Щеголихин Иван Павлович

Не жалею, не зову, не плачу...

Иван Щеголихин

Не жалею, не зову, не плачу…

Роман

Автор известный писатель и общественный деятель. Для творческой манеры его

характерны занимательная интрига, драматизм повествования, афористичность и смелость

мысли.

Родился в Казахстане в 1927 г., по образованию врач. Издал 8 романов, 20 повестей .

Перевел на русский около 20 произведений казахских писателей.

Живет в Алматы.

Глава первая

Кто не был, тот будет

1

Если верно, что под каждой могильной плитой лежит вся человеческая

история, то, значит, и под моей – тоже. У китайца история китайская, у японца

японская, у русского иудейская. Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова; Маркс

родил Ленина, Ленин родил Сталина, Сталин родил Гулаг, Гулаг родил Сашу-

конвоира, и вот мы с хирургом Пульниковым тащим его, в дупель пьяного, зимней

ночью в сторону лагеря, а Саша куражится, упирается, «Цыганку с картами» поет, а

мы его тащим, и только вблизи световой зоны Саша очухался, встал столбом и

внятно выговорил: «А где пистолет?»

Мы с хирургом ринулись проверять на его ремне легкую и пустую кобуру,

Пульников даже варежку снял, будто предстояло найти иголку.

Нас выводили из лагеря в Ольгин лог сделать операцию жене какого-то

начальника. Закончили, и медсестра Катя уговорила нашего архангела заглянуть к

ней на огонек, совсем рядом, пять минут ходу. Лагерь и для надзора не сахар, Саше

тоже сачкануть хочется, он уже принял мензурочку в процедурной. Год назад Катю

мы с Пульниковым спасли от смерти. Муж её привез прямо в лагерь на самосвале

уже без пульса – внематочная беременность. Из операционной я вынес её на руках,

как невесту из загса, каталки не было, а куда её положить, молоденькую,

хорошенькую, если кругом зека алчные, не посмотрят, что мы ей только сейчас

живот распарывали. Пришлось в ординаторской поставить койку, и я возле неё

дежурил.

Пять минут ходу, сказала Катя, но топали километра два из Ольгина лога до

поселка БОФа, большой обогатительной фабрики. Мороз если не сорок, то тридцать

наверняка, хорошо ещё, ветра нет. Зашли в темный барак. Комнатка метров десять,

железная койка, кроватка для малыша, стол с облезлой клеенкой. Катин муж сразу

завел патефон, поставил нам «Рио-Риту» и рванул за самогоном. А я жадно смотрю

на комнату из той жизни, на этажерку с книгами, на живого ребёнка, маленького

Катиного пацанёнка. Семья, тепло, уют, всё это у меня было совсем недавно, в

Алма-Ате, – этажерка с учебниками, тетради с лекциями, студенчество мое вольное.

Катин муж вернулся с бутылкой, на плите забулькала вода, запахло пельменями. Мы

выпили по одной, по второй, перевернули «Рио-Риту», а там «Брызги

шампанского», танго моей юности нескончаемой, прошлое так и накатило волной,

жить бы вот так и жить – пусть в лагере, но с мгновениями просвета и взлета. Саша-

конвоир после второй потребовал остановить патефон и сам запел: «Новый год,

порядки новые, колючей проволкой наш!» – «Вы не подеритесь, – сказала Катя. –

Нашли что делить».

«Лилось шампанское струй-ёй лил-ловою» – продолжал Саша на мотив танго,

хотя полагалось бы ему петь не нашу лагерную, а свою, армейскую: «С песнею,

борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет».

Я поманил мальчика, он подошел близко и поднял локти,

дескать, возьми меня. Я его усадил на колени, глазам стало жарко. «Дя-а-дя Женя, –

врастяжку сказала Катя. – Так детей любят, у кого жизнь тяжелая». – «А у него

лёгкая! Ах-ха-ха-ха!» – закатился Пульников. У меня голова закружилась, я не видел

живых детей полтора года, больше пятисот дней – ни одного. Будто в мире их

совсем нет, вымерли.

Сидим, пьем, едим, но пора и честь знать. Пожелали хозяевам семейного

счастья, они нам скорой свободы, вышли, и сразу мороз по сусалам, слезу вышиб.

До лагеря минут тридцать-сорок, видим, зарево под горой, сто сорок солнц на

столбах зоны. Мороз трещит, лупит кого-то, где-то, а нам тепло, нам хорошо и даже

замечательно. Миновали бараки БОФа, и ближе стало дымное морозное облако,

прожектора и ряды строений, ну прямо как родная Алма-Ата, – там горы и здесь

горы, там ели тянь-шанские и альпийские луга, и здесь тоже ёлки-палки на

вершинах сопок. Шуганули меня на эту землю обетованную, за тысячи мерзлых

вёрст, но всё так похоже на ту землю и на ту волю, что кричать хочется, и я кричу:

«Ты горишь под высокой горою, разгоняя зловещую тьму, я примчуся ночною

порою и ворота твои обниму».

Пульников хохочет, – нашел что обнимать, а Саша поёт, выводит с придыхом:

«Цыга-ныка сы-ка-ры-та-ми да-ха-ро-га даль-няй-йя». Всё ближе дымят трубы

наших бараков. Там уже отбой прогремел по рельсу, но покоя нет, живое кишмя

кишит в жилище нашем дымном, в стойбище нашем многолюдном по адресу:

Красноярский край, Хакаская автономная область, рудник Сора, почтовый ящик 10.

Город наш выворотень, за оградой непроходимой, неодолимой. Если прежде

возводили стены от врага внешнего, то тут наоборот, мир снаружи, а враги внутри.

У нас там всё переиначено, в нашей крепости. Смешно сказать, но самый

спокойный уголок – больница, да пожалуй, вторая колонна, где бандеровцы,

власовцы и вся 58-я. У них там всегда порядок. В морге тоже спокойно, сегодня ни

одного трупа, и собрались там втихаря баптисты, и поют прекрасный псалом:

«Охрани меня, о Матерь всеспасения, крыльями твоей молитвы сладостной, обрати

мои стенанья в песнопения, дни печали – в праздник радостный». В клубе КВЧ не

спят музыканты, чифирят, готовят программу к Новому году. В самом дальнем

бараке, кильдиме стирогоны шпилят в карты, и завтра утром в санчасть по белому

снегу пойдет совершенно голый фитиль, сиреневый от холода, грациозно ступая по

мерзлым кочкам. Глянешь и вздрогнешь – у него лицо человеческое, есть глаза. За

ним вальяжно канает надзор в распахнутом полушубке и дышит паром как лошадь,

каждому своё. Но самая гуща жизни – в Шизо. Вечером туда отправили Стасика

Забежанского, скрипача из Ленинграда, его списали из культбригады за нарушение

режима, проще говоря, за пьянство. Молоденький, красивенький, беленький Стасик

долго не мог сесть за баланду, не помыв руки, долго не мог жевать хлеб, не

почистив зубы два раза в день, утром и вечером. У него и папа музыкант, и мама

музыкантша, и все его предки музыканты и композиторы. Стасика до сих пор

тошнит, и потому он, получая посылки из дома, сразу меняет всё на пол-литра.

Сегодня он снова пришёл с бригадой поддатый, ему дали семь суток Шизо с

выводом. А вместе с ним повели в кандей Толика. Елду из блатных. У него на

головке члена бородавка с фасолину, она зудится и требует педераста. Невеселое

завтра будет похмелье у Стасика Забежанского.

А Саша-конвоир поёт, наслаждается. Мороз трещит, снег повизгивает под

ногами. Сашу мотает из стороны в сторону, я его держу, но соло его идет без

антракта. Осталось уже метров двести, прожектора совсем близко, видна в позёмке

оранжевая вахта. Уморил меня этот битюг, называется, он нас конвоирует. А

Пульников чикиляет сбоку и советы даёт: надо бы ему морду снегом натереть,

привести в божеский вид, а то неизвестно, какой дежурняк на вахте, Сашу могут на

губу, а нас в Шизо.

«Встрепенись, краснопёрый, эй, соколик! Да он совсем коченеет, три ему

уши, Женя!» Бросить бы его ко всем чертям, пусть лежит, а самим на вахту –

заберите своего служивого. Но это юмор. Натер я ему уши, щёки без церемоний, он

оклемался вроде, петь перестал, и пошёл уже своими ногами. А зона совсем близко,

сияет, как самое светлое место на земле. Да будет свет, приказал Бог, и стал свет. «И

увидел Бог, что это хорошо!» Ха-ха! Чистилище наше огороженное, богомерзкое,

век бы тебя не видеть, но мы спешим туда, торопимся, будто в дом родной.

«Женя-а! Мне пятьдесят шесть дней осталось! – кричит Пульников. – Женя, я

всех люблю. И мусора этого тоже, – Пульников изо всех сил мутузит конвоира по

спине. – Как выйду, мечту исполню!» Вся Хакасия уже знает про его мечту – взять

свободно бутылку водки, поставить её на стол, и чтобы все видели, она в бутылке,

не в грелке, не в заначке, и Пульникову ничего не грозит. Рядом гранёный стакан

поставить, и чтобы ни одна сука не запретила Пульникову держать всё на столе

круглые сутки и днём, и ночью. Пусть он не будет пить, но всё равно должна

бутылка стоять и доказывать его свободу, такая вот у хирурга мечта. А мне

осталось… Не дней и даже не месяцев. И лет мне осталось не один, не два. И не

три-четыре. Но сейчас я тоже вместе с Пульниковым всех люблю.

Добрели, дошли, дотащились. Саша вдруг встал столбом и – где пистолет? Мы

его хлоп-хлоп по кобуре – пусто. Тут самый момент сказать: мы похолодели, весь

наш кумар как ветром сдуло, ни водки не было, ни пельменей. «Женя, мне

пятьдесят шесть дней», – плачуще сказал Пульников. Сейчас никто в мире не

угадает, что нас ждёт, если мы подведём к вахте пьяного конвоира, и он заявит,

оправдываясь, что мы похитили пистолет. Ничего ему не остаётся, как состряпать

рапорт, что мы, зека такие-то, напоили его с целью завладеть оружием. Не шапка

пропала, не пайка, не кайло, пистолет ТТ с полной обоймой, и тут всего можно

ожидать – и побега, и террора и даже вооруженного восстания. Завтра явится Кум из

Первой хаты, и начнёт мотать нам новое дело, очень даже легко. А Пульников

считает дни, часы и минуты до глотка свободы.

Надо брать власть, и притом немедленно. «Пошли обратно! – скомандовал я. –

Будем искать следы».

«Следы». Мы же не просто шли, мы пьяного волокли и не следили за путём-

дорогой. Да и позёмка крутит-вертит, какие могут быть следы?! Потеряй станковый

пулемёт, его тут же заметёт снегом. Если бы мы шли по ровному тротуару, была бы

надежда, но мы брели по канавам и буеракам, через ямы, пеньки, колоды. Посёлок

БОФа недавний, тайга была год назад, тут сам чёрт ногу сломит, где теперь искать

пистолет? Одна надежда, что ТТ не пушинка, ветром не унесёт, в крайнем случае, с

миноискателем можно найти, сапёров позвать из Красноярска. Надо же было кобуру

застегнуть, как следует, чёрт вас дери, разгильдяи. Я тут же проверил кобуру –

крепкая застёжка, всё, куда надо вдето.

«А тебе давали оружие? Может, ты нас пустой сопровождал?» По лагерю они

не имеют права появляться с оружием за исключением особых случаев, бунта,

например, или битвы барак на барак. Ходят обычно с палкой, по-нашему термометр.

«Давали, мать-перемать! – огрызнулся конвоир. – Это вы, суки, похитили.

Ат-тветите по закону!» Я его тащу всю дорогу, как рикша, он цепляется за меня, как

за мамину юбку, и вместо благодарности, что мы слышим? Он обещает нам срока

намотать.

«Вернёмся к Кате, – сказал я, – там он снимал полушубок, и ремень с кобурой

вешал».

Идём обратно. Стараемся найти свой след. Хирург ногами снег загребает,

авось повезёт, пистолет попадётся, а Саша опять затянул «Цыганка с картами,

дорога дальняя». Он даже не отрезвел ничуть от потери оружия, за что трибунал

может ему влепить на всю катушку, он свалит на нас с хирургом, и все дела.

«Провокация! – с одышкой сказал Пульников, пиная снег то с правой ноги,

то с левой. – Хотят мне третий срок намотать. У-у, мусор!» – и опять конвоира по

спине, по спине. Вариант вполне допустимый, кроме него хирурга в лагере нет, а

зека прибывают и прибывают на стройку молибденового комбината, так что давай,

Пульников, оперируй дальше, у тебя хорошо получается, ты в системе Гулага уже

двенадцать лет. Да и что тебе на свободе делать? Жена тебя давно забыла, дети твои

выросли, писем никто не пишет, и куда ехать после освобождения, ты сам не

знаешь. А коли так, мы тебя не бросим на произвол судьбы, обеспечим тебе в лагере

приют, почёт и уважение. У Пульникова зубы стучали не от мороза, а от

предстоящей гибели. А я уже в который раз думаю: сколько же лет надо просидеть,

чтобы отвыкнуть насовсем от свободы?..

Ночь, мороз, метель, чикиляем мы втроём в сторону посёлка БОФа, и шествие

наше имеет странный вид: один идёт руки в брюки, хрен в карман, а двое перед ним

пляшут, будто нанялись, турусы разводят, кренделя выписывают, снег на ветер

пускают. Метёт позёмка, крутит, вертит, зябко уже нам от тоски и дурных

предчувствий, идём в Катин барак. Одна польза от поиска – выветрится хмель до

донышка, и на вахте мы будем в состоянии дать трезвое объяснение. А там

разбирайтесь, может быть, вы действительно не давали ему оружия.

«Женя, пистолет чёрный, – нудно тянет хирург. – Пожалуйста, пригибайся,

согни свою шею пониже. – Женя, мне хотят новый срок, неужели не понимаешь? –

Он хватал меня за рукав. – Я же тебе операции доверяю, я же твой учитель, Женя!»

– Он уже был на грани истерики.

Дошли мы снова до Катиного барака, а там уже ни огонька, бухаем в двери,

будим, кого попало, – где Катя живет? Разыскали, стучим. Боже милостивый, если

ты есть, помоги нам! Катя уже спала и ребёнка уложила, голос у неё грубый за

дверью: «Чего надо?» – «Катя, извини, мы оставили у вас важную вещь». Она

открыла. «Женя, честно, выпили всё до грамма». Она поняла так, что мы вернулись

за добавкой. Я ей про пистолет, она сразу заахала. Вошли в комнату, не выпал ли он

где-нибудь возле вешалки, когда этот олух снимал полушубок. Конвоир с размаху

сел на табуретку возле умывальника, и табуретка поехала, я его едва успел поймать.

«Хо-осподи! – Катя худенькая, ключицы торчат как удила, со вздохом

поправила волосы, страдая из-за нас с хирургом. – У, чёрт комолый!» Замахнулась

на него так, будто с лица земли хотела смахнуть, ей же ясно, ничего мы здесь не

оставили, она всё прибрала после нас. Смотрела отрешённо, думала, сдвинув брови,

шагнула к Саше, рывком расстегнула его полушубок, так что пуговицы затрещали, и

стала его шмонать, вытащила из-за пазухи пистолет и подала мне, чёрный, тёплый,

тяжелый – век тебя не забуду, Катя-Катюша! Если бы вот так все пациенты спасали

нас. Мы их, а они нас. Конвоир дёрнулся за оружием и повалился с табуретки в

детскую ванночку с бельём. Теперь уж мы его ловить не стали, чёрт с тобой, будешь

кандёхать по морозу мокрый. Я едва не удержался, чтобы не тюкнуть его по

темечку тяжёлой рукояткой, желание такое психопатическое, так бы и тюкнул. Не от

горя, а уже от радости. Сунул пистолет в карман бушлата, своего, разумеется, а

Катя-спасительница отстегнула булавку от своего халатика и застегнула карман

моего бушлата. «Тащите его за уши, быстрей протрезвеет!»

Оказалось, Саша не такая уж дубина. Увидев, что Катин муж выставил аж три

бутылки, он допёр, чем пахнет, сунул свой манлихер за пазуху и по пьянке забыл.

Сашу каждое утро надрачивают против нас. Хотя мы и врачи, но всё равно зека,

больных мы спасаем, а здорового можем и кокнуть, если он при погонах.

Огни лагеря видны были даже с луны, шли мы резво, пурга стала потише, зато

мороз покрепче, а Саш всё пел и пел! Он перебрал весь лагерный репертуар, ни

одну строевую не спел. Мы молчим, терпим, только Пульников напоминает: «Женя,

проверь – на месте?»

Вблизи вахты – вопрос, как быть, самим сдать пистолет, или доверить

конвоиру? Брать нам в руки оружие не полагается. «Женя, вспомни того чокнутого

самострела с вышки. А мне уже…» – Филипп Филимонович сдвинул рукав

бушлата, посмотрел на часы – пятнадцать минут первого. Он сказал, сколько ему

осталось.

Чокнутому самострелу мы вынимали пули из печени и из позвоночника.

Принесли его прямо с вышки, весь в крови. Заступив на пост, он начал горланить

песни, мода такая в охране нашего лагеря, одни вокалисты собрались. Пел-пел, и

начал стрелять по зоне короткими очередями. Как только зека появится возле

барака, он открывает огонь. Ни в одного не попал. Прибежал начальник караула,

что за пальба? И тот с досады пальнул себе в живот – попал. Или пьяный был, или

действительно сошёл с ума. Три часа возились, извлекали пули, зашивали печень,

намучились, но спасли. В палате он начал метаться, вскакивать, сорвал повязку и

умер от кровотечения. Если мы дадим конвоиру пистолет, он может нас застрелить в

упор, симптомы чокнутости у него есть. Но если на вахте увидят в руках у

заключённого пистолет, могут дать команду открыть огонь с вышки. Нас расфукают

из пулемёта.

«Кончай петь, – подал я Саше команду. – На вахте вон Папа-Римский».

Начальника режима боялись не только зека, но и сами надзиратели. Следующую

команду подал Пульников. «Стой, мать-перемать! – Он шагнул к Саше вплотную. –

Ты присягу давал, туды тебя растуды? Мы тебе доверяем оружие и, чтоб ты помнил,

трибунал тебе с ходу намотает десять лет, а мы пойдём свидетелями. Я уже вольный

без пяти минут».

Конвоир вроде опомнился, вполне осмысленно протянул мне руку. Я подержал

пистолет, хорошая, чёрт её бери, игрушка, так и прилипает к ладони, тяжёленькая,

действительно, самый веский аргумент, так и зовёт или по темени долбануть, или

нажать на спусковой крючок. Пульников засёк мою опасную завороженность. «Но-

но, Женя! Мне осталось пятьдесят пять». Я вложил пистолет в кобуру и сам её

застегнул.

«Шагай рядом с нами, – приказал хирург. – Только не вздумай хвататься за

оружие». Я добавил: «Шаг вправо, шаг влево считается побег».

Вахту прошли спокойно, зря волновались. Хватит на сегодня приключений,

будут они ещё и завтра, и послезавтра. Двинули с Пульниковым в больницу через

всю зону спящую, тихую, и теперь хирург болтал уже без умолку: «Хороший парень

Саша, есть же люди среди надзирателей. Ты, Женя, тоже хороший парень, я из тебя

классного хирурга сделаю». Он опьянел с отсрочкой, хитёр, бродяга. Зашли в

больницу, тепло и чисто, все спят, а Пульников загорланил на манер конвоира: «Как

шли мы по трапу на бо-о-орт в холодные, мрачные трю-ймы».

Собрат наш, доктор Вериго не спал, лежал на койке с книгой в руках.

Пульников сел к нему и начал тормошить. «Ну, расскажи, Верижка, как ты на

медведя ходил!»

Олег Васильевич Вериго, один из самых уважаемых людей в лагере, военный

врач, справедливый, выдержанный, всегда спокойный, сейчас был заметно

опечален. Пришло ему письмо от жучек из Майны, там женский лагерь. Олег

Васильевич подал конверт, и Пульников начал с выражением: «Только ты не

огорчайся, Олег Васильевич, эта сучка гумозница не заслуживает тебя. Она в

первый же день полезла на вышку. Её все вертухаи уже перепробовали. Мы её

приговорили, сегодня обстригли и опарафинили, только из уважения к тебе, дорогой

и любимый наш Олег Васильевич».

Пожалели, называется. Но у них свои законы. А Вериго страдал из-за того, что

издеваются над Тамарой. Она ему чуть не каждый день письма писала. Тоже, между

прочим, майор медицинской службы. Бывает же такое совпадение – она, военврач,

своего муженька мышьяком, а он, военврач, свою жёнушку из пистолета. Хороша

парочка, баран да ярочка, – сказал бы, да не скажу. Славный человек Вериго. И

Тамара редкая женщина. Её судил трибунал в Алма-Ате, тот же, что и меня, и дали

ей двадцать лет, пришли мы одним этапом, она сразу нацелилась на Вериго и своего

добилась. Симпатичная такая ведьма, очень привлекательная. «Не тужи, Верижка,

найдёшь другую, – блажил Пульников. – За что тебя бабы любят, мне хотя бы одну

десятую».

Зашёл санитар, принёс чайник и сказал, что меня вызывает Волга.

2

«Эх, Евгений Павлович, – укоризненно сказал Волга, – по голосу чую (он

слепой, на глазах повязка), поддал ты сегодня, какую тебе казнь придумать?»

На той неделе мы с ним дали слово: ни глотка до Нового года. Казалось бы, в

лагере воздержанию режим способствует, однако водку найти легко, закажешь и

принесут, в крайнем случае, одеколон. Способы доставки – в грелке, в перчатке

резиновой или в шланге, обмотает вокруг себя, или в шарф и на шею, надзор на

вахте хлопает, щупает, иногда поймает, а чаще – нет. Умудряются. В рабочую зону

вольняшки приносят или бесконвойные зека, хотя риск большой, могут

законвоировать. Вольняшкам тоже грозят неприятности, анкету могут подпортить.

В лагере разливаешь по стаканам и – будем здоровы. Но, бывает, и бутылку

приносят. Когда мы с Волгой сошлись в первый раз потолковать один на один, он

выставил бутылку армянского коньяка – высший шик. Мы не пили с ним каждый

день, перепадало изредка, но с похмелья и он чумел, и я ходил сам не свой, решили

завязать. И вот являюсь я подшофе, иду от стенки к стенке, а тут ещё хирург рулады

пускает: «Будь проклята ты, Колыма-а, что названа чудной планета-а-й…»

Сели мы с Волгой у печки в углу возле операционной, никто нам не мешает. В

первые дни Волга ходил по больнице с шестёркой-поводырём, но скоро освоился и

знал все больничные закоулки как свои пять пальцев. Он не унывал, хотя ослеп

недавно, уже в нашем лагере. Для меня такой оптимизм загадка. Я всегда примерял

чужие недуги на себя – выдержу ли? Вижу, туберкулёзник харкает кровью, но

спокоен, без паники, иногда улыбается, а я думаю, вдруг такое со мной случится,

как я себя поведу? Или гипертоник лежал у нас, совсем молодой, кровоизлияние в

мозг, инсульт. Я себя настраивал на худшее, учился терпеть, чтобы любой недуг для

меня не стал неожиданностью. Волга, надо сказать, держался молодцом. Ночью ему

не спится, он привык в карты шпилить, лучший стирогон Гулага, а днём дрыхнет.

Сидим в тепле, я доволен, я недавно спасся. Волга чует мою взвинченность и ждёт

подробностей, как я там на свободе лихо подженился, сошёлся с медсестрой в

закутке, так что, не будь жлобом, излагай подробно и не спеша. Даже, если не

повезло, сочини, приври, так надо. Однако, прежде чем рассказывать про любовные

утехи, я признался Волге, что тащил на себе конвоира.

«Как, на себе?– переспросил Волга. – Мусора – на себе?» – В голосе его

угрожающая растяжка. «Обыкновенно тащил, под микитки, до самой вахты». –

«Порядочный каторжанин дал бы тебе немедля в рыло. Тащить на себе мусора!» –

«Это ещё не всё, Волга, – продолжал я азартно, словно стремясь наказать его за

упрощение сложностей. Он мне свой блатной катехизис, а я ему правду жизни. –

Мы ещё пистолет потеряли».

Волга расхохотался: «Ну, ты романист, фантаст, ох, Евгений Павлович, хватил

ты сегодня спиртяги, давай трёкай дальше, только не забудь место мне указать, где

потеряли, сейчас сбегаю, подниму».

Я ему рассказал всё, как было. Волга захлебнулся от негодования. «Фраера, ну

фраерюги! Да тебе за это!.. – Он не находил слов. – Да тебя все подряд запрезирают.

Завтра ты потеряешь уважение всего лагеря. – Волга ярился, ярился, ходил передо

мной от стенки к стенке, шипел на меня, шипел, скоро ему надоело, и он спросил с

детским любопытством: – Ну и что, ты его в своих руках держал? Какой марки?

Тэтэшник?» – «Держал и в своём кармане тащил. Настоящий ТТ с обоймой».

Волга сел, Волга встал, Волга заметался взад-вперёд, не находя себе места от

жгучей досады. «Да ты знаешь, что значит здесь, на нашем штрафняке в Хакасии,

заиметь зекам оружие? Это свобода всему лагерю! Эх, Евгений Павлович, вот так

мы и пропадаем. Тащил пистолет и сам вернул его мусору – ну ни в какие ворота!

Никогда в жизни не признавайся в своём позоре, помяни моё слово, опарафинят

тебя навек, никакая медицина тебя не отмоет, под нарами будешь свой срок

досиживать».

Меня уже стало злить, какого чёрта, в конце концов, он меня поносит! «Что я,

по-твоему, должен был сделать?» – «Спрятать!» – рявкнул Волга так, что повязка

его взметнулась на лоб. – «Тревогу поднимут, искать будут. И срок дадут». – «Ищи

ветра в поле. С умом спрячешь, никто не найдёт. Завернул в носовой платок, сунул в

варежку и под камень, в дупло, под дерево, под мосток, да куда угодно. Запомнил

ориентир, послал бесконвойного, и завтра этот шпалер с маслинами был бы в наших

руках. А вообще, я бы на твоём месте раздел краснопёрого, влез в его полушубок с

погонами, забрал бы его ксивы, сел в экспресс и покатил до Москвы».

Пошёл я спать и долго ворочался. Я всё-таки легкомысленный, даже

представить не мог, что Волга оценит мои действия как позорные. На самом деле,

упустил шанс. Взял бы пистолет, переоделся и с документами сержанта поехал бы,

допустим, до Владивостока, там в бухте Золотой рог спокойно сел на корабль и

поплыл открывать Америку уже с другой стороны. А куда Пульникова?

Благородство обязывает взять его с собой. Но как вдвоём на одну ксиву? Я бы его

пристрелил по Джеку Лондону: мустанг не выдержит двоих. Укрылся бы в штате

Калифорния, женился на кинозвезде, стал бы миллионером и написал мемуары о

своей честной жизни. «Ничто так не похоже на нас, как наше воображение». Есть

вариант более серьёзный. До станции Ербинская семь километров, к утру я бы

дошёл туда, сел в воинский вагон, у меня красные погоны, пистолет, еду я по

оперативной надобности разыскивать – кого? Сбежавшего из мест заключения

такого-то. Называю две моих фамилии и три моих статьи. Очень занятно, как я

ловил бы самого себя. Поймал бы или нет? Я, такой добросовестный,

дисциплинированный, поймал бы обязательно и водворил на место. Я сын своего

времени.

В сюжете что-то есть. Не могу спать, ворочаюсь, не забыть бы мне вариант

ловить самого себя, потом обдумать. Собственно говоря, я это делаю всю свою

сознательную жизнь. Ругаю себя, корю, ни один свой промах не пропускаю. Казню

себя сам, но оказывается, недостаточно, трибунал добавляет – вот сижу. Чалюсь. И

не рвусь на свободу. Не использовал такую возможность. Очень всё-таки интересно

– ловить самого себя. С пистолетом: стой, такой-то, он же такой, руки вверх!

Пульников сладко спал, всхрапывал. Ему одним днём меньше сидеть. Волга,

между прочим, взъярился, когда услышал, что Филипп считает дни, – не досидит!

Замечено: с теми, кто по-жлобски считает крохи со стола свободы, обязательно что-

нибудь приключится.

И приключилось.

3

Поступил больной Матаев, двадцать один год, срок девятнадцать лет по Указу.

Принимал его сам Пульников и сразу поставил спорный диагноз – болезнь Банти.

Спленомегалия, увеличение селезёнки, застой крови в портальном круге, много

жидкости в брюшной полости, надо его срочно брать на стол. Банти так Банти. Мне

нравятся именные симптомы, смакую диагнозы по-латыни, тем более, когда вокруг

ботают по фене. Вспоминаю ассистентов Окуня Давида Натановича или Хасана

Хусаиновича Рахимбаева, доцентов по терапии, – пригодились мне их накачки, хотя

не для тюрьмы они меня готовили. Впрочем, как сказать. Где бы ты ни был, на воле,

в неволе, среди врагов, среди друзей, на войне или в мирной тишине, всегда и везде

нужен хороший лекарь. Терзатели-преподаватели стали ангелами-хранителями. Мне

ласкали слух симптомы, диагнозы, названия инструментов, аппаратов. Симптом

Пастернацкого – бьёшь по почкам: больно, не больно? Закон Старлинга, сердечная

мышца сокращается по принципу: всё или ничего, как в любви – всё или ничего.

Или как в тюрьме – вся свобода нужна, а не по частям. Аппарат Рива-Роччи. Музыка

имён, поэзия латыни. Per aspera ad astra – через тернии к звёздам.

Взяли Матаева на операцию. Операционным блоком у нас заведует старший

лейтенант медслужбы Зазирная, строгая, если не сказать, вредная, как и положено,

собственно говоря, сестре операционной. Фронтовичка. Явилась как-то при параде

– два ордена Красной звезды, орден Отечественной войны и медали за взятие почти

всех столиц Восточной Европы. Сегодня она добрая, поскольку пришёл Вериго

давать наркоз. Он предпочитает обыкновенную маску Эсмарха – проволочный

каркас, сверху марля, на неё капается эфир, больной засыпает. Я ассистирую,

обрабатываю операционное поле по Гроссиху- Филончикову. Пульников говорил,

раньше обрабатывали по Гроссиху, теперь добавили Филончикова. До борьбы с

космополитами раздражение брюшины называли симптомом Блюмберга, теперь

Щеткина-Блюмберга. Со дня на день к фамилии Рентген присандалят Сидорова-

Петрова. Пенициллин тоже наши открыли (как сейчас помню) Манассеин и

Полотебнов ещё в прошлом веке.

Сделали разрез слева, вскрыли – огромнейшая селезёнка с детскую голову,

обилие застойных сосудов, сбоку ещё пузырь водяной – ничего не понятно. Гадаем.

Эхинококки бывают в печени. Киста? Нет, киста у селезёнки исключена. Начали

искать корень, что за опухоль, откуда она? Видим, перекрут сосудов, из-за этого

отёк, без нашей операции Матаеву не выжить. Пульников полез глубже, а пузырь

возьми да и лопни, как надувной шарик, залило всё жидкостью, прозрачной, без

запаха. Подхватили кохерами края пузыря, остатки жидкости вычерпали, я поднял

лоскуты, стала видна полость и взбухшие сосуды. Ничего не понятно. Удаляем

опухоль и остатки кисты, Вериго нас поторапливает: наркоз кончается. Перевязали

толстый сосудистый пучок и только теперь увидели селезёнку, нормальную,

сиреневую, без изменений, – что же мы удалили? Гадать, однако, нет времени. Я

уже заметил: теряешься перед живой тканью, всё не так, как в учебнике или в

анатомическом атласе. Операцию закончили, больного перевели в палату, но тревога

у меня осталась. Ночью у Матаева начались сильные боли, естественно, большой

разрез. Я ему сделал пантопон, поговорил, он в сознании. К полуночи я задремал на

кушетке в ординаторской. Пришёл Гущин, санитар, баптист: Матаеву плохо. Я в

палату, он уже без сознания и какой-то запах странный – цветов, духов, совсем

неуместный запах. Сделал ему камфору, кофеин, продержал его до утра. В девять

пришла Светлана Самойловна, вольный врач, очень толковая, я с ней к Матаеву, а

она сразу с порога: запах фиалок – признак уремии, мочекровия. Но почки мы вроде

не трогали, почему мочекровие? Анализ дал дикий лейкоцитоз. Туман ещё гуще, у

больного коматозное состояние. Короче говоря, записали мы ещё один экзитус

леталис. Олег Васильевич первый допёр – мы вырезали ему почку. Но у человека их

две. А вторая отказала, возможно, пиелонефрит. Окончательный диагноз поставит

вскрытие, обязательно в присутствии оперуполномоченного. Бывало, под видом

покойника из морга вывозили живых – в побег. Прозектор Мулярчик рассказывал,

что во время войны умирало столько, не успевали вскрывать, и чтобы не дать

зевака, учредили на вахте бдительную кувалду. Доставляют на телеге трупы, вахтёр

берет пудовый шутильник, и с размаху штампует каждый череп. Если затесался

живой среди мёртвых, попробуй теперь сбежать. Мулярчик трепло отменное, но в

лагере выдумка в нашу пользу важнее правды. Мы с ним работали бок о бок, делали

одно дело, но он такое рассказывал про нашу работу, я даже вообразить не мог. Он

был творец фольклора, сидел уже лет пятнадцать и был типичный лагерник, мастер

трёпа, любой случай он с ходу перевирал. Бывают книги для взрослых, роман «Дон-

Кихот», например, а надо сделать для детей, «Детгиз» делает. Так же и Мулярчик

всякое событие делал достоянием зековской байки, переиначивал, чтобы всё против

режима, против кума, бил в одну точку и довольно умело. Тоже ремесло своего

рода, есть такие драматурги. Спорить с его подачей было трудно и даже опасно – он

тебя заплюёт. Он всегда будет прав со своим враньём, а ты никогда со своей

правдой. У него, можно сказать, партийность в изображении действительности.

Заходит Мулярчик в палату к блатным и начинает этакой валторной, бронхитным

зековским тембром, глуховато-хрипловатым: «Приканал ко мне в процедурную

Папа-Римский перевязать себе переднее копыто. Поставил термометр между ног и

прёт на меня буром, чтобы я перед ним на цырлах. А я ему от фонаря леплю: ничем

не могу помочь, гражданин начальник, нет стерильного материала, не могу же я вас

перевязывать половой тряпкой. А он на меня рычит, сука – молчать! Перевязывай,

чем хочешь, найди, достань! Но, братцы-кролики, разве я могу позорить свои

честные зековские руки? Нет, говорю, бинтов, гражданин начальник, нельзя вас

инфицировать, ваша ненаглядная жизнь нужна родине и товарищу Сталину. А он

смотрит и видит – на столе у меня лежат бинты в упаковке и по-русски написано во-

от такими,– здесь Мулярчик показывает руку по локоть и покачивает ею

выразительно, артистично,– вот такими буквами написано: «Бинт стерильный». По

слогам прочитал, падла, еле-еле разобрал, у него даже двух классов нету. Хватает

термометр и по горбу меня, по горбу. А мне только того и надо, я ноги в руки, и

дёру. Так и не перевязал, господа босяки».

Зека одобрительно посмеиваются, здесь не имеет значения, верят они или не

верят, главное, Мулярчик попал в жилу, спел правильную песню. А как было на

самом деле? Сижу я в процедурной, выписываю требование в аптеку на завтра,

влетает очумелый Мулярчик: «Атас, режим!» – головой крутит, руками шарит, нет

ли чего у нас тут на глазах запретного? Заходит Папа-Римский. Едва он переступил

порог, как Мулярчик двумя руками выхватил из-под меня табуретку и ринулся к

Папе с таким рвением, будто сейчас уложит его на месте одним ударом. «Садитесь,

гражданин начальник, прошу вас! Слушаю вас!» Лебезил, сопли ронял, сыпал

мелким бисером без умолку, перевязал его по высшему разряду и проводил

фокстротным шагом до выхода из больницы. Никакого термометра, конечно, у Папы

не было, он и без палки хорош, одного его взгляда боятся.

Но Мулярчику надо отдать должное, он умел абсолютно всё – и уколы, и

вливания, и перевязки, банки, клизмы, вскрывал трупы, под микроскопом мог

лейкоциты посчитать и РОЭ определить. Посадили его перед войной, он устроился

санитаром в морге, сначала трупы хоронил, потом начал их вскрывать, кантовался

всё время вокруг санчасти – то хвоеваром, людей от цинги спасал, отвар кружками

выдавал, то раздатчиком в столовой, то медбратом, потом фельдшером, одним

словом – универсал.

Был Мулярчик и нет его, неделю назад освободился, и некому теперь

вскрывать Матаева. Пульников не может, руки для операционной бережёт, чтобы

трупный яд не попал. Олег Васильевич занят на амбулаторном приёме. Ясно, что

вскрывать придётся мне. В институте мы ходили в прозекторскую на Уйгурской,

смотрели, как вскрывают патологоанатомы, но сами не прикасались. Лагерь всему

научит, тем более, моя задача знать и уметь как можно больше. На втором курсе мы

проходили в анатомичке неврологию, требовалось скальпелем и пинцетом выделить

тонкие ниточки на всём протяжении нерва со всеми его ответвлениями. Ассистентка

по анатомии Наталья Арнольдовна Урина поручила мне отрабатывать самый

сложный нерв – фациалис, лицевой, на женском трупе. Я это с блеском сделал,

выделил все паутинки, но в тот самый день, когда надо было демонстрировать

ювелирную мою работу, труп со стола убрали. Оказалось, женщина погибла от

укусов бешеного волка, только сейчас узнали, а вирус бешенства очень стойкий.

Убрали труп, но я не взбесился – ещё одно доказательство, что препарировал на

отлично, не порезал пальцы и не ввёл себе вирус гидрофобии.

Был в лагере терапевтом, начал работать хирургом, почему бы не овладеть

ремеслом прозектора?

На вскрытие пожаловал Комсомолец, молодой кум из новеньких, блондин,

спортсмен, на кителе комсомольский значок, фамилия Стасулевич. Он прибыл к нам

после милицейской школы и с первых дней начал шустро проявлять себя, гонялся

по лагерю за отказчиками, остановит, возьмёт за пуговицу и начинает воспитывать,

где твоя сознательность? С ходу ему прилепили кличку. Как-то пришёл к нам в

больницу и сказал примечательную фразу: лишение свободы способно не только

исправлять осуждённого, но и развивать антиобщественные черты его личности.

Зачатки такие у меня всегда были. А в общем, Стасулевич не лютый, вполне

симпатичный, и фамилия не плебейская, удивительно даже, как его приняли в

милицию.

Пошли в морг. Пульников начал меня перед Комсомольцем нахваливать –

оставляю вам своего достойного ученика, у него твёрдая рука, зоркий глаз, он

грамотный врач, вы не смотрите на его формуляр, он уже перешёл на пятый курс,

когда его забрали. Начал я с черепа, как положено, хотя мы головы не касались, но

так надо. Делаю круговой распил. Твёрдая, надо сказать, черепная кость, пила идёт

как по железу или саксаулу сухому-пресухому. Над бровями, над ушами, через

затылок делаю аккуратную шапочку, чтобы не повредить мозговые оболочки.

Вставил в распил расширитель и дёргаю – не так-то просто, кое-как оторвал

крышку с хрустом, не успел поймать, и она покатилась по полу, брякая, как черепок

разбитого кувшина – вот тебе первый промах, не мастер. Комсомолец пишет.

Пойдём дальше. Провожу широким ножом от подбородка до лобка, вспарываю

внутренности. Подробности лучше опустить. Печень в норме, селезёнка в норме,

посмотрим, что так с почками. Перед трупом нет той растерянности, как перед

живым, когда видишь кровь, слышишь, как бьётся сердце, ткани пульсируют, жизнь

трепещет в твоих руках. В морге уже ничего не пульсирует, можешь, не спеша всё

рассмотреть. Справа почки не оказалось. Ищу-ищу – нет почки. Либо врождённая

аномалия, либо я по неопытности не туда полез. Обшмонал все внутренности, –

даже следа никакого. Это же позор, не могу найти почку. А хирург меня так

нахваливал.

«Что там у вас?» – Комсомолец переминается с ноги на ногу. Холодно в

морге, карандаш у него в варежке, а мои руки только в резиновых перчатках, но мне

не холодно, у меня цыганский пот на лбу. Диктую: «Правая почка отсутствует».

Комсомолец пишет, и я вижу, как пригнулся к столу и застыл Пульников – он уже

обо всём догадался. Ищу левую почку, нахожу сосудистую культю, я её

собственноручно вчера перевязывал, убеждаюсь – левой почки нет. Культя есть,

надёжная, наша, операционная, ни один шовчик не разошёлся, ни один узел не

развязался, я буду отличным хирургом, но! Большое «но».

Комсомолец замёрз, зубы клацают, ждёт, ну что так у вас ещё? «Левая почка

отсутствует», – говорю я и соображаю: Мулярчик этого бы не сказал. «Левая почка

отсутствует, – повторил за мной Комсомолец. – Разве так бывает?»

Молча вскрываю мочевой пузырь, вместо трёх отверстий вижу два и

соображаю, у парня была врождённая аномалия, он родился с одной, удвоенной

почкой. «Сколько у человека почек?» – спросил Стасулевич. Хирург уже поднялся

на цыпочки, бледный, старый, лицо как из теста. Ему оставалось уже тридцать семь

дней. «Подними брюшину, вон ту часть! – скомандовал он. – Отверни тонкий

кишечник! Не умеешь вскрывать, а берёшься!»

Я стою, соображаю, как вывернуться, а он на меня все шары валит. У меня

руки задрожали от бешенства. «Мы удалили почку! – заорал я – Единственную!»

Пульников завизжал: «Ты думай, что говоришь! – Он студент, понимаете? У него

диплома нет!» – «Есть предложение успокоиться, – сказал Стасулевич весело. –

Сколько почек у человека, зека Щеголихин?» – «Понимаете, гражданин начальник,

здесь врождённая патология. Бывают случаи. В Берлинском музее есть телёнок с

двумя головами». – Я с трудом говорил, я психанул удивительно быстро, будто

полыхнула искра по бензину. Я был недоношенный врач, но я хорошо помнил

анатомию. Вериго, например, тоже окончил четыре курса, их так и называли тогда,

зауряд-врач, вручили диплом, нацепили шпалу в петлицу – и на фронт.

«Хирург допустил ошибку?» – голос Комсомольца суровый. Обращается он ко

мне. Сейчас я прозектор, ставлю окончательный диагноз, выношу приговор

лечащему врачу. У меня уже псих прошёл, я начал вдумчиво излагать то, что нас

могло спасти. Больной погибал от застоя крови в портальном круге. Нам его

доставили в стационар еле живого. Мы срочно взяли его на операцию по

жизненным показаниям. Он уже был не жилец, – я перескакивал с латинской

терминологии на житейские понятия.

«Всё подробно записано в истории болезни», – перебил меня Пульников.

«А если бы не удалили?» – резонный вопрос. Комсомолец спрашивал только

меня, хирурга он совсем не слушал, будто поставил на нём крест. – «Он бы всё

равно помер, – твёрдо сказал я. – Перекрут мочеточника, это уже конец. Операция –

единственный выход». – «Это называется выход? – Комсомолец кивнул на труп. – А

что мне писать?» – «Записывайте, – продиктовал ему Пульников. – Смерть

наступила в результате уремии. Прошу вас, гражданин лейтенант, пройти в

стационар, там история болезни, мы с вами внимательно всё проанализируем».

Они ушли, а я начал убирать внутренности со стола обратно в чрево и

зашивать труп. Я был оскорблён и растерян. Сцепился с хирургом, как как ханыга-

шаромыга. Но в чём я виноват? По его мнению, я вместо почки должен был

показать какую-нибудь кишку Комсомольцу, и назвать почкой. Мулярчик так бы и

сделал. Но я действовал не как шобла-вобла, а как специалист. Я должен говорить

только то, что вижу просвещённым взором, не вилять, не трусить, не угодничать.

Для чего делается вскрытие? Для уточнения диагноза, для подтверждения

правильности лечения или, наоборот, неправильности. Как мне быть? Кем быть?

Пошлым зеком, изворотливым, или всё-таки медиком? Выбирай. Я не хочу, чтобы

лагерь перековал меня в Мулярчика, – не хочу!

Через день было три плановых операции – энуклеация глаза, реампутация

культи и грыжесечение. Пульников меня не позвал, делал с вольнонаёмным

Бондарем.

4

Хожу кислый, Волга пристал, в чём дело. Да ни в чём, просто вспомнил

нечаянно место своего нахождения, чему тут радоваться? Вместо того, чтобы

утешить, Волга начал меня нести по кочкам – надо ещё посмотреть, кому легче, нам

тут в лагере или вольняшкам за проволокой. Ты думаешь, тебе бы там лучше сейчас

жилось? Здесь тебя уважают, а в Алма-Ате тебя бы нацмены за шестёрку держали.

Есть воровское правило – не киснуть. В любых условиях. Посмотри, хоть где, в

тюряге, в любом кандее всегда вора узнаешь по настроению, он весёлый. Первый

босяцкий закон – не жевать сопли, не строить из себя верёвку, поставленную на

попа, это удел фраеров и интеллигентов. Есть три заповеди в лагере: не верь, не

бойся и не проси. Повтори, что я тебе сказал.

Волга три класса кончил, а я четыре курса, и он меня учит. И ведь прав. Ладно,

не буду киснуть, обещаю. Но рассказать про вскрытие надо, пусть Волга рассудит,

хотя он и младше меня на три года, между прочим. Я говорил горячо и с обидой, но

Волга со мной не согласился: охолонь, не гони коней, Евгений Павлович, ты не

прав. Ты обязан был скрыть ошибку хирурга. Твоя честность в данном случае зола,

пыль и даже хуже. Споры в лагере решаются просто – держи мазу против Кума, не

ошибёшься. Хирург тебя погнал из помощников и правильно сделал. А сам бы ты

как действовал, если бы тебе собрат в карман нахезал? Сидишь ты без году неделя и

пытаешься учить уму-разуму старого каторжника, он уже второй червонец

разменял. Я оправдывался – меня учили врачевать, а не врать. Если бы все люди

лгали, химичили, изворачивались, то не было бы у нас правды, мужества и отваги.

Не убедите меня никаким сроком. Лагерь не самое страшное, потерять совесть и

честь страшнее. Волгу мой наскок задел, он презрительно оскалился и зло сказал:

тебе, фраеру, ещё рога не ломали, а жаль, неучёный ты, начнут ломать, вместе с

башкой повредят, учти. Заруби себе на носу: если перед тобой мусор, да ещё ксиву

пишет, ты обязан темнить, врать, хамить и любой ценой выгораживать зека. Иначе

тебе рано или поздно жизнь укоротят. Пульников тебе сделал авторитет, ты сам

говорил, по гроб жизни ему обязан, и тут же мотаешь ему срок. Волга для

убедительности руками перед собой разводил, и от того, что на глазах у него

повязка белая, он выглядел как сама Фемида, выносящая приговор. «Ты должен

заказать бутылку и пойти к Филиппу с извинением».

На том расстались, но через пару дней Волга спросил, помирился ли я с

Филиппом. Народный контроль. Нет, сказал я, это против моих убеждений. Он от

души рассмеялся: ну ты карась, притом жареный. Но почему карась, а не что-нибудь

другое? Потому что жила-была такая мудрая рыба вроде тебя, увидела, как щука

пескаря съела и кричит: это по-о-дло, это неблагоро-о-дно. Щука от удивления свою

пасть раскрыла, и сама не заметила, как карася схавала. Так вот и тебя Кум

проглотит. Волга мне популярно изложил сказку Щедрина, мне стало обидно,

потому что и впрямь похоже: «Карась рыба смирная и к идеализму склонная:

недаром его монахи любят».

«Нет, Евгений Павлович, так дело не пойдёт, ты не в институте благородных

девиц. Сам себе сук пилишь, на котором сидишь – приподняв лицо, как все слепые,

он втолковывал мне терпеливо, и я удивлялся его старанию, вместо матерков он

подбирал нужные слова: – Вот уйдёт Филипп через неделю, кто за него главным

хирургом будет? Кроме тебя некому, а ты целку из себя строишь. Я тебе кликуху

дам: Фон-Барон».

Хирургом после него будет Бондарь, мне в любом случае не позволят, а кроме

того, начальник медсанчасти даст заявку в Гулаг и пришлют хирурга по этапу, свято

место пусто не бывает. Есть ещё Глухова, начальница стационара, она и терапевт,

она и ухо-горло-нос и тоже ассистирует Пульникову. У нас здесь установка на

врачей-универсалов. Вериго ведёт амбулаторию, сифилис лечит, гонорею, и на

операциях тоже стоит, и в Сору его выводят помощь оказывать какому-нибудь

гражданину начальнику, мы тут всё умеем. Диплома нет, но так ли это важно? Если

бы Мулярчику предложили баллотироваться в действительные члены Академии

медицинских наук, он бы и бровью не повёл, тут же собрал бы все ксивы

необходимые и, что главное, прошёл бы! А я не хочу, моя цель – делать операции,

всё уметь, быть главным в мастерстве, а не по должности, не по власти.

Волга сам пошёл к хирургу – так и так, Филипп Филимонович, ваш помощник,

мы его крепко уважаем, допустил ошибку, сильно переживает, вы должны его

простить. Поговорил с ним по-человечески, и Филиппу легче стало, и мне.

Помирились.

А на другой день снова случай со смертельным исходом, ну как назло! Уж

скорее бы он, чёрт подери, освобождался.

Большинство операций были благополучные, но я беру именно те, которые

резко осложняли наше простое житьё-бытьё. Куда проще – кормят, поят, одевают,

обувают, охраняют, проверяют, чтобы ты не потерялся, и ещё работу дают, – вот так

все люди будут жить при коммунизме. Но иногда простая жизнь осложняется. Ехал

хлеборез Ерохин на телеге, как обычно вёз булки из пекарни в Ольгином логу, он

уже бесконвойный, оставалось тринадцать дней, въехал на территорию лагеря,

миновала телега штаб, а тут подбежал хмырь и ударил хлебореза ножом, без слов,

молча. Ерохин не ожидал и всё-таки увернулся, подставил плечо, иначе нож угодил

бы в сердце. Удар был сильным, с намерением припороть. Возможно, Ерохина

проиграли, он отказался уступить хлебное место тому, кому надо. Или не выполнил

заказ блатных, не провёз водку, одним словом, нарушил шариат – сам погибай, а

блатных выручай. Подробности пока неизвестны, но в общем чем-то парень на меня

похож. Шибко честный и сам по себе. Доставили его к нам на телеге вместе с

хлебной будкой. Глубоко пронзена дельтовидная мышца левого плеча, сильное

кровотечение, но рана не опасная, ни один жизненно важный орган не задет. Задача

простая – дать оглушающий наркоз, рауш, у нас есть ампулы с хлорэтилом,

перевязать порезанный сосуд, наложить кожные швы, можно скобки, повязку, и всё.

Но дело было уже вечером. Зазирная ушла и унесла ключи, Пульников наложил

давящую повязку. А на утреннем обходе я своим глазам не поверил – рука раздулась

как бревно, пальцы превратились в култышки, ногти заплыли, страшно смотреть.

Неожиданный, необъяснимый отёк. Перемирие с хирургом удерживало меня в

рамках, но всё же какого чёрта, почему не вызвали вчера Зазирную? Филипп уже

был в трансе, на свободе, не мог вникать в больничные заботы, лучше бы ему уйти

сейчас в баню куда-нибудь, в хвоеварку. Подняли Ерохину руку на подставку, чтобы

улучшить венозный отток, собрали консилиум – Бондарь, Вериго, Светлана

Самойловна, начальница стационара Глухова, Пульников и я, – что мы имеем?

Колото-резаная рана, значительный травматический отёк и уже начальные признаки

гангрены.

Бондарь всегда с улыбочкой, ямочки на щеках, румяный, чистенький, ему в

детсаде работать, предложил взять на операционный стол немедленно, сделать

ревизию раны, найти порезанный сосуд и перевязать. Пульников упёрся: начнём

убирать гематому, удалим тромбы, будет кровопотеря, а консервированной крови

нет. Пульникова понять можно, ему осталась неделя, а Ерохину – две недели, как в

сказке, может, и хлеборез считал дни, и вот досчитался.

«Надо брать на стол, – решила Глухова – Я сама буду ассистировать. Филипп

Филимонович, у вас ещё и старик во второй палате с ущемлённой грыжей. Вы уже

совсем крылья опустили, поработайте каких-то несколько дней». – Хирург вяло

махнул рукой, согласился, пошли в операционную. Зазирная, кстати говоря,

заболела, лежит дома с высокой температурой, послали к ней за ключами, и Глухова

велела мне готовить инструментарий и биксы со стерильным материалом.

Помыли руки, начали. Первым взяли на стол старика с грыжей. Глухова сама

начала – и новокаин колола, и разрез сама сделала. Пульников ей подсказывал, я

подавал инструменты, всё чётко, без паники. Глухова взбудоражена, довольна – сама

оперирует, мычать стала мотивчик под маской, и только грыжевые ворота зашивал

сам Пульников, ответственный момент. Закончили довольно быстро, подняли

старика со стола, халат накинули, и он мелкими шажками, держась руками за живот,

сам вышел из операционной. Взяли на стол хлебореза. Сняли повязку, сняли скобки,

Пульников пинцетом начал убирать гематому, отделил чёрный сгусток, и тут же

хлестанула кровь, да так сильно, сразу красная россыпь на потолке. Ясно – артерия

брахиалис.

«Зажим! Тампон! – хирург промокает, а кровь бьёт, он клацает зажимом,

клацает, не может прихватить, и Глухова тычется, кое-как наложили тампонаду.

Пульников полез дальше убирать гематому, и опять хлестануло. Я уже не тампоны

сую хирургу, а салфетки стерильные, полотенце. – «Много крови! – невольно

вырвалось у меня. – Будто из аорты хлещет». Ерохин застонал. Добавили

новокаина. – «Ничего, бабы в гинекологии всю кровь теряют и за неделю

восстанавливают, – сказал Пульников. – Заживёт как на собаке. – Он нашёл сосуд,

крепко перехватил зажимом. – Ты меня слышишь, Ерохин? Эй, друг Ерохин,

слышишь?» Он не отвечал, и нос уже заострился.

«Щеголихин, идите на моё место! А я встану за инструменты». – Глухова

повернулась от операционного стола, тяжёлым бедром зацепила мой столик так, что

зазвенело всё. Я быстро шагнул на её место с ощущением, что уже поздно, что-то

уже стряслось и, пожалуй, непоправимое. А тут как раз открылась дверь

операционной, и возник тот старик с грыжей, руки на животе. Христос воскрес. –

«Доктор, а куда мне идти?» – он всё ещё был под действием пантопона, блукал по

коридору, рад был, что жив остался, его в палате пугали вчера, что обязательно

зарежут. – «На свободу иди, дед, прямиком!» – крикнул ему весёлый не по

обстановке Пульников. Картина вышла нелепая, нехирургическая, вообще не

медицинская. Неожиданно взвизгнула Глухова и зашлась в мелком хохоте, замахала

руками, не могла себя удержать, у неё полились слёзы, истерика самая натуральная.

Пульников заорал санитару, чтобы тот позвал кого-нибудь из персонала, быстро!

Тот затопал по коридору, появилась Светлана Самойловна, в руке ватка с

нашатырным спиртом, сразу дала начальнице стационара понюхать, потом к

Ерохину, он не отвечал, пульса не было, зрачковый рефлекс отсутствовал. – «У него

шок»,– сказала Светлана Самойловна.

Ясно мне, от потери крови. Сделали адреналин, кофеин, подняли ему ноги

кверху, туго обмотали резиновыми бинтами от пяток до ягодиц, чтобы улучшить

кровоток к сердцу, камфору ввели, кордиамин – нет пульса. Лицо белое, глаза впали,

видно, что уже всё, амба. Освободился.

Пульникову оставалось до свободы семь дней. Можно было не спать, не есть,

не пить, и дождаться. В отказчики пойти, в Шизо сесть, отлежаться на нарах,

отсидеться на параше, – всё на свете можно было пережить, от любой

неприятности, неожиданности увильнуть, сквозануть, – от любой, кроме той, что

замаячила с момента смерти Ерохина на операционном столе, да ещё после такого

пустякового ранения.

К вечеру стало известно, по Ерохину заведено дело в оперчасти. Того хмыря,

что его пырнул, тут же и задержали. Сидит несчастный в изоляторе и не знает, как

круто изменилось его будущее с нашей помощью. Если вчера ему полагалась статья

за телесные повреждения до пяти лет, то сегодня – уже убийство да ещё лагерное,

вплоть до расстрела. Правда, есть нюанс – больной скончался в больнице.

