подводного аппарата многие донные и придонные рыбы, такие как мора, галозавровый и шилохвостый угри, макрурусы, нетопырь, беспузырный окунь. Никаких изменений в их поведении мы не замечали.

Однако другие рыбы воспринимали вторжение нашего железного чудовища крайне настороженно. Ни разу к иллюминаторам близко не подошел низкотелый берикс, хотя рыба эта многочисленна на многих подводных горах. В лучшем случае удавалось «достать» берикса телевиком, и то, как правило, с хвоста. О позировании берикса и говорить нечего: не любит эта рыба позировать на фотосессиях. Если повезет, фотоохотник мог сделать снимок берикса, что называется, в угон. Так же осторожны рувета, снэк, парацезио, рыба-сабля; чуть более доверчив этелис. За мою двадцатилетнюю подводную практику каждая из этих рыб попала в кадр один-два раза. Однажды в Аравийском море мне удалось снять этелиса на слайдовую пленку, и я считаю это большой удачей. Стайку парацезио, плывущую над склоном банки Назарет в Индийском океане, лишь единожды удалось сфотографировать Игорю Данилову, о чем я упоминал в главе «Маврикий и Назарет».

Общая закономерность в поведении глубоководных рыб такова: чем быстроходнее рыба, тем она осторожней; чем медлительнее – тем ближе подпускает к себе. Я думаю, что эта закономерность верна в отношении всех рыб вообще.

Наши тралы приносили из морских глубин не только рыб, но и беспозвоночных. Как и рыбы, беспозвоночные, обитающие на больших глубинах, сильно отличались от своих мелководных соплеменников, прежде всего цветом. Два цвета доминировали у них: красный и мертвенно-бледный. Поражали глубоководные креветки: огромные, до тридцати сантиметров длиной, рубиново-красного цвета. И что немаловажно – очень вкусные. Когда в трал попадали такие креветки, вся команда выбегала на палубу в надежде ухватить хоть одну такую креветку. Даже одной большой креветки, свареной в морской воде, хватало на ужин. Четыре или пять креветок было достаточно, чтобы украсить праздничный стол, например, когда отмечали чей-то день рождения.

Красный цвет креветок, как и других обитателей глубин, объясняется особенностями поглощения света в воде. Красные лучи солнечного спектра поглощаются уже в тонком поверхностном слое морской воды, а в глубоких слоях их нет совсем. Поэтому животные, окрашенные в красный цвет, не видны хищникам. Выходит, что красный цвет играет роль защитной, или маскирующей, окраски. Если бы креветки не были «одеты» в маскировочные красные «халаты», им вряд ли удалось бы выжить в глубинах океана, где полно свирепых хищников, например, алепизавр, макрохир, барбоурисия.

В 1980 году в одном из погружений в юго-восточной части Тихого океана мы дошли до глубины тысяча пятьсот метров. Подводный аппарат «Север-2» медленно поднимался вверх по склону подводной горы. Я смотрел в передний правый иллюминатор. Вдруг вижу: стоит на дне рыба, воткнув в ил длинные плавники. Именно стоит – не лежит, не плавает. Стоящей на длинных лучах грудных плавников рыбой оказался батизавр, довольно обычный для дна океана вид. Экземпляры этих рыб и раньше поднимали на свет божий тралы научно-исследовательских судов, но фотографий батизавра в естественной среде обитания немного. Один снимок и нам удалось сделать в том погружении. Удлиненные лучи плавников батизавра – приспособление, выработанное в ходе эволюции. Стоящему высоко над грунтом батизавру лучше видны окрестности, и он готов броситься на добычу, попавшую в поле зрения. Батизавр обладает флегматичным характером: он просто стоял на своих длинных грудных плавниках, заканчивающихся острыми лучами, и таком же хвостовом плавнике, как на треноге, и даже не шелохнулся, когда «Север-2» проплыл в двух метрах от него.

Иногда под водой нам попадались такие «звери», которые повергали в изумление даже бывалых гидронавтов. Однажды течение вынесло навстречу подводному аппарату «Север-2» странное существо, напоминающее мешок. Верхние края «мешка», собранные в складки, напоминали уши. У «мешка с ушами» были глаза, крупные и выпуклые. Все эти детали мы рассмотрели уже потом, на фотографии, которую случайно удалось сделать. В момент встречи никто из нас, конечно, ничего разглядеть не успел. Придя из рейса, я стал показывать специалистам-биологам фотографию загадочного существа. Один из них сказал, что это глубоководный плавающий осьминог. Больше плавающие осьминоги ни мне, ни моим товарищам-гидронавтам не встречались, и неважного качества фотография этого симпатичного существа так и осталась в моем фотоархиве единственной.

Несмотря на недостаток пищи на больших глубинах, многие животные, которые нам встречались, обладали очень внушительными размерами. Я уже упоминал о трехметровой сельдяной акуле, заглянувшей в мой иллюминатор на глубине 700 м во время погружения на Китовом хребте. Весьма впечатляющими были антипатарии, напоминающие формой и размерами кусты акации, запечатленные Валерием Бадулиным на подводной горе Месяцева в Тихом океане.

Для склонов многих подводных гор характерны гигантские губки. Я впервые увидел их на склоне подводной горы Плейто в Атлантическом океане на глубине 1450 м. Формой и величиной они напоминали комья снега и бочки. Там были и одиночные «бочки» и ряды «бочонков», выстроившихся в шеренги. Больше всего губок наблюдалось на перегибах склона. Они стояли так тесно, что создавали сплошную ловчую сеть, через которую фильтровалась вода. После губкового фильтра вода выходила чистой, планктон и сестон (неживая органическая взвесь) оседали на внутренних полостях губок. Такие губки в изобилии населяют и другие подводные горы, где сильны придонные течения, несущие им пищу.

С той же целью – улавливать планктон и сестон – широко расставляют лучи морские лилии, раскидывают ветви горгонарии разных видов, антипатарии, гидрокораллы. Там, где планктона и сестона много, вырастают настоящие подводные «леса». «Деревья» этого «леса» достигают двух метров в высоту, а то и больше. Однажды на склоне банки Сая-де-Малья наш трал достал огромное «дерево» – черный коралл, высотой более 3 м. Ствол его был толщиной в руку. Его быстренько распилили на куски и поделили между членами экипажа. Если бы все эти куски были проданы на рынке, скажем, острова Маврикий, то вырученных денег хватило бы на новенький «мерседес». Такова цена на черный коралл на азиатских рынках.

Каждое крупное животное на дне океана служит убежищем для множества мелких животных. В полостях губок любят прятаться коротколучевые офиуры и мелкие креветки, на горгонариях нередко можно видеть морских ежей, называемых в просторечье «апельсинами», а по-научному – дермэхинусами (Dermechinus horridus). Среди ветвей антипатарий и гидрокораллов находят приют длиннолучевые офиуры, возле «корней» прячутся ракообразные: лангусты, галатеиды, креветки. Таким образом, каждый куст превращается в микрооазис. Причем, это свойственно не только подводным горам (талассобатиали), но и материковому склону, то есть настоящей батиали. Например, в Японском море часто встречается такая триада: большой валун – сидящая на нем морская лилия гелиометра – гребенчатая креветка, прячущаяся под сенью лилии. Есть и более простые комплексы – тандемы, например: ежевидная актиния – северная креветка (батиаль Охотского моря). Пока не было подводных аппаратов, ученые о таких микрокомплексах ничего не знали, ибо трал или драга, которые обычно используют морские биологи в своих экспедициях, приносят кучу всякого «зверья» вперемежку с илом и камнями.

Однажды на глубине 1200 метров я увидел… торшер. По крайней мере, нечто, очень напоминающее напольный светильник оригинальной формы. Его спираль была усеяна светящимися точками, излучавшими голубоватый свет. Снимок вышел не слишком удачным – не хватило мощности вспышки, но общий облик животного был виден. «Что бы это могло быть?» – подумал я, когда напечатал снимок. Так и не смог определить. Вот уже двадцать лет загадка живого «торшера» не дает мне покоя. В определителях такого животного нет. Максимум, что могу сказать: животное относится к типу кишечнополостных, в который входят и коралловые полипы. Скорее всего, «торшер» – это какая-то горгонария, но какого вида? Для меня это так и осталось загадкой.

То, что некоторым животным, которых мы встречаем в глубинах океана, не удается дать точное название, не удивительно. Рельеф подводных гор и хребтов очень сложен. Там много ущелий, обрывов, каверн и пещер, в которые не то, что трал забросить – заглянуть, находясь в подводном аппарате, не всегда удается. Я думаю, что талассобатиаль еще подарит будущим исследователям немало открытий в области морской биологии.

Глава 14

Добыть раритет

В 1985 году «Одиссей» был направлен из Севастополя на Дальний Восток. Судну предстоял длительный переход через Суэцкий канал, Индийский океан и моря восточной части Тихого океана. Попутно мы должны были собрать коллекцию образцов морской фауны для морского биологического музея ВНИРО, который только что начал создаваться.

После завершения работ в Индийском океане «Одиссей» зашел в Сингапур и, пополнив запасы пресной воды и продовольствия, направился на Дальний Восток, следуя вдоль восточных берегов Вьетнама и Китая, не заходя в территориальные воды этих государств. На переходе экипаж был занят обработкой и упаковкой образцов морской фауны, собранных на коралловых рифах архипелага Чагос. Осматривая образцы, мы выяснили, что всего собрано около семисот экземпляров различных морских организмов. Однако, несмотря на большое количество образцов, мы были не вполне удовлетворены качеством нашей коллекции: не хватало редких экземпляров.

– Набрали-то мы много, но все это, в общем, ширпотреб, – недовольно бурчал помощник капитана по науке Валерий Петров, просматривая список добытых образцов. – Нам нужен раритет. Понимаете? Хотя бы один ра-ри-тет!

Раритет – это нечто уникальное.

– Где ж его взять, этот раритет? – недоумевал наш лучший специалист по морским беспозвоночным Вадим Сумерин. – Мы весь Индийский океан облазили, не нашли никаких раритетов. Географический конус хоть и довольно редкая раковина, но раритетом её считать вряд можно.

– Не нашли в Индийском океане, будем искать в Тихом, – хитро сощурил глаза Петров.

– Не темни, Петрович, – оживился Миша Колесников, – выкладывай, что ты задумал?

Начальник рейса достал с полки толстый определитель моллюсков на английском языке, открыл страницу, заранее заложенную закладкой, и ткнул пальцем в крупную коническую раковину с узкой щелью на последнем завитке:

– Кто может перевести?

Я взял книгу и вслух прочитал: «Перотрохус хирасеи, семейство плевротомарии. Обитает на глубинах более 90 м к югу от Японских островов. Самый редкий вид семейства. Считались вымершими, пока один живой экземпляр не был найден в 1856 году. Всего к настоящему времени найдено не более дюжины экземпляров».

– Дюжина на весь мир?! – воскликнул Колесников. – Сколько же стоит такая раковина?

Начальник рейса обратил свой взор к потолку и сочно причмокнул губами:

– Ну как, игра стоит свеч?

И, не дожидаясь нашей реакции, добавил:

– Прошу ускорить обработку собранной коллекции, упаковать все экспонаты в ящики, чтобы потом не отвлекаться от новой цели. Идем на поиск плевротомарии. Этот моллюск – живое ископаемое!

«Одиссей» помчался к Малаккскому проливу.

Поиск начали с Южно-Китайского моря, с банки Маклсфилд. Глубина была приличной (28 м), цвет воды густо-синий с фиолетовым оттенком. Погрузившись на дно в акваланге, я увидел глубокие эрозионные борозды, промытые течениями, и много разбитых кораллов. Из живых кораллов здесь были только массивные поциллопоры с крепким известковым скелетом, мягкие кораллы сакрофитон да заросли черепашьей травы – талассии, среди которой изредка встречались мозговики, увенчанные «тарелкой» – мадрепоровым кораллом акропора симметрика. Возле одного из таких коралловых минисообществ я увидел очень красивую ярко-оранжевую с синими полосами рыбу – пигоплита, который вел себя очень спокойно и даже «согласился» позировать мне на фоне большой коралловой колонии. Раковинных моллюсков, сколько ни искали, не нашли. Весь облик донного ландшафта свидетельствовал о том, что время от времени здесь возникает очень сильное течение, возможно, связанное с прохождением тайфуна.

Еще двое суток хода на север, и судовой эхолот стал вычерчивать поднимающуюся кверху черную линию: «Одиссей» начал выходить из котловины Южно-Китайского моря на материковый склон.

– Здесь может быть то, что мы ищем, – сказал Петров, разглядывая в штурманской рубке карту. – Надо сделать погружение подводного аппарата.

Навигационная карта пестрела светло-голубыми кружочками и овалами.

– Это банки, – пояснил вахтенный штурман. – Так в гидрографии называют подводные возвышенности с плоской вершиной. Видите, как их много.

– Вот симпатичная баночка, – наугад ткнул пальцем Петров в светлый кружочек, возле которого было написано: банка Санта-Мария.

– Ну что ж, пусть будет Санта-Мария, – согласился капитан «Одиссея» Альберт Иванович Радченко. – Глубины для нашего подводного аппарата волне доступные.

Сказано – сделано. Рано утром начался спуск подводного аппарата «Омар», едва не ставший роковым. В погружение отправились Петров и я под водительством капитана Ивана Виноградова.

Море было тихим и ласковым. Ничто не предвещало беды. За нами захлопнулась крышка люка, и «Омар» поплыл по воздуху, плавно раскачиваясь на тросах. Мягкий шлепок – и аппарат на воде. Она с бульканьем обтекала корпус, плескалась о стекло иллюминатора. Командир дал ход, и аппарат быстро отошел от борта «Одиссея». Петров открыл клапаны вентиляции, и в балластные цистерны с шумом устремилась вода. «Омар» почти полностью ушел под воду. Командир включил вертикальные двигатели. С дифферентом на нос «Омар» пошел в глубину. Стрелка глубиномера резво побежала по циферблату: 30…50…100…200…

– Мы погружаемся со скоростью двадцать метров в минуту, – сказал Виноградов, – быстрее нельзя.

Мимо иллюминатора проносились копеподы, сагитты, гиперииды, медузы. Но наша цель – дно, и я смотрел на планктон вполглаза.

– Подходим к грунту! – предупредил командир, который контролировал расстояние до дна по эхолоту. – Глубина четыреста девяносто пять метров. До дна – пять. Сильное течение, нас несет вниз по склону.

Не успел я как следует разглядеть дно, на котором были видны какие-то зеленовато-серые камни, как услышал сдавленный голос Петрова:

– Иван! Вода!..

Я мельком взглянул на Петрова и увидел его глаза, полные ужаса. Правой рукой он показывал назад, в сторону кабельного ввода, из которого – о, боже! – била тоненькая струйка воды. Петров сучил ногами, пытаясь заткнуть место протечки … пяткой. Это было чисто инстинктивное движение. Он и сам понимал, что удержать струю воды, бьющую под давлением 50 атмосфер, невозможно. Спина у меня похолодела.

– Всплывай! Скорей! – хрипел Петров.

Виноградов мгновенно обернулся, сразу всё понял и рванулся к панели управления. Как мне показалось, он стал нажимать на все кнопки подряд, но на самом деле он действовал предельно точно и разумно. Сначала он отстрелил балласт. Я услышал двойной звук: «бык… бык». Это сработали пиропатроны, и два тяжелых чугунных груза, установленных снаружи аппарата, соскочили с креплений и полетели на дно. «Омар» сразу стал легче, и мы начали всплывать, даже не включив вертикальные винты. Но всплытие шло медленно.

– Быстрей! Быстрей! – умолял Петров. – Бьет из нижнего кабельного ввода, я пяткой чувствую.

– Идем на пределе, – хрипел Виноградов, включив вертикальные двигатели и дав им максимальные обороты.

«Омар» помчался наверх, разгоняясь все сильнее и сильнее.

А вода не унималась. Она все била из-под ноги Петрова, грозя затопить аппарат, прежде чем мы успеем всплыть. «Неужели это конец? – мелькнуло у меня в голове. – И зачем я сюда полез?». Сердце холодело от ужаса. Я представил себе, как вода затапливает подводный аппарат, как от соприкосновения воды с пластинами регенерации воздуха происходит химический взрыв, как тесная капсула «Омара» наполнится едким дымом и мы будем задыхаться от удушья, а потом захлебнемся, когда заполненный водой аппарат будет падать на дно, и его понесет течением неизвестно куда.

Весь этот «видеофильм» вихрем пронесся в одном полушарии моего мозга, отвечающем за эмоциональную сторону жизни, а в другом, «рациональном» полушарии, мысли качались как маятник: «Успеем – не успеем? Успеем – не успеем?». Успеем ли всплыть, прежде чем вода доберется до регенеративной установки с веществом «О – три».

Виноградов одним глазом смотрел на приборы, а другим, дико вывернутым из орбиты чуть ли не на затылок, наблюдал за кабельным вводом, из которого продолжала бить струйка воды. Командир выжимал из вертикальных двигателей максимум возможного, рискуя сжечь предохранители. Минуты тянулись, как часы. В нашем распоряжении было всего десять минут. За это время вода могла добраться до установки регенерации воздуха. И тогда… ба-бах! Я, дотоле неверующий, шептал: «Господи, спаси и сохрани!»

Нашим богом был теперь Иван Виноградов, от мастерства и хладнокровия которого зависели жизни всех троих. «Омар» тем временем быстро шел наверх. Командир очень точно дозировал нагрузку на вертикальные двигатели. Меньше нельзя – не успеем всплыть, больше тоже нельзя – выбьет предохранители, винты остановятся, и мы останемся в глубине моря навсегда.

На глубине 200 метров Иван продул забортные балластные цистерны сжатым воздухом, и они, освободившись от воды, стали играть роль поплавков. Еще минута, другая – и наверху заголубела вода. Задрав голову поелику возможно, я неотрывно смотрел вверх. Там было солнце, там было наше спасение.

Как рассказывали потом моряки, наблюдавшие за нашим всплытием, «Омар» выскочил из воды словно мячик.

Стоит ли говорить о нашем состоянии? О состоянии людей, чудом вернувшихся с того света. До самого утра в каюте Виноградова горел свет, гидронавты без конца перебирали варианты, прикидывая «что было бы, если бы…». Вариантов было много, и все неутешительные.

Снятие дикого стресса осуществлялось традиционным русским способом. Почувствовав легкое «утомление», мы с Петровым пошли в свои каюты спать. Виноградов упал на койку в своей каюте, где сидел. Нас не тревожили сутки, мой сосед по каюте ходил на цыпочках.

Пока мы спали, группа обслуживания разбиралась с неполадкой. Причину аварии нашли быстро: накануне меняли электрический кабель и неаккуратно заделали герметиком кабельный ввод. Вот вода и нашла дырочку.

Техники разобрали кабельный ввод, потом снова его собрали и тщательно заделали герметиком. Клялись, что подобное больше не повторится.

– Ну, как? Рискнем еще раз? – подмигнул мне Петров, когда мы немного пришли в себя.

Честно говоря, рисковать жизнью еще раз мне не хотелось, тем более ради какой-то ракушки, пусть и очень редкой. Заметив мою нерешительность, Петров сказал: «Закон войны гласит: снаряд дважды в одну воронку не попадает».

– Ладно, давай попробуем, – не слишком охотно согласился я.

И вот в том же составе – Виноградов, Петров и я – мы снова отправились на злополучную банку Санта-Мария. На этот раз было решено погрузиться не так глубоко, на триста метров, а не на пятьсот, как в прошлый раз.

Грунта достигли благополучно. Он был необыкновенный! Впечатление такое, что перед нами был поваленный ураганом лес, неизвестно как оказавшийся под водой. Я видел «деревья» – наклоненные, изогнутые, прямостоящие или упавшие. «Деревья» были почему-то без ветвей и сучков, какого-то неопределенного серо-зеленого цвета. Они «росли» хаотично, без всякого порядка. Больше всего было круглых обломков по метру или полтора длиной, загромождавших все дно, как после бурелома. Многие «бревна» были с отверстиями, словно с гнилой сердцевиной.

Пока Виноградов лавировал между «деревьями», я до рези в глазах всматривался в фантастический подводный пейзаж, неизвестно кем и когда сотворенный в морских пучинах. Мало-помалу разрозненные детали стали складываться в моем мозгу в целостную картину, и вдруг озарило: да это же древний лавовый поток – результат подводного излияния андезитовой лавы!

Как это я сразу не догадался? «Деревья» – вовсе и не деревья, а каменные трубы! Когда-то жидкая раскаленная лава текла по дну моря, разбиваясь на ручейки. Охлажденная водой, она покрывалась твердой коркой, а внутри «трубы» жидкая лава продолжала течь – недаром почти у всех труб в середине сохранилось отверстие. Так образовались длинные лежачие «бревна». Встретив на своем пути препятствие, лава поднималась на пригорок, застывала, и получались «пеньки» или «стволы». Итак, творцом каменного «леса» была раскаленная лава, попавшая в холодные объятия Нептуна. Я даже повеселел: так складно все получалось.

– Иван, вот она! – выпалил Петров. – Тормози, а то проскочим.

Пока я занимался изучением подводного ландшафта, Петров рыскал глазами между каменных стволов и углядел-таки то, ради чего мы, собственно, сюда опустились – плевротомарию.

Виноградов резко дал задний ход. Поднялись клубы мути, дно скрылось из вида.

– Спокойно, Иван, давай ляжем на грунт, подождем, пока муть осядет, – посоветовал Петров.

– Сейчас приму водички – и ляжем, – усмехнулся Виноградов.

– Только не внутрь!!! – заорали мы с Петровым в один голос.

– Не бойтесь, в забортную цистерну, чтобы утяжелить аппарат, – успокоил нас Иван.

Было слышно, как чавкает насос уравнительно-дифферентной цистерны. Потяжелевший «Омар» сел на дно. Мало-помалу течение (оно было несильным) унесло муть, вода просветлела, и в двух метрах перед собой я увидел невысокую желтоватую коническую раковину. Это была плевротомария. Та самая, особо редкая! Но видеть-то мы ее видели, а вот как поймать?

– Хоть видит око, да зуб неймет, – вспомнил я старую поговорку.

– Потеснитесь-ка, ребята, – сказал Виноградов, слезая со своего подвесного кресла вместе с пультом управления, – сейчас я ее поймаю.

Оттеснив нас с Петровым, Виноградов принялся за дело. Движением маховика он вывел механическую «руку» из гнезда, помахал ею, покрутил никелированной «кистью», пощелкал стальными «пальцами», одетыми в резиновые перчатки – все действовало исправно.