Утром вызвал нас к себе капитан Капустин, Пульникова и меня, – что вы там

вчера наколбасили? Не могли перевязать артерию, про ваше головотяпство уже

известно в Соре, завтра в Красноярске будут знать. Бандиты режут, а хирурги в

санчасти дорезают. Как вам доверять операции? Вы угробили человека, с пустяком

не могли справиться. Читал нам нотацию довольно долго, но как-то механически,

по принуждению, за его понятной досадой скрывалось что-то ещё. – «Идите,

пишите объяснительную». – «Гражданин капитан, мне осталось всего семь…» –

«Идите и пишите!» – загремел капитан.

И пошли они, солнцем палимы. Снова мы с Пульниковым в одной упряжке,

решаем одну задачу, как сформулировать выкрутас. Прав Волга – если зека хнычет,

киснет и дни считает, обязательно фортуна к нему задом повернётся. Он же, Волга,

бросил нам соломинку для спасения – кто из вольняшек участвовал в операции?

Отвечаем – Глухова. А какого хрена вы молчите, она главное ответственное лицо –

раз, она трепанула обо всём мужу – два, а майор Глухов поднял хай на всё

управление, он хочет сбросить Капустина и поставить на его место свою жену. Надо

её притянуть, приковать цепями к этому делу. Волга меня поражает, все его догадки

абсолютно в масть, тоже талант, очень похожую картину нарисовал. Глухова

действительно доложила Капустину так ловко, будто в операции совсем не

участвовала. А у Пульникова одна песня: не хочу сидеть третий срок. Будем

говорить, что ведущим хирургом была Глухова. Не будем писать никаких

объяснительных. Есть история болезни, там всё указано, есть операционный

журнал.

Хватились, нет операционного журнала, Глухова забрала. Вчера мы были

замотаны, но Пульников будто чуял, сел и успел всё записать, показания,

консилиум, предложения Бондаря и самой Глуховой, ход операции, кровопотерю, не

забыл указать, что шок развился стремительно, и ещё, что нет у нас ни крови, ни

заменителей.

«Ты согласен, Женечка? Будем говорить, что главной фигурой на операции

была Глухова, ты согласен?» – Я-то согласен, да что толку. Все знают, хирург один –

Пульников, остальные только помощники. Кто поверит в нашу туфту? Враньём

только озлобим всех. – «Ничего не надо выдумывать – сказал я. – Мы и так не

виноваты». Нет, хирург сразу руками машет, не хочет слушать. – «Ты же без пяти

минут врач, Женя, ты порядочный человек, разве порядочные так делают?»

Пульников пошёл жаловаться. На меня. Блатным. Больше некому меня

урезонить. И опять Волга учит меня уму-разуму: «Ты должен сказать два слова –

оперировала Глахова. Ты же умный мужик, волокёшь, что к чему, неужели не ясно?

Ты вовек не отмоешься, если своего хирурга посадишь на третий срок». Вот так,

хоть тресни, опять я виноват. Не стечение обстоятельств, не хмырь с ножом, не

растяпа-хирург, не Глухова и не её муж майор, – все они в стороне, один я в бороне.

Мотаю хирургу третий срок. Не надо ломать голову там, где всё просто. Для выхода

из тупика требуется сущий пустяк – забыть о правде, помнить о выживании. Из века

в век, из поколения в поколение ломают, бьют и убивают тех, кто стоит за правду.

Человека уберут, а правда остаётся даже там, где поголовно лгут. Люди сами по

себе, а она сама по себе. Вот я бы талдычил сейчас: «Глухова оперировала. Глухова

оперировала», – и стал бы героем на все сто.

В сумерках вышел я из больницы побродить в одиночестве. Бараки стояли в

одну линию, проходи вдоль, проходи поперёк, нигде ничего по кругу, как в моей

любимой Алма-Ате. Там всегда ясное небо и горы в снегу, даже летом хоть чуточку

не вершинах белизна остаётся. Чистые улицы, театр оперы на фоне гор, красиво.

Как раз в те дни, когда мы сошлись с Беллой, возле оперного ставили памятник

Сталину, вырыли глубокую траншею и допоздна там сварка сверкала, непонятно,

что сваривали, будто боялись, что ветром сдует. Очень капитально ставили

бронзовое многопудье.

В институт я ездил на трамвае, висел на подножке и смотрел, как под ногами

чешуёй мелькает булыжник шоссе. Я закалял себя после болезни. Нельзя мне было

так ездить, опасно, диагноз у меня был тяжёлый, нельзя было стоять даже возле

камней, и вот я нарочно рисковал. Или разобьюсь, или закалюсь. И продолжаю

сейчас путь свой. Иван, он же Евгений после приговора. Два имени моих сошлись в

трибунале, две сущности совместились, и появилось нечто третье. Древние думали,

имя диктует человеку поведение, и называли детей со смыслом. Пётр для русского

уха просто Пётр, а для греческого – Камень, Твёрдость, отсюда и характер, с

младенчества. А нам христианство навязало бессмысленные, не переведённые

имена. Евгений, например, Благородный, а Иван – Дар Божий. Скажи теперь, что

Иван – древнееврейское имя, кто поверит?..

Завтра в присутствии оперчасти и всех медицинских работников предстоит

давать показания. Мы должны установить причину гибели молодого человека,

почти полноправного, без каких-то там дней, гражданина и назвать виновных, а там

уже суд определит статью и срок.

Я не смогу врать. Любому ясно – оперировал Пульников. Остальные помогали.

И сколько не старайся чёрное называть белым, ничего не изменится. Единственное,

чего мы добьёмся – подтвердим свой статус подонков.

Иду один, иду-бреду, светят мне огни запретки, в тени бараков шныряют зека,

торопятся, много дел до отбоя. Я один, привычно. Не с кем держать совет. Я не хочу,

чтобы давали срок Пульникову, и мне добавили, и Глуховой что-то там влепили, не

хочу. Но и вступаться за них не буду. Операционный журнал исчез, разве не

подлость? Глухова по должности должна быть честнее нас, однако врёт, что

ассистировал я, а она, дескать, стояла на инструментах. Показала нам пример и

призыв – делай как я. Правда, в конце концов, добро или зло? Конечно же, добро,

если не думать. А подумав, увидишь – всё зависит от обстоятельств. В данном

случае – зло. Значит, правда не абсолют, она нечто относительное, а мир твердит о

ней как о ценности безусловной. Только шизики до конца правдивы, только маньяки

зловредно бескомпромиссны. Я же согласен на условия, порой ужасные.

Перевязываю больного, смотрю на гнойную рану и думаю: если бы мне дали

свободу с условием вылизать вот эту рану дочиста, я бы вылизал. На всё готов ради

свободы. Так какого же чёрта сейчас ты не можешь языком шевельнуть во имя

спасения себя и Пульникова? Чего тебе стоит? И все отстанут, оперчасть не будет

заводить дело.

В камере на Узбекской запомнился мне тип по кличке Курохват (он

рассказывал, как прятался от участкового в курятнике и там шворил куриц). Любил

философствовать, и всё на грязную тему, чаще всего о том, что лагерь любого

превратит в хмыря. «И тебя тоже, студент. Месяц продержишься, два, потом

кончишь принцип давить и станешь ловчилой и шоблой, как все». – «Как ты, что-

ли?» – «Ещё хуже!» – заорал он и кинулся ко мне, надеясь, что я как мышь сигану

под нары. Больше всех он ко мне приставал, хотя я в камере ничего из себя не

строил. Запомнил я его предсказание. Увижу грязь на ботинках, тут же спешу

отряхнуть, стереть знаки. Всегда была угроза пропасть бесцельно и незаметно. Но

кто ты такой, не много ли о себе думаешь? Ты же не чистюля политический, не 58-я

невинно осуждённая, сирота казанская. Ты самый настоящий военный преступник.

Мало того, если одна твоя статья воинская, то две другие чисто уголовные, так чего

ты прикидываешься? Всё о чести, да о совести, да о правде. Попал в дерьмо – не

чирикай.

Я не прикидываюсь, я всегда хотел быть лучшим. И в школе отлично учился, и

в институте, был общественником, старостой, заправилой. Так не пора ли тебе в

новой среде стать отличным лагерником, классным хмырём на восторг всем? Не

дано. Воспитание не позволяет, я крестьянский сын, чуть что – в угол, и не просто

так, а на колени. Того нельзя, другого не смей, то стыдно, другое позорно. В школе я

был окружён стеной лозунгов и цитат. Жизнь нам даётся один раз, и надо прожить

её так, чтобы не было мучительно больно за свои поступки и слова. Я стремился

только так жить, и уверен был, что у меня получается. Но вот Суханова, старая

большевичка, увидела меня совсем другим. Расскажу как-нибудь потом, найду

момент, а пока – всё, чем она клеймила меня, подтверждается фактами. Я был глуп

и туп, не верил, что это она меня в Сибирь отправила. Думал, всё по моей воле

случилось, я сам напросился на арест и суд, такова судьба моя, – чушь. Она всё

сделала, и очень легко – депутат Верховного Совета Казахской ССР, большевичка с

1919 года, сражалась в отрядах ЧОНа, громила басмачей, кулаков, всякую нечисть,

громила-громила, только хотела передохнуть, а тут и я появился. «Путаясь в соплях,

вошёл мальчик».

Что мне делать сейчас, кто скажет? Хорошо было ходить на общие. Киркой

помахал, тачку покатал, баланды поел – и в лагерь, поужинал – и спать. Не мытарит

тебя никто и ничто, от усталости в душе пусто, хоть шаром покати. Зека спит, срок

идёт, и нет никаких проблем. А пока зека не спят, надо зайти к Феферу в колонну,

где 58-я.

5

Александр Семёнович сидел уже второй срок. Сначала его судили вместе с

маршалами и комбригами, хотя он был не военным, а молодым учёным-

металлургом. Лагерь его не исправил, в войну Феферу добавили ещё десять (за

отзыв о нашем отступлении до Волги). Сейчас он заправлял лабораторией на БОФе

и жил во второй колонне в отдельной кабинке со Спиваковым, инженером из

Москвы. Захожу, у них жарко, душно, хотя форточка настежь, печка общая с

бараком. Сидят в нижних рубахах, как в бане, и играют в шахматы, причём оба с

повязкой на левом глазу. – «Женя, салют, где ты пропадаешь! – закричал Фефер. –

Сядь, пожалуйста, проиграй этому чудаку партию, Богом прошу!» – Александр

Семёнович снял повязку из полотенца обеими руками, как снимают шлем

фехтовальщики.

Спиваков кривой, на глазу у него чёрный лепесток на шнурке, вид как у

адмирала Нельсона. В зависимости от настроения он говорил, что глаз выбили на

следствии, в другом случае – на войне, в третьем – он сам выбил глаз следователю,

о чём известно всей Лубянке, не такой он слабак, чтобы какие-то церберы лишали

его органа зрения. Внешне он сморчок сморчком, но действительно злой, такому уж

если выбивать, так сразу оба глаза. Он филолог-литературовед, но выдаёт себя за

инженера-нормировщика, и у него получается. В тюремной камере он всех

обыгрывал в шахматы, но Феферу, как правило, проигрывал, пока не нашёл

причину – одним глазом нельзя сразу окинуть взором всю ситуацию но доске,

поэтому партнёр должен занять равное положение. Фефер вынужден был всякий раз

надевать повязку, но Спивакову это не помогало, и он злился вдвойне, находя новые

и новые причины своего поражения: «Ты нажрался чесноку, жидовская морда! –

кричал он на Фефера. – Не дыши на меня, я вынужден задницей смотреть на

фигуры». Если Фефер отказывался играть, Спиваков изводил его, канючил, мог

заплакать. Шахматами он отгораживался от печальной действительности, забывал

про лагерь, про свои двенадцать лет впереди. Когда я увидел, как два циклопа сидят

лоб в лоб за шахматами, я воспрянул духом – смотри, вот люди, вынесли куда

больше твоего, однако сидят и играют. «Я таких гроссмейстеров, как Фефер, видал

в белых тапочках, – сказал Спиваков. – Если играть на интерес, я его без штанов

оставлю, век свободы не видать!» – «Старый ты сифилитик, мне прислали «Огонёк»

за два месяца, «Литературку», дай возможность почитать прессу». – «Читай вслух,

пидарас! – приказал Спиваков. – И выговаривай букву «рэ».

Такая у них любовь. Добавить чего-нибудь к россыпям лагерного глумления

мне было нечего, я достал носовой платок, молча перевязал один глаз и сделал ход

Е-2 – Е-4. Фефер пересел на свой топчан, зашуршал газетами и запел: «Приморили,

падлы, примори-и-ли…» Спиваков хоть и блажил, но за доской следил зорко, а я не

мог сосредоточиться и начал быстро проигрывать. Тем не менее, он начал меня

хвалить гекзаметром: – «О, юноша бодрый и жизнью вполне довольный, у вас

стратегическое мышление, вы думаете вперёд ходов на десять, верно я говорю?» –

Чем больше я давал зевака, тем выше ставил он мои способности.

«Если будет что-нибудь про Казахстан, – попросил я, – не пропустите,

Александр Семёнович». – «У них там единственное приличное место, – Карлаг», –

сказал Спиваков и срубил у меня фигуру.

Фефер начал политинформацию: «Назым Хикмет вернулся из Болгарии, где

видел портреты Сталина на каждой стене, слова Сталина в каждой книге, любовь к

Сталину в каждом сердце». – «Он порядочный человек,– решил Спиваков. – Хотя и

турок. Он везде видит того, кто его вызволил из тюряги. Меня бы так». – «Цветное

фото в «Огоньке» – продолжал Фефер – На горе вблизи Улан-Батора из камня

надпись: «Да здравствует великий Сталин». – «Избавь меня от своего холопского

восторга!» – закричал Спиваков.

Я смеялся, без меня они сидели бы и сопели угрюмо и сосредоточенно, а тут

появился зритель и возможность почитать газеты.

«Женя, твой земляк в «Литературке», Мухтар Ауэзов: «Некоторые

товарищи доказывают, что казахский литературный язык оформился в недрах

одного только Северо-Восточного Казахстана, где протекала творческая жизнь

Алтынсарина и Абая. Но это ошибочная точка зрения, будто язык районов Алатау и

Сырдарьи только диалекты». Ты что-нибудь понимаешь?» – «Всё понятно,

Александр Семёнович, Казахстан великая страна, пять Франций как минимум. Язык

восточных жителей отличается от языка южных, они спорят, и Ауэзов старается

объединить казахов. Он родственник Абая, просветителя на уровне Вольтера или

Дидро». – «Скажи-и-те, пожалуйста-а, – пропел Спиваков тонким голосом. – Шах!

– и шандарахнул по доске так, что в ушах зазвенело. – Кончайте, мать-перемать,

нацменский заговор!»

«На открытом собрании Союза советских писателей обсуждалась статья в

«Правде», – продолжал Фефер. – Под каким названием, Спиваков?» – «Против

жидов в нашей литературе». – «Конгениально: «Против рецидивов

антипатриотических взглядов в литературной критике». Главный редактор «Нового

мира» Твардовский полностью признал свою вину в опубликовании вредной статьи

Гурвича, разоблачённого космополита. Он утверждает в своей идейно порочной

статье, что великая русская литература прошлого не создала образов героев,

обладающих силой положительного примера. Критик Гурвич видит такой пример в

романе Ажаева «Далеко от Москвы» и ставит его выше всей русской литературы». –

«Это не тот Гурвич, который прибыл вчера этапом с Новосибирской пересылки?» –

«Прибыл не Гурвич, а Рабинович, – уточнил Фефер, – и не этапом, а в мягком

вагоне, и не зеком, а главным маркшейдером».

Спиваков вдохновенно влепил мне мат и быстро начал расставлять фигуры на

доске, давая знать, что матч продолжается: «У вас, юноша, есть мышление, только

не хватает теории, вы заходите сюда каждый день, я вас научу, вы не пропадёте с

шахматами ни в тюрьме, ни за проволокой».

«А вот снова земляки Ботвинника из санчасти, – продолжал Александр

Семёнович. – Некий Павел Кузнецов подверг резкой критике бюро национальных

комиссий за то, что оно не обратило внимания на статью в «Правде»,

разоблачающую реакционную сущность душителя народа Кенесары Касымова. «И

казахи вымирали, и киргизы вымирали, а потом договорились, хана-беркута

поймали…» Дальше читать?» – «Дальше ты лучше нам спой!» – Спиваков взмахнул

рукой до потолка и со стуком объявил мне шах. А Фефер запел, отставив «Огонёк»

на вытянутую руку и глядя в него как в партитуру: «Заканчивается-а первый го-о-д

второй половины-ы двадцатого столетий-йя, – и дальше скороговоркой, – которое

будущие историки несомненно назовут веком коммунизма».

Молодцы мужики, надо мне научиться у них дурачиться. «Позвольте от Азии

перейти к Европе, – сказал Фефер. – Французские лакеи американских

поджигателей войны выпустили на экраны Парижа провокационный фильм

«Грязные руки», состряпанный по сценарию реакционного писателя Сартра. Вы

знакомы с Сартром, зека Спиваков?» – Спиваков поставил мне мат, обозвал Фефера

провокатором и предложил мне ещё партию. Я вспотел в дурацкой повязке, снял её

и сказал Феферу, что зашёл по делу, посоветоваться. «К кому ты зашёл! – плачущим

голосом сказал Спиваков. – За советом! Пожалей свою маму». – «У нас во время

операции умер больной, хлеборез Ерохин, могут хирургу намотать срок». – «Колян-

хлеборез дуба дал? Да вас там перестрелять мало! – воскликнул Фефер. – Ему же до

выхода три дня оставалось».

Я пришёл за советом и услышал: расстрелять мало. Начал оправдываться –

рана была глубокой, целились в сердце, удар сильный, повреждены крупные

сосуды, развился отёк и началась гангрена. Я так живо описал картину Феферу,

утяжелил всё и усложнил, что получилась убедительная версия, даже для Кума

годится. «Теперь нам с хирургом собираются навесить срок». – «Могут, если

захотят, – сказал Александр Семёнович. – Надо сделать, чтобы не захотели.

Вольняшки участвовали?»

Они с Волгой разные, но пользуются одной мозговой извилиной, и уголовник,

и политический. – «Участвовала начальница стационара Глухова, жена майора из

управления». – «Так в чём дело? У матросов нет вопросов, муж её защитит, а заодно

и вас». – «Если не задумал жениться на молоденькой»,– добавил Спиваков. – «Но

Глухова от участия в операции отказалась. Валит всё на нас. Два зека спелись и

хотят посадить начальницу». – «Правильно, сажайте её, только в этом ваше

спасение. Ничего не подписывайте, соберите медицинскую литературу, забейте

мозги под завязку и валите всё на Глухову, чтобы им не выгодно было заводить

дело. Придумай криминал, Женя, ты же можешь сюжет сочинить». – «А как быть с

правдой, Александр Семёнович?» Спиваков не просто засмеялся, он заверещал как

поросёнок, которого режут долго и без ножа.

«О какой правде ты говоришь? – возмутился Фефер. – Чтобы по правде

самому сесть и посадить коллегу? Просто правды не бывает, она обязательно кому-

то выгодна, читай Ленина». – «Чему он учит детей! – воскликнул Спиваков. –

«Правды не бывает».

«Ты абстрактный гуманист, Женя, – определил Фефер. – В принципе ты

прав, но таким не только в лагере, но и на воле жить нельзя. Пришёл за советом –

получай. Спасение только в том, чтобы валить всё на Глухову – всё!– и закричал,

завопил – Ибра-ай!» Появился шестёрка Ибрай, мужичонка лет сорока, в руках

чёрный, бархатный от копоти чайник. Шестёрки не только у блатных, есть они и у

политических, старый битый лагерник на хорошей работе старается себе завести

прислужника, вроде денщика. Выпили по кружке с сахаром вприкуску, с сухарями,

вспотели. Крепкий горький чай. Сам Фефер пил чифир, ему надо взбодриться. Я не

любил чифир, один раз попробовал и два раза чуть не сдох – сначала от тошноты, а

потом от головной боли. Мою тему закрыли как совершенно пустячную, ни слова о

ней. Мне стало, как ни странно, легче. Может быть, я за этим сюда и пришёл, чтобы

убедиться: всё это мура, мелочь. Спиваков пристал ко мне играть на льготных

условиях, без повязки и без ферзя. «Не паникуй, Женя, – сказал Фефер. – Я ещё не

встречал зека, чтобы по воинской статье досиживал до конца. Обязательно выйдешь

раньше».

Я ушёл, набрался зековского лихачества, где наша не пропадала. Больше

вышки не дадут, дальше Колымы не пошлют. Я шёл по вечернему лагерю, туман,

свет, ноздри слипались от морозного воздуха, поздно уже было, если остановит

надзор, скажу, вызывали в барак к больному. Надзиратели меня почти все знают.

Вот и больница, тепло, чисто, светло и санитар Гущин огромной шваброй ритмично

бухает по доскам пола, будто локомотив работает. Санитаров у нас много, но

Гущина я вижу чаще других, даже удивительно. Как Спиваков отвлекается

шахматами, так Гущин отвлекается шваброй. – «Вас вызывают в оперчасть, Евгений

Павлович. К старшему уполномоченному Дубареву».

Прощай, короткое моё лихачество. Дубарев – тот самый Кум, что отправил

меня из медпункта 12-го барака на Каменный карьер.

6

Утро. В штабе особенная чистота, крашеные синим панели, надраенный

жёлтый пол. Чистота мне всегда нравилась, а сейчас особенно, Дубарев не прикажет

мне браться за швабру. В кабинете опера на окне решётка, у стенки скамья прибита,

сейф голубой и на нём шкатулка с инкрустацией из соломки.

«Объясни, как зарезали зека Ерохина». – «Мы не резали, мы делали операцию

ради спасения жизни». – «На кого мне прикажешь повесить смерть Ерохина?» –

Помнит он меня или забыл? Не на курорт отправлял и не так уж давно, год назад.

Скорее всего, забыл, а то бы давно из санчасти выгнал. Он пресёк мои сомнения: –

«Мы к тебе уже применяли штрафную санкцию, а толку мало. Собрались

разгильдяи, медицински безграмотные, вам только зачёты давай, а на больных

наплевать».

Я молчал, терпел. Достоинство не только у меня должно быть, но и у него. Я

ничего не нарушил, переступив порог, снял шапку. Как в церкви. Представился,

святцы ему свои (две фамилии, три статьи, срок) произнёс чётко и – «по вашему

вызову прибыл». Он на меня не смотрит, в ответ ни слова. Над его головой портрет

Сталина. Когда мне читали приговор, над головой председателя трибунала тоже

висел портрет Сталина, и я смотрел на него с надеждой – а вдруг условно? Очень

хотелось, чтобы вождь мне судьбу облегчил, что ему стоило. Я же его хвалил в

стихах: «Если даже и солнце погаснет, будет имя светить твоё», – редко кто так

превознес, разве что Б. Пастернак: «За древней каменной стеной живёт не человек –

деянье, поступок ростом с шар земной». Позади меня стояли двое зелёных с

саблями наголо, как положено в трибунале, в дверях теснились человек пятнадцать

офицеров, и видно было, они за меня, знают обо мне от студентов, мои дневники

попали в дело после обыска, все читали, кому не лень. И пока председатель

трибунала, рыжий, лысый, безбровый, рыжим в рай не попасть, выговаривал

приговор, в дверь проталкивались всё больше военных. Они знали, прокурор

потребовал мне минимум – пять лет, знали, что есть люди, которые хлопочут, чтобы

мне дали как можно меньше, но они также знали, что есть люди, которые хлопочут,

чтобы дали как можно больше и отправили как можно дальше. Приговор прозвучал,

восемь лет, они все вышли, и дверь закрылась, а я лечу дальше с двумя

архангелами за спиной…

«Кто делал операцию зека Ерохину?» – вяло спросил Дубарев – «Начальник

стационара Глухова, зека Пульников и я». – «Ты мне на Глухову не сваливай». – Его

грубость укрепила мою настырность. Я не думал на неё сваливать, а теперь буду. Не

только от страха, но прежде всего от его наглости. «Продолжай давать показания».

Как всё-таки действуют юридические словечки, чёрт бы их побрал. – «Было две

операции, сначала грыжесечение старику, делала Глухова». – «Опять?!»

Можно понять Дубарева, перед ним букет – он держит в Шизо того хмыря, что

пырнул ножом хлебореза, надо разобраться с санчастью, где от пустяка умер

человек, надо родственникам Ерохина что-то ответить, они ждут, знают уже

расписание поездов, гостей созвали. Ерохин честно отсидел, можно сказать,

исправился, а его тут, в санчасти, прирезали. Родственники будут жаловаться, могут

снять последнюю звёздочку с погон младшего лейтенанта Дубарева, а до пенсии

ему ещё трубить и трубить. Вот такая ситуация. Гибель человека надо уравновесить

сроком кому-то из нас. Судя по тону, Дубарев выгораживает Глухову, а меня хочет

притянуть за уши. Я объясняю, в одиночку хирург действует только в безвыходных

обстоятельствах, а в нормальных условиях стационара оперируют трое как

минимум, а то и четверо.

«Почему ты хочешь скрыть, что оперировал Пульников? Глухова терапевт, а

не хирург». – «Она врач и обязана делать всё. В этот день она сама оперировала

больного с грыжей. Пульников был ассистентом. Я отвечал за инструментарий». –

«Ты мне ответь одним словом: кто оперировал зека Ерохина?» – «Одним словом

нельзя. Оперировали трое: Глухова, Пульников и я, зека Щеголихин». – Мою правду

он расценивал как попытку выкрутиться. – «Врач Дикман показывает, когда она

вошла в операционную, то оперировали двое – зека Пульников и зека Щеголихин. У

больного уже не было пульса, он умер по вашей вине. А Глухова стояла около

столика с инструментами. Хватит врать!» – «Когда больной потерял сознание,

Глухова растерялась, ушла от стола, и приказала мне стать на её место».

Он уловил в моём голосе железо, не пробьёшь. Молча начал писать, макая

ручку в низенькую чернильницу. Он сидел, а я стоял, хотя в кино следователи

предлагают сесть, закурить, располагают к откровенности, сопли разводят. Здесь же

нет – я посижу, а ты постой, срок у тебя длинный, еще насидишься. Стою, смотрю в

пол, шапка в руках. Желтоватые плахи выдраены, на такой плахе раньше рубили

головы. Перевёл взгляд на сейф, там шкатулка лакированная, выложена соломкой

желтенькой. Такие поделки я видел у больничного раздатчика Феди Пионерки, ему

кто-то делал за миску каши. Такая же была в амбулатории у капитана Кучмаева. А

Пионерку утопили воры в больничной ванне. Чисто и без последствий.

«Распишитесь». – Он вертанул лист, придерживая пальцем за уголок.

Полагается прочитать, но мне плевать, подписываю. Шустришь ты, Дубарев,

черноту раскидываешь, но это не моё, а твоё подлое дело, не хочу я взирать на

твои грязные каракули. Бланк, между прочим, знакомый, типографский, чёрные

буквы поверху: «Протокол допроса обвиняемого». Он действительно мне клепает

дело.

«Иди в барак, вызовем». Я пошёл. «Стой!» Я остановился. «Закурить есть?»

У него совсем другое лицо, не хамское, простецкое, будто мы с ним оба зека, и есть

о чём поговорить. – «Я не курю». – «У меня в тебе как к врачу личный вопрос.

Сядь, посиди». Я сел на скамью, смотрю, слушаю. – «Сердце булькает, понимаешь?

Что это может быть? Бульк-бульк! – а потом опять ничего. – Он пальцем покрутил

слева по своему кителю, несколько даже смущённо, что вот про себя заговорил. –

Переворачивается. Сижу-сижу, а оно бульк – и перевернулось».

Возможно, экстрасистола, бывает при неврозах, при ревматизме, миокардите,

при всяком нервном напряжении. – «Вы можете у себя найти пульс?» Он протянул

мне руку, из рукава вылезло нечто удивительно хилое, бледное, с синими венами, он

истощён как последний доходяга. – «Вы сами найдите пульс. Если заметите, что

один-два удара выпадают, значит, ритм нарушается, надо обратиться к врачу. У нас

хороший терапевт Вериго. Или в Абакан на консультацию».

Он достал мятую пачку «Беломора», подвинул мне – закуривай. Почему он так

изменился вдруг, совершенным простаком стал – «сердце булькает».

«А как вообще жизнь, Иван, обижают тебя блатные?» Я чуть дымом не

подавился, Иваном меня тут никто не называл. Растрогал он меня, как пацана.

«Всякое бывает… Блатные или не блатные, тут не курорт». – Сказать, «обижают»,

значит, клепаешь на них, потребует назвать конкретно, «не обижают», значит,

заодно с ними. Дубарев научит меня осмотрительности, чему ни в школе, ни в

институте меня не научили.

«Ты честный зека, Щеголихин, настоящий советский человек, – серьёзно и

проникновенно сказал Дубарев. – Мы проверили твоё дело, преступление

случайное, по недоразумению. Но если наказание дано, надо отбыть его честно, не

смыкаться с преступным элементом, с рецидивной прослойкой исправительно-

трудовых заведений. Честному человеку в условиях лишения свободы нелегко

приходится. Мы это знаем и всегда идём навстречу, если человек наш, советский».

Я не учуял в его словах никакого подвоха. Я действительно советский,

младший лейтенант Дубарев говорил правду, и незачем мне тревожиться, почему он

так говорит. – «Выйдешь ты на свободу в скором времени, у тебя зачёты, вернёшься

в свой институт, вступишь в члены партии, народ тебе всё простит. Конечно, при

условии… – Он сделал паузу. Значительную. – Всё тебе простят, если ты будешь,

как сознательный гражданин, помогать нам в деле перевоспитания преступного

элемента. Мы будем хлопотать о снижении тебе срока заключения».

Я похолодел от макушки и до самых пяток. Сейчас он мне предложит такое, о

чём я читал в книжках про царскую охранку. Да ещё в повестях о чекистах, когда

они склоняют бывших буржуев работать на советскую власть. Лихорадочно думаю,

как же мне идейно и по-советски ответить. А «Протокол допроса» лежит, между

прочим, посередине стола.

«Дело это добровольное и ответственное, мы его не доверяем, кому попало. Я

тебе уже сказал, Иван, мы твой формуляр изучили, получили одобрение из

управления Гулага в Красноярске. Про тебя там известно».

Как трудно в такую минуту отказывать. Подлым себя чувствуешь,

неблагодарным. Человек к тебе с уважением, от имени Гулага и всего

Красноярского края, а ты ему кукиш с маслом. «Доверяем мы только честным,

которые не будут врать. В медсанчасти имеются нарушения. Мы сообща должны с

этим бороться. Ты можешь смело вскрывать недостатки вольнонаёмной службы,

критиковать капитана Капустина, например, или Кучмаева. Или факты

сожительства, например, вашего Вериго со старшим лейтенантом Зазирной.

Фронтовики сошлись. Да чистюля Дикман тоже не монахиня. Блатные в стационаре

свободно распивают водку, санитар Гущин одурманивает заключённых

религиозными проповедями. Может ли советский гражданин закрывать глаза на эти

безобразия? Тебе, Иван, эти факты известны. – Он выдержал паузу, надеясь, что я

соглашусь, кивну, хотя бы, что да, известны, но я не мог шевельнуться. Он меня

огорошил, оглушил тем, что всё знает, значит, в больнице нашей тьма стукачей, а я

их не вижу, не различаю, хожу там дурак дураком. Я начал шарить в мозгу, что-то

надо вспомнить, цитату бы из товарища Сталина или Дзержинского, на что-то

убеждённо сослаться, чтобы отказ был идеологически верным, сугубо советским.

Разве может заключённый доносить на вольнонаёмных? Он же лишён прав, разве

можно ему доверять? Что ещё?.. Не знаю. Я молчал, глядя в пол, обречённо молчал.

Сейчас пусть он мне стреляет в лоб, бьёт по темени, – ничего из меня не выбьет.

Дубареву моё молчание не понравилось.

«Мы знаем о твоей переписке с любимой девушкой, студенткой Фёдоровой.

Она порядочная девушка. Мы читаем все письма, обязаны. Девушка твоя пишет,

чтобы ты поскорее вернулся в институт, тебя так помнят и ждут». Правду говорит

младший лейтенант Дубарев. Если бы он со мной до конца срока так разговаривал.

Однако за нормальное, человеческое к тебе отношение надо платить. Службой.

«Девушка тебя просит не загнивать среди уголовного элемента, проявлять

сознательность. Ты же знаешь, блатным приносят водку, а также наркотическую

отраву. Они в санчасти её легко достают, у Пульникова покупают ампулы

пантопона».

Гадко всё, очень гадко. Почему я ничего этого не знаю? Почему не хочу знать?

Я вообще не туда гляжу. Я в больнице живу, а он в Соре, и всё знает, а я ничего.

Мельтешат мелочи перед глазами, я их отметаю, а он нанизывает, и получается

гирлянда нарушений, ярмо на шею. Я что-то такое замечал, но отбрасывал, а

Дубарев произнес, и стал виден факт. Что ни слово его о больнице, то правда. Люди

делятся на тех, кто пишет доносы и на тех, на кого пишут. Я отношусь ко вторым, и

всё.

«Короче говоря, ты меня понял, Иван. Как советский человек, ты должен нам

помогать. Ты большим человеком будешь, я вижу людей, кто чего стоит, будь

уверен, я двадцать лет в органах. Дашь подписку, возьмёшь себе псевдоним».

Всё, что Дубарев сказал про санчасть, я только сейчас увидел, сопоставил,

сообразил. Зазирная бегает к Вериго, и хирург с ампулами химичит, и Гущин тайком

общается, всё правда, не нужная мне совсем.

«Сразу предупреждаю: не верь слухам, что служить родине и партии позорно,

быть стукачом и всё такое. Так судит преступный, прогнивший элемент, а люди

сознательные всегда нам помогают. Ну, чего молчишь?»

В такой момент человек седеет, стареет прежде времени. Если бы он пистолет

наставил, выло бы легче – стреляй, твоя власть. Но он мне правду говорит и без

грубостей. Прямо я не могу сказать, мол, не хочу, не буду, считаю позорным. Нужна

какая-то уважительная причина. У людей бывалых наверняка есть доводы, но

откуда мне знать, такого опыта у меня нет. А в книгах или в кино совет один – в

ответ на позорное предложение он плюнул ему в лицо. Белогвардейцам плевали,

фашистам и прочим гадам. Плюнуть я не смогу, каюсь.

«Уголовный мир раздувает слухи, будто за сотрудничество с оперчастью бьют

и убивают. Своих помощников мы бережём как зеницу ока. Преступный мир

болтает, чем длиннее язык, тем короче жизнь, но ведь чекиста не запугать, верно я

говорю, Иван? Мы тебя расконвоируем.

Родная моя матушка, растила ты меня, спасала, молилась за меня и гордилась

мной, и вот на что меня сватают.

«Зачёты тебе пойдут день за два, ты хорошо работаешь».

Светлая моя родина, мордуют твоего сына, пионера и комсомольца, надёжного

твоего гражданина. Учился, стремился – и вот где сгодился.

«Ты же толковый врач, у тебя золотые руки. Мы тебя расконвоируем, с

воинской статьёй у нас почти все бесконвойные. Но сначала ты должен доказать

свою сознательность. Трусливых чекистов не бывает. Ещё Дзержинский говорил:

мы не берём в свои ряды, кого попало».

Вот так. Берут в ряды. И умный пошёл бы, а глупый отказывается. Дубарев не

спеша курил, говорил и сквозь дым посматривал на меня. В моей угрюмой

отчуждённости он видел пустой номер. Голос его леденел, взгляд стекленел, и мне,

как ни странно, становилось легче.

«Я не смогу, гражданин начальник, поверьте! Мое дело лечить больных. Я

этим занят круглые сутки, много читаю, письма пишу. Я закрываю глаза на всё

плохое. У меня своих переживаний через край. Я не вижу у людей того, что вам

нужно. Я не смогу вам помочь».

Дубарев ткнул окурком в железную пепельницу и покрутил из стороны в

сторону, будто вошь поймал и – к ногтю её, к ногтю. Заговорил брезгливо, как с

пустым, никчёмным человеком, заурядным лагерником. Связался с Волгой, дружка

нашёл, а он неисправимый рецидивист, заядлый картёжник, главный заправила

среди воров в законе. Но этого мало.

«Почему вы позволили вражескую сходку в больнице, когда зека Шурупов,

изменник родины, пятьдесят восьмая, исполнял песню, содержащую глумление над

Иосифь Виссарионычем? Почему вы, зека, Щеголихин, не только слушали, но и

записали слова с клеветой на вождя? Вы намеревались распространять её дальше

среди заключённых, используя своё положение врача санчасти». – Я замер,

оцепенел. Как он узнал, если были там все в доску свои? Трое-четверо сидели в

нашей маленькой комнате вечером в больнице. – «Вы показали себя ярым

пособником изменника родины. Чтобы завтра вот здесь, – Дубарев постучал ребром

хлипкой ладони по столу, – всё, что ты записал, от первого слова до последнего,

лежало вот здесь! – Он повысил голос, разозлился всерьез. – Вместе с

объяснительной, с какой целью ты записал и среди кого намеревался

пропагандировать антисоветское клеветническое сочинение».

«Я ничего не записывал», – пробормотал я. Ох, как важно иметь опыт таких

вот хамских встреч, допросов, нажимов и принуждений. Друзья мои далёкие,

студенты-медики, смелые и отважные мои спортсмены, Ветка моя любимая, какой я

беспомощный, разве таким вы знали меня?

Подбери сопли и скажи хоть слово, встряхнись! «Зачем вам новый сотрудник,

гражданин начальник, если вы знаете больше меня? Какая вам от меня польза?»

Дубарев взъярился, снова брякнул по столу костлявой рукой. «Почему не пресекли

вражескую вылазку зека Шурупова? Почему не сообщили о сходке? Вы пособник

фашиста, вам будет не только пункт десять, но и пункт двенадцать, групповая

антисоветская агитация».

Я не сомневался, так оно и будет. Дубарев ничего не выдумал – был Шурупов и

была песня о Сталине. Он пытается нарочно обозлить меня, чтобы я начал клепать в

отместку. Кто-то донёс. Не мог же Дубарев понатыкать у нас тайные микрофоны и

всё слышать, сидя за версту. А песня действительно звучала под аккомпанемент

моего восторга: «То дождь, то снег, то мошкара над нами, орёт конвой с утра и до

утра. Вы здесь на искры раздували пламя, спасибо вам, я греюсь у костра». Никто

не стал её записывать, один я, хотя и так почти всё запомнил. Похоже, Дубарев

забыл про хлебореза, поверил, что медики не виноваты, и мотал мне 58-ю. Блатные

клялись, что зарплата у Кума с выработки, чем больше он намотает сроков, тем

выше ему жалованье. А если сумеет пришить 58-ю, то его повышают в звании. Пора

бы уже, до сих пор младший лейтенант. Я считал это враньём, юмором, но сейчас

вижу, для злой хохмы есть основание, уж очень он заинтересованно вешал мне

статью.

«Даю вам двадцать четыре часа на размышление, зека Щеголихин. Или ты

честный человек, или уголовная сволочь, которая живёт по воровским законам.

Завтра ты придёшь сюда в десять ноль-ноль, сдашь мне записанную вражескую

песню и скажешь своё решение. Всё, иди».

Мне ужасно жалко стало своё прошлое с учителями и книгами, для другой

жизни они меня растили. А теперь я жертва. И все люди моей страны жертвы. И кум

этот несчастный в сорок лет с одной звёздочкой на погоне тоже жертва.

Я вышел. Солнце сияет, морозно, ясно. Смотрю на небо, на сопки, тайга

совсем близко. Птицей бы стать, воробышком маленьким, любой твари жить легче.

Но это ты так думаешь, а другие сами бегут с азартной кляузой, счёты сводят, зло

своё на других срывают. Есть такие, что и в самом деле помогают разоблачать

преступников. Есть и хитрецы, пообещают, лишь бы кум отстал, и увиливают.

Только ты один не хочешь, не можешь, не желаешь. Зачем начальству такой зека

несознательный, трудновоспитуемый? Дали тебе восемь лет – мало, судя по всему,

не успеешь исправиться, нужна добавка для перековки. Дубарев раза три повторил:

мы всё сделаем для твоей безопасности. Он считает, я боюсь расправы, пришьют

стукача, и всё. Но я знаю, уверен, если бы согласился, никто бы меня не уличил, не

расколол. Я бы всё сумел, я бы назвал донос донесением, рапортом, облагородил бы

это чёрное дело. Я бы как мушкетёр, сразу нашёл, в какое дупло спрятать, каким

почерком написать, какую миледи привлечь. Поиграть с жизнью, поиграть со

смертью, это же интересно! Послал бы он меня в Соединённые Штаты разведать,

какую они там бомбу сварганили, я бы секунды не колебался, хотя у них там стул

действует с киловаттами.

Но только не здесь. Все мои предки, отец и мать, и деды мои, и бабки мои

страдали как раз вот от Дубарева и его сподвижников, от партийцев, гэпэушников,

энкаведешников. У меня в печёнках, в селезёнках сидит вся эта камарилья, хотя я

забываю, слава Богу, и отомстить не мечтаю. Я был и остаюсь вечной жертвой

доносов. Помню партийного Хведько в деревне Курманкаево, он заложил моего

отца и деда в 35-м году, и пустил нас по миру. Дубареву важно заполучить такого,

кому доверяют все, – и вольняшки, и зека, и политические. Но доверяют потому, что

знают, я не продам.

Обидно всё-таки, когда кто-то тебя не любит и подробно о тебе докладывает.

Досадно, что я не могу отомстить, только гадать буду, сколько мне намотают, хотя

клятвы себе даю ничего не бояться и жить по-крупному. Как князь Андрей

Болконский, из «Войны и мира», Печорин Лермонтова или Григорий Мелехов из

«Тихого Дона», а также Павка Корчагин. Хотя Павка пошёл бы к Дубареву без

приглашения, потребовал бы пистолет и перестрелял бы всех подряд, как блатных,

так и политических.

Одни живут по писаному, другие, как им прикажут, третьи, куда кривая

вывезет. Кто счастливее? А я не хочу жить как все, и не буду. Дубареву нетрудно

было агитнуть кого-нибудь из политических, у них сознательность выше, многие из

них жаждут доверия именно чекистского, советского, они собирают и помнят

моменты, словечки, факты, когда лагерный кум назвал его, к примеру, товарищ или

сказал что-то секретное, сугубо партийное, не каждому зека доступное. Своего рода

сдвиг в психике. Если бросить сейчас клич но лагерю: кто готов жизнь отдать за

Иосифь Виссарионыча? Первой ринется на зов именно 58-я. Кроме бандеровцев,

конечно, и власовцев. Политическому, бывшему партийцу, даже во сне, хочется

доказать, что он не враг, не японский шпион, никогда не был ни в правом блоке, ни в

левом, он не позволит себе даже тени улыбки ни анекдот с душком. Я не знаю, как

назвать этот синдром, пусть учёные-психиатры признаки соберут, обобщат и

поставят диагноз. 58-я очень любит вспоминать, как уже после суда в тюрьме или

на эвакопункте особого назначения, им была доверена та-а-кая работа, на которую

вольных пускают после двадцати анкет. Или как он попал на урановый рудник, и

ему подчинялись штатские с пропуском от самого Берия, – взахлёб рассказывают,

на губах пена от гордости. Возможно, комплекс неполноценности, вколоченная в

хребет вина и лихорадочный поиск самоутверждения. Скажи такому политическому,

вы здесь по ошибке, вы настоящий коммунист, вы обязаны выводить врагов на

чистую воду и корчевать деклассированный элемент, – и всё, человек мобилизован и

призван. В одном спасение – не разрешают кумовьям формировать корпус стукачей

из 58-ой. Впрочем, кто его знает, марксизм не догма. У старых большевиков было

благородное отвращение к филерству, но ведь тогда был царский режим, а после

революции они стали филерами чекистов.

Свежо, морозно, дышал бы и дышал. Смотрю на небо, может, Бога увижу…

Смотрю на сопки, на тайгу, облака идут в холодной голубизне. Всё-таки всегда есть

проблески, мгновения счастья. Меня, зверя, выпустили из клетки, и я уже дышу и

надеюсь. Dum spiro – spero. Не трогайте вы меня, я ведь никого не трогаю, не гоню,

не казню, наоборот, всем помогаю.

Кто скажет, что такое донос, биологическое явление или социальное?

Стремление сожрать собрата явно зоологическое. Стремление поддержать порядок

в лагере – социальное, хотя и с помощью той самой зоологии. Я не могу стучать на

ту жизнь, которой сам живу, на самого себя не могу стучать. На таких, как я, можно

положиться хоть кому. Хорошо это или плохо? Разумеется, плохо, а в условиях

классовой борьбы – очень плохо и даже преступно. Я никого не выдам. Ни вора, ни

политического, ни друга, ни врага. И Кума тоже не выдам. Я честен перед собой, а

значит, и перед всеми. По нашим временам, я скучный. В романе таким делать

нечего. Только преступление вывело меня из ряда вон, из строя серых…

Ветка мне пишет: «Тебе не дадут ходу, мой дорогой, давай будем ставить

скромные цели. Ты веришь в партию и справедливость, я тоже верю в товарища

Сталина, но на тебе будет чёрное пятно всю жизнь».

Угораздило меня родиться среди людей, тянет в небеса, как птицу, не зря я в

юности хотел стать лётчиком. И летал уже, летал… Ладно, спустись на землю и

глянь окрест. Ты должен быть справедливым, ты обязан подумать о тех, кто ждал

Ерохина на свободе, – родители, друзья, может быть, жена, может быть, ребёнок, и

вдруг известие. Кто-то должен отвечать за несчастье. Что ни говори, а Пульников

виноват. Он очумел уже в ожидании свободы, плохо себя контролировал. Пусть бы

делали вольные, тот же Бондарь с Глуховой, или отвезли в Абакан, там бы и кровь

нашли для переливания. Как всё связано, скручено, перекручено…

«Много в России троп, что ни тропа, то гроб».

7

Светлана Самойловна встретила меня вопросом: что они ещё там придумали?

– «Хотят дело завести, а Глухова будто совсем не участвовала в операции».

Пульников сидит за другим столом, надулся. Я молча взял стетоскоп, аппарат Рива-

Роччи и пошёл на обход. В хирургической палате Волга мне с ходу: «Ну что,

Евгений Павлович, Кум тебя фаловал?» Я лишь дёрнулся в гордой усмешке – пусть

бы только попробовал!.. – «У кого рыло в пуху, тех они и фалуют», – Волге не

понравилось, что я не пожелал быть откровенным, да ещё сказал, что мне сейчас

некогда, обход.

Фаловать, значит, склонять, заманывать. Девку тоже, между прочим, фалуют –

соблазняют, улещают, привязывают. Фал – снасть, верёвка в морском деле, старое

слово, наверное, с каторжных галер. Блатные ценят яркое слово, образное. «Став на

вахту в ознаменование» не они придумали. Мастырка у них – мичуринская

прививка, сыроежка – карцер, дурдизель – стахановец, стиры – карты, (играют,

тасуют будто стирают), стирогон – хороший картёжник, бесогон – дурак, тупарь,

мочегон – нож, шмарогон – любитель шмар, девок, змея – верёвка, плаха – вахта. В

старину офени – коробейники имели свой богатый жаргон, многие слова перешли в

воровской запас. «По фене» урезанное слово, правильно по офене. Семантику

блатные не знают, но феня-офеня держится не меньше тысячелетия.

После обхода меня остановил в коридоре Вериго: «Таскают из-за Ерохина?» Я

уныло кивнул. «Ничего не будет, – уверенно сказал Олег Васильевич. – Филиппу на

воле уже место приготовили, он расписку дал, что из Соры никуда не поедет.

Врачей нет, а рабочих присылают, комбинат надо строить по приказу Москвы.

Обещали комнату дать и молодую жену к восьмому марта».

Двадцать четыре часа дал мне Дубарев, вынь да положь ему клевету на

Сталина. Пульникова можно выпустить, ни пуха тебе, ни пера, хирург. А вот зека

Щеголихина надо попридержать, потому что его ждут. У нас положено до-о-лго

ждать, нельзя, чтобы захотел и сразу получил. Мать с отцом ждут, сёстры за тебя

страдают. Ждут-пождут, а время идёт, ждёт любимая, друзья волнуются. И растёт-

вырастает трава забвения. Трава Гулага. Пройдут годы, и настанет день, когда уже

ни одна душа тебя ждать не будет. «Многое замолкло, многие ушли, много дум

уснуло на краю земли…»

Наше заведение ИТЛ – исправительно-трудовой лагерь. На заре советской

власти задумали исправлять трудом паразитов общества, буржуев, капиталистов,

кулаков, мироедов, ворьё, жульё. Много у Гулага задач, и одна из них, судя по

практике, – оставлять человека без надежды. И в лагере, и на воле. Отшибить

память. Чтобы все всё забыли, чтобы дети отрекались от родителей, граждане от

страны, потомки от истории. Для чего так долго держали Пульникова? Чтобы он

исправился, стал лучше. Он стал хуже, 12 лет назад он что-то сказал не так, то есть,

смело сказал, отважно, он был способен думать, – посадили. Исправили. Теперь он

трусливо молчит или говорит на ухо Куму, Гулаг своего добился, перековал. Кто

следующий? Да ты следующий. Радуйся, подоспело время твоей переделки, и

спасибо скажи, что в больнице разрешили работать. Только не думай, что без тебя

там не обойтись, незаменимых нет. А выпустят, когда тебя уже никто ждать не

будет. Дадут угол в посёлке прилагерном, и будешь ты на бумаге вольный, а по сути

зека дремучий, серый заморенный, с вечной оглядкой на неусыпный надзор

партийный, комсомольский, профсоюзный, гражданский, военный. И ты ещё

ищешь смысла в жизни. Чем больше ищешь, тем меньше найдёшь. Дубарев не

ищет, он служит каждый день и каждую ночь до потери пульса, как ты сам

убедился. Он то лаской, то таской переделывает преступника в советского человека.

Он знает, генералом ему не быть, а ведь мечтал. Вот стукнет тебе, как ему, сорок

пять, и ты узнаешь, что жизнь наша бекова, никчёмна, бессмысленна, а ты всё

надеешься, но чем ты лучше его?

Что мне делать с дурацкой песней? Нести или сжечь, кто мне скажет? Я

никому не могу довериться, кроме Волги. Но почему ты всё усложняешь, если есть

простое решение – накарябал подписку, кличку себе взял Ангел Непорочный, и все

проблемы к чертям собачьим, ну что тебе мешает?

Книги мешают. Донос – расписка в бессилии, согласие быть подонком,

унизительная форма взаимоотношений личности с государством.

Зачем я записал песню? Потому что, не блатная лира и не застольная лабуда

вроде «Спозабыт-спозаброшен с молодых юных лет», а литературно грамотные,

язвительные стихи. Однако никому не пришло в голову записывать, только мне, вот

и расплачивайся.

Значит, Пульникову на воле уже хата готова и жену дадут к Международному

женскому дню. А мне новый срок, чтобы в Гулаге, цифирь сошлась в графе «убыло

– прибыло». Один хирург отпущен, второй пришпилен.

В день 70-летия Сталина я напечатал стихи в «Медике», выдумал образ

гигантский, космический, я переплюнул Твардовского, Исаковского, Маяковского и

Пастернака. За свои стихи меня похвалили, а сейчас за чужие обещают 58-10, нет ли

в этом руки судьбы? Возмездие за бездумное сочинительство. Как вспомню Кума,

дыхание замирает. Где та женщина, что приходила сюда ко мне? Даже не верится.

Дважды приходила. В самые тяжелые моменты вызывала меня на вахту и

предлагала спасенье… Одно утешение – значит, сейчас не самый тяжелый момент.

Смутная бьётся мысль: человека нельзя унизить, если в нём что-то есть, кроме

лагеря. Не поможет кто-то. Поможет что-то. Оно во мне.

Пошёл я к Волге, вызвал в коридор, так и так, Дубарев приказал мне принести

песню о Сталине. «А ну спой». Я продекламировал: «Товарищ Сталин, вы большой

учёный, в языкознании познали толк». Волга перебил: «А я простой советский

заключённый и мой товарищ серый брянский волк». Ты что, её Куму пел? На бис?»

– «Я записал её со слов одного политического». – «Если понесёшь, твоя песня будет

спета. Ты ему дашь вещественное доказательство. До-о-лго будешь Лазаря петь. –

Волга скривился от сарказма, от моей глупости, зубы его под белой повязкой хищно

сверкнули. – Ты её схавай вместе с тем пером, которым записывал, и закуси

чернильницей, понял?»

Понять-то я понял, но если уничтожу песню, Дубарев спросит, куда девал,

кому распространил? Я теперь не имею права её рвать и жечь, поскольку она взята

на учёт в оперчасти, они там уже входящий номер проставили. Скажу уничтожил,

чтобы она в случае моей гибели не попала в руки врага, – вот так, в сугубо нашем,

большевицком духе. Я её съел и переварил, ибо враги везде вокруг нас, куда ни

ткнись – 58-я.

В двенадцать ночи я сделал пенициллин Лёве Краковяку, и он сказал, что имеет

ко мне разговор. Лёва прибыл недавно из закрытой тюрьмы с тяжёлой пневмонией.

Лет ему не меньше пятидесяти. По словам Волги, он вор-международник, сидел во

всех тюрьмах Европы от Варшавы до Мадрида и знает пять языков как минимум.

Можно поверить, ибо по-русски Лёва изъяснялся с акцентами еврейским,

молдаванским, польским, вполне возможно, знал ещё немецкий и французский. А

как он оказался у нас, если граница на замке? Очень просто. Перед войной мы

присоединили Бессарабию вместе с тюрьмой, где пребывал Лёва Краковяк. Я сказал

ему, что зайду позже, сегодня много процедур. Совсем плох был Джумабаев,

привезли его из другого лагеря. Лежал он в маленьком боксе и вечером, когда я

делал ему камфору, сказал мне свистящим шёпотом: «Доктор, нельзя мне со всеми,

я прокурор из Семипалатинской области». Его привезли из Уленя, там сучий лагерь,

а у нас воровской, рудником Сора пугают. Он не боится смерти от разрыва сердца,

он боится, что его блатные прикончат, если узнают, кем он был на свободе. После

прокурора я пошёл опять к вору Краковяку, такой у меня сегодня диапазон. Лёву я с

трудом понимал, буду давать в переводе на русский. «Как идут, Женя, наши дела?» –

Голос у него тихий, бархатный, не вор, а профессор стоматологии. Он картавил на

все буквы, ни о чём меня не спрашивал, а закатил длинный монолог. Если в первый

раз сядешь, говорил Лёва, спотыкаешься на ровном месте, не успеешь оглянуться,

как уже начинают тебя таскать, вызывать, делают тебе шантаж и мандраж, пока не

сломают, берут стукачом и портят человеку его молодую жизнь. Дашь подписку,

поставят тебе в формуляре отметку, и дальше, куда бы тебя ни фуганули этапом,

сразу тебя вызывает Кум и обещает свободу, но – завтра, а сегодня ты должен

заложить двоих-троих-пятерых. Такой молодой человек очень счастливый, он не

успевает состариться – «вы меня вже понимаете, Жиеня?» Не было, по мнению

Лёвы, ни одного доноса, который сохранился бы в тайне. Он говорил со мной

вежливее, чем Дубарев, и обнаружил знание кумовской тактики. Добровольцев

стучать у них навалом, но им нужно качество, чтобы вся их кодла выглядела

прилично, зачем делать чекиста, к примеру, из педераста, скажите, пожалуйста?

Если вы дадите подписку, они могут спать спокойно. Но они же не умеют работать,

они только обещают: защитим, охраним, спасём, но стукачу обязательно будет петля

не в этом лагере, так в другом. «Вы же знаете, Женя, как это делается. Поём

громкую песню «Ах, вы сени, мои сени! и тихо стягиваем полотенце на шее, пока

он не вывалит язык, похожий на баклажан».

Вор-международник Лёва Краковяк вёл со мной ту же самую работу, что и

оперуполномоченный Дубарев, только не оскорблял, не обещал райскую жизнь,

намекнул на полотенце, и только. Получилось, что вор и опер дружно повесили мне

коромысло на шею, на одном конце призрак скорой свободы, на другом скорой

петли. Дубарев старался меня спасти от лагеря, а Лёва Краковяк от смерти.

«Женя, он вам сказал явиться завтра и дать ответ, я правильно его понял?» –

«Не только ответ, падла, но ещё и стихи против Сталина, кто-то дунул. Нести мне

ему стихи или порвать, мать-перемать, не знаю». – «Нести-и?! – Лёва привстал в

постели, как умирающий Белинский перед Некрасовым, даже охрип от моего

безобразия. – Да завтра вам будет срок! Ваша мама будет плакать до гробовой

доски! Уничтожьте немедленно, ни слова об этом стихе, делайте круглые глаза –

впервые слышу!»