Попытка сходу взять моллюска не удалась, слишком велико было до него расстояние. Тогда Виноградов слегка толкнул аппарат вперед горизонтальными винтами, проехал на салазках по дну примерно метр и застыл над раковиной, как коршун над добычей. Теперь раковина оказалась прямо под нависшим над ней манипулятором. Иван осторожно, словно хирург, подвел кисть манипулятора к моллюску. Ему это не понравилось, и он стал медленно уползать в сторону. Тут Иван занес над моллюском раскрытую кисть манипулятора, примерился и – хвать его! Плевротомария оказалась в железной руке «Омара». Виноградов осторожно понес раковину влево, к контейнеру. Петров наблюдал в левый иллюминатор за положением манипулятора, и когда раковина оказалась точно над контейнером (это был ящик из нержавеющей стали с просверленными в днище маленькими дырочками), скомандовал: «Бросай!»

Иван резко разжал захват, и раковина упала вниз.

– Порядок! Она в контейнере, – сказал Петров, не отрываясь от иллюминатора.

Глаза Виноградова сияли.

– Вижу еще одну, – радостно выкрикнул я.

– Процесс пошел! – засмеялся Петров. – Продолжай, Иван…

Мы нашли несколько редких раковин, но, к сожалению, не все из них удалось поймать и аккуратно положить в контейнер. Маневрировать среди поваленных каменных «деревьев» было очень сложно, и некоторые моллюски, почуяв опасность, успевали скрыться. Но даже если моллюска удавалось настигнуть, то крайне сложно было так схватить его манипулятором, чтобы не повредить раковину, особенно самый хрупкий последний завиток. В итоге, когда стали в ангаре осматривать наш улов, выяснилось, что из четырех лежащих в контейнере моллюсков, только один имел неповрежденную раковину. Она и пополнила коллекционный сбор для музея ВНИРО, остальные, с дефектами раковины, послужили наградой тем. кто внес в поиски и поимку плевротомарий наибольший вклад. Отмечу, что меня среди этих счастливчиков не было.

Но я был весьма удовлетворен научным результатом погружения. Впечатление от увиденного мной было настолько велико, что с лихвой перекрыло «недостачу» в виде раковины. Я впервые увидел следы недавнего вулканического извержения андезитовой лавы в пределах материкового склона, причиной которого являлся, как говорят геологи, задуговый спрединг. Иными словами, в Южно-Китайском море в результате расширения морского дна активизировались тектонические процессы и в зоне материкового склона, где земная кора треснула и произошло точечное излияние довольно-таки жидкой лавы. Эта лава и создала подводную гору Санта-Мария. Конечно, в сравнении с типично океанической лавой, текущей подобно раскаленной «реке» где-нибудь на Гаваях, лава Южно-Китайского моря была более вязкой, но в то же время и не такой вязкой, чтобы быстро застывать недалеко от места излияния. Так и возникли каменные «трубы», «бревна», «пеньки» – в общем, то подобие лесной вырубки, которую я вначале воспринял как настоящую, вроде затопленного леса.

Вот этот каменный лес и облюбовали редчайшие моллюски, которых нам удалось разыскать с помощью подводного аппарата «Омар».

Глава 15

Национальное достояние

В марте 1983 года рыбопоисковое судно «Гидронавт» вышло из Владивостока и направилось в Охотское море. Март – время жестоких штормов в дальневосточных морях. На траверсе мыса Поворотный пришло штормовое предупреждение. Факсимильный аппарат «Ладога» нарисовал синоптическую карту с циклоном, который, словно паук, затянул все море паутиной изобар – линий одинакового давления. В середине циклона помещался маленький кружочек с цифрой «920». Таким низким было давление в центре циклона, в то время как нормальным считается давление 1000 миллибар (или 760 мм ртутного столба). «Ожидается волнение до семи баллов, – объявил по судовой трансляции старший помощник капитана Скорик, – крепить всё по-походному».

С особым старанием закрепляли в ангаре подводный аппарат «Тинро-2», стопорами и оттяжками. Двое суток мотало «Гидронавт» разъяренное море. От тяжких ударов волн содрогался корпус, заливало иллюминаторы ходовой рубки. В проливе Лаперуза шторм стих, море успокоилось. По воде бежали легкие белые барашки да изредка попадались небольшие льдины. Сквозь рваные тучи пробивались робкие лучи весеннего солнца.

Экспедиция на «Гидронавте» отличалась от рейсов «Ихтиандра», в которых я принимал участие раньше. «Гидронавт» – небольшое судно, втрое меньшее «Ихтиандра» по водоизмещению. Втрое меньше и научная группа: всего шесть человек, включая начальника рейса. Руководителем экспедиции был назначен Владимир Ильич Мясоедов, сотрудник ТИНРО.

Еще когда «Гидронавт» стоял в бухте «Золотой Рог», Мясоедов собрал научную группу в своей каюте. Обсуждали, как лучше справиться с обширной программой работ, почти такой же насыщенной, как и на большом судне. Единственный выход – совмещать несколько специальностей. Мне в нагрузку к изучению рельефа дна и донных отложений достался сбор донных беспозвоночных – в помощь Славе Попову, а также проявка всех фотопленок и печать подводных фотографий. На ихтиолога Володю Бондарева «повесили» гидрологию: измерение температуры, солености воды и течений. Работа предстояла колоссальная, и всё ради одной цели: узнать, как чувствуют себя камчатские крабы, в каком состоянии находится их стадо на шельфе Западной Камчатки.

Камчатский краб – один из крупнейших представителей десятиногих ракообразных. У некоторых крабов ширина карапакса (спинного панциря) достигает четверти метра, а размах ног полутора метров. Весят такие гиганты до 7 килограммов! Расселились крабы по всему северу Тихого океана, от залива Петра Великого на юге до Бристольского залива на севере. Когда-то в Бристольском заливе, что на Аляске, крабов было очень много, но жадные до сиюминутной наживы американцы подорвали запасы, и у них почти не осталось крабов. Теперь у нас в Охотском море обитает больше крабов, чем в прибрежных водах Аляски, хотя раньше было наоборот.

Строго говоря, камчатский краб – это не настоящий краб, а крабоид. У настоящих крабов десять ног (по пять с каждой стороны), в то время как у камчатских крабов ног всего восемь (по четыре с каждой стороны). Одна пара ног в ходе эволюции оказалась лишней и редуцировалась, зато мускулатура ног усилилась. Из четырех пар ног лишь три пары камчатский краб использует для ходьбы. Эти ноги так и называют: ходильные. Передняя пара, вооруженная клешнями, играет роль рук. Клешни неодинаковы: правая намного мощнее, левая тоньше и слабее. Правой клешней краб дробит крупную добычу, а левой, как ножичком, разделывает ее на маленькие кусочки и оправляет в рот. Сила правой клешни такова, что краб легко разламывает раковины моллюсков и панцири морских ежей. Мягкотелых животных, например, многощетинковых червей, левая клешня краба режет легко.

Живут крабы в очень суровых условиях. Даже в мае на шельфе Западной Камчатки сохраняются обширные линзы воды с отрицательной температурой. Зимуют крабы на глубинах около 200 метров, где проходит течение, несущее «тёплую» (плюс 1,5°) воду из Тихого океана. Всего-то полтора градуса выше нуля, но крабам и этого достаточно, чтобы спокойно перезимовать. Брачный сезон у крабов начинается при температуре плюс 3°.

Промышлять краба на шельфе Западной Камчатки стали почти лет сто назад, сначала японцы. Ловили его в те времена сетями. На пути мигрирующих косяков крабов ставили длинную сеть, в которой вместе с крупными самцами запутывались самки и молодые крабы, не достигшие промыслового размера (13 см по ширине карапакса). Камчатский краб растет медленно, прибавляя в ширине панциря примерно по сантиметру в год. Молодые крабы растут быстрее, старые медленнее. Промыслового размера самцы достигают в возрасте 12 или 13 лет.

Самки меньше самцов и достигают половой зрелости раньше, в возрасте 7 или 8 лет. По внешнему виду самка заметно отличается от самца: у неё короче ноги и шире абдомен. Настоящего хвоста у крабов нет, в ходе эволюции он превратился в абдомен. У самки абдомен играет очень большую роль – поддерживает икру, которую она носит почти целый год. Поэтому ей и нужен широкий, как кленовый лист, абдомен, в то время как самцу достаточно маленького клиновидного «хвостика».

Весной, когда вода на мелководьях немного прогреется, самки и самцы, зимовавшие отдельно, устремляются к берегу. По пути косяки смешиваются. До того, как попасть на мелководье, самки выпускают в воду созревшую икру, а сами продолжают путь туда, где проходят у крабов брачные игры – на глубины 20–25 метров. Плодовитость камчатского краба поразительна: одна самка может выпустить до 300 тысяч икринок. Правда, выживают немногие икринки, в среднем три из тысячи.

Ритуал ухаживания у крабов весьма любопытен. Найдя самку на дне, самец садится рядом и ждет, когда у самки наступит время линьки. В это время самец охраняет самку от врагов, главным образом бычков, которыми буквально кишат прибрежные воды Камчатки. Когда время линьки настало, самец берет самку за клешни своими клешнями и помогает вылезти из старого панциря, как галантный кавалер помогает даме снять пальто. Бывает, что самец и самка долгое время сидят рядом, взявшись за «руки». Эта фаза брачного ритуала так и называется – «рукопожатие». После того, как «дама» раздета и осталась в новеньком, еще мягком, панцире, наступает спаривание. После спаривания самка перебирается еще ближе к берегу, где вода теплее. Оплодотворенная икра в теплой воде созревает быстрее. Самец остается на месте, ищет другую самку, и процесс повторяется. Самые крупные и сильные самцы могут оплодотворить до пяти самок. Только закончив дела с продолжением рода, самцы линяют сами. Как только их панцири немного затвердеют (на это требуется несколько дней), самцы уходят от берега на богатые кормовые поля. Их пути с самками расходятся до следующей весны.

Раньше, когда крабов ловили возле берега сетями, много самок гибло, а вместе и с ними гибли многие тысячи будущих крабов. Дело в том, что крабы, пытаясь выбраться из сети, еще сильнее запутываются. Достать их из сети непросто: они колются, хватают за пальцы клешнями. Разве есть у рыбаков время, чтобы выпутывать из сети каждого краба? Ну, самцов достать – куда ни шло, за ними и охотились. А самки на производство деликатесов не годны, слишком тонкие у них ножки. Чтобы не возиться с самками, их просто расплющивали кувалдой вместе с созревающей икрой. Миллионы икринок гибли, так и не превратившись в маленьких крабиков. В этом была главная причина резкого снижения численности популяции камчатского краба в 30–40-е годы прошлого века.

Благодаря усилиям ученых, и в первую очередь профессора Льва Григорьевича Виноградова, камчатское стадо крабов стало восстанавливаться. Ученый сумел убедить промышленников отказаться от сетей и перейти на более прогрессивный способ добычи крабов – ловушками. Преимущества ловушек очевидны: поднятые на борт, они быстро освобождаются от улова. Стоит лишь дернуть за шнурок, как дно ловушки раскрывается, и весь улов вываливается на палубу. Рыбаки быстро оценили достоинства нового способа добычи. Переход всей промышленности от сетей к ловушкам спас положение. При ловушечном способе лова икряные самки гибнут гораздо реже: самцы не очень-то допускают самок до ловушек. Даже если самка попалась в ловушку, её быстро выбрасывают за борт, пока она еще жива. И еще одно преимущество нового метода: ловушки выставляются более точно – в тех местах, где концентрируются преимущественно крупные самцы. В местах нагула самок и молодых самцов ловушек не ставят, а самый любимый ими район (к северу от мыса Хайрюзова) объявлен запретным для промысла.

… «Гидронавт» подошел к мысу Камбальному, что у южной оконечности Камчатского полуострова. На вид погода была вполне мирной, но падающий барометр неумолимо предсказывал бурю. О спуске подводного аппарата нечего было и думать. В ожидании циклона «Гидронавт» отдал оба якоря. Налетевший шквал был настолько сильным, что судно потащило на скалы – якоря не держали. Водяная пыль полетела над гребнями коротких злобных волн, горы скрылись во мгле. Капитан Борис Михайлович Басс решил укрыться от шторма в бухте Русской, что на восточном побережье Камчатки.

Когда буря утихла, «Гидронавт» вернулся к мысу Камбальному. «По местам стоять, подводный аппарат к спуску приготовить», – раздалась долгожданная команда. В первое погружение отправился гидробиолог Слава Попов. Перед погружением начальник рейса поставил ему задачу: «Мы находимся в районе, где промысел крабов был особенно интенсивным. Самое южное стадо крабов, называемое озерновским, было буквально разгромлено. В последние пятнадцать лет крабов здесь никто не ловил – действовал запрет. Вот ты и посмотришь, как сейчас чувствуют себя крабы. Может быть, их и нет совсем?»

Минут через десять после того, как «Тинро-2» скрылся под водой, в рубке связи слышится голос Попова:

– Глубина сорок метров. Находимся на грунте. Дно ровное, песчаное. Видимость два с половиной метра. Много эвфаузиевых рачков. Крабов пока не видим. Начинаем движение курсом двести семьдесят, скорость пол-узла.

Члены экипажа, находящиеся на борту «Гидронавта», прекрасно понимаем, как трудно сейчас Попову. В мутной воде ему приходится вести подводный аппарат очень осторожно, чтобы не наскочить на скалу или крупный валун. Самая большая опасность – старый оборванный трал. Поэтому гидронавтам нельзя притуплять бдительность. Больше всех волнуется начальник рейса: обнаружат ли крабов?

– Как дела, ребята? – запрашивает он по звукоподводной связи.

– Крабы есть, но немного, – слышим мы голос Попова. – Видел трех крупных самцов, панцирь сантиметров шестнадцать.

– Появились, значит, крабы, – комментирует Мясоедов. – Есть надежда, что озерновское стадо восстановится. И новый вопрос подводникам:

– Посмотрите, много ли плоских морских ежей?

– Песчаных долларов?

– Да, этих самых.

– Все дно ими усеяно! – передает Попов.

– Значит, у крабов отличная кормовая база, – потирает руки Мясоедов. – Крабы щелкают ежей, как орехи: разламывают клешней и поедают внутренности.

Результаты первого погружения обнадеживают: в озерновском стаде появились крупные самцы. Корма на дне много. Есть надежда, что стадо начнет восстанавливаться. Все зависит от того, придут ли сюда самки. Пока их не видно. «Может быть, самки еще зимуют на крае шельфа? – задумчиво произносит Мясоедов и ставит задачу на второе погружение: искать самок».

На следующий день «Гидронавт» подошел к краю шельфа. Включили эхолот: глубина двести метров. Настала моя очередь идти под воду. Как сказал мне Попов, в первом погружении температура внутри подводного аппарата понизилась до 12°, и гидронавты сильно замерзли. Учитывая это, я надел теплые шерстяные рейтузы и свитер из водолазного комплекта, на ноги натянул чехлы от батометров – получились бахилы. В таком облачении я надеялся высидеть в подводном аппарате часов пять.

Я забрался внутрь аппарата еще в ангаре. Механик-наладчик Дробжев закрыл за нами крышку люка. С этого момента часы начали отсчитывать время погружения Внутри аппарата после темноты стало светло – это открылась крышка ангара. Цокнули захваты, и спускоподъемное устройство, плавно опустило «Тинро-2» на воду. Несколько минут холодная и потому очень плотная вода не хотела принимать аппарата в свое чрево. Он был слишком легок, чтобы справиться с выталкивающей силой Архимеда. «Тинро-2» качался на волнах, как поплавок. «Сейчас примем водички и быстренько потонем», – произнес Михаил Игоревич Гирс, и я едва удержался, чтобы не спросить, куда капитан собирается принимать воду: не внутрь ли прочного корпуса?

Гирс открыл клапаны вентиляции, и в балластные цистерны, расположенные снаружи прочного корпуса, с шумом устремилась вода. Аппарат заметно погрузился. Теперь мой иллюминатор оказался на полметра ниже уровня моря.

– Аппарат герметичен, – доложил Гирс в рубку связи.

– Погружение разрешаю! – пришла команда сверху.

Зашумели двигатели вертикальных винтов, и белые хлопья «морского снега» поползли вверх. Значит, «Тинро-2» пошел в глубину. Я заглянул в иллюминатор: перед ним суетились эвфаузиевые рачки. Чем глубже мы опускались, тем больше их становилось. Они явно собирались на свет прожекторов, облепив их, словно мошкара.

– Смотри внимательнее, скоро будет грунт, – предупредил меня капитан.

Я напрягал зрение, но ничего похожего на грунт не видел: завеса мути закрывала его. Такой плохой видимости мне еще не встречалось. Аппарат упал на дно раньше, чем я успел предупредить капитана. Клубы мути, поднятые со дна, минут на пять закрыли плотной пеленой все вокруг. На мое счастье у дна было довольно сильное течение, и муть вскоре унесло. Вода просветлела, и я увидел, что аппарат «приземлился» среди крупных актиний, похожих на баобабы. Актиний было много: за первой я увидел вторую, затем третью, четвертую… Раскинув длинные толстые щупальца, они ловили пищу – остатки планктона. Актинии были толстые, упитанные, и по их виду было ясно, что корма им хватает. Под актиниями прятались разные мелкие животные: раки-отшельники, офиуры, креветки, многощетинковые черви.

«Тинро-2» медленно двинулся вперед. Не успели мы пройти полсотни метров, как прямо перед аппаратом возник крупный краб. Одетый в новенький сверкающий панцирь с сиреневым отливом, он, словно рыцарь в стальных доспехах, бросился на нас с поднятыми клешнями. Разница в размерах ничуть не смутила его. Храбрец не отступал, защищая территорию от вторжения чужаков. Гидродинамической волной, которую гнал аппарат перед собой, краба опрокинуло, и только тогда он отбежал в сторону, уступив дорогу. Я хорошо разглядел его панцирь – чистый, без наростов, и узкий клиновидный абдомен. Я понял, что нас атаковал недавно перелинявший самец. Это наблюдение озадачило меня: весна еще только начиналась, а краб уже сменил панцирь?

Мы двинулись от края шельфа вниз по склону. Я стал считать встречающихся крабов, внимательно рассматривая их панцири. За два часа плавания я насчитал семнадцать крупных крабов-самцов. Все они, как один, были одеты в новенькие доспехи. Выходило, что все крабы уже перелиняли. Хотя в принципе о случаях зимней линьки крабов у южной оконечности Камчатки было известно и раньше, сплошной линьки мы не ожидали. Практически все крабы в южной части камчатского шельфа были готовы к размножению. Это было наше первое маленькое открытие. Возможно, сравнительно теплая вода, пришедшая к мысу Лопатка через Курильские проливы, позволила крабам загодя подготовиться к периоду размножения, сменить панцирь. В этом был большой биологический смысл: самцу с новым окрепшим панцирем не страшны крупные хищные рыбы и осьминоги, и краб может вступать в процесс размножения, будучи в состоянии защитить самку. Но какую самку? Самок-то я под водой не видел. Ни одной!

Я видел лишь несомненные следы недавней линьки самцов – старые панцири. Они валялись то тут, то там, словно кости на месте побоища. Все данные били в одну точку: самцы камчатского краба линяют именно зимой. Ясно стало и другое: общее количество крабов возле южной оконечности Камчатки по-прежнему невелико. Видимо, урон, нанесенный озерновскому стаду крабов нерациональным промыслом, был столь велик, что оно еще не восстановилось. Я стал свидетелями самого начала процесса возрождения этого стада. Это был и грустный, и обнадеживающий результат подводных наблюдений. Мне довелось самому убедиться, с каким трудом природа залечивает нанесенные ей раны.

Мы продвигались на север, а за нами шла поздняя камчатская весна. Её дыхание ощутили не только люди, но все живое, что плавало в воде возле неприютных берегов Камчатки, летало над ними или ползало по дну. По велению могучего инстинкта продолжения рода, крабы неудержимой лавиной двинулись на прогревшиеся мелководья. На их пути лежали промерзшие за зиму линзы холодной придонной воды. По нашим измерениям в середине мая температура воды на глубине 80 м была минус 1,4°. Вода не замерзла только потому, что она была соленая. Чтобы добраться до теплых мелководий, крабам нужно было пройти 70 километров через эту ледяную воду. Хотя никаких препятствий на их пути не было – дно полого повышалось к берегу – сама цифра «70» внушала уважение. Это расстояние, как от Москвы до Сергиева Посада, которое электричка проходит за полтора часа, крабам нужно было преодолеть за полторы-две недели.

Особенно трудно было самкам, отягощенным икрой. Один из наших наблюдателей стал свидетелем трогательной сцены. Крупный самец, заметивший едва ковылявшую икряную самку, подхватил ее «на руки» и понес к берегу. Вот так кавалер!

В первых числах июня настало время, когда галечная отмель, располагавшаяся на глубинах около 20 метров, стала для крабов чем-то вроде дворца бракосочетания. Наш небольшой исследовательский трал приносил пробы, в которых было примерно поровну самцов и самок; самки были либо без старой икры, либо уже с новой.

Мы решили спустить «Тинро-2», чтобы посмотреть, что происходит в крабовом «дворце бракосочетания». Начальник рейса напутствовал меня такими словами:

– Посмотришь, как распределяются на дне крабы в период нереста. Трал дает обобщенную картину. Нам нужны детали, они очень важны.

На спуск подводного аппарата ушла четверть часа. На дно сели удачно, вода почти не замутилась. Но видимость была неважной, всего метра три. Я посмотрел в иллюминатор: все дно было усеяно валунами и галькой. Камешки были кругленькие, гладенькие, будто лежали не на дне Охотского моря, а на пляже в Адлере. Вдруг меня осенило: «Это и есть пляж – только древний, затопленный морем!» Я стал прикидывать в уме, как он мог образоваться: «конец ледникового периода, отступившее от берегов море, береговая линия находится далеко к западу от современной, там где сейчас глубина 20 метров. Потом образуется галечно-валунный береговой вал, ледники тают, уровень моря повышается, береговая линия отступает на восток, а древний береговой вал, сглаженный волнами, остался на прежнем месте». На этом древнем пляже я теперь и находится.

Осмотревшись, я с удивлением обнаружил, что крабов нет и в помине. «Как же так, – подумал я. – У них сейчас нерест, в трале крабов много, а я их не вижу?» Я протер глаза: нет крабов! Единственное, что я видел – гроздья колониальных асцидий.