Однако Лёва не возмутился тем, что оперу про меня всё известно, не странно

ли? Действует среди нас стукач, а вор почему-то не спешит браться за полотенце.

Кому-то здесь надо бы спеть «Ах, вы сени, мои сени».

Сижу один в ординаторской, тишина в больнице, ничего не могу делать. Бело

за окном, стужа, на стекле изморозь, ёлочки, узоры и проталина сверху, видны

звёзды слабые, мерцающие. Где-то там моя звезда, должна же быть! Гори, гори, моя

звезда… Меня здесь гнут, из меня верёвки вьют, воспитывают, будто я только-

только на свет появился. А я ведь и в школе учился, и в курсантах побывал, и почти

институт закончил. И столько книг перечитал! И неужели ничто мне не поможет.

Получается, здесь не надо, здесь даже вредно стоять на том, чему тебя раньше

учили. Не так ли кончается вольный и начинается лагерник под властью, то Кума, то

блатных. Две силы в лагере, два волка в лесу, остальные зайцы. Там, на свободе, в

школе, в институте требовалось одно, и я успевал, справлялся, здесь требуется

совсем другое, и я мечусь, я плохо учусь. Нравы Дунгановки, где я прожил с десяти

лет до семнадцати, отчасти мне помогают. Там у нас, если вспомнить, не было

пацана, не сидевшего. Я жил по закону улицы, не выдавать никого и нигде. Дело

даже не в улице, по-человечески нехорошо. Учителя, книги и пионервожатые учили

честности, порядочности, самоотверженности и героизму. Жизнь может стать

невыносимой, но человек не должен превращаться в животное. В Ленинграде в

Институте Вавилова хранилась коллекция, двадцать тонн отборных сортов

пшеницы. Сотрудникам хватило бы пережить блокаду, а они умирали от голода.

Рядом с хлебом. И не трогали образцы. Они были идеалисты, их сознание

определяли не материя и не экономика. И не девиз: «А что я буду с этого иметь?» У

них были честь и совесть, национальное достоинство, историческая память. И

безымянная гибель…

Джумабаев был очень плох, горловой его хрип слышался в коридоре. Из

последних сил он манил меня пальцем и хрипел в ухо: «Доктор, мне нельзя…» –

«Спокойно, Джумабаев, спокойно, никто ничего не знает,– начал я ему внушать. – Я

с вами, сажусь рядом. До утра».– Придвинул табуретку к койке, сел, положил руку

ему на рубашку, и он сразу как в прорубь провалился, захрапел. Ему остро не

хватало покоя, сна под моей охраной. Он ни на миг не забывал, что попал в нашу

воровскую беспощадную Сору. Я ему убрал страх, а это важнее любых лекарств, и

он храпит, содрогаясь тяжелым телом, и сползает с подушки, захлёбывается, а я его

подтаскиваю к изголовью, сижу радом и караулю.

В половине четвёртого утра начал экзетировать больной Васеньдин,

гипертоник, молодой, двадцати семи лет. Криз начался вчера, давление 240, потом

резко упало, и он ни рукой, ни ногой, ни языком – инсульт, паралич. Папаверин с

дибазолом, сульфат магнезии, сердечные, он только глазами хлопает и смотрит

мимо. Эх, Васеньдин, «немочку бы мне». Ехали мы с ним одним этапом из

Чимкентской пересылки. Он сел уже в пятый раз, хотя вроде и не вор, шоферил в

пригороде. То за хулиганство, то за телесные повреждения, просто за

безалаберность. Гипертония чаще хватает людей серьёзных, страдающих от

несправедливости, а он беспечный, выпить любил, спеть «Сормовскую

лирическую», очень проникновенно выводил: «И скажет, немало я книг прочитала,

но не было книги про нашу любовь». Воевал в Германии, там победы дождался,

скоро уже домой, а он ни одну немочку не попробовал – как же так, чем он хуже

других. Не уеду, пока не попробую. И вот катит он на «студебеккере» летом, один,

уже тепло, видит, идёт розовенькая, как поросёнок, фигуристая, и передок у неё, и

задок. «Я ей – ком, фрау, ком, а она в сторону. Нет, говорю я себе, не уйдёшь,

шмайссер вскинул, она сразу – битте. Свернули мы с ней с автобана, я улыбаюсь,

она улыбается, моя немочка, такая вся пухленькая, лет шестнадцати, первая моя

немочка, дай бог не последняя, увезу я её с собой. Без паники легли мы, только я

ринулся с голодухи, а она: ой, тише, тише, – русская оказалась! Угнали в Германию.

А почему ты домой не едешь? Боюсь, посадят за измену родине. Договорились на

другой день встретиться, она согласна, а я не приехал, меня взяли за грабёж

склада». И опять поёт: «Над Волгой широкой, над степью далёкой гудками кого-то

зовёт пароход», – голосисто поёт и радостно. Нелепая судьба. Помню, он ещё

говорил на этапе: «Сейчас вот сидим рядом, корешуем, баланду из одной миски

хаваем, одной шинелькой укрываемся, друзья вроде, а в лагерь как привезут – кто

куда, друг дружку в упор не видим, всё забывается». Я убедился, и впрямь так, в

тюрьме, на пересылке рассказываем друг другу всю подноготную, доверяем свою

тоску и надежду, откровенность сближает, так и кажется, навеки будем неразлучны,

ты мою беду знаешь, а я твою. А привезли в лагерь, построили, развели по баракам,

переодели и – с утра до ночи бегом-бегом по зоне, что в лагере, что на объекте всем

некогда, а встретимся случайно, – вроде знакомы, и дальше бегом-бегом. Прощай,

Васеньдин, ещё один брат во времени. Постоял я, послушал, как душа отлетает.

Больные рядом дрыхли, уже пятый час. Закрыл его простынёй от пяток до головы,

завтра вскрытие. И опять к Джумабаеву – жив земляк, весь в поту, будто глазурью

покрыт, и храпит, храпит в глубочайшем сне. Выживет. Потом тайком проводим его

от греха подальше.

8

Дожил я до утра, дожил до решения. Песню не относить, уничтожить. На

предложение Дубарева не соглашаться. Если дадут 58-ю, готовлюсь к побегу. Не

ждать, пока кондрашка хватит, вот как Васеньдина. Сбегать мне не привыкать.

Прожил я под чужим именем пять лет, проживу ещё пятьдесят пять, если уж такую

мне судьбу предрекли. «Доблесть несовместима с невиновностью, как поступков,

так и принципов». Судьба Пульникова меня не прельщает, Васеньдина тем более.

Сбегу и впредь умнее буду. Трибунал, тюрьма, лагерь кое-чему научили.

Новое утро я встретил спокойно, я стал старше на одно твёрдое решение.

Через пять дней Пульников освободился, и я вздохнул облегчённо. На другой

день вызвал меня капитан Капустин. Сейчас он скажет, теперь на мои плечи

ложится тяжёлая ноша главного хирурга в лагере, так я думал. Но кто-то думал

иначе. Капитан Капустин объявил мне о снятии всех зачётов. 180 дней. Шесть

полных месяцев. Я чуть не взвыл от неожиданности. Если хирурга отпустили без

помех, значит, всё, беду пронесло. И вот тебе на! Когда мне объявили восемь лет, не

было так горько, как сейчас, когда добавили каких-то шесть месяцев. Тогда за дело,

теперь по произволу, здесь я не виноват. Или меньше всех виноват. А пострадал

больше всех. За что?

По сути, не зачёты сняли, а срок добавили, шесть месяцев. Пока шесть. Пока

месяцев. Ветка спрашивает в письме: «А за выходные дни тоже идут зачёты?» Не

лучше ли написать ей: не жди меня, вся молодость уйдёт попусту. Ждали воинов с

Великой Отечественной, они заслуживали, но зачем ждать какого-то зека? Сколько

ему сидеть, одному Богу известно. Дубарев от меня не отстанет. Может быть, на

этап попроситься? Куда-нибудь в Ширу, в Улень, в Черногорку, медики нужны

везде. Этап – наказание, зека его бояться, иные вены вскрывают, лишь бы не

отправили, но попросишься – нарочно оставят, всё делают наперекор.

«Что ты наделал, Женька, своим преступлением для своего будущего, для

будущего своих детей? Ведь тебя не примут в аспирантуру, не будут никуда

выдвигать, и твою работу никогда не отметят, даже если ты очень хорошим будешь

специалистом. В партию тебя не примут, всегда и на всём будет лежать чёрная

печать твоего преступления. Тебе хода не будет, а детям каково? Их ждёт то же

самое. Если мы с тобой поженимся, то детей я запишу на себя. Ведь в моей

биографии нет ничего такого, подозрительного. Наши дети будут оставлены в

покое…»

Ветка-Ветка, наивная, простая душа. Она в ужасе была от слухов – Женька

такой, Женька сякой, ничему не верила. А когда убедилась, решила прямо и просто:

натворил – отвечай, будь мужчиной. А я тебя буду ждать.

Хода не будет… Так я его сам сделаю, пробью лбом, горбом, терпением, даром

своим, а он есть у каждого, надо только его выявить. Прорублю, прокопаю и пройду

до предела, ничто меня не остановит.

Добавили полгода. День… Два… Три… Четыре… В лагере. Сто восемьдесят,

день за днём. Блатные и Кум, больные и вольняшки, бессонные дежурства, воры и

смерти, убийцы, хамьё, вымогатели и колючая проволока, запретка, удары по рельсу

в пять утра – сто восемьдесят суток дополнительно – за что? «Ты ещё читаешь

Блока, ты ещё глядишь в окно, ты ещё не знаешь срока – всё неясно, всё жестоко,

всё навек обречено». Может быть, наша семейная черта? Сидели у нас все,

хлебнули лагерей и деды мои, и дядья, и отец сидел, родовая, можно сказать,

неизбежность. Но все выходили. За исключением дяди Павлика, учителя физики, он

так и умер в лагере как троцкист, где-то в Коми республике. Я не хочу повторять его

участь. А вот деда своего по матери, Митрофана Ивановича, я повторю. В чём?

Дали ему десять лет, а он через месяц сбежал, «утик», как он потом рассказывал, то

есть утёк, как вода. Тикать по-украински бежать. Это у меня получится. Цари

наследуют престол, а я страсть к побегу. Мне передан нрав от деда, и я

направленный им, понесусь, как с тетивы стрела.

Но побег не единственная моя надежда. Главное – я всё запомню. Я знаю, что

всё недаром. Для кого-то тюрьма без пользы, лёг, свернулся, встал, встряхнулся и

живёт себе дальше. А во мне остаётся зарубка.

Но память не вечна, ты запиши, пока не забыл, детство своё и отрочество,

юность восстанови, пока не отшибло. Помнишь встречу с Лёней Майзелем на

Каменном карьере? Жили вместе в общежитии на Уйгурской, последним куском

делились, он Лермонтова читал со сцены, рисовали вместе, лбами стукаясь,

стенгазету «Юный медик», а здесь увиделись, и он тебя не узнал. Хотя и живёте

опять в одном, можно сказать, общежитии, только в другом ведомстве. Пока не

поздно, я должен поднять себя к звезде моей единственной. Человека нельзя

унизить, если он помнит о своих любимых.

Когда мне пришлось сменить имя, я всё забыл. Но потом мне имя вернули и

заставили всё вспомнить. «Другие по живому следу пройдут твой путь за пядью

пядь, но пораженье от победы ты сам не должен отличать».

Только не надо оправдываться. Кроме правды есть ещё справедливость. Надо

вернуться туда, где ты ступил на ложный путь.

Срок ты получил за предательство. «Знаю дела твои и терпение твоё. Но имею

против тебя то, что ты оставил первую любовь твою. Вспомни, откуда ты ниспал, и

покайся, не то приду к тебе и сдвину светильник твой с места…»

Сильный человек берёт на себя всю ответственность.

Моя жизнь только к одному и сводится – к любви. Умирая, хоть завтра, хоть

через полсотни лет скажу одно: только ради любви стоит оставаться на этом свете.

Любую беду она может превратить в надежду. Иных ценностей на земле нет и, дай

Бог, не будет, хотя нам и пытаются их навязать.

Глава вторая

Лети, мой друг высоко

Согласованье судьбы

со свободой человека

уму недоступно.

Даль

1

Перед войной мы жили во Фрунзе, я учился в шестом классе, и запомнил

весенний день в марте, когда я шёл за девочкой Лилей Власовой от школы и до её

дома. Было тепло, солнечно, и я не просто шёл, а мечтал и грезил. Жили мы на

самой окраине, на новой улице Ленинградской, где частники строили дома из

самана. Грязь была непролазная, никакой дороги, никаких тротуаров. Дома не

белёные, дворы открытые, без заборов, всё на виду. Воду брали из родников,

водопровод был за километр, а школа за полтора километра. Лиля появилась у нас

недавно, и сразу юное население Ленинградской её заметило. Ходила она в серой

шубке, в невиданных ботиках, в шапочке меховой с длинными ушами, вся такая

фасонистая, у наших девчонок ничего похожего не было. Глаза синие, личико

чистое, ясное, яркие губы, в школе на неё сразу обратили внимание, на шубку, на

ботики, на то, как новенькая спокойно, свободно села за парту, подпёрла кулачком

щёку, и все увидели на руке красивые часики – ну и ну, часов ни у кого не было. На

перемене Вовка Тюкалов придумал ей наказание – прибил один ботик гвоздём к

полу. Весь класс ожидал скандала, новенькая задавала, сейчас будет жаловаться. Но

ничего не вышло, девочка присела, осмотрела ботик, обеими руками дёрнула и

сорвала с гвоздя. Н никому ни слова. Вовка Тюк хвастал подвигом, ржал на всю

школу, а я за новенькую вступился, она живёт на Ленинградской, у нас грязь по

уши, ботики не фасон, а необходимость. «Ну, Ванай, ты пропал!» – решил Тюк.

Так оно и вышло, я в Лилю влюбился и решил покорить её. Чем?

Успеваемостью. В коридоре возле каждого класса вывешивались большие листы с

фамилиями учеников и с цветными полосками за отметки: отлично – красная,

хорошо – жёлтая, посредственно – синяя, плохо – чёрная. У меня были сплошь

красные. Но как Лиля узнает, что самый сплошь красный в 6-м «А» это именно я?

Проблема. Однажды на перемене со мной заговорил Алексей Степанович Кипоть,

классный руководитель 6-го «Б», мой дальний-предальний родственник, а она,

пробегая мимо, стрельнула в мою сторону синими своими глазами. Ей нравился,

конечно, Алексей Степанович, молодой учитель, его вся школа любила, он только в

прошлом году окончил пединститут. Пусть начинает хотя бы с моего родственника,

а потом и меня заметит. Теперь я боюсь, как бы случайно не появилась у меня на

щите полоска жёлтая. Сижу дома и учу, зубрю, а в школе гордо прохожу мимо щита.

И вдруг вижу, в 6-м «Б» против фамилии Власова – тоже сплошь красные полоски.

Ни-че-го себе!

Прошла зима, а я так и не заговорил с ней. И вот весна, март, теплынь, и

настал тот долгожданный день. Прозвенел звонок, вышли на улицу, она с

девчонками, я с мальчишками, идём весело, беззаботно, девчонок всё меньше,

мальчишек всё меньше, а нам шагать дальше всех, мы на самой окраине. С улицы

Фрунзе на улицу Ташкентскую, потом на Ключевую и вниз, в сторону мельницы. По

Ключевой текла речка с гор через весь город и на самой окраине давала силу двум

мельницам, ближней и, примерно через километр, дальней. Шагаем с Лилей, она

впереди, я сзади. Чего мне стоило нагнать её и спросить о чём угодно: что вам

задали по литературе, или нет ли, мол, у тебя книжки Жюль Верна? Да миллион

вопросов можно придумать. Но я ненормальный, иду молча, и хорошо, что нам

далеко идти. Прошли по Ключевой, прошли мимо хлебного ларька, она на него

посмотрела, я тоже посмотрел, миновали ближнюю мельницу, она посмотрела на

старое колесо, я посмотрел, спустились в овраг. Вот уж где грязища непролазная.

Если бы она застряла тут в своих ботиках, я бы вмиг подскочил, и взял её на буксир,

как трактор. Но ещё лучше, если бы она поскользнулась и сломала ногу. Я бы тогда

на руках понёс её через весь город в детскую больницу на углу Сталина и Садовой.

Однако она и не думает падать, осторожно шагает, кое-где, взмахнув руками,

перепрыгивает лужу. Когда-нибудь я пронесу её через этот овраг. Надо из жизни

строить мечту, а из мечты – действительность, вот девиз настоящего мужчины. На

всю мою дальнейшую жизнь. Она будет у меня очень бурной. Между тем Лиля

выбралась из оврага, я вижу её на фоне неба и слышу, как она там, наверху,

вздохнула. Знает она или нет, что я иду следом? Свернули мы на последний этап, на

улицу Ленинградскую, до меня осталось пять домов, а до неё – семь. Расстанемся

мы сейчас без слов. Всё-таки мне надо что-то придумать. Сегодня я всю ночь буду

думать. А грязь так и липнет к ногам. Мне кажется, Лиля устала, идёт медленнее и

медленнее, я тоже замедлил шаг, чтобы сохранить расстояние. А солнце печёт, как

будто уже лето. Дома торчат по сторонам, крыши сделаны наспех, из чего попало,

сквозные проёмы под стропилами, новостройка она и есть новостройка. Лиля

прошла мимо нашего дома, и ноль внимания на него. Сейчас поверну направо по

тропке, и прощай, Лиля, иди дальше без меня, пусть тебе будет одиноко. Я

сворачиваю и провожаю её последним взглядом.

А дальше происходит невообразимое. Как только я шагнул в сторону своего

дома, – без шума, ничем не привлекая внимания, – в тот самый миг Лиля обернулась

и посмотрела на меня синими своими глазами. Не только глазами, а всем ликом

своим осиянным, взором своим голубым обратилась ко мне. Не остановилась, но

так много сказала. И притом навсегда. «Бросаешь меня? Дальше я одна пойду? А

ведь я на тебя надеялась…» Взгляд её был пристальный и полный значения, с

лёгкой укоризной, без всякого девчачьего задавания.

Я остался невыразимо счастливый. Теперь она знает, что я и завтра пойду за

ней, и послезавтра. И пусть так будет не только в школьные годы, но и десять лет

спустя, и двадцать, потом ещё тридцать и всегда, сколько отпущено природой

каждому из нас. И пусть я умру раньше, лучше бы мне умереть первым, иначе мне

будет слишком больно без неё, невыносимо. А ей легче будет остаться одной, она

весёлая, лёгкая такая девочка-задавала, хотя нельзя сказать, что она совсем ко мне

равнодушна, иначе не услышала бы мои шаги за спиной и моё дыхание.

Дома я спросил сестёр Зою и Валю, одной одиннадцать лет, другой десять,

знают ли они, что на Ленинградской появилась новенькая девочка. «Знаю, –

ответила Зоя. – Васька Тёткин написал ей записку: давай дружить». Вот это удар –

предательский. Васька старше меня и уже дружил раньше с девчонками, у него был

опыт. Но какая подлость! Обидно стало, просто нет слов. «А что эта девочка?» –

«Она не хочет ему отвечать».

Но откуда Зойке известно?

На другой день я возвращался домой один, 6-й «Б» пошёл на экскурсию в

художественную галерею. Ладно, доживу до завтра. Но и назавтра ничего не вышло,

теперь уже нас повели на экскурсию. Мешают всякие пустяки. Хорошо бы нам

учиться с ней в одном классе, новая моя мечта. Пусть завтра что-нибудь такое

произойдёт, катастрофа, ледники сойдут с вершин Алатоо или землетрясение пусть

завалит хотя бы часть нашей школы, и все шестые объединятся, тогда мы вместе

будем ходить в культпоходы. Мечтал я, мечтал, досадовал, прихожу однажды домой

усталый после физкультурной секции, голодный, открываю дверь и слышу голос

Лили. Они сидели вдвоём с Зойкой и вели светскую беседу. Я бросил в угол сумку с

книжками и вместо того, чтобы присоединиться к разговору или просто помолчать,

посидеть с Лилей, тут же вышел из дому сам не свой, руки дрожали, ноги дрожали,

места себе не мог найти от такого скорого поворота событий. Я подошёл к сараю,

там отцовский инструмент под навесом, кусок рельса вместо наковальни, схватил

кувалду и давай лупить по рельсу, просто так лупить, чтобы слышно было не только

в доме, в городе, но и по всему Тянь-Шаню. Каждый человек кузнец своего счастья,

я его сейчас кую, а Лиля сидит в той комнате, где я читаю книги, уроки делаю, ем,

сплю, а, главное, мечтаю. Я мешаю их разговору своим стуком, но пусть она

слышит звуки моей души. Запыхался, бросил кувалду, нет, всё-таки надо зайти,

неприлично во дворе торчать, когда в доме гости. Вошёл, жутко занятый своими

неотложными делами, быстро прошёл мимо, но услышал слова Лили: «Очень

далеко, часа полтора надо топать до центра, чтобы купить такой пустяк, как зубную

щётку»…

Правильно, за покупками надо ехать на Советскую, в самый центр, там

промтовары, за продуктами на Колхозный базар или в Серую бакалею возле

Дубового парка, тоже далеко. А если надо что-нибудь дорогое, модное, надо ехать в

«Люкс» на Дзержинского, почти рядом с вокзалом. Книжный магазин с

канцтоварами тоже на Советской, так же и горбиблиотека, куда я очень люблю

ходить. А на Ключевой у нас только ларёк, где хлеб, сахар, спички и

«Беломорканал».

«Братец, – обратилась ко мне Зоя, как взрослая. – Нет ли у тебя интересной

книжки, Лиля просит почитать, ей скучно». Была у меня книжка, да ещё какая,

«Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви», тоненькая, маленькая, да

удаленькая. Имел бы Васька Тёткин такую книжку, не стал бы сочинять записку.

«Вот возьми, Зоя», – сказал я из другой комнаты. К Лиле я не мог обратиться, со

мной творилось нечто невообразимое, произошёл какой-то взрыв и разброс, меня не

было, одно сияние, протуберанец. Открыл я книжку наугад и ткнул пальцем в

строку: «Куда хотелось ей плыть? Зачем понадобилась ей австралийская собака

Динго? Зачем она ей? Или это просто уходит от неё детство? Кто знает, когда уходит

оно!» Сейчас мне очень хотелось, чтобы поскорее ушло детство, и я стал взрослым,

спокойным, железно невозмутимым.

Не мог заговорить… Ну что я, такой уж тихоня, скромняга, тюха-матюха? Да

нет, вроде я умел говорить. Если в класс приходила комиссия из Наркомпроса,

учительница первым вызывала меня, и я тараторил ответы, только слова от зубов

отскакивали. В драмкружке я играл пограничников, ловил и допрашивал шпионов,

на утренниках читал приветствия и стихи, пел в хоре. Однажды шпарил наизусть

Пушкина, подряд всё, что знал, ошеломить хотел своих сверстников, сначала они

ждали, когда собьюсь, забуду строчку, но не дождались, победа была за мной, они

стали зевать всё шире и шире, я усыпил всех. Короче говоря, в школьной иерархии я

был на верхней ступеньке, но сейчас с Лилей я всё забыл, стоял перед ней

маленький и робкий, ципа-дрипа. Помимо всего прочего, ошеломила меня зубная

щетка, я просто обмер. Лишь бы она не глянула на наш рукомойник, у нас и в

помине не было зубной щетки, хотя мы знали, конечно, зубы надо чистить по утрам

и вечерам, а нечистым трубочистам стыд и срам. Мне тринадцать лет, я в шестом

классе, а не держал в руках зубной щетки. Лопату держал, грабли, топор держал,

много кое-чего.

Вечером за столом скандал на тему, почему у нас нет зубной щетки. Мама

сразу рассердилась, какая-то девчонка сказала, а он уже тарарам устраивает. Отец

заметил, что дедушка наш, Михаил Матвеевич, ему в обед сто лет, зубами может

полено разгрызть, а почему? Никогда никакими щётками зубы себе не портил. «Я

могу дать тебе, чем Гнедка чистим», – утешил отец.

Я начал обличать своих отсталых родителей, для лошади у вас есть щётка, и не

одна, а для человека нет. Отец посмеивался, мама сердилась. Условились, все же, с

получки купим зубную щётку. Одну на всех. Валя напомнила, нужен ещё и зубной

порошок, а мама сразу, сколько он будет стоить? Изба не достроена, каждая копейка

на счету, а вам подавай щётки да порошки, ишь, какие господа. Тогда я выложил

главный козырь. В школе санитарная дружина проверяет руки, уши и зубы. А для

мамы школа важнее церкви, главнее Ленина, Сталина и всех сил земных и

небесных.

Первого апреля мне исполнилось четырнадцать лет. Я подвёл итоги жизни без

радости. Шутка сказать, сколько прожито, и всё понапрасну. Детство кончилось, а

моё большое, очень большое Я никак себя не выразило. Можно со скрипом вписать

мне в актив учёбу, но этого мало для настоящего советского отрока. Я вообще сам

себе не нравлюсь, сколько у меня недостатков, и нет никаких надежд на любовь

Лили Власовой. Я её буду любить всегда, а она – только оборачиваться. Если не

надоест. В свой день рождения я составил программу на ближайший год. Во-

первых, совершить героический поступок, кого-то спасти, если будет пожар, авария,

в школе потолок рухнет, всеми силами к этому стремиться, а затем любой ценой

добиться внимания Лили. Наконец, последнее. Я не должен так трепетать перед

ней, хватит уже, мне четырнадцать лет. Предки в моём возрасте ходили на мамонта,

племя своё защищали копьями, дротиками и палицами, а что я?..

Она принесла «Дикую собаку Динго», повесть ей очень

понравилась. «Мы жили на Дальнем Востоке в городе Ворошилове, я там родилась.

Какая прелестная повесть! Она мне напомнила детство, такое далёкое». – И смотрит

на меня с улыбкой взрослой, женской, подражает, наверное, своей маме, она у неё

какая-то служащая, а папа инженер. Мои же родители деревенские и оказались в

городе по несчастью. Но и здесь мы живём по-крестьянски – корова, сарай,

поросёнок. Придёт время, я тоже буду инженером. Не возчиком, не грузчиком и не

чернорабочим, как мой отец. Лиля только приехала, они сразу купили себе полдома,

немалые деньги. А у нас даже на зубную щётку нет. Отец мой окончил всего-

навсего два класса церковно-приходской школы, попы учили его мракобесию, я уже

грамотнее его в три раза. За жизнь до революции я отца не осуждаю, но вот после

революции полагалось бы ему носить кожанку и маузер в деревянной кобуре.

Возраст уже позволял ему отличиться в огне боёв, в 1918 ему уже было

четырнадцать лет. Потом, когда прогремела гражданская война, отец обязан был

поступить на рабфак, однако же, он этого не сделал, революцию прожил без

маузера, пятилетки без рабфака, в стороне от важнейших вех, не говоря уже о том,

что в тюрьму попал. Он был весёлый, кудрявый, иногда рассудительный, но чаще

беспечный, и порой вспыльчивый. А посадили его отчасти и по моей вине. Жили

мы тогда в Башкирии, в деревне Курманкаево, я ещё в школу не ходил и дружил с

двумя пацанами Хведько. Отец у них был партийный, о чём я узнал слишком

поздно. Он расспрашивал меня о делах дома, куда ездили мой отец с дедом, что

привезли, и я, довольный вниманием взрослого, подробно рассказывал, куда и

зачем, и за сколько продали, чтобы купить лесу на постройку дома. Я гордился тем,

что много знаю, а дяденька Хведько меня внимательно слушал и нахваливал. Не

знал я, что изо всех своих детских силёнок я помогаю дяденьке писать донос. Не

забыл я и про гармошку. Отец мой с детства мечтал научиться играть на гармошке,

чтобы гулять по деревне, песни петь и самому себе подыгрывать, но всё как-то не

получалось, и холостым не купил, и после женитьбы мечта не сбылась, нужда и

скитания с места на место, не до гармошки. Потом осели мы, наконец, в

Курманкаеве, начали дом строить – и отца посадили. Но что здесь важно? Перед

тюрьмой он успел всё же купить гармошку и научиться пиликать на ней «Ты,

Подгорна, ты, Подгорна, золотая улица, по тебе никто не ходит, ни петух, ни

курица» – такие припевки. А годы были голодные, тридцать третий, тридцать

четвёртый, я помню лепёшки из лебеды, чёрные, глиняно-тяжёлые, они распадались

в руках. Зимой тогда ещё ходил тиф, я в сумерках приникал к окну и жадно смотрел

на снежную вечернюю улицу, ждал, когда же пойдёт по дороге этот страшенный

тиф, его все так боялись. Отец с дедом постоянно что-то покупали, продавали,

меняли, помню, как-то пригнали сразу трёх лошадей, и однажды отец явился домой

с гармошкой и три дня не выпускал её из рук, у всех уши опухли от «Во саду ли, в

огороде». Если бы Хведько это слышал, он бы написал свой донос раньше. Но и так

вся деревня про неё узнала, и когда пришли описывать для конфискации, то в

первой строке вывели: «Гармонь тульская». Перед тем, как пришла милиция, я

видел сон: катался мой отец на коньках по речке Дёме, голый скользил по светлому

льду. И провалился в прорубь. Отчётливо я всё видел, прямо как на картинке,

рассказал маме, она сразу передала отцу, потом пришёл дедушка по матери

Митрофан Иванович, пришлось и ему рассказать. Я запомнил их встревоженный

интерес. Родня моя с малышнёй не общалась, детей взрослые прогоняли, а тут вдруг

ко мне такое внимание. «Твой батька вынырнул?» – уточнял дед. Нет, отвечал я, как

провалился, так больше и не показывался. Через два дня явилась милиция, забрала

и отца, и деда, судили, Митрофану Ивановичу дали десять лет, он через месяц

сбежал, а отца отправили строить канал Москва – Волга. Мы с мамой из

Курманкаево переехали в Чишмы на чужой лошади, потом в Троицк, а потом дед-

беглец перевёз нас во Фрунзе, куда и приехал отец из лагеря.

Жили мы вместе, у деда семеро да нас пятеро, надо было

отделяться, строить свою хату. Собрали деньжат, купили лошадь с телегой, отец

устроился возчиком на стройку и начал привозить домой шабашки – доску какую-

нибудь, а то и две, штук пять кирпичей, кусок фанеры, кособокую раму оконную,

лист жести. Жили впроголодь, ничего не покупали и копили деньги на свой дом.

Приезжал отец усталый, весь в пыли, а я как сын, главный помощник, распрягал

лошадь и разгружал эту самую шабашку. Она не тяжёлая, таскать не трудно, если

бы… Если бы я не был пионером. Тюрьма, выходит, отца не исправила, а тут я

подрос и помогаю ему в нечестном деле, краденое тащу прятать в дальний угол

дедова сада, чтобы не попало оно на глаза участковому или какому-нибудь ревизору,

контролёру, тогда их была тьма-тьмущая. Пионер – всем пример, к борьбе за дело

Ленина – Сталина он всегда готов, а я перетаскиваю из брички в тайник

ворованную шабашку. Я пытался протестовать, но отец сразу вспыливал и хватал,

что под руку попадёт, чтобы врезать за такие речи. Отсталость моей семьи была

неистребима. Я должен взять на свои плечи воспитание и отца, и матери в

правильном коммунистическом духе. Мне уже четырнадцать лет, пора, брат, пора. А

то так и помру, ничего не совершив. Трудности передо мной стояли гигантские,

корчевать мне придётся очень глубокие корни. У меня и один дед раскулачен, и

второй дед раскулачен, первым стоял в списке дед по матери, а вторым дед по отцу.

Вот такие у меня предки, герои в кавычках. Сослали нас всех, турнули из родного

села в Кустанайской области, ничего у меня не осталось в памяти, ни дома, ни

улицы, только большое-пребольшое озеро, а над ним туман. Детство моё в тумане.

Картинами вспоминаю то одно, то другое. Как бабушка на пасху водила меня в

церковь, солнце сияло, все были нарядные и ласковые…

Четырнадцать лет, и я никто. Но я знаю, кто был никем, тот

станет всем. Предки мне передали неукротимость мужицкую, стойкость,

единоличность. Какое точное было слово – едина личность, единоборец. В колхоз

мои деды не вступили из-за отвращения к бездельникам. Они умели работать и

делали всегда больше других, но их всего лишили за то, что они не хотели понять

высоту и красоту советской власти. Мне предстоит перековать политически

безграмотную родню. Отец не был рабочим в истинном смысле, гордым

пролетарием, ни на заводе не работал, ни на фабрике, то он грузчик, то он возчик, то

землекоп в артели, таких называли чернорабочими. Крестьянином он тоже не был,

поскольку не имел земли, не пахал и не сеял. Мы никто. И даже хуже. В моём роду

есть тайна, плохая, разумеется, хороших тайн не бывает. Старшие не догадывались,

что я всё знаю, они полагали, я маленький, несмышлёный. Они забыли, что у детей

ушки на макушке, особенно у таких, как их сынок Ваня. Я жадно схватывал всё

необычное, я знал, что дедушка наш Митрофан Иванович бежал из тюрьмы и

прячется. Он где-то под Уфой на тюремном дворе подтащил бревно к забору с

колючей проволокой, подождал, когда часовой отвернётся, и бегом-бегом по бревну,

на ту сторону. Побег висит на нём до сих пор. Как только вблизи дома появлялась

милицейская фуражка, всю нашу семью бросало в дрожь. Помню однажды, я ещё

не учился, бабушка Мария Фёдоровна взяла меня за руку и пошла на встречу с

беглецом-дедушкой под моим прикрытием. Дело было в городе Троицке, в

восемнадцати верстах от моего родного села. Тоже любопытная деталь, между

прочим. Был старинный купеческий, уездный и по тем временам большой город

Троицк, так переселенцы решили, этого мало, и построили Ново-Троицк, спесиво

надеясь, что он будет гораздо больше старого. Почему бы не назвать Мало-Троицк?

Вернёмся к встрече с дедом. Взяла меня бабушка за руку, пошли мы в сторону речки

Амур. Здесь опять отступление, поскольку на карте такой речки нет. В старину в

каждом городе обязательно был свой Амур, речка или приток, или хотя бы часть

реки с рощей, с парком, с каруселью, где молодые назначали свидания, амурные

встречи – «пошли на Амур». И вот мы с бабушкой перешли речку, и пошли в

сторону вокзала. Никто на нас не обращает внимания, никакая милиция, НКВД,

комиссары всякие, не подумают ничего плохого, просто бабушка идёт с внуком. На

станции мы блукали по путям, зашли в какой-то закуток среди пахучих смоляных

шпал, и тут вдруг появился дедушка, как из-под земли, и сразу быстро, негромко

заговорил с бабушкой. Меня он совсем не заметил, будто бабушка пришла с

телёнком, хотя телёнок его заинтересовал бы несравненно больше – чем его

кормить, когда заколоть и как выгоднее продать на базаре. Да и с бабушкой без

сантиментов, ни здравствуй, ни прощай. А мне нравилась его игра в пряталки, дома

не живёт, скрывается, обманывает всемогущую милицию. Я был рад встрече, но

молчал как рыба, хранил тайну, только смотрел не деда во все глаза. Дал он бабушке

задание строгим голосом, она передала ему свёрток, я его нёс под мышкой, и

дедушка так же быстро исчез среди шпал, как и появился. Мы пошли обратно.

Бабушка что-то бормотала, сама с собой разговаривала, одной рукой держала меня,

а второй жестикулировала, отводила её в сторону, в сторону, будто плыла по воде.

Ещё помню картину, тоже тайную, как Митрофан Иванович с каким-то дядькой в

очках, худощавым, похожим на учителя, подделывали чужой паспорт, переклеивали

фотокарточку, снимали чернильные буквы сваренным вкрутую яйцом, синеватым

чистым белком. Очкастый давал советы, он был из ссыльных революционеров,

вернее сказать, контрреволюционеров, похожий на эсера или меньшевика. Сначала

они потренировались на простой бумажке, что-то написали, подтёрли, подчистили,

пустили в ход облупленное пузатенькое яичко, покатали его по чернильным буквам,

потом взялись уже за настоящий паспорт, причём дед всё посмеивался, будто в лото

играл. Меня они совсем не брали во внимание, не могу понять, почему, прятались

от всего, а моего взгляда не замечали, как будто меня совсем не было. Почему они

думали, что ребёнок не выдаст? Я всё отлично понимал без слов, чуял тревогу в

доме как щенок. Они мне ничего не говорили, а я всеми фибрами ощущал флюид

заговора, непокорности, своевластия, меня это завораживало, напоминало игру,

когда мчишься во весь дух от погони и уходишь, не догнали тебя, не схватили и в

тебя не попали, ты успел. Удивительно, что они не прогоняли меня, будто хотели

передать навык, опыт, как мастера подмастерью. А мне так и запало в память, в

душу, – я тоже вот так хочу! Врезалась жажда тайны, непокорности, и со временем

я своего часа дождался…

Надо сказать, дед мой Митрофан Иванович отчаянный был,

безрассудно смелый, горячий. И невероятно предприимчивый. С поддельным

паспортом он укатил куда-то в Среднюю Азию, а потом и нас повёз к отрогам Тянь-

Шаня, где сверкали снега на вершинах гор даже в самую жару.

Один мой дед в бегах, другой мой дед в ссылке на Аральском

море, но и это ещё не всё. Любимый мой дядя Павлик, мамин брат, первый в нашем

роду образованный, он окончил рабфак, стал учителем физики, знает английский

язык, – сидит на севере как враг народа. Я молчу об этом несмываемом позоре,

никому ни слова, а Лиле тем более. Я хочу вылезть из грязи в князи. Я должен стать

самым первым. Скоро мне вступать в комсомол, а социальное положение моё

никудышное. Если я скажу всю правду, меня не только в комсомол, на тот свет не

примут. Я вынужден буду лгать, в лучшем случае молчать, скрывать, сидеть, в рот

воды набравши. Если я скажу всю правду, меня с треском выгонят из школы, не

посмотрят на мои красные показатели на щите успеваемости. И правильно сделают,

мне уже четырнадцать, я обязан пойти и заявить, что мой дед Митрофан Иванович

сбежал из тюрьмы. Приедет машина, деда заберут, мама, бабушка и все будут

плакать, но у меня ни один мускул не дрогнет. Герой должен быть стойким. Нет у

меня, к сожалению, большевицкой закалки, я хлюпик, как граф Лев Толстой, его

разоблачил Ленин за то, что он, публично бия себя в грудь, говорит: я скверный, я

гадкий, но я занимаюсь нравственным усовершенствованием, – тьфу! Вот придут к

нам и скажут: ты, Ваня, пионер, всем пример, признайся во всеуслышание, кто твой

отец, кто твой дед и кто твой дядя? В школе ребята простодыро выбалтывали всё

домашнее, кое у кого с предками было еще хуже, но они не замечали позора. А я

замечал. Мама моя говорила, что я похож на дядю Павлика, он тоже был высокий,

лобастый и много читал. Я помню, какая у него была жена Ада, модница, с

короткими волосами, весёлая, белозубая. Когда они приезжали к нам, всё в доме

менялось, они стихи друг другу читали, и одежда у них была другой, и пахли они

по-другому. Но, главное, из всех взрослых только они всерьёз разговаривали со

мной, и я видел, что им со мной интересно. Дядю Павлика посадили в Тавде на

Урале. Директор школы стал предлагать что-то неприличное Аде, дядя Павлик дал

ему пощёчину, а у директора оказался друг начальник НКВД, и всё. Потом и тех

пересажали. Кому стало легче, кому прибавилось счастья? Разве что самому

Троцкому, поскольку у него вдруг обнаружилось так много соратников по всей

стране.

Если я расскажу про всё, меня выгонят из школы, а школа для

меня самый светлый дом. Я готов там проводить весь день – с утра до поздней ночи.

Я там учился в самом подлинном смысле и не понимал тех, для кого школа была

обузой, – несчастные, как они дальше будут жить во мраке невежества. А мне

интересно знать как можно больше и получать «отлично». С одной стороны, я остро

ощущал своё плебейство, а с другой видел своё превосходство. Однажды, когда

отец привёз на телеге очередную шабашку, я, воспитывая себя, сказал, что он уже

сидел в тюрьме, но не исправился. Отец сразу вспылил, в руке у него был кнут, и он

стеганул меня вдоль спины. Ведь мы строим дом не тёте Моте, а себе, в землянке

ютимся, на глиняном полу спим, оконце с тетрадку величиной. Я всё понимаю, но

как мне дальше жить, если в школе я честный, а дома воровство покрываю?

Учительница не только меня в пример ставила, но и мою маму, она не пропустила

ни одного родительского собрания, больше ей никуда не требовалось ходить, ни в

одно учреждение. В школу она собиралась, как в церковь, доставала из сундука

единственную роскошь – цветастую шаль, чёрную с красным, подарок свекрови, и

шествовала по Атбашинской как на фольклорный праздник. Мария Петровна

Завьялова на собрании говорила: вот вам Анна Митрофановна, у неё сын круглый

отличник, хотя сама малограмотная женщина, царский режим не позволил ей

получить образование.

Я не оправдал ожиданий своих учителей, не произвёл

переворота даже в семье, не говоря уже обо всём земном шаре. До каких пор мы

будем жить в темноте и невежестве? Даже зубной щётки нет. В нашем большом

городе есть заводы и фабрики, институты и техникумы, разные культурные

заведения, но мы продолжаем жить как в деревне. Лошадь, корова, навоз, кизяк – до

каких пор? Крестьянская царская Россия давно ушла в прошлое, прогремела по

стране коллективизация, индустриализация, строят Магнитку, роют каналы, летают

через Северный полюс в Америку, а мы колупаемся в навозе, как сто лет назад, как

тысячу лет назад. Родители меня не понимали. Вместо того, чтобы убедить меня по

системе Макаренко, отец сразу взрывался: ты должен радоваться, что у нас есть

скотина, она кормит нас, а ты, такой-сякой, видишь в этом позор. Мама тоже

доказывала – не было бы у нас коровы, сынок, мы бы давно с голоду поумирали,

вспомни, как мы бедствовали, когда отец в тюрьме сидел, а ты в первый класс

пошёл. Мы не бедствовали, мы наливали в миску молоко, крошили туда хлеба,

садились вокруг и черпали ложкой. А чем тебе лошадь мешает, если у отца нет

другой профессии, только возить, грузить, разгружать. В твои годы мы уже землю

пахали, сено косили, хлеб растили, а за скотиной ухаживали с пяти лет. Я тоже

выносил навоз широкой лопатой из-под лошади, из-под коровы и всё это добро

складывал в кучу на краю огорода, летом будем делать главное топливо – кизяк.

Каждое утро, пока отец завтракал, я запрягал лошадь в телегу, как это делали

сыновья в девятнадцатом веке, в пятнадцатом и до нашей эры. Я научился запрягать

лошадь быстрее, чем запрягал отец, но он меня не хвалил, обязательно придирался,

то чересседельник слабо натянул, то супонь не так завязал.

Я терпел, пока не появилась Лиля. Я не хочу, чтобы она

видела, какой я деревенский. Хорошо, хоть в школе я могу взять реванш, здесь уж я

самый что ни на есть городской. Какие замечательные люди придумали такое

заведение! Я не хочу из школы уходить домой, так бы и жил там без коровы, без

лошади.

До того сильно я тяготился нашим крестьянством, до того

страстно желал избавиться от своих конюшенных обязанностей, что настал день,

когда мы вдруг остались без лошади и без отца. В тот вечер он приехал с работы как

обычно, я вышел, исполнил свои обязанности. Отец был настроен благодушно,

привёз нам кулёк конфет. Сели за стол ужинать, и он начал рассказывать о важном

событии. Днём его пригласил к себе начальник, и не простой, а военный, в петлице

у него шпала. Говорил он с отцом с большим уважением: «Мы верим вам, товарищ

Щеголихин, мы вас ни в чём не подозреваем, вы честно работаете, вы отсидели

свой срок в заключении, вы построили канал Москва – Волга имени товарища

Сталина, мы к вам с почтением. Но, поскольку поступило сверху указание, то мы

обязаны его выполнить. Двадцать пять километров в любую сторону, выбирайте

сами, как ваша душа пожелает, мы вас не гоним, мы вас не прогоняем».

Кое-как я допёр, что отца нашего выселяют из города,

поскольку у него судимость. «А когда нужно будет, товарищ Щеголихин, мы вас

опять позовём, вы будете честно трудиться и жить со своей семьёй. Мы вам верим,

мы на вас надеемся, мы в таких людях, как вы, всегда нуждаемся». Не могу понять,

то ли он матушку успокаивал, то ли не хотел себе дёргать нервы, но рассказывал

так, будто к ордену его представили, а Трудовому Красному Знамени. Другой бы на

его месте устроил дым коромыслом, ругался бы, материл бы власть, а отец… Редко

я потом встречал такое отношение к принудиловке. Мама наша, конечно же,

расстроилась, но что важно – беды она переживала молча. В первые минуты лицо её

темнело прямо на глазах, чернело, но она не ахала, не охала, она очень редко

плакала, а ведь было от чего. Вернулся отец недавно, полтора года назад, дом

начали строить, не успели закончить – и вот тебе снова, отправляйся на все четыре

стороны. Сколько помню, с детьми была только мама, отец постоянно где-то

скитался. Он и до тюрьмы часто отправлялся на заработки, то в рыбачью артель

вступил, то с землемерами ездил по Кустанайской области, потом с дедом

промышлял на купле-продаже.

Через два дня отец уехал, наказав детям, чтобы в школе

никому ни слова. Он не горевал, не досадовал, а воспринял печальную

неожиданность как стихию, беда свалилась и надо перетерпеть. Жаловаться

бесполезно и некому, власть везде одна – наша. «От Москвы до самых до окраин, с

южных гор до северных морей человек проходит как хозяин необъятной родины

своей». Предки мои относились к бедам, как к наводнению, к землетрясению, в

какой-то степени это передалось и мне, хотя временами я трепыхался, читая книги о

борцах за правое дело. Привыкнуть к насилию нельзя, но усмирить себя можно.

Если народной власти так надо, то, что мы можем? Только подчиниться.

Приближалось лето 1941 года, грозя мне скукой и

одиночеством, – в школу ходить не надо, а Лиля уедет в пионерский лагерь, папа её

получил путёвку. Тогда не говорили «достал» или «купил», а только получил, как

заслугу. Сдали экзамены, перешли в седьмой класс, и Лиля уехала. Слушает там

пионерские горны, поёт пионерские песни и собирает хворост. «Взвейтесь

кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих». А я каждый вечер пропадал на

улице с ребятами. Сидели на траве, играли на балалайке, пели «Гоп со смыком это

буду я, граждане, послушайте меня». Песня была длинная, лихая, всем нравилась.

«Вот пришёл Германии посол, хрен моржовый, глупый, как осёл, и сказал, что

Муссолини вместе с Гитлером в Берлине разговор про наши земли вёл». У Васьки

Тёткина случилось великое событие – он чпокнул Дуньку с дальней мельницы и

никому не давал покоя со своим счастьем. Стоило нам сойтись под вечер, как он тут

же начинал расписывать подробности. Рассказами Васька не ограничивался, он

повёл нас на то священное место, в рощу. Ему уже было шестнадцать, он получил

паспорт, и на всё имел право. Теперь у него пойдут девки одна за другой хороводом.

Что ни говори, а Васькин подвиг был примером возмужания, вхождения в роль,

отведённую природой. Девчонки для того и созданы, чтобы в один прекрасный

день быть соблазнёнными, они сами ждут, не дождутся. Может, и правда. Но у меня

всё было иначе. Я к Лиле пальцем не мог прикоснуться, а если случайно наши руки

встречались, я слышал грозовой треск и видел зигзаг молнии, можно ли в таком

состоянии про рощу думать? В то лето разговоры о девках велись постоянно, не

знаю даже – почему, может быть, старшие, уходя в армию, навязали нам тему,

передали тоску, но что было, то было. Однажды Васька принёс тетрадку, где мелким

почерком были записаны все сведения о половой жизни. Сначала шла анатомия, где

что расположено, потом приёмы соблазнения, где надо слегка погладить, а где

покрепче прижать, и как искать особые точки, чтобы распалить жертву

окончательно и бесповоротно. Удивительная была писанина, смесь науки с

фольклором, без иностранных терминов, всё кондовое, русское, язык прямо-таки

былинный. Меня эти наставления угнетали, всё должно быть возвышенно, совсем

не так грубо, хотя в действительности всё так и есть – грубо и низменно, иначе не

проживёшь, раз уж ты родился мужчиной. Вот от чего было дурнота – от

неизбежности.

Лиля вернулась из пионерлагеря 22-го июня. Взрослые

говорили, что началась какая-то там война, но мне было не до неё, мы будем

неразлучны с Лилей аж до первого сентября. А война тоже хорошо, мы сможем

наконец-то дать врагу отпор малой кровью, могучим ударом, хватит уже петь

попусту: «Если завтра война, если завтра в поход», пора уже исполнить слово. Я не

беспокоился ни за советский народ, ни за германский, я думал об одном, как война

отразится на моих отношениях с Лилей.

Не зря я думал. Она отразилась, со временем.

Газеты мы не выписывали, их вообще не было в околотке, а

радио было только у квартальной, Ревекки Осиповны, седой пожилой женщины,

бывшей учительницы. У неё был громоздкий, как шкаф, приёмник, мама сходила с

соседками послушать Москву, и вернулась встревоженной – отца теперь заберут. На

другой день она послала к Ревекке Осиповне меня, там собралась почти вся

новостройка. Квартальная читала вслух газету «Советская Киргизия», выступление

народного комиссара иностранных дел Молотова – без объявления войны

германские войска напали на нашу страну и подвергли бомбёжке города Киев,

Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот

человек. В конце говорилось: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за

нами». Женщины пригорюнились – двести человек убито! Не один, не два, не три, а

сразу двести, сколько же семей пострадало, плачут теперь по ним не меньше

тысячи. Ах, какие сволочи фашисты… Рассказал я матери про двести человек, она

опять – ох, заберут отца, заберут. Меня её тревоги едва касались, мало того, у меня

снова радость – пришла Лиля и сказала, что в нашей школе открывается госпиталь,

а всех учеников переводят в школу № 3 в самом центре, возле Дубового парка. Мы

будем учиться в третью смену, из всех наших «А» и «Б» создаётся объединённый

седьмой класс. Мечта моя сбылась. Война вот-вот кончится, а мы так и будем

учиться в одном классе.

Но война не кончилась. Неделя прошла, и вот уже месяц

прошёл, а сражения только разгораются. Отец появлялся дома ночью и очень редко,

лошадь с телегой оставлял у деда на Атбашинской и тайком пробирался к нам. Если

кто-то его увидит, то за нарушение приказа снова ему тюрьма.

Война, тюрьма, сума, всё отходило на второй план, на первом

была Лиля. Жизнь стала книгой с невообразимым сюжетом, и теперь страница за

страницей, событие за событием пойдут неостановимо. Я не знал, что с нами будет

завтра, но уверен был, всё будет интересно, счастье нам на роду написано. А если и

беда случится, то так надо, – не познавши горечь бед, не узнаешь счастья радость.

Мы собирали афоризмы и особо выразительные строчки стихов, то она найдёт, то я,

именно с тех дней мне запомнилось навсегда: «Твоя судьба записана в Книге

вечности, и Ветер жизни листает её случайные страницы». Да, всё продумано

заранее и записано. Неспроста же я ей вручил тогда «Дикую собаку Динго, или

повесть о первой любви», а в ней события как раз в тех местах, где Лиля родилась, –

разве это не решено заранее? И война началась разве не для того, чтобы объединить

все седьмые классы в один, и чтобы мы с Лилей учились в третью смену и

возвращались домой вдвоём тёмными вечерами.

Забрали в армию самых старших ребят с нашей улицы.

Квартальная каждую неделю проводила собрания, приходили в основном старики,

домохозяйки и мы, школьники. Вслух читали газету. Создан государственный

комитет обороны в составе Сталина, Молотова, Ворошилова, Маленкова, Берия.

Теперь победа не за горами. На собрании по сбору тёплых вещей для фронта поднял

спор старик Синеоков, блажной, нечёсанный, с бородой как солома, – где наши

интенданты, почему они Красную Армию не снабжают? «Я в гражданскую воевал,

бесштанное было войско, в лаптях, но сейчас-то совсем другое время. Всего месяц

повоевали, и уже им тёплые носки собирай». Квартальная дала отпор старику за

отсталые настроения, а женщины начали стращать его: вот отправят тебя, куда

Макар телят не гонял. А Синеоков только рукой махал, – где порядок, почему

красноармейцы без портянок остались, куда их обмундирование девалось и опять:

«Я ещё при Николае служил, никогда к народу не обращались, чтобы варежки

сдавать и последнюю шерсть состригать». Старик на сходки приходил первым, и

даже сам сколотил скамейки, чтобы женщинам было на чём сидеть. Приняли

решение: на общем собрании домохозяек берём обязательство повысить свою

бдительность, беспощадно бороться со всякими дезорганизаторами тыла,

распространителями слухов и немедленно сообщать карательным органам о тех, кто

против нашей Родины. В другой раз читали сводку Советского информбюро,

женщины радовались, что захваченные в плен немцы чрезвычайно устали от войны.

«Только угроза расстрела гонит их на войну против Советской России». Наша

авиация нанесла мощные удары по танковым и моторизованным войскам

противника на Двинском, Слуцком и Луцком направлениях, результаты уточняются.

Старик Синеоков посмеивался и махал костлявой рукой, а бабы возмущались: в

газете напечатано, а он не верит. Ревекка Осиповна читала вслух «Советскую

Киргизию», про митинг еврейского народа в Москве. В Стране Советов евреи после

тысячелетних скитаний и преследований обрели дом и Родину-мать, которая

залечила бесчисленные раны, нанесённые в прошлом. Ни один еврей не должен

умереть, не воздавши фашистским палачам за невинно пролитую кровь. На митинге

выступали Маршак, Эренбург, Давид Ойстрах и другие писатели и музыканты.

Народный артист Михоэлс говорил: «Еврейская мать! Если даже у тебя

единственный сын, благослови его и отправь в бой против коричневой чумы». Илья

Эренбург обращался к Америке: «Евреи, в нас прицелились звери! Наше место в

первых рядах. Мы не простим равнодушным. Мы проклянём тех, кто умывает

руки». Ревекка Осиповна волновалась, голос её дрожал. Среди нас не было ни

одного еврея, но мы все поддержали митинг в Москве.

Мы с Лилей вместе ходили на эти собрания, а потом вместе

шли в школу. Далеко, километров пять. Школа называлась Образцовая № 3 имени

Сталина. Рядом был Дом правительства, площадь для парадов и демонстраций, с

другой стороны Дубовый парк, в нём кинотеатр «Ударник» и Киргизский

госдрамтеатр, чуть подальше библиотека имени Чернышевского и Колхозный базар,

на площади перед ним как раз начал гастроли заезжий цирк и открылся большой

зверинец. Соблазнов было кругом полно. Классная руководительница объявила, что

теперь каждый предмет будет изучаться в тесной связи с его оборонным значением,

мальчики будут воспитываться смелыми защитниками родины, а девочки –

бесстрашными фронтовыми подругами. Мы обязаны работать на колхозных и

совхозных полях, собирать металлолом, лекарственные травы и вести оборонную

работу среди населения. Занятия наши проходили в спортивном зале с огромными

окнами как раз в сторону Дубового парка. По вечерам на танцплощадке гремел

духовой оркестр, вальсы, танго, фокстроты. Разве можно заниматься в таких

условиях, спрашивали учителя, а ученики отвечали: только так и можно. В

«Ударнике» шёл «Большой вальс» и мы слушали песни Карлы Доннер.

Пришла зима, и исполнилась моя мечта: я перенёс Лилю через

Ключевую. Брёвнышки через речку обледенели, Лиля поскользнулась, я её

подхватил на руки и перенёс. В школе знали, конечно, о нашей дружбе, девчонки

сплетничали: Лиля с Ваней ходят по Ключевой и целуются, с осуждением говорили,

будто мы шайку организовали и грабим направо-налево мирных жителей.

«Целуются» – если бы так! Ужасно было обидно на эту несправедливость, а обида,

как известно, сильнее горя. По ночам, надо сказать, и впрямь грабили, вести о

грабежах одна другой страшнее не затихали всю войну. Я боялся, конечно, но

старался виду не подавать, а Лиля, вместо того, чтобы идти ночью тихонько,

болтала и смеялась ещё громче, чем днём. А ведь смех её – приманка для бандитов.

Я смастерил себе кистень, взял гайку диаметром с гранёный стакан, насадил на

короткую палку и засовывал в рукав. Судьба было милостива к бандитам, ни один

не попался мне за долгую зиму.