– Прибавь оборотов, капитан, – попросил я Гирса. – Тут ничего интересного нет.

Но не успели мы проплыть и полсотни метров, как я вскрикнул:

– Стой! Крабов – туча!

Передо мной шевелился живой ковер из панцирей и ног. Настоящего каменистого дна не было видно – «дном» были крабы. Они сидели на дне парами, самцы с самками. Подводный аппарат спугнул их. Крабы бросились наутек и долго бежали впереди аппарата. Наконец, они нашли верное решение – свернули в сторону. Некоторые молодые самцы стали бросаться на подводный аппарат с поднятыми клешнями. Сбитые гидродинамической волной, они падали на спину, сверкая ярко-белым абдоменом.

Мы сбавили скорость, поднялись повыше над грунтом. Теперь крабы беспокоились меньше и убегали от нас только тогда, когда «Тинро-2» подходил к ним почти вплотную, метра на полтора. Я заметил, что на «свадьбе» крабов царила удивительная гармония: все крабы сидели строго попарно. Всем дамам хватало женихов. Лишь один раз я заметил старую одинокую самку в сильно обросшем балянусами панцире, рядом с которой не было самца. Она притаилась в развалах крупного галечника, покрытого кустиками мшанок и асцидий. Мне стало жалко её. «Может быть, найдется какой-нибудь зрелый самец, который захочет во второй раз вступить в брак?» – подумал я.

Некоторые самки готовы были начать линьку, и самцы держали их клешнями за клешни, чтобы помочь скинуть старый панцирь. Картина, которую я наблюдал, была классической, как описано в трудах ученых – знатоков крабового промысла.

Я вспомнил, о чем мне говорил начальник рейса и предложил капитану переместиться в носовой отсек:

– Будем вместе считать крабов.

В руках у меня был микрофон, и я записывал на магнитофон все, что видел. Считал каждого краба поштучно. Порой крабов было так много, что я едва успевал записывать. Потом мы перешли к подсчету крабов за пятиминутные интервалы времени. «Девяносто крабов справа в полосе два метра», – сообщил Гирс свои подсчеты. Я продублировал его сообщение на магнитофон и записал свои цифры: «девяносто две штуки в полосе два метра в поле зрения левого иллюминатора». Получилось, что в полосе шириной четыре метра за пять минут мы увидели 182 краба! Подводный аппарат двигался со скоростью пятьдесят оборотов в минуту, или пол-узла. Путем несложного подсчета, я установил среднюю плотность крабов на дне: три штуки на двух квадратных метрах. Потрясающая плотность! Разница между двумя районами (юг и середина Западной Камчатки) была огромной, на два порядка. Мы поняли, что значит полноценный промысловый район в сравнении с истощенным районом.

«40 крупных самцов, 40 самок, 12 непромысловых самцов; всего 92 краба», – была моя следующая запись. Это значило, что количество крабов не уменьшалось. Повсюду на нашем пути попадались обрывки старых панцирей. Мне показалось странным, что целых панцирей почти не было. Чаще всего я видел когти и абдомены. «Что между ними общего?» – напряженно соображал я. И вдруг догадка мелькнула в моем мозгу: «Они несъедобны!» Те же слова я произнес вслух.

– Кто несъедобен? – отреагировал капитан.

– Когти и абдомены, – ответил я.

– Ну и что? – все еще не понимал Гирс, к чему я клоню.

– Всё остальное крабы, по-видимому, съедают вскоре после линьки, – развивал я свою гипотезу. – Им же нужен кальций для построения новых панцирей.

– Как куры клюют скорлупу яиц, – провел аналогию капитан.

– Пожалуй, только в этом куры и крабы похожи. Крабы жуют свой старый панцирь, а что не могут прожевать – оставляют. Вот почему все дно усыпано когтями и абдоменами.

– Ловко получается: почти безотходное производство.

– Да, круговорот вещества в природе: ничто не пропадает зря. Однако крабы-то исчезли, капитан…

За рассуждениями о курах, мы проглядели, когда кончилось нерестовое скопление крабов. Чтобы снова выйти на него, Гирс развернул «Тинро-2», и мы двинулись обратно. Через несколько минут мы нашли крабов: «Вот они, голубчики, сидят». Мы легли на грунт, и Гирс связался с «Гидронавтом»:

– Лежим на грунте. Пеленгуйте нас. Много крабов, нерестовое скопление. Здесь промысел вести нельзя.

Капитан включил излучатель шума. Нас быстро запеленговали, точку нанесли на карту. «Уже есть польза от нашего погружения, – подумал я, – предупредят промысловиков, чтобы держались от этого места подальше».

Подводный аппарат двигался все дальше и дальше от берега. На глубине 30 метров я заметил резкую перемену в облике донного ландшафта: галечный вал сменился песчаной равниной, однообразной и пустынной. Крабов не было видно. Через некоторое время «Тинро-2» уткнулся носом в какую-то яму глубиной сантиметров семьдесят. Гирс немедленно дал задний ход. Аппарат всплыл над дном, и я увидел, что это не яма, а длинная борозда. На дне борозды залегал светлый песок, на нем просматривались крупные белые раковины моллюсков и какие-то округлые темные пятна. Манипулируя рукоятками, я подвел аппарат поближе к грунту. И что я увидел? – Крабов! Они сидели на дне в шахматном порядке: большой – маленький. Я понял, что мы наткнулись на нерестовую группу. В этом скоплении брачный период был в самом разгаре. Чтобы никто не мешал продолжению их рода, крабы отыскали на ровном дне единственное убежище – борозду – и спрятались в неё.

Наше появление встревожило крабов. Они засуетились, стали ползать по дну, выискивая, куда бы спрятаться от света прожектора. Одна самка в свежем панцире, сжатом, как меха гармошки, выкарабкалась из борозды и бросилась наутек. Побег её кончился плачевно. Рядом с бороздой курсировал огромный косматый бычок. Он раскрыл розовую пасть и втянул воду вместе с самкой. Наше дальнейшее пребывание грозило прервать процесс размножения.

– Михаил Игоревич, давайте уйдем отсюда, – предложил я. – Из-за нас бычки всех самок слопают.

– Ты согласен пожертвовать наукой ради крабов? – усмехнулся Гирс.

– Согласен, – кивнул я.

– Тогда поехали.

Подводный аппарат лег на обратный курс, чтобы не мешать размножению крабов. А как же иначе: камчатский краб – наше национальное достояние, и его надо беречь как зеницу ока.

Глава 16

Ценный ресурс

Февраль – самый холодный, самый снежный месяц года. Но, несмотря на холод и снег, в Охотском море в это время кипит работа. В самом разгаре промысел минтая. Рыбу ловят не только наши рыбаки, но и японцы, корейцы, китайцы, тайваньцы и даже поляки.

В России минтай не в большом почете. Русским подавай осетринки, сёмужки, малосольного омуля, судачка. Иное дело Япония. Там нашего минтая ждут с нетерпением. Берут в любом количестве, сколько бы ни предложили. Цены дают хорошие, особенно за икряного минтая. Забирают рыбу прямо в море, перегружая с наших траулеров на японские рефрижераторы. Так и живут наши дальневосточные рыбаки: поймали минтая, продали японцам, получили валюту. И себе немножко оставили, чтобы было из чего рыбный фарш делать, а из фарша – крабовые палочки, например. Одним словом, минтай является очень ценным биологическим ресурсом, добыча которого приносит большую выгоду.

Так бы и жить дальше, да вот беда: стали запасы минтая в Охотском море убывать. Каждый год все меньше и меньше уловы, все меньше выделяемые квоты. Падают уловы – меньше и заработки рыбаков. Стали расширять район промысла – и тут столкнулись с новой неожиданной проблемой: сельдяной. В северной части Охотского моря, ближе к Магадану, в тралы, заброшенные для ловли минтая, стала попадаться сельдь, причем сотнями килограммов. В середине 1980-х годов охотоморская сельдь только начала выходить из депрессивного состояния, и на ее вылов были установлены очень жесткие ограничения (лимиты). Если в трале было обнаружено, кроме минтая, много сельди, то инспектор рыбоохраны мог наложить на судно крупный штраф. Рыбаки оказывались без вины виноватыми: у трала глаз нет, и он ловит всё, что попадается на пути.

Для того, чтобы разобраться, где минтай, а где сельдь, в Охотское море была послана экспедиция на судне «Одиссей». Судно имело на борту подводный обитаемый аппарат «Омар», способный погружаться до глубины 600 метров. Начальником рейса назначили опытного гидронавта Анатолия Андреевича Помозова.

1 марта 1989 года, поздно вечером, судно вышло из бухты Золотой Рог. Я стоял на палубе, любуясь ночными огнями Владивостока. Обогнув мыс Поворотный, «Одиссей» зашёл в бухту Краковка, чтобы взять пресную воду. Брали прямо из реки, протянув толстый шланг.

Недалеко от Краковки попробовали спустить «Омар», но аппарат пришлось срочно поднимать из-за неполадок в звукоподводной связи. А тут ещё циклон. Многие моряки с непривычки укачались, лежали в лежку. Спустя три дня море успокоилось. «Одиссей» вошел в пролив Лаперуза. Светило солнышко. Море, прихваченное легким морозцем, покрылось корочкой льда.

При выходе из пролива Лаперуза нас ожидало нелёгкое испытание: льды 10-сантиметровой толщины. Хотя «Одиссей» не был ледоколом, капитан Евгений Алексеевич Петухов (он на один рейс сменил Альберта Ивановича Радченко) принял решение идти напролом. И мы пошли. Корпус судна скрежетал, кроша лёд. Чем дальше мы уходили в Охотское море, тем толще становился лёд. Порой нам встречались льдины почти метровой толщины. На некоторых льдинах я заметил бурые пятна. Это были микроскопические бурые водоросли, которые приспособились к жизни на льду, на его нижней поверхности. Когда льдину переворачивало волной, микроводоросли оказывались на поверхности моря, отчего весь лед выглядел пятнистым: бело-коричневым.

Когда мы вошли в полосу блинчатого льда, я побежал в каюту за фотоаппаратом. Льдинки были кругленькие с ровными краями, словно блинчики. Такой красоты я раньше никогда не видел, и тратил цветную фотоплёнку не жалея.

Пробившись сквозь льды «Одиссей», подошёл к берегам Западной Камчатки. Промысел минтая там был в самом разгаре. У берегов Камчатки было теплее, чем у Сахалина – всего 2 градуса мороза. Сказывалось тёплое тихоокеанское течение. Скоро должен был начаться массовый нерест минтая, и рыбаки торопились наловить как можно больше рыбы, выбрав квоты без остатка. Рыбу только возле Камчатки ловили около сотни траулеров, а всего в Охотском море на промысле минтая работали 238 судов. Если считать в среднем по 50 человек на судно, то получится двенадцать тысяч человек. Траулеры держались кучно, на самых плотных скоплениях рыбы. Работали круглосуточно. Ночью на судах зажигали огни, и вся флотилия напоминала ярко освещенный город. Очень красивое зрелище!

Возле Камчатки «Одиссей» задержался до середины марта. Мы сделали несколько погружений, наблюдая, как ведет себя минтай накануне нереста. Я видел любопытную картину: самки с раздувшимися животами медленно плавали возле самого дна, в то время как самцы держались высоко над ними, метрах в десяти выше. Отяжелевшие от икры самки, похоже, не имели сил подняться к самцам, а те почему-то не хотели опуститься к самкам. Когда самкам пришла пора выпускать икру, самцы стали выпускать молоки прямо сверху, белыми струями. Весь придонный слой превратился в молозиво, в котором трудно было что-либо разглядеть. Мы сообщили о своих наблюдениях начальнику промыслового района, после чего промысел минтая возле Западной Камчатки был прекращен.

«Одиссей» направился в северную часть Охотского моря, где вода была холоднее и нерест минтая еще не начался. По пути мы делали контрольные траления. В наши тралы постоянно попадался минтай. Записи судового эхолота непрерывно показывали размытую «дымку» – характерную запись минтая. Но вот однажды у самой кромки плавучих льдов на глубине около 300 метров возле самого грунта перо эхолота вычертило очень плотный косяк какой-то рыбы. Эхозапись была компактной, плотной, висящей почти над самым грунтом. Неужели сельдь?

Но как проверить? Трал захватит по дороге всю рыбу из трехсотметровой толщи воды, и наши ихтиологи получат осредненный по всей толще воды состав ихтиофауны. Вроде средней температуры по больнице. Надежда была только на подводный аппарат «Омар». Спуск стальной махины в зимнем море при изрядной волне напоминал цирковое представление, только никто не смеялся. Малейшая неточность в работе механика спуско-подъемного устройства – и аппарат, ударившись с размаха о борт, надолго мог выйти из строя. Это в лучшем случае. О худшем и думать не хотелось.

Благодаря слаженной работе команды спуск прошёл благополучно. Освободившись от захватов, наша «yellow submarine» отошла от борта «Одиссея». Внутри прочного корпуса трое: командир и два наблюдателя. Цель погружения: расшифровать плотные записи судового эхолота в придонном слое. Перед нашими гидронавтами стояла сложная задача: определить, что за рыба держится в придонном слое. Попробуйте-ка отличить с расстояния три метра плотву от красноперки, имея на опознание секунду времени. Даже на воздухе это непросто. Что же говорить об Охотском море, где три метра видимости под водой – это идеал, обычно меньше.

За стеклом иллюминатора стало темнеть уже с глубины 20 метров, на 30 наступил полумрак, на 40 – темнота, глубже – темнота беспросветная. Без прожектора никак не обойтись. Командир Иван Виноградов включил прожектор уже на 30 метрах.

Вода стала похожа на жиденький супчик из пакетика, в котором плавают разные звездочки, рогульки, соломинки, шарики, иголки и прочая мишура. Все это великолепие, образующее в совокупности планктон, вертится, искрится, порхает, кувыркается. В общем, мешает наблюдать за рыбой. Один из наблюдателей, Вадим Сумерин, тем не менее, был доволен. Он – планктонолог. Вадим скурпулезно заносил в маленький блокнотик наблюдения за всеми скачущими «козявками». Самые большие из них, эвфаузииды, величиной не больше полмизинца. Вадим легко отличает их от мизид. Эвфаузииды крупнее, и у них черные глаза, за что их и называют черноглазками.

Но вот стрелка глубиномера перевалила за 200 метров. Второй наблюдатель, Володя Бондарев, прильнул к правому иллюминатору. Увы, в ярком желтоватом световом пучке не было видно ни одной рыбки. Володя пробовал экспериментировать: а что если без прожектора? Может быть, рыба боится света? Свет выключен. За толстым стеклом иллюминатора абсолютный мрак. Совсем ничего не видно, даже планктона. Прожектор снова включен. В желтоватом свете мощного прожектора будто метель метет. В планктоне стало больше мелких беленьких копепод, скачущих словно блохи. Но ведь не ради них затевалось погружение? Где рыба? Рыбы пока не было видно.

С «Одиссея» по звукоподводной связи поступил запрос: «Судовой эхолот пишет рыбу. Что наблюдаете?»

– Вы что-нибудь видите? – спрашивает Виноградов.

– Пока ничего, – мрачно отвечает Бондарев.

В приемной гарнитуре станции звукоподводной связи слышится сопение. Наверху все поняли и не хотят больше нервировать экипаж подводного аппарата неуместными вопросами.

Вдруг на границе света и тени мелькнуло что-то серебристое. Какая-то рыба! К – а – к – а – я? Эх, кто б это мог нам сказать?! Мелькнула и в долю секунды исчезла. Там наверху ждут, что гидронавты в точности определят, какая именно рыба дает штрихи на эхоленте. И в Москве ждут, и в Севастополе и во Владивостоке…

– Володя, давай еще раз свет выключим, – предлагает командир.

Свет снова выключен. За иллюминатором полный мрак, не видно ни зги. Аппарат медленно погружается. Прошли 250, 260, 270 метров.

– Иван! Включай быстро все светильники сразу, а мы посмотрим: может, подошла рыба? – шепчет Володя.

Командир включает полную иллюминацию, и наблюдатели замечают несколько рыбок величиной с небольшую селедочку, но с тройным плавничком на спине. «Что за ерунда такая!» – одновременно восклицают они. Действительно, полная ерунда: по размерам – сельдь, а по плавникам – минтай. В напряженном молчании проходит минута, другая. И тут импульсивный Бондарев хлопает себя по лбу: «Да это же молодь минтая!»

Энергия аккумуляторных батарей на исходе, пора всплывать. Погружались не зря. Получен любопытный, требующий обдумывания результат: недалеко от дна, метрах в тридцати держится исключительно молодь минтая. Вот так фокус: ожидали селедку, а получили все того же минтая.

Но не все поверили тому, что сообщили наблюдатели. В первую очередь не поверил начальник рейса Анатолий Помозов. Не потому, что он такой неверующий, а потому, что ему нужны доказательства – фотоснимки рыбы. «Пока не будет получен хотя бы один приличный фотоснимок рыбы, на берег ничего докладывать не будем», – решил Помозов.

Погружения «Омара» шли урывками, когда позволяла погода. В промежутках между погружениями тралили разноглубинным тралом: в толще воды на всех горизонтах попадался только минтай. Но того единственного снимка, который можно было бы продемонстрировать как наглядное доказательство, полученное in situ, никак не удавалось сделать. Минтай не хотел попадать в кадр. Иногда на снимках были видны то хвост, то голова, то один какой-нибудь плавник. Не было лишь целиковой хорошо узнаваемой рыбы. До конца рейса оставалось совсем немного времени, начальник рейса потерял всякое терпение. «Пойду под воду сам! – заявил он на собрании научной группы. – Со мной пойдет геолог. Может, у кого-то из нас снимок получится. Нырнем поглубже, метров на пятьсот».

«Геолог» – это я. Хотя вообще-то я географ. Но раз начальник хочет, чтобы я был геологом, – буду. Лишь бы дал нырнуть на 500 метров. Интересно все-таки посмотреть, как выглядит дно Охотского моря на такой глубине.

Помню, в Черном море у мыса Тарханкут на пятидесяти метрах дно без прожектора было видно. Мы с Натальей Литвиненко мидий считали при естественном освещении, а в Охотском море на тридцати метрах было уже темно, а на сорока – полный мрак. Цвет воды на севере тоже совсем другой, с сильным зеленым оттенком. И обильные хлопья «снега». Это отмерший планктон.

В толще воды наблюдения вёл Помозов, а я, чтобы не мешать ему, лишь краем глаза поглядывал в правый иллюминатор. Схему погружения решили изменить: сначала быстро «упадем» на дно, а потом будем медленно всплывать. Может быть, так получится фотосъемка? «Хоть бы один приличный кадр, без всяких изысков, просто технически пригодный для печати, с хорошо узнаваемой рыбой», – думаю я, готовя к съемке свой верный «Зенит-ТТЛ». На всякий случай вместо штатного «Гелиоса» поставил широкоугольный объектив «Мир-1В», чтобы не думать о наводке на резкость. Нажал на спуск, а там – что получится. Пленки беру слайдовые и черно-белые негативные. Сначала ставлю слайдовую пленку, для съемки на дне. Хотя надежды мало. Что снимешь при видимости меньше трех метров?

Вот на эхолоте, установленном внутри «Омара», появилась черная ленточка. Она быстро поднимается кверху. Значит, до дна остается меньше сорока метров, а над головой – четыреста пятьдесят. «Иван, тормози!», – так и хочется сказать командиру аппарата. Но в управление аппаратом лучше не вмешиваться, Иван знает свое дело. Он гасит падение аппарата, рассчитывая на мягкую посадку. Это ему вполне удается, но струи воды от вертикальных винтов поднимают клубы мути. Со всех сторон нас окружает плотная желтоватая завеса, которую не пробивает даже мощный прожектор. Стрелка глубиномера замирает возле риски «500». «Отдохните ребята, – говорит Иван, – сейчас выберемся из этой мути».

Он включает насос и, откачав часть воды, придает «Омару» небольшую положительную плавучесть. Короткий бросок вперед – и мы выходим из облака мути. Воду лишь условно можно считать чистой: в ней плавает столько всякой всячины, что взор проникает никак не дальше трех метров. «Напоминает гороховый супчик, – думаю я, – но все-таки хочется что-нибудь сфотографировать».

Я напрягаю зрение, пытаясь заметить на границе света и мрака хоть одну рыбку. Ага, вот одна! Это некрупная камбала желтоватого цвета. Она окрашена под цвет грунта. «Вряд ли будет видна даже на цветной пленке. Кто еще тут живет, из тех, что покрупнее?» – размышляю я. Вот вижу кроссастера! Это морская звезда, похожая на солнышко. На палубе она выглядит очень красиво: красно-малиновая, с поперечно-полосатыми лучами. А тут, под водой, как и другие животные – однотонно-желтоватая.

Бац! Срабатывает забортная фотовспышка. Щелкнул наугад. Пусть будет желтый кроссастер, если нет ничего другого.

«Омар» медленно шёл вперед в полуметре над грунтом. Неопытному наблюдателю дно показалось бы почти безжизненным. Но мы-то с Анатолием Андреевичем уже не одну «собаку съели» за пятнадцать лет работы в подводных аппаратах, научились «вычислять» донных животных по косвенным признакам. Ясно, что в каждой дырочке сидит полихета (попросту, червяк). Все дно утыкано такими дырочками, значит, полихет тут тьма. Собственно, так должно и быть: грунт мягкий илистый, на таком всегда преобладает инфауна. Из некоторых дырочек высовываются красненькие ленточки. Это полихеты собственной персоной. По типу питания они относятся к грунтоедам. Ила вокруг – тонны, ешь вволю. Ну, а полихет едят камбалы. Вот и вся нехитрая донная пищевая цепочка.

Иногда попадаются дырочки большего диаметра, скорее норки. Прихожу к выводу, что выкопали их роющие актинии. А вот и сами актинии. Над грунтом поднимаются только их щупальца, все тело спрятано в толще ила. Батюшки, баобаб растет! Шутка, конечно. Это тоже актиния. Ее называют конской за большую величину. Этот экземпляр достигает сантиметров тридцати в высоту. Фоновый цвет беловато-желтый, ротовой диск кремовый. У этой актинии очень широкая подошва – так она не увязнет в иле.

А это что за «зверь»? Похож на лесного ежа, но не морской еж, это точно. Прошу Ивана сделать циркуляцию вокруг неизвестного объекта. Бац! Сработала вспышка. Может, получится что-нибудь на слайде? Присматриваюсь внимательнее. На первый взгляд «зверь» напоминает ежевидную актинию. Думаю: «Наверное, она и есть, больше некому».