Прошёл ноябрь, декабрь, наступил новый 1942 год, а война не

кончалась. Ушёл в армию Алексей Степанович Кипоть, теперь у нас по коридорам

одни учительницы, ни одного мужчины. Седьмой класс был самым нежным годом

нашей дружбы с Лилей, я очень боялся, что скоро всё кончится.

2

Беды наши начались с лета 42-го года. По приказу

Наркомпросса всех послали на работу в колхоз, ребят отдельно, девчонок отдельно.

Я попал в колхоз недалеко от Беловодска и решил навестить отца. Режим у нас был

военный, подъём чуть свет, изматывались мы на прополке, спина болела и руки,

ноги, к вечеру до того устанешь, что никуда уже идти не хочется. Я пошёл днём в

обеденный перерыв, в жару стали отпускать нас пораньше после того, как у одного

мальчишки кровь пошла из носа, еле остановили. Дошёл я до Беловодска, большая

деревня, зелени полно, домишки саманные, сараюшки, коровы мычат, собаки лают,

дорога пыльная и на ней брички, главный транспорт тыла – гужевой. Тарахтит

телега, колёса с камня на камень, ничем она не отличается от нашей. Задний борт

вынимается, опускается, если хозяин аккуратный, как мой отец, ступицы смазаны и

упряжь в порядке. Седока-мужчину сейчас редко увидишь, все на фронте. Сидит в

телеге старушка, сгорбленная, поникшая, а телега буквально до мелочей похожа на

нашу, да и лошадь тоже, и дуга лёгкая с облупленной зеленоватой краской. Смотрел

я, смотрел и, впору сказать, остолбенел – да это же наша телега! И Гнедко наш. А в

телеге сидит не старушка чья-то, а моя мама. Я иду, голову повернул, смотрю

неотрывно, а она никак не может почуять, что в двух шагах идёт по пыли родной её

сын. Больно мне стало за весь наш род крестьянский. Поколение за поколением в

таком виде – телега, лошадь, сгорбленный возница. Я шагнул к телеге поближе:

«Мама».

Она встрепенулась, какой-то миг растерянно на меня

смотрела, не понимая, как я здесь очутился. У неё чёрное, будто окаменевшее, сухое

лицо и потухшие глаза. «А ты что тут делаешь?» Знала, что я в колхозе, не дай Бог,

нарушу школьную дисциплину. Я сказал, что отпросился повидаться с отцом. –

«Нету его, сынок, на войну забрали». – Она замолчала, долго не могла слово

выговорить. Перед детьми она никогда не плакала – удивительное, народное, что ли,

правило воспитательное. Мать не хотела, чтобы дети росли слабыми, нельзя им

подавать дурной пример. Тем не менее, мне сразу стало жалко не отца, а мать.

Мужчины воюют вместе, а женщины горюют в одиночку. Старенькая моя мама,

разве скажешь сейчас, что ей тридцать шесть лет? В какие годы, в какие времена

была она счастлива? Хлопоты и хлопоты с утра до ночи, и зимой, и летом, и из года

в год. Никогда ей при нашем строе не вылезти из нужды. Вряд ли она знала, что

значит счастье, – не успевала подумать. Беда за бедой так и шли чередой. В школу

ходила только в первый класс, а со второго – хватит, надо уже нянчить младших.

Где-то у кого-то были горничные, гувернантки, кухарки, она слышала такие сказки,

но ей была безразлична городская богатая жизнь, живут себе люди и пусть живут, а

нам и своего хватит. Нет, сказали высоколобые и премудрые гуманисты и

прогрессисты, так нельзя, мы наш, мы новый мир построим, – и стали все

деревенские жить хуже, чем жили. Воистину вышло: паны дерутся, а у холопов

чубы трещат. Нянчила сестёр и братьев, а потом свои дети, да гонения, скитания и

болезни. Помню картину – я лежу больной, я мама склонилась надо мной,

чернобровая, красивая украинка, и плачет. Боюсь, говорит, как бы ты не помер. А

мне интересно, что значит помер, как это понять? Она мне объяснила, что если

человек помрёт, то его больше не будет. Очень загадочно, я стал просить: мама, я

хочу попробовать, узнать хочу, как это вдруг меня не будет, если я вот лежу, дышу,

смотрю, и вдруг меня не станет. Потом заболели сёстры, потом отца посадили, и

мать поехала искать защиты в Москве, люди говорили, так надо, только Москва

спасет, она наивная была, всем верила. Собрала денег у родственников, завязала в

узелок, спрятала в лифчик и поехала. А в Москве многие тысячи жён, сестёр,

матерей пробивались к Сталину или к дедушке Калинину, толпами бродили по

Красной площади, карауля машины вождей народа. Милиция их гоняла, они

скитались ордой по Москве, по вокзалам, стучались в закрытые ворота Кремля и,

ничего не добившись, разъезжались снова по домам, немытые, нечёсаные, вшивые,

а на их место приезжали новые толпы жён, сестёр, матерей. Не только моя мама

была наивной, но и вся Россия верила в справедливость и в то, что мудрые деятели

перевороты свои творили исключительно ради простых людей. И бредёт народ, как

стреноженная лошадь с шорами на глазах, делая круг за кругом по жестоким полям

истории, подгоняемый извергами рода человеческого, почитая их и возвеличивая.

Из поколения в поколение, из эпохи в эпоху обещают они всё светлое и

возвышенное, а на деле всё мрачное и унизительное.

Забрали отца, как она теперь будет кормить семью, никакой у

неё профессии, никогда в жизни она нигде не работала, да ещё, не дай Бог, принесут

похоронку. Ни дня, ни ночи теперь не будет покоя, одна сплошная тревога.

Спустя неделю я отвёз маму в больницу – брюшной тиф.

Болезнь инфекционная, от микроба вроде бы, но я знаю, заболела она от горя, от

страха, что без отца останутся трое сирот, ни денег у нас, ни пропитания, ничего.

Понёс я ей передачу, ищу в списке – нет нашей фамилии. Медсестра сказала,

перевели её в особую палату, а тётки тут же – в палату смертников, зайди с другой

стороны, крайнее окно. Я пошёл, оглушённый, вокруг здания, не понимая, почему

она в палате смертников, здесь же не тюрьма. Стучу в окно, появилась женщина за

двойной рамой – не она, другая, однако кивает мне и слабо улыбается. Я едва узнал

маму и испугался, до того она была на себя не похожа, головка маленькая,

стриженая, с проблесками седины, и бледное личико с кулачок.

Я ходил к ней каждый день, приносил куриный бульон,

бабушка варила, и мама стала выздоравливать.

А тут уехала Лиля. Отца её забрали в армию полгода назад, и

он пропал без вести. Они с матерью писали везде, но ответ пока один. Лиле с

матерью дали комнату от завода, они продали свой дом и переезжают на

Пионерскую. В последний вечер прошли мы по Ленинградской, мимо торфяного

болота, на пруд, и Лиля сказала: «Я вычитала: когда горе стучится в дверь, любовь

вылетает в окно». Кого она имела в виду? Моя любовь, если вылетит, так вместе со

мной. Настал день, когда я сам на Гнедке перевёз Лилю на Пионерскую. Сам грузил

вещи, сам сгружал и поехал обратно на свою опустелую Ленинградскую, ни Лили

там, ни матери, ни отца. Сказать, что было тяжело, не могу, – не тяжело, а

ничтожно, я для другого рождён, вот главное ощущение.

По совету соседки, тёти Маши Канубриковой, я стал возить

на лошади торф по 150 рублей за возку. Булка хлеба на базаре дошла к тому времени

до ста рублей. Залежи торфа обнаружились рядом с нашей Ленинградской, такого

топлива мы раньше не знали, война надоумила. Возил я с утра до ночи. Пятнадцать

лет мужику, давай, шуруй. Тётя Маша по вечерам заходила, наставляла, чтобы я

следил за лошадью, проверял спину под седёлкой и холку под хомутом, а то отец

вернётся с фронта и даст сыну кнута. Однажды я вёз торф учительнице из 13-й

школы, где будет учиться Лиля. Шли пешком рядом с возом, учительница молчала,

и всё вздыхала, потом сказала, что осталась одна, муж на фронте и нет писем уже

три месяца. Я пытался её успокоить, как взрослый: у меня отец тоже на фронте

почти год и тоже ни одного письма, плохо работает почта, не перешла на военные

рельсы. Довёз я торф на Аларчинскую, помог сгрузить, она подала мне деньги, а я

отказался – мать запретила мне брать деньги с учительницы. Она стала меня

увещевать, корить, но я торопливо сел в телегу и уехал. В другой раз меня надули.

Попросили отвезти покойника, обещали 300 рублей, я до вечера с ними мучился,

потом начались поминки, я сказал про оплату, а они давай меня костерить, у людей

горе, а тебе лишь бы деньги.

Мать выписалась из больницы худенькая, бледная, ходит, за

стенку держится. Платка с головы не снимает, чтобы не видели, что она стриженая.

Пришла бабушка Мария Фёдоровна, принесла кулёк муки в сумке тайком, чтобы

никто ничего не заметил. Мы привыкли, в нашей семье всё делается тайком,

буквальна вся жизнь наша исподтишка. С самого раннего детства помню: если

появлялся милиционер на том конце улицы или некто похожий на уполномоченного

или фининспектора, надо было бросать все забавы и немедленно бежать домой

предупредить. Обязательно во дворе, в доме найдётся что-нибудь такое, что надо

срочно прятать, перетаскивать соседям или перегонять поросёнка, телёнка, курицу,

что-то снимать, передвигать, закрывать, всё моё детство сопровождалось игрой

взрослых в прятки. За всё надо было платить налог. Если резали свинью, детей

выставляли на стрёме во все концы следить, не идёт ли кто, не принюхивается ли,

из чьего двора пахнет палёной щетиной, иначе большой штраф или даже тюрьма.

Мать едва оклемалась, как пожаловал к нам дядя в сталинской

фуражке, с портфелем и в сапогах – фининспектор. Мама сидела во дворе, чистила

картошку над ведром, кожура спиралью свисала с руки. Сидела слабая, грустная, от

отца не было ни одного письма после того, как он сообщил из Алма-Аты, что

выехали на фронт. Фининспектор мне не понравился сразу. Едва он свернул с

дороги в нашу сторону, от него так и дунуло сквозняком хамства, насилия. Сразу

видно – идёт враг. Я понимал, что добрый, тихий человек не соберёт денег, здесь

требуется только злой и вредный. Он принёс нам налог на лошадь 30 тысяч, сунул

матери бумажку – распишись! И подал ей химический карандаш. Мама пыталась

отказаться – муж на фронте, глава семьи, все мы на его иждивении. «У всех на

фронте!– сказал фининспектор. – Все обязаны платить по закону». Мама долго

вытирала дрожащую руку о подол, взяла карандаш, поставила букву с хвостиком, и

фининспектор ушёл. Мама снова взяла картошку в одну руку, куцый ножик у

другую, но чистить не смогла, мягко повалилась на землю… Это я виноват, каждый

день выезжал со двора на лошади, все видели, как я возил торф по Ленинградской,

знали, что у меня заработок, а мне и в голову не приходило, что за частный извоз

надо платить. Соседи меня хвалили, вон какой у Нюры сын молодец, мать в палате

смертников, а он всю семью кормит. Но кто-то сообщил. Разная у людей совесть,

одни живут только ради себя, другие – для государства, тем более, сейчас, когда

враг напал, нельзя нам страну растаскивать по своим сусекам, иначе не на что будет

воевать, ни танк не построишь, ни самолёт. Так что не надо огорчаться да ещё

падать в обморок.

Где взять эти 30 тысяч? Вечером пошли к деду, уже боимся

лошадь запрягать, пешком шагаем, чтобы глаза соседям не мозолить. Дед решил,

соберём, уплатим, но лошадь лучше не продавать. Будешь, Ганна, возить жом из

Карабалтов, с сахарного завода и продавать на базаре, это всякой скотине корм,

отходы производства с каждым днём всё дороже. А Ивану хватит уже в школу

ходить, семилетку закончил, пора за дело. Мама всегда деда слушалась, но здесь

воспротивилась, – пока она жива, Иван будет учиться, так наказывала Мария

Петровна, учительница, сейчас она народный депутат. Дня через три мама

собралась на сахарный завод в Карабалты. Надела два отцовских плаща, один с

башлыком, чтобы накинуть при случае и выглядеть как мужик, взяла кнут, села у

порога, сказала: «С богом», поднялась и пошла. Одна поехала за тридевять земель,

выбивать этот самый жом, спорить, рядиться.

А мы остались с квартирантами. К тому времени понаехали во

Фрунзе эвакуированные, почти в каждом доме появились квартиранты. Мы пустили

большую семью евреев в комнату с отдельным входом. Четверо детей и среди них

пацан лет двенадцати, Ромка, рыжий как огонь. На улице к нему приставали:

«Скажи, кукуруза», – все ржали, и сам он тоже. Мне такие забавы не нравились, я

глумление остро чувствовал. Отец Ромки Яков Соломонович взялся помочь нам с

налогом, написал жалобу и убеждал маму пойти к военкому, нельзя обижать семью

фронтовика.

Город изменился от эвакуированных, его словно бы заняла

какая-то армия и сильно повлияла на здешнюю жизнь. Сразу повысились цены,

прежде всего на куриц, молоко и масло, и упали цены на наше тряпьё – они

понавезли такого барахла, какое мы только в кино видели. И везде стало как-то

теснее. Понаехали не просто ошалелые беженцы, но, прежде всего рабочие со

своими заводами, служащие со своими учреждениями, студенты со своими

учебными заведениями. Теперь каждый день в семь утра и в семь вечера город и его

окрестности оглашал мощный рёв военного завода из Ворошиловграда. Его

называли одним словом – Шестидесятый. Гудок слышен был на 100 километров по

всей Чуйской долине. Якобы специально стояли там один к одному четыре паровоза

под парами, и они, когда надо, по кремлёвским курантам ревели полную минуту,

вблизи можно оглохнуть. Шестидесятый сразу подсоединил к войне наш глубоко

тыловой Фрунзе. Теперь днем и ночью время от времени доносилась оттуда

короткая пулемётная очередь – проверка боевых патронов.

К нам эвакуировался медицинский институт из Харькова со

всей профессурой, с клиниками и студентами, Ленинградский физкультурный

имени Лесгафта, ещё какие-то заведения, филармония, артисты. Много стало на

улицах людей нездешних по одежде, по лицам, по говору. Бросались в глаза пальто

и плащи с широкими прямыми плечами, знатоки говорили, там не вата, не тряпки,

не шерсть какая-нибудь, не сено и не солома, ни в коем случае, – только конский

хвост. Целиком. На два плеча два конских хвоста. Но где они набрали столько

лошадей? Не могли же они выращивать хвосты на грядках в своём Харькове, Киеве

и Одессе? Появились эвакуированные и в нашем классе, три девочки и пять

мальчиков, и сразу всё изменилось. Появились новые учителя, а прежние как-то

сразу померкли. Вообще заметней стала наша махровая провинциальность.

Новички учились по-разному: и на отлично, и кое-как, но держались очень

сплочённо. Они говорили с акцентом украинско-еврейским, но говорили грамотно,

без слов-паразитов, не мычали и не чесали затылок, подбирая слова. Перед

учителями держались независимо. Новенькие как бы взяли власть в свои руки. Они

выглядели старше своих лет, больше пережили из-за войны, а некоторые

пропустили учебный год.

Город наш изменился не только внешне, но и по нраву, по

разговорам, стал более нервным. В очередях, а они были везде, и за хлебом, и в

кино, и на кладбище, стали возникать скандалы, буйствовали инвалиды войны,

раненые, вышедшие из госпиталя, они утверждали свои права не только матерным

словом, но и делом – кулаком, костылём. «Мы кровь проливали, а вы тут, мать-

перемать, тыловые крысы, не пускаете нас без очереди». Под видом раненых

действовали и просто проходимцы. Много появилось нищих, всяких припадочных и

пьянчужек. Опохмелки нет, шкандыбает, бедолага, на костылях, видит, бельё висит

на верёвке, подходит и давай снимать, бабка бежит, кричит, а он её костылём – было

твоё, стало моё. Ребята с Шестидесятого скоро стали выделяться своей чёрной

мазутной одеждой, непонятно, из каких цехов, замурзанные, небритые, шпана

шпаной, с каждым днём их становилось больше и больше. Стали часто грабить, и

всё валили на военный завод. Ходить по ночам стало страшно, мать за меня

исстрадалась, да и мне было не очень-то весело вышагивать каждую ночь по пять

километров, больше часа топаешь в сплошном мраке и ждёшь, что вот-вот из-за

дерева шагнут двое-трое с ножами – кошелёк или жизнь, а у меня ни того, ни

другого.

Надо сказать, эвакуированные и в городе, и в нашем классе, и

везде не чувствовали себя чужими, пришлыми, несчастными. Они везде стремились

навести порядок, будто к дикарям приехали, что так и было, если глянуть спокойно

и беспристрастно. Теперь в столовой, в магазине, в парикмахерской то и дело

слышалось: дайте жалобную книгу. И появлялись гневные записи на девственно

чистых страницах. Наш тихий, спокойный житель, конечно же, знал, в каждом

магазине есть книга жалоб, но никогда в жизни никакой обиженный, обсчитанный,

плохо обслуженный не стал бы её требовать. Приезжие нас учили культуре,

порядку, надо бы спасибо сказать, но местные всё равно относились к ним как к

чужакам и на работе, и на улице, в школе и на базаре. Наши квартиранты тоже

предъявляли занудливые претензии, хотя Яков Соломонович и помог нам скостить

наполовину дикий налог на Гнедка. Почему не следим за своей уборной, никогда

там бумаги нет, почему не переставим конуру нашего пса Графа подальше, чтобы он

не хватал нас лапами по два раза в один и тот же день. Однажды Яков Соломонович

попросил нас приютить ещё одну семью, папа, мама и дочь-красавица, вы уже

будете рады до седьмого неба, потому что вы исключительно хорошие люди, и если

вместе будут жить сразу столько исключительно хороших людей, то мы победим

фашистов на той неделе. Они вам будут платить столько же, сколько мы платим,

только вы их пустите. Но куда мы их пустим? В одной комнате спим на топчанах

Валя, Зоя и я, а в другой, совсем крохотной комнатушке, рядом с плитой спит мама.

Яков Соломонович решил, что мамашу вполне можно переселить ближе к детям, а в

её комнату… Но как трое взрослых поместятся в закутке полтора на два метра, где

стоит кровать и даже табуретку впихнуть некуда? Ничего, сказал Яков

Соломонович, они сделают цирковой номер, и все влезут, дочь студентка, через пару

месяцев будет уже врач, неужели у вас, Анна Митрофановна, так много лишних

денег, что вы уже отказываетесь от квартирантов. Договорились, они переехали на

другой день, я их сам привёз. Хорошие, милые люди Рогинские, зажили мы с ними,

как одна семья. Дочь Шура заканчивала медицинский, была сталинской

стипендиаткой. И когда только она успевала что-то выучить! Керосина у нас не

было, и пузырь на лампе лопнул, сидели при плошке в полумраке. Шура вечерами

рассказывала что-нибудь медицинское или про книги «Ранок» («Утро») и

«Уркаганы» посаженного в тюрьму писателя Микитенко, или читала стихи. Увидев

мои рисунки, похвалила и показала свои, она замечательно рисовала героев любой

книги, особенно «Трёх мушкетёров» – и восхитительную миледи, и кардинала

Ришелье, и каждого из мушкетёров. С ней всем было хорошо, она была обаятельна.

Играла на скрипке, но скрипка осталась в Харькове, и Шура брала мою балалайку,

легко перебирала пальцами, воспроизводя любую мелодию без всяких нот, на слух.

Вечера с ней были для нас праздником. С нашей матушкой она говорила по-

украински, но мама не знала языка толком, в сущности, говорила по-русски, только

с украинским акцентом, как все тутошние хохлы. «Шо такэ дид?» – спрашивала

Шура, а мы все хором «де-е-душка». Оказывается, нет, «дид» по-украински – тень.

Вечером, как только появлялась Шура, мы готовы были ей на шею кинуться. Она

видела нашу нищету, наше убожество, считала, что мы заслуживаем лучшей доли, и

старалась всячески помочь. Мы её полюбили за чуткость, внимательность, заботу.

Они излучала жизнелюбие. Может быть, потому, что чуяла – скоро погибнет…

Мне казалось, ей тоже с нами хорошо, мы ей были нужны, не мы, так ещё кто-то,

потому что она была не совсем счастлива. Она любила Абрашу Фабриканта, сына

профессора, а он… Даже говорить не хочется. Однажды поздно вечером Абраша

всё-таки проводил Шуру, вошёл в нашу хату холёный красавец в каракулевой

кубанке, в пальто с метровыми плечами, с каракулевым воротником, прямо артист

кино, вальяжный такой, уверенный, позволяющий себя любить не только Шуре, но

и всему медицинскому институту, где сплошь девушки. Чернявый, с усиками,

неотразимый красавец. О том, что его сверстники бьются с фашистами, я подумал

только тогда, когда сама Шура ушла на фронт. Рассказывала о нём каждый день –

мимолётно, вскользь, обязательно иронично, и спрашивала меня: разве мушкетёры

так поступают? Усмехалась, насмехалась, сердилась, но держала его в себе всё

время. Я её старался утешить и обнадёжить, дескать, пошёл он ночью по грязи на

Ленинградскую, в такую даль, не случайно, что-то же заставило прошагать столько

километров. Шура была счастлива. Он наверняка запомнил тот редкий случай, как

однажды в юности месил грязь по нашей Ключевой, по Ленинградской, и если он

сейчас ещё жив, то пусть вспомнит Шуру Рогинскую, и ту ночь глубокой осенью

1942 года, и нашу Дунгановку, далёкую, тёмную и глухую, как обратная сторона

Луны.

3

В конце октября в школе объявили, что Совет народных

комиссаров принял постановление о военной подготовке учащихся с пятого по

десятый класс. У нас появился военрук капитан Проклов, инвалид войны,

грубоватый, суровый и требовательный, даже слишком. Мы же не красноармейцы, в

конце концов, мы просто ученики средней школы, а он обращается с нами по-

солдафонски, повторяя слова Суворова: тяжело в учении, зато легко в бою. Забудьте,

что вы школьники, и считайте себя бойцами.

На втором этаже у нас появился военный склад, где были

противогазы, санитарные носилки и сумки с красным крестом, винтовки самые

настоящие со штыками, только с дыркой в патроннике. Хранились там воинские

уставы боевой, полевой, дисциплинарной службы, всякие инструкции по ПВХО,

ампулы и флаконы с отравляющими веществами, – одним словом, всамделишный

склад, не игрушечный, закрывался он на замок, вешалась пломба, и мы должны

были охранять его, как положено по уставу караульной службы. Назначали в караул

четверых на целые сутки, начальником караула был кто-нибудь из учителей.

Сменяли друг друга через два часа. Стоишь как пень с винтовкой у ноги, с

противогазом на боку, ни сесть, ни лечь, ни отлучиться по надобности. Весь день

стоим, и вся школа видит нашу боевую готовность. Но зачем ещё и ночью стоять,

когда школа закрыта на дубовый засов, муха не пролетит, а мы стой да стой, да ещё

дрожи, как бы среди ночи не вломился сам Прошка. Однажды был случай. Саша

Черныш стоял с двадцати двух, школа уже опустела, тишина. Черныш присел к

стенке, поставил винтовку между ног, склонил буйную голову на руки и задремал.

Откуда ни возьмись – военрук, подкрался кошачьим шагом, одним движением

выдернул винтовку, уложил постового на пол, сапогом наступил и к груди штык

приставил: давай ключи от боевого склада! Черныш ни жив, ни мёртв, лежит,

глазами хлопает. Прошка разорался так, что слышно было на стадионе «Спартак» за

километр. Вызвал начальника караула, приказал снять с постового ремень, сумку с

противогазом и отправить под суд военного трибунала, и всё таким тоном, что

никто не сомневался, будет суд. А пока Чернышу пришлось вымыть весь коридор

второго этажа метров семьдесят прямо и столько же направо. Легенда родилась,

будто Прошка каждую ночь проникает в школу через трубу, как домовой. При сдаче

караула после 22-х задавали один и тот же вопрос: «Прошка был?» И слышали один

и тот же ответ: «Нет пока, но говорят, будет».

Помню первое своё дежурство. Заступили мы в 18 ноль-ноль

на полные сутки. Отстоял я с 18 до 20, потом заступил с 2-х ночи до 4-х. Кому не

хочется спать в такое время или хотя бы сесть, посидеть. Но я стою, слушаю

тишину, я знаю, школа наша закрыта, дежурная литераторша сладко спит на диване

в учительской. Прошка не проберётся, я слышу любой шаг на улице. Я слышу

движение звёзд и сонный храп всего Фрунзе, но не сплю. Я дал себе слово выстоять

два часа. Не садиться и, тем более, не ложиться, хотя Юрка Вахрамей передо мной

сладко спал от нуля до двух, я его еле растолкал. Я не буду дрыхнуть на посту

совсем не от страха перед Прошкой, нет, я не военруку служу, а своей задаче, мне

хочется, мне нравится быть сильным и благородным. Раньше говорили – честь

имею. Значит, можете на меня положиться, я имею честь, самоотверженность,

преданность, – всё это сильнее любого оружия. Совесть, говорили древние, это

тысяча молчаливых свидетелей, они всё видят, хотя и молчат. … Когда пришёл меня

сменять в четыре утра заспанный Гана Пончик, я был счастлив, я выстоял два часа!

Значит, всю дальнейшую жизнь один на один с собой я выдержу любые неудобства,

преграды и тяготы. На какой бы пост меня ни поставили, я буду стоять как штык,

это нужно, прежде всего, мне, а попутно и Красной Армии. «Самостоянье человека

– залог величия его». Мне вообще не идёт всякое охламонство и сачкование, не

получается. А вот у Юрки наоборот, он легко сачкует, нельзя представить, чтобы он

в 4 часа утра стоял на посту и глазами ел тишину, смешно.

Вскоре настал день, когда я, можно сказать, за что боролся, на

то и напоролся. Наша четвёрка заступила в канун праздника 7-го ноября, а завтра

сменить нас должен другой караул – братья Пуциковичи, Шапиро и Гутман.

Отдежурили мы нормально, встретили 25-ю годовщину Октября, из окна смотрели

на демонстрацию перед Домом правительства, а вечером я стоял последним, с 16 до

18. Стою себе, стою, устал уже, конечно, а тут ещё начался гомон внизу, собираются

старшеклассники на торжественный вечер с танцами, начало в шесть, как раз после

моей смены. Шума всё больше, уже кто-то наяривает марш из «Цирка», а смены

моей нет, как нет. Сейчас начнётся торжество, доклад будет на целый час, все

обязаны сидеть и слушать, никого не дозовёшься. Стою, бессменный часовой,

пошли уже вторые сутки. Спина болит, ноги затекли, а, главное, психую, – что за

чёрт, когда же смена моя появится? После доклада начнётся самодеятельность, петь

будут «Варшавянку», «Смело, товарищи, в ногу» и любимую песню Ильича «Не

слышно шума городского, на Невской башне тишина, а на штыке у часового горит

полночная луна», – как раз про меня. Я начал кричать: «Эй, кто там есть, позовите

кого-нибудь из учителей!» От досады и возмущения я моментально устал, я больше

минуты не выдержу на этом проклятом посту. Кричу, зову, пришла директриса и

давай меня ругать, хотя сама сегодня дежурит, ответственность большая, годовщина

Октябрьской революции. Вместо того, чтобы произвести смену караула, директриса

распорядилась Шапиру и Гутмана поставить у входа в школу с наказом не

пропускать посторонних, а Пуциковичи вообще не пришли. Директриса ушла, а я

стою, уже башка заболела, во рту сухо. Наконец, появился Гутман – ты всё стоишь?

– взял у меня винтовку за ремень и поволок её по полу, Прошка увидел бы, получил

контузию, поволок в канцелярию, как простую палку, там надо было расписаться в

журнале, пост сдал, пост принял в целости и сохранности. Короче говоря, я

простоял без малого четыре часа. А если бы не пришёл Гутман, я бы до утра стоял?

Даже интересно. Пуциковичи после праздника явятся как огурчики и принесут

справку, мать у них врачиха, всегда выручит своих ненаглядных. Меня всё это

возмутило. Одни приняли военную игру и стоят на посту до обморока, а другие не

хотят принимать, сидят дома и крутят патефон. Нельзя так жить. Если бы все

действовали по правилу, то и войны бы не было.

Домой я пришёл усталый, расстроенный, и не только

школьной катавасией, по дороге вышла еще добавка. Так совпало, словно бы в

годовщину революции решили сверху показать мне безотрадную родовую

закономерность. Шел я в одиночестве, в ночном мраке, вышел на Ключевую и

попал в полосу запаха, совсем не ароматного. Впереди меня два верблюда гуськом

тянули большие бочки с дерьмом. И рядом с передней бочкой шагал высокий старик

в полушубке и в валенках с галошами, как все старики. Они возят ночью, днём на

улице людей полно, золотарю запрещается, да и наверно, стыдно. В детстве, помню,

пацаны говорили, они в нос закладывают особые таблетки, чтобы переносить

зловоние. Я ускорил шаг, стараясь не смотреть на старика, начал обгонять караван,

и уже почти прошёл мимо, как вдруг послышалось: «Вань, а Вань!» Я узнал голос

своего деда и остановился. «Отец-то живой? Что-нибудь пишет?» – «Живой»…

Письма давно не было, но я не сказал. – «Ну, слава Богу».

Мороз, ясное небо, звёзды, идут внук и дед, и за ними два

верблюда тащат большие бочки. Скрипят повозки, мы молчим. Я был в крайнем

смятении. Встреча как нарочно в праздник революции, именно она довела деда до

такого положения. Кто был никем, тот станет всем, а мой дед не стал. Досадно мне

и обидно. Какими словами оправдать такое занятие, разве что на войну свалить? Я

знал только, он работал сторожем на обувной фабрике, на углу Сталинской и

Ключевой. Скрипят телеги, сияют звёзды, идём мы в тишине ночи по окраине, по

нашему захолустью. Двое близких, родных людей, дед и внук. У одного вся жизнь

позади, у другого вся жизнь впереди. Но разве прошлое деда не сказывается на

будущем внука?.. Во всяком случае, утешение, я ниже не буду, ниже – некуда.

На другой день мне было ужасно тяжело, читать не хотелось,

уроки не шли на ум, я лежал на топчане и думал о несправедливости. Жалко мне

деда. Мать рассказывала, когда я родился, он очень меня любил, всё-всё мне

покупал, тогда ещё не было у нас нищеты, часто играл со мной, схватит за ногу и

держит вниз головой, а я крепкий был карапуз, дед радовался, что я родился

увесистым, – десять фунтов и сколько-то там золотников, четыре с лишним

килограмма. Всё село знало – вон идёт Ваня, любимый внучек Михаила

Матвеевича. И вот внучек вырос и встретил деда…

Из Ново-Троицка деда сослали на Аральское море, там он

работал на рыбзаводе, готовил тузлук для засолки, стал хорошим мастером, его

после ссылки уговаривали остаться, но он уехал. Не знаю, что лучше, – тузлук в

ссылке готовить или на свободе бочки с дерьмом возить? На старой, царского

времени фотографии он такой бравый, с саблей на боку, в армии тогда служил, в

артиллерии. Знал ли он, какая впереди судьба приготовлена? Я заболел от

вчерашней встречи. В школе я общественник, учусь на отлично, но как мне

изменить происхождение?

Сказал матери, ночью встретил дедушку, Михаила

Матвеевича, он спрашивал про отца. Мне его жалко, почему мы живём отдельно?

Мать сразу расстроилась, пояснила, свёкор не захотел жить с нами, у него тяжёлый

характер. Но я же внук своего деда, я не из тех дикарей, что увозили стариков в

степь и оставляли там волкам на съедение. «А ты за него не переживай, – сказала

мама неприязненно. – Он самым богатым был на Шестом номере. Свекровь,

Александра, жадная была, всё корила его: тебя отделили нищим, дали всего-навсего

две тысячи пудов пшеницы». Причём здесь пуды, богатство былое, если человек

состарился, возит дерьмо в бочках и всеми брошен.

На другой день я взял единственное письмецо от отца,

треугольник с номером полевой почты, и пошёл на обувную фабрику. Проходная

закрыта, я постучал, отворилось оконце, и я увидел усатого, бородатого своего деда.

Он цепко, быстро и сердито на меня зыркнул и, кажется, испугался, просто так меня

мать не пошлёт. Каморка у него крохотная, топчан от стены до стены и два оконца,

на улицу и во двор. «Ну, чего ты пришёл?» – спросил он не очень приветливо.

Совсем не похож на того доброго дедушку, который меня любил не так уж давно,

каких-то двенадцать-тринадцать лет тому назад. Но как раз за эти годы он столько

пережил, столько всяких гадостей вместо радостей досталось на его долю, он

состарился и перестал меня любить. «Да вот, папа письмо прислал». – «Слава

Богу. Прочитай мне, что пишет». Я начал: «Добрый день, жена моя Анна

Митрофановна, и дети Ваня, Зоя и Валя, а также низкий поклон отцу моему

Михаилу Матвеевичу, и ещё поклон тестю моему Митрофану Ивановичу, и тёще

моей Марии Фёдоровне, ихним детям Тимофею, Наде, Рае и Ане, а ещё соседям

Канубриковым…» Дальше шло перечисление жителей Ленинградской и в самом

низу отец вскользь сообщал, что лежал в госпитале, ранен в плечо, но кость цела, и

он опять на фронте, полевая почта номер такой-то.

Пахло в каморке почему-то сеном, деревенским лугом, я не

сразу увидел под потолком пучки травы, большие, будто веники для бани. Топилась

буржуйка, труба от неё шла в форточку, а на кругляках плиты стояла кастрюля в

черной копоти и на крышке её темная лепёшка напоминала мне детство, голод и

хлеб с лебедой. «Лекарственный хлеб, – сказал дед, – от желудка. Лечу людей

разными травами. Меня тут уважают, не хуже наркома живу, оружие выдали. – Он

показал на ружьё в углу и патронташ рядом. – Кормят меня тут, крыша над головой,

чего ещё надо? Дай Бог, чтобы и тебе так на старости лет было». – Он говорил без

иронии, он действительно доволен, будто живёт лучше всех. Смотрю на него и

думаю: я тоже буду вот таким со временем – усы, борода, будто из проволоки, глаза

маленькие, колючие, с блестящими чёрными зрачками, брови нависшие, лохматые.

Я не привязан к нему как к родственнику, мы давно не живём вместе, скитались мы

больше с другим дедом – по матери, Митрофаном Ивановичем. Но мне всё равно

его жалко. Меня он ни о чём не спрашивал, может быть, голодаем, или болеем, ни

слова. В углу на полочке я увидел маленький и привлекательный, как все старые

книги, томик в зелёном коленкоре. «Можно посмотреть книгу, дедушка?» – «Тебе

нельзя. Это Евангелие». Я не стал настаивать, хотя мне нравится просто подержать

в руках старинную книгу, полистать, на шрифт посмотреть с ятями, с ижицей и

фитой. «А тебе нужны белые штаны?» – неожиданно спросил он, согнулся,

вытащил из-под топчана бурый тёмный сундук, он его в ссылку с собой таскал, и

поднял крышку. Внутри на ней наклеены были ветхие блёклые картинки –

рассмотреть бы, так не позволит. Он сдвинул сухие пучки травы, завёрнутые в

старую газету, приподнял тряпьё и вытащил мне белые кальсоны, обыкновенное

армейское бельё. «Да что вы, дедушка! – усмехнулся я, сразу понял свою ошибку и

исправился: – Они мне короткие». – «Дали мне премию, – с гордостью сказал он. –

За порядок. – Помолчал, спросил хмуро: – Сколько тебе лет, Ваня?» Я сказал. Он

продолжал отрешенно: «Даст Бог, к тому времени война кончится. Вот, Ваня, как

получается. Три сына у меня, и всех на войну забрали». Может быть, он хотел

сказать, что раскулачили, сослали, прав лишили, вредителем объявили, а как

припёрло, всех сыновей забрали. Нет, он так не сказал и, наверное, так не думал, он

другого склада, он только внешне сердитый, а по сути смиренный. «Вася,

трактористом был, теперь танкист. Саша, средний – сварщик, на войне. И Паша,

отец твой, самый старший, тоже на войне. Ни от кого письмеца нет, ничего про них

не знаю. Так вот и живу, хлеб жую. Да ещё два внука на войне, Витя и Серёжа,

Шурины дети, они со мной в ссылке были на Аральском море, их оттуда в

рогожных кулях вывезли вместе с рыбой. Пятеро мужиков, весь мой род на войне.

Один ты остался. Да вот я. – Он сидел, сутулясь над своим сундуком горемычным с

травами, и говорил, будто сам с собой. С кончика усов скатилась крупная капля,

хотя я не услышал ни вздоха, ни всхлипа, ничего похожего на плач. Утёрся широкой

тёмной ладонью, посмотрел на меня влажным ясным взором. – Ну, ладно, Ваня,

ещё заходи, а сейчас мне по делу надо».

Разные у меня деды. По отцу – живёт один-одинёшенек, к нам

не ходит, ничем нам не помогает. А дед по матери совсем другой, он не сможет жить

один в тесной каморке, у него свой дом, большой сад, он всю родню может у себя

поселить, а уж бочку возить его под ружьём не заставишь. Сейчас он кормит

огромную семью, посчитаем, сколько нас. Сам дед с бабушкой, сын их Тимофей,

холостой пока, на Шестидесятом работает, дочь Надя с тремя детьми, мал-мала

меньше, муж её, Маторин, на фронте, ещё дочь Рая, студентка, учится в

медицинском, и самая младшая, Анька, школьница. Вдобавок ещё мы четверо с

мамой – вот такую орду кормит Митрофан Иванович, тринадцать душ, и только

один Тимофей получает хлеб по карточке 600 граммов, как рабочий. Остальные все

иждивенцы. Дед работает на мелькомбинате, он всю жизнь держится ближе к хлебу.

Раз в месяц он даёт нам муки на лапшу. Нет у нас ни пирогов, ни пышек, но лапша

есть, иногда ещё галушки делаем и затируху.

Разные у меня деды, один ближе к семье да к хлебу, а другой –

к траве да Евангелию. Разные у них будут потомки, и на кого я похож, для меня

важно. Один дед упрямый, буйный, исключительно деловой, не зря у него фамилия

еврейская – Лейба, хотя он считает, не фамилия это, а кличка деревенская, по-

украински значит «лодырь». Было их семнадцать душ в семье, трудились, не

покладая рук, но достатка не было, вот и решили уехать в Сибирь, где земли много.

Один мой дед шумный, с множеством друзей и знакомых, а

другой тихий, безропотный и одинокий, как нарочно подобрались. Один сильный,

хваткий, а другой слабый, чудаковатый, кальсоны подарил внуку, «как нарком

будешь ходить». Сказать по правде, не хочу я походить на своих дедов, у обоих

никакого образования, а я получу высшее. У меня будет профессия, какой деды и во

сне не видели. Однако я понимаю, яблоко – от яблони. В любом случае мне

достанутся их свойства. Недостатки надо преодолеть и забыть, а достоинства

помнить и развивать.

«Пятеро мужиков на войне, один ты остался…» Мои

брательники Серёжа и Витя почему-то оказались на Аральском море, а я туда не

попал, и никакого моря до сих пор не видел. Мама рассказала, при раскулачивания

наша семья жила отдельно в какой-то халупе, и нас не тронули. А тётя Шура с

мужем Бобылёвым и детьми жила с дедом, вот и загнали их всех на остров в

Аральском море. Скоро сват Бобылёв получил от сосланных весточку – живём

плохо, мучаемся без пресной воды, приезжайте и заберите хотя бы детей. Что

делать? Бобылёв вместе с моим отцом собрали денег, взяли с собой спирта бочонок,

доехали поездом до станции Аральск, расспросили рыбаков, где тут ссыльные, и

поплыли на остров. Укачало их на судёнышке с парусом, блевали всю дорогу,

высадились еле живые. Оказалось, наши здесь, только на другом конце острова, на

рыбзаводе. Если по морю, то километров сто с гаком, а по суше – вполовину

меньше. От слова «море» наших магелланов выворачивало наизнанку, но как по

песку пойдёшь? Наняли казаха с двумя верблюдами, он сел на переднего, взял

бочонок со спиртом, а сват Бобылёв с моим отцом – на заднего, и двинулись в путь.

Мучение вышло в сто раз хуже, чем на парусной лодке. Проводник всю ночь гнал

верблюдов, боялся, что на рассвете их засекут стражи порядка, верблюдов отнимут,

а самого проводника отправят в тюрьму. Сват стонал и охал на весь остров, не мог

найти удобного положения, верблюд шагал быстро и враскачку, седоков мотало из

стороны в сторону, а проводник чем дальше, тем сильнее погонял – могут поймать,

отобрать, арестовать. Успели всё-таки затемно добраться до рыбзавода. Бобылёва

сняли с корабля пустыни еле живого. Зато все встретились, сели за стол, нажарили

свежей рыбы, позвали в гости коменданта, спирту выпили. Разговорились про

здешнее житьё-бытьё, женщины плакали, жалели детей, все подвыпили, вместе

стали песни петь, в конце концов, договорились, детей гости заберут с собой, но

только при условии: если где-нибудь их застукают, то комендант ни при чём,

разрешения не давал, а приказ о водворении всех в тюрьму за бегство он подпишет

по долгу службы. Так что пораскиньте, что лучше, что хуже, будьте здоровы и не

обижайтесь. На семейном совете решили всё-таки детей вывезти, попытаться, а там

будь что будет. Сильно помог бочонок со спиртом и на море, и на суше, и в начале, и

в конце при бегстве. На другой день рыбаки грузили на шаланду рыбу в рогожных

мешках и погрузили заодно двух пацанов, одному семь лет, другому восемь, в такой

же рогоже, «только лежите смирно, не шевелитесь, а то подумают, что рыба живая,

и начнут добивать вёслами». На пропускном пункте отец со сватом Бобылёвым

отдали остатки спирта и провезли детей благополучно. Хорошие выросли ребята,

воспитанные, культурные, оба поступили в танковое училище, скрыв кулацкое

происхождение, и окончили его перед самой войной.

И оба погибли в сражении под Москвой. Об этом написал сват

Бобылёв моему отцу, когда он ещё в ссылке был в Беловодске.

4

Лилю я не видел с того дня, как перевёз их с матерью на

Пионерскую, вспоминал её с грустью, – неужели мы никогда не встретимся? Без неё

мне расхотелось учиться. Да к тому же наш класс раскололся на местных и на

эвакуированных. Местные учились хуже, одевались ни к чёрту, говорили плохо, а

приезжие и учились лучше, и держались сплоченно, не давали своих в обиду, из-за

чего часто возникала склока. Литераторша поставила мне «хорошо» за Лермонтова,

хотя я отвечал без сучка и задоринки. Никто этого не заметил. Но когда физичка,

уже пожилая женщина, поставила Шапире «хорошо» вместо «отлично», Аня

Гуревич подняла бучу. Заходит старуха в класс, а ученики мычат. Сидят с

невинными глазами и мычат, вроде бы, из шалости, но всем ясно – идёт бойкот

физичке из-за Шапиры. Я всё вижу, всё понимаю, и мне противно. Аня Гуревич не

знает до конца ни одного стихотворения Пушкина, не знает, где находится, к

примеру, озеро Титикака, зато знает, из какого каракуля шуба у жены секретаря ЦК

республики, и куда она ездит на цековской машине, – зачем ей, спрашивается,

ученице 8-го класса, такое знание?

Не ожидал я, что мне надоест школа, прямо хоть бросай

всё и уходи куда-нибудь в ремесленное или в техникум. А тут ещё и дома несчастье

– забрали в тюрьму деда Лейбу. Он поскандалил на работе со своим начальником, и

не просто так, на словах, а с мордобоем, и не одному устроил, а сразу троим. И все

трое оказались партийными. Милиция увезла деда в каталажку. Скандал случился

из-за того, что они пришли его увольнять, а тот на дыбы: не имеете права, у меня

полный порядок. «Горячий у вас дедушка, – со вздохом сказала мама. – Из-за его

норова мы всю жизнь маемся».

Вечером я сел чинить хомут сыромятными ремешками, и

мать, довольная, что я помогаю, стала вспоминать прошлое, революцию и

гражданскую войну. Натерпелись все из-за дедова характера. Никакая тюрьма его не

сможет исправить. Если посчитать с семнадцатого года, то нынче посадили его уже

в пятый раз. А в доме на Атбашинской остались девять душ, и только один Тимофей

работает.

Родился дед в деревне на Украине, в Благодатовской

волости Мариупольского уезда, Екатеринославской губернии в большой, невезучей

семье – то скотина подохнет, то посевы выгорят, решили они податься в Сибирь на

свободные земли. Ехали-ехали, пока лошади везли, и остановились возле города

Троицка, здесь много было переселенцев. Гражданскую войну мама хорошо помнит,

ей тогда исполнилось одиннадцать лет. Жили на Шестом номере. По старому

делению все русские посёлки и казахские аулы имели не названия, а номера, в

паспортах указывались губерния, уезд, волость и аул номер такой-то. Ново-Троицк

был Шестым номером. До революции мирное было село, работящее, делилось на

украинскую половину и русскую. Улица в сторону Троицка называлась Хохлацкой,

а поперёк ей шла Кацапская. Были ещё несколько семей татар и мордвы, не

набралось их даже на переулок, хотя впоследствии именно мордвин учинил

раскулачивание. А пока – безвластие, скандалы и драки со стрельбой, укорот давать

некому, да и зачем, если – свобода, делай что хочешь, старикам мерещился уже

конец света. Взялись наводить порядок сами сельчане: Митрофан Лейба, его друг

фельдшер Иван Бялик и четверо братьев Гоголей. Все были смелыми, сильными, в

драке никому не уступят. Сошлись вместе и дали слово – только усмирять,

разнимать и самим не заводиться. Теперь люди, чуть что, бежали к Митрофану либо

к Бялику – помогите, спасите. Сначала Лейбы и Гоголи дружили, даже породнились,

младшую сестру Митрофана Нюру выдали за Степана Гоголя. Скоро после свадьбы

у них начались скандалы, Степан пил, гулял, избивал Нюру, хотя она была

скромной, терпеливой, работящей. Однажды с перепоя Степан избил жену до

полусмерти, завязал ей юбку на голове и выгнал из своей хаты – большего позора в

деревне не было, Лейбы и Гоголи стали врагами. Осенью, после мясоеда, начались в

селе гулянки и свадьбы. Однажды Митрофан с женой возвращались домой уже

ночью и возле хаты слышат крики: «Ой, убили!» Митрофан сразу в кучу, видит на

земле своего брата Якова, а трое Гоголей мутузят его сапогами, лежачего. Кругом

дети визжат, тут же избитая сестра Нюра мечется. У Степана Гоголя косогон в

руках, крепкая такая дубинка с окованными концами, шатун из косилки, гоняет

ножи из стороны в сторону. Он маханул Якова по спине и раздробил ему лопатку,

Яков упал, Нюра кричит: ой, убили! А тут и подошли Митрофан и с ним Мария,

жена его. «Что за шум, а драки нет?» Тут Степан и врезал косогоном Митрофану по

голове, тот рухнул как подрубленнный. Женщины закричали, Митрофан от крика

очнулся, ладонью смахнул кровь с лица, вынул револьвер и разрядил обойму в

Степана. Сбежался народ к лейбовской хате, погрузили Степана в тарантас, погнали

коней в Троицк в больницу. Не довезли до Чёрной речки, он скончался, повернули

коней обратно. Отец Степана, богатый казак Терентий Гоголь, подал в суд за

убийство, но Митрофана оправдали – он защищался. Гоголи не успокоились, ждали

момента отомстить. Дождались. Пришли белоказаки атамана Дутова, и Терентий

Гоголь отправил их на постой к Лейбам. Заняли казаки двор, поставили там

броневик, приказали хозяину добыть ведро самогонки и зарезать кабана. Митрофан

самогонку принёс, а резать кабана отказался. Казаки выгнали кабана на середину

двора, и давай рубить его шашками. Митрофан терпел, только зубами скрипел, а

Мария от мужа не отходила, боялась, он пальбу откроет, и казаки его растерзают.

Перепились служивые, завалились спать кто где, Митрофан собрал затворы у всех

винтовок, побросал их в колодец, выпустил из броневика горючее, мало того,

открутил важную деталь, без нее мотор не заводился, вывозили потом броневик на

волах, – и ушёл. Вот такой характер строптивый, да и неразумный – жену бросил,

детей бросил, хату и всё хозяйство бросил, напакостил казакам и ушёл на Чёрную

речку, где всякие беглые ждали из Челябинска партизанский полк имени Стеньки

Разина. Так Митрофан Лейба без всякой марксистско-ленинской подготовки стал

красным, а Терентий Гоголь стал белым, хотя обоим больше подходила анархия.

Многие в то смутное время и на селе, и в городе становились сначала уличными,

бытовыми врагами, а потом уже, когда началась гражданская война, каждый

постарался найти себе подходящее войско для сведения счётов. Где-то шли

сражения возле Уфы и Стерлитамака, возле Троицка и Кустаная, а Шестой номер

переходил из рук в руки без боя, здесь не знали, какое войско считать своим, а какое

вражеским. Когда белоказаки в очередной раз оказались в Ново-Троицком, чтобы

пополнить запасы фуража, взять коней, а также и добровольцев в свой отряд,

Терентий Гоголь заявил, что слишком много в селе красных партизан, главный

среди них Митрофан Лейба, он воюет в отряде Стеньки Разина, а его выродки

живут на Хохлацкой улице. Атаман приказал объявить всем-всем, что завтра утром

жена красного партизана Лейбиха будет расстреляна посреди села в назидание тем,

кто прячет фураж и не даёт лошадей. Охламонство проявил атаман, сразу видать, не

чекист, сначала объявил о казни, а потом послал Лейбиху арестовывать. Она успела

сбежать, застали дома только пятерых детей мал-мала меньше. Самая старшая –

Анюта, ей двенадцать лет. Можно и здесь позлорадствовать над казаками, какие они

тупые, не могли взять детей в заложники, проще пареной репы, поучились бы у

Троцкого. Маленькой моей маме надо было доить корову, кормить кобылу, двух

поросят, двенадцать кур, а тут грудная Надя хнычет, надо ей завернуть в тряпицу

хлебный мякиш, пускай сосёт. Вернутся ли домой родители, одному Богу известно.

Сделала Анюта всё по хозяйству, а к вечеру соседка через плетень сказала: тикайте

из дому, пьяные казаки ночью вас перестреляют. Анюта взяла на руки грудную

Надю, взяла за руку Тимку, ему семь лет, Тимка взял Полю, ей пять лет, Поля взяла

за руку Павлика, ему три с половиной, и пошли они в Раменское за шесть вёрст.

Переночевали там у Чубуков, утром Анюта собралась домой корову подоить,

скотину покормить, а все братья и сёстры в рёв – не хотят оставаться. Опять она

Надю на руки, Тимке – держись за подол, бери Полю, а Поля бери Павлика, и снова

пошли по степи впятером, радуясь тому, что вместе, не понимая взрослой жизни,

терпя своё детство. Много о гражданской войне понаписано всяких-разных томов,

научных и художественных, про Ленина и Сталина, про Ворошилова и Будённого,

Фрунзе и Чапаева, и продолжают писать не только у нас, но и во всём мире. А для

меня томов премногих тяжелей крохотная за далью времён картина – вижу

маленькую мою маму, идёт она под высоким небом, несёт сестрёнку на руках, а за

ней ещё трое мал-мала меньше, идут они по полю голодные, босые, усталые, шесть

вёрст надо шагать, хнычут, плачут и тащат друг друга – куда? В светлое будущее.

Оно глубоко обдумано и заботливо приготовлено гениями человечества, вождями

премудрыми, теоретиками прозорливыми во имя счастья вот этих детей, которые

ничего не понимают, глядя, как по дороге на Троицк пылят казачьи кони, и слыша,

как вдали громыхают пушки. Переждут они беду, перемогут, подрастут, авось,

дождутся своего счастья. Поживём – увидим… А пока идут они по степи без конца

и края, слышат, как птички поют, видят, как солнышко светит. Маленькая моя мама

могла погибнуть от безжалостной казацкой пули, от хвалёной их дурацкой сабли

или от героического и справедливого красноармейского штыка. Могла пропасть от

варварства деревенской жизни, могли её заморить голодом все эти радетели за

народ. И меня бы не было. Мать моя так и не поняла за все прожитые свои 64 года,

зачем нужно было в гражданскую убивать друг друга. Ей всю жизнь некогда было

вникать, а в то лето – тем более. Надо было подоить корову, покормить скотину,

спасти от гибели братьев своих и сестёр. Только и всего. Если бы у тех вождей была

бы такая же простая задача – братьев спасти и сестёр, а не народы, не планету, не

человечество, всем было бы легче. Самые жестокие кровопролития в мире не от

злых намерений, а от добрых. Только ради счастья гибли, гибнут и ещё погибнут

миллионы ни в чём не повинных людей. Когда вернутся домой отец с матерью,

Анюта не знает, но она не может сидеть и ждать, сложа руки. Она по-взрослому всё

делает, надо будет, пойдёт просить милостыню, если кто из детей умрёт, похоронит,

а если сама погибнет, соседи не бросят. Все ужасы гражданской войны она

принимала за нормальную жизнь, ибо видела – так живут все. Она не рассуждала,

не осуждала, жила одним днём, доила корову, Тимку кормил кобылу Пегашку, Поля

сыпала зерно курам, весь день они что-то делали и не капризничали, не канючили,

не плакали, а вечером, взявшись за руки, снова вереницей шагали из села в сторону

Раменского. Одну ночь, другую ночь, третью, а на четвёртую вышла старуха

Чубукова из хаты и говорит: «Запретили казаки принимать людей из Шестого

номера, село это партизанское, приказано его сжечь и всех жителей от мала до

велика расстрелять. Если же в Раменском кто-то будет принимать и покрывать

беженцев, то и Раменское сожгут». А солнце уже зашло и стало темнеть, как же

дети пойдут обратно шесть вёрст среди ночи? Сели пятеро маленьких Лейбов

прямо в пыль и давай реветь. Тогда вышел старик Чубук и сказал: «Нехай мне

башку срубают, а детей на улице я не брошу, заходите и ночуйте». На другое утро

пошли они обратно домой, а там слух: Лейбиху поймали в станице Михайловской и

расстреляли на площади. И от отца никаких вестей. Плачь, не плачь, Анюта, а надо

кормить детей и скотину, ты уже не маленькая. Вечером в Раменское они не пошли,

остались ночевать дома, только не в хате, а в сарае, если казаки нападут, можно

убежать через огороды. Лишь бы не подожгли, бывали случаи, двери подопрут

оглоблей и все люди сгорят, не останется от Лейбов и следа. Какие отступают, какие

наступают, ничего нельзя было понять. Отношение к народу одинаковое, белые

приходят, всё забирают, красные приходят, то же самое делают, не разберёшь, на

кого надеяться. Ушли казаки, затихла деревня, в ту же ночь вернулась домой мама,

Анюта едва узнала её, лицо замотано татарским платком. Ночью лежали они с

дочерью на голой кровати, всё забрали не то белые, не то красные, перину, одеяло,

подушки, и рассказывали друг дружке, как жили в разлуке. Марию Фёдоровну

действительно хотели расстрелять в Михайловке, пряталась она у Мирошниковых,

пришли её забирать, она успела выбежать в подсолнухи, а Мирошничиха казаков

заговорила, четверть самогона выставила и спасла от б

Митрофан ещё года два воевал, едва не помер от сыпняка, его в вагоне

оставили вместе с мёртвыми, а Диденко его вытащил и привёз в Шестой номер.

Кожа да кости, не думали, что выживет. Прошло то время, настало другое, двадцать

пять лет прошло с тех дней, дождались ли люди своего счастья? Опять жестокая

война, страдают отцы и матери и бродят по земле беззащитные дети.

5

Если дед Лейба у нас красный партизан да ещё возглавлял сельсовет в

Михайловке, а это, как-никак, советская власть, то почему мы все застряли на

кулацком происхождении? Если мать наша дочь красного партизана, то мы все

внуки красного партизана. У нас должна быть другая самооценка, мы можем

пригласить Митрофана Ивановича на пионерский сбор, и он расскажет нам, как они

громили белогвардейцев, а в конце провозгласит: к борьбе за дело Ленина-Сталина

будьте готовы! – и мы все ответим хором: всегда готовы! Зачем считать себя хуже

других? Почему мы отсталые, если имеем полное право быть передовыми? Однако

мама мой упрёк отвергла. Партизанскими детьми они были только в гражданскую,

пока дед воевал, а потом из-за его нрава они стали Бог знает кем. Он же поперечный

при любой власти, хоть при царе, хоть при комиссарах. Противился всякому

принуждению, а комиссары были приезжие, некогда им было уговаривать,

убеждать, да и зачем, если на боку маузер. Продразвёрстка требовала от крестьян

сдавать хлеб, но откуда его взять для чужих городских, когда свои сельские

голодают? Трудно быть классово сознательным на пустое брюхо и согласиться, что

сначала надо накормить пролетариат, а крестьяне как-нибудь перебьются. Из Питера

поехали по всем губерниям уполномоченные. Они приказывали свозить хлеб на

станции, оттуда эшелонами отправлять в Москву и Питер. Прибыл из Кустаная

уполномоченный в сельсовет к Лейбе, – так и так, все сдают, а ты отстаёшь, до

каких пор? Москаль и говорит сквозь зубы. Маузер у него в деревянной кобуре,

кожанка на нём, как у всех в ЧК, а у деда моего ничего, только кулаки на столе.

Уполномоченный бьётся за народ вообще, а в частности ему никого не жалко, для

него все чужие. А для Митрофана всё село своё – тот друг-приятель, тот кум, тот

сват, тот брат – и все голодные, с хлеба на воду перебиваются, детей куча и все

голые-босые, с кого взимать? Нету хлеба, докладывает Митрофан комиссару, не

ломятся закрома, пройди по амбарам – пусто, даст Бог новый урожай, может,

выполним ваше приказание. А пока в кармане вошь на аркане. Уполномоченному

надоело выслушивать одно и то же, у него один вопрос: почему ты, мать-перемать,

не выполняешь, да я тебя, туды-растуды, к стенке поставлю, – и стучит кулаком по

столу. Митрофан слушал его, слушал… Люди бывают разные, только

уполномоченные одинаковые, у всех одна манера. Вот кричит он на Митрофана

Лейбу, уверенный, что этот хохол деревенский только для того и рождён, чтобы

комиссаровы матюги выслушивать. А если хохол не привык, чтобы перед его носом

кулаком махали, да угрожали, и привыкать не хочет? Слушал Митрофан, ждал слова

вставить, а тот не унимается, тогда Лейба махнул рукой, как кот лапой, и вся

портупея на уполномоченном только хряснула, а сам он опомниться не успел, как

оказался на улице без маузера, без ремней, зато вместе с оконной рамой. Уехал

комиссар туда, откуда приехал, а через неделю явился конвой, и увезли народного

заступника в тюрьму в Кустанай. А там свирепствовал комиссар Таран,

расстреливал каждый день за саботаж продразвёрстки. Держали Лейбу, не

вызывали, может, потому что он воевал в отряде Стеньки Разина. Но вот как-то

заглянул в камеру боец и кричит: кто тут Лейба Митрофан, выходи. Погнал его на

тюремный двор и приказал наколоть дров. Чего только не заставляют делать перед

расстрелом, и могилу себе рыть, и другим яму копать, а этот, видно, решил жертву

на костре зажарить. Митрофан нарубил дров, а конвоир говорит: бери в охапку,

сколько сможешь, и шагай на квартиру начальника тюрьмы. Взял Митрофан дрова,

идёт, примеривается, как бы это так шваркнуть конвоира поленом и драпануть, была

не была, хоть так пуля, хоть этак. Пока думал да гадал, открывается перед ним

дверь, и видит он картину, ни в сказке сказать, ни пером описать: горит лампа

семилинейная, четверть самогона на столе, жареный гусь на блюде, за столом сидит

начальник тюрьмы, его жинка и Мария Лейба, и по светлым её глазам видно,

расстрела не будет, снова ему свобода. Из рук Митрофана полено за поленом на пол

– тук да тук, да тук… Мария, оказывается, съездила в Троицк, разыскала

Карташова, командира полка Стеньки Разина, дал он ей справку с печатью, что

Митрофан Лейба красный партизан и Карташов за него ручается.

Больше Лейба в руководители не пошёл, любой

начальник прежде всего подчинённый, выполняй да выполняй приказ, тогда как его

натура хотела свободы. Развернулся он и разбогател при НЭПе, имел мельницу,

трактор «Фордзон» и электрический свет в хате, чего не было ни у кого в округе, он

свой движок поставил. Мельница была огромная, двухэтажная, вальцовая, с

нефтяным двигателем. Для перевозки его Лейба построил специальные сани с

тормозом, чтобы переехать речку Тогузак с крутым берегом. В сани были

запряжены восемь пар крепких коней, Лейба их собирал по всему селу.

Спрашивается, зачем нужно было сооружать такую махину, построил бы

маленькую, скромную мельничку и кормился бы. Время было такое, позволили

размахнуться, свободу дали труженику, и Лейба отгрохал мельницу, какой не было

по всей Кустанайской области. Ехали к нему с пшеницей со всех концов, кому было

плохо?

Раскулачили, всё отобрали, а самого сослали. Не нужны

государству твоя хватка, сила, смекалка, будь как все мелким, жалким и бедным, у

нас все равны. Через год мельница сгорела, и долго, несколько десятилетий,

возвышался на окраине моего родного села обгоревший остов строения, железо и

кирпич, как памятник. Кому и чему? А в лейбовских сараях потом лет тридцать

размещалась Магнайская МТС со всей своей техникой, цехами и мастерской. Всем

колхозом не могли построить того, что построил один единоличник. Кому стало

лучше от того, что прогнали крепкого хозяина, вышибли из села деятельного,

предприимчивого мужика? Я никогда не слышал разговора про поджог мельницы,

но не сомневался – это сделал дед. Он не мог стерпеть, что дело его рук досталось

неизвестно кому. Он меня всегда удивлял, восхищал и пугал. Помню Курманкаево.

Почему-то деревня эта мне особенно помнится, может быть, такой возраст был –

шесть лет, я там научился читать, и первое слово, прочитанное, между прочим,

было «Правда», название газеты. И первые игры там – в чижика, в бабки, в лапту, в

городки. Много воспоминаний о той деревне. Лепёшки с лебедой, отцовская

гармошка, Хведько. Какие-то ссыльные жили там на окраине в приличном

господском доме, мы с мамой к ним заходили, и женщина, белокурая и чистая,

может быть, бывшая помещица, не знаю, показала нам завёрнутые в белую тряпицу

два портрета, сложенные лицом к лицу, в одинаковых рамках, подготовка к их

показу велась осторожно и опасливо, с оглядкой на окна, поэтому я с нетерпением

ждал, кто же там такие на портретах. Оказалось, царь и царица. Красивые,

голубоватые…В Курманкаеве отец купил обрез, охранять брёвна и доски,

привезённые на стройку дома. Каждую ночь он спал на этих досках с обрезом за

пазухой. Зашёл как-то к нам в избу дед Лейба и к отцу – а ну, покажи, что ты там за

штуку купил. Тот вытащил обрез, дед взял, погладил, повертел в руках, заложил

патрон, отвёл курок – и как шандарахнул в угол, штукатурка так и посыпалась. А

изба чужая, мы на квартире жили. Я запомнил запах пороха острый, тревожный,

грозный. Но каков дед, как ребёнок, не мог удержаться и ещё смеётся! «Слава Богу,

хоть ты у нас не такой», – говорила мама, а я сразу на дыбы: почему не такой? Я

хочу быть горячим в любом деле. Меня удивляло, сколько сил, жару, пылу дед

отдавал игре в карты. Приходит к нему Диденко, друг его по гражданской, садятся

они за стол и начинают играть в подкидного дурака. Никаких там сложностей,

простые правила, любой пацан сможет играть. Но дед с другом так ожесточённо

спорили, такими громовыми басами что-то доказывали, так свирепели с этими

картишками, что, будь у них в руках шашки, они бы немедля посрубали друг другу

голову. Крики их мне очень нравились, хотя я до сих пор не могу понять, о чём там

можно спорить. Дед особенно ликовал, когда ему удавалось в конце партии

прилепить шестёрку на лоб Диденке, – вот уж где раздавался победный рёв, на

улице кони шарахались. Сколько было удали, бешеной ярости за этим никчёмным

занятием, будто решались судьбы народов и государств. Ну, как такого человека не

посадить, не исправить?.. Я хотел, конечно, получить по наследству главные черты

дедова характера, мне хотелось срывать маузеры с уполномоченных и выбрасывать

их в окошко, чтобы потом меня посадили в тюрьму, угрожали расстрелом, но в

конце пусть обязательно спасёт меня любимая. Правда, я уже грамотный,

политически я подкованнее своего деда, ему мешала психология частного

собственника. Вот почему памятники на Кустанайской земле ставят не деду моему,

а Тарану, и когда я однажды завёл вумный разговор на историческую тему,

Митрофан Иванович заявил, что Таран – вражина, он расстреливал народную

власть. Деда посадили тогда совсем ни за что. Ленин отменил продразвёрстку как

раз после того случая.

Тогда – ни за что, а сейчас?

6

Шура Рогинская получила диплом с отличием и подала

заявление на фронт. Даже мужчины стараются уберечься, а она, молодая девушка,

единственная дочь у стариков родителей, зачем, спрашивается, она так делает? Яков

Соломонович кипел и бурлил, пузыри пускал, – на кого она бросает престарелых

родителей? Но Шура стояла на своём, просилась на фронт, причём в самую горячую

точку, под Сталинград. У военкомата не было оснований ей отказывать, разве что –

женский пол, но сколько воюет медсестёр, связисток, даже есть боевые лётчицы,

они бомбят вражеские объекты. Шура не просится на должность Рокоссовского, она

окончила мединститут и хочет быть военным врачом на передовой. Старик со

старухой Рогинские плакали не только от горя, но и от гордости за свою дочь. Они

настолько её любили, что без спора согласились с её выбором. Если Шура так

решила, значит, так надо. Вся Ленинградская узнала, Шура уходит под Сталинград.

С нашей улицы некому уже было уходить, остались только ребята с двадцать

шестого года рождения и младше, им по шестнадцать лет, по пятнадцать. Но ведь

Абраша Фабрикант не пошёл на фронт, возмущался Яков Соломонович, Абраша

остаётся при своём папаше, такой здоровый бугай, его лбом можно прошибить

броню любого танка, а ты, хрупкая наша девочка, идёшь под пули, бомбы и

снаряды. Шура при упоминании Абраши прищуривалась, легонько кривила пухлые

губы и говорила о нём с особым звоном в голосе. Она любила его и страдала. Вот

как я из-за Лили, она уехала за семь вёрст, и кончилась моя повесть о первой любви,

осталась тоска и невозможность ничего доказать ни Лиле, ни себе. А Шура

доказывает и живёт наперекор Абраше во всём, – родители у неё самые бедные,

поселили их на самой последней улице, одевается она хуже всех и нос у неё,

возможно, самый длинный из всех еврейских носов. Зато она самая умная,

сталинская стипендиатка, получила красный диплом, она самая порядочная и,

наконец, самая смелая. И чем больше у Абраши будет всяких-разных девок, тем

отчаяннее будет идти в бой Шура Рогинская. Она страдала из-за своей несчастной

любви и презирала его как шельму. Шуре предлагали стать военврачом в здешнем

госпитале, ей выдадут форму, сапоги хромовые, шинель по фигуре, она получит

продовольственный аттестат и будет кормить своих родителей, – нет, Шура против,

только на фронт. Поражали меня её старики, они будто светились в своей тревоге,

гордости и печали. Они будто уходили на фронт втроём, они и победят, если

суждено, втроём, а нет, то и погибнут втроём. До свидания, Шура, возвращайся с

победой. Сейчас много говорят о втором фронте, может быть, скоро откроют его, и

фашисты вынуждены будут заключить мир.

В начале 1943 года она прислала нам своё фото в

военной форме, со шпалой в петлице и маленькой эмблемой – змея над чашей.

Капитан медицинской службы. Сообщала, что вводят новую форму, она уже

получила погоны. На обороте карточки написала: «Дорогим, незабываемым всем-

всем Щеголихиным на память о нашей дружбе». И в самом низу мелко, красивым

почерком были написаны ещё три слова для меня. Я не сразу придал им значение,

для этих слов, как потом оказалось, ещё придёт время.

7

Иду в школу через силу – мне там тягостно, я там сам не свой.

Заговорил с матерью про техникум, а она: ты должен закончить десятилетку, я

обещала Марии Петровне. А ведь столько событий случилось, столько причин

появилось для пересмотра обещаний учительнице – и война началась, и отца

забрали, и дедушку в тюрьму посадили. В техникуме я быстрее получу

специальность, и буду кормить семью. Или же сразу на завод. Мне пятнадцать лет,

год можно добавить. Кое-кто из моих сверстников уже работает на Шестидесятом,

я сам помогал им подделать документы, рисовал печать так, под лупой не отличишь

от настоящей. Меня уже тогда можно было посадить по статье 72-й, хотя справки

было бескорыстные – добавить возраст и получить паспорт. Со временем эту статью

мне влепят. Как сказано в Писании, дерево куда клонится, туда и падает…

На заводе могут работать все, кроме меня. Мать мою

охватывал суеверный ужас, когда она слышала о Шестидесятом, – девчонки там все

развратницы, спят с парнями прямо в цеху, ребята один к одному бандиты и

грабители, весь разбой по ночам и домашние кражи совершаются именно людьми с

военного завода, там много бывших лагерников, там могут убить человека,

закопать, и никто не найдёт. Страшнее ада казался ей военный завод. Матушка моя

деревенская, в город впервые попала уже взрослой, в тридцать лет, боялась всех

заводских и фабричных, не могла привыкнуть и до сих пор. «Будешь ходить в

школу, пока не закончишь, вот тебе моё последнее слово!»

Ещё два с половиной года. Не знаю, что со мной произошло,

какой-то сдвиг, и не временный, а навсегда. Школа перестала быть храмом,

превратилась в место суеты и склоки. Раньше я после занятий бежал домой, наспех

обедал и снова в школу – в секцию по гимнастике, в драмкружок, на занятия ПВХО

(противовоздушная и химическая оборона), БГТО (будь готов к труду и обороне),

или в кружок античной истории, вёл его учитель Захватихата. А ещё пионерские

сборы, соревнования, стенгазета. Короче говоря, я проводил в школе всё время, с

утра до позднего вечера, и не уставал, а ложась спать, ждал другого утра как

праздника. Летом я изнывал от безделья, в августе чуть не каждый день захаживал в

школу, сгорая от нетерпения, смотрел, как ремонтируют классы, запах крашеных

парт сводил меня с ума, я ждал, не мог дождаться 1-го сентября. В школе я

приобщался к миру знаний в истинном смысле. Кто-то сказал, всем хорошим в себе

он обязан книгам. Я тоже, но в ещё большей степени – школе. Однако в восьмом

классе всё как-то померкло – переломный возраст, война, занятия по ночам. И

обстановка в классе. Каждодневный бурный галдёж эвакуированных раздражал.

Если вникнуть, то они всегда были правы. Но вникать не хотелось. Совсем. Они

обсуждали новости мировые, военные, тыловые, они тащили нас, тутошних, в

другую культуру из нашего сонного царства. А мы противились. Мы платили им

неприязнью, как будто нам было что терять. Кроме своей серости.

Вот и сегодня Аня Гуревич, вся в трепете,

рассказывала, как с утра она ходила в горсуд – вон куда занесло, больше ей делать

нечего. Аня слушала приговор. Судили бандита, который напал на друга их семьи,

сломал ему три ребра и порвал его партийный билет, да не какой-нибудь

обыкновенный, а партбилет большевика ленинского призыва – такой у Ани

заслуженный друг семьи. Тот бандит тоже не простой – бывший кулак, рецидивист,

уголовник, находился во всесоюзном розыске за побег из тюрьмы. Вся восьмёрка

беженцев громко принимала участие, кричали как на вокзале, как при посадке в

ковчег перед отплытием. Я не слушал, но от слов Ани Гуревич близко-близко

дохнуло на меня тревогой, остро кольнуло предчувствие. «А фамилия у него, как

ни странно, еврейская – Лейба».

У меня чётким хлопком, со звоном перекрыло уши – всё

верно. Я сразу представил себе картину. Пришли к нему уполномоченные, уже

новые, без маузеров, с партбилетом ленинского призыва, а Митрофан выбросил их в

окно, как и в далёком двадцатом, теперь снова ему тюрьма.

«Слишком много стало антисемитизма в общественных

местах, в школе, на улице, не говоря уже о базаре».

«На рынке еврею нельзя показываться, обязательно обзовут. А

в очереди за хлебом или в кинотеатр?»

«Это же политическое преступление – ребро сломали

большевику».

«Три ребра».

«Дело не только в рукоприкладстве, дело в антисемитизме

как явлении, – как всегда умненько сказала Аня. – Суд показательный, пришли

представители от заводов и фабрик, от учреждений. Приговор – высшая мера».

«Аплодисменты были?»

Вошла учительница, начался урок, меня стала колотить

мелкая дрожь, холодно мне, весь покрылся гусиной кожей, еле дождался звонка и

ушёл не отпрашиваясь. Больше я сюда не приду.

У деда оказалось всё просто – директор мелькомбината решил

перевести его на другую должность. А дед не подчинился, зная, что суют на его

место кого-то по сговору, по блату. Быстро издали приказ, пришли ему объявить, а

он по-партизански их выставил, что ещё полбеды, а вот обозвал – это уже беда, это

уже показательный суд и приговор. А что с партбилетом? «Якыйсь вин квиток

порушив чи з Лениным, чи со Сталиным», – сказала бабушка (какую-то бумажку

порвал с портретом Ленина или Сталина). Когда дед хватал обидчиков за грудки и

вышвыривал, он помял, видимо, партбилет друга Гуревичей, или просто задел, или

даже мог помять при условии, если бы в тот момент партбилет находился в кармане.

Значит, дома опять горе. Деда я не винил – перед войной

мелькомбинат наградил его патефоном (приравнивается к ордену, сказал Митрофан

Иванович). У него нет партбилета. Но дело своё он делал на совесть, он был

главной опорой директора комбината – прежнего директора, он ушёл на фронт. Что

ещё важно, для меня знаменательно, – почему мой дед турнул именно друга

Гуревичей, а не какого-нибудь совсем постороннего, никак не связанного с нашим

классом? На суде была именно Аня Гуревич, мы вместе рисуем стенгазету, она

относится ко мне хорошо и всегда выдвигает при всяких выборах. Ответ простой –

начался роман моей жизни, он продуман Создателем, его уже не прервёшь где

попало, и дальше он будет развиваться не по твоей воле и не по воле случая, а по

сюжету Творца.

Дома я ничего не сказал ни матери, ни сёстрам. Молчи,

скрывайся и таи и мысли, и мечты свои. Теперь я понял, куда ходила мама с утра.

Вместе с Аней Гуревич она выслушала приговор и поехала домой к детям, они

теперь не только без отца, но и без деда.

«Пришла беда – отворяй ворота, – сумрачно сказала мама и

подала мне письмо, похожее на голубя, бумажный треугольник с продольным

штампиком «Проверено военной цензурой». – Дядю Васю твоего убили,

Щеголихина». Писала жена его, пал смертью храбрых под городом Калинином, и

там же похоронен. Совсем недавно мы сидели с дедом Михаилом Матвеевичем в

его сторожке, и он говорил – пятеро его мужиков на войне, хоть бы один вернулся.

Не знает он, из пятерых в живых уже только двое.

О приговоре деду Лейбе мама – ни слова. Лучше детям не

знать, можем нечаянно разболтать, и нас выгонят из школы. Хорошо ещё, что у нас

другая фамилия. Мама горевала, лицо её потемнело, стало каменным, но она не

плакала. Спать легли рано, поели свёклы с мамалыгой, потушили лампу. Лежал я на

топчане, смотрел на серое окно и не мог уснуть. Тишина, темнота, слабо мерцает

окно, тихое сияние от снега на улице. Я вспоминал дядю Васю. Он младший брат

моего отца, самый молодой и самый добрый, не похожий ни на кого обликом –

чёрные, смоляные кудри, сросшиеся брови и светлые синие глаза, испанец или

какой-то колоритный цыган. Он всегда улыбался, чуть блаженно, дети к нему так и

льнули, он всё умел сделать, наладить и починить – свисток из зелёного прутика,

пропеллер из куска жести и пустой катушки из-под ниток, змея хвостатого, он так и

взмывал ввысь с упругим барабанным трепетом, вся Атбашинская собиралась, и

дети, и взрослые. Нет больше дяди Васи, лежит, занесённый снегом, на просторах

России и никогда не откроет синие глаза, никому не сделает игрушку. И что

особенно горько – все забудут его. Я заплакал. Как-то само собой. Без всякого

сопротивления. Темно, никто не видит, не перед кем стыдиться. В пятнадцать лет

уже нельзя плакать, но пусть это будет в последний раз. И от отца давно нет

письма… Я плакал всласть, вволю и говорил себе: это мои последние слёзы, дальше

ни при каких бедах я не заплачу, и от того, что в последний, слёзы так и лились, я

вытирал их лёжа на спине, даже уши были мокрые, а я всё не мог остановиться.

Жалко дядю Васю, и себя жалко, всю нашу Ленинградскую, а главное, школу жалко,

она для меня кончилась, и впереди неизвестность. Не хотел я себя останавливать,

пусть это будет мой прощальный ливень, завтра я встану мужественным и навеки

закалённым. Пойду на завод, есть причина, и не одна. Документы подделаю, мне

поверят, ростом я не сморчок.

Я был наивный совсем недавно, гордился своими отметками и

радовался похвале учителя. Наивный, верящий, но до каких пор? Можно ли всю

жизнь таким оставаться на всех этапах, при всех переменах? И что в чистоте и

честности, в основе её – сила или слабость? Чем объяснить смятение, когда я

увидел, как Нина Саблина из нашего класса целовалась с офицером из академии? У

меня даже голова закружилась. Вся школа знает, Нина ждёт, у них с Серёжей

Волковым из 10-го класса была любовь. Осенью он ушёл на фронт, она ему клятву

дала. Красивая девочка, а он значкист и поэт, очень любил её – и вот, пожалуйста,

стоит она с офицером и целуется. Вся школа, да что школа! – весь город знал: Нина

Саблина ждёт. Вот она какая, гляньте, с косами, с ямочками на щеках, с пушистыми

ресницами, ей скоро шестнадцать лет, она благородная. Ждать для девушки сейчас

самая высокая честь, выше звания Героя Советского Союза. Я наткнулся на них в

сумерках и быстро обошёл, готовый провалиться от огорчения и смятения.

Полагалось бы схватить камень и запустить изо всех сил с их сдвоенную башку,

чтобы только мозги брызнули. Я был смят, разбит, уничтожен, будто меня прошила

насквозь предательская пуля. Это стало последним свидетельством оскудения

нашего класса, нашей школы, мне там делать больше нечего. Мне вообще такая

жизнь не нужна. Если скажут сейчас – умри, я умру и не пожалею. Никому, я

думаю, не нужна такая жизнь.

Утром я долго не мог встать, слышал, как мать собиралась на

базар, гремела посудой, мыла бидончик, слышал, как Зоя и Валя ушли в школу, и

мать ушла, тихо стало в доме, а я всё лежал пустой и лёгкий. Некуда мне идти,

некуда мне спешить, сегодня моя жизнь на нуле. Кое-как встал, умылся холодной

водой, заглянул в чугунок на плите – каша из тыквы, на столе мятые бумажки

хлебных карточек, надо идти в ларёк. И обязательно в библиотеку, взять книгу о

каком-нибудь великом человеке, он поможет мне встать на новые рельсы.

Слышу, залаял Граф и застучало железо, возможно, пришла

почтальонша. «Пришла беда, отворяй ворота». Пойду и отворю, первым приму на

себя удар. Шагаю к воротам, впрочем, ворота – одно название, по всей нашей улице

одинаковые ворота и заборы, из латунной сетки с дырками в размер пятака. Эти

«дырки» военный завод пустил на патроны. Из сечки делали не только ворота,

заборы, но и всякие перегородки, нужники, курятники и всё, что хочешь. Смотрю

сквозь сетку и вижу – стоит Лиля, в синем пальто и в белой пушистой шапочке.

«Здравствуй!» – громко говорит она. Я остолбенел. Я долго её не видел. С того

самого дня, как перевёз их на Пионерскую. Но я не забывал её ни на одну минуту,

она была со мной постоянно. «Убери своего волкодава! – продолжала она весело. –

Я тебя во сне видела». Я отогнал пса подальше и повёл Лилю в дом. «Вернее, даже

не тебя, – говорила она на ходу, – а ваш дом, у него угол отвалился. Вот этот», – она

подняла варежку и показала на угол с улыбкой. Граф, дурак, заливается, взвизгивает,

чует мою радость. Прошли мы в дом, сели за стол возле окна. На плите чай, пахнет

чабрецом. Лиля в голубой вязаной кофточке нежного цвета, такая опрятная,

хорошенькая и такая уже зрелая девушка. Плечи округлые и груди, между прочим,

заметны. «Сказала тёте Мане про угол, она говорит: ты сходи, проведай, у него там

беда случилась. Вот я и пришла, выходит, напрасно?» Я вздохнул – эх, Лиля, Лиля,

мне всё нипочём, когда тебя вижу. Я сразу позабыл и приговор деду, и гибель дяди

Васи, и поцелуй Нины Саблиной.

«Моя мама спрашивает, почему ты к нам не приходишь?» –

«Не звали. Сам я не могу пойти». Снял я чугунок с плиты, угостил Лилю кашей.

«Как дела в школе? – спросила она. – Ты всё ещё, небось, отличник?» Почему

«небось», что за упрёк – небось, я был и впредь буду отличником. Но сказал я

совсем другое: «Мне надоело учиться, Лиля. Сегодня я перестал ходить в школу.

Сон твой в руку – отвалился угол моей души, я больше не ученик». – «А кто ты?» –

«Пока никто. Начну строить себя заново». – «Ты фокусник, Ванча». – «Хорошо

мальчишкам на Украине, в Белоруссии, они воюют и в пятнадцать лет, а мы тут

отсиживаемся». – «Cмотри, какой ты герой». – Она весёлая, а я правда хочу на

фронт, здесь у нас второстепенная полужизнь.

«Вообще-то и мне стало скучно учиться», – призналась

Лиля. Я сказал, что вспоминаю часто наш седьмой класс. «И нашу дружбу, – с

напором сказал я, спохватился, и решил сменить тему: – Хочу пойти на военный

завод, но мать пока не соглашается». Лиля тоже не согласилась – у них там такой

уровень, Ванча, ты сразу разочаруешься. И снова про седьмой класс, как

занимались в спортзале, как домой шли ночью, как я переносил её через Ключевую.

Намёками и недомолвками мы возвращали свою дружбу, радуя и лихорадя друг

друга уликами нашей связанности, прикованности. «А помнишь?.. А помнишь?..»

Если бы Лиля сейчас была в нашем классе, я бы со всеми этими Гуревичами –

Пуциковичами вёл себя иначе.

«А мне мама говорит, ну, где твой Ваня, на фронт, что ли,

ушёл?» – Лиля ждала бы меня, конечно. Я получил бы Звезду героя, и на вокзале

встречали бы меня пионеры с цветами и духовой оркестр. Мечта вполне

достижимая, я такой, могу добиться. «Из-за мамы я тебя уже во сне вижу». – «Не

меня, а всего лишь угол дома». – «Он же твой, твоими руками построен». – Она

говорила с улыбкой, будто оправдывалась, что её заставили прийти сюда всякие

внешние силы. «Ты пришла знаешь почему? Моего дядю Васю на фронте убило».

Мой голос осёкся, и почему «убило», ведь фашисты не среднего рода и не

единственного числа. Лиля перестала улыбаться и сказала, отец её пропал без вести.

«А ты ведёшь дневник? Нет? Я начала совсем недавно. Сидела как-то, грустно

стало, невыносимо, и я стала записывать всё-всё, что я чувствую, какие у меня

желания, переживания. Легче стало. Ты попробуй».

Я удивительный болван, тупица, я начну сегодня же и

буду вести дневник всю жизнь! Почему я сам не додумался выразить свою смуту,

обозначить, чтобы ничего-ничего не прошло бесследно. Как хорошо ты, Лиля, меня

надоумила.

Я пошёл её проводить, перешли через тот самый овраг на

Ключевой возле ближней мельницы, я рассказал, как шёл за ней тем далёким уже

позапрошлогодним мартовским днём и мечтал, чтобы она жила дольше меня,

потому что… А дальше я пока ничего не скажу. В следующее воскресенье я приду к

ней на Пионерскую. В школу я не пошёл, сказал матери, поступаю на военный

завод, где моё свидетельство о рождении? Странно я говорил с ней, будто она

виновата. У других сыновья на фронте, а я вот должен тут ерундой заниматься, в

школу ходить, по семь вёрст киселя хлебать туда и обратно. Мама заволновалась,

она знала, хотя я и не дед Лейба, но тоже упрямый бываю как бычок, с места не

сдвинешь. «Умирать буду, – сказала мама торжественно и сурово, – но не пущу тебя

на завод, к бандитам. Хватит, твой дед всю жизнь по тюрьмам, твой отец то в

тюрьме, то в ссылке, то на войне, хоть бы ты один выучился. Маленький ты был

покладистый да понятливый, а стал подрастать, год от года всё глупей и упрямей. –

И привела последний довод: – Тебя Лилька таким сделала».

Ну, матушка, уморила – нашла причину.

8

Яков Соломонович написал кассацию на имя главного

прокурора и на имя Верховного Главнокомандующего, чтобы деду заменили

расстрел на десять лет. У приговорённого две дочери являются жёнами

фронтовиков, у обоих по трое детей несовершеннолетних. Мама с этой жалобой

пошла к Марии Петровне, она депутат и хорошо к нам относится.

Если сказать честно, деда я осуждал, ведь ему уже пятьдесят

шесть лет, старик – и вот, пожалуйста, хватает интеллигенцию за грудки, да так, что

трещат рёбра вместе с партбилетами. Сейчас везде повышают бдительность,

политическую ответственность, назначают на важные посты членов партии, чтобы

она заставляли всех работать на пределе возможности. Но с другой стороны, разве

мой дед не работал на пределе? Он тянул за пятерых молодых, все так говорят, хотя

и беспартийный. У него был авторитет, его хвалили, а когда решили снять, он сразу

рассвирепел. Но почему он не обратился в милицию? Резонный вопрос. А если

милиция, прокурор и судьи тоже все передовые и партийные? В трудных условиях

военного времени мой беспартийный дед может проявить безответственность,

место у него не простое, а золотое, или, как говорят обыватели, злачное место. Тут

нужно классовое чутьё, высокая идейность и знание трудов Маркса– Энгельса–

Ленина–Сталина, а такого добра у моего дедушки маловато. А коли так, уступи

место идейному и грамотному, партийный не будет за грудки хватать, он знает, кому

позвонить, кому написать, к кому пойти на приём. А то, что он не на фронте, а в

тылу, так у него бронь. Товарищ Сталин знает, что делает. Так что не надо,

Митрофан Иванович, размахивать кулаками, надо в руки взять себя, а не друга

Гуревичей. Тогда бы и расстрела не было. Пятьдесят шесть лет, возраст патриарха, а

он кулаками размахивает как молотобоец. Хорошо, что не убил никого, пришлось

бы всей школой хоронить, а Гуревич Аня предложила бы мне на панихиде речь

сказать. Одно утешение – дед на деле доказал, что не такой уж он старый и совсем

не слабый. Неужели и я в старости буду кому-то ломать рёбра?

Суд над дедом сразу коснулся его детей – Раю исключили из

медицинского института и из комсомола. Тимофея уволили с военного завода, и тут

же забрали в трудармию. Если бы в школе узнали, что я внук того самого деда, что

было бы, очень даже интересно, не провести ли эксперимент? Спасает меня другая

фамилия. Псевдоним берут не от скромности, как в XIX веке, а чтобы скрыться.

Всё-таки кто придумал, чтобы из-за одного человека страдали все родные и

близкие? Почему я не вступился за родного деда, отца моей матери, позволил кому-

то в классе позорить его, а сам ни слова в защиту, – почему? Потому что я

настоящий советский школьник. Революция утвердила один подход – классовый, а

не какой-то там семейный, она не признаёт ни отца, ни матери, ни брата, ни свата, а

иначе, зачем столько крови пролито? Твой дед жил ради детей и внуков, только и

всего, отстаивал своё место силой, чтобы нас прокормить, тринадцать душ, как ты

смеешь произносить свою трескучую газетчину, если грозит гибель всем? Смею.

Мы строим коммунизм, а не какой-то там минимум, лишь бы выжить. Как муравьи,

мыши и лягушки.

Не пускают на завод, пойду на фронт – вот выход из

прозябания. Пусть мать поплачет, это ничего не значит, сейчас матери всей страны

плачут.

На суде, после того как объявили высшую меру, наступила

гробовая тишина, и вдруг закричала Надя, мамина сестра: «Расстреляйте меня тоже

и моих сирот! Будьте вы прокляты, забираете нашего кормильца, убиваете родного

отца!» – выкрикивала она сквозь слёзы. В зале зашумели другие женщины, а

мужчины, представители от заводов и организаций, сидели молча. «Нас тринадцать

душ! – кричала Надя. – Моих сестёр и братьев поувольняли, поисключали,

забирайте всех нас в тюрьму! Детей моих тоже в тюрьму, мне их кормить нечем!» –

кричала исступлённо, воздевала руки, как в церкви, сорвала платок с головы,

раскосматилась и упала, у неё начался припадок, забилась, на губах пена, глаза

закатились. Дедушка бросился к ней со скамьи подсудимых, конвой переполошился,

хватает его и держит, а он рвётся к дочери. Милиционер открыл стрельбу вверх, все

соскочили с мест, крики, гвалт, в дверях давка.

Можно понять, почему старшие скрывают от детей всё, что было с отцами и

дедами. Они не хотят, чтобы мы сомневались в советской власти и попадали в

тюрьму, подражая своим предкам.

9

Новый год, 1943-й, сразу принёс новости. Расстрел деду Лейбе заменили 10-ю

годами. В классе мы выпустили стенгазету, нарисовали бойца в новой форме с

погонами и переписали из газеты статью Ильи Эренбурга. Советский Союз он называл

Россией: «В минувшем году Россия пережила много горя». Язык у него не казённый,

мне нравится. «К нам пришли седовласые гренадёры кайзера и сопляки, воспитанные в

вере, что они – властители мира. К нам пришли вылощенные и вшивые румыны. К нам

пришли римские жулики и неаполитанские босяки. К нам пришли усатые, жадные

мадьяры…» Теперь о румынах я только так и буду думать: лощёные, вшивые, а об

итальянцах: римские жулики и неаполитанские босяки. Просто здорово! Пойдём

дальше. «Где бравый генерал фон Роммель, фельдмаршал, о котором немецкие олухи

говорили: он наступает даже, когда спит? Роммель драпает почище итальянцев.

Роммель драпает даже, когда он спит». А в конце Эренбург поздравил страну: «С

Новым годом, великая и вечная Россия! Пусть он будет воистину новым! Пусть он

станет годом победы!» Всё-таки в слове Россия есть что-то вечное.

В школе на общем собрании приняли единогласно решение: собрать средства на

танк «Пионер Киргизии». В газете читаю: пионерка из Нарына внесла две тысячи

рублей, где она их взяла? Живут же люди. Моя мама со скрипом выдала мне 50 рублей.

За четыре дня школьники республики собрали почти 15 тысяч рублей. Старались не

только пионеры, жёны начальствующего состава РККА и войск НКВД собрали на танк

«Боевая подруга», горняки из Молотовобада – на свой танк, сельские жители даже на

танковую колонну «Колхозник Киргизии», артисты русского драмтеатра имени

Крупской собрали 25 тысяч рублей на самолёт. В Джалал-Абадской области уйгуры

(китайские подданные) собрали 359.327 рублей в фонд обороны. Потом началась

кампания по сбору картофельных верхушек – в помои теперь ничего не выбрасывать,

всё нести в школу. Академик Лысенко доказал, не обязательно сажать картофелину

целиком, достаточно посадить верхушку, и вырастут такие же клубни, – о чём только

люди раньше думали.

В феврале пришла похоронка на Шуру Рогинскую – пала смертью храбрых под

Сталинградом. У меня было предчувствие. Такие, как она, гибли в огне революции, или

в огне войны, мятежа или в житейской борьбе за правду. Шура всё равно бы погибла,

защищая свою высоту хоть где. На той карточке, где она со шпалой в петлице, мелким и

ровным почерком в самом низу написано: «Ваня, помни меня». Я помню. Шура

доказала, что она выше всех своих жалких соперниц. Она прислала такую же карточку

Абраше, но написала совсем другие слова. Если он её вспомнит, то не как святую, а как

взбалмошную, глупую тёлку, она зря погибла, могла бы жить и работать в тёплом

городе Фрунзе, в лучшей клинике республики. Её старики родители похоронную

восприняли тихо и продолжали жить тихо, пока не пришёл однажды весёлый Яков

Соломонович с громкой вестью: «В последний час! Наши войска освободили Харьков.

Разгромлен немецкий корпус СС и танковая дивизия «Адольф Гитлер», ура!» Старуха

Рогинская ужасно закричала, громко, сколько было сил, и старик сразу же тоже завыл –

освободили Харьков, где родилась их дочь, кому теперь нужен Харьков.

Вечером при свете лампы я достал её карточку. «Ваня, помни меня». Живая –

прощалась. Я младше её на семь лет, но она вела себя так, будто мы одинаковы в самом

главном – мы оба любим. Не друг друга, а – просто любим, наделены таким свойством.

Мы одинаковы по своему душевному строю и своему страданию. Как одиноко ей было

умирать там, под Сталинградом, среди грохота снарядов, стонов и крика…

Сильно мне помог совет Лили вести дневник, я теперь знал, ничто у меня не

пропадёт, ни хорошее, ни плохое. Сижу, мне муторно, тоска, что делать? Раскрываю

тетрадку в клетку, ставлю число и пишу. Отметки записываю, «отлично» по анатомии,

новый предмет в 8-от классе. Пишу кратко, оставляю приметы времени и нашей

скромной, еле живой жизни. На самом деле всё было сложнее, романтичнее, и

драматичнее. Я помню гораздо больше, чем передаю в скупых строчках.

«15 января 1943 года. Сегодня снег. Морозно. В школе был митинг, выступала Валя

Панфилова, дважды орденоносец. Рассказывала о смерти отца под Москвой.

Находилась на боевом посту, привезли раненого, перевязывая его, услышала, что

тяжело ранен генерал-майор Панфилов. Валя срочно добралась до того места, где

находился отец. Он уже был мёртв, рана в грудь. Он лежал в чистой крестьянской избе

на столе, с какой-то радушной улыбкой на лице. Рассказывает она тихим ровным

голосом, в зале тишина, много учащихся, собралась вся школа. На сцене знамёна,

президиум, Валя. Она черноволосая, черноглазая, не очень красивая, серьёзная, в

зелёной гимнастёрке. Вся обстановка производит хорошее впечатление, особенно если

учесть, что два урока нашей смены уже прошли». Вот такая запись, одна из первых в

моём дневнике. Тут тебе и трагедия, и юмор, и пафос, и обыкновенное сачкование. Надо

было мне записать имена тех, кто сидел в президиуме – не сообразил, не было навыка

исторического повествователя.

«1 февраля. В школе появились обеды, никто не ест, стесняются. Поварихи

приглашают». Можно сделать вывод – мы голодные, но гордые.

«4 февраля. Вчера получил «отлично» по истории, а сегодня по киргизскому. В

столовой уже многие жрут, не стесняясь».

«10 февраля. Сегодня с мамой продали корову за 11 тысяч и 3 куска сала».

Корову продали – большая утрата. Во все худые времена без отца и без деда –

кусок хлеба, чашка молока, и можно жить. Мы млекопитающиеся, но корову надо

кормить и платить за неё налог, а платить нечем, пришлось продать и перейти на воду.

Мать устроилась на швейную фабрику шинели шить и другое обмундирование. На

столе у нас только свёкла и кукуруза. Вся Ленинградская была засажена кукурузой,

оставлена была только узенькая полоска посреди улицы для проезда телеги. На каждом

чердаке сушились гирлянды початков. Из кукурузы делали до десятка блюд, самые

ходовые – каша или мамалыга, затем мамалыга с тыквой, мамалыга с сахарной свёклой,

початки, сваренные целиком в солёной воде. Но всё это лёгкая еда, живот набьёшь, а

есть всё равно хочется. Квартиранты от нас уехали, слишком далеко мы живём.

Остались мы без лошади, без коровы, без квартирантов, без деда Лейбы, и от отца

вдобавок ничего нет.

«1 апреля. День моего рождения. Лиля подарила открытку с цветами и хорошей

надписью. Буду хранить вечно. Ходили в «Ала-Тоо». Когда погас свет, я хотел взять её

за руку, но не смог. Теперь меня это будет преследовать. Когда смогу?»

«6 апреля. На военном деле стреляли из малокалиберной винтовки. Мы с Геной

Пончиком выбили на «отлично», за что получили сразу по два обеда. Новый военрук

перед строем вынес нам благодарность. Мы ответили: «Служим Советскому Союзу!»

У Гены Пончика погиб на фронте брат, пришла похоронная. Я его брата помню.

Мы учились в 6-м классе, а он заканчивал 10-й, высокий такой юноша. Мы знали всех

ребят из десятого, как зовут каждого, чем он знаменит, легенды о них передавали, в чём

один отличился, в чём другой. Мы их любили, короче говоря, хотели быть на них

похожими. Помню двух друзей – Мельникова и Белковского, один мощный такой,

похожий на Чкалова, ходил в аэроклуб и уже прыгал с парашютом, второй – тонкий и

стройный, был приглашён из нашего драмкружка в театр Крупской на главную роль.

Смелые были ребята, надёжные, значкисты ГТО и ПВХО. Таким был и брат Гены

Анфилофьева. И вот он погиб от пули фашиста. Наш Пончик, всегда добродушный,

кругленький, пухленький, от этого и кличка, пришёл в школу неузнаваемо злой, с

красными глазами и набросился на Пуциковичей – не было бы евреев, не было бы

проклятой войны.

Жизнь становилась вообще всё хуже. Победа под Сталинградом обещала конец

войне, но, увы, жрать было нечего, надежд никаких, а тут ещё появилась в городе банда

«Чёрная кошка», ходить ночью из школы было страшно. Я мечтал о каких-то крутых

переменах, чтобы бомба, что ли, упала на наш город, чтобы всех образумить, или

китайцы на нас напали, больше некому, от всех других мы слишком далеко живём.

Как и следовало ожидать по сюжету свыше, моё смятение скоро кончилось.

Народный комиссариат просвещения объявил разделение школ на мужские и женские,

мальчишек надо готовить к армии и пусть девчонки не путаются под ногами (хотя

военное дело у них тоже было). В девятый класс я пошёл совсем в другую сторону – на

Атбашинскую, в 8-ю школу, возле самой железной дороги. Она не такая образцовая, как

№ 3 имени Сталина, зато в двух кварталах от неё жила Лиля, а школа № 13 была

объявлена женской. Теперь можно было возжечь следующую мечту и сделать из неё

действительность. Я уже знал: мне плохо тогда, когда мы расстаёмся с Лилей.

В 9-ом классе пришла пора вступать в комсомол, однако, я почему-то колебался.

Меня назначили командиром роты старших классов. Деление у нас было не только на

классы, но и как в войсковой части. Учусь в 9-м, а командую ротой, в нее входят и 10-е.

И не комсомолец, как это так? Не знаю, что-то со мной произошло. Некогда примерного

пионера зовут в комсомол, в передовую часть советской молодёжи, зовут и не

дозовутся. Возможно, взрослея, я острее чувствовал покушение на свою свободу –

слишком много всяких обязанностей у комсомольца, в каждой дырке затычка. И ещё.

Будучи пионером, я без зазрения совести критиковал своих сверстников за плохую

учёбу, плохое поведение, за пропуски уроков, но сейчас, в 9-м, такая критика уже

выглядела предательством. Практика комсомола расходилась с представлением о

порядочности. Меня сильно задело замечание одной резвой деятельницы из

Пролетарского райкома: как это так, в 8-й школе командир роты старших классов не

комсомолец? Возмущало недоверие человеку как таковому, деление на членов и не

членов, на принятых и отвергнутых – по сортам.

И все же я вступил в комсомол по совету Лили.

10

А потом началась каторга, какой у меня ещё не было, – я не мог отважиться на

первый поцелуй. На Эверест взойти легче. Мужчина, а цепенею как красна девица.

Первого апреля мне уже исполнится семнадцать, а я… Облако в штанах. Другую

девчонку я мог бы поцеловать, допустим, на спор. Но только не Лилю. Я бы, не моргнув

глазом, весь гарем турецкого султана смог бы перецеловать, но только не её. О таком

ступоре я не читал ни в стихах, ни в прозе. Воспевались обычно страстные, нежные,

сладкие, горячие и прочие поцелуи, но чтобы вот так, никакого тебе поцелуя – никто не

описывал. А твоя возлюбленная – вот она, рядом, играет с тобой и даже дразнит

намёками и примерами. У меня нет отваги, смелости, самых лучших мужских свойств.

Зачем такая рохля ходит по земле?

Сегодня, говорил я себе, обязательно! Но нет, не случилось, не получилось. Я

уходил домой, клокоча от презрения к самому себе. Шестнадцать лет, паспорт уже имею

– и всё ещё, всё ещё не достиг! Сколько книг я перечитал об этом, сколько раз в кино

видел, представляю всё досконально, – всего лишь коснуться её лица, чуть шевельнуть

губами и всё, вершина взята. Но нет, я и сегодня не смог, да ещё пытаюсь обвинить

Лилю, ей бы тоже надо чуть-чуть двинуться мне навстречу.

Осталось двадцать дней до моего 17-летия. Ромео и Джульетта к этому времени

уже были на небесах, а я, такой здоровый лоб, такой вроде бы сильный, уверенный,

горластый, как-никак командир роты, и (смешно сказать) не могу поцеловать любимую

девушку.

Но разве нельзя просто любить ее, смотреть, как она улыбается, слушать, как она

говорит, чего тебе вдруг приспичило, чего ты носишься с этим поцелуем как с писаной

торбой!

Не знаю. Просто так, без поцелуя, я не могу жить.

Осталось 15 дней, и кончатся мои 16 лет, пройдёт мой золотой возраст, без первого

поцелуя и вспомнить нечем.

Осталось 12 дней. 18 марта обязательно отмечался в школе день Парижской

Коммуны, говорили о нём по радио и писали в газетах как о революционном празднике.

И вот сидели мы с Лилей рядышком дома у неё в сумерках, и я сказал, что в честь

Парижской Коммуны надо что-то обязательно натворить, сейчас я вот-вот что-то

натворю, – и легонько ткнулся губами в её щёку. Поцеловал или не считается? А что

Лиля? Вместо того, чтобы рассмеяться или что-то сказать, она стала часто-часто

дышать, взялась за спинку койки и склонила голову на руки…

Началась наша новая жизнь. Целовались мы теперь беспрерывно. Только и ждали

момента, хоть на улице украдкой, хоть в комнате, везде. В книгах о великих людях,

полководцах, писателях, революционерах, учёных, подвижниках и передвижниках

говорилось, во сколько лет они совершили подвиг, сделали научное открытие или

восстали против самодержавия, на баррикады взошли, попали на каторгу. Но ни в

одной книге не встретилось мне, когда и как тот или иной великий поцеловал любимую,

будто это пустяк. Я сразу возмужал, я ощутил развитие, я одолел вершину.

А война шла, и мы жили по закону военного времени. Патрули устраивали облавы,

проверяли документы, выявляли дезертиров. Раньше меня это не касалось, а тут я вдруг

повзрослел, пушок на губе появился, я стал привлекать внимание патрулей. Настал

день, когда меня задержали. Если бы я шёл один, они бы меня не остановили, я уверен.

Но я шёл с Лилей, а они всего лишь с автоматами и с мечтой о красивой девушке. За

версту было видно, что идут влюблённые, счастливые, да красивые. Патруль стоял и

ждал, когда мы приблизимся. Если бы мимо них прошла сейчас дивизия дезертиров,

они бы на неё ноль внимания. А нам сейчас испортят настроение. «Ваши документы?»

– в голосе сталь, поймали, наконец, врага отечества. Я подал комсомольский билет.

«Комсомольский билет не является документом», – отчеканил сержант. – «А что

является? – сразу взрываясь от его тона, с вызовом попёр я. – В билете есть фотография

и указан год рождения». – «Следуйте!» – грубо и торжествующе приказал он. – «Мы

ещё учимся в девятом классе, он с двадцать седьмого года, здесь же написано!» – Лиля

выдернула у меня из рук билет и сунула под нос сержанту, но тот даже не глянул.

«Рядовой Пацюк, проведите задержанного для выяснения личности!» Хотя бы какой-

нибудь Иванов, Сидоров, – нет, непременно гоголевский персонаж. У меня слов не было

от хамского недоверия, от наглого подозрения. Берут во время облавы как труса и

беглеца. Неужели по мне не видно, что я не такой?!

Маленький солдат с автоматом ведёт большого дезертира по Атбашинской, по

Сукулукской, свернули по улице Фрунзе в сторону 2-го отделения милиции. Каждый

день я хожу здесь в школу и из школы. Бабки выглядывают из-за дувала: ага, попался,

голубчик. Солдат маленький, а уже служит, а этот здоровый лоб с девушками

прохлаждается, шуры-муры разводит, есть ли совесть у человека?

…Обычный случай, простой, мимолётный, но он оставил след. Если юного и

ранимого однажды выставить на позор, то это уже рубец на память. В милиции народу

битком, ступить некуда. У входа сидели на корточках воришки в рванье, курили бычок в

рукав, передавая друг другу. Много грубых баб, цыганки, чеченки с узелками, с

мешками, спекулянты и спецпереселенцы, они не имели права отлучаться в город без

разрешения своего коменданта, их отсюда прямо в тюрьму. Обросшие мужики, кто с

костылём, кто без, все подозрительные, как на подбор, и я среди них, одного поля ягода.

Попался. Советский патруль не ошибается, я должен сделать выводы. Совсем не

случайно я оказался в такой гоп-компании. Теперь я буду носить с собой паспорт – но!

Большое-пребольшое «но» – я не смогу приклеить себе на лоб цифру 16 для оправдания

в глазах встречных.

Кабинет с табличкой «Зам. начальника». Подошла моя очередь. За столом офицер

в погонах, глянул остро, цепко, спросил, за что задержали. «Шёл из школы, стоит

патруль, я показал комсомольский билет, а они – не является документом». – «Где

живёшь? Родители есть?» Я назвал адрес, отец на фронте, мать на швейной фабрике. Он

мне больше – ни слова, носи с собой паспорт, и всё, даже не стал смотреть

комсомольский билет. От этого обида моя на патруль дошла до остервенения, почему

они, гады, с таким презрением отнеслись к документу? На нём портреты вождей

пролетариата, моя фамилия, члена Коммунистического Союза молодёжи, это именно

документ, моё общественно-политическое, идейное лицо. а не филькина грамота! «Не

является» – с-скоты! Я пошёл домой злой как чёрт. Иду и зырю, как на меня смотрят

встречные-поперечные. И вижу, увы, только теперь увидел, смотрят они примерно так

же, как тот патруль – не пора ли тебе, сокол ясный, на фронт. Особенно тётки. У них

сыновья как я, а уже в армии. Воюют. На иных уже и похоронка пришла. А я хожу,

верзила длиннее винтовки образца 1881-го дробь 30-го с примкнутым штыком. По этим

улицам я мальчишкой бегал, теперь вырос. Война началась – хожу, война продолжается

– хожу, война скоро кончится, а я всё хожу, глаза мозолю, всё расту и никак не дорасту

до армии. Не пора ли тебе сменить маршрут тыловой на фронтовой?

Война, между прочим, всенародная, но как много я вижу людей на улицах, в

кинотеатрах, в Дубовом парке, а сколько на заводе, на швейной фабрике, на обувной.

Ездили с матушкой на свидание с дедом в лагерь возле Канта, заключённых там целое

войско, да охраняет их ещё одно войско. А сколько настоящих дезертиров скрывается

по чердакам и погребам, сколько предателей перешло к немцам, сколько в плен сдались.

Может, потому и тянется война так долго, что один воюет, а трое сачкуют.

Собственно говоря, чего ты раскипятился, если уже забирают 1926-й год

рождения. Совсем недавно уходили ребята с двадцать первого, с двадцать второго, они

были совсем взрослые, свысока смотрели на сопляков с двадцать третьего – вам войны

не видать как своих ушей. Но пошёл скоро и двадцать третий, а затем и двадцать

четвёртый. Они тоже говорили младшим, вам, двадцать пятому, строить мирную жизнь.

Ушёл и двадцать пятый. О двадцать шестом никто и думать не мог, наши войска

перешли границу. А война не кончается. Никого не осталось на Ленинградской, на

соседней улице Джамбула… Да и по всей стране. Смотрят на меня бабы с укором, а

бабы – это народ. Если народ считает, что я должен быть на войне, значит, так и должно

быть. Теперь я от этого ощущения не избавлюсь, это уже хомут. Не в возрасте дело, а в

том, как люди считают. Заметный я парень, рослый, 185 сантиметров. Пусть худой,

тощий, не брился ещё ни разу, – всё равно пора.

Рассказал матери про патруль, про милицию. «Надо что-то делать», – сказал я

значительно, и матушка сразу в панику: «Ничего не надо! Ты же не шпана

беспризорная, ты десятилетку заканчиваешь». Она боялась, что я, в конце концов, уйду

на ненавистный Шестидесятый. «Мне стыдно, надо что-то решать», – повторил я

упрямо и угрожающе. Она на меня обрушилась: у тебя отец на фронте, твой дядя Вася

убит, твои братья погибли, перестань мне на нервы действовать. Больше всего она

боялась моих идейных, маниакальных доводов. «Да провались они все, твои книжки! –

восклицала мама. – Да зачем я тебя столько лет учу, чтобы ты таким дураком вырос!..»

Ладно, я помолчу. Но от намерений своих не откажусь. Я пойду в авиацию. Окончу

школу и поступлю в училище. Авиация – это прогресс. Рано или поздно война

кончится, и я буду водить воздушные корабли из Фрунзе в Москву, из Москвы в Париж,

в Австралию, в Рио-де-Жанейро. Я не мог назвать ни одного моряка, танкиста или

артиллериста Героя Советского Союза, но сколько их среди лётчиков! Покрышкин,

Кожедуб, Талалихин, капитан Гастелло, братья Глинки, наконец, женщина Гризодубова,

да разве всех перечислишь? Я окончу лётное, посбиваю с полсотни фашистов, получу

Героя и пройду по всем улицам моей школьной поры. Я вразумлю всех бабок, я дней

десять буду ходить взад-вперёд от Ленинградской до Пишпека в форме, с погонами,

затянутый ремнём и со Звездой Героя. И пусть мне только попадётся тот недоносок, что

гнал меня под автоматом по улицам, где я рос и вырос.

А в школе военрук Кравец, фронтовик, готовил меня в пехоту: будешь генералом,

помяни моё слово, у тебя талант к тактике и стратегии. Кравец был ранен много раз, всё

лицо в узлах и шрамах, половины челюсти нет, вместо нижней губы грубо пришитый

лоскут кожи, вид прямо-таки пиратский. Гонял он нас без поблажек как настоящих

бойцов. Военное дело было почти каждый день, стреляли в тире, рыли окопы, ячейки,

ходили в атаку, изучали материально-техническую часть оружия, разбирали и собирали

– на скорость! – винтовку, автомат, станковый пулемёт «максим». Соревновались класс

с классом, школа со школой. Строевая подготовка, кроссы на три километра,

преодоление полосы препятствий с полной боевой выкладкой. На парадах и смотрах я

шагал впереди своей роты, в телогрейке, в кубанке, сапоги с отворотами, штаны с

напуском – уличная наша, а также школьная форма сорок четвёртого года. Точно как у

блатных. Во все времена так – диктует улица и шальной мир, снизу идёт мода.

Военрук Кравец считал нас бойцами своего батальона. Мы выходили на занятия

независимо от погоды, ползали по-пластунски, рыли окопы, таскали на горбу пулемёт и

ротный миномёт с тяжеленной плитой. Миномёт к тому времени уже списали, но мы

таскали, военрук сказал: «Одно списано, другое взято на вооружение, пехота с пустыми

руками никогда не останется». Помню, как в первый месяц войны обучали

новобранцев. Почти на каждой улице устанавливали чучела для отработки штыковых

ударов. О танках тогда речи не было то и дело слышалось: «Конница слева!.. Конница

справа!..» Бойцы перехватывали винтовку одной рукой за шейку приклада, другой за

конец ствола и поднимали над головой – сразу ясно, коннице тут делать нечего, никакая

сабля стальную винтовку не перерубит. Нравился пацанам простой и надёжный приём,

только невдомёк было, что у фашистов нет конницы, и нам невдомёк, и новобранцам.