Итак, картина с бентосом ясна, а вот с рыбой плохи дела. Кроме маленьких камбал, вспархивающих с грунта, словно птички, не видно больше ничего. Но нам-то нужна селедка или хотя бы минтай. «Боится нас рыба, – говорит Помозов. – Надо что-то предпринять». Альтернативный вариант только один: зависнуть в толще воды в режиме молчания.

Виноградов поднимает подводный аппарат метров на двадцать над грунтом и вывешивает его «в ноль». Выключаем все, что только можно. Воцаряются темнота и тишина. Держу фотоаппарат наготове. Проходит минут десять. Командир вдруг включает наружное освещение. Тут же срабатывает моя вспышка: бац! Провожаю взглядом уплывающую рыбку. «Кто это был? селедка? молодь минтая? взрослый минтай?.. Кто ее знает! Проявлю пленку – посмотрим».

Всплываем еще на двадцать метров и проделываем ту же операцию. Получаем тот же результат: мелькнувший хвостик уплывающей рыбы. Решаемся на последний эксперимент: вообще не включать свет, а просто снимать в темноте наугад во всех горизонтах, записывая номера кадров и глубину, на которой они сняты. И пошла канонада: бац! бац! бац! Вспышка бухала, словно зенитное орудие во мраке ночи. Снимали с Помозовым по очереди: у кого-нибудь да получится.

После погружения мы скорее побежали в фотолабораторию. Смотрим еще мокрые пленки. Опять рыбьи хвосты, бока, головы… И вот, наконец, удача. На одном негативе получился красавец-минтай в полный рост. Негатив был черно-белым, но для нас это неважно. Важно, что рыба была узнаваема.

После проявки всех пленок мы пришли к выводу, что минтай (взрослые рыбы и молодь) занимает всю толщу сравнительно теплых тихоокеанских вод. Сельдь держится ближе к берегу исключительно в холодных охотоморских водах, температура которых ниже нуля. Таким образом, нулевая придонная изотерма четко разграничивает районы скоплений минтая и сельди в придонных водах северной части Охотского моря.

Из всех наших наблюдений вытекала простая рекомендация для промысловиков: если разрешение дано только на добычу минтая, то в холодные шельфовые воды заходить не следует. Средство контроля самое обычное – «градусник» (штатный океанологический термометр). Вот такой простой (на первый взгляд), но важный практический результат был получен в итоге многочисленных погружений подводного аппарата «Омар» в зимнем Охотском море.

Глава 17

Живые ракеты

Поздней осенью 1984 года научно-поисковое судно «Одиссей» вышло из бухты «Золотой Рог» в Японское море. На борту судна находился подводный обитаемый аппарат «Север-2». На этот раз перед гидронавтами стояли особенно трудные задачи. На пороге зима, а нам предстояло не только плавать в зимнем штормовом море, но и погружаться в морские глубины. Ни один подводный аппарат в мире еще не работал зимой в «ревущих сороковых» – в тех широтах, где лежит Японское море.

Необычен был и наш главный объект, ради которого «Одиссей» вышел в море – кальмары. Как правило, из подводных аппаратов мы наблюдали за малоподвижными донными и придонными организмами. Кальмары же принадлежат к числу самых быстрых пловцов в океане. Есть такая закономерность: чем дальше от дна живет морской организм, тем быстрее он плавает. Рекордсмены в скоростном плавании – дельфины, меч-рыба, марлин, тунцы – обитают вблизи поверхности океана, в пелагиали. Кальмары в скоростном плавании лишь немного уступают лидерам. Нас мучили сомнения: удастся ли хорошенько рассмотреть кальмаров под водой. Это был основной вопрос, от решения которого зависел успех всей экспедиции.

О кальмарах пока далеко не всё известно. Это высокоорганизованные головоногие моллюски, имеющие много замечательных черт строения и поведения. У кальмаров очень толстый нерв – аксон. На нем физиологи ставят опыты по проводимости нервной ткани. Глаза у кальмаров более совершенны, чем у человека. Кальмары движутся в воде как рыбы, с помощью плавника, а также используют реактивный способ передвижения. Для этого они набирают в мантию воду и с силой выбрасывают ее через воронку, играющую роль сопла. Поворачивая воронку, кальмар может резко изменить направление движения. Поскольку плывет кальмар плавником вперед, его голова и руки (их часто называют щупальцами) находятся сзади. В таком положении неудобно хватать добычу. Разворачиваться долго, рыба уплывет. Кальмар делает так: обгоняет рыбу, заплывает вперед, раскидывает руки во все стороны, и добыча сама попадает в ловчую сеть.

У кальмаров четыре пары рук, а у некоторых видов есть еще пара щупалец, по которым различают их виды. Руки кальмаров снабжены либо острыми загнутыми крючьями, либо присосками. Это тоже характерный отличительный признак кальмаров разных видов. Крючья или присоски помогают кальмарам цепко держать пойманную добычу.

Кальмары имеют крепкий роговой клюв, которым они убивают рыбу. Кальмары переваривают пищу очень тщательно. Зубы у них мелкие и возобновляются по мере истирания, как у акул. Имея узкий пищевод, кальмар может проглотить лишь измельченную до состояния кашицы пищу.

Живут кальмары недолго, по-видимому, год или два. Поэтому они очень много едят и быстро растут. Кальмары – свирепые хищники. Охотятся они, как правило, стаями. Для пропитания кальмарам нужна, как говорят, хорошая кормовая база; они скапливаются там, где много мелкой рыбы. Такие места находятся на границах водных масс, называемых океаническими фронтами, или в местах подъема к поверхности океана глубинных вод. Главная пища кальмаров – мелкие малоподвижные рыбы, обитающие в средних слоях океана на глубинах от 200 до 1000 м. Таких рыб называют мезопелагическими. Они медленно мигрируют в толще воды за планктоном, которым питаются (в основном ночью, когда планктон поднимается к поверхности океана). За рыбой следуют и кальмары.

Размеренный суточный ритм питания нарушается в брачный период, который бывает у кальмаров только один раз в жизни. В это время, обхватив друг друга руками, самка и самец часами парят в воде, забыв о пище. В период размножения мозг кальмаров начинает вырабатывать особый гормон, угнетающий пищевую функцию. Можно предположить, что это своего рода защитное приспособление от перенаселения: родители обрекают себя на гибель для того, чтобы сохранить пищевые ресурсы для нового поколения. Таким образом, осуществляется воспроизводство популяции кальмаров.

В том районе, куда мы направлялись (центральная часть Японского моря), могли встретиться три вида кальмаров: командорский, тихоокеанский и японский. Самый крупный из них – командорский кальмар. По латыни название командорского кальмара звучит весьма внушительно: берритеутис магистер (Berryteutis magister).

В определителе было написано, что длина мантии командорского кальмара достигает полуметра, а цвет ее рыжеватый. Этот вид не совсем обычен. Он обитает у дна, но может подниматься и в толщу воды. Такие виды называются батипелагическими. У командорского кальмара, кроме восьми рук, есть пара щупалец, имеющих утолщения на концах в виде булавы. По этому признаку командорский кальмар отличается от двух других видов кальмаров, тихоокеанского и японского. Но это, если разложить кальмаров на палубе. Но удастся ли также легко различить их под водой? Это был интересный вопрос с точки зрения методики подводных исследований.

Главная же задача, которую мы ставили перед собой: выяснить, где скапливаются кальмары по отношению к звукорассеивающему слою. Решение этой задачи имело важное практическое значение, потому что рыболовные суда ориентируются, прежде всего, на записи гидроакустических приборов.

Звукорассеивающий слой (сокращенно ЗРС) обычно образуют мелкие мезопелагические рыбы, за которыми охотятся кальмары. Можно было предположить, что в этом слое скапливаются и кальмары, хотя их самих эхолот «не видит», также как и акул: у тех и других нет плавательного пузыря, от которого отражается ультразвук, дающий отметку на эхоленте.

На первых порах нам повезло с погодой. Один циклон ушел к Японии, другой был еще далеко. Гидролог Слава Мартыненко принял факсимильную карту погоды. Еще влажную, он принес ее в каюту начальника рейса Помозова и сказал:

– Сутки затишья гарантирую, а потом такое начнется… Потреплет нас крепко.

– Спасибо и на этом, – улыбнулся Анатолий Андреевич, – успеем сделать хотя бы одно погружение.

Он решил послать в разведку самых опытных гидронавтов, Бориса Выскребенцева и Вадима Сумерина, потому что первое погружение в новом районе дает настрой всей дальнейшей работе. Вместе с ветеранами должен был отправиться под воду молодой аспирант Слава Бизиков.

Подводный аппарат благополучно отошел от борта «Одиссея». Бизиков, стоявший на швартовке, помахав рукой, скрылся в люке «Севера-2».

Оставшиеся на судне с нетерпением ждали сообщения от наших товарищей, ушедших под воду. В редкие сеансы связи с «Севера-2» передавали только технические параметры погружения: напряжение аккумуляторной батареи, содержание углекислого газа, глубину, курс… Прошло не меньше часа, пока из глубины пришло сообщение: «Наблюдаем кальмаров». И всё. Почти пять часов от гидронавтов не было никаких сообщений о кальмарах, только технические данные.

Наконец красная рубка «Севера-2» появилась над водой. Аппарат быстро подняли на борт, благо волнение было слабое. Наблюдателей немедленно повели в лабораторию «давать показания». На ходу их засыпали вопросами: «Ну, что? Видели кальмаров? Сколько? На каких глубинах».

Вид у аспиранта Бизикова был озабоченный. Он почесал лоб и сказал:

– Знаете, ребята, под водой всё совсем не так, как я себе представлял.

– Что же именно не так? – спросил Помозов.

– Кальмары какие-то странные: вялые, апатичные. Кожа у них облезлая, свисает клочьями, – пояснил аспирант.

– Некоторые кальмары лежали на дне, видимо, мертвые, – добавил Сумерин.

– На какой глубине вы их видели?

– Семьсот пятьдесят и глубже.

– Вот это да! Глубоко забрались! Высоко ли над грунтом держатся?

– Метрах в двадцати.

– Все ясно, будем наводить на них рыбаков, – решил начальник рейса. – Недалеко от нас работает супертраулер «Новопсков», никак не может нащупать горизонт, в котором держатся кальмары.

– Почему кальмары себя так странно ведут? – рассуждал вслух Бизиков.

– У некоторых мантия раздута, я видел, – добавил Сумерин.

– Постой, постой … мантия, говоришь, раздута? – вступил в разговор – Дима Алексеев. – Может быть, это самки перед нерестом?

– Точно, самки! Как это я сразу не догадался?

– Это меняет дело. Значит, мы нашли нерестовую популяцию. Те, что лежат на дне, уже отнерестились и погибли. Твое предложение, Слава? – спросил Помозов.

– Надо уходить отсюда. Нельзя их в этом месте ловить, пусть занимаются продолжением рода. И рыбакам надо передать: пусть идут в другой район.

– Согласен, – подвел итог начальник рейса. – Отдыхайте, вы хорошо поработали. А я свяжусь с рыбаками, расскажу им о ваших наблюдениях.

Надвигался шторм. Синоптическая карта предвещала шквальный ветер и снег. Капитан «Одиссея» Альберт Иванович Радченко решил укрыться в заливе Китовый. Судно едва успело бросить якорь недалеко от берега, как налетел шквал, но нам в закрытой от северных ветров бухте шторм был не страшен.

Переждав шторм, «Одиссей» опять направился на поиски кальмаров. Мы вышли к мысу Гамова и сделали эхолотный разрез. На ленте эхолота был виден мощный звукорассеивающий слой. Погружение подводного аппарата было намечено в том месте, где ЗРС был наиболее плотным. На эхолотных лентах гидроакустического комплекса «Симрад» мы видели волнистые коричневые ленты, извивавшиеся между отметками глубин 400 и 500 метров. Туда и направился «Север-2».

Первого кальмара наблюдатели увидели на глубине 300 метров. Глубже – больше. Кальмары были не такие, как в первом погружении: плавали быстро, вели себя агрессивно. Некоторые даже нападали на подводный аппарат и, ударившись о корпус, падали вниз. Особенно раздражал их прожектор, который кальмары атаковали чаще всего.

Рядом с кальмарами плавали узкие серебристо-серые рыбки. Это был минтай, точнее молодь минтая. Кальмары за минтаем не охотились, и это было удивительно: минтай – рыба медлительная, и поймать его не составило бы труда. Зато когда подводный аппарат погрузился на глубину 660 метров и сквозь мутноватую воду стало проглядывать дно, наблюдатели увидели сцену охоты. Кальмары с налета хватали креветок, сидевших на дне, и отправляли их в рот. Один раз заметили, как кальмар схватил морского ерша и стал долбить ему голову клювом, чтобы добраться до мозга.

Второе погружение не разрешило всех вопросов, но кое-что новое мы узнали. Стало ясно, что в мощном звукорассеивающем слое не обязательно много кальмаров. И не обязательно кальмары там активно питаются. ЗРС может быть образован скоплением молоди минтая, которая, видимо, не представляет интереса для кальмаров. Они предпочитали донные организмы – креветок и морских ершей (скорпен). И еще: слой воды, в котором обитают кальмары, гораздо толще, чем ЗРС. Самое главное: мы узнали, что между звукорассеивающим слоем и скоплениями кальмаров нет однозначной связи. Рыбаки восприняли эту новость с огорчением, потому что не могли теперь надеяться на свой главный поисковый прибор – эхолот. Нас просили еще раз проверить, так ли это.

На этот раз одно из мест возле иллюминатора «Севера-2» доверили мне, второе занял Вадим Сумерин, третьим наблюдателем был ихтиолог Саша Орлов. Мягкий шлепок – и мы приводнились. Прямо в мой иллюминатор светила круглая луна. Через мгновенье она скрылась в пузырьках воздуха, прорывавшихся сквозь нежно-голубую воду. Едва аппарат оторвался от поверхности, как на зелено-голубом фоне появились гребневики. В воде гребневики казались прозрачными бриллиантами, сверкающими всеми цветами радуги. Формой тела и размерами гребневик был похож на молоденький огурчик. По бокам каждого гребневика бежали голубые всполохи, в середине светился фиолетовый «фонарик», вниз свисали нити с белыми точками, похожие на травинки в капельках росы.

Вскоре появились медузы. Не такие огромные, как черноморская аурелия, а маленькие, прозрачные, словно елочные игрушки. Кузнечиками запрыгали перед иллюминатором родичи креветок – эвфаузиевые рачки. Тело их прозрачно, только глазки выделялись черными бусинками. Тут же сновали самые шустрые обитатели морских вод – сагитты, похожие на короткие швейные иголки. Они плавали прямолинейными бросками, вибрируя всем телом. Степенно парили копеподы, одетые в белые «шубки».

Чем глубже мы опускались, тем крупнее становились планктонные организмы. На глубине 200 метров размеры сагитт увеличились вдвое. Вместо эвфаузиид-черноглазок появились красноватые двухсантиметровые креветки, быстро-быстро перебиравшие ножками. Течение вынесло прямо на нас гигантского гребневика берое, напоминавшего переросший огурец.

– Вадим, снимай скорей гребневика, он с твоей стороны, – воскликнул я.

– Поздно, уже уплыл, – вздохнул Вадим. – Два раза в жизни встречал таких гигантов, и опять не удалось снять.

Если бы мы знали, сколько волнений нам доставит съемка кальмаров! Они появились внезапно на глубине 310 метров. Один кальмар пулей вылетел откуда-то сзади и по дуге помчался вперед. Потом также быстро проплыл другой. Я даже фотоаппарат не успел к иллюминатору поднести. О наводке на резкость нечего было и думать – лишь бы успеть нажать на спуск.

Вдали от нас стремительно плыла группа из четырех или пяти кальмаров. Она быстро приближались. Глухо бухнула вспышка. Это Вадим решил сделать снимок, не дожидаясь, когда кальмары приблизятся вплотную.

– Плохо получится, – посетовал он, – слишком велика дистанция.

– Давай я попробую снять телевиком, – предложил я.

– Попробуй, попробуй, – раздался скептический смешок третьего наблюдателя, Александра Орлова.

Я напрасно караулил кальмаров минут пять. Они, словно сговорившись, не появлялись. Вдруг один выскочил откуда-то слева и, как реактивный снаряд промчался мимо моего иллюминатора. Какое там снять?! Я даже не успел поймать его в кадр. Пришлось отложить «Зенит» с телеобъективом в сторону. Тут же справа вынырнул другой кальмар и замаячил перед самым моим иллюминатором, в полуметре от моих глаз. Он раздувал мантию, шевелил щупальцами, едва не касаясь стекла. Я схватил «Зоркий», на котором стоял «Юпитер-8», и крутанул кольцо дистанции съемки до минимума, 1 м. С более короткой дистанции объектив снимать не позволял. А кальмар позировал всего в полуметре. Я стал вывинчивать «Юпитер-8», чтобы поставить «Индустар-61», но кальмар уже отплыл к правому иллюминатору, возле которого сидел Орлов. Пока Орлов возился со своей «Практикой», наводя на резкость, кальмар с силой вытолкнул воду из мантии и исчез в темноте. Нам оставалось только развести руками: снять кальмара никто не успел.

«Север-2» замер на глубине 500 метров. Командир Валентин Дерябин решил откачать воду из уравнительно-дифферентной цистерны, чтобы дальше погружаться только на винтах, имея запас положительной плавучести. Вспомнив погружение на подводной горе Плейто четырехлетней давности, я мысленно одобрил это решение. Облегченный аппарат слегка всплывал.

Тут они и появились! Кальмары облепили подводный аппарат со всех сторон. Больше всего их скопилось около прожекторов. Свет явно раздражал их. Кальмары то плавно, то резко двигались возле верхнего и боковых прожекторов, некоторые выпускали чернила – явный признак недовольства.

Сумерин снимал, как скорострельная зенитная пушка. Вода то и дело озарялась голубыми всполохами. Конденсаторы лампы-вспышки не успевали заряжаться, и его фотовыстрелы через раз были холостыми. Не рассчитывая больше на верный снимок, Вадим решил действовать на авось: вдруг какой-нибудь снимок и получится. Так же снимал и я.

– «Север-2», ответьте «Одиссею», – раздалось из динамика звукоподводной связи.

– Аппарат на связи, – ответил Дерябин.

– Наблюдаете ли кальмаров? Вы прошли слой ЗРС.

– Кальмаров много, – доложил наверх командир. – Самая большая концентрация на глубине пятьсот метров.

– На глубине пятьсот метров находится сгущение звукорассеивающего слоя, – услышали мы голос начальника рейса. – Посмотрите, есть ли кальмары в придонном слое?

Командир повел «Север-2» глубже. Видимость в придонном слое была неважной. Первым заметил грунт Сумерин. Над грунтом плавали кальмары и красивые серебристые рыбы. Неужели минтай? Не верилось, что эти красивые рыбы, грациозно плавающие над грунтом, затем превращались в невкусные «кошачьи» консервы и почти несъедобную «спинку минтая». Живой минтай был куда симпатичней. Это были крупные, взрослые рыбы, и они совершенно не боялись подводного аппарата. Более того, им, похоже, нравилась невесть откуда взявшаяся громадина, излучавшая потоки света. Здесь, на глубине 600 метров, наши прожекторы пробивались сквозь черную воду, как солнечные лучи в мрачной пещере.

Мы приблизились к грунту метра на полтора, и я увидел на дне какие-то серые шарики. При внимательном рассмотрении «шарики» оказались морскими ежами. Они облепили мертвых рыб, лежавших на дне. Кальмаров возле дна не было.

– Север два, срочно всплывайте, – передали нам команду сверху. Ветер усиливается, двенадцать метров в секунду.

– Всё, ребята, кончай работу, – сказал командир и пошел на свое место за главным пультом управления.

Облегченный аппарат (воду-то Дерябин откачал заранее!) выскочил с глубины 600 метров за двенадцать минут. На поверхности моря «Север-2» кренился, как ванька-встанька. На швартовку пошли Дерябин и Орлов, одетые в резиновые комбинезоны. Потом нам рассказали, что швартовка была очень тяжелой. Дерябина несколько раз накрывало волной, но он сумел-таки закрепить карабин буксирного конца. Когда аппарат подняли в ангар, техники увидели, что корпус цел и невредим, даже хрупкие пластиковые балластные цистерны не повреждены. В кои-то веки нам повезло!

Повезло нам и с кальмарами: мы убедились, что за ними можно наблюдать из подводного аппарата, можно искать и находить горизонт их обитания. И даже фотографировать!

Что касается определения видов кальмаров под водой, то полной ясности мы так и не получили. Кальмары плавали очень быстро, плотно сжав руки, и летели на подводный аппарат плавником вперед. В таких условиях, чтобы не обманывать самих себя и других, мы решили называть их просто: «кальмары», имея в виду, что среди них могут быть представители всех трех видов. Если один из кальмаров некоторое время «позировал» перед иллюминатором и его удавалось хорошенько рассмотреть, то вид указывался точно.

Главное, что нам удалось выяснить: когда кальмары питаются, они скапливаются в звукорассеивающем слое и тогда их можно обнаружить с помощью эхолота. Когда кальмары заняты размножением, их в ЗРС нет – моллюскам не до еды.

Глава 18

Зимой на Курилах

После завершения исследований в Японском море «Одиссей» направился на Курильские острова. Наступил новый, 1985 год. В январе на суше свирепствовала зима, но нас погода баловала. Войдя в воды Цусимского течения, мы попали словно в ингалятор. Над теплым (+9°) морем клубился туман, насыщенный ионами морских солей. Дышалось поразительно легко, даже астматики перестали кашлять. Блаженствовали мы два дня, пока шли вдоль берегов Японии и Сангарским проливом (по-японски – Цугару). На третий день на горизонте показался остров Кунашир. Вода была еще теплая, но с севера уже потянуло холодком. Астматики начали покашливать. Чем дальше на север вдоль Курильской гряды шел «Одиссей», тем сильнее дул северный ветер, холоднее становился воздух, яснее небо.

На пятый день перехода, выйдя утром на палубу, я обомлел: во всю ширь водной глади из океана поднимался огромный белый вулкан. Он закрывал собой весь горизонт и упирался слегка прогнутой вершиной в поднебесье. Такой мощной красоты, чистой и первозданной, мне еще не доводилось видеть.

Я побежал в штурманскую рубку.

– Где мы? – спросил я у штурмана.

– Возле острова Симушир, в середине Курильской гряды, – ткнул штурман карандашом в карту.

– А это что за гора?

– Вулкан Прево, – сказал штурман с ударением на последнем слоге.

Я посмотрел на карту. Возле вершины вулкана стояла цифра «1360».

«Не так много, – подумал я. – Кажется, что вулкан намного выше».

Выйдя на палубу, я понял, почему вулкан казался таким высоким: эффект высоты усиливался морем, над которым склоны вулкана вздымались круто вверх, без всяких предгорий.

У подножия этого вулкана нам предстояло выполнить несколько погружений подводного аппарата «Север-2», чтобы разведать, какие промысловые объекты обитают в этом районе.

Главных целей у нас было две: кальмары и крабы. О том, что кальмары здесь есть в принципе уже было известно. Но на каких глубинах они скапливаются и в каких условиях обитают? На эти вопросы могли дать ответ только визуальные наблюдения под водой. Кальмары стояли на очереди первыми, потому что их скопления уже пытался облавливать супертраулер «Новопсков», но у него без конца случались зацепы трала. В результате терялось много времени на починку трала, а то и вовсе требовалась полная его замена. Промысловый трал – вещь очень дорогая, и кальмары выходили почти золотыми. Первая задача явилась сама собой: посмотреть и подумать, как можно снизить аварийность тралений.

После первого разведочного погружения, в которое начальник рейса Анатолий Андреевич Помозов ходил самолично, под воду отправилась троица: Миша Колесников, Александр Орлов и я. Первому поручалось наблюдать за беспозвоночными, в том числе кальмарами, второму – за рыбами, мне – за рельефом дна и грунтами. Благодаря долгой практике каждый из нас мог, конечно, наблюдать за всеми объектами и подстраховать любого, в случае необходимости.

Огромный вулкан оказал нам большую услугу, заслонив своим «телом» от пронзительного северного ветра. Капитан «Одиссея» Альберт Иванович Радченко специально подвел судно поближе к вулкану, где было совсем тихо. Спуск аппарата прошел спокойно. 40-тонная махина мягко шлепнулась на воду. Колесников и Орлов даже ноги не замочили при швартовке, находясь на верхней палубе аппарата. Вынув фиксаторы из штоков захватов, они освободили тросы-проводники, затем проконтролировали расхождение штанг вертикальных винтов, после чего спустились внутрь прочного корпуса. Капитан аппарата Николай Сапожников задраил за ними крышку люка. Теперь все на месте, можно начинать погружение.

Я посмотрел в иллюминатор: передо мной плескалась зеленоватого цвета вода, насыщенная белыми хлопьями. Видимость была едва ли больше 5 метров. «Как же я снимать-то буду?» – с беспокойством подумал я. Такие же мысли читались и в глазах моих товарищей.

Мириады белых «снежинок» кружились в вихрях, поднятых нашим аппаратом. Сапожников приказал нам теснее сгрудиться возле иллюминаторов, чтобы создать дифферент на нос. Зачавкал насос уравнительно-дифферентной цистерны, и аппарат начал медленно погружаться, двигаясь и уходя под воду по плавно-наклонной траектории.

Миша сразу приступил к наблюдениям, Поначалу он хотел разобраться со «снежинками». Вот одна из них резко скакнула на полметра в сторону.

– Ага, значит живая! – воскликнул он. – И громко произнес в диктофон: «В воде много органической взвеси. Есть живые копеподы».

Орлов достал свой блокнот. Он не любил наговаривать наблюдения на магнитофон, предпочитая делать короткие записи в блокноте. Рыб пока не было видно, и его карандаш повис в воздухе.

До глубины 30 метров было еще светло, и Миша наблюдал планктон при естественном освещении. Затем он включил наружный свет; сначала один светильник, потом другой. Мы обменялись репликами по поводу плохой видимости на Курилах и вообще в северных водах.

– На хребте Наска я видел дно без прожектора на глубине почти три сотни метров, – вспомнил я.

– В Аравийском море, около Сокотры, на двухстах метрах тоже все было видно, – поддакнул Миша.

Но теперь мы находились в Северной Пацифике, и здесь на глубине 50 метров наступил полный мрак. К тому же нас сильно несло течение. Пока мы погружались, аппарат снесло на глубину 90 метров.

Первый контакт с вулканом – чувствительный удар о его каменные «ноги». Аппарат тряхнуло, как «жигули» при наезде на «лежачего полицейского». Сапожников скрежетал зубами, выплевывая, как шелуху семечек, самые употребляемые в народе слова из нашего могучего русского языка.

Однако обошлось.

Я взглянул в иллюминатор. Там – волнистое песчаное дно. Рябь, как в реке. Это признак сильного придонного течения. Но мы и сами это почувствовали. Течение поддавало нам в корму, и «Север-2» то и дело козлил, чиркая носом по песку. Толщина слоя песка была, по-видимому, небольшая, сантиметров десять, под ним – каменная плита. Ее негостеприимную жесткость мы чувствовали по скрежету металла о камень.

Сапожников перешел в носовой отсек. Он уселся на широкий ремень повиснув над нашими головами; его ноги болтались возле двух нижних иллюминаторов. Что делать, неудобство пришлось терпеть, зато теперь капитану было легче управлять аппаратом. Глядя в центральный иллюминатор, он, благодаря выносному пульту, ловко обходил выступы скал и громадные валуны. Ударов о дно теперь стало гораздо меньше.

Я посмотрел в левый нижний иллюминатор и увидел груды темно-коричневых валунов, россыпи гравия, округлые выступы вулканических скал и подумал: «Да, тут не мудрено зацепиться донным тралом». Словно в подтверждение моих мыслей в поле зрения появился обрывок толстого каната, другой его конец был намертво зажат в расщелине. Вот и все, что осталось от промыслового трала.

Сапожников взял круто влево, чтобы случаем не намотать висячий конец каната на винт. Он понимал: если намотаем, то останемся на дне навечно.

Миша Колесников едва успевал наговаривать на магнитофон свои наблюдения. Действительно, жизнь на морском дне, как говорится, била ключом. В поле зрения иллюминатора возникали то сахарно-белые губки, то ажурные мшанки, то перистые гидроиды, то все сразу, как на роскошной клумбе.

Вдруг за иллюминатором полыхнуло голубое зарево. Я невольно вздрогнул.

– Снял ската, – флегматично сказал Орлов. – Пока вы тут за камешками и губками смотрите, я уже уйму рыбы видел.

Я посмотрел направо. Там неспешно плыл пятнистый ромбовый скат – морская лисица. Скат лениво помахивал плавниками, готовый в любой момент уйти вперед. Похоже, скат воспринял наш аппарат как заблудившегося в незнакомой местности путника и решил показать нам дорогу в подводном царстве. Я посмотрел, что пишет Орлов в своем дневнике. Напротив слов «скат Raja sp.» он написал: «Ясно выраженная реакция сопровождения».

«Чувствуется школа Бориса Выскребенцева», – подумал я.

– А вот и кальмар! – воскликнул Миша.

Я приник к иллюминатору.

На нас с огромной скоростью мчался латунно-желтый «снаряд». Описав пологую дугу, «снаряд» ударился о верхний светильник и стал сползать вниз, вдоль носовой полусферы аппарата. Это был рыжеватый с подпалинами кальмар длиной около полуметра. Он был как будто под наркозом.

– Командорский, – определил Миша. – У него шкура рыжая.

– Вот так ударился! – вырвалось у меня. – Чего он так?

– Положительный фототаксис, – бросил Орлов.

– А если попроще?

– Свет действует на кальмаров, как красная тряпка на быка, – хохотнул Миша.

Мы попали в скопление кальмаров. Они «летали» с дикой скоростью, как снаряды. Никто из нас троих, вооружившись фотоаппаратом, не успевал даже на спуск нажать, когда кальмар появлялся в поле зрения, не говоря о наводке на резкость. Ударившись о светильник, кальмары бессильно сползали вниз по корпусу аппарата, находясь вне зоны действия наружной вспышки, и мы никак не могли их сфотографировать. Вся надежда была на широкоугольник: делая снимок почти наугад, можно было рассчитывать, что какой-нибудь кальмар случайно «залетит» в зону глубины резкости объектива.

Главное, что мы увидели: все кальмары держатся в придонном слое, не выше 3 м над грунтом. Для всех нас это было совершенным откровением. По моему понятию, кальмары должны были обитать в толще воды. Для большинства видов кальмаров это справедливо, но только не для командорского кальмара. Этот был какой-то ненормальный.

Мало того, что командорский кальмар упорно не желал подниматься высоко над грунтом, так он еще и норовил совсем лечь на дно. Освещенный прожектором, кальмар затаивался на дне, словно заяц. Кожа у него начинала играть всеми цветами радуги, от малинового до палевого.

– Это мимикрия, – обронил невозмутимый Орлов.

Из-за этой самой мимикрии сфотографировать кальмара было просто невозможно – он совершенно сливался с пестрым грунтом. Я и мои товарищи наугад сделали несколько снимков затаившихся на дне кальмаров, не особенно рассчитывая на удачные кадры.

«Север-2» всплыл на поверхность. После бани, которую приготовили специально для нас, начальник рейса собрал научную группу у себя в каюте.

– Вывод неутешительный, – подвел Помозов итог обсуждения. – Кальмары держатся преимущественно в придонном трехметровом слое, и вытащить их оттуда очень сложно. Ясно одно – донным тралом их ловить опасно.

– Точно, – кивнул я, – грунты каменистые, тяжелые. Зацепов и обрывов не избежать.

– «Что будем рекомендовать флоту», – спросил капитан Радченко.

– Может быть, перейти на разноглубинные тралы? – задумчиво сказал Помозов.

И тут Миша Колесников выдал:

– А что если их на свет ловить? Так же как ловят и других кальмаров!

От неожиданности этой простой, в общем-то, мысли у Помозова даже очки съехали на кончик носа.

– Действительно, интересная мысль – согласился начальник рейса. – Почему же она раньше никому в голову не приходила?

– Потому, – заметил капитан Радченко, – что до сих пор никто толком не знал, как командорский кальмар реагирует на свет. Для этого ведь нужно было «всего лишь» нырнуть на 150 метров.

– Очень здорово они реагируют на свет, – усмехнулся Колесников, – как лангусты на тухлую рыбу; значит, и в подсвеченную ловушку кальмары полезут, как лезли в ловушку лангусты на хребте Наска.

– А как в ловушки лампочки засовывать? – спросил я.

– Зачем лампочки? Есть химические источники света: вставил химическую «свечку» в ловушку, наловил кальмаров – и поднимай без хлопот! – заметил гидрохимик Паша Ковригин.

Вот к какому выводу мы пришли уже после первого погружения у подножия вулкана Прево. Еще несколько погружений убедили нас в правильности первых оценок поведения командорского кальмара.

Вторая задача – поиск скоплений равношипого краба – потребовала погружений на значительно большую глубину.

Спуски «Севера-2» проходили над склоном Курильского глубоководного желоба. Мы погружались обычно на глубину около 1000 метров, а затем поднимались вверх по склону. Когда аппарат двигался носом к склону, лучше был виден рельеф дна, грунт и все его обитатели.

Первое, что меня поразило – черно-белый цвет грунта. Нигде в других районах океана я такого грунта не видел. Причина выяснилась сразу: черный фон давали вулканические породы, базальты. а белые вкрапленники – это обломки домиков балянусов, или, как их еще называют, усоногих раков. Раньше я думал, что усоногие раки – достаточно редкие животные, но, погрузившись на склон Курильского желоба на глубину 700 метров, понял, что ошибался. Балянусов было громадное количество, как живых, так и мертвых; последних даже больше. Стрельчатые, как окна готических соборов, белые пластинки от их разрушенных домиков белели, словно кости погибших воинов.

И вот среди этого поля мертвых показался живой «воин». Одетый в крепкий панцирь, он быстро бежал, как будто на подмогу своим сражающимся товарищам. Это был равношипый краб! Тот самый, которого мы здесь и искали. Близко он нас не подпустил, промчавшись на расстоянии 5 метров от аппарата. Видимость на глубине 650 метров была лучше, чем на шельфе, и можно было надеяться, что снимок получится.

Вскоре на нашем пути оказался очень крупный самец равношипого краба. Несмотря на свою величину, он бежал так быстро, что снимать пришлось в угон, не наводя на резкость. Получится – так получится. Кроме крабов, нам встречались длиннохвостые большеголовые рыбы с крупными печальными глазами – макрурусы. Они держались над самым грунтом и активно работали хвостами, чтобы их не унесло течение. Аппарат они подпускали очень близко, почти вплотную. Им было просто не до нас.

– Встречаются пепельный и большеглазый макрурусы, они могут иметь промысловое значение, – сделал запись в своем блокноте Орлов.

На краю островного шельфа в носовую полусферу аппарата ударило очень сильное течение, и нам стоило больших усилий преодолеть его. Но подводным обитателям это течение было, похоже, во благо, особенно усоногим ракам. Белоснежная зубчатая стена их домиков протягивалась вдоль края крутого склона, насколько хватало глаз. Течение несло балянусам планктон.

Аккумуляторной батарее «Севера-2» пришлось выдать весь ток, на какой она была способна, чтобы преодолеть течение. На краю шельфа обессиленный аппарат просто упал на дно. На питание забортной фотовспышки энергии уже не было. Полежав немного на дне, аппарат стал медленно всплывать. На поверхности нам еще пришлось побороться с течением. Это было постоянное Курильское течение, не слишком сильное, и энергии батареи все-таки хватило, чтобы подойти к борту «Одиссея».

Напоследок, перед тем, как уйти с Курильских островов, мы бросили трал в проливе Дианы. Всего пятнадцать минут траления, и четыре тонны отборного терпуга оказалось на палубе «Одиссея».

Так завершилась наша полуторамесячная подводная «одиссея» на Курилах.

Основные научно-практические результаты наших работ на Курилах были следующие. Первое: командорский кальмар упорно держится в придонном слое воды, причем кальмары выбирают участки дна с наиболее сложным рельефом. Ловить кальмаров в таких условиях донным тралом нерационально. Лучше использовать специальные ловушки с химическим источником света. Второе: равношипый краб на Курилах есть, но крабов немного, и живут они глубоко. Ловить равношипого краба по-легкому, как камчатского краба в Охотском море, не получится. Рассчитывать на большие уловы не приходится. Третье: в верхней части Курильского глубоководного желоба обитает довольно много макрурусов, и они в перспективе могут стать объектами промысла.

Самое главное, что мы поняли: на Курилах еще много неизведанных уголков, изучение и промышленное освоение ресурсов которых может пополнить прилавки наших магазинов новыми морскими деликатесами. Чего стоит один лишь пролив Дианы, где мы обнаружили очень плотное скопление терпуга.

Ценность этой находки я в полной мере осознал много лет спустя, когда, проезжая по федеральной трассе М9 (Москва-Рига), увидел копченых терпугов, которые продавались возле дороги в районе между рекой Западной Двиной и поворотом на Нелидово. Видимо, местные жители закупают мороженую рыбу и коптят её в лесных коптильнях, благо ольхи в Западно-Двинской низменности предостаточно. От копченой рыбы шел такой притягательный запах, что удержаться было невозможно.

– Почём рыбка? – спросил я у одной из женщин, торгующих терпугом.

– От размера зависит, – был ответ, – крупная двести рублей, средняя сто пятьдесят, маленькая сто.

Я купил среднего терпуга, закопченого до золотистой корочки. На вид рыба был очень симпатична, а запах возбуждал такой аппетит, что терпуга я съел, не довезя до Москвы.

Я прикинул, сколько стоит тот наш курильский улов терпуга в виде конечной продукции, лежащей на столиках придорожного нелидовского рынка. Получилось больше полумиллиона рублей всего за 15 минут работы одного промыслового судна. Вот что такое Курилы!

Глава 19

На помощь рыбакам

В наших экспедициях не раз бывали случаи, когда гидронавтам приходилось оказывать практическую помощь рыбакам в настройке орудий лова. Нередко в программу рейса включали специальное задание об испытаниях новых моделей тралов, ловушек, ярусов, садков, драг. В этой главе я расскажу о некоторых эпизодах, связанных с подобными работами, подчас довольно курьезных.

Впервые проблема эффективности орудий лова возникла перед гидронавтами в первом рейсе НПС «Ихтиандр». По заданию руководства АзЧерНИРО нам предстояло проверить, насколько эффективно работает обычный донный трал в условиях сравнительно ровного рельефа дна на шельфе Северо-Западной Африки. Перед каждым погружением подводного аппарата «Тинро-2» начальник рейса Марлен Павлович Аронов и его заместитель Борис Владимирович Выскребенцев инструктировали наблюдателей, на что следует обращать внимание. «Подводный аппарат – это как модель трала, – говорил Выскребенцев. – Рыбе все равно от кого убегать: от трала, гремящего цепями и бобинцами, или от подводного аппарата». Наши погружения показали, что разница между тралом и подводным аппаратом все-таки есть: трал производит больше шума и поднимает много мути со дна, в то время как подводный аппарат ослепляет рыбу светом. Однако в первом приближении можно было, по-видимому, принять подводный аппарат за модель трала.

… И вот я на дне Атлантического океана, в районе мыса Кап-Блан, что на западном побережье Африки. Это мое первое погружение в океане. Мы находимся на глубине 100 метров. Дно ровное, песчано-илистое. Течение слабое, видимость около 4 метров. Включаем прожектор и видим: на дне сидят какие-то колючие рыбы. «Скорпены, иначе – морские ерши, – догадался я». Они сидят спокойно, не обращают на подводный аппарат никакого внимания, несмотря на то, что мощный прожектор светит им прямо в глаза. Даем ход. Скорпены остаются неподвижными. «Господи, – да я же тебя задавлю!» – мелькает у меня мысль, когда аппарат приблизился к рыбе почти вплотную. И вдруг – резкий бросок. Скорпена срывается с места и, подняв облачко мути, ныряет под аккумуляторную батарею, закрепленную снизу подводного аппарата. «Вот те раз, – соображаю я. – Так она и под трал нырнет!»

Двигаемся дальше, переваливаем через округлую бровку материкового склона. Течение усиливается. Ила на дне нет, только крупный песок с мелкими ракушками. На дне почти впритирку к грунту плавают маленькие долгохвостые рыбки, макрурусы. Они с трудом удерживаются против течения. Им не до подводного аппарата, лишь бы не снесло течением. Мы проплываем у них прямо над головами: никакой реакции. Я вспоминаю, что в тралах, поднятых на палубу, я таких рыбок не видел. Да и откуда им быть? Трал, должно быть, просто прокатывался над ними.

На глубине 200 метров я замечаю стаю серебристых рыб. Они держатся на границе света и тени, не подпускают ближе 4 метров. «По-видимому, из семейства тресковых, – прикидываю я, – похожа на мерлузу». Точнее под водой определить рыб не удается. Но главное в данном случае не точность определения. Важны особенности поведения этих серебристых придонных рыб: они уходят, как только мы приближаемся к ним на дистанцию меньше 4 метров.

Когда я рассказал об увиденном Аронову и Выскребенцеву, они в один голос воскликнули: «Нужно уменьшать диаметр бобинцев, иначе много рыбы уходит под нижнюю подбору». Мы проанализировали наблюдения и других гидронавтов. Все видели одну и ту же картину: на дне находится много плоскотелых рыб (морских языков), а также скорпен, но в трал их попадает мало. Так появилась первая практическая рекомендация: для увеличения уловов донных рыб на африканском шельфе следует настраивать трал таким образом, чтобы его нижняя подбора шла как можно ближе к грунту. Проще говоря, нужно сменить большие бобинцы на маленькие. Казалось бы, ничего хитрого в этой рекомендации нет, однако нужны были именно точные визуальные наблюдения, чтобы быть уверенным в успехе.

Другой памятный случай произошел, когда «Ихтиандр» работал на подводном хребте Наска в юго-восточной части Тихого океана. Закрепили мы тогда ловушку на подводном аппарате «Север-2» и отправились на вершину подводной горы. Через некоторое время заметили, что к ловушке устремились лангусты да такой лавиной, что в «дверях» образовалась давка. Скопились лангусты и у того края ловушки, где входного отверстия не было, но течение приносило туда запах приманки. Из одного-единственного погружения стало ясно, что отверстий в ловушке лучше сделать два – больше лангустов успеет забраться в нее. И второе немаловажное наблюдение: довольно скоро насытившись, лангусты стали выскакивать из ловушки, причем довольно оригинальным способом: над головами заползающих в нее. Сразу два практических вывода были сделаны: входные отверстия в ловушку должны быть ниже, но шире; ловушку нет необходимости держать на дне целые сутки, как это было принято, – достаточно трех или четырех часов. Первыми применил эти рекомендации рыбаки на самом «Ихтиандре». Ловушки быстро переделали, и лангусты посыпались на палубу как из рога изобилия.

Много внимания уделяли гидронавты наблюдениям за крабовыми ловушками в дальневосточных морях. Одна из проблем, с которой сталкивались краболовы, – неравномерность уловов в ловушках, составляющих один порядок. Оставалось загадкой, почему в одной ловушке сидит десять крабов, а в соседней – ни одного? Загадку разгадали севастопольские гидронавты, когда погрузились на дно Охотского моря в подводном аппарате «Тинро-2». Пройдя вдоль порядка ловушек, они увидели, что некоторые ловушки перевернуты и лежат входным отверстием книзу. Крабы при всем желании залезть в такую ловушку не могли. Вот и разгадка! Поразмыслив, предложили краболовам увеличить скорость при постановке ловушек, чтобы те не валились в кучу, а вытягивались по струнке вдоль хребтины. Так и сделали. Потом провели повторные подводные наблюдения: почти все ловушки лежат правильно, отверстиями кверху. Уловы крабов сразу возросли.

Довелось прикоснуться гидронавтам и к экологическим проблемам, связанным с крабовым промыслом. Дело в том, что при подъеме ловушек некоторые из них обрываются и падают в море. Такая ловушка становится тюрьмой для крабов: попав в нее, крабы уже не могут выбраться и погибают. На запах разложившегося краба подходят другие ракообразные, забираются в ловушку и снова погибают. Так и работает этот конвейер смерти, пока сеть, из которой сделана объячейка ловушки, не сгниет. Но если сеть капроновая, она не сгниет очень долго, и ловушка становится бесконечно работающим «подводным Бухенвальдом». Это ловушка-убийца. Мне доводилось видеть такие ловушки в Японском море. Жуткое зрелище! Громадные камчатские крабы, забравшиеся в упавшую на дно ловушку, безуспешно искали выход и были обречены на бесполезную гибель. Из этих наблюдений вытекают по крайней мере два практических вывода. Первый: объячейку ловушек следует делать только из таких сетематериалов, которые быстро разлагаются в воде. Ни в коем случае не применять капроновых сетей! Второй: следует периодически очищать морское дно в районах промысла крабов от упавших на дно ловушек.