Но сегодня был уже не первый год войны, а четвёртый. «Танки слева! – командовал

военрук. – Танки справа!.. Противник с флангов». И мы выполняли нужный манёвр.

Военрук учил нас не для экзамена – для войны, учил истово, для него не было ничего

важнее. Однажды вывел нас на пустырь за железной дорогой и показал окопчики. Их

рыли ученики нашей школы год назад. Наши предшественники. Они сейчас на фронте.

Иные уже сложили головы. Остались окопчики с осыпавшимися краями. Мы стояли и

видели этих ребят в телогрейках, в кубанках, в кепчонках, кто в чём. Они ходили по

нашей школе, дурачились, носились по коридорам, а сейчас они там, под грохотом и

воем снарядов. Они рыли вот эти окопчики, учились уберечь себя, чтобы защитить

страну…

В конце мая был получен приказ: всем ротам мужских школ прибыть к десяти

ноль-ноль на стадион «Спартак» с полной боевой выкладкой – винтовки, противогазы,

пулемёт «максим». Проверял нашу готовность военный комиссар города, усатый и

громкоголосый полковник-грузин. Мы преодолевали полосу препятствий, барьеры и

брустверы, ямы с водой, пробирались с винтовками в руках по длинному бревну-буму

(здесь надо помнить, как спрыгивать с бревна, чтобы не напороться на штык своей же

винтовки). Кололи соломенные чучела, переносили раненых, показывали строевую

подготовку – равнение, шаг, песню. А в конце – кросс на три километра по стадиону и

прилегающему к нему парку «Звёздочка». Военрук бежал с нами, подгонял,

покрикивал, как в атаке махал рукой – вперёд, вперёд! – и мы прибежали первыми.

Усатый полковник рявкнул: – «Молодцы, восьмая школа, благодарю за службу!» –

«Служим! Советскому! Союзу!» – «Вольно. Разойтись». И наш военрук упал. Мы

отнесли его в сторонку к водопроводной трубе, сняли мокрую от пота гимнастёрку,

побрызгали лицо водой. Не только лицо, вся грудь его и спина были перетянуты

шрамами, как жгутами. Перекосив изуродованное лицо, он сказал: «Пол-лёгкого нет, а

то бы я»… Мы стояли вокруг, довольные тем, что прошли смотр, и тем, что военрук

оклемался, учебный год кончается, мы расстанемся, потом уйдём в армию, и

обязательно скажем военруку, что мы его уважали.

На соревнованиях по стрельбе я выбил 48 из 50 возможных и получил приз

Осовиахима, 150 рублей. Мы с Лилей вместе сфотографировались и сходили в кино.

После 18 марта я, кажется, поверил, она меня тоже любит. Но, конечно, не так, как я её.

Иногда она таким тоном со мной ироничным говорила, что я терялся, начинал

психовать и бросался снова её завоёвывать, покорять и порабощать. Я говорил ей обо

всём, что со мной происходит, она же что-то скрывала и жила своей девичьей тайной

жизнью. Короче говоря, появилась ревность. Я видел, Лиля может сегодня же выйти

замуж, рожать детей, вести семью, дом, устраивать своё гнездо. А я старше её на целых

полгода и ничего не могу, ни профессии у меня, ни зарплаты и никакого права стать

мужем. Её независимость, её свобода от меня, вот что меня терзало. Она и внешне

стала меняться, такая стала соблазнительно-пухленько-стройненькая в свои

шестнадцать лет, груди уже и бёдра, талия, а что у меня? Только-только пушок начал

темнеть на верхней губе, я постоянно пальцами массаж делаю, гуще будут усы. Из-за

ревности я был наготове поссориться с ней. Я был мальчик, а ей уже требовался

крепкий, взрослый мужчина. Меня мучили слова: «Покоя не может быть в любви, ибо

то, что достигнуто, является началом новых, более смелых желаний». Лиля ждёт от

меня новых, более смелых желаний. Не столько разумом ждёт, что ещё терпимо,

сколько телом, что невыносимо. Я терзался, Лиля от меня уходила, у неё всё наружу,

она уже перешила свои юбки и платья. Её женская плоть лишала её девичьей

скромности, она перешла в другую породу живых существ, способных делать детей.

Для них не стихи главное, а совокупление. Вот так я думал. Если бы она не хотела

мужчину, то и не созрела бы так быстро. Без тайных, тех самых, желаний девочка не

становится женщиной, такая у меня появилась теория, и я ждал её подтверждения на

практике.

11

В 13-й школе вечер. Пригласили наш оркестр из 8-й школы, мы будем играть, они

будут танцевать со своими шефами, курсантами авиашколы. Явились мы туда со своими

мандолинами, балалайками, баяном, встретила нас директриса, спасибо, ребята,

спасибо. Но девчонки на нас ноль внимания, у каждой за спиной крылышки выросли,

как на курсантских погонах. Всё понятно, терпимо, если бы я собственными ушами не

услышал, как Лиля спросила Машу Чиркову: «А Феликс пришёл?»

Мы открыли вечер громовым маршем, потом перешли на вальс. Сидим на сцене,

пиликаем, смотрю я в зал и глазам не верю, – Лиля танцует с этим самым Феликсом. У

меня мурашки по спине вверх-вниз по затылку, чувствую, волосы дыбом, сижу как

дикобраз. Он высокий, стройный курсант, с хорошей выправкой, пухлогубый,

голубоглазый, танцует в манере соблазнителя – полусонное, томное лицо. Знает,

конечно, о своей неотразимости, привык к победам. Да и танцует классно. Как сказал

поэт, танцы это тоже школа, одна из самых старых школ, когда старательно два пола

натирают третий пол. Девчонки о нём легенды рассказывали, жил он якобы на

Дзержинской, в него влюбилась какая-то отличница и отравилась уксусной эссенцией.

Короче говоря, кумир, да ко всему – Феликс, а не какой-то Ванька, Петька, Васька.

Курсантов было человек пятнадцать, но, казалось, они заполнили всю школу. На них

ладные кителя, белые подворотнички, погоны – на голубом поле серебристые

крылышки и по краям золотой галун. Сапоги начищены, от ремней они стройные, от

погон плечистые, бравые как на подбор. Ну, а что мы в сравнении с ними? Шпана

шпаной. Доиграли мы свой вальс, танцующие распались, улыбки, шутки, а я не знал,

что делать, куда смотреть, ибо вся 13-я школа и вся 8-я в лице лучших её

представителей смотрели сейчас на меня и ждали, когда я поднимусь, брошу свой

инструмент, он трагически вякнет на высокой ноте, а я двинусь сквозь толпу как

ледокол «Челюскин» во льдах Арктики и дам по морде. Но дальше вопрос – кому?

Подруге своей неверной или хахалю из авиашколы? Надо решить. Жаль, конечно, что я

не могу вызвать его на дуэль с применением любого вида оружия, как холодного, так и

горячего. Лиля на нём так бы и повисла, вся в слезах, знает, за стрельбу у меня приз

Осовиахима. Отставил я свой баян и пошёл в коридор, так уже полно шпаны с

Шестидесятого, через окна, через уборную, чёрт их знает, как они пролезают, через

дымоход, через любую щель, как тараканы. Стоят возле лестницы и курят, и с ними

наши ребята Вахрамей и Валяй (не было в городе блатных и приблатнённых, с

которыми мои дружки с Дунгановки не водились бы). Я подошёл, попросил закурить –

это в школе-то, открыто! – но я был готов совершить дикое преступление, я не знал, что

со мной будет через минуту-другую. Пусть курение меня успокоит. Дёрнул разок-

другой –замутило, затошнило, я никогда не курил и хватанул сгоряча полные лёгкие.

Играть фокстрот не пошёл. Кое-кто встревожился. Появились вдвоём – Лиля с Машей

Чирковой. Хорошо, что без Феликса. Ты куда сбежал, там тебя все ищут? – и

физиономии совсем невинные. А я меня в руках чинарик дымится, тлеет. У Лили сразу

глаза круглые. «Да ты что, куришь?!» – Аж побледнела, бедная. – «Иди, танцуй со

своим Феликсом», – я пренебрежительно отвернулся. «А что здесь такого, пойду и буду

танцевать». Тогда я добавил: «Швабра!» – предел оскорбления в нашем кругу, так

называли совсем никчёмных девчонок, всяких шалав. Лиля остолбенела. А я щелчком

метнул окурок вдоль по коридору и пошёл по лестнице к выходу.

Тёмная, глухая ночь. Брёл я по аллее посреди деревьев во мраке, спотыкался,

тащил своё несчастье и думал, Феликс наверняка пойдёт провожать её, сбитых

девичьих сердец у него гораздо больше, чем звёзд на фюзеляже у Покрышкина. Они

будут целоваться и… так далее. Курсанты – не я, они зря время не тратят. Черно, мрак,

но пусть попробует кто-нибудь сунуться ко мне из банды «Чёрная кошка», я ему откушу

голову, как редиску. А может, и нет, пусть лучше меня прирежут, жить мне дальше

незачем. Какой-то пижон в погонах, в сущности, первый встречный, – и она всё забыла,

положила ему руки на плечи. А с каким душевным трепетом спрашивала Машу

Чиркову: «А Феликс бу-удет?» – такую руладу пустила, а я стою рядом, дыхание её

слышу, губы её вижу, миллион раз мною целованные… Ко всем чертям, предательства

не прощу!

12

С утра пошёл в военкомат на углу Садовой и Сталина. Недавно Садовую

переименовали в улицу Панфилова. Справедливо. Он здесь служил, был начальником

военкомата Киргизии. Сталинская тоже появилась недавно, до войны она называлась

Гражданской. Переименования в те годы были редки, такая мода возникла позже.

Ключевая стала Белинской, и по ней, словно протестуя, перестала течь речка,

Атбашинская – бульваром Молодой Гвардии, Пионерская – Московской, переименовали

Аларчинскую, Сукулукскую, Западную, Северную. Дунганскую улицу назвали

Киевской, будто киевляне ее строили или по ней шла дорога на Киев. Дунгане в

прошлом были весьма активной частью городского населения, куда потом они девались,

трудно сказать. От Дунганского базарчика и следа не осталось, там построили

университет, исчезло название нашего околотка – Дунгановка, и забыт дунганский

писатель Ясыр Шиваза, в школе мы учили наизусть его стихотворение. Сейчас многие

улицы во Фрунзе носят имена выдающихся киргизских деятелей, а в те годы была

только одна улица Токтогула (бывшая Демьяна Бедного). Киргизские дети учились в

школе № 5, преподавание в ней велось на родном языке. Коренного населения в городе

было немного. В нашей новостройке, к примеру, на сотню домов строились три-четыре

киргизских семьи. Я не даю оценки, хорошо или плохо, просто пишу, как было…

Иду в военкомат круто менять жизнь. Когда в первом классе учительница

спрашивала, кто кем будет, я сказал: штурманом дальнего плавания, по примеру Кати

Романовой, самой красивой девочки в нашем классе начальной школы № 3 города

Троицка, дочери инженера, её любили и учителя, и ученики, умненькая, хорошенькая

такая девочка. Катя при моём появлении почему-то прыскала в сторону, я не мог понять,

в чём дело, пока дружок не надоумил – скажи матери, чтобы она тебе не застёгивала

ширинку булавкой. Я был в ужасе, я только сейчас этой булавке придал значение, ходил,

оказывается, перед Катей Романовой опозоренным. Булавка огромная, похожа на

египетскую мумию, такая же древняя и ржавая. Дома я устроил тарарам неслыханный,

чертям тошно, как говаривал дед Лейба, мать сразу же пришила пуговицы. Назвавшись

штурманом, я начал изучать моря и океаны и до пятого класса бредил дальними

странами, хотел завтра же туда уехать, проплыть по всем океанам, затем поселиться в

Африке среди слонов и баобабов, среди львов и голых людей в хижине из бамбука, сла-

адко мне было представлять изо дня в день картины. Хорошо помню момент своего

огорчения. «Не знаю, сынок, но, кажется, эти жаркие страны не наши», – сказала мама.

Я ей не поверил, начал узнавать, и постигла меня горькая разлука с мечтой, Африка

действительно оказалась не нашей. И кто это так несправедливо разделил – нам ледокол

«Челюскин», Сибирь, тайгу и вечную мерзлоту, а им слонов и вечную теплоту. Очень

хотелось «только детские книги читать, только детские думы лелеять», – уже тогда не

жаждал я взрослой жизни.

У входа в военкомат дежурный – ваша повестка? «Я хочу поступить в лётное

училище, куда обратиться?» – «Во вторую часть». Вслед за мной, между прочим,

подошла женщина и стала громко требовать: где мне получить саксаул, я жена

фронтовика, вы обязаны! Разные жёны у фронтовиков. Моя мама не придёт сюда

никогда. Но почему, разве мы лучше всех живём? Не знаю почему, но не пойдёт, будет

терпеть. И я вырасту, не пойду. Не наше это, чужое. Мы всегда старались обойтись без

казёнщины, без всех этих учреждений, контор, управлений. Пусть бы и дальше так, они

без нас, мы без них, поделить возможности. Военкомат обязан заботиться о семьях

фронтовиков, я знаю, слышал, но ничего не предпринимал, а вот эта женщина требует

по закону да ещё базарным голосом, и своего добьётся.

Народу в военкомате было меньше, чем я думал, возле двери «2-я часть» совсем

никого. Я постучал, открыл. За столом офицер перебирает карточки в ящике. «Товарищ

старший лейтенант, я заканчиваю девятый класс, по военному делу у меня пятёрки,

комсомолец, общественник, хочу поступить в училище лётчиков-истребителей». – «Год

рождения?» – «Двадцать седьмой». – «Почему именно в лётное?» Как это почему?

Странный вопрос, у Чкалова тоже спрашивали? – «А как здоровье? Медкомиссия очень

строгая». – «Ничем не болел, занимаюсь спортом». Он показал мне на стул сбоку –

садитесь, пишите заявление на имя начальника второй части Кирвоенкомата. Пятого

мая на медкомиссию. При себе иметь паспорт, справку из школы и с места жительства.

Кончался апрель 44-го. Наши войска вступили в Румынию, взяли Одессу, и маршал

Жуков получил орден Победы. Но Севастополь ещё в руках врага, воевать ещё придётся

и на других фронтах. Я не сомневался, что пройду комиссию, руки-ноги целы, нервы в

порядке, сердце никогда не болело. Я спокойно поступлю в лётное, тем более, что в

семье нашей радости, – вернулся отец прямо из госпиталя, вернулся из тюрьмы дед

Лейба. Поэтому, когда я сказал матери, что подал заявление в лётное училище, она не

стала паниковать. С приходом отца и деда мама наша стала спокойней, ей как будто

дали, наконец, возможность уйти с поста. Всей семьёй мы ходили навестить деда Лейбу.

Он не вышел из тюрьмы, – его вывезли на телеге, и хорошо, что домой, могли и на

кладбище. Деда актировали, вид у него страшный, кожа да кости, я его еле узнал, седой

весь, пегий, борода клочьями, стриженый, настоящий узник Освенцима, хотя бодрый,

улыбается, – были бы кости, мясо нарастёт. Сели за стол, бабушка поставила казан

борща, дед весело стал рассказывать, как сам довёл себя до истощения. Положили его в

тюремную больницу, там баланда и хлеба пайка, грамм двести. Дед её убавил для себя в

три раза, во-от такусенький ломтик съедал в день – он мизинец показал, – чтобы не

умереть, но и не поправиться. «Слухаю себя, слухаю», тонкая была задача, он с ней

справился и посмеивался сейчас – актировали, списали. Добрый врач попался, видит, до

конца деду не досидеть, там молодые мрут как мухи. Смеётся Митрофан Иванович,

риск благородное дело, в родной хате сидит со своими внуками, и бабка кормит его с

ложечки, чтобы, не дай Бог, не досыта, а то тут же и помрёт. Сил у него сейчас «тильки

в карты гулять», но дед шутил, вспоминал, как старые дела его раскопали и

приплюсовали к новым.

Дед про тюрьму, а отец про войну. Самое страшное – артобстрел позиций. Он был

рядовым в пехоте, шандарахнет взрыв – вскакивай и беги в ту воронку, два раза в одно

место снаряд не попадает. Добежит и падает вниз лицом, ждёт следующего снаряда. А

лупят фрицы подряд, грохот стоит страшенный, отец лежит в воронке и молится: спаси

меня, Господи, и помилуй, если останусь жив, буду соблюдать все праздники

религиозные. Всякий раз молился и остался жив, только ранило один раз легко, другой

раз тяжело. Хирурги вытащили из живота кусок шинели, кусок телогрейки, отрезали

десять метров тонкой кишки. Осколок ещё и позвоночник задел, нога потеряла

чувствительность и не двигалась. Хирурги предложили ампутацию, отец отказался.

Можно подумать, у хирургов на войне была одна задача – отрезать как можно больше

здоровых рук и ног, раненые бойцы сплошь да рядом отказывались, и только тем

спасали свои конечности. Такая же история и с отцом – предложили ампутацию, есть

опасность гангрены, умрёшь. Пусть умру, но отнимать не дам, я чернорабочий, мне

нужны руки и ноги, иначе семью не прокормлю. Дал расписку, отправили его в другой

госпиталь, там он стал поправляться, хотя нога стала усыхать. Невропатолог определил,

перебито четыре сантиметра седалищного нерва, срастить нельзя, но есть надежда –

нерв растёт по одному миллиметру в год, лет через сорок будет полный ажур. А пока

массаж, растирание и диета, поскольку тебе весь живот перебрали, и рваные кишки

выбросили. Отец выглядел лучше деда, в гимнастёрке с петлицами, с широким

солдатским ремнём, в яловых сапогах и с новыми жёлтыми костылями. Он и в самом

деле сходил в церковь на углу Ленина и Ворошилова, поставил свечку, с попом

поговорил, записал с его слов молитву. После деда и отца слово взял внук – поступаю в

лётное училище. Когда война кончится, я перейду в гражданскую авиацию, буду

сталинским соколом, как Чкалов, Байдуков и Беляков, они летали в Америку через

Северный полюс. Родня мой выбор одобрила. Я не сказал, разумеется, что первого

сентября в новом учебном году заявлюсь в 13-ю школу в форме курсанта и на Лилю –

ноль внимания, буду танцевать и флиртовать с Машей Чирковой, с другими девчонками,

а на неё даже не гляну. Удивительно много стало мне попадаться стихов на тему. «Ещё

спасибо, в городском саду никто из взрослых не гуляет с нею. Что может быть

бессильней и больнее, чем ревность на семнадцатом году?» Спасёт меня только пятый

океан, голубые дороги и новые девушки, им нет числа. Я буду не просто лётчиком, я

стану Героем Советского Союза. Сразу попрошусь в боевую первоначалку, в

Чкаловскую или Качинскую, откуда через 6 месяцев офицеры-истребители вылетают

на фронт. Ещё один важный момент. Меня предали, и я должен отомстить. Не людям, а

стечению обстоятельств. Ненависть к фашистам и любовь к родине само собой

разумеются. Когда-нибудь я приеду прославленным в город своей юности и услышу,

Лиля до сих пор одна, она всё ещё любит какого-то лётчика, они учились в одном

классе… Наверное, мы с ней встретимся, и я ей прочитаю грустные-грустные стихи:

«Что ж такое случилось, что больше не можем мы вместе? Где не так мы сказали,

ступили не так и пошли, и в котором часу, на каком трижды проклятом месте мы

ошиблись с тобой и поправить уже не смогли?»

Мечты мечтами, но сначала реальность – медицинская комиссия.

13

Добровольцев пришло много, я не ожидал такой толпы соперников. Если все

станут лётчиками, самолётов не хватит. Тут же оказались и братья Пуциковичи,

ринулись ко мне как родные и близкие: «Ванай, здорово, мы тебя в списке видели!»

Меня всё это слегка накалило, я ждал, будет поступать человек пять, ну десять самых

отборных, а тут такая орда. Сразу нашлись знатоки препятствий на медкомиссии. Самое

каверзное, конечно, кресло, где вместо спинки – рейка, усаживают тебя, крутят и

останавливают. Если не поймаешь затылком рейку, пиши заявление в пехоту, и

начальником у тебя будет совсем не тот генерал, что взмывает в красном ястребке над

городом Фрунзе, и все им любуются, когда он, пролетая над Домом правительства,

легонько качнёт крылом в знак приветствия.

За дверью скрылись первые смельчаки, а в коридоре уже новые сведения. Если ты

пройдёшь кресло, не радуйся, предстоит ещё испытание, только тогда ты стопроцентно

годен. Тебе командуют: прямо перед собой шагом марш, ты идёшь и – бах! –

оказываешься вдруг в подземелье, с бешеной скоростью падаешь в тартарары. Полная

темнота и жуткая тишина без проблеска, а тебя ещё током – ррраз! Через минуту

вытаскивают, проверяют частоту пульса, зрачки, рефлексы, по колену бьют молоточком.

Результаты разные. Был случай, когда молодой, здоровый парень рухнул в подвал

спокойно, без вздоха и оха, а когда стали вытаскивать – он мёртвый, разрыв сердца.

Война, что делать, проверка суровая. Так что, ребята, подумайте, пока не поздно, в

пехотное проверяют только плоскостопие и геморрой.

Подошла моя очередь, захожу, раздеваюсь. Огромная комната, несколько столов и

полно людей полуголых и в белых халатах. Я первым делом смотрю на кресло, а там

крутят доходягу, одни рёбра. Остановили, он с закрытыми глазами поднял голову и

точно коснулся рейки. Без паники, Ванай, чем ты хуже. Сначала рост, вес, объём груди,

всё белое, медицинское – ростомер белый, весы белые, дальше аппарат на столе –

цилиндр чуть поуже ведра, от него шланг, на конце мундштук, берёшь в рот и

выдуваешь сколько можешь. Подхожу, взял мундштук в рот и дую-дую-дую. Мать

честная! Выдул до конца! Сестра даже засмеялась: больше пятисот! Врач подошёл – а

ну-ка ещё раз! Ребята окружили, даю сеанс, как в цирке. Набрал мешок воздуха и выдул

цилиндр с ещё большей лёгкостью – весь. «Вот что значит, человек не курит, – говорит

врач. – Или ты куришь?» Был бы фокус номер два, если бы я сказал, курю взатяг с

шести лет, как тут некоторые признавались. У меня такие лёгкие потому, что я хожу по

15 километров в день, плюс крестьянское происхождение. Они в чистом поле дышали

свежим воздухом не одно тысячелетие, пока революция не согнала их с полей на

фабрики, заводы, на домны и в кочегарки. Однако ёмкость лёгких не главный

показатель, не буду же я летать не них как на пузырях. Иду дальше. Окулист – норма,

ухо-горло-нос – тоже, невропатолог – норма. Сажусь в кресло и чувствую пупырышки

по всему телу, хотя тепло, май месяц, на улице жарко. О моём подвиге с выдувалкой

уже забыли, комиссия идёт своим чередом. Уселся, взялся покрепче, сестра крутанула

кресло раз, другой, третий… Что было дальше, я не сразу сообразил. Кресло

остановилось, но движение моё продолжалось. И не вкруговую, а уже вниз головой.

Весь зал со столами и белыми халатами полез в сторону, и я чувствую, как мне в правый

бок впивается железяка, – да что такое?! Пол полез под потолок. Уж не сбросили ли

меня в подпол? Но темноты нет, светло и ярко, радужные круги в глазах. Оказывается,

только сестра остановила кресло, как я сразу повалился на бок, она меня едва поймала.

Слышу голос как с того света: вставай! Меня тошнит, я обалдело встал и пошёл,

качаясь, прямиком в угол, балансирую руками, чтобы не упасть, как канатоходец, меня

вырвало. Какая к чёрту авиация, отстаньте от меня все, мне лишь бы не сдохнуть

сейчас. Я забыл все свои клятвы и мечты, осталось одно желание – поскорее бы мне

очухаться! Никуда я не буду рваться, буду пешим ходить, даю слово, только пусть мне

кишки не выворачивает. Побрёл одеваться, а меня окликают: ещё к хирургу надо, эй,

парень! В дальнем углу председатель комиссии, старый сутулый хирург, он даёт

заключение. Возле него голые Пуциковичи размахивали руками, что-то доказывали.

Никуда он от них не денется, всё напишет, как им надо. Я подошёл к хирургу со своим

листком – можно мне второй раз прийти? «Во вторник», – сказал он и сделал отметку в

листке, не стал упираться. Пуциковичи ждали меня в коридоре и подняли галдёж: тебя

вестибулярный аппарат подвёл, но он таки поддаётся тренировке, за границей есть

специальные тренажёры. Молодцы, ребята, завтра я махну в США, потренируюсь и во

вторник обратно. Что ещё важно? Пуциковичам точно известно, двадцать седьмой год

осенью обязательно призовут. Кому охота в пехоту, в пехоту никому не охота.

Но как плохо мне было после кресла! Кто его выдумал? Говорят, если самолёт

падает в штопор, у пилота должна сохраняться ориентация в пространстве, иначе он не

выведет машину из штопора. Охотно верю. Шёл я домой, опустив крылья, меня всё ещё

мутило. Рождённый ползать летать не может. Неужели на этом кончится моя карьера и

Героями Советского Союза будут Пуциковичи? А также Феликс. Я уже вижу, как

братья, размахивая руками, двигают на Михаила Ивановича Калинина, у него очки

съехали на нос, борода трясётся, он отступает в угол, а назавтра появляется газета и в

ней указ правительства за подписью Калинина и секретаря Горкина… Добрался до

дома, наелся мамалыги, полежал на топчане с книгой про адмирала Ушакова, как он

всего добивался, описал в дневнике своё поражение. Нет, крылья опускать не буду, я

всё-таки рождён летать, а не ползать. Пошёл во двор, выкатил из сарая старое колесо от

телеги, подправил съехавший обод – буду на нём тренироваться. До вторника четыре

дня. Утром буду кружиться, помогая себе палкой, как веслом, и вечером. В школе я

сказал военруку, подал заявление в авиацию. Он огорчился, возмутился, покраснел,

побледнел, все нервы у него на виду: «Зачем тебе авиация? Ты же прирождённый

общевойсковик, по тактике лучше меня соображаешь. – Начал мне выговаривать, будто

я его предал, учил он меня, учил, а всё без толку. – Авиация, артиллерия, танки, всё это

вспомогательные рода войск, они придаются пехоте. Жуков, Конев, Рокоссовский –

общевойсковики. Ты генералом будешь!» Не хочу генералом. «Лети, мой друг, высоко,

лети, мой красный сокол, чтоб было больше счастья на земле», – пели девушки в 13-й

школе.

Во вторник народу было поменьше, и я решил схитрить – пойду последним. Врачи

устанут, будут сворачивать свои бумаги, я как-нибудь бочком-бочком, авось проскочу

мимо кресла и хирурга уговорю. Но уж если посадят, пусть мне поможет родовое

крестьянское колесо. Опять сначала рост, вес, объём груди, жизненная ёмкость лёгких.

Я не хотел выпячиваться, но всё равно выдул до конца. И помню-помню мерзкое кресло

и надеюсь-надеюсь на колесо предков – колесо фортуны… Подхожу, сажусь и… и…

уже тошнит. Я слышу запах, никем не слышимый, холодный запах железа и белой

эмали и ещё резины, запах авиакатастрофы по меньшей мере. Я вцепился в кресло,

опустил голову и, наверное, это мне помогло, получился больший радиус моего

вращения. Сестра была другая. «Поменьше можно, меня мутит». – «Всех мутит», –

сказала она и меня обнадёжила – «всех». Сделала всего три оборота и, когда я начал

искать затылком рейку, легонько помогла, нажала рукой на лоб, и я ощутил прохладный

металл сзади. Спасибо тебе, милая, пусть тебе повезёт с возлюбленным. Дальше

терапевт, невропатолог, хирург. Короче говоря, годен. Начальник второй части приказал

нам построиться во дворе, объявил, набор в авиашколу будет в августе, мы получим

повестки явиться с вещами. А сейчас: «В колонну по четыре! Прямо перед собой!

Шагом марш! Запевай! – И мы сразу грянули, нашёлся бодрый тенор и начал нашу,

родную теперь на всю жизнь: «Там, где пехота не пройдёт, где бронепоезд не

промчится, угрюмый танк не проползёт, там пролетит стальная птица».

14

До августа далеко, сейчас пока май, впереди проверочные испытания, а потом

колхоз. Боль из-за Лили беспрерывная, только проснусь и сразу, будто врубаю высокое

напряжение. Не могу простить, не могу забыть…

В школе у нас было два поста для несения караульной службы. Один возле склада

с оружием, противогазами, санитарными носилками и учебными пособиями, другой у

самого входа в школу: стой, кто идёт, к кому, по какому делу? И вот стою я у входа,

держу винтовку со штыком и думаю: что она сейчас делает? После испытаний 13-я

школа едет в Кант на сахарную свёклу, а мы совсем в другую сторону, в Карабалты.

Интересно, чувствует ли она свою вину или уже всё забыла? О том, что я её оскорбил, у

меня даже проблеска не было – заслужила. 1-го мая у них там опять был вечер, снова

курсанты. Нет слов!.. Посмотреть бы на неё, как она выглядит, есть ли на её лице печать

раскаяния. Открылась бы вот сейчас дверь и вошла Лиля, а я ей: стой, кто идёт?

Открывается дверь, входит Лиля, а за ней Маша Чиркова. «Ва-аня, привет! –

кричит Маша. – Ты как раз нам и нужен». Я на приветствие не отвечаю, небрежно

говорю: стой, девочка, посторонним вход запрещён, в чём дело, куда, зачем? – «Нам

нужна комсорг Софья Львовна», – холодно говорит Лиля. Она волнуется, мне кажется,

она похудела. Я ликую, кричу через весь коридор счастливым голосом: разводящего на

пост номер два! Лиля, конечно, опешила, увидев меня, не ожидала, что из доброй сотни

старшеклассников именно я встречу её у порога. Вообще, заметно, за всё время без

меня она не танцевала ни вальса, ни фокстрота. С таким лицом озабоченным не до

танцев.

Они прошли в учительскую и скоро вышли, Маша такая же весёлая, а Лиля такая

же невесёлая. Затихли их шаги, сменился я с поста. Смотрю на улицу – тепло, зелено,

майский вечер, и так хочется, хотя бы тайком подсмотреть, чем она занимается. Хоть бы

баба Маня мне помогла, нагадала бы ей что-нибудь такое-этакое. Каких-то три квартала.

Вон в ту сторону. Медленным шагом… Нет. Не могу. Я не за себя стою, а за нашу

любовь, за тысячу с лишним дней и ночей с того мартовского дня, когда я шёл за ней из

школы ещё в шестом классе. А сейчас не пойду. Жалко мне нашу дружбу поруганную.

Не могу забыть, как она танцевала. Всю жизнь это будет стоять перед моим взором. Не

нужны ни пушки, ни бомбы, чтобы убить любовь, достаточно одного жеста – поднять

руку свою белую на чужое плечо. Добровольно.

29-го мая начались испытания – по литературе устно и письменно, по алгебре

письменно, самый для меня неприятный предмет, геометрия, физика, химия и

география. Ну и, конечно, военная подготовка, для меня самое лёгкое, хотя многовато –

по тактической, огневой, строевой подготовке, по материальной части оружия, винтовка

и станковый пулемёт. Принимать будет офицер из военкомата. Не хотелось мне

заканчивать учебный год. Всем надоело, а я бы ходил ещё и ходил. И стоял. На посту. И

мечтал, вот откроется сейчас дверь, и войдет…

Последний день в школе. Тоска, жить не хочется. Подошла ко мне Софья Львовна,

комсорг школы – к одиннадцати утра, Щеголихин, нас с тобой вызывают в райком

комсомола. Только этого не хватало в последний день. Софья Львовна ведёт литературу,

знает много стихов, молодая и красивая как по заказу – сначала нарисовали её, а потом

оживили. Большие чёрные глаза, чёрные брови, прямой точёный носик, яркие губы.

Говорит всегда с юмором и много знает. Пошли с ней в райком вдвоём, тепло, солнечно,

самая лучшая пора по Фрунзе – начало лета. Тополя густо-зелёные, стоят свечами, нет

ни одной увядшей травинки, ни одного жёлтого листика. Мы идём, наша Золотая ручка

такая живая, привлекательная, на учительницу не похожа, и сама знает, какая она –

огонь. «Есть предложение направить тебя в пионерский лагерь. Надеюсь, ты не

упадёшь в обморок». – «Я давно не пионер, нечего мне там делать». – «Будешь

руководящим и направляющим». – «Я готов упасть в обморок, Софья Львовна,

поищите другую кандидатуру». – «Ты у нас, Щеголихин, юноша универсальный,

рыцарь многих качеств», – продолжала она, забавляясь, считая, что я прикидываюсь.

Только круглый дурак выберет колхоз вместо пионерского лагеря. – «Софья Львовна, я

никогда не возился с детьми, не работал, не смогу, честное слово! – Я остановился. –

Давайте сразу подберём кого-нибудь». Комсорг взяла меня за руку и сдвинула с места в

направлении улицы Токтогула, где Пролетарский райком. «Ты там будешь военруком –

раз. – Она стала загибать пальцы перед моим лицом. – Физруком – два, вожатым,

заправилой самодеятельности, а ещё ты посмотри на свою внешность. – Она

грациозным жестом повела рукой снизу вверх от земли до верхушки тополей. – Для

ребят внешность имеет огромное значение». Её внешность действительно имеет

значение, у нас все в неё влюблены. «Военрук, физрук, музрук, Ваня-многорук, я тебе

кличку дарю сказочную. Ты там будешь незаменим, – продолжала она, – тебя будут на

руках носить девочки-пионервожатые». – «Пощадите, я на колени встану! – взмолился

я, догадываясь, что буду за этих девочек делать всю работу с утра до поздней ночи, да

лучше уехать в самый зачуханный колхоз, чем возиться с пионерами и отвечать

буквально за каждого. Я ни спать, ни есть не буду, покой потеряю, всё потеряю. – У

меня уважительная причина – иду в армию». – «Пойдёшь, но не завтра же. Сейчас

ребятам дают возможность закончить десятый класс». – «Я поступаю в лётное

училище, хочу стать лётчиком-истребителем». – «Кого ты будешь истреблять,

Щеголихин? Война уже скоро кончится». – «Я буду мирным лётчиком, небо – моё

призвание». – «Если так, молодец, – сказала она без усмешки. – А то я думала, ты

писателем будешь, в очках, сутулый и на пиджаке перхоть». Я фыркнул, с какой стати

писателем? – «Пришла я в первый день, смотрю – стенгазета, стихи и подпись «Ваня

Щеголихин». Почему, кстати, Ваня, а не Иван?» Действительно, почему? Пока носом не

ткнут, сам не догадаешься. С Ваней – всё, отныне только Иван. «Писателем я не буду,

это твёрдо, буду лётчиком». – «Я уверена, ты достигнешь больших успехов».

У неё была ручка с золотым пером фирмы «Паркер», отец подарил, он принимал

американскую помощь по лендлизу – «студебеккеры», яичный порошок, тушонку. А по

другой версии, для нас более интересной, подарил жених, молодой полковник. Отсюда

и кличка – Сонька Золотая ручка.

«Общение с пионерами тебе не повредит, ты по натуре замкнутый, надо научиться

владеть собой. Важно начать самовоспитание, преодолеть в себе барьер

психологический. Ты будешь офицером, но пока ведёшь себя, действительно, как поэт,

предпочитаешь одиночество». Молодчина, когда успела заметить? Впрочем, учителя

изучают психологию, педагогику, умеют наблюдать и делать выводы, чтобы правильно

воспитывать каждого ученика. – «У тебя есть, чем увлечь детей, поверь мне, Иван. Ты

всё умеешь, ты мигом создашь кружок самодеятельности, и вы будете творить чудеса.

Ты можешь быть выдающимся организатором под настроение, я же знаю». Да, я упрям

в достижении цели, но – своей цели, а не навязанной со стороны, здесь я люто

открещиваюсь. Всё лето пройдёт в возне с пионерами, я там испсихуюсь весь. А она

меня ведёт. За руку. Пришли в райком, прямо к секретарю – молодая, примерно как

наша Софья, и чем-то на неё похожа, в белой блузке, коротко стрижена и тоже довольно

симпатичная. Подала мне руку: – «Новожилова» – «Он в курсе, – сказала Софья

Львовна, – но упирается». – «Как это упирается? – Новожилова вскинула брови. – Да ты

в своём уме, Щеголихин? На твоё место просится человек сорок. Мы тебе оказываем

большое доверие. Перед нами поставлена задача образцово организовать отдых детей.

На летнюю оздоровительную кампанию отпускается в этом году более пяти миллионов

рублей. Пионерский лагерь военного завода будет самый большой, на шестьсот детей».

С ум-ма сойти! Я думал, как в школьном классе, человек 30-40, а тут шестьсот

оглоедов! Как я справлюсь с такой ордой?! Новожилова взяла со стола бумагу. «Тебе,

Щеголихин, оказано большое доверие, и ты нас не подведёшь. Из восьмой школы всего

только ты один, трое из семнадцатой и двое из тринадцатой. Тебя и в горкоме знают,

тебя даже военный комендант знает. Восьмая по строевой подготовке держит первое

место, мы тобой гордимся».

«А кого вы наметили из тринадцатой школы?» – спросила Золотая Ручка и глянула

на меня лукаво. – «Лилю Власову и Машу Чиркову».

Что тут можно сказать? Ни один мускул не дрогнул на его лице. Правда, слегка

перешибло дыхание. Они приходили к нашей Софье как раз по этому делу, когда я стоял

на посту. Всё меняется. Не страшны мне шестьсот пионеров, пусть их будет шестьсот

тысяч. Милая Софья Львовна, я стою перед вами на коленях до сих пор.

15

5-го июня мы окончили девятый класс, а 6-го десант союзников высадился в

Нормандии – открылся второй фронт. В тот же день мы с Лилей оказались в пионерском

лагере военного завода, в селении Чон-Арык, в предгорьях Ала-Тоо. Жара стояла

неимоверная, по слухам, до 60-ти градусов, лопалась кожа на ногах от зноя и сухости.

День от подъёма до отбоя был расписан буквально по минутам. Если в каком-то отряде

детям выпадало чуточку свободного времени, вожатой сразу выговор за

неорганизованность. Всюду строем в шеренгу по два – и купаться, и в столовую, и на

сбор курая для костра, и на линейку утреннюю и вечернюю. Мне пришлось

командовать при общем построении на линейку, играть на баяне марш при подъёме

флага утром и гимн при спуске флага вечером, рисовать стенгазету, готовить

самодеятельность, разгружать продукты для пищеблока, чистить картошку с

дежурными по кухне, принимать новый поток пионеров и отправлять по домам старый,

ну и, конечно, проводить военную игру «Битва жёлтых с зелёными». Весь лагерь

делился на два отряда, медсестра красила один бинт зелёнкой, другой акрихином,

резала на ленточки, и каждый делал себе повязку на рукав. Самодеятельность готовили,

как в школе, танцы, песни: «Огонёк», «Землянка», «Офицерский вальс». Детям

нравились именно взрослые песни, а пионерские шли вторым номером.

От зари до зари все мы вертелись как белки в колесе. После отбоя ещё заседал

штаб вожатых: что сделано, что не сделано, разбор недостатков и планы на завтра. В

двенадцать ночи все уже спали, только мы с Лилей сидели на склоне горы над лагерем.

Двое из шестисот. Смотрели на слабые огни города в далёкой низине. Мечтали. Ждали

падающую звезду – загадать желание. Моё было связано со словом падение. Мне было

уже семнадцать лет, я давно знал, мы с Лилей уже созрели для того самого. Она тоже

знала, но вела себя так, будто и не желала знать. Мы отваживались говорить

недомолвками, загадками, намёками, а Лиля ещё и с насмешкой, с издёвкой над чьей-то

слабостью, а может быть, и неумелостью, кто её знает. «Ты, конечно, мечтаешь, но фиг

получишь». Ещё как получу! В крайнем случае с другой. «Да-а?! Только попробуй!» В

накале спора полагалось бы ей тут же обнажиться и утвердить свой приоритет, однако

увы. Но так бывало у нас не каждый день, чаще мы элегически мечтали о будущем, как

я пойду в училище, потом буду летать, а она за меня волноваться. «Главное не в этом».

А в чём? «Я буду ждать тебя».

Для девушек военной поры не было ничего возвышеннее и романтичнее, как

ждать. «Она ждёт», – с завистью и восхищением говорили девчонки в 13-й школе о

Тане Калитиной из 10-го класса. «Смотри, Таня Калитина! – сказала мне таинственно

Лиля на ноябрьской демонстрации. – Она ждёт». Я увидел высокую, стройную и

строгую девушку с чуть надменным лицом и заволновался, будто она меня ждала.

Подумал, все стихи и песни войны – для неё, про неё – «Жди меня», «Тёмная ночь,

только пули свистят по степи». Девчонкам хотелось быть похожими на Таню Калитину.

В каждой школе была обязательно такая, хотя бы одна, ей старались подражать.

Не знаю, от кого, может быть, от старших сестер, от матерей или бабушек,

появился обычай – в день отправки ребят в армию девчонки табуном приходили в

военкомат на Садовую, сами подходили к совершенно чужим парням и знакомились. В

прощальный час в годину войны всё было просто, отлетали условности. Девушка

провожала парня, давала свой адрес – пиши, я буду ждать, брала на себя почётный долг.

Никто их не созывал, ни школа, ни комсомол, ни военкомат, никто не принуждал. Но

молва как-то жила, чем-то питалась. Это была их первая и, может быть, последняя

встреча. Не было ни ухаживаний, ни заигрываний, ханжеской стеснённости, и ничто им

не мешало. Это не была любовь, но появлялась надежда на неё. Парень обещал писать,

она обещала ждать, и улыбка её и свет её глаз оставались в сердце бойца, он вспоминал

об этом в самые тяжкие свои минуты. Целомудренным и светлым было такое

знакомство – перед самой разлукой, грозящей, как никакая другая, смертью. Но зато

никакая другая смерть так не почитается и так не оплакивается, не оплачивается

высоким горем, как смерть воина. Плата и плач, наверное, одного корня… Она будет

получать треугольники с лиловым штампиком военной цензуры, с номером военно-

полевой почты и посылать ему свои нежные письма и скромные подарки – тёплые

варежки или носки, свою карточку, и он не расстанется с ней, может быть, до

последнего своего часа. «А до смерти четыре шага…» Они шли рядом с матерями, эти

девчонки, и плакали от души, будто давно любили этого стриженого юнца, от общего

горя плакали и от своего личного счастья. А парни топали и пели: «До свиданья, мама,

не горюй, на прощанье сына поцелуй…» Девчонка гордо объявляла всем, что ждёт

такого-то, с именем и фамилией, писала письма и сама становилась другой, следила за

войной, усложняла и возвышала свою судьбу. Ждать любимого было счастьем более

высоким, чем быть рядом с ним. Лиля к этому стремилась, готовилась ждать меня. Пока

она со мной лишь дружила, а не ждала, как Таня Калитина. Ждать означало на просто

любить, но любить самоотверженно. Пройдут годы, в это трудно будет поверить, но

свидетельствую и присягаю – так было!

«Кончится война, – сказала Лиля, – ты будешь уходить в полёт, а я буду ждать,

встречать, провожать и махать платочком». Мы спускались с горы в спящий лагерь,

Лиля уходила в палату к своему отряду, а я на свою койку под старой урючиной

неподалёку от входной арки «Добро пожаловать». Днём здесь стоял пионерский пост, а

на ночь оставался я с наказом начальницы – спать и смотреть в оба. Лагерь, кухню в

основном, охранял дедушка Хасен с ружьём, он часовой, а я вроде подчаска, но кто из

нас крепче спал, сказать трудно.

Однажды вечером перед самым отбоем поднялась паника – в лагерь вернулся

Валерка Шматов, отчисленный два дня назад. Вернулся не с повинной, а с намерением

посчитаться со своей вожатой Лилей Власовой. Он даже нож показал своему дружку, о

чём сразу вся малышня узнала. Для паники, в общем-то, основания были. Старший брат

Валерки, известный всему городу Колян Шмат уже побывал в тюрьме за грабёж, да и

сам Валерка дрался, дерзил вожатым, не носил галстук, а с мальчишек срывал либо

делал удавку, за что его и отчислили. Пацаны в войну взрослели быстро, а хулиганьё

тем более, если имели такого брата, как Шмат. Лагерь переполошился не зря.

Пятнадцатилетний Валерка представлял реальную опасность. Дома ему дали взбучку, и

послали обратно просить прощения, но кодекс чести не позволял ему извиняться, а

обязывал мстить. Тем более что вожатая была такая же школьница, подумаешь, на два

класса старше.

Поймать Валерку поручили мне, естественно, больше некому. Уже в сумерках я

обошёл все ближайшие кусты, зовя Валерку и предлагая ему сдаться, но тот не

отзывался. Дети волновались, боялись заходить в палату – вдруг он под койкой

спрятался. Старшая всем объявила, нас будет охранять дедушка Хасен, ружьё у него

заряжено. Старый Хасен с берданкой наизготовку прошествовал через весь лагерь мимо

столовой, мимо кухни, упёрся в гору и там бабахнул в воздух. В чёрной тьме из ствола

его вылетел фонтан, как из огнемёта, после чего ружьё распалось на ствол и приклад и

ещё на куски верёвки, которой эти части были обмотаны. Старшая объявила,

отчисленный Шматов испугался и побежал домой, спите, дети, спокойно. Лагерь вроде

утихомирился, дети разошлись по местам, я тоже отправился под урючину, улёгся, глядя

на небо, слушая листву, и вскоре услышал шаги. Вполне возможно, Валерка решил

откликнуться на мой зов. Я вскочил.

Пришла Лиля со своей подушкой. «Ты думаешь, мне не страшно?» – Голос,

впрочем, не слишком испуганный. – «Страшно, конечно, страшно! – Я был на седьмом

небе. – Вот придёт и зарежет тебя. Как курицу». – Я ликовал. Почему Валерка раньше

не додумался навести панику?

Лиля положила свою белую подушки на мою койку. – «Если ты рыцарь, то

уступишь мне своё место. – Она без спроса стянула моё одеяло, отвернула мою

подушку, вытянула из под неё телогрейку и бросила на траву. – Вот здесь ты будешь

спать». Я согласен. Хотя бы уж так для начала. А там посмотрим. Она села на мою

постель, я тоже сел, но подальше, чтобы не спугнуть прежде времени и чтобы она

ничего такого не заметила. «Ну? – сказала она. – Ты будешь ложиться на телогрейку?» –

Как малышу перед поркой. Я легонько поцеловал её, потом ещё, не в силах унять

дрожь, схватил её всеми руками и ногами, готовый к главному и последнему, от чего мы

уже не уйдём, не увернёмся, мы беззащитны перед силой природы…

Но это я так считал, а Лиля стала доказывать, что думает совсем иначе. Я срывал с

неё блузку, а она толкалась, лягалась, причём не понарошку. Я остывал на миг, бормотал

глупые, ужасные слова, снова распалялся, налетал, а она смеялась и отталкивала меня

голыми, совсем голыми ногами, будто за тем и пришла, чтобы показать мне, так и быть,

по-дружески, откуда у неё растут ноги. Я слетал с койки как мячик раза три, а она

смеялась, нашла забаву. Меня дразнил её смех, звал-призывал, так может смеяться

только девка с опытом, всё-всё познавшая и теперь хохочущая над зелёным юнцом.

«Оказывается, твои бёдра имеют не только форму, но и содержание», – сказал я,

запыхавшись, как после кросса на три тысячи метров. Она просто залилась смехом.

Издевательским. «Твои толстые, твои мощные бёдра могут слона свалить». – Я ей

мстил за её дразнящий, манящий, женский, бабий смех. «Как ты сказал, повтори!

Скажи, что мои бёдра не толстые и не мощные, а изящные и правильной формы». – «А

что в награду?» – «Кукиш с маслом! Вот!» – И показала, сунула мне прямо под нос

фигу, а сама тоже дрожит, я вижу, но она прежде умрёт, чем подчинится. Может быть,

она надеялась, что я её грубо сломлю, я сильнее, ждала, может быть, но не стану же я её

насиловать, как фриц. И всё же предпринял ещё одну сокрушительную атаку, и она

меня так толканула, действительно, будто конь лягнул, я слетел, я так и присел, за

живот схватился – ой, где лазарет! Столько было потрачено сил с обеих сторон, и всё

попусту. Я ей так и сказал. А она опять рассмеялась. «Для тебя – да, а для меня – нет.

Мы с тобой по разные стороны баррикады». Ещё хуже, такого бастиона не знала

история. Хорошо ещё, среди девчонок тогда не было каратэ в моде.

Мы уснули перед самым рассветом, усталые, измотанные своей междоусобицей.

Одетые. Рядышком. Про Валерку даже не вспомнили, и разбудила нас старшая вожатая,

вернее, меня одного – иди на кухню. Она ничего не сказала, увидев Лилю на моей

койке, но наверняка подумала про то самое. А я не хотел развеивать её заблуждений.

Хотя за аморальное поведение полагалось тут же изгнать из лагеря и сообщить в райком

комсомола… Мы лежали такие юные, такие спелые-загорелые, мне уже семнадцать, ей

шестнадцать, а Екатерине Дмитриевне уже за тридцать, она совсем пожилая по нашим

понятиям. Увидела, мы вместе спим, значит, всё между нами произошло, и мы уже

обнаглели, не прячемся. Никто бы не поверил, сколько бы мы ни клялись, что Лиля не

отдалась мне ни в ту ночь, ни в какую другую. Никогда…

Утром на линейке, в торжественный момент подъёма флага завизжали девчонки:

«Вале-ерка! Вале-ерка там!» На вершине горы над самым лагерем сидел Шматов, как

коршун на кургане. Сидел и скалился. Линейка распалась, все сбились в кучу. Валерка

посидел-посидел, размахнулся и бросил камешек прямо в нас, небольшой, но опасный,

поскольку с высоты. Опять последовал приказ изловить, а у меня и без приказа кулаки

чесались. Надо же быть таким настырным. Лиля заявила: я тоже пойду, он из моего

отряда. Она упрямая, надо сказать, старалась ни в чём не уступать мне. Разозлил меня

Шмат, плевать ему на всех нас, комсомольских работников, холуёв, в его уличном

представлении. Пока я долез бы до вершины, – а гора крутая, я уже лазил, пыхтел, –

Валерка мог преспокойно уйти поверху хоть вправо, хоть влево, а вечером снова

паника. Гора походила на полураскрытый зонтик: спина – ложбина, спина – ложбина.

План захвата простой – я втихаря выхожу из лагеря и по дальней ложбине поднимаюсь

на самый верх, чтобы оттуда ринуться, как беркут на суслика. А лагерь тем временем

занимается своим делом по расписанию, изо всех сил доказывая, что на Шмата всем

наплевать. Пошёл я на подъём, а солнце с самого утра уже пекло вовсю. Пока я

карабкался, пролил семь потов, да ведь ещё и не спал ночью, благодаря, между прочим,

Шматову. Благодетеля своего ловлю, косвенного соучастника. Кое-как долез я доверху,

увидел Валерку сквозь кусты облепихи и лёг в изнеможении отдышаться. К мокрой

майке прилипла жёлтая глина. Валерка уже не сидел, а стоял и посматривал по

сторонам, должно быть, почуял. Лагерь лежал далеко внизу, там затеяли хоровод на

площадке, вожатые водили детей по кругу, а они, перепуганные как галчата, ходили,

спотыкаясь, задрав головы, и неотрывно глядя на нас с Валеркой. С вечера в каждой

палате наплели про него столько ужасов, ребятня теперь боялась потерять его из виду,

смотрели, как лягушата на удава. Кое-как отдышавшись, я поднялся и пошёл на захват.

«Сдавайся, Шмат, ты окружён!» Валерка с места в карьер рванул от меня по гребню. Но

может ли вечно сачкующий разгильдяй бежать быстрее вечно исполнительного

трудяги? Шматов свернул вниз по ложбине, идущей в сторону лагеря. Я увидел, как

навстречу Валерке помчалась вожатая в белой матроске. Лиля, конечно. Помочь мне.

Или, вернее, не уступить ни в чём, этого я тоже не могу объяснить. Короче говоря,

Валерку я настиг, нож у него действительно был, он его держал в руке и, вполне

возможно, хотел применить. Я в горячке схватил за лезвие, Валерка дернул к себе и

сдёрнул самодельную ручку. Лезвие осталось в моей ладони, слегка распоротой.

Изящный самодельный финач, такие вытачивали на Шестидесятом и пуляли через

забор, либо умудрялись пронести через вахтёра, ручку потом делали сами, наборную из

плексигласа, из всяких цветных кусков и довольно искусно. Я бросил нож в кусты

облепихи и даже не стал Валерку брать за шкирку. «Только попробуй рвануть, такого

пинка врежу, в Китай перелетишь!» – Я был разъярён, устал, да еще он мне руку

порезал, щенок. Старшей я сказал, что ладонь пропорол колючкой, на облепихе

попадались такие шипы, человека можно нанизать как муху.

Валерку отправили в город, а старшая меня отчитала: ты слабак, потворщик, нож

выбросил. Надо было акт составить и сдать Шматова в милицию, дали бы ему года три

колонии, видно зверя по повадке. Если по головке гладить и либеральничать вот как ты,

появится в городе второй Шмат, раздевать будет, грабить, а то и убивать. Она была

права, на заводе состояла в какой-то бригаде, помогала милиции ловить

правонарушителей, но я не мог сдать Валерку в колонию. У меня был дружок на

Западной улице, Володя Тюкалов, почти такой же, как Шмат. Он тоже не расставался с

финкой. Закон улицы – не выдавать – был законом и для меня. Наверное, поэтому год

спустя я пришёл с бедой не к своим вожатым, а к Вовке Тюку. Дерево, как уже было

сказано, куда клонится, туда и падает.

16

Пришла Зоя, сестра моя, усталая, худенькая, прошагала по жаре, по пыли 12

километров – мне повестка, завтра в военкомат к десяти. Сказано было – в августе, а

сейчас ещё июль не кончился, и мы как раз готовимся к костру. Я предупредил

начальницу и старшую вожатую, показал повестку Лиле. Начальница сказала, вечером

на полуторке привезут продукты, и мы с Зоей можем уехать в город. После ужина

началось что-то непонятное, сначала тихо, потом всё громче, громче – с Лилей что-то

стряслось, она заболела. Медсестра не даёт ей освобождения, и Лиля ей нагрубила.

Старшая сразу выводы: можно расстраиваться из-за повестки, но не до такой же

степени, чтобы падать в обморок. Я тоже так думаю. Тем более, с Лилей мы всё

обсудили заранее. Я был уже в роли шефа-курсанта на весь учебный год в 13-й школе.

В дальше совсем скандал – Лиля не вышла на вечернюю линейку. Её отряд

выводила старшая, и детвора сразу, конечно, узнала, что Лиля скоропостижно заболела,

у неё высокая температура, а вредная медсестра утверждает, нет никакой температуры.

После линейки я пошёл к ней в палату, она от меня отвернулась. «Отстаньте вы от меня

все!» Надерзила старшей, послала ко всем чертям Машу Чиркову, в один момент со

всеми перессорилась. Снова пришла в медпункт скандалить с сестрой и там, в

коридорчике упала, ушиблась, на щеке у неё ссадина. Уложили её на топчан, она лежит,

и никого не хочет видеть – вот такой поворот. Лежит и твердит одно: всё равно уеду

домой без вашего освобождения, уеду и не приеду. Она быстро всех разозлила, как это

понять – «всё равно уеду»? Райком нас послал на три сезона, мы обязаны подготовить и

провести три прощальных пионерских костра. Я ухожу, а ей ещё целый месяц – ну и

что? Неужели в колхозе лучше? «Уеду и не приеду». Если заберут Ваню, сказала ей

старшая, дадим тебе один день на проводы, а потом опять в лагерь, как же иначе? Ты

комсомолка, а время военное.

Пришла полуторка, привезла полный кузов продуктов, мы их сгрузили на кухню и

поехали в город – втроём, Зоя, Лиля и я. Старшая всё-таки имеет подход, мирно сказала

Лиле, чтобы она полежала дома, подлечилась и вернулась. «А ты, Ваня, приезжай хоть

на полчаса, мы тебе устроим проводы, это нужно пионерам с воспитательной целью».

Щека у Лили опухла, бурая от йода, но Лиля всю дорогу смеялась. Сейчас она

маму напугает до смерти своей болезнью под названием «рожа». Приехали в город, и

втроём успели в летний «Ала-Тоо» на американскую кинокартину «Серенада солнечной

долины». Утром я прибыл в военкомат к десяти ноль-ноль – обычная медкомиссия для

допризывников моего года рождения. Ни кресла, ни выдувалки, беглая комиссия,

быстрая. Однако вопрос, зачем она мне, если я всё прошёл и числюсь уже два месяца за

2-й частью? Что меня ещё смутило? Председательница комиссии, тоже хирург, крупная,

властная женщина, спросила для анкеты, где я работаю. «В пионерлагере

Шестидесятого завода». – «Так завод тебе даст бронь». У меня сразу в мозгу схема: как

только Пролетарский райком послал меня в лагерь, так завод меня забронировал.