В одном из дальневосточных рейсов научно-поискового судна «Гидробиолог» гидронавтам довелось принять участие в испытаниях донных ярусов и садков для выращивания рыбы. Испытаниями руководил Геннадий Адуев, научный сотрудник ТИНРО. Он хотел посмотреть, как ведет себя донный ярус под водой. Для этого в программе рейса выделили неделю времени, в помощь отрядили всю научную группу. Выйдя на палубу, мы принялись наживлять крючки донного яруса недавно пойманным минтаем. Ярус был огромным, крючков на 200. С непривычки мы потратили целый час на эту работу. Потом с судна, следовавшего малым ходом, ярус опустили за борт. Через некоторое время Геннадий погрузился под воду в подводном аппарате «Тинро-2» и увидел удивительную картину: приманку активно пожирали самые разные обитатели моря, но только не те, на поимку которых был рассчитан ярус. Ставили его на треску, а попадались скаты. На многих крючках приманка была уже объедена. Рядом сидели довольные угощением креветки, крабы-стригуны, брюхоногие моллюски и морские ежи. Когда Адуев вылез из люка подводного аппарата, он разразился громкой бранью в адрес «халявщиков». Поостыв немного, Геннадий стал размышлять, как выправить дело. Он придумал вот что: снабдить хребтину яруса маленькими поплавочками, чтобы крючки с приманкой приподнялись над грунтом. После нескольких экспериментов ему удалось подобрать размеры и количество поплавков и вывесить ярус таким образом, что крючки поднялись примерно на полметра над грунтом. Результат не замедлил сказаться: ярус принес долгожданную треску.

Второй эксперимент Адуева закончился неудачей. По его указаниям механики построили из металлических уголков и сети большой садок. Команда сразу окрестила это сооружение «домиком для рыбок». Адуев хотел понаблюдать, как будут вести себя рыбы, помещенные в этот садок и предоставленные сами себе («кормить их должно само море!»). С превеликими трудностями опустили садок за борт и установили на глубине 17 метров. Наловили рыбы и, отобрав самых жизнестойких особей, посадили их в садок. Место установки садка обозначили буем. Всего посадили штук пятьдесят рыб разных видов. Спустя неделю Адуев спустился к садку в подводном аппарате. Через динамик звукоподводной связи мы услышали его голос: «Вижу садок… Рыбы в нем нет…». Затем под воду спустились водолазы и выяснили, что в одном месте между боковой стенкой садка и дном была щель с ладошку высотой. То ли дно было неровным, то ли рыбы сделали «подкоп» – осталось неизвестным. Так или иначе, все пленники сбежали из «тюрьмы». По этому поводу на судне было больше смеха, чем грусти. Расстроен был только наш главный экспериментатор Адуев.

В тот же год (1982) мне довелось принять участие в любопытном эксперименте, проведенном на судне «Гидронавт» в Черном море. Вернувшись с Дальнего Востока, я был назначен начальником комплексной экспедиции. Один из пунктов программы предписывал провести испытание геологической драги. Ее сконструировал инженер института «ВНИИОкеангеология» Александр Гадалин. Драга была доставлена из Ленинграда в разобранном виде в Севастополь, погружена на судно. На траловой палубе «Гидронавта» ее собрали. Выглядела драга забавно: шалаш или треугольная пирамида, положенная набок. По замыслу инженера, как бы такая драга ни крутилась, всегда одна из ее граней будет ползти по дну и собирать конкреции. Объячейка драги тоже была выполнена оригинально, из колечек – тех, что используются в связках ключей.

Приступили к испытаниям. Для того, чтобы набрать настоящих конкреций, «Гидронавт» зашел в Каркинитской залив, где, как известно, были распространены мелкие железо-марганцевые конкреции. При первой же попытке драгирования сооружение инженера Гадалина оторвалось, оставшись лежать на дне Черного моря, а на палубу выполз лишь обрывок троса.

Мы решили спустить подводный аппарат «Тинро-2» и поискать драгу, а если удастся – поднять ее. Я сам пошел в погружение, поскольку имел в то время наибольший опыт подводных наблюдений по сравнению с другими членами научной группы. Нам удалось довольно быстро отыскать след драги на дне моря. Грунт в Каркинитском заливе илистый, и драга пропахала глубокую борозду. Идя по следу, мы вскоре обнаружили и саму драгу. Она глубоко врезалась в ил, как тяжелый плуг в пашню. Драга была наполнена илом, вес которого, наверное, достигал пяти или шести тонн, судя по объему грунта. Глубина в этом месте была 50 метров. Подводный аппарат остановился, завис над драгой, выпустил буек. К этому буйку подошел «Гидронавт», с которого подали стальной трос с гаком. Его удалось поймать манипулятором подводного аппарата и зацепить за раму драги. Затем подводный аппарат отошел в сторону, и драгу стали осторожно вытягивать траловой лебедкой, направляя усилие в сторону ее следа, вытряхивая из нее набравшийся грунт. Операция по подъему драги закончилась успешно, через полчаса она была поднята на палубу судна. Вид драги представлял собой жалкое зрелище: рама погнута, металл местами надорван, объячейка свисала клочьями. От драги по палубе разлились потоки грязи, что вызвало громкое неудовольствие старшего помощника.

Эксперимент с драгой явно провалился. Инженер Гадалин был очень расстроен. Но на этом наши неприятности не закончились. Увлекшись подъемом драги, мы не заметили, как, описав широкую циркуляцию, к борту «Гидронавта» подошло какое-то суденышко. С него спустили шлюпку, и через минуту у нас на борту был краснолицый инспектор рыбоохраны. Он с удивлением осмотрел странное «орудие лова», а потом составил протокол. Оказалось, что, увлекшись спасением драги, «Гидронавт» пересек границу осетрового заказника, где нахождение любого судна, имеющего на палубе орудия лова, запрещено. Как ни пытался капитан нашего судна Борис Михайлович Басс объяснить инспектору, что мы испытываем геологическую драгу, а не рыболовную, тот был неумолим. Факт спуска за борт «металлической драги оригинальной конструкции» отрицать было невозможно, и нам (капитану и мне) пришлось подписать протокол. Когда «Гидронавт» вернулся в Севастополь, капитана ожидал солидный штраф, выписанный инспектором. Я отделался легким испугом, поскольку за определение координат судна начальник рейса ответственности не несет.

Попутно с изучением распределения донных беспозвоночных и рыб мы отмечали следы деятельности человека в море. Особенно сильное впечатление произвели на меня глубокие длинные борозды, оставленные донными тралами на внешнем склоне черноморского шельфа в районе Ялты. Было это в 1983 году. Кого ловили в этом месте рыбаки донным тралом, понять было невозможно. Если пытались ловить шпрота, то эта рыба держится высоко над грунтом в толще воды, и ловить её следовало разноглубинным тралом, а не донным. Камбалы-калкана в этом месте очень мало, остается мерланг. Мерланг по нашим наблюдениям держится в придонном слое на высоте 2–3 метра над грунтом, и его также можно ловить разноглубинным тралом. Оставалось надеяться, что рекомендации гидронавтов будут учтены, и бессмысленное уничтожение донных биоценозов донными тралами в Черном море прекратится.

Еще один район, где донные беспозвоночные и водоросли издавна добывались драгами, расположен в северо-западной части Черного моря. В итоге длительного промысла запасы водорослей и мидий оказались подорванными. Экспедиция на «Гидронавте», работавшая в этом районе в 1983 году, установила, что биомасса мидий уменьшилась по сравнению с прежними годами, а площадь поля водорослей сильно сократилась. Наши ведущие гидробиологи Петя Захаров и Наталья Литвиненко весьма тщательно выполнили бентосную съемку дночерпателем «Океан-50», а гидронавты полностью подтвердили их выводы наблюдениями из подводного аппарата «Тинро-2».

Вывод напрашивается сам собой: следует постепенно сокращать траловый промысел рыбы, беспозвоночных и водорослей в Черном море, а вместо него наращивать культивирование водных биоресурсов, прежде всего мидий. Как показала практика, выращивать мидии не так уж сложно, и в этой работе без водолазов и гидронавтов не обойтись.

Мне довелось участвовать в сооружении подводной установки для выращивания мидий в районе мыса Большой Утриш. Моя задача состояла в том, чтобы, плавая под водой, найти ровную площадку, на которой можно было бы с помощью оттяжек закрепить огромную треногу. На этой треноге должны быть подвешены садки с молодью мидий. Я такую площадку нашел, треногу мы установили, и вся наша установка послужила опытной моделью мидийной плантации.

Когда я вижу в магазинах баночки с мидиями, мне приятно думать, что в этом вкусном деликатесе есть и частица моего труда.

Глава 20

Кобальт вместо рыбы

В науке бывали случаи, когда важные открытия делались случайно, а то и в результате какой-то ошибки. Некоторые таких из «случайных» открытий принесли немалую пользу человечеству. Вспомним хотя бы закон всемирного тяготения, открытый Ньютоном, которого будто бы осенила эта идея, когда на него упало яблоко, или открытие рентгеновских лучей Рентгеном, обратившим внимание на засвеченную фотопластинку.

В моей морской практике тоже был похожий случай, не всемирного, конечно, масштаба, но всё-таки достойный того, чтобы о нём рассказать.

Наша история началась в 1983 году, когда в лаборатории подводных исследований ВНИРО планировалась очередная рыбопоисковая экспедиция в Тихий океан. Взгляд главного специалиста ВНИРО по поведению рыб Бориса Выскребенцева, скользивший по карте западной части Тихого океана, остановился на маленьком светло-голубом кружочке, возле которого стояла цифра «22». «Всего двадцать два метра?! – воскликнул Борис. – На такой глубине должны быть кораллы и много рыб! Надо бы проверить эту горушку».

Направить отдельную экспедицию не решились, слишком дорого. Удалось уговорить начальство включить поисковые работы на подводной горе «22» в рейсовое задание «Одиссея», направлявшегося на Курильские острова. Так и появилась в программе рейса запись: «Провести обследование подводной горы «22» и близлежащих гор в западной части Тихого океана с целью поиска на них скоплений рыб».

И вот в марте 1985 года, после завершения работ в районе Курильских островов, «Одиссей» с подводным аппаратом «Север-2» на борту направился к длинной цепи подводных гор. В Атласе Тихого океана, изданном Главным управлением навигации и океанографии Министерства обороны (ГУНИО МО), эта цепь называлась «горы Маркус-Неккер». Судя по карте, это был гигантский подводный хребет, точнее, пологий вал, который протягивался от Идзу-Бонинского желоба до Гавайских островов. Протяженность горной цепи составляет 5000 километров, как от Москвы до Красноярска. Над пологим сводом вала возвышаются высокие горы. Некоторые из гор даже достигают поверхности океана, превращаясь в острова. Самые крупные их них: Маркус, Уэйк и Неккер. Крайние острова дали название всей горной цепи: Маркус-Неккер. Примерно в середине цепи, на сгибе карты, находилась «наша» подводная гора, не имевшая названия и обозначенная только отметкой глубины «22». К ней и устремился «Одиссей».

Получив с танкера топливо, продовольствие и пресную воду, мы пошли на юг почти точно по меридиану. Погода быстро менялась: от «курильских» метелей к «японским» дождям, пассатным ветрам и, наконец, к почти полному штилю тропической зоны. С 47-го градуса северной широты (Курилы) «Одиссей» опустился на 20-й градус, перейдя северный тропик. В тропиках погода стояла замечательная: тихая и солнечная. Ярко-синий океан размеренно дышал, широкая грудь его медленно и невысоко вздымалась; это были длинные пологие волны зыби – отголосок далекого шторма из «ревущих сороковых» южного полушария.

Члены экипажа сгорали от нетерпения, ожидая первого погружения подводного аппарата. На всякий случай готовили и акваланги, так как глубина 22 м, как мы рассчитывали, позволит вести и водолазные работы. Задолго до подхода к цепи подводных гор включили эхолот и начали промер глубин. Андрей Яровой и я посменно несли круглосуточную вахту. Каждые пятнадцать минут один из нас отмечал на ленте эхолота глубину и наносил её на карту. Перед рейсом на «Одиссее» установили спутниковую систему навигации норвежской фирмы «Симрад», которая через каждый час или два выдавала нам точное место нахождения судна. Поэтому карта глубин у нас получалась довольной точной (по меркам середины 1980-х годов, когда еще не было систем навигации «Глонаcс» и GPS).

Время шло, а перо самописца эхолота всё чиркало искоркой возле нижнего края бумажной ленты: 5150, 5100, 5070 … Глубина была чудовищно большой, около пяти километров! Мы никак не могли обнаружить подводную гору «22» в том месте, где ей положено было быть. «Гора – не иголка, – утешали мы с Андреем друг друга, – найдем». Не верилось, что «Одиссей» мог проскочить мимо огромной, десяти миль в радиусе, подводной горы. «Это всё равно, что мимо Москвы на машине проскочить и не заметить города, – думал я. – Размеры примерно одинаковые». Интуитивно я чувствовал, что мы топчемся где-то возле «окружной дороги», только не знал, с какой стороны находимся и куда нужно повернуть.

К нам в промерную рубку то и дело кто-нибудь заглядывал. Спрашивали: «Ну, как? Нашли гору?» Заглянул старший помощник капитана Скорик, посмотрел на ленту эхолота и сказал: «Не там ищем. Думаю, надо подвернуть к норд-осту». И ушел в ходовую рубку дать команду вахтенному штурману. Я пошел вслед за ним.

– Похоже, карта врёт, – покачал головой вахтенный штурман. – Давно составлена карта, координаты, должно быть, определяли по счислению.

– Верно, – согласился старший помощник, – по методу счисления ошибиться на 10 миль в открытом океане ничего не стоит.

«Одиссей» стал ходить переменными курсами, подкрадываясь к подводной горе, как охотник к дичи. Через три часа поисков линия дна на ленте эхолота поднялась выше пяти километров. Мы нащупали подножие горы. Еще час поисков, и перо самописца стало рисовать крутую, почти отвесную, стену. Это был склон подводной горы. По рубке пронесся вздох облегчения: «Наконец-то нашли!» Еще через полчаса крутой склон на ленте эхолота сменился ровной как стол площадкой. Вот она, вершина! Никто не думал, что найти её будет так трудно. Знали бы мы, какие сюрпризы нам преподнесет «двадцать вторая» гора…

«Одиссей» приступил к детальному промеру глубин на вершине горы. Судно, как обычно, ходило галсами: сначала с севера на юг и обратно, затем с запада на восток и обратно, чтобы линии промеров образовали более или менее равномерную сетку. На ленте эхолота вырисовывались профили ровной, как стол, вершины подводной горы. Но глубины! На всех профилях они были больше 1000 метров. Где же заветная отметка «22»? Сколько мы ни искали, найти глубину меньше, чем 1022 метра не могли. Мистика! Кто-то явно ошибся: или американцы, которые первыми нанесли эту подводную гору на карту, или мы.

Поначалу я думал, что американские гидрографы не нашли точку с наименьшей глубиной, и нанесли на карту глубину, измеренную на склоне горы. Такое бывает в океанографии. Чтобы разглядеть все детали на картах, я вооружился лупой. И вот я вижу на сгибе нашей карты, рядом с отметкой «22» ещё две едва заметные цифры: «1» и «0». И расположены эти цифры слева от магической отметки. Сложив все эти цифры, я получил глубину 1022 метра. Ту самую глубину, которая была обозначена на американской карте и которую показывал наш эхолот «Симрад». «Вот где собака зарыта! – подумал я. – Мы допустили элементарную ошибку величиной в тысячу метров». Меня даже холодный пот прошиб. Несколько минут я приходил в себя. Потом пошел докладывать о своем «открытии» начальнику рейса.

Реакция начальника рейса была не столь бурной, как можно было ожидать. Убедившись в ошибке, Анатолий Андреевич Помозов сказал: «Раз уж мы сюда пришли, будем изучать подводную гору по полной программе. Может быть, найдем что-нибудь». Он имел в виду, конечно, рыбу.

«Одиссей» сделал два гидрологических разреза – крест накрест – из десяти станций. На каждой станции до глубины 1000 метров измерили температуру, соленость, содержание кислорода, биогенных элементов. После обработки измерений выяснилось, что над горой «1022» крутится антициклонический вихрь. Значит, биологического богатства на ней вряд ли стоило ожидать. В антициклоническом вихре вода по спирали уходит вниз, а это означает, что в поверхностные слои, пронизанные солнечными лучами и где зарождается жизнь, не поступают питательные соли. Мало солей – мало планктона – мало донной фауны. Всё это отлично понимал начальник рейса, отправляя в первое погружение меня: «Пусть пойдёт Федоров, посмотрит рельеф и грунты на вершине горы. Рыба там вряд ли будет».

Погода стояла как по заказу. По океану прокатывалась легкая пологая зыбь, теплый ветерок теребил его лик мелкой рябью. Термометры показывали одинаковую температуру воды и воздуха, 24 градуса тепла. После тяжелых зимних погружений у Курильских островов работа в тропиках воспринималась, как прогулка на катере возле Ялты.

Я стоял на палубе «Севера-2» в шортах и кедах, не боясь замочить ноги, – вода теплая. Я вытащил трос спускоподъемного устройства из захвата, то же самое сделал командир подводного аппарата Геннадий Бельников со вторым тросом. «Север-2» задним ходом быстро отошел от борта судна. Один за другим мы протиснулись через люк внутрь прочного корпуса. Командир, спустившийся после меня, натуго завинтил крышку люка. Спуск на вершину горы «1022» начался.

Я пробрался в носовую часть аппарата и прильнул к иллюминатору. За стеклом голубела вода. Живности в воде было мало. Вадим Сумерин, специалист по планктону, всё же пытался что-то разглядеть. Я слышал, как он наговаривал в микрофон: «Копеподы … сальпы … гребневики». Это сравнительно крупные организмы, и я тоже их видел в свой иллюминатор. Но наблюдения в толще воды – не моя вахта, и я уступил место возле иллюминатора ихтиологу Саше Орлову. Ему не слишком повезло: рыб в толще воды было мало. Я видел, как он изредка делал отметки в своем блокноте: «Анчоусы, единично».

Прошло почти полтора часа, пока «Север-2» добрался до дна.

– Внимание, до грунта двадцать метров, – предупредил Бельников, – перехожу к выносному пульту в носовой отсек.

Мы произвели перегруппировку: Вадим ушел в кормовой отсек на отдых, я занял его место у левого иллюминатора, Бельников уселся на широкий ремень, чтобы смотреть в центральный иллюминатор прямо по курсу аппарата. Орлов и я, глядя каждый в свой иллюминатор, напряженно всматривались в темноту, прорезанную лучом прожектора, где вот-вот должно было появиться световое пятно луча, достигшего дна. Настал долгожданный момент: мы увидели дно, но отнюдь не такое ровное, каким его рисовал «Симрад».

Чем ниже мы опускались, тем чётче вырисовывались контуры огромных камней, лежавших на вершине горы. До дна оставалось десять… семь… пять… три метра. Ближе подходить было опасно, и командир дал реверс вертикальным винтам, чтобы погасить инерцию «Севера-2», а потом вывесил его «в ноль». Аппарат завис в двух метрах над грунтом.

Передо мной лежали груды каких-то плоских темно-серых глыб. Кое-где между глыбами белел песок. Он был белый-белый, как сахар. Я заметил на поверхности песка знаки ряби – следы несильного течения. Это не удивило меня. На подводных горах я видел следы гораздо более сильных течений. Скорее наоборот: я удивился тому, что течение на горе «1022» было очень слабым, и аппарат легко справлялся с ним.

– Куда пойдем? – спросил меня командир.

– Давай на север, быстрее выйдем на склон, – предложил я. – Только не отрывайся далеко от грунта.

– Постараюсь.

Командир развернул подводный аппарат и повел его точно на север, поглядывая на репитер гирокомпаса, прикрепленный рядом с центральным иллюминатором. Я прильнул к иллюминатору. В двух метрах от меня находился таинственный мир, который первый раз увидел человек. До сих пор к вершине подводной горы «1022» проникал лишь ультразвук, посылаемый эхолотами. Что он мог дать ученому? – Лишь жалкую копию реального ландшафта. Теперь, добравшись до вершины горы в подводном аппарате, мы увидели, каков этот ландшафт на самом деле.

То, что мы видели перед собой, разительно отличалось от других горных ландшафтов подводного мира. Здесь всё выглядело сумрачно и сурово. Черно-серые цвета глыб и скал оживляли лишь белые губки. Они были огромные, с бочку. По форме губки тоже напоминали бочку, с отверстием посередине. Встречались и плоские губки, но реже. Кое-где к скалам прикреплялись изящные веточки горгонарий. Они были похожи на засохшие деревца в пустыне. Однажды я заметил широкое морское перо, прикрепившееся ко дну толстой подошвой. Изредка попадались морские звезды бризингииды. В отличие от морских звезд, живущих на мелководье, бризингииды лежали на спине, подняв лучи кверху. Видимо, отчаявшись найти что-нибудь съедобное на дне, звезды рассчитывали поймать какую-нибудь живность в придонном слое воды. Губки, горгонарии, морские звезды, да еще морские лилии коматулиды и актинии – вот и всё разнообразие донного населения. Каждый организм находился в десяти, а то и в двадцати метрах один от другого. Редко, когда рядышком располагались два или три животных. Животные на вершине горы явно испытывали недостаток пищи и потому расселились свободно, чтобы не мешать соседям в борьбе за существование.

Как ни интересно было наблюдать за донными животными, всё же основное моё внимание было сосредоточено на скалах и валунах. Они были изъедены какими-то странными кавернами, как будто резец краснодеревщика выбрал на поверхности неглубокие желобки и канавки. Были ли это следы растворения? Я не был уверен в этом. Были ли эти породы известняками? Я не мог ответить и на этот вопрос.

Самым интересным был цвет скал и валунов – темно-серый, почти черный. Оттого и весь ландшафт выглядел очень мрачно. «Что бы это могло быть? – размышлял я. – Уж не корка ли марганца?» Я знал, что на ложе океана есть скопления железо-марганцевых конкреций, но залегают они на глубинах около 5 километров. А тут всего тысяча. Чтобы проверить свою гипотезу я решил рискнуть:

– Гена, давай стукнемся тихонько, а?

– Зачем? – не понял командир.

– Попробуем скалу на прочность. Может быть, отколется кусочек?

Хотя «Севере-2» имел манипулятор, он не мог мне помочь – слишком слабый. Скала монолитная, манипулятор ничего не возьмет. Мы это предвидели и заранее приварили к подводному аппарату крепкий обруч, а снизу к нему привязали сетку. Получилось нечто вроде сачка.

Командир выбрал тонкий козырек скалы и поддел его обручем. К нашему удивлению, кусок скалы легко откололся и упал в сетку. Ценный образец породы был взят! Та легкость, с какой откололся кусок породы, навела меня на мысль о самой породе:

– Базальт так легко не колется.

– Что же это?

– Больше похоже на туф.

– Почему не известняк?

– Потому что на изломе известняк белый, а тут серый.

Пора было всплывать. Мне не терпелось поскорее взять добытый образец в руки, но я предупредил командира:

– Всплывай потихоньку, чтобы образец не выпал из сетки.

– Не выпадет, – заверил командир, – сетка глубокая.

Как только «Север-2» подняли на борт «Одиссея», я выскочил из люка и бросился к сетке. Меня уже поджидал начальник рейса. В руках он держал большой кусок черной породы.

– На, изучай, – сказал он, протянув мне камень.

Я схватил камень и помчался в лабораторию. Капнув на срез соляной кислотой, я увидел: не шипит. Значит, не известняк, скорее всего туф, как я и предполагал. Ну, а главное – серый туф был покрыт толстой, в полсантиметра, черной бугристой коркой.

Полистав книгу Меро «Минеральные богатства океана», я узнал, что в корках и конкрециях, поднятых с некоторых подводных гор Тихого океана, очень велико содержание ценнейшего металла – кобальта (до 2 % и более). На фотографиях, приведенных в книге Меро, эти кобальтоносные «картофелины» выглядели точно так же, как и наши образцы. Тут я догадался, что мы нашли, по-видимому, не обыкновенные железо-марганцевые конкреции (их много по всему океану), а особенные – кобальтоносные.

Выслушав мой рассказ, Анатолий Андреевич, как говорят, сразу врубился. Он дал команду обследовать еще несколько подводных гор, расположенных к западу от горы «1022». Неделя прошла в интенсивной работе: погружения, промеры, драгировки. На каждой из обследованных подводных гор мы обнаружили драгоценные черные «картофелины». Площадь, на которой были распространены кобальтоносные конкреции, превышала площадь Московской области Речь могла идти о новой океанической рудной провинции!

В Министерство геологии СССР была отправлена шифрограмма. Быстро пришел ответ: «Ждем образцы и подводные фотографии с указанием координат».

По возвращении в Москву я сделал доклад о найденных нами кобальтоносных конкрециях на Ученом совете ВНИРО. Я думал так: «Хоть не рыба, а всё-таки открытие. На страну работаем! Может, премию дадут?».

Однако представитель Министерства геологии СССР, который был приглашен на заседание Ученого совета, остудил мою голову:

– Кто Вам поручал делать геологические открытия? – неожиданно заявил он. – Вы – рыбники и должны были искать рыбу, а месторождения кобальта должны открывать геологи!»

На меня словно вылили ведро холодной воды. «Еще и виноватым остался, что для своей страны месторождение кобальта нашел», – подумал я.

Всё-таки нашлись люди, которые отнеслись к этому открытию иначе; первый среди них – заведующий лабораторией промысловой океанологии ВНИРО профессор Давид Ефимович Гершанович. Он позвонил своему старому знакомому, директору ленинградского института ВНИИокеангеология профессору Грамбергу и договорился с ним, что я приеду в Ленинград и сделаю доклад в этом институте. И образцы конкреций привезу и подводные фотографии тоже.

В Ленинграде к открытию кобальтоносных конкреций отнеслись очень внимательно, выслушали мой доклад, поблагодарили за образцы и фотографии. Выяснилось, что на металлогенической карте Тихого океана в районе гор Маркус-Неккер зияет «белое пятно». Наши подводные наблюдения, образцы и фотографии конкреций помогли геологам это пятно закрыть.

Ленинградские геологи определили содержание кобальта в добытых нами конкрециях и корках: максимум 2,2 %, среднее значение 1,5 %. Для кобальта это очень высокое содержание.

Вот так, по ошибке, было сделано интересное геологическое открытие.

Спустя много лет, когда я уже работал в Министерстве природных ресурсов Российской Федерации, я встретился на одном из совещаний с тем геологом, который устроил мне «холодный душ» на Ученом совете ВНИРО, и долго смотрел ему в глаза, гадая: «Признает он меня или не признает?». Не признал, а, может быть, сделал вид, что не признал. Сам я напоминать ему об этой истории не стал.

Отрицательный в смысле рыбы результат нашего похода на горы Маркус-Неккер имел, тем не менее, определенное научное значение. Мы смогли сделать общий вывод: в океане совсем «пустых» подводных гор не бывает. Если отсутствует рыба (мала биологическая продуктивность), появляются конкреции (высока геохимическая продуктивность); промежуточное положение занимают подводные горы, на которых могут быть и скопления рыб, и конкреции, но только фосфоритовые.

Второй отрицательный «рыбный» результат, полученный нами на подводной горе «1022», имел для рыбаков и положительную сторону. Благодаря нашему «неоткрытию» рыбных скоплений на горах Маркус-Неккер из планов рыбопоисковых экспедиций были исключены все глубокие подводные горы, расположенные в субтропических районах океана, в первую очередь гайоты западной части Тихого океана с глубинами более 1000 м. Тем самым были сэкономлены значительные средства, необходимые для организации рыбопоисковых экспедиций в более перспективные районы.

Как тут не вспомнить фразу, которую часто повторял мой научный руководитель профессор Гершанович: «Отрицательный результат – тоже результат».

Глава 21

В проливе Дианы

Ещё до начала испытаний подводных обитаемых аппаратов в океане мы всерьез задумывались о том, не будут ли опасны для нас морские течения. Хватит ли мощности двигателей подводного аппарата, чтобы преодолеть сильное течение? Погружения в открытом океане показали, что это удается не всегда. Происшествия на Большой Багамской банке и подводной горе Плейто заставили нас быть более осмотрительными при выборе места погружения. Тем не менее, избежать неприятностей, которые нам преподносили морские течения, не всегда удавалось. Но то, что произошло в проливе Дианы, разделяющем острова Симушир и Кетой, было из ряда вон выходящим случаем.

Мы работали на научно-поисковом судне «Одиссей» в районе Курильских островов. На судне находился подводный аппарат «Север-2», на котором мы не раз погружались в глубины моря.

На этот раз мы решили посмотреть, какие животные обитают под водой у Курильской островной гряды. Какие там рыбы живут? Какие виды крабов? Каковы особенности донных ландшафтов? До этого мы погружались возле острова Симушир, который находится в середине Курильской гряды, а теперь решили пойти дальше на север, к острову Кетой. Остров Кетой весь черный, мрачный, в отличие от беленького Симушира. Видимо, вулканическая деятельность на Кетое более активна, чем на Симушире, и выпавший снег быстро тает на прогреваемых магмой склонах. Мрачнее места, чем остров Кетой, я в своей жизни не видел. Даже мурашки по коже бегали при взгляде на этот остров, и в голове бродила мысль: «На Кетой только закоренелых преступников ссылать». Одним словом, моё сердце при взгляде на Кетой чуяло неладное. Но работа есть работа, и эмоции пришлось запрятать в дальний уголок души.

Погружаться под воду решили в проливе Дианы, разделяющем Симушир и Кетой. Место для погружения мы выбрали ближе к острову Кетой, где глубины были около семисот метров. По книжкам мы, конечно, знали, что в морских проливах бывают сильные течения, но о том, что в проливе Дианы нас поджидает сулой, не догадались.

Вот если подумать: что такое Охотское море? Это огромный залив на севере Тихого океана, куда впадает много рек, в том числе многоводный Амур, а также большие реки Уда, Охота, Улья, Ола, Пенжина, Морошечная и многие другие. Все эти реки несут воду в Охотское море. Но куда-то же надо этой воде деваться? Речная вода легкая, не очень-то с морской водой смешивается. Морская вода более плотная, лежит глубже, а поверх нее растекается пресная речная вода. Между ними возникает довольно резкая граница, которую называют галоклином (от слов «гало» – соль, «клин» – скачок, то есть, скачок солености). Получается, что в северной части Охотского моря образуется как бы водяной бугор из пресной воды, которая лежит на соленой «подстилке». Но ведь вода под воздействием горизонтальной составляющей силы земного тяготения имеет свойство растекаться. Если где-то в каком-то месте повышается уровень воды, она обязательно этот уровень стремится выровнять. Так и в Охотском море: избыток речной воды устремляется на юг, в сторону Тихого океана. Путь этой воде преграждает Курильская островная гряда, и вся масса пресной воды стремится вырваться в Тихий океан через проливы между Курильскими островами. Поэтому в Курильских проливах возникают очень сильные течения. Но это мы уж потом сообразили, а тогда просто спустили на воду «Север-2» и начали погружение.

Поначалу всё шло как обычно. Мы наблюдали за маленькими кальмарчиками, только что появившимися на свет, и прочей морской живностью. Постепенно «Север-2» дошел до дна, и стрелка глубиномера застыла на цифре «700». На дне непрошеных гостей (то есть нас) встретили равношипые крабы, которые бросились бежать в разные стороны, когда на них упал яркий луч нашего прожектора.

Я увидел, что дно возле острова Кетой заметно отличается от того, что мы видели у Симушира. Главным отличием было обилие обломков домиков балянусов, или усоногих раков. И грунт был контрастный, черно-белый, в то время как у Симушира – серо-коричневый. Мне нетрудно было дать этому объяснение: видимо, Кетой был сложен в основном базальтами – они почти черные, а Симушир – андезитами серо-коричневого цвета, откуда и разница в цвете грунта. Ну, а белый цвет – это обломки домиков балянусов, которых в таком большом количестве мы на Симушире не видели.

Виды рыб на подводном склоне Кетоя были те же самые, что и на Симушире, причем преобладали пепельные макрурусы. Разве что равношипых крабов на Кетое было больше, чем у Симушира, а взрослых командорских кальмаров – гораздо меньше. В общем, чего-то необычного мы на Кетое не увидели – достаточно ожидаемая картина.

Закончив наблюдения возле дна, мы решили потихонечку всплывать. «Север-2» всплывал примерно так, как альпинист поднимается в гору, то есть «лицом» к склону. Так удобней для наблюдателей, которые видят грунт и всех его обитателей. Нам приходилось преодолевать встречное течение. Временами оно усиливалось, временами затихало. «Север-2» справлялся с течением без особого напряжения.

Но потом скорость течения стала быстро возрастать. Тогда капитан подводного аппарата Николай Сапожников сказал: «А чего, мужики, мы возле дна плывем? Тут течение довольно сильное. Может, мы вертикально вверх пойдем? Батарея у нас подсела, вот-вот энергия кончится, что мы тогда делать будем? Нам надо всплывать по самому короткому пути – строго вверх».

К этому времени мы уже всплыли до глубины четыреста метров. Я ответил Сапожникову: «Ну ладно. Мы всё на дне посмотрели, теперь можно и строго вверх всплывать. Давай, Коля, дуй наверх. Наблюдатели согласны».

Тогда капитан повел подводный аппарат вертикально вверх, выключив маршевый двигатель, работая только вертикальными винтами. «Север-2» стал потихоньку отрываться от грунта. Сапожников решил: «Вы можете наблюдать за планктоном, а я пересяду за центральный пульт управления». Он слез с подвесного ремня и ушел в середину подводного аппарата, где находится центральный пульт управления подводным аппаратом.

Наблюдатели стали смотреть в иллюминаторы за планктоном. Там разная живность прыгает, скачет, крутится – эвфаузииды, копеподы, сагитты и прочая мелкота. У нас был такой признак: если вся эта мелочь, что мельтешит перед глазами, опускается, значит, подводный аппарат всплывает. И наоборот: если планктон за стеклом иллюминатора уходит вверх, значит, подводный аппарат идет вниз. Это правило очень удобное, потому что направление движения подводного аппарата, когда сидишь внутри него, не ощущается. Куда плывем – вверх или вниз – замечаешь только по перемещению планктона, учитывая, что направление движения подводного аппарата противоположно направлению движения планктона.

Сначала все шло, как положено: планктон уходил вниз. Значит, наш аппарат всплывал. Наблюдатели тем временем сидели около иллюминаторов, разговаривали, обменивались впечатлениями. Время от времени поглядывали в иллюминаторы: я – в левый, Вадим Сумерин – в правый, Саша Орлов – в центральный. Про себя мы думали, что планктон должен все быстрее уходить вниз, потому что скорость всплытия должна возрастать. Возрастать она должна потому, что давление воды по мере всплытия уменьшается, обжим корпуса подводного аппарата тоже уменьшается, а выталкивающая сила (та, что называется архимедовой) возрастает.

Глянули мы с Вадимом в иллюминаторы и видим: эвфаузииды на одном месте крутятся: ни вверх, ни вниз. Мы переглянулись, и каждый продумал: «Наверное, командир что-то там переключает». Через некоторое время мы опять посмотрели в иллюминаторы: а планктон-то вверх плывет! Это значит, что мы начали погружаться! Посмотрели на глубиномер: двести пятьдесят. Минута прошла, посмотрели опять на глубиномер: двести шестьдесят. Увеличилась глубина! Я крикнул Сапожникову:

– Коля, ты куда плывешь-то?

Он отвечает:

– Как куда? Вверх!

Я ему опять кричу:

– Ты посмотри на глубиномер.

Он посмотрел на глубиномер и тихо так говорит:

– Ничего не пойму: винты работают на всплытие, а глубина увеличивается. Сейчас проверю по эхолоту.

У нас эхолот есть в подводном аппарате, его луч можно направить в любую сторону. Сапожников направил луч эхолота вверх и видит, что линия движения аппарата удаляется от поверхности океана.

– Что за чертовщина такая! – воскликнул капитан. – Глубина действительно растет: двести шестьдесят, двести семьдесят… Бог ты мой! Сейчас добавлю оборотов.

Обороты вертикальных винтов увеличились, но «Север-2» всё равно продолжал опускаться в глубину. Сапожников еще добавил оборотов. Вроде скорость погружения замедлилась. Но все равно глубина потихонечку, по метру в минуту, увеличивалась.

– Коль, что происходит-то? – не на шутку встревожился я. – Может, у нас протечка где? Вода где-то поступает? Это вообще караул тогда.

Сапожников ответил:

– Сейчас попробую откачаться.

У подводного аппарата «Север-2» цистерна с водой расположена снаружи прочного корпуса, и воду из неё можно удалить двумя путями: насосом или сжатым воздухом. Результат в обоих случаях должен быть одинаковым: воды в цистерне станет меньше, аппарат станет легче и будет всплывать.

Включил командир насос, стал откачивать воду из забортной цистерны. Качает, качает, качает, качает – безрезультатно. Не всплываем! Более того, падаем вниз!

Какая-то неведомая сила будто заталкивала нас в глубины океана. Мы стараемся выбраться наверх, а эта сила нас топит. Мы понять не могли, что это за сила. То, что эта сила есть и что она нас запихивает в глубину, было совершенно ясно.

У меня даже холодок начал по спине бегать. Поняли мы, что своих сил у нас на всплытие не хватает. Энергия батарей была на исходе, насос не успевал откачивать воду…

В этой критической ситуации Сапожников решился на последнее разумное средство: дать воздушный пузырь в забортную балластную цистерну, чтобы выдуть из нее воду. Воздух в цистерну подается из баллона, где находится под давлением четыреста атмосфер. То есть сжатый воздух может работать только на глубинах меньше четырехсот метров. А мы уже находились на трехстах метрах. Еще немного, сто метров, и никакой пузырь уже не получится. Давление воды не даст сжатому воздуху выйти из баллона, потому что сила сжатого воздуха уравновесится давлением столба воды.

Я крикнул Сапожникову:

– Скорей, Коля, давай пузырь, пока мы еще не упали на четыреста!

И вот он – бум! – пузырь. Потом еще раз – бум! – пузырь. Часть воды выдулась. После этого падение подводного аппарата в глубину стало замедляться. Он снова дунул сжатым воздухом в цистерну, потом еще раз. Затем капитан включил вертикальные винты на полную мощность. И вот только тогда мы начали потихонечку, потихонечку всплывать.

С большими усилиями мы выбрались на глубину сто пятьдесят метров. И тут Сапожников сжатым воздухом выдул остатки воды из балластной цистерны. Движение вверх ускорилось, потому что «Север-2» сильно облегчился.

Когда мы оказались на поверхности океана, нас ожидало новое испытание. Вышло, что мы всплыли в самом центре стремительного водоворота. Поскольку наш подводный аппарат длинный и узкий, его начало крутить как спичку в ручье. Я наконец-то сообразил, что мы попали в сулой. Сулой – это водяной вихрь, в котором вода очень быстро вращается против часовой стрелки. При таком вращении вода устремляется как в воронку вниз по спирали. Вот это-то спиральное движение воды, направленное вниз, и не выпускало наш подводный аппарат на поверхность. А когда «Север-2» всплыл на поверхность, оно стало крутить его, стремясь снова затолкнуть под воду. Но теперь нас утопить было уже затруднительно, потому что подводный аппарат освободился от всей лишней воды и стал подобен поплавку.

«Одиссей» старался прикрыть «Север-2» своим бортом. Но бортом хорошо прикрывать от ветра, а как прикроешь от течения? «Одиссей» и сам начал вращаться против часовой стрелки, только медленнее, чем «Север-2». Вот так и крутил сулой в проливе Дианы и подводный аппарат, и его судно-носитель.

Лучшего ждать не приходилось, нужно было поднимать «Север-2» на борт «Одиссея». Я вылез из люка и занял место в носовой части узенькой палубы «Севера-2». С «Одиссея» нам бросили выброску. Я не смог её поймать, выброска шлёпнулась в воду. Второй раз бросили, я опять не поймал выброску. На третий раз, кое-как поймав выброску, я вытянул канат, зацепил карабин за рым. Но тут карабин сорвался. Я нырнул с головой в ледяную воду, чтобы как следует закрепить карабин за рым. Закрепил. Казалось бы, все сделано, но не тут-то было. Течение как крутанет! И поставило подводный аппарат носом к корме «Одиссея». Что делать? Канаты звенят от напряжения, гляди того, лопнут. Убьет! Мы с Сашей Орловым перепугались, не знаем, куда деваться от страха. Пристегнули себя карабинами к лееру, чтобы в море не унесло, если упадем в воду. Скользим и падаем на верхней палубе «Севера-2», а палуба-то всего сорок сантиметров шириной.

Хорошо, что матросы с «Одиссея» нам помогли. Длинными шестами они кое-как развернули нос подводного аппарата в ту же сторону, что и нос «Одиссея». С большим трудом удалось выровнять «Север-2» вдоль по борту судна, завести тросы-проводники в штоки захватов. Как меня и Орлова не убило при этом – не знаю. Подняли «Север-2», наконец, в ангар «Одиссея». Тут мы были уже в безопасности.

«Одиссей» дал полный ход, чтобы скорее вырваться из смертельных объятий сулоя.

Глава 22

У берегов Cихотэ-Алиня

В детстве я зачитывался книгами известного русского путешественника Владимира Клавдиевича Арсеньева. Его повесть «Дерсу Узала» была моей самой любимой книгой. Другая книга Арсеньева, «В дебрях Уссурийского края» вызвала во мне жажду путешествий и способствовала выбору профессии географа.

Но жизнь сложилась так, что мне пришлось больше путешествовать по морям и океанам, чем по суше, и то по морским берегам. Бывал я и в Приморском крае, но в южной его части, в Хасанском районе. Однако меня продолжал манить север Приморского края, таинственный хребет Сихотэ-Алинь, по долинам по которому путешествовал на рубеже XIX–XX веков В. К. Арсеньев.

В 1985 г. мне представилась возможность побывать если и не на самом хребте Сихотэ-Алинь, то возле него, на шельфе Северного Приморья. Ученые ВНИРО совместно с ТИНРО и Севастопольской базой «Гидронавт» задумали провести исследование водных биологических ресурсов подводной окраины Сихотэ-Алиня. В этой работе был очень заинтересован Приморрыбпром (Приморское управление рыбной промышленности), которому нужны были резервные ресурсы взамен истощенных запасов традиционных промысловых видов, обитавших на шельфе Северного Приморья. В 1950-е годы на приморском шельфе вылавливали огромное количество камчатских крабов. Даже слоган придумали: «Всем попробовать пора бы как вкусны и нежны крабы». Но как нередко бывает – перестарались, переловили. Приморскому стаду крабов был нанесен такой урон, от которого оно не смогло оправиться даже через полвека. В отличие от шельфа Западной Камчатки, где и сейчас продолжается крупномасштабный промысел камчатского краба, у берегов Сихотэ-Алиня добычей камчатского краба в 1985 году занимались всего 4 среднетоннажных судна, принадлежавших Приморрыбпрому, и перспективы наращивания промысла были не ясны. Вот перед нами и была поставлена задача: оценить с помощью подводного аппарата состояние запасов камчатского краба на шельфе Северного Приморья. Нужно было выяснить, действительно ли крабов мало, или какие-то другие причины не позволяют наращивать их вылов.

Вторым объектом нашего внимания была гребенчатая креветка – очень крупная и очень вкусная. В меню японских ресторанов она называется королевской креветкой. Спрос на гребенчатую креветку на внешнем рынке всегда был неограниченным, и её промысел приносил хороший доход нашим рыбакам до тех пор, пока уловы креветок не начали снижаться. Вторая задача, поставленная перед нашей экспедиции, была аналогична первой: оценить запасы гребенчатой креветки, посмотреть своими глазами, действительно ли её стало меньше и по этой ли причине снижаются уловы?