Имеют ли они право давать бронь без моего согласия? Имеют, время военное. Но

предупредили хотя бы. Я пошёл во 2-ю часть, она занимается исключительно военно-

учебными заведениями, там свой учёт, личные дела, всё своё. Нет, сказал мне старший

лейтенант, никаких перемен, набор будет в августе, а на комиссию вызывают всех

допризывников, выдать им приписные свидетельства. А если они меня шуганут в

пехоту? Нет, сказал старший лейтенант, двадцать седьмой год пока мобилизации не

подлежит. «Пока». Но как я узнаю про набор в авиацию, если торчу в лагере?

«Явишься сюда четырнадцатого августа в десять ноль-ноль». Он выписал мне другую

повестку, чтобы я её предъявил по месту работы.

Вместе с Лилей мы возвратились в лагерь, вся её болезнь прошла. Я ей сказал,

чтобы она извинилась перед старшей и перед начальницей лагеря Идой Григорьевной.

«Потерпят. Мне было плохо, а они меня посчитали за симулянтку. Они говорят, я тебя

не заслуживаю, мне Маша передала. У Вани, видите ли, золотой характер, а Лиля ещё

та штучка». Они её обидели бабскими судами-пересудами.

В лагере я сразу к Иде Григорьевне, показал повестку – скоро в армию, в лётное

училище. «И не жалко Лилю оставлять?» – «Она будет меня ждать, – холодно и твёрдо

сказал я, помня о сплетнях. – А потом мы поженимся». – «Вы хорошая пара, – сказала

Ида Григорьевна, – очень друг другу подходите. Так бывает у людей, которые долго

живут вместе».

Мы с ней вместе душа в душу с февраля 1940 года. Пятый год.

«А не получится так, что военный завод даст мне бронь?» – «Ты поговори с

Мишей Лещенко, он завтра-послезавтра приедет в лагерь». Разговор короткий, вроде

понятный, но, как вскоре оказалось, совсем непонятный, поскольку я думал об одном –

идеальном, а Ида Григорьевна подумала о другом – реальном.

Комсорг завода Миша Лещенко был мне послан Богом, но как всегда у чёрта

оказалось больше шансов захватить мою душу. Невысокий, чернявый, шутливый Миша

был типичный вожак молодёжи, он контролировал все наши дела – прочитывал

стенгазету и «Боевые листки», прослушивал самодеятельность, вникал в распорядок

дня, проверял калькуляцию у поваров и придирался ко всему со знанием дела.

Обязательно похвалит за то-то и то, обязательно отчитает за вон то и вот это. Так

принято в работе с массами – достижения отметь, а недостатки раздуй, иначе кадры

зазнаются. Главное – держать в узде. Он разбирался в музыке, в танцах, мог подпеть

любую песню, слова подсказать, короче говоря, и швец, и жнец, и на дуде игрец.

Старшая вожатая и начальница лагеря относились к нему с уважением, к появлению его

в лагере готовились. Но, вместе с тем, надеялись, Миша Лещенко укажет, но Миша

Лещенко и поможет. Вечером после отбоя он собирал всех вожатых, мы вместе ужинали

в закутке возле кухни. Миша рассказывал новости мировые, городские и заводские.

Вышел указ о запрещении разводов – да-да, теперь нельзя, только с позором, только

через суд, причём с объявлением во всех газетах: такая-то разводится с таким-то. При

этом уплачивается крупная сумма, а всё почему? Упала рождаемость. Стране нужны

бойцы, а их не хватает. Будто мы собираемся воевать сто лет. В другой раз он рассказал,

как в цехе завода судили слесаря-наладчика. Он самовольно ушёл с работы, якобы по

болезни, но бюллетень ему не дали, а военный трибунал войск НКВД вместо бюллетеня

дал ему восемь лет как дезертиру трудового фронта. В конце для разгрузки Миша

рассказывал один-два анекдота или читал Зощенко.

Мне в военкомат 14-го, а Миша появился 13-го под вечер. Проверил, похвалил,

попенял, после отбоя за ужином рассказал об известном на заводе лихаче и остряке

Чиповецком. У него на участке семь молоденьких девушек, только что из ФЗУ, и он им

заявил: пока каждую не попробую, не остановлюсь на достигнутом. Старшая вожатая и

начальница восторгались: «Ну, Чип, ну даёт Чипа!» – а я недоумевал: да его, гада, надо

немедленно гнать. Отовсюду! Почему комсорг так снисходителен? А он ещё про двух

парней рассказал, попались на краже. Шли с ночной смены и залезли в курятник на

Аларчинской, там сработал капкан, и не простой, а волчий. Одному ногу прищемило, а

другой стал его вызволять, хозяйка услышала, подняла крик, соседи на помощь, отвели

в милицию под ружьём. Миша Лещенко их выручил, но простительно ли у несчастной

женщины красть последнюю курицу, она сама её не ест, для базара кормит, продаст и

хлеба купит ребятишкам. Я негодовал, хотя понимал, в тюрьму загнать легко, а кто

будет на заводе работать, победу ковать? Бывало, и неплохие ребята попадали под

дурное влияние.

Заговорить при всех про военкомат и угрозу брони я не мог, ждал момента, а Миша

ещё рассказал про большой митинг на заводе, более пятидесяти человек получили

ордена и медали за успешное выполнение заданий Государственного Комитета

Обороны. Наконец, Миша Лещенко перешёл к Мише Зощенко. Сказал только одно

слово: «Аристократка», а нам уже щекотно, мы уже надеемся на максимум

удовольствия, наши ушки на макушке. «Я, братцы мои, не люблю баб, которые в

шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней

на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место».

Мы слушаем, нас обволакивает блаженство. Ещё два-три слова, и мы расколемся

брызгами хохота. Наш день закончен, пионеры спят, а мы сидим под самой горой, за

медпунктом, отсюда наши голоса в палатах не слышны. «Пошли с ней в театр, в

оперу… В антракте зашли в буфет. «Ежели, говорю, вам охота скушать одно пирожное,

то не стесняйтесь, я заплачу. Мерси, говорит. И вдруг подходит развратной походкой к

блюду и цоп с кремом и жрёт. А денег у меня кот наплакал». Самые нетерпеливые

начинают взрывчато прихохатывать. А Миша не просто читает, он играет того олуха-

повествователя, он смакует его манеру, и все мы, и начальница, и старшая вожатая

поглощены «Аристократкой», хотя знаем её наизусть, как песню, чем чаще поёшь, тем

больше удовольствия. «Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. Не пора ли нам в

театр? Звонили, может быть. А она говорит: нет. И берёт третье. Я говорю: натощак не

много ли? Может вытошнить. А она: нет, говорит, мы привыкшие. И берёт четвёртое.

Тут ударила мне кровь в голову. Ложи, говорю, взад!» Наш смех, наш хохот как джинн,

вылетевший из бутылки, прорвал все плотины, ржём до коликов, я трясусь, навалясь на

стол. Маша Чиркова ухватила меня за плечо и бьётся об меня лбом, не может оборвать

руладу. Старшая обеими руками зажимает глаза носовым платком, боясь, хлынут сейчас

оттуда два ручья слёз. А Миша – ноль внимания, невозмутим как мумия. Я ешё не видел

такого артиста разговорного жанра. Как раз Лиля подошла, она дольше всех укладывала

свой отряд. Встала как статуя и смотрит на наши конвульсии, молчит и смотрит. «А

хозяин держится индифферентно – ваньку валяет. С вас, говорит, за скушанные четыре

штуки столько-то. Как, говорю, за четыре?! Когда четвёртое в блюде находится. Нет,

отвечает. Хотя оно и в блюде находится, но надкус на ём сделан и пальцем смято». В

краткую паузу перед взрывом послышался голос Лили: – «Какая пошлость! Взрослые

люди!»

От её оценки, от такой разительно-окоченелой серьёзности мы сейчас все как один

умрём! Я упал на дощатый столу и дёргаюсь беззвучно на грани жизни и смерти. Маша

Чиркова бьётся об меня, как об диванную подушку, волосы её рассыпались по моей

спине и щекочут шею. Но Миша Лещенко невозмутим. «Заплатил. Обращаюсь к даме:

докушайте, говорю, гражданка. Заплачено. А дама не двигается. И конфузится

докушивать. А тут какой-то дядя ввязался. Давай, говорит, я докушаю. И докушал,

сволочь. За мои-то деньги». Лиля изо всех сил кричит: – «Пошлость! Пошлость! Как не

стыдно!» – и уходит быстрым шагом.

Мы вытираем слёзы, представление окончено, дышим устало, прерывисто,

кряхтим, постанываем, будто гору преодолели, – ах, ох, ну и Лещенко, ну и Зощенко!

«Чиркова, слезь, – говорит Ида Григорьевна. – Забралась с ногами. Он тебе что, печка?»

Маша отстраняется от меня, она не умышленно забралась, если бы здесь ёжик сидел,

она бы и на него легла. Ей всё равно, но Лиле – нет, увидела она такие вольности и

ушла.

Так я и не поговорил с комсоргом, отложил на завтра, утром вместе поедем в город.

А Лиля на меня обиделась. Я пытался выяснить, в чём дело, в глаза ей заглядывал,

голову её пытался поднять пальцами за подбородок, и она с размаху ударила меня,

хлёсткую такую влепила пощёчину, и сама разревелась: «Уходишь в армию, бросаешь

меня и веселишься от какой-то пошлости». Мы долго с ней мирились, не спали часов до

четырёх, а утром я с Мишей поехал в город. Сошли возле вокзала и по рельсам, по

чёрным мазутным шпалам пошли в сторону завода. Тепло, солнечно, сверкают рельсы,

пахнет смолой. «Миша, у меня просьба. Ухожу в авиацию, хотел с тобой поговорить».

– «Я в курсе, Ида Григорьевна мне сказала. Думаю, с тобой мы решим вопрос

положительно. Потаскаешь с полгода болванки, парень ты крепкий, потом в ученики

слесаря».

У меня так бывает, между прочим, что-то недоговорю, не уточню, а потом

оказывается, меня не так поняли и начинают помогать не с того боку. Я весь отдаюсь

своей цели, мне кажется, и другие живут тем же, настроены на одну волну, а

оказывается, – нет. «Я долго колебался, Миша. Прикидывал все «за» и «против» и

твёрдо решил: пойду в училище, буду лётчиком». – «А Лилю оставишь? У вас такая

любовь». Я забыл, что Ида – инспектор отдела кадров и, конечно же, лучше Лещенки

знает, кому дают бронь. Когда я заговорил с ней в тот раз, она решила, что я не хочу в

армию, но по своей скромности, робости навожу тень на плетень.

«А Лилю оставишь…» Что значит оставишь? Она меня ждать будет, это важнее, у

нас более зрелая пора любви. Я так думаю, но вслух не скажу.

«Выбор сделан, я уже прошёл комиссию, подал заявление и жду вызова». – «Не

знаю, не знаю, – отозвался Миша. – Хозяин барин. Идёшь в армию, а сам штатский. Я

людей вижу». Он видит, а военрук не видит. Боевой офицер считает меня

прирождённым военным, и я с ним согласен. Я люблю чёткость, порядок, силу и

мужество, я требователен к себе, значит, и к другим. Не люблю разгильдяев, слабаков,

всяких расхристанных. Я буду как Лермонтов. У меня есть всё для офицера, неужели не

видно? «А сам штатский».

Лещенко продолжал: «Наши войска уже в Польше, в Румынии, не успеешь ты

закончить училище, как мы уже возьмём Берлин. Война кончается, а ты идёшь в

армию». – «Война кончается, но эпоха авиации только начинается. Я учиться хочу». –

«Тебе один год остался до аттестата. Поступишь на завод, перейдёшь в вечернюю

школу или сдашь экстерном. У нас есть курсы для подготовки в Московское высшее

техническое училище имени Баумана». – «Нет, Миша, я хочу быть офицером».

Завод я держал про запас, как вариант при безвыходном положении, а их три: если

отец погибнет, если мама тяжело заболеет, и если меня погонят в пехоту. Три несчастья,

ни одно из них пока не грозит. Буду лётчиком. Зачем урезать себя и неволить, хоронить

заживо, я хочу взлёта, порыва, я не рождён болванки таскать и учиться на слесаря как

заурядный троечник, деревенский Ваня, лаптем щи хлебающий.

«Но до конца сборов ты в лагере поработаешь?» – «Сегодня в военкомате узнаю

день отправки». – «Подумай, Иван, подумай. Я тебя другим представлял». Надо всё-

таки оправдаться, не выглядеть баран-бараном. «Понимаешь, Миша, моя мечта стать

офицером. Что ни говори, а война идёт. Фронт есть фронт, а тыл есть тыл, и лезть

такому лбу под бронь»…

Вот этого не следовало говорить – Мишу задело. Я хотел его убедить доводами, а

получилось оскорбительно. «Ка-какие со-опли! – пропел Миша. – У тебя

средневековый взгляд на войну. Сейчас век боевой техники, победа куётся в тылу.

Сколько миллионов бойцов полегли в первый год войны понапрасну! А причина одна –

не было техники. Людей много, и храбрецов, и патриотов, а что толку? Не появись наша

артиллерия, танки, самолёты, ещё миллионы полегли бы от фашистской агрессии.

Великий перелом наступил благодаря труженикам тыла. Сейчас боевой техники у нас в

два, в три, в пять раз больше, чем у врага. Мы не сидим под бронёй от фронта, ты

заблуждаешься, мы делаем броню для фронта, для страны, для всей Европы и всего

человечества, если хочешь знать. Из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд.

– Он говорил обдуманно и неприязненно, как со слабым идейно. Тот, кто не слышит

комсорга или парторга, тот уже вызывает определённые подозрения.

Но Лиля меня разлюбит, если я пойду на завод. Слесарем. Или пусть инженером.

Даже если я стану директором Шестидесятого, надутым каким-нибудь начальником,

для неё это ноль по сравнению с лётчиком-истребителем. Хотя, если без заносов, на

заводе достойные люди работают, я знаю, видел, какие родители приезжают к пионерам

в лагерь, культурные, по-особому одетые, не здешние. И песня у них замечательная,

любимая песня завода: «Пусть дни проходят, идёт за годом год, если минута трудная

придёт, я подойду к тебе, в глаза твои взгляну и спрошу, ты помнишь первую весну?»

Это и наша с Лилей любимая песня. «Мы с тобой не первый год встречаем, много вёсен

улыбалось нам, если грустно, мы с тобой скучаем, радость тоже делим пополам…»

Так в чём же дело? Не знаю. У Лещенки одна правота, у меня другая. Сколько бы

ни приводил он железных доводов, но фронт есть фронт, там правит смерть. А тыл есть

тыл, здесь правит выживание. Пусть на меня не обижаются герои-труженики. Для меня

загадка люди, живущие постоянно с выгодой, они будто родились с наведенным

фокусом и сразу видят, где лучше. Они знают, что им делать до войны, во время неё и

что после. Я же ничего не видел и не предвидел, – я хотел. Просто хотел в скором

времени стать офицером, летчиком. И чтобы меня любила Лиля. А дальше у нас будут

новые мечты.

Реалисты выживут, можно не сомневаться. Выживут и размножатся. А что

мечтатели? Проиграют снова и снова, но меньше их не станет. Реалиста можно убить

реальностью, но мечтателя не убьешь мечтой, от нее только радость. Так определено

природой, и нечего рассусоливать. У меня даже крохи сомнения не было в своем

решении, у меня в мозгу извилинки не нашлось, способной принять ту мудрость – без

кавычек! – которую мне выдал Миша Лещенко. В одно ухо влетело, в другое вылетело,

буквально. Объяснения он моего не принял, смотрел на меня отчужденно.

«Потом жалеть будешь», – сказал Миша ворчливо. Я не хотел препираться с ним,

всё возможно. «На нашем Луганском начинал свой трудовой и революционный путь

Ворошилов, очень важно начать свою биографию с рабочего класса, потом с гордостью

будешь писать во всех анкетах. (Ворошилов меня выручит, но не скоро). В партию

вступишь, все двери тебе будут открыты». – «Я подумаю», – сказал я кисло, чтобы

завершить беседу. В партию можно и в авиации, но я не хочу спорить с Мишей. Ясно

же, он мне хочет добра.

Он подал мне руку, расстались. Я был глупее его, моложе, неосмотрительней,

безграмотней, – всё так. Но в чем-то очень важном и вечном я был выше его. В моем

поведении, в моей инстинктивной настойчивости проявлялась, видимо, та самая

хитрость мирового духа, о которой говорят философы. Я хотел единой судьбы с

народом, я был частицей его – пусть тёмного и недальновидного – но! Давно замечено:

народ войну славит, а умные люди её хулят.

Миша перешагнул через одну рельсу, я перешагнул через другую. А рельсы пошли

дальше, сужаясь в стрелку. До Победы оставалось девять месяцев и девять дней. Мог ли

я отработать на Шестидесятом эти месяцы и эти дни? Конечно, мог бы – хоть кем! На

любой самой тяжёлой работе. Отец дома, деда выпустили, наши войска на пути к

Берлину, чего ещё надо? И с Лилей мы бы не расстались. И не дали бы мне потом

восемь лет.

Ну, так что же такое судьба? Каждый ответит по-своему. Я бы сказал, возмездие за

своеволие. Но одновременно и награда. Своеволие не обязательно несчастье. Тяготы и

беды делают тебя личностью, ты закаляешь себя. Не опускаешь крылья, не распускаешь

сопли. Идти по уготованной колее легче, но не по нраву мне колея да шлея, да узда и

вожжи. Я их должен сам выбрать по своей стати. Если я всего лишь повторю чей-то

путь по совету, значит, одним человеком меньше в человечестве. Буду жить, как хочу и

за это платить, расплачиваться.

До Победы оставалось девять месяцев и девять дней, но я полез, куда меня не

просили… Никто не мог меня тогда ни запугать, ни переубедить.

Но так ли я был глуп, туп и слеп, чтобы не видеть, куда я иду и зачем? Не-ет,

братцы-кролики, я всё видел и знал, всё чуял сильней и ярче, чем Миша Лещенко. Он

был комсоргом, но не был влюблённым, он жил для массы, а я – для одной-

единственной…

Позже, вспоминая прошлое, я не жалел о своем упрямстве. Можно подумать, я

щадил себя, не хотел укорять за утраченные возможности или, может быть,

оправдаться, – нет, всё не так. Я люблю свое прошлое. Сожалеть, значит предавать то

время, свои дни и годы и тех людей, с кем ты шёл плечом к плечу. Оглядываясь в те

годы, можно увидеть, где ты действовал опрометчиво и попал в западню, но можно ли

задним числом разрядить капканы? Комсорг военного завода предложил мне тогда

вполне достойную дорогу, но я её отверг. Чужой совет все-таки, – не твоя воля, а твоя

неволя. Сильный выходит один на битву и прёт наперекор судьбе.

«Пока ты будешь учиться, война кончится». Вполне возможно, но, как ни странно,

такого ощущения не было. Это сначала, летом 41-го, ждали, что вот-вот со дня на день

мы победим малой кровью, могучим ударом. Но в 44-м появился другой настрой, мы

уже до того втянулись через нужду и смерть в беды и победы, что готовы были воевать

до скончания века. Гигантский был запал и замах. Помню такую байку: чем отличается

немецкая зажигалка от русского кресала? На зажигалку только дунь, она и погаснет, а

на кресало, сколько не дуй, оно ещё больше разгорается. Все в тылу маршировали и

пели, рапортовали и присягали. В девятом классе мы не столько учились, сколько

дёргались, – куда, в какое военное? Только в военное. Если в кораблестроительный

институт, так опять же строить подводные лодки, если в институт железнодорожного

транспорта, так на факультет военных инженеров. Двое уехали юнгами на крейсер

«Октябрьская революция», трое в Москву в авиационную промышленность, четверо в

Баку в Высшее военно-морское училище. Такой был раскрут маховика, не остановишь.

А тут еще на Шестидесятом гремели пулемётные трели, по всей Киргизии слышались

тра-та-та-та-та. И всюду строем – в школе, в ФЗО, в две смены курсы Осовиахима на

связистов, на медсестер, – никакого послабления. Сорок четвёртый год, лето, войска

перешли границы, пора бы на перекур, а настроение – наоборот, у всех боевой подъём.

Это потом, в мирные годы, доводы Миши Лещенко стали выглядеть убедительно, а

тогда, в горячке, весь настрой был, весь пафос – на войну, особенно у натур

эмоциональных и романтичных. Война стала нормой, как паёк, без нее, казалось, уже

жить нельзя. Так что я в своем намерении не был таким уж зачуханно отсталым. Кто-то

может сказать, что мы жили, оболваненные пропагандой, что мы были всего-навсего

пушечным мясом. Это потом появятся умники-разумники, крепкие задним местом,

придет их время. Наше было другим. «Есть в нашем времени такая точность, что

мальчики иных веков, наверно, плакать будут ночью о времени большевиков».

Будут плакать и воспевать, ненавидеть и проклинать…

История – мать гражданина. Главное в оценке прошлого – любишь ты свою родину

или ненавидишь. Все архивы, все документы, бумажные и живые свидетельства

освещаются твоим личным к ним отношением. Учёные ломают копья и свои головы,

решая, для чего и как отбирать факты из прошлого, по какой методологии. Да всё

просто, чёрт вас побери: любишь или ненавидишь? И сразу каждому побуждению,

факту, явлению находится своё место. Что значит для тебя страна – Отечество или

просто место жительства? Твоя она или чужая? Жалеешь ты её или желаешь ей

пропасть? Материалисты мне возразят, любовь, мол, не наука, а эмоции. Но без эмоций

не было, нет и не будет постижения истины.

Нет истины, где нет любви, сказал Пушкин.

Шла война, и народ был настроен нести её бремя дальше. Шла война, и отбоя

родина не давала. Порыв мой крепился и питался историей и поэзией. Как раз в те дни

полковника авиации Покрышкина наградили третьей Золотой Звездой. Не танкиста

наградили, не артиллериста и не пехотинца – летчика. В честь подвигов его будет

сооружён бронзовый бюст и установлен в Москве при Дворце Советов. Спрашивается,

чем я хуже?

Я получил повестку: 30 августа явиться с вещами, и пошел в лагерь проститься.

Лиля оставалась там до конца сборов, до последнего пионерского костра. Добрался как

раз к ужину, к семи часам. Отряды сидели под навесом в столовой. Там была Лиля,

была старшая, Ида Григорьевна и все вожатые, как сговорились. Я не дошёл до навеса

шагов, наверное, тридцать-сорок, как поднялся лёгкий шум за столами, дуновение,

сначала отдельные восклицания, а потом сплошная волна крика, гвалта, дети соскочили

с мест, бросили свои чашки-ложки и все, от семилеток до самых старших, ринулись ко

мне, стоял сплошной рёв, они меня хватали за руки, давя друг дружку, с ними была

просто истерика, какое-то светопреставление, я видел растерянные лица вожатых. «Ва-

ня! Ва-ня!!» – кричал, скандировал звонкий хор. Я не знал, что делать, как привести их

в чувство. Лиля стояла, сцепив пальцы возле горла, и едва сдерживала слёзы.

Почему они так меня встретили? Они знали, конечно, я ухожу от них, уже ушёл, ну

и что? Думаю, у них была легенда обо мне, они создали свой, нужный им образ, как

всегда младшие школьники о старших. Я не знаю, чем заслужил, и не буду искать, чем

– это неуловимо, поскольку неумышленно. Я не старался никогда им понравиться. В

лагере я был счастлив, всё мог и всё делал , а счастливых любят.

Такой встречи у меня больше не было ни с детьми, ни со взрослыми. Наверное, я

изменил себе, от себя такого ушел, возможно… Но мне очень хочется оправдать то

детское ко мне отношение. Я укреплялся духом, когда вспоминал тот ребячий хор.

Человек счастлив любовью других к себе, это верно. Вот пишу я, спустя многие годы, а

в душе так и звенит прощальный клич, гром, грай тех детей в пионерском лагере сорок

четвертого года.

17

Высокий прочный забор, огромные зелёные ворота, на них белилами пропеллер,

звезда и крылья. Отныне моя эмблема. У ворот часовой с винтовкой. Мой часовой.

Сюда мы пришли из военкомата, разномастно одетые, весёлые и чубатые, 60 будущих

соколов. Половина городских, половина сельских из Токмака и Беловодска, из Кзыл-

Аскера и Карабалтов. С Лилей мы простились в лагере, а дома я попросил меня не

провожать – пойду один. Утром сели за стол отец с матерью, Зоя, Валя и я. У порога

стоял отцовский вещмешок. Кстати сказать, всей семьёй, впятером, мы жили

урывками, совсем недолго. Годами не было отца, теперь вот не будет сына. На столе

свёкла с тыквой и по ложке патоки. Сладкой-пресладкой, как моя жизнь дома. Выпили

по чашке чая, отец поднялся, разобрал костыли, развернулся лицом к старой иконе в

углу, перекрестился.

«Ну, иди, сынок, служи верой и правдой, как твой отец служил, как твои деды

служили. Товарищей выручай, отца с матерью не позорь».

Я до сих пор не знаю, что такое «служи верой и правдой», только догадываюсь.

Проводили меня за ворота, стояли, махали, а я шёл по Ленинградской с вещмешком за

спиной, все видели, и вечером улица будет знать: ещё один вчерашний мальчик пошёл

на войну, уже двадцать седьмой год берут…

Часовой крикнул начальника караула, и нас пустили во двор. Вышел строгий

майор, объявил, мы отныне курсанты запасного авиационного батальона авиашколы

пилотов, и представил нам командира взвода, белокурого лейтенанта Смирнова. Он

сделал перекличку, причём не спеша, внимательно каждого оглядывал, затем

скомандовал: «Курсант Щеголихин, выйти из строя!» Я отчеканил два шага перед

собой и – кру-гом! – стал лицом к строю. «Назначаю курсанта Щеголихина моим

помощником. Все приказания его выполнять согласно устава дисциплинарной службы».

Я даже не удивился, всё расписано заранее, куда денешься. (В личном деле была

характеристика от Пролетарского райкома комсомола) Более полусотни совершенно

незнакомых парней, даже Пуциковичей нет, они слиняли в высшее военно-

политическое. С этой оравой я должен ладить, вникать в нужды, хлопотать о питании,

обмундировании, требовать дисциплины, порядка день за днём, месяц за месяцем. Но я

не пасую, я уже не рядовой с первого дня службы. Пришел парикмахер – носатый

армянин в белом халате, с машинкой, позвал всех в курилку, поставил табуретку возле

бочки с водой, жестом показал – садись, братва, не бойся. Однако никто не решался.

«Эй, старшой, покажи пример!» Все заржали, загорланили, есть возможность

позабавиться над своим командиром. Я уселся, парикмахер бесцеремонно пригнул мою

голову, прохладная машинка застрекотала по темени – один раз ото лба до затылка,

другой раз… Я смотрел на носки своих старых парусиновых туфель, на окурки

«Беломора» и видел, как мои кудри, кольца моих волос падали к ногам в пыль и сразу

тускнели, на глазах менялись, мертвели. «Ничего особенного… Просто стригут, так

надо, отныне ты в армии, всё ясно, понятно». Но острая жалость к волосам в пыли

охватила, судорога стянула скулы, так и окатило меня волной смятения, будто снятые

мои волосы просигналили тревогу. Сильно мне стало не по себе! Хорошо ещё, ребята

не видели, сидел я, опустив голову, и парикмахер прикрывал халатом – и стриг-стриг-

стриг, какого чёрта так долго?! «Держись, Иван, ты взрослый, ты будущий офицер,

крепись!» А слезы так и лезли, я глотал, глотал соленую влагу, судорожно стараясь

думать о чем-нибудь постороннем. Всё-таки были, я думаю, на концах волос глаза

будущего, и они заплакали. Я встал остриженный, стиснув зубы, шагнул из круга, на

мое место сел другой. Я отошел в сторонку, поглаживая голову, шершавую, как обувная

щетка. Ребята шумели, острили, хохотали, будто в цирке. Как из-под земли вырос наш

лейтенант Смирнов. – «Сми-ир-р-на!! – рявкнул он. – Вы где находитесь?! На баз-

заре?! Вы кто такие. ор-рава?!» Мы молча выслушали нотацию, первую в нашей

армейской жизни, мораль, каких потом будет без счёта и по многим поводам. После

отбоя острая, шилом боль: прощай, воля. Когда я теперь увижу Лилю?..

Много унижений было в первые дни, слишком много, так и казалось, что офицеры,

старшины, сержанты, вообще армия имеют одну-единственную задачу – унизить тебя,

обидеть, вышибить из тебя всё, чему тебя учили дома и в школе. И делать это не от

случая к случаю и не по поводу, а постоянно, от подъёма и до отбоя, хотя полагалось бы

наоборот, воспитать в тебе самоуважение, укрепить достоинство офицера Красной

Армии. Всякая встреча со старшим сопровождалась окриком, оскорблением – идёте, как

корова по льду, не так стоите, товарищ курсант, почему у вас подворотничок грязный,

не так приветствуете старшего по званию, руку не к тому уху приставили. Обращение

только на «вы», но с издёвкой хуже тыканья. И это в авиации, а что творится в пехоте?

Как бы то ни было, мечта сбылась, я курсант и шеф 13-й женской школы.

Дождался я часа своего торжества, заявились мы, соколы, на вечер к нашим

девушкам…

И всё не так, как мечталось. Неуловимое что-то ушло. Детство мое ушло, розовые

представления. Пижона Феликса я больше не вспоминал, и в авиашколе его не видел,

может быть, отправили в первоначалку или уже на фронт, или, вполне возможно, к

маме домой, были и такие герои. Вот он, зал 13-й школы, вот он я в форме курсанта,

погоны с голубым полем и золотым галуном, серебристые крылышки, белоснежный

подворотничок, ремень с бляхой. Я танцевал с Лилей, с Машей, с Ниной. «Ах, Ваня, как

тебе идёт военная форма, ты рожден быть офицером». Мы вместе пели «Лети, мой друг

высоко, лети, мой красный сокол, чтоб было больше счастья на земле», потом

«Офицерский вальс»: «Ночь коротка, спят облака, и лежит у меня на ладони незнакомая

ваша рука…»

Но что-то ушло, непонятно что. Всё-таки счастье – это движение, а не достижение.

Лиля подарила мне талисман, голубого плюшевого медвежонка, сама сшила.

Покрышкин берет с собой в истребитель «Аэрокобра» живого медвежонка, сибиряки

ему привезли на фронт.

Ребята тосковали по дому, особенно сельские, некоторые тайком плакали. Мне

помогло школьное военное дело, усвоенная уже привычка повиноваться уставу, помог

военрук Кравец. Кстати, осенью мы с ним встретились. Наш взвод возвращался из бани

по улице Логвиненко, я шёл сбоку, как и положено, и вижу краем глаза, кто-то на

тротуаре остановился в военной форме и смотрит пристально и придирчиво, вот-вот

разорётся: как идёте? Кто командир взвода? Смотрю – так это же наш Кравец! Я подал

команду: «Взвод, строевым! Р-равнение направо!» – Рубанули мимо него строевым, и

он взял под козырёк, не понимая, в чем дело, он не узнал меня. И когда я подбежал, он

обрадовался, разулыбался своим перекошенным лицом, обнял меня как родного, даже

глаза заблестели. На погоны мои посмотрел с сожалением, но ни слова не сказал о

царице полей и пригласил меня в школу, приходи, расскажешь ребятам, как служится, я

позвоню вашему начальнику, он даст увольнительную. Я откозырял и побежал догонять

свой взвод. Надо сказать, офицеры тогда исполняли службу не только в училище, в

расположении части, – везде! Вышел в увольнительную – смотри в оба, не зевай, успей

каждому козырнуть и только посмей пуговицу на вороте расстегнуть даже при жаре 33

градуса. Или идем по улице, устали, строй растянули, тут же найдётся на тротуаре вояка

с костылем и давай орать во всю ивановскую: «Вы как идете, бабы рязанские?! Задние

па-адтянись! Подобрать пузо! Правофланговый, не тяни ногу!» Будет орать и костерить,

пока мы не выполним все его команды или не скроемся из его поля зрения. Вся страна

была единой воинской частью. Если бы офицеру военного времени показать

нынешнюю картинку – идет по улице солдат в обнимку с девицей, ворот у него до пупа

расстегнут, пилотка засунута за ремень, походка как у таксы, да еще хавает эскимо на

палочке, и оно соплей падает ему на сапог, что сделал бы офицер с таким бойцом? Ни-

че-го. Не успел бы даже рта раскрыть, его бы кондрашка хватил на месте.

Мы занимались чем угодно, только не лётной службой, – ходили на сельхозработы,

разгружали моторы на станции Пишпек и хотели, конечно, летать. Школа имела три

лётно-учебных пункта в разных местах. Неподалеку от Фрунзе, в Васильевке, была

наиболее уважаемая эскадрилья, похуже – возле Алма-Аты на 70-м разъезде, и совсем

плохая в Отаре – «особая тюрьма авиационных работников». Месяца через два мы

прибыли под Алма-Ату и 1 декабря 1944 года приняли присягу. В ней были слова:

«Пусть меня покарает священный гнев и презрение народа, если я нарушу эту

клятву…» Я её нарушил потом. 10 декабря нам объявили, что весь взвод направляется в

город Чирчик под Ташкентом, в Сталинские лагеря, в училище штурманов. Война

перешла рубежи нашей родины, освобождены Бухарест, Варшава, Будапешт, Белград.

Теперь Красной Армии требуется авиация дальнего действия.

Школы штурманов назывались по-разному. В Челябинске, например, школы

летнабов – летчиков-наблюдателей. Ничего себе наблюдатели, лупят из пулемёта со

скоростью 1800 выстрелов в минуту и сбрасывают бомбовый груз до 4-х тонн. Наша

авиашкола называлась точнее: Ташкентская военная авиационная школа стрелков-

бомбардиров, ТВАШс/б. Мы обязаны не только стрелять и бомбить, но, прежде всего,

вести самолёт по определённому курсу и наводить на цель. Главная фигура в авиации –

штурман, и хотя командиром экипажа является пилот, он ничего не делает без команды

штурмана. Здесь мы сразу начали учиться. Воздушная навигация, бомбометание,

стрельба, связь, моторы, аэрофотосъёмка. Начальником школы был генерал-майор

Душкин, Герой Советского Союза, лучший бомбардир страны, на меньшего мы не

согласны. Он с одного захода развалил надвое немецкий крейсер на Балтике – положил

бомбу прямо в трубу, причем вместо прицела пользовался якобы носком сапога. Школа

делилась на эскадрильи, отряды, звенья. Нас, двадцать седьмой год, сразу окрестили

тотальниками. Истребительную авиашколу мы теперь вспоминали как золотую пору

сачкования. Здесь же от подъёма до отбоя мы не расставались с тетрадями, ручками,

чернильницами. Учебников не было, преподаватели читали курс, а мы записывали.

Штурману полагалось иметь компас, высотомер, навигационную линейку НЛ-7, карты

и, главное, ветрочёт, треугольная такая штуковина металлическая, по ней мы

определяли всевозможные углы сноса, разворота полета и прочее. Нас учили

прокладывать маршрут, ориентироваться на местности, знать по немой карте все

населенные пункты в районе полёта, устанавливать по силуэтам все вражеские

самолеты в разных ракурсах – «хейнкель», «мессершмит», «юнкерс», «фокке-вульф», и,

кроме того, знать назубок 4-ю главу «Краткого курса» и все сталинские удары. Занятия

проводились в УЛО – учебно-летном отряде, а практика на тренажере. Забираешься на

эстакаду, садишься, смотришь, внизу идет широкая полоса, будто земля под тобой

проплывает, а ты действуй, выполняй задачу инструктора. В школе воспитывалось

уважение к нашей специальности, к офицеру-летчику, вообще к авиации. На

выпускников офицеров мы смотрели как на богов – какая у них форма, какие фуражки с

крабами, брюки навыпуск из английской шерсти, а какие кожаные куртки!

По приказу генерала Душкина курсанты-отличники получали право посещать

офицерские вечера в ДКА, пользоваться библиотекой, швейной и сапожной мастерской

для подгонки обмундирования и обуви. После окончания школы им присваивается

звание лейтенант, тогда как всем остальным – младший лейтенант. Учился я на отлично

без особого напряжения, трудности были в другом. Три наказания тиранили нас зимой –

холод, голод и охота спать. Казарма нам досталась самая плохая, бывшая конюшня,

высоченная, метров семь, цементный пол и кое-как застекленные окна. Чернила в

тумбочках замерзали. Раз в месяц, в «день авиации» мы получали наркомовский паёк,

70 рублей, хватало на 7 стаканов урюка, если не куришь. Кормили нас по 9-й

курсантской норме, тут и сливочное масло, и белый хлеб, не сравнить с общевойсковой

3-й, но есть хотелось беспрерывно от подъема до отбоя. Утром садимся за дощатый

стол по десять человек, и начинается делёжка хлеба, сопровождаемая рассказом

курсанта Данькова о том, как его брат служил до войны в погранвойсках. Заходят они в

столовую, за столик садятся по четыре и никак не больше, на белой скатерти стоит ваза

– во-от такая, и на ней хлеб нарезан – ну, ско-олько хочешь! Берут, едят-едят, осталось

два ломтика, немедленно подбегает официантка и опять по-олную вазу хлеба, а ваза во-

от такая!.. Рассказывал он каждое утро, слушали его неустанно и восклицали: да

неужели и мы доживем? Не могли мы такой разврат представить, слушали как сказку.

Учились, тянули лямку распорядка, несли караульную службу по школе, на

аэродроме, у складов ГСМ (горюче-смазочных материалов). Дни летели быстро, только

и слышали: «Подъём!.. Подъём!..» в шесть ноль-ноль, между прочим, только по

выходным – в семь. Январь, февраль, март, апрель 1945 года. Первый полет нашего

звена, практическая задача по навигации, назначили на 9 мая. Звено подняли в четыре

утра, еще темно, быстро зарядка, умывание, заправка постелей и бегом в столовую.

Настроение приподнятое – первый полет! – все взбудоражены, в огромной столовой

непривычно пусто, другие курсанты спят. Официантки на удивление приветливы,

можно подумать, они радуются нашему первому полету, хотя всегда грубиянки и

недотроги, но сегодня глаза их лучатся, они улыбаются. И вдруг женский голос в

краткий миг тишины: «Ночью по радио передали» – и столько в голосе радости: что-то

произошло. К слухам о близкой победе мы уже привыкли, 2 мая взяли Берлин, но

сейчас нам было не до слухов – всех будоражил первый полет. Вышли из столовой,

построились.

«Братва, белая ракета!» В стороне аэродрома медленно взмыла белая ракета, знак

отмены полетов. Вернулись в казарму. Появился командир эскадрильи капитан Иссар.

«Поздравляю с победой над фашистской Германией, товарищи курсанты, ура!» – И

дальше про то, что Верховный главнокомандующий, товарищ Сталин говорит, выиграть

войну, еще не значит обеспечить народам прочный мир. Красная Армия, героический

воздушный флот остаются важнейшим фактором сохранения безопасности.

Войне конец, но учебная программа оставалась ускоренной, осенью мы должны

были получить звание. Стало как-то свободнее, может быть потому, что мы стали чаще

летать, в дни полетов возвращались с аэродрома к обеду и потом уже – вольному воля,

шли в ДКА, играли в волейбол, купались в канале на границе школы и города Чирчика.

Запомнился мне «Боевой листок» с выступлением Сталина. Сначала я не увидел в нем

ничего особенного, но в тот же день вынужден был перечитать. Собрались ребята возле

листка, и курсант Резник из нашего звена сказал: «Русских Иванов, конечно, больше

всех погибло». С какой-то такой издёвкой сказал, меня сразу задело. «Больше всех

погибло евреев, украинцев и белорусов, – добавил Бублик. – У нас под фашистами ни

одного целого города не осталось».

Я оказался виноват в том, что, переписывая выступление Сталина, ничего в нем не

исправил как редактор «Боевого листка». Не угодил ни Бублику, ни Резнику. Вот о чем

говорил Сталин: «Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он

заслужил в этой войне общее признание как руководящей силы Советского Союза среди

всех народов нашей страны. Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только

потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий

характер и терпение. У нашего Правительства было немало ошибок, были у нас

моменты отчаянного положения в 1941–1942 гг., когда наша армия отступала, покидала

родные нам сёла и города… Иной народ мог бы сказать Правительству: вы не

оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое Правительство,

которое заключит мир с Германией, обеспечит нам покой. Но русский народ не пошёл

на это, ибо он верил в правильность политики своего Правительства и пошёл на

жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии, и это доверие русского народа

Советскому Правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила

историческую победу над врагом человечества – над фашизмом. Спасибо ему, русскому

народу, за это доверие».

В казарму по вечерам заходил капитан Иссар, мы сразу окружали его с

расспросами: когда получим звание, куда будут назначения, на каких машинах будем

летать, как попасть в Военно-воздушную академию имени Жуковского. Однажды после

беседы я догнал комэска у выхода из казармы и попросил отпуск, хотя бы дня на два, на

три домой, мне совсем близко, родители во Фрунзе живут. Капитан не обещал, но на

другой день меня вызвал командир авиаотряда, старший лейтенант Крючков и сказал,

что если я привезу 20 лампочек и килограмм 20 бумаги, то получу увольнительную на

трое суток. Я, да не привезу! Отец – инвалид войны, у них фронтовая спайка, они чёрта

самого достанут. Я заикаться стал от волнения, да я вам не только лампочки, я вам!..

«Фокке-Вульф» привезу трофейный. – «После обеда получите в штабе увольнительную

и проездной литер», – сказал старший лейтенант.

Я не спал всю ночь. Твердил себе, что утром в путь, надо заснуть, мне нужен

отдых – и не мог, ворочался, всё думал о доме и, конечно же, о главной встрече. В моем

блокноте для мудрых мыслей на первой странице записаны стихи Константина

Симонова «Жди меня и я вернусь». Есть там и слова Максима Горького: «Самое умное,

самое гордое, чего достиг человек – это умение любить женщину, поклоняться её

красоте. От любви к женщине родилось всё прекрасное на земле». Завтра я буду с ней.

Я тихо вздыхал, ворочался. Лампочка тускло освещала длинную нашу конюшню, койки

в два яруса стояли, как лошади. Курсанты спали, слышался храп и только за дверью

возле тумбочки под висячим телефоном с ручкой, не спеша, вышагивал дневальный.

18

Я получил документы в штабе и помчался на станцию. Как раз в тот день

американцы сбросили бомбу на Хиросиму, атомную. Штурманы постарались, стрелки-

бомбардиры. Особого внимания событие не привлекло, мельком сказали по радио,

напечатали в газете где-то в конце. Греметь стали потом, пепел Хиросимы и всё такое

прочее, а тогда мы были союзниками.

Стучат колеса по рельсам, Ташкент, Арысь, Луговая… Стоял август, пыльный,

азиатский, мелькали карагачи за окном, тополя, станции, полустанки, толчея на

перронах. Я смотрел на гражданскую, теперь уже чужую мне жизнь, – как много,

оказывается, у людей суеты и лишних хлопот. То ли дело мы, офицеры, на всём

готовом. Родина знает, родина помнит. Домой я приехал ночью, мать всплакнула,

сестры ахали-охали, какой я взрослый. Отец закурил, – давай рассказывай. Я уже

вторую ночь не спал и не думал, конечно, что скоро мне это аукнется. Попав домой,

наевшись до отвалу борща, я с восторгом начал воспевать курсантскую жизнь – как мы

летаем, как бомбим цементными бомбами полигон, а про генерала Душкина вся страна

знает. Не армейская лямка получалась по моим словам, не ярмо, а рай на земле. А мама

всё уточняла, дают ли нам эти самые, как их там, парашюты. «И чего это я так тосковал

по дому? Надо взять себя в руки и не распускать сопли». Дед Михаил Матвеевич

теперь жил у нас и спал на моем топчане. С обувной фабрики он ушел, устроился

сторожем ларька на Ключевой. Утром мы сели за стол, выставили бутылку самогона,

помянули первым делом погибших – дядю Васю, Сережу и Витю, моих братанов,

вывезенных с Аральского моря в рогожных кулях с рыбой. Потом за победу, за встречу,

и дед ко мне пристал: почему у тебя нет ни одной лычки, и что будет на погонах после

окончания? «Две звездочки, если на отлично закончу». – «Подпоручик, – определил

дед. – А я был старшим ферверкером в германскую. Одна лычка бомбардир, две лычки

младший ферверкер, одна широкая фельдфебель. Пушки у нас тогда были громкие,

бабахнет за краем земли, смотришь, снаряд летит, видно его, убежать можно. А

вольтижировке учат?» Коней в авиации нет, зачем нам вольтижировка, мы делаем

мертвую петлю в воздухе и другие фигуры высшего пилотажа, вольтижировка нам не

нужно. Есть спортивная подготовка, снаряды всякие, брусья, кольца.

«А вот так сделаешь?» – Дед неторопливо поднялся, рубаху одернул, поставил

табуретку посреди комнаты, уперся в края табуретки жилистыми руками и сделал

стойку на локтях, ноги подрагивали, но он всё-таки сумел их выпрямить. Сел на

табуретку, лицо его стало сине-багровым. «Вольтижировка и джигитовка на всю жизнь

годятся, – пояснил он, мелко откашливаясь. – Пуза не будет, вот как у меня, а уже

седьмой десяток. Хоть мы и артиллерия, а рубка лозы была обязательна. Первый раз я

поскакал да так размахался, ухо коню срубил. А потом навострился, аллюр три креста,

и ни одной лозы не пропущу! – Дед отдышался и потребовал: – А ну, сделай!» – И

кивнул на табуретку. Неловко было перед стариком показывать своё молодечество, я

сидел, криво усмехался, но дед настоял. И я не сделал. Не смог удержать ноги

параллельно полу. Я делал стойку на брусьях, мог держать «угол» на кольцах, но

табуретка меня сбросила.

После завтрака я подшил свежий подворотничок, начал сборы на свидание. Мать

поглядывала недовольно, знала, собираюсь к Лиле, значит, до поздней ночи. Едва я

успел начистить сапоги, обрести вид, как во дворе залаял Граф. У нас, между прочим,

собаку звали Граф, а кошку Маркизой, мода с 20-х годов осталась, отношение к

буржуазии. Зоя выбежала к калитке, затем под окном послышались возгласы удивления

и восторга, отворилась дверь и вошла Лиля. «Здравствуй, Ваня».

А я молчу, не могу слова выговорить, у меня будто язык отсох. Только пожал ей

руку. И всё. Молчу. Сказать силюсь, – и молчу, да что такое со мной? Ни звука.

Наверное, минут пять я смотрел на Лилю, смятенно улыбался и отводил взгляд то в

одну сторону, то в другую. Восемнадцать лет прожил, никогда со мной такого не было,

онемел натурально.

«А я проснулась часов в пять, мама удивилась, ты чего? А я говорю: Ваня приехал.

Собралась – и к вам».

Мы пошли с ней по городу, по нашим местам, по Атбашинской, мимо 8-й школы,

по Пионерской, мимо 13-й, прошли вокруг кинотеатра «Ала-Тоо», посидели на

скамейке в Дубовом парке. «А помнишь «Синий платочек» в седьмом классе?

Исполнял духовой оркестр». Всё было как прежде, но только с грустью. Лиля, меня уже

целый год ждала, хотя война кончилась. Пошли к ней домой, я смотрел на Лилю, и не

мог насмотреться. Однако не терял бдительности, козырял офицерам, не то обоим

испортят настроение. В сумерках уже сели на веранде, возле ее квартиры, луна,

тишина, всё для нас, сидим, поем потихоньку «Всё, что было загадано, в свой

исполнится срок». Прекрасно как, замечательно, мы снова вместе. «Не погаснет без

времени золотой огонёк». Столько говорили и не успели наговориться. Неважно, о чем,

мне лишь бы слышать ее голос. «Сначала я была просто девчонкой, а ты просто

мальчишкой, тогда, в шестом классе. Потом мы стали школьными товарищами. А ещё

потом? – спросила она и сама ответила: – Влюбленными. А теперь? – спросила и уже

не торопилась с ответом. – Кто я для тебя?»

Я не знал, что сказать. Нельзя ли без загадок? «А теперь я твоя невеста. Тебе

исполнится двадцать лет, и мы поженимся». Конечно же, балда, дубина – моя невеста!

Но почему в двадцать, целых два года ждать. В конце сентября ей исполнится

восемнадцать. Через каких-то три-четыре месяца я стану офицером, получу

назначение, аттестат и мы поженимся.

«Я не буду поступать в институт, – сказала Лиля. – Я так устала в десятом от

учёбы, от экзаменов на аттестат зрелости. Не могу представить, еще пять лет где-то

учиться. Мы с тобой поедем, куда тебя назначат. Хорошо бы на Дальний Восток, это

моя мечта». – «Я заранее подам рапорт». – «Я серьёзная стала, Ванча. Зачем люди

расстаются? Жди меня, жди меня, сколько можно? То на войну уходят, то на учёбу, на

работу. Недавно мне попались стихи: «Ты без меня уходишь, жизнь моя», – и сердце

заболело. Я хочу быть вместе, Ванча, хочу быть женой и матерью. Когда я была

маленькой, на вопросы старших, кем ты будешь, отвечала: мамой».

Взрослая, умная моя невеста.

В авиашколе нам остались задания по бомбометанию и по воздушной стрельбе,

учебная программа заканчивается в декабре. К началу нового 1946 года планируется

наш выпуск, штурманов ТВАШс/б. Подам рапорт, получу назначение на Дальний

Восток в крупное авиасоединение, там офицеры, тем более семейные, живут не в

казарме, а на квартирах. Или попытаюсь сразу в Академию имени Жуковского. Что

может быть лучше учёбы в Москве? Мы с Лилей уедем в Россию, здесь мы всё-таки на

чужой земле. Нас не прогоняют, славят дружбу народов, но чего-то для русских нет

здесь, и никогда не будет. Мы тут как перекати-поле, и дети наши будут такими же.

Тепло нам здесь жить – внешне, от солнца, от юга. Но внутри холодно. Мы стесняем

народы, живущие здесь издавна. Хотя, если разобраться, ни один народ не жил вечно в

одном месте, каждого сгоняли-перегоняли злые силы, так что в смысле истории и

археологии все мы равны перед планетой в целом. Однако душа не приемлет чужую

жару, чужие горы, чужие щедрости. Надо ехать к своим, хотя и скупым, радостям.

Россия, земля и небо, любовь и мы – вместе.

На другой день мы поехали в колхоз Калинина к деду Лейбе. Он умудрился там

устроиться мельником. Ехали мы в бричке, отец с матерью впереди, мы с Лилей сзади

спиной к ним, держась за руки. Дед с бабкой жили в мазанке рядом с мельницей, здесь

у них куры, поросенок, теленок. Узнав, что внук приехал только на один день, бабушка

выразила сожаление: «Колы б ты у нас пожив, я б тоби дала бахчу калавурыть». Дед

забыл про тюрьму (и напрасно, скоро опять сядет), заправлял мельницей уверенно,

работа у него кипела, подъезжали и отъезжали возы с мешками зерна или муки. Дед

любил мельницу как живое существо, как наездник любит своего коня. Обыкновенная

была мельница, водяная. Неподалёку текла речушка с гор, от неё по высокому

деревянному жёлобу неслась вода, тяжёлая, стеклянно-литая, она падала на широкие

лопасти колеса – зелёного, обомшелого. Вода ухала, падая с жёлоба, взбивала брызги,

вскипала внизу под колесом белой пеной и затем разливалась в круглый тихий пруд.

Обедали на траве в тени большого карагача, расстелили брезентовый полог и

уселись вокруг казана как цыгане. Бабушка помогала Надя, когда-то весёлая,

хорошенькая, а сейчас поникшая и унылая. Постарела она прежде времени, и припадки

у неё стали чаще. Война кончилась, а мужа нет. Она села рядом с Лилей и стала

рассказывать ей, как нянчила меня, пеленала, я весь у неё на руках умещался, а теперь

вымахал дядя Стёпа достань воробышка. Дед водрузил рядом с казаном графин с

мутноватой жидкостью. «Спирт-сырец, – пояснил Митрофан Иванович. – Разведён по-

божески». Налили мне гранёный стакан, я солдат уже, не пацан, а солдату чарка

положена. Отец приподнял свою порцию, поглядел на свет и припомнил фронтовую

историю. Служили у них разведчики, лихие ребята, достали бутыль древесного спирта

и выпили. К утру трое померли, четвертого спасли в госпитале, но он ослеп на всю

жизнь. Дед обиделся: – «То древесный, а это чистый, я его тут не меньше ведра

выпил».

Помянули погибших, бабушка всплакнула, – было у них девятнадцать детей, а

осталось шестеро. Она часто пускала слезу, но не причитала, не рыдала в голос. Помню

с детства, как она сидит, чистит картошку – всегда спасала картошка – заунывно тянет

песню без слов, а слезы капают на ее темные руки с трещинами на пальцах от коровы,

от уборки, от печки. Выпили за мертвых, пусть им земля будет пухом, выпили за

живых, пусть они «сто рокив бегают да стильки же на карачках ползают», выпили за

мою справную службу. Я пил охотно, я был счастлив, смотрел на свою родню, на деда,

на его огромные несоразмерные кулаки. В 1910 году он боролся на сабантуе возле

Троицка и взял приз – коня. Ростом он невысокий, но весь круглый, кряжистый. До сих

пор дерется. Бабушка жаловалась: стоит мужикам чуть поскандалить на мельнице, «дак

мий старый зразу за грудки, як будто языка нема». Свата своего, то есть деда моего по

отцу, Митрофан Иванович осуждал: «Чем в золотари, я бы на большак пийшов» – на

большую дорогу, грабить. Митрофан Иванович любил разговоры о политике, начал

меня расспрашивать, что за цацку американцы придумали, двадцать тысяч тонн

взрывчатки. Верно ли, что Трумэн заявил: одной бомбой мы полностью уничтожим

способность Японии воевать.

Надя тоже выпила, хотя ей и вредно, но в честь любимого племянника можно

чуть-чуть, и стала жаловаться на судьбу – муж ее, Виктор погиб, а у нее трое дочерей

на иждивении дедушки и сама инвалидка, куском не попрекают, но она же видит…

Сначала она говорила тихо, потом всё громче и назойливей. Дед повысил голос: «На-

дя!» – «А что Надя, что Надя, я же никого не виню», – сказала она в отчаянии, и стала

шарить у себя на груди, выше, ниже обеими руками, будто ища и не находя важную

пуговицу, поднялась на ноги, лицо её перекосилось, по телу прошла судорога, и она

рухнула, как подрубленная, задёргалась, забилась. Я оцепенел. Мама бросилась к ней,

дедушка подхватил Надину голову. Она утихла, задышала ровно, открыла мутные

глаза. Не знаю, сколько прошло времени в молчании, в сопении. Надя стала

подниматься, лицо ее сильно отекло, как после долгого сна, и вся она сонная, вялая.

Бабушка взяла ее за руку и повела в избу.

«Что же вы с ней так»… – еле выговорил я, подавленный, оглушённый. Обижают

её, как мне казалось. Когда мы еще маленькими были, дед сгоряча кричал: где ваш

батько, байстрюки? Нас тоже было четверо, мама не раз говорила: мы дармоеды,

сынок. Сейчас отец наш вернулся, а у Нади муж погиб. Мать стала мне объяснять,

никто ее не упрекает, дочерей ее одевают и обувают, старшая нынче в школу пойдёт, а у

Нади всё от болезни после похоронной, дедушка с бабушкой мучаются с ней уже

третий год.

«После похоронной…» Война кончилась. Припадок Нади как последняя

конвульсия, судорога войны.

Не дано тебе знать, последняя ли. Скоро ты убедишься…

Больше уже не пили, никому не наливали, но я сам налил себе целый стакан. Мать

пыталась остановить, но дед сказал, пусть пьёт, пока пьётся, в армии не дадут. Я жадно

выпил, а через минуту еще налил, так и быть, последнюю. А потом еще бы не

помешало… Графин, однако, исчез, но и того, что я выпил, хватило. Надолго…

Засобирались домой, расцеловались, простились, уселись в бричку, покатили. Солнце

уже садилось, запомнился мне этот последний райский беспечный вечер. Ясное небо,

чистые горы с белыми вершинами, просторная долина и запах полыни из Чон-Арыка,

воздух нашего с Лилей лета. Запах лошадиного пота, по обочинам пыль и сухой курай,

и камни круглые, светлые. Едет телега по сельской дороге, в ней отец, мать, их сын,

завтрашний офицер, и его юная, хорошенькая невеста, ей семнадцать лет, он держит её

руку в своей руке, и родители не запрещают. «Мама, папа, слышите, она невеста моя».