Третья задача была в принципе аналогичной первым двум, но необычен был объект, который надлежало исследовать: бело-розовый гребешок. Этот небольшой двустворчатый моллюск попадался в прилове промысловых тралов, но каковы его запасы – никто не знал. Специальных учетных съемок бело-розового гребешка не проводилось потому, что он был не слишком интересен промысловикам из-за небольшого размера. Про него говорили: «Возни много – толку мало». Толку мало – в смысле небольшого выхода готовой продукции, которая представляла собой столбик мускула-замыкателя створок моллюска диаметром около 2 см и высотой 1,5 см. Мускул-размыкатель был ещё тоньше и ниже. К промыслу бело-розового гребешка не было интереса, пока были достаточно велики запасы более крупного гребешка – приморского, превосходившего бело-розовый гребешок по диаметру створок раза в 2–3, и раз в 5 по массе мускулов. Надо сказать, что руководство Приморрыбпрома без большого энтузиазма относилось к работе по изучению запасов бело-розового гребешка из-за трудностей его добычи и обработки. Один из руководителей Приморрыбпрома перед рейсом высказался скептически: «Даже если вы найдете промысловое скопление бело-розового гребешка, где я возьму людей для его обработки?». Тем не менее, в рейсовое задание был записан третий пункт: изучить запасы бело-розового гребешка и оценить возможности его промысла». Вот с такими задачами отправился весной 1985 года к берегам Сихотэ-Алиня «Одиссей», имевший в ангаре подводный обитаемый аппарат «Омар». В составе научной группы были сотрудники институтов ВНИРО, ТИНРО, а также севастопольской базы подводных исследований «Гидронавт». Руководителем экспедиции был назначен заведующий лабораторией промысловых беспозвоночных Борис Георгиевич Иванов, кандидат биологических наук.

Северное Приморье встретило нас весьма прохладно в прямом смысле этого слова. Этот край расположен на широте Астраханской области, известной летней жарой, арбузами и помидорами, но Северное Приморье не зря так назвали: в течение всего мая температура воздуха не превышала 10°, а температура воды была и того ниже, всего 8°. Причиной столь низких температур и воздуха и воды было холодное Приморское течение, которое несло свои воды из Татарского пролива, куда, в свою очередь, вливались очень холодные воды Охотского моря. Там к маю едва растаяли льды – и то не везде. Всему экипажу выдали телогрейки. Мы утеплились, как могли, и приступили к работе.

Поначалу, пока подводный аппарат готовили к погружению, мы занялись донными тралениями. С помощью донного трала мы собирали с морского дна образцы бентоса, главным образом, эпифауны. Взяв с собой большую кювету, я выходил к каждому поднятому тралу и выбирал из кучи животных, перемешанных с песком, галькой, илом, нужные мне образцы, находившиеся в более или менее хорошей сохранности. В свой блокнот я записывал количество различных животных, например: серые морские ежи – много, фрагменты морских лилий – редко, брахиоподы – очень много. Делалось это для того, чтобы определить, хотя бы приблизительно, тип донного биоценоза. В морской биологии принято называть биоценоз по преобладающим (одному или двум) видам, и я, оценив относительное количество животных, принесенных тралом, мог определить тип биоценоза. К примеру, если трал был почти полностью забит брахиоподами, я с полным основанием мог записать в свой блокнот: биоценоз брахиопод. При описании каждого типа биоценоза я учитывал и остальные виды донных животных, имеющих второстепенное значение. В итоге я составил схему распределения донных биоценозов и удивился пестроте этой карты: на ней оказалось не менее 20 типов биоценозов, выделенных разным цветом. И это на сравнительно узком шельфе, каким является шельф Северного Приморья! В отдельных местах мне удавалось брать пробу бентоса дночерпателем «Океан-50», благодаря чему описания биоценозов пополнились сведениями о закапывающихся животных, главным образом, мелких двустворчатых моллюсках и многощетинковых червях, называемых кратко полихетами. Мою душу согревала мысль, что раньше такую схему для шельфа Приморья не составлял никто.

Я пошел ещё дальше. Приняв во внимание тип грунта и совместив с грунтовой картой схему биоценозов, я составил карту донных ландшафтов, подобную той, которую Г. У. Линдберг и Е. Ф. Гурьянова составили ещё в 1949 г. для шельфа Южного Сахалина и Южных Курильских островов. В этом случае я был первооткрывателем только в том, что касается района исследования: для шельфа Северного Приморья моя ландшафтная карта была первой, как и схема донных биоценозов. Что же до методологии составления ландшафтной карты, то я следовал за Линдбергом и Гурьяновой, чья карта была вообще первой в мире картой подводных ландшафтов. До них морские биологи и геологи составляли каждый свои карты: биоценозов и донных грунтов. И только Линдбергу и Гурьяновой первым пришла в голову мысль о том, что особенности распределения донных животных на морском дне можно понять только в том случае, если «привязать» биоценозы бентоса к типам грунтов. Мысль эта не осталась просто мыслью, а была воплощена в серию карт подводных ландшафтов шельфа Южного Сахалина, изданных в цвете и сопровождавшихся кратким описанием видового состава группировок донных животных и типов грунтов, на которых они сосредоточены.

Я специально следовал методике Линдберга и Гурьяновой, чтобы обеспечить сравнимость их карт и моей. Получилось, что насыщенность типами подводных ландшафтов шельфа Приморья и Южного Сахалина была примерно одинаковой, однако видовой состав донной фауны несколько различался. Это и неудивительно, если учесть, что шельф Западного Сахалина находится под влиянием теплого Цусимского течения, которое несет свои воды из тропической зоны океана, а на шельф Северного Приморья, как я уже говорил, поступают холодные воды Приморского течения, формировавшегося при участии «ледяных» вод Охотского моря. Отсюда неизбежно значительное количество теплолюбивых животных на шельфе Западного Сахалина и их полное отсутствие на шельфе Северного Приморья.

Моя работа по составлению карт донных биоценозов и ландшафтов дала нашей экспедиции первый практический результат: на ней был обозначен биоценоз бело-розового гребешка. Это означало, что в этом биоценозе гребешок преобладал над всеми другими донными животными. Но я не мог сказать, какова плотность гребешков на морском дне, то есть сколько гребешков живет, например, на 10 квадратных метрах морского дна. Для этого нужно было опуститься на дно моря в подводном аппарате и посчитать гребешков поштучно.

К тому времени «Омар» был подготовлен к погружению. Первым под воду решено было направить опытного наблюдателя Мишу Колесникова. В его задачу как раз и входил подсчет количества морских гребешков по маршруту движения подводного аппарата. По сложившейся практике мы вели учет интересующих нас животных в полосе шириной 2 м на протяжении отрезков, проходимых подводным аппаратом за 5 мин. Наблюдатель подбирал такое число оборотов горизонтального винта, при котором он успевал сосчитать всех животных. Например, при 50 оборотах в минуту горизонтального винта подводный аппарат пройдет 30 м; значит, за 5 мин. он пройдет 150 м. Умножая этот отрезок на ширину полосы обзора, получим площадь участка морского дна, на которой наблюдатель учитывал животных за 5 мин. (300 м^2). Предположим, за 5 мин. наблюдатель увидел 30 креветок на площади 300 м^2. Тогда плотность распределения (концентрацию) креветок на морском дне можно определить делением их количества на площадь. При этом удобно брать площадь не 1 м^2, а 10 м^2. На примере с креветками получим, что средняя плотность их распределения составит 1 экз. на 10 м^2. Такую методику мы применяли для учета всех видов донных животных, включая донных рыб. Единая методика была необходима для сравнимости результатов наблюдений разных наблюдателей.

И вот, вооруженный испытанной методикой, Миша Колесников отправился в первое погружение «Омара» с целью учета бело-розовых гребешков. Погружение началось утром, над морем стелился легкий туман, видимость была 3 мили (около 5.5 км), волнение моря 3 балла, и никаких осложняющих обстоятельств, кроме холодной воды постоянного Приморского течения (8°), но она такая всегда, и ничего с ней не поделаешь. В начале погружения, толпясь возле открытой двери рубки связи с подводным аппаратом, мы слышали доносящийся, как из бочки, голос капитана подводного аппарата Валентина Дерябина: «Достигли грунта на глубине сто метров, всё нормально, начинаем движение курсом двести семьдесят, наблюдаем гребешков, тут их много, ведем подсчет гребешков». И так несколько раз. Потом, часа через два после начала погружения капитан подводного аппарата на связь не вышел. С ним пытались связаться в течение получаса – безрезультатно. Лица всех, кто был в рубке связи и возле неё, стали серьезными. У нас было правило: при потере звукоподводной связи подводный аппарат должен немедленно всплывать. С судна была трижды направлен приказ на всплытие подводного аппарата, все свободные от вахт и работ получили команду подняться на пеленгаторную палубу, и вести наблюдение за морем. Координировал наблюдения третий штурман Виктор Синицын, к тому времени сменившийся с вахты. Поднявшийся на мостик капитан «Одиссея» Альберт Иванович Радченко дал команду второму штурману определить квадрат поиска и ходить по нему зигзагами. Так прошел час, прошло два часа, три часа… Никакого результата. На поверхности моря подводный аппарат не показался, связи с ним не было. Весь экипаж охватила тревога. Добродушного весельчака Мишу все любили, и мысль, что он может не вернуться из погружения, приводила всех нас в ужас. На исходе четвертого часа поисков Радченко дал команду ложиться на курс 45°, чтобы отойти к северо-востоку и сменить район поисков. Судно стало ложиться на новый курс, и в это самое время мы услышали выкрик третьего штурмана Синицина: «Ракета!». Он показывал рукой на юго-запад, в сторону, прямо противоположную той, куда намеревалось идти судно. Я посмотрел в ту сторону, куда показывал Синицын: далеко-далеко, на самом горизонте, в разрыве между облаками, была едва видна тоненькая струйка серого дыма. Её-то и заметил Синицын. Это был след от ракеты.

Судно сделало крутой разворот через левый борт и помчалось полным ходом к тому месту, где был замечен дымок. Я засек время: шли 40 минут со скоростью 12 узлов. За это время «Одиссей» преодолел примерно 12 км, и только тогда мы увидели наш желтенький «Омар». Вот как далеко его унесло течение, про которое в лоции написано, что оно слабое. За 6 часов «Омар» унесло на 12 км. Значит, скорость течения была 2 км/час, точно, как написано в лоции. Если идти обычным шагом, то пешеход за то же самое время пройдет 24 км. Действительно, течение слабое, но мы едва не потеряли из-за него своих товарищей. Они могли погибнуть от переохлаждения, если бы их не нашли до наступления темноты.

Спасенные гидронавты стучали зубами и твердили одно и то же: «Ух, замерзли!». На следующий день, когда стресс прошел, Валентин Дерябин рассказал: «Я взял в погружение ракетницу и три ракеты – как сердце чуяло, хотя раньше никогда их не брал. Когда отказала станция звукоподводной связи, я понял, что связь с судном установить не удастся. Одел гидрокостюм, вылез из люка. Дал одну за другой две ракеты, но они быстро потухли в тумане. Ждал, когда будет просвет в тучах. Дал третью ракету, в просвет… Заметили».

Станцию звукоподводной связи починили быстро. Погружения продолжились, техника никаких неприятностей больше не доставляла. Каждый из наблюдателей вёл подсчет численности промысловых беспозвоночных и рыб. Главное внимание уделялось, конечно, тем видам, которые особенно интересовали Приморрыбпром, – крабам, креветкам и гребешкам. На основании поступавших от подводных наблюдателей сведений по первым двум видам складывалась нерадостная картина: и крабов и гребенчатых креветок было мало. Зато бело-розовый гребешок встречался всем наблюдателям в большом количестве, плотность его распределения была не меньше 5 экз./10 м^2. Постепенно стала ясна общая схема расселения гребешка на шельфе Северного Приморья. Его скопления занимали центральную зону шельфа с глубинами от 100 до 150 м. Протяженность этой зоны составляла порядка 50 км. По приблизительным подсчетам площадь скопления бело-розового гребешка была не меньше 350 км^2. Встречался гребешок, конечно, на гораздо большей площади, но нас интересовали именно плотные скопления, где промысел мог бы быть рентабельным. По самым скромным подсчетам биомасса гребешка в зоне его плотного скопления составляла около 5 тыс. т. Учитывая высокую стоимость гребешка в странах Восточной Азии, сомнений в рентабельности промысла не оставалось.

Настала очередь и моего погружения. Осталось немного мест, которые мы еще не обследовали, и в одном из них мне предстояло совершить погружение. Мы решили выбрать маршрут погружения таким образом, чтобы он проходил через места, где можно было бы встретить все три интересующих нас вида. Предполагалось, что глубже всех обитает гребенчатая креветка, поэтому погружение решили начать с глубины 300 м, а потом двигаться в сторону уменьшения глубин генеральным курсом 270°, то есть, на запад.

«Омар» достиг грунта почти точно, на глубине 305 м. Когда муть немного улеглась, я осмотрел ландшафт в точке нашего «приземления». Я увидел пологий склон, покрытый серовато-зеленым илом, среди которого были хаотично разбросаны валуны разной величины. Это были типичные ледово-морские отложения, не раз описанные морскими геологами. Их основная отличительна особенность – разнородный механический состав, отсутствие какой-либо сортировки. Даже визуально я замечал, что в составе донных отложений присутствуют частицы и обломки самого разного размера и окатанности, что типично для ледово-морских отложений. Причину образования именно такого осадка нетрудно было установить: таяние морских льдов, которые выносило Приморское течение из Татарского пролива. Галька и валуны, вмерзшие в лед на берегах пролива, весной подхватывало Приморское течение и несло их на юго-запад. По пути льдины таяли, и все вмерзшие в них валуны, галька и песок падали на дно. Тонкие фракции осадка поставляли реки Приморского и Хабаровского краев, во множестве стекавшие с восточного склона Сихотэ-Алиня, и, конечно, главная река всего Дальнего Востока – Амур.

Преобладающим видом в бентосном сообществе была северная морская лилия гелиометра гляциалис. Лилий я видел множество, в какой иллюминатор ни глянь – повсюду лилии. Распределены они были весьма своеобразно: все как одна сидели на валунах, крепко уцепившись за них циррами. На самых крупных валунах сидели по две, три или даже четыре лилии. Если камешек был небольшой, то его захватывала одна лилия и крепко держала циррами, словно коршун когтистыми лапами добычу. Нетрудно было догадаться, что плотность поселения лилий напрямую связана с количеством валунов. Это было одно из немногих отклонений от основного биологического закона, гласившего, что плотность скопления животных определяется количеством пищи. В «лилейно-валунном ландшафте» эта закономерность нарушалась, и её можно было сформулировать так: плотность поселения морских лилий определялась количеством валунов на морском дне, а пищи было с избытком. Её приносило Приморское течение.

Рассматривая морских лилий, я не мог не заметить и других донных животных. Прежде всего бросались в глаза раки-отшельники, сидевшие в пустых раковинах брюхоногих моллюсков, главным образом, букцинид. Довольно большое количество раков-отшельников показывало, что район Приморского течения богат рыбой, остатками которой и кормились раки– отшельники. Этот факт не был для меня новостью, поскольку я знал, что в так называемой зоне «Приморье» идет промысел минтая и сельди.

Отвлекшись от раков-отшельников, я сосредоточил своё внимание на более интересном объекте, северной креветке. Эти маленькие креветочки сидели почти под каждой морской лилией, как обезьянки под баобабами в африканской саванне. Глазки-бусинки креветок вспыхивали ярким огоньком, когда на них падал луч прожектора подводного аппарата, отчего заметить и сосчитать креветок не составляло особого труда. Получалось, что концентрация креветок по меньшей мере 1 экз./2м^2. «Неплохая плотность! – мелькнула у меня мысль. – Вполне можно рекомендовать…». Но я тут же мысленно одернул себя: «Что рекомендовать? Трал тут тащить? Да он через пять минут забьется валунами и морскими лилиями, а креветки под тралом проскочат». Так же решительно я отверг возможность лова креветок ловушками: слишком глубоко и мала их концентрация. «Двадцать – тридцать креветок размером с мизинец на одну ловушку – это мизер для промысловиков. Нерентабельно будет их так ловить». Сделав все эти прикидки в уме, я стал просто фиксировать численность креветок, как говорится, для отчета.

Тем временем подводный аппарат подошел к бровке материкового склона Японского моря, которую я заранее определил по эхолоту. Здесь, под водой, бровка материкового склона была ещё менее выражена, чем на эхолотной ленте. Просто склон стал более пологим, и, наконец, дно стало ровным как стол. Весь этот переход от склона к шельфу занял у нас минут пятнадцать-двадцать хода. При этом количество морских лилий не уменьшилось, но появились крупные розовые креветки с длинным зазубренным рострумом. «Вот она, гребенчатая креветка!» – с радостью подумал я. Памятуя наставления Марлена Павловича Аронова, я тут же записал глубину, на которой появилась первая гребенчатая креветка (205 м) и принялся внимательно рассматривать грунт. Я заглядывал под морские лилии как грибник заглядывает под лапы елей в поисках грибов. Увы! Далеко не под каждой лилией сидела гребенчатая креветка. Концентрация гребенчатых креветок была на порядок меньше, чем северных креветок. Видимо, сказался интенсивный промысел, после которого запасы гребенчатой креветки еще не восстановились. Такой вывод я сделал для себя относительно гребенчатой креветки по результатам наблюдений.

Мы прошли еще минут двадцать, и я заметил первого бело-розового гребешка. Трудно было его не заметить: он сидел, распушив белую кайму своей мантии и приоткрыв створки. Течение несло ему пищу, и гребешок охотно этим пользовался. Я отметил глубину: 155 м. Чем дальше мы шли, тем больше встречалось гребешков. Настал момент, когда все дно было усеяно гребешками, и они стали доминирующим видом в донном сообществе. Случилось это на глубине 125 м. Я сделал пометку в блокноте: на глубине 125 м концентрация гребешков 3 экз. на 1 м^2. Пройдя еще немного, я стал замечать, что гребешков стало меньше. Это означало, что зону максимальной концентрации гребешков мы прошли. Цели погружения были достигнуты, можно было заканчивать работу под водой.

Перед самым всплытием, когда мы находились на глубине 120 м, я заметил на дне необычный предмет. Когда «Омар» подошел поближе. Я увидел, что на дне лежит ловушка, в которой копошатся крабы. Их было пять или шесть, они пытались выбраться через узкую горловину ловушки, но у них это не получалось. «Вот она, ловушка убийца! – с горечью подумал я. – Крабов и так мало, да и те гибнут зря». Это были единственные камчатские крабы, замеченные мной за всё время погружения. Так что по третьему виду животных, который нам поручили исследовать, – камчатскому крабу – выводы были ещё менее утешительными, чем по гребенчатой креветке: промысел надо сокращать до минимума, а ещё лучше прекратить совсем, пока крабы не исчезли окончательно.

И всё же главный итог погружения был обнадеживающим: бело-розовых гребешков на шельфе Северного Приморья было так много, что всё скопление можно было считать промысловым. После погружения я подсчитал биомассу гребешков. Получилось, что чистая биомасса (только мускулы, без створок и внутренностей) гребешков составила 5 тысяч тонн. Если разложить мускулы гребешков по 100-граммовым баночкам, то запасов гребешка хватило бы на 50 миллионов баночек!

Вот с таким практическим результатом закончился рейс «Одиссея» к берегам Северного Приморья.

Заключение

В заключении я хочу отметить: всё, о чем написано в этой книге, является результатом совместных усилий гидронавтов и моряков севастопольской базы подводных исследований «Гидронавт», а также ученых морских рыбохозяйственных институтов: ВНИРО, АзЧерНИРО, ТИНРОЦентр, МагаданНИРО, ПИНРО.

Выражаю всем участникам морских экспедиций на судах рыбопоискового флота «Ихтиандр», «Одиссей», «Гидробиолог», «Гидронавт» искреннюю признательность за их самоотверженный труд на просторах и в глубинах океана на благо нашей страны.

Особую благодарность приношу капитанам подводных обитаемых аппаратов «Тинро-2», «Север-2», «Омар» Михаилу Гирсу, Олегу Донцу, Валентину Дерябину, Виктору Климову, Николаю Сапожникову, Ивану Виноградову, Ивану Конику, Геннадию Бельникову, а также подводным наблюдателям: Анатолию Помозову, Вадиму Сумерину, Владимиру Бондареву, Алексею Карамышеву, Михаилу Колесникову, Валерию Бадулину, Николаю Сафонову.

Автор чтит память Марлена Аронова, Бориса Выскребенцева, Игоря Данилова, Валерия Петрова, с которыми вместе работал в морских экспедициях и погружался в глубины океана.

Без их самоотверженной работы и профессиональных действий в экстремальной обстановке российские рыбохозяйственные исследования в глубинах океана были бы невозможны.

Валерий Федоров, кандидат географически наук, гидронавт-исследователь

Фото 8. Крупный самец камчатского краба убегает от подводного аппарата

Фото 9. Улов камчатских крабов

Фото 10. Камчатский краб на палубе рыбопоискового судна «Гидробиолог»

Фото 11. Звукорассеивающий слой в Японском море у мыса Гамова

Фото 12. Командорский кальмар

Фото 13. Минтай в Охотском море, глубина 150 м

Фото 14. Улов минтая в Охотском море

Фото 15. Для некоторых подводных гор характерны плоские вершины

Фото 16. Лангуст Proyasus bahamondei на одной из вершин подводного хребта Наска. Тихий океан, глубина 330 м

Фото 17. Скопление рыб возле нависающего козырька затопленной береговой линии. Тихий океан, хребет Наска, глубина 280 м

Фото 18. Железо-марганцевые кобальтоносные конкреции типичны для подводных гор Маркус-Неккер. Тихий океан, глубина 1250 м

Фото 19. Гребневик Beroe, или «морской огурец», относится к числу самых крупных организмов океанского зоопланктона

Фото 20. Рейс закончен. «Ихтиандр» возвращается в Севастополь

Content

Валерий Федоров
Погружение разрешаю

Предисловие

Глава 1 Посвящение в гидронавты

Глава 2 Куда не плывут рыбы

Глава 3 Испытание на прочность

Глава 4 На шельфе Африки

Глава 5 Мертвый зацеп

Глава 6 На банке Дасия

Глава 7 По склону Маскаренского хребта

Глава 8 Маврикий и Назарет

Глава 9 Пожар под водой

Глава 10 В гости к лангустам

Глава 11 Ловушки вместо трала

Глава 12 В глубинах Атлантики

Глава 13 Живущие во мраке

Глава 14 Добыть раритет

Глава 15 Национальное достояние

Глава 16 Ценный ресурс

Глава 17 Живые ракеты

Глава 18 Зимой на Курилах

Глава 19 На помощь рыбакам

Глава 20 Кобальт вместо рыбы

Глава 21 В проливе Дианы

Глава 22 У берегов Cихотэ-Алиня

Заключение