Отец высекает кресалом искру и закуривает «Беломор». Мать поджала губы, сын их не

в себе, он много выпил. Они не знали, что сын их не спал три ночи подряд.

Удивительная, восхитительная картина расстилалась вокруг, будто природа

расщедрилась в последний раз.

19

Очнулся я от боли в кромешной тьме, в чём дело? Всегда в казарме горела

лампочка, а если отключали свет, то дневальный зажигал «летучую мышь» и ставил её

возле пирамиды с винтовками, а тут вдруг полнейшая темнота. Шарю руками – рядом

стена, как в детстве, выступ печи, где я? Кое-как вспомнил. Сердце колотится, жутко

болит голова и мрак беспросветный, тру глаза, тру – темнота, и всё. Неужели ослеп?

Сразу вспомнил, что отец рассказывал. Поднялся, нащупал дверь, вышел в другую

комнату и здесь, наконец, разглядел слабо-серое окно. Что-то случилось, неужели я

упал пьяный и ушиб голову? Ужасно хочу пить. Добрался до ведра, припал губами к

прохладному краю, пил, захлёбываясь, как загнанный конь. Ноги не держали, по стенке

прошёл обратно к своему топчану. Что случилось, в конце концов, где я мог ушибить

голову? Последнее, что помню – закат, тёплый, лучезарный, цветной, розовая низина и

синее небо в сторону Иссык-Куля. И Лиля рядом. Но это – сразу после мельницы,

дальше ничего не помню, а ведь ехали ещё двадцать километров, часа три…

Придерживая голову обеими руками, я лёг на подушку, дождался рассвета. Завтракать

не мог, мутило. Отец со мной не разговаривал. Я украдкой спросил у матери, что

случилось. «А ничего, он совсем психованный стал». – Она думала, что я всё помню, а

у меня, как отрубило.

В полдень меня проводили. Отец вроде бы слегка отошёл, вручил мне картонную

коробку с лампочками и тяжеленную кипу бумаги. На вокзале я увидел Лилю, она

улыбнулась издали, и у меня отлегло. «Отец сердится, – объявил я, – что произошло?»

– «Сначала ты стихи читал, а потом мне в любви признавался, говорил такое, я не

знала, куда деваться. Никогда я таких слов от тебя не слышала». – «Каких?» –

«Ласковых таких, нежных. А потом стал Надю жалеть, обличал всю родню в

жестокости, грубости. Отец стеганул коня, бричка затарахтела, ты закричал:

остановитесь, выслушайте всю правду! Отец снова стеганул, тогда ты соскочил с

брички, побежал вперед и схватил коня за узду. Конь в сторону, что-то затрещало, отец

разозлился и на тебя замахнулся, а ты у него кнут вырвал. Мать за отца ухватилась, а я

за тебя. Картинка была! Неужели ты совсем не помнишь? Ты даже не качался,

спрыгнул на ходу и не упал».

Я ждал чего-то более позорного, даже побаивался, вдруг Лиля на вокзал не придет.

Вступился за Надю, правильно сделал. «А потом ты сразу уснул, я испугалась, голова

у тебя болталась, как у мертвого, у меня руки затекли, я поддерживала, стеснялась при

них на колени себе голову положить». «Прости меня. Тебе стыдно было?» – «Нет.

Только ты так больше не пей, прошу тебя. А на свадьбе – ни капли. И вообще, не надо,

не смей». – Она вздохнула, словно бы отгоняя видение, неприятно было вспоминать.

Я покаялся, я поклялся – в рот теперь не возьму. Недавно у нас случай был

трагический, если не сказать глупый. Перед 1 мая наш инструктор по навигации шел из

Чирчика к себе на квартиру, в темноте забрёл в расположение танкового училища, а там

склады и пост. «Стой, кто идет?» А он: «Шуточки», – говорит. «Стой, стрелять буду!»

Офицер разозлился: «Закрой рот!» – и идет себе. Часовой выстрелил. На вскрытии

обнаружили, офицер был пьян. Возможно, вот так же, как и я, шел в беспамятстве.

Мы медленно прохаживались по перрону, все-таки туман в голове у меня не

рассеивался. «После выпуска положен месячный отпуск, Лиля». – «Обязательно

телеграмму дай. Не надейся на мое предчувствие». Я еще никому не давал телеграммы,

самая первая будет моей невесте. Зимой. Она будет встречать меня здесь. Лиля двумя

руками взяла мою руку и посчитала, загибая пальцы. «Сентябрь, октябрь, ноябрь,

декабрь… Как только получишь назначение, сразу напиши, ладно? Я люблю над картой

сидеть. Найду тот город, красненькую железную дорогу, посмотрю, через какие

станции мы будем проезжать, на остановках за кипятком бегать, покупать будем что-

нибудь вкусное». Идём мы с ней по перрону, а навстречу майор с тростью, ордена и

медали звенят, прихрамывает. Едва разминулись, как он стальным голосом: «Товарищ

курсант!» Меня словно током по спине. «Почему не приветствуете старшего по

званию? Вам что, девица глаза закрыла? Вы что, ослепли?» – И давай, и давай мне

хамить.

Не было случая, чтобы я прозевал офицера, не козырнул. И сейчас я его заметил,

но состояние было странное – мне безразлично, мне всё равно. Отстаньте вы со своей

дисциплиной. Я еще не пришел в себя. Не глаза мои, а как бы мозги ослепли.

«Виноват, товарищ майор, больше не повторится, – отрешенно сказал я. – Разрешите

идти?»

Больше не повторится… Опять еду, уезжаю, и опять один. Тяжело мне было,

тревога щемила. Колокол ударил два раза. Мы успели сфотографироваться с Лилей и

попросили поставить дату – «9.08.45 г.» Это мне потом помешает, хотя, может быть, и

поможет, не знаю. После колокола подошли к вагону, расцеловались, но я медлил.

Старик кондуктор уже покрикивал: «По местам, граждане пассажиры, по местам!» Мы

расцеловались еще раз. Мне казалось, поезд задержится, что-то в самый последний

момент случится, а паника просто так, по традиции. Но поезд мягко пошёл. Я

поцеловал Лилю в последний раз и вскочил на подножку. Она стояла и махала, я тоже

махал долго, пока вокзал, Лиля, перрон не скрылись за красной круглой водокачкой.

Поднялся в тамбур, один, пусто, хотелось лечь тут же на пол и не вставать.

«Корабли уплывают в чужие края, поезда уползают, разлетаются птицы.

Возвращается ветер на круги своя. Только мне одному не дано возвратиться…» Я

ничего не знал, но предчувствие было – тот, прежний Ваня Щеголихин уезжал

навсегда, без возврата. Я не знал и никто не знал, может быть, один только Господь Бог.

20

В эскадрилью я прибыл под вечер, доложил командиру отряда, сдал ему свой груз

и пошел спать. На другое утро еле поднялся. На зарядку не пошел, вместо меня

отделением командовал Черныш. Кое-как позавтракал, не могу найти ветрочёт. «Какая

сволочь взяла ветрочёт?!» – заорал я не своим голосом. Миша Фрахт тут же подал его –

взял, пока тебя не было. Я грубо вырвал из его руки штуковину и едва-едва удержался,

на самой грани, чтобы не звездануть по зубам безобидного Фрахта, я буквально

закипел от непонятной злости, даже запыхался. Старшина Раевский протяжно подал

команду строиться: «Рравняйсь!» Я повернул голову вправо и ощутил, как мелкая

судорога скользнула по лицу, по глазам. Мне стало страшно, тошнота подступила, я

крупно вспотел, вытер мокрый лоб руками. «Держись, возьми себя в руки!» Вышли из

казармы. На свежем воздухе всё прошло. Первый час – моторы. Вел занятия белесый

техник-лейтенант, я записывал в тетрадь и зевал неудержимо, обморочно, разевал рот

так, что ломило скулы. Техник-лейтенант потерял терпение, поднял меня. Я встал,

секунду-две продержался и снова раскрыл рот в мучительном зевке – ну ничего не

могу поделать. Курсанты смеялись: он из отпуска, товарищ техник-лейтенант, звезды

по ночам считал. Кое-как дождался я перерыва. Построились, пошли к главному

корпусу УЛО. Стали подходить, сейчас последует команда «Стой». И тут опять, как в

казарме, судорожно потянуло голову к плечу, вниз и, падая, я почувствовал твердую

землю щекой, лбом, головой, без всякой боли, и успел подумать: вот так теряют

сознание...

Открыл глаза – бело, медсестра в халате, лежу на кушетке, в ногах четверо наших

– Черныш, Миша Фрахт, Жора Григорьев и старшина Бублик. Они несли меня. Лица

растерянные, смотрят смятенно. Рукав моей гимнастерки закатан, рубашка разорвана,

пахнет лекарством. «Что за чепуха?» – сказал я и не услышал своего голоса. Хотел

подняться, но сестра придержала. «Полежите немного, я вам укол сделала».

Отворилась дверь и вошёл начальник медсанчасти, молодой, румяный майор

Школьник. «Как он? Пришёл в себя, очнулся? – Он уже видел меня, как я понял.

Майор шагнул ближе к кушетке, пощупал пульс. – Раньше припадки были?» – «Нет…

Какие припадки?» Майор сказал мне идти в казарму, ребята шли рядом. По их

неловким словам я догадывался: произошло что-то серьезное. Ссадину над бровью

пощипывало и щеку стянуло от йода. «Никогда не было, – повторил я. – Что за

хреновина?» В казарме я улегся и сразу уснул. Ребята ушли на занятия. Проснулся от

голосов, когда звено уже вернулось. Подошли опять Черныш, Фрахт, они уже

успокоились, узнали, видимо, что у меня ничего особенного. «На ужин пойдёшь? –

спросил Черныш бодро. – Наркомовский паёк пропадать не должен». Я лежал на спине,

руки за голову, хотел сказать бодро, громко: конечно, пойду, у меня всё прошло – и тут

опять судорогой повело глаза и я, уже ничего не видя, услышал ритмичный скрип

койки и тонкий вскрик Миши Фрахта: «Держите голову! Держите!..»

21

Историю болезни в госпитале заполнял старый седой врач, тоже майор, не такой

везучий, как молодой Школьник. Чем болел в детстве, не было ли травм, ушибов

головы, позвоночника? Как учился, легко ли давалось или трудно? Не жалуетесь ли на

ослабление памяти? Наконец, не болел ли кто-то из ваших родителей эпилепсией? Вот

как – эпилепсия. Нет, никто не болел, ни мать, ни отец. «Не было ли у родственников

по линии отца или матери, у вашего дяди или у тёти психических расстройств,

припадков, нервного заболевания?» Он будто знал, что у Нади припадки. Надо ли

говорить? Я учуял для себя опасность. Но всё-таки сказал, у моей тётки по матери

погиб муж на фронте, она стала нервной, теряет сознание. Он выслушал мои легкие,

сердце, проверил молоточком рефлексы, всё записал. «Какой диагноз вы мне

поставили, товарищ майор?» – «Эпилепсия». – «Я прошёл три комиссии, –

внушительно сказал я, – две в истребительной авиашколе и одну здесь. Три раза годен,

понимаете?» – Зачем я это говорю, как будто он не знает? – «Диагноз под вопросом,

полежите у нас недельки две, товарищ курсант, обследуем, уточним. Самое главное –

спокойствие».

Я спокоен. Надел серую байку и лег на койку. Недельки две – это конец. Ребята

отлетают все задачи по воздушной стрельбе и пойдут дальше, как я их нагоню? Да

никак. Никто для меня персонально не станет поднимать самолет. В другую

эскадрилью меня перевести нельзя, за нами никого нет, мы тотальники. Дурно мне

стало, что будет? Мне давали лошадиную дозу брома с валерьянкой и маленькую

таблетку люминала. Я думал о плохом спокойно, вернее сказать, оглушённо,

пробивался сквозь туман от лекарств. Отстану от звена. Не получу лейтенанта.

Назначение будет не из лучших – готовил себя к плохому, осаживал себя перед главной

опасностью, как всадник лошадь… Пил свое пойло три раза в день, глотал таблетки и

почти не поднимался с койки. Даже ел в постели, приносила санитарка. Не было у меня

ещё таких дней, лежал и лежал, и даже совсем не читал – удивительно! – совсем не

тянуло меня к книге. Приходили ребята, приносили записи лекций, успокаивали – двое

не выполнили задачу, будут летать повторно, я могу с ними, так что лежи, дави

подушку и не переживай.

Нет, надо пережить. И забыть. Я испытал такое, что всё остальное перенести

легко. Они меня утешают, не зная, что легко, а что тяжело. День авиации, 18 августа, я

встретил в госпитале, лежал, слушал приказ по радио Верховного

Главнокомандующего, потом о воздушном параде в Москве. Больные в палате были

старше меня и все технари, ни одного курсанта. Они пили водку, наливали ее в

мензурку для лекарства. Запах остро напомнил мне мельницу, сразу замутило, я сунул

свою мензурку в карман халата и вышел на крыльцо. Уже смеркалось, и тихо было

вокруг. Слабо доносилась музыка со столба возле штаба… У деда на мельнице я выпил

впервые в жизни, до этого – только пиво в школе на вечере, потом в пионерлагере

после костра вместе с вожатыми, но тоже только пиво, а спирт – впервые у деда…

В госпитале я получил от Лили письмо и нашу фотокарточку. Я в форме, в

фуражке, Лиля склонила голову к моему погону. Вспомнил я тот светлый лунный

вечер. «Теперь я твоя невеста». Почему луну называют цыганским солнцем? Удобнее

воровать коней, снимать шатры и уходить дальше. Без забот. Живи одним днём и не

загадывай… В городке офицеров завели патефон и женский голос запел: «Когда на юг

высокой стаей ночные птицы пролетали…» Кто-то тосковал не меньше меня, крутил

пластинку и крутил.

Через две недели меня выписали из госпиталя. Я пошёл в отряд, стараясь ступать

уверенно, испытывая землю на прочность. Ноги все еще были как ватные. Ничего,

пройдет, я залежался. В казарме никого. Я подошел к своей койке, две недели она

пустовала. Прилег поверх одеяла, заложил руки за голову: «Лишь бы не было, лишь

бы!..» Рывком приподнялся, перебрал постель, перевернул матрац, снова заправил.

Хоть как-то обновить, чтобы никакой связи!

После обеда пришли курсанты: привет, командир, как дела? Звено уходило в

наряд, и Бублик командовал громче обычного, поторапливал. Меня в наряд не взяли,

только из госпиталя, ничего тут особенного. Но я догадывался, побоялись мне доверить

оружие. Я не рвался на охрану объектов, но мне очень хотелось знать, почему все же

Бублик меня оставил – сам решил или приказ из санчасти.

Ночью увидел сон – будто звено вернулось из наряда, я выспался, поднялся, стал

надевать сапоги, а в них полно грязи густой, черной и тусклой. Сую ногу в сапог, а

грязь выдавливается, плывёт через голенище толстыми такими губами, я ее сгребаю

ладонями, стряхиваю на пол, тороплюсь, а она всё плывет через край и плывет.

Утром вызвал меня командир отряда Крючков в красный уголок эскадрильи. «Как

самочувствие после госпиталя?» – Я бодро ответил, что здоров. – «А диагноз свой

знаете?» Я кивнул – знаю. «Тяжёлый диагноз», – насупился старший лейтенант. Я не

согласился. «Поставили под вопросом, потом в госпитале две недели лечили, что-то

значит». Командир отряда молчал. Он был лучшим пилотом в нашей авиашколе –

мягко сажал машину. Он и меня хотел подготовить к мягкой посадке. «Вы знаете свой

диагноз, курсант Щеголихин, отнеситесь как мужчина. Получен приказ об отчислении

вас из курсантского состава. В батальон аэродромного обслуживания». Я думал о

какой-то перемене, но не такой, и возмутился до предела: за что меня в БАО?! Чем я

заслужил? Это ошибка!

Замутило, «лишь бы не было, лишь бы не было!» – «Разрешите обратиться к

генералу?» – «Обращайтесь, но… – он развёл руками, – Медицина». Я сразу пошёл в

штаб. Перехватил генерала как раз на выходе, подлетел к нему и громко, почти криком:

«Товарищ генерал-майор! Меня отчислили из курсантов!» – «Спокойно, знаю, –

прервал меня генерал строго. – Это я вас отчислил». Он знал меня лично, помнил

фамилию, я ходил дежурным по штабу, бегал в его кабинет по вызову, всякий раз

докладывал: курсант такой-то по вашему приказанию… – «Товарищ генерал! Я на

отлично учусь, я командир отделения, комсорг звена, член бюро эскадрильи». –

Хватался за соломинку и видел, без толку, у меня не было нигде опоры, и уже есть

приказ. Я выговаривал опустелые слова, это прежде они что-то значили. Верно сказано,

обиженный становится ребенком. С того момента, как старый майор в госпитале сказал

диагноз, а я ему в ответ стал городить про три комиссии, все мои доводы потеряли

смысл. Но я машинально произносил их, хотя и чуял, не буду летать. Ладно, пусть, не

буду, но я хочу доказательств, что не так уж я страшно болен, как мне приписали.

«Диагноз у меня под вопросом, товарищ генерал, в санчасти преувеличили». А тут как

раз и появился майор Школьник, будто ждал у меня за спиной, когда я его начну

поливать. «В чем дело, майор? – спросил генерал недовольно. – Что там у вас под

вопросом?» Стоял перед ним здоровый, рослый, руки на месте, ноги, курсант как

курсант. «У него эпилепсия, товарищ генерал, – четко ответил Школьник. – Без всяких

вопросов». Я сорвался и закричал: «Ложь! Вы наспех поставили!»

Майор начал оправдываться перед генералом: «Мы не можем доверить боевую

машину эпилептику, припадок может случиться в воздухе, а у него под рукой бомбы,

представляете, товарищ генерал? И ни-ка-ких под вопросом! Я сам видел, каким его

принесли в санчасть – синюшным до черноты, без единого рефлекса, в глубоком

коматозном состоянии. У него начинался статус эпилептикус, сплошное судорожное

состояние, нам его удалось оборвать. У него отягощенная наследственность, товарищ

генерал! – Он говорил так напористо, что генерал отвёл взгляд, а Школьник обернулся

ко мне и злобно, в упор, будто я ему сильно навредил, закончил: – Вам не только

летать, вам и пешком ходить не везде можно. Нельзя купаться, нельзя в горы ходить,

находиться на высоте, вблизи огня, камней, острых предметов. За вами постоянно надо

следить, припадок начинается внезапно, без всякого повода, без причин, в любую

минуту…»

Нет сил вспоминать дальше. Как-нибудь потом.

Да и не нужно вспоминать, роман – не анамнез болезни, а сама судьба.

В казарме меня ждал заместитель командира отряда по общевойсковой подготовке

лейтенант Лампак, пожилой, болезненного вида офицер. «Где вы ходите? – проворчал

он. – Собирайтесь. Я отведу вас в расположение БАО». Появился старшина из

каптёрки, принял постель, забрал все конспекты по навигации, бомбометанию, связи,

забрал ветрочёт, линейку НЛ-7, молча свалил всё в кучу и ушел. У меня осталась тощая

командирская сумка из кирзы с комсомольским билетом и блокнотом с записями

афоризмов. «Человека создает его сопротивление окружающей среде». М.Горький.

«А где ваша шинель?» – спросил Лампак. Я пошел к оружейной пирамиде у

дальней, торцовой стены казармы. Здесь висели наши скатки. На пришитом белом

лоскутке химическим карандашом фамилия. Винтовки стоят стройно, одна к одной,

мерцают вороненые стволы. Если бы хоть одна из них была заряжена! Я замер, застыл

в трансе, не в силах оторвать взгляда от смертоносной палки, она завораживала меня, в

ней был намёк на спасение. «Обмундирование сдадите в отдел вещевого снабжения, –

сказал Лампак. – В БАО получите своё». Вот так просто, своё, уже не курсантское.

Вышли из казармы. Солнце, сухая листва, пыль. Мимо нас прошагало в УЛО

третье звено. Грум-грум-грум, – звучал их грубый и мерный шаг. Они шли на занятия.

Уходит моя мечта. Наша с Лилей мечта. Проходит моя жизнь – мимо меня, без меня…

Они будут встречать рассветы на аэродромах, стоять на вольном просторе, смотреть на

светлые дали, все лётные поля обширны, как при начале цивилизации, видеть край

неба и на ясной заре силуэты своих красивых машин.

А я не буду.

Они будут наносить маршрут на карте, я люблю это аккуратное занятие, потом

складывать карту многократно гармошкой и паковать в прозрачный штурманский

планшет. Они будут жить в чистых городках возле своих аэродромов – молодые,

веселые и самые здоровые на земле. Отборные. Силы небесные. Войны не будет, и они

станут летать всё дальше и всё выше, без границ. «Пропеллер, громче песню пой, неся

распахнутые крылья».

Гаснет во мне жизнь, едва-едва теплится. Всё пошло прахом. «Тебе нельзя

расстраиваться», – вот что теперь осталось, к чему свелось буйство юности, роскошь

выбора: нельзя расстраиваться. Сегодня, завтра и до конца дней. Лейтенант-штурман в

восемнадцать лет, большая авиачасть, жена моя – Лиля Щеголихина, уютная квартира и

любимые книги на желтых полках. «Нельзя купаться, находиться на высоте, вблизи

огня, камней, острых предметов…» Три строгих комиссии – годен, троекратно годен, и

вот «нельзя находиться». Живой труп. «Теперь я твоя невеста».

Лампак шел впереди и молчал. Ему сорок лет, он старый, больной, но все еще

строевой офицер, не чета мне. Вдали мерно гудел учебный Ща-2, старый списанный.

Под ним в синем небе распускались белые зонтики – курсанты первого отряда

выполняли зачетные прыжки. Через неделю и нашему отряду прыгать… Я прыгаю

первым. Без парашюта.

Спокойно, Ванча. Не лей слезы, будто лишили тебя манны небесной. У технарей

служба легче, отдежурил своё, и дави ухом подушку, у них воистину солдат спит, а

служба идёт. Но почему я такой несчастный сейчас? Почему свернуло меня и

скомкало?

Исчезает мечта моя, надежда уходит, и меркнет всё вокруг. Там, в батальоне

аэродромного обслуживания, – кто попало, просто тянут лямку нестроевые, списанные,

там даже женщины есть, охраняют склады ГСМ тётки толстые в полушубках и

пистолет держат на животе, чтобы курсанты не подшутили. Я там буду самый молодой

и самый больной. Помогите мне, силы небесные, я ведь верно служил вам. «Верой и

правдой» – как отец наказывал. Чего я не исполнил?..

Молчит лейтенант Лампак, идет впереди меня, ведет как теленка. Вижу лётное

поле. Вон там, справа, ангар, а слева низенькая казарма. Вошли. Просторно, койки без

второго яруса. И рядом с моей лет сорока пяти мой теперешний сослуживец. Да что

сорока пяти, ему все девяносто девять – прокуренные усы, белёсая гимнастерка бэу и

презренный технарский погон с черным кантом. Для кого-то пустяк и мелочи, но для

меня – предел унижения, я соколом себя воспитывал, а не старой вороной. Если только

останусь здесь и лупанёт меня пляска, он первый будет вскакивать с койки и держать

мою глупую голову. Потом тащить будет меня в санчасть, наспех намотав обмотки на

свои варикозные голени, а они будут разматываться и волочиться по земле, как змеи –

ха-ха-ха!

Прошлое прошло, будущего не будет. Батальон аэродромного обслуживания –

дворники. Подметают летное поле, заносят хвосты самолетам при регулировке

приборов, караулят склады, грузят, разгружают, само слово говорит – обслуживание,

обслуга. Не офицеры, а официанты. «Будет четыре припадка в месяц, демобилизуем»,

– обещал мне майор Школьник. Спасибо, гуманист, я тронут. Два уже было, два других

– подожди, майор. Но я их ждать не намерен. «Желаю успешной службы», – сказал

лейтенант Лампак, подал мне руку и удалился.

Усатый сосед приветливо протянул мне кисет с вышивкой. Как назло – мне кисет.

От тёти Моти. Располагайся, вот твоя деревня, вот твой дом родной, давай закурим по

одной, давай закурим, товарищ мой. Беззубое создание, он будет жить, дымить и

храпеть рядом со мной, юным романтиком, покорителем небес, презирающим старичьё

со всеми их кисетами, ломотами и геморроем. Я помотал головой, ни звука не

произнес, не желая хоть чем-то себя обозначить. Меня здесь не было и меня здесь не

будет. Положил скатку на койку и вышел.

22

Жил на Ключевой косоротый Ваня, чернявый, высокий, ходил вприпрыжку,

покалеченный параличом. Он не говорил, а мычал, пуская слюну, и мать его, не старая

еще женщина с черными глазами, совсем седая, ходила по Ключевой в сумерках и звала

его: «Вань-Вань-Вань…» как собачёнку. Бабам возле ларька она рассказывала, какой он

был мальчик смышлёный, пяти лет азбуку знал – забила падучая. Моя мама, кареглазая,

тоже седая, будет звать меня по вечерам и говорить сердобольным женщинам, как в

пять лет я умел читать, знал наизусть «Сказку о царе Салтане» и всю таблицу

умножения.

Не-ет, я не стану таким! Я не буду мычать, шкандыбая по Ключевой, и пугать

детей. Косоротый Ваня упустил момент, и ему стало всё равно. А я вижу момент, как

лезвие бритвы, и пойду по нему – пан или пропал. Ещё не поздно. Теперь казалось, я

не хотел армейского рабства с самого начала, с того мгновения, как сел я стричься и

пригнули мне голову. Тогда я решил – надо терпеть, мужать. И вытерпел бы до конца

дней и – уверен! – был бы хорошим офицером. Преодолел бы любые невзгоды. Кроме

вот этой… Теперь мне казалось, я не хотел рождаться на белый свет, я помню миг

своего появления и свою ярость от нежелания перемен, и свой крик изо всех сил. Но

меня не услышали, и с той поры я только и занят несчастьем своего появления под

безбожными небесами страны, где правили обещатели счастья, подстрекатели рабочих,

разорители крестьян, вдохновители интеллигенции. Я уже тогда чуял, что не там

родился, другую бы мне планету, иную бы мне судьбу.

Если я застрелюсь, будет просто ещё одна смерть, и только. Если останусь жить,

будет ещё одно преступление, в БАО я не вернусь. Я должен пройти мост между двумя

«если», между прошлым, которого уже нет, и будущим, которое за мостом. В кирзовой

сумке у меня записано: «Тот, кто научился умирать, тот разучился быть рабом».

Однако не могу успокоиться. Только боль избавит меня от боли. Остро, жадно,

неотвязно хочу казни, чтобы меня чем-то сильно ударило, размозжило бы мне все

кости, чтобы разлетелся я брызгами, как хрусталь с высоты на камни. Лицо горело,

жарко было волосам и почему-то саднило, жгло промежность, будто меня посадили на

кол. Если я не решусь, я сдохну.

По уставу караульной службы для нарушителей есть две команды. «Стой!» и

«Стой, стрелять буду!» – а дальше уже говорят пули. Должны говорить. Посты у

стоянки самолетов, посты у складов ГСМ, там сегодня наше звено, стрелять не будут,

но нет безвыходных положений. Есть выход в город по мосту через канал, там чужой

пост, курсанты из Харьковского училища с автоматами. К нам они всегда придираются,

будто сводят счёты.

Пойду на мост. Для чего я запомнил случай с убийством штурмана накануне 1

мая, зачем это мне? Оказывается, пригодилось. Выбираешь из текущего, как раз то, что

тебе нужно, как больная собака ищет только ту траву, что вылечит. Я будто чуял

заранее свою мученье, и отбирал себе варианты спасения.

Я быстро пошел из БАО обратно в авиашколу. От Чирчика ее отделяет канал,

через канал мост, на том мосту пост. Прошел мимо УЛО, мимо штаба. Оставайся,

генерал, ты хороший человек. Я тоже мечтал стать Героем, но вот иду мимо. Дальше

санчасть. И ты живи, майор Школьник, редкая среди врачей скотина, о чём я скоро

узнаю. Почта. На столбе синий ящик. Последнее письмо от Лили я получил в

госпитале, и там были слова из песни: «Я жду, я люблю, я тоскую, я верю, ты

вернешься, и тогда я так тебя, мой милый, расцелую, как еще не целовала никогда…»

Читал я в палате, и навернулись слезы, я был слаб. Но сейчас ко всем чертям, сейчас я

силён, как лев перед прыжком, меня сейчас ничем не разжалобишь, я беру власть в

свои руки. Через плечо у меня сумка из кирзы, там комсомольский билет, карандаши,

письма от Лили и блокнот с мыслями о прошлом и будущем. Вырвал чистый листок.

Раньше я обдумывал, о чем писать, отбирал для нее самое интересное, ручку грыз, во

лбу шарил, сейчас ничего не требовалось. Приложил листок к почтовому ящику. «Я не

сдался. Прощай. Навеки твой Ванча. 31 августа 1945 года». Свернул треугольником,

написал адрес, сунул в щель синего ящика. Нет виноватых, и всё правильно. Узнают

про мой бесславный конец и 8-я школа, и 13-я, и военрук Кравец, и дети из

пионерлагеря. Комсорг Миша тоже узнает, поклонник Зощенко и, как оказалось,

пророк. Ленинградская узнает и Ключевая… Ладно, мама, прости меня, в череду бед я

добавил тебе еще одну. Последнюю.

Вот там мост, уже виднеется. Иду, не замедляя шага. Ярко-желтая глина на берегу

канала, мутная вода, белёсые от солнца перила и часовой. Автомат поперек груди, глаза

вприщурку – смотрит, кто приближается. Черный бархатный погон с желтым галуном и

буква «Х». Я иду, смотрю на него, слышу стук своих сапог по настилу. «Ваша

увольнительная?» Он говорит грубо, задетый тем, что я не удосужился достать

бумажку заранее. А я иду прямо на него и молчу. Смотрю перед собой, всё вижу, но

мне безразлично, сейчас не имеет значения, видеть или не видеть. «Стой!» – окликает

он громче и злее. Он не понимает, что я иду не просто так, а в последний путь. Плевать

мне на его окрик, вижу только небо вдали и край земли.

«Стой, тебе говорят, курсант!» Лишние слова, не по уставу.

«Стой, стрелять буду!» – обозлённо кричит он, но в крике его нет той конечной

дури, когда тут же жмут на спусковой крючок. Я чую, он не сорвался, это я

промахнулся, не сбудется, но уже поздно давать отбой, я иду. Колени, колени гнутся,

чёрт побери. Коле-ени! Ноги, слушай мою команду! Спотыкаюсь. Весь мокрый, пот

застилает глаза. Ноги твёрже, иду резвее. Капает с подбородка. Вытер ладонью – кровь.

Нет, он не стрелял, не было выстрела, и вообще больше никакого шума, я прокусил

губу.

Такое не повторится. На такое хватит сил только раз в жизни. Ушёл через мост, в

чем был, и возвращаться не стану, ничто меня не вернет, – всё. Той жизни нет.

Прошлого нет, прошло мое прошлое. Осталось сплошное будущее. От нуля. Не

вернется мой ветер на круги своя.

23

Человек живет, выбирая. Из радостей большую, из горестей меньшую. Смерть не

выбирают, можно лишь ускорить ее приход, что мы и делаем, собственно говоря,

постоянно. Я выбрал смерть, но поспешно, в горячке, – и получил отсрочку. Не каждый

часовой строго придерживается устава караульной службы. Я судил по себе. Я бы

стрелял без всякого. Попал-не попал, но открыл бы пальбу как положено.

Что дальше, после такой милости? На мост я пошел смятенный, пронизанный

своим несчастьем. Я не взвесил хладнокровно все «за» и «против», жадно хотел

заглушить всё, что скопилось, ныло, мозжило. Вышибить клин клином. Танкист мог

выстрелить по ногам, ранил бы – и привел в чувство. Может быть. Полежал бы я в

госпитале еще раз, полечился бы и утихомирился. Навсегда. Служил бы в БАО, как

служат многие и пять лет, и десять, и двадцать пять. Взвесить все «за» и «против» я

могу только теперь, спустя годы, задним умом, а надо ли, коли так? Разве увидит

правду взгляд успокоенного, умудрённого? Нельзя дважды войти в одну и ту же реку –

и ты другой, и волна другая. Однако правду можно восстановить и нужно, если взялся

писать книгу.

Я пытался бежать из жизни, но сбежал только из БАО. Почему бы тебе не пройти

по тому же мосту обратно? Не хочу. Если оттуда я уходил живым, то туда меня можно

затащить только мёртвым. Не хочу круженья, блуждают по кругу только слепые,

несчастные, бесцельные, для них – пропади всё пропадом. А сильный и любимый

видит цель, он делает из жизни мечту. А из мечты действительность – там, где ты

очутился после моста.

Что теперь главное? Думай скорее. Правде в глаза!

Главное – выжить.

Так и началось. Как только отважился жить дальше, так оно и началось. Я стал

преступником, нарушил присягу. «Я не участвовал в войне, война участвует во мне».

Одна всеохватная жажда после моста – жить, лишь бы жить, лишь бы!.. Скорее

домой. Без оглядки. Не думал я, каково будет отцу с матерью, как легко меня там найти

и вернуть обратно. Не думал, а только хотел – домой. Нечем думать. Незачем. Я забыл

про свою болезнь, – мне стало некогда, мне стало не до нее. Я свободен – от всего на

свете.

Дальше я себя не узнаю какое-то время и смотрю на свои действия с

любопытством.

24

Ташкент, ночь, две узбечки в шелковых платьях, по оранжевому черный зигзаг,

кокетливые, с блестящими глазами, я их вижу, я их люблю, я живу. Вокзал, перрон.

Подали пустой 54-й «Ташкент – Новосибирск». Давка у всех вагонов, кроме 7-го для

офицеров, и 3-го для рядовых, сержантов, старшин. Я собран и зорок, как сокол в

засаде. Стою под навесом в дальнем конце перрона, в полутьме. Появился патруль – я

за угол. Они обратно, и я обратно. Я уеду на этом поезде. На крыше или под вагоном, в

тамбуре, на подножке, хоть как, но уеду. Сойду на станции Луговая, там пересяду на

любой и через четыре часа – дома. Очереди у вагонов тают, стихает гвалт, возле 3-го

остался уже только проводник. Вышли двое военных без фуражек, покурить на

перроне. Коренастый блондин с бидончиком побежал в ресторан за пивом. Я подошел к

ресторану, подождал блондина. Он вышел, веселый, лоб мокрый, медали на

гимнастерке, орден Отечественной войны, сержант и на погоне крылышки. Я ему

козырнул: «Приветствую, сержант». – «Здорово», – он тоже зырк на мой погон,

признал своего. «Слушай, помоги сесть, у меня литера нет». – «Держи бидончик, – он

оглядел меня, – сними пилотку, сунь за ремень». Я так и сделал, еще ворот расстегнул

на две пуговицы, дескать, тоже вышел пивка выпить перед дорогой. Пошли к вагону

быстрым шагом. «Прикурить есть? – спросил сержант у проводника. Тот подал

зажигалку, сержант прикурил и протянул мне папиросу. Ударил колокол. «Когда в

Новосибирске будем?» – спросил я беспечно. «Успеет рак на горе свистнуть, –

меланхолично ответил проводник. – Проходите в вагон, отправление». – И меня за

локоть, давай, курсант, поторапливайся. В вагоне шумно, дымно, кругом фронтовики,

куда ни глянь, ордена, медали, сидора, трофейные чемоданы, гомон, рассказывают,

вспоминают, пьют, поют. На рассвете я сошёл на Луговой. Ближайший поезд в 12

местного. Попадется ли там свойский вояка с крылышками, неизвестно. На путях

маневрировала «кукушка», собирала товарняк в сторону Фрунзе. Я влез в телячий

вагон, на полу сложены большие листы железа, следом за мной мешочники – два

мужика и женщина с грудным ребенком. Я для них ширма – солдат, с ним спокойней

без билета, без пропуска. Поехали. Состав мотало, листовое железо елозило по полу,

гремело. Ни полки, ни хотя бы ящика, чтобы сесть. Одно железо. Как символ будущего.

Колеса резво стучали, мужики ликовали – экспресс! В Карабалтах наш товарняк

застрял. «Тут милиция железнодорожная лютует, – предостерёг лысый мешочник в

гимнастерке. – Если что, ты высунься, скажи, никого нету, тебя они не тронут». Стояли

долго, часа два. «Может, уже приехали? – предположила женщина. – А если он обратно

пойдет?» Тогда надо вылезать. Я отодвинул чуть-чуть дверь, выглянул. Состав стоял

далеко от станции, за водокачкой. Паровоз на месте, не отцепили, будем ждать.

Мельком я глянул вниз, ненароком, нечаянно – высокая насыпь метра три-четыре,

крутой откос – и мгновенно закружилась голова, затошнило. Я закрыл глаза и, держась

за дверь, медленно сел на железо. «Ты чего, солдат?» Я прислонился к стенке,

навалился всем телом, стянул намокшую на лбу пилотку. Лысый сел передо мной на

корточках, стал меня тормошить. «Э-э, слышь, солдат! Открой глаза, ты чего?!» Губы

пересохли, я еле сказал: после госпиталя… Состав тронулся, я лежал на железе.

Мотало, мутило. Я был болен. Тяжело. Навсегда… Буду лежать. Пусть приходят,

уносят, свалят куда-нибудь вместе с железом. «Эй, солдат, – лысый опять ко мне, –

вставай, покушай. У тебя с голоду тошниловка». Надо вспомнить, когда я ел. Вчера

утром, ещё курсантом. Женщина подала мне кусок хлеба, на нем ломтик желтого сала.

Сухо во рту, жую-жую, глотаю-глотаю, вспотел от усилий. Но стало легче.

Стучат колеса, все ближе город. Как появлюсь дома? Надо что-то придумать. До

конца не поехал, сошел на станции Пишпек. Посижу где-нибудь в укромном уголке,

поразмыслю. На перроне мелькают военные. Остановит патруль, мне предъявить

нечего и сказать нечего. Думаю об этом лениво и без опаски, и почему-то верю, знаю,

не возьмут меня, не заметят, хотя до дома шагать километров десять.

Нет, не пойду домой, не могу. А куда еще? Про Лилю мне больно думать. Вот

первая неожиданность – приехал и не знаю куда, нет мне сюда дороги. Кто-то с кем-то

говорит, оживление кругом и смех, многих встречают. Нет войны, мир на земле, а я

один. Встречать некому, опасно меня встречать. Лечь бы вон там, в скверике, и уснуть

возле арыка в кустах. «Если смерть меня разбудит, я не здесь проснусь».

Домой нельзя. А куда можно? «Эх, куда ты, паренек, эх, куда ты, не ходил бы ты,

Ванёк, во солдаты…» Патруль прогуливался по перрону. Я держал его в поле зрения и

не скажу, чтобы очень уж дрожал. Зверь загнанный видит зорче вольготного, успевает

сквозануть от опасности. Пойду к Вовке Тюку, а там посмотрим. Прошагал через весь

город, козырял военным, патруль не попадался. Ближе и ближе к родной Дунгановке.

Не помню, кстати, ни одного дунганина в нашем околотке. Правда, кладбище было

мусульманское, за глухим дувалом, называли его сартовским. От Вовки до нашей

Ленинградской недалеко, могу встретить знакомых. Я вынул носовой платок, я ко

всему готов, если что, чихну, как Чарли Чаплин, платком прикроюсь, никто не

рассмотрит, не узнает. Вот, наконец, Вовкин дом, старый дувал, вместо калитки

дырчатая сечка. Выбежал щенок, потявкал. Я прошагал к окошку, постучал, вышла

мать Вовки, меня не узнала – какой-то солдат, ответила неприветливо: «Володи нет

дома». Он тоже с двадцать седьмого года. Или в армии, или в тюрьме. Куда мне теперь?

«А где он?» – «На станции, в депо, ночью придет».

Хорошо, что она меня не узнала. «Я приезжий, можно его подождать?» Она

показала рукой на дверь – проходите. Спасибо, я подожду вон там, посижу в тени, в

кукурузе. Я прошел в заросли и лёг на сухую землю. Высокие, метра два, стебли. Вот

где я, наконец, один и никто меня не видит, ни одна душа, даже с неба. Отломил от

стебля спелый початок в обёртке листьев, волосатый, волглый и начал грызть-грызть

сочную кукурузу. Как хорошо жить!

Лежал, лежал, задремал. Проснулся – Вовка сидит передо мной и лыбится.

Волосы белесые, нос облупленный, зуб щербатый, шпана-шпаной. «Здор-рово! Ты

откуда?» – «Считай, с того света. У меня к тебе дело, Тюк. Понимаешь… меня

отчислили. Болезнь как у Вани-косоротого». – «По чистой, – определил Вовка. – Ну,

лады, Ванай, законно, дай пять!» – Он протянул руку. «Подожди, всё не так просто.

Меня перевели в другую часть… Я не мог, понимаешь?» – Подкатила тошнота, сейчас я

ему без лишних слов покажу, забьюсь тут, сокрушая кукурузные стебли, взбивая пыль

сапогами. Я отвернулся, сплюнул тягучую слюну. «Короче, ты рванул,– определил

Тюк, не дожидаясь, пока я раскочегарю свои страсти-мордасти.– Ну, даёшь, Ванай.

Трибунал, а в военное время вышка».– Он не пугал меня, он делился знанием кодекса

и хотел поднять цену моему поступку. Это меня ободрило, я поверил, не буду рупь-

двадцать по Ключевой. «Удача – удел сильных, неудача – слабых». Я не боялся пули,

она уже позади, и не боюсь трибунала, он еще впереди. Я как орленок продолжаю

вылупляться из яйца, потом начну оперяться и так далее. Отпетый Тюк зауважал меня,

но я не должен врать, будто рванул умышленно и теперь герой. «Понимаешь, Тюк, меня

так свернуло… – начал я доверительно, готовя подробности, но он перебил: «Пойдём

в хату, я жрать хочу, в натуре, как волк». Вовку совсем не интересовали мои немочи,

косой гримасой он отверг мою попытку исповедаться. «Пошли похаваем, а потом

насчёт ксивы подумаем».

Думали мы недолго. Вовкин родственник, Женька Писаренко, еще не получал

паспорт, возьмем его свидетельство о рождении, и все дела. Я колебался, мне всегда

давали больше лет, чем есть, а тут еще стану на год моложе. «У тебя после госпиталя

аля-улю, – сказал Тюк, – главное, чистая ксива, бумаге вера, а не твоему виду». Нужна

еще справка из домоуправления и две фотокарточки. Взяли листок бумаги, обрезали по

формату справки, написали, такой-то действительно проживает в городе Фрунзе на

улице Западной, дом 17. Подпись квартальной, штамп – проще пареной репы. Делали

мы Вовке ксиву еще, когда он поступал в морскую спецшколу в Джамбуле, вместе

рисовали штампы и печати по линейке густыми чернилами, а потом легко делали

подписи. «Свобода вдохновляет, необходимость оправдывает». Только теперь, когда

забрезжил верняк под новым именем, я начал прятаться, мне стало даже интересно,

говорят же: без угрозы поимки нет радости побега. Каждый день теперь наполнен

смыслом – буду жить, только надо вот это сделать и вон то. Фотокарточку не

нарисуешь, пошли к фотографу. Снял гимнастерку, надел Вовкину рубашку, кепку

напялил, и не видно, что стриженый. Погоны сжег во дворе. Положил их на лопату,

высек искру кресалом, раздул тлеющую бумагу и смотрел, как они горят. Дотла. А

пепел развеял – торжественно похоронил мечту. К Лиле я пока не пошел, помнил,

отправил ей письмо и простился. Я ее не забуду, от нее не откажусь, но таким не хотел

показываться. Я еще вернусь! Не больным и не опозоренным…

Получил фотокарточку – глаза больные, губы кислые, уши торчат, совсем другой

человек. Хотя всё правильно – ты и есть другой. Через три дня я получил паспорт.

Кончился Иван Щеголихин по всем правилам. Сначала заболел, лечился в госпитале и

умер в Чирчике на мосту. Пропал бесследно. Без гроба, без праха, без могилы.

Вознёсся. Хочу говорить трагично и романтично. Хочу и буду. Трагедия – выбор, когда

исключена победа, а есть только разные виды и степени поражения.

Дни стояли сухие, теплые, я спокойно жил в кукурузе, как Маугли в джунглях.

Днем жара, а ночью свежо, хорошо, смотрю на звезды между длинными листьями и

мечтаю – всё прекрасно, всё позади, всё впереди. Хуже, чем было, не может быть.

Между этой жизнью и той лежал мост, как в Коране, над адской пропастью «тонкий,

как волос, и острый, как меч». Я живу после собственной смерти. Умер один, зажил

другой, населения не убавилось. Меня даже в армию призовут, когда придет черёд,

пройду опять любую комиссию, никто не докопается, что у меня где-то там была

болезнь, – она была у Ивана, а не у Женьки. Я буду учиться, поступлю в медицинский,

отдам все силы борьбе с эпилепсией. Я найду средство, и в тот день, когда о моем

открытии сообщат в газетах, я признаюсь, кто я такой. Родина простит. Так что,

курсант на мосту не виноват, он даже причастен будет к моему открытию.

Ночью пошел дождь, я вынужден был забраться в низенькую саманушку, и там

ночевал вместе с собакой. Скоро осень, а там и зима, уже середина сентября, в

институтах начались занятия. Медицинский есть в Ташкенте, но там Чирчик рядом,

лучше поехать в Алма-Ату. А еще лучше в Москву, затеряюсь в столице – на время, а

потом все равно найдусь. Для всех! Восстану как птица Феникс из пепла. Но как я

доберусь туда, если нет ни копейки? Нет пальто, нет шапки. Знал бы я, что так

обернется, не оставил бы скатку в БАО, ходил бы в шинели. Нечем расплатиться с

Вовкой, проедаю его хлебную карточку, не говоря уже о кукурузе. Он по-дружески,

конечно, потерпит, пока я сделаю открытие, но как раздобыть одежду? Дома у меня

осталась почти новая телогрейка, шапка-кубанка, костюм коверкотовый, две рубашки.

Но если я появлюсь там, что будет? Отец прошел всю войну, вернулся покалеченный, и

вот подарочек от сына. А матери каково? Нет у нее теперь сына Вани, некуда ему

писать письма.

Обсудили с Тюком ситуацию. «У меня давно зуб горит на одно дело. Склад

железнодорожного училища. Всякой формы навалом, шинели черные, пуговицы

срежешь, с якорем пришьёшь, и в морфлоте порядок. Залепим скок, и сколько унесем,

всё наше. В Попеновке у меня барыга знакомый, бабки сразу. Делаем?» Лучше бы он

залепил скок в мою хату, я ему подскажу, где что лежит. «Ты же сам сказал, Тюк, у

меня уже есть расстрел, к чему еще добавлять?» – «Тем более! – заликовал Вовка. –

Семь бед, один ответ. Мы же не ослы, чтобы влипнуть, сделаем чисто, я там каждую

щелку знаю». – «Не могу. Я с тобой потом рассчитаюсь. Я буду учиться, Тюк»… – Он

для меня всё сделал, можно сказать, от смерти спас, я же для него ничего. Подло с

моей стороны отказываться. «Ладно, я этот склад без тебя сделаю, – легко отошёл Тюк,

поняв, каким я был, таким и остался. – На какие шиши будешь учиться?» Я молчал.

Виновато. – «Давай я тебя в депо устрою, форму получишь, хлебную карточку, и в

армию не возьмут». Опять бронь. Когда я уже избавлюсь от неиспользованных

возможностей? Вовка был настоящий друг. Если он ограбит склад, принесет мне

шинель пятый рост и не скажет, что я слабак. Он не злой, не въедливый, беспечный,

свой в доску. Без предрассудков жить легче. Без рассудка тоже. Но у меня врождённая

склонность верить в порядок, в традицию и обычай. В стране, на земле, в семье. Отцы

детей не бросают. А матери – тем более.

25

Лежу, жду. Темно, скоро полночь. Маюсь, что будет? Наконец прошелестел в

кукурузе, ломясь, как дикий кабан, Вовка Тюк и бросил к моим ногам мешок с

барахлом. «Сейчас она придет. Тебя не ищут, ни солдат не было, ни милиции. – Он

хлопнул себя ладонью по колену. – Но я, кувалда, плохой дипломатина! – Говорил он

как всегда горячо и быстро. – Хотел намёком, тихонько, легонько, а она сразу поняла,

сразу на сто лет постарела, я аж испугался. Хорошо, говорит, отец у деда на мельнице.

Не заплакала, только языком еле ворочает. Да не беспокойтесь, говорю, он учиться едет,

просил одежду собрать. А у нее сердце чуяло, Лилька приходила, что от Ивана

слышно, письмо чудное принесла. Мать икру заметала, не спит, не ест, а тут и я

приканал, ума палата».

Сейчас она бредёт сюда в темноте, одна, горюет, не с кем поделиться. Я вышел на

улицу, сел на скамейку возле калитки. Ночь темная, прохладная, соседи спят, только

через три дома слышны пьяные голоса, во дворе гулянка.

Мама подошла. Я встал. Она медленно опустилась на скамейку, вся в темном, как

ночная тень. «Что же, сынок, в родной дом не идешь?» Заплакала. Не помню, чтобы

она плакала. Отец был в тюрьме, был в ссылке, на фронте, она терпела, а вот сын

довёл. Держалась обеими руками за скамейку, всхлипывала, голова ее в черном платке

вздрагивала. Плакала над собой, над своей долей. Была маленькая, страдала из-за

своего батьки, то он застрелил человека, то он в тюрьме, то он в бегах, то опять в

тюрьме, не было ей покоя ни в детстве, ни в молодости. Замуж вышла, стала страдать

из-за мужа, то он ушел скитаться в поисках куска хлеба, то его посадили, то сослали, то

на войну забрали. Наконец, мир настал. Батько ее состарился, образумился, и муж

вернулся, фронтовик, инвалид войны, теперь его не турнут, не сошлют, радуйся, мама

моя, живи спокойно, так нет же, сын в бегах оказался, теперь за него страдай, а за детей

мука самая тяжкая. Плачет она тихонько, сам господь Бог не утешит. Она не знает

толком, что я натворил, но сердце ее чует беду долгую – ведь сына поймают, осудят,

посадят…

Не поймают, мама, я всё сделаю! Но как ей сейчас помочь, чем утешить? Если бы

она видела, как я рухнул прямо в строю возле УЛО, и как меня тащили в санчасть,

разве стало бы ей сейчас легче? А если бы получилось то, чего я хотел, идя на мост?

Привезли бы меня на Ленинградскую в цинковом гробу. Горе, конечно, что говорить,

но… Стало бы легче – со временем. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Поплакала бы и жила дальше. А как сейчас жить и помнить, что сын под угрозой суда,

не спи ночей и втихомолку утирай слезы. Есть такие семьи, есть такие роды

своенравные, непокорные, где постоянно не тот, так этот не в ладах с законом, с

властью или обычаем. Но сколько будет тянуться эта стихия? Предки твои сплошь

темные и неграмотные, но ты выучился, и что ты изменил к лучшему? Легче ли стало

матери, меньше ли горя ей от ученого сына?

«Куда ты теперь, где жить будешь?» Я не мог ответить, ухватился, как и она, за

скамейку, только бы мне не заплакать. Не знаю, куда, не знаю, где, очень хотелось

сказать «помоги, мама». Но ты взрослый, чёрт тебя побери, тебе восемнадцать лет!

«Ладно, мама… Я буду учиться. Как приеду в Алма-Ату, напишу письмо. И не надо

говорить отцу, потом, постепенно».

Она встала, утирая лицо кончиком платка, не сказала ничего на прощанье, и

пошла в темноту в сторону нашей улицы. Через три дома гуляли во дворе, пели: «Не

нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна». Там сын демобилизовался, вся

грудь в медалях, два чемодана трофейных подарков привез.

Не мог я прежде жить без матери, а теперь смогу – надо. Еще одно преодоление.

Не мог жить без Лили – оказалось, могу. Я была ли любовь? Лиля была ли?

Прошел ровно месяц – ни одного припадка. А ведь я метался, дергался,

нервничал. Наверное, дело не в этом.

А в чем?

В последний вечер я пошел к Лиле. Она раза три приходила на Ленинградскую,

нет ли весточки? Наконец мама ей сказала: Ивана отчислили из летчиков. У Лили уже

наготове приданое, двадцать седьмого сентября ей исполнится восемнадцать лет, и она

имеет право пойти в загс. Вещи собраны для отъезда со мной в летную часть.

Как плохо мы с ней встретились! Шел я к ней с новым паспортом, пусть ищут,

рыщут меня по городу, по стране патрули, наряды милиции, сыщики, доносчики, – уже

не найдут. Идет по городу Писаренко Евгений Григорьевич, 1928 года рождения,

полноправный гражданин, чистый и непорочный. Но идет пока во мраке ночи. Сели

мы в закутке возле арыка. Вид у нее усталый, она похудела, вся как-то сникла. – «Я на

работу устроилась… В нарсуд секретарем, хотела временно, а теперь… Ты сбежал,

Ванча, так вышло?– Ее сломила столь резкая перемена. Совсем близко было

исполнение наших желаний. Моя невеста хотела стать женой офицера, она так ждала!

Не стала поступать в институт, не думала ни о каком другом будущем – только муж,

дети, семья. Весточка от меня ударила ее в самое сердце, тетя Маня отпаивала ее

валерьянкой. Лиля сжалась от несчастья. Я приехал и не иду к ней, прячусь. Она не

может прийти в себя, ей надо пережить это, переждать, перетерпеть. А мне лучше не

говорить всего о себе, ей так больно, что она не воспримет, у нее тоже рушилось

будущее. Мы с пеленок мобилизованы были жить для общества, для народа, для всей

страны, только не для себя. Мы до мозга костей социальные.

Сидели, в арыке вода журчала, мы не знали, о чем говорить. Все было сказано и

задумано – в прошлой жизни. И все задуманное не сбылось. «Завтра я на вокзал…

Зайду к тебе по дороге». Встали, стоим, молчим. «Мы даже не поцеловались…» Я

был виноват прежде всего перед ней. Холодные наши руки, холодные наши губы. Когда

горе стучится в дверь, любовь вылетает в окно. Лиля заплакала, затряслась, падая из

моих рук, зарыдала как взрослая женщина: «Что ты наделал!.. Это же на всю жизнь…»

Только сейчас появилась горькая моя вина. Не было ее перед генералом, перед

трибуналом, перед родиной и даже перед матерью – только перед любимой. Мать меня

родила, любовь меня окрылила. И никакое стечение обстоятельств, самое трагическое,

даже худшее в сравнении с тем, что было, не могло, не может и никогда меня не

оправдает.

«Прости меня». Всем от меня плохо, я, словно насмерть раненый зверь, никого не

щадил. Я не хотел этого, не видел своей жестокости, не предугадывал. Мне было

слишком больно – лишь бы избавиться, лишь бы, лишь бы!..

На другой день она проводила меня по Сухулукской до железной дороги.

Подарила мне маленький медальон на цепочке, сама повесила на шею и застегнула.

«Там записка, потом посмотришь» В поезде я раскрыл крохотный листок. «Иди смело,

ты много сделаешь в жизни, твоя Ли».

Любовь окрылила, а жизнь загнала в клетку.

26

Прошло три года. Я приехал во Фрунзе и пришел к Маше Чирковой – проводи

меня… Зима, январь, но день теплый, подтаивал и растекался грязный снег. Пошли с

Машей на Пионерскую. «Как ты возмужал, Ваня, как ты изменился! У нас тут слух

прошел, будто ты в самолете сгорел на Дальнем Востоке. Лилю видели в публичке, она

сидела и плакала. Тебя похоронили. А Лиля говорит: пусть, его действительно больше

нет, есть Женя, никому не известный». У нее теперь тоже, наверное, другая фамилия,

оба мы поменяли.

«Ваня, Ваня, я так верила, что вы будете вместе! Все верили. Какие вы были

счастливые». – «Ладно, Маша, расскажи, как ты живёшь? От женихов, небось, отбоя

нет?» – «Не говори, я их всех посылаю и посылаю. Ой, не представляю, как вы

встретитесь!» Таяло, деревья мокрые, грязные, голые, с гор тянуло студеной влагой.

Прошел автобус, выдавливая из-под колес веер грязной воды. Такая бурная оттепель, а

неделю назад холод стоял собачий, в Алма-Ате до 25 градусов ниже нуля.

«Ваня, Ваня, я так верила», – с легким упрёком повторила Маша. Наверное, ей не

нравится Лилино замужество. Вон и знакомый дом, длинный дувал, сырой и темный

поверху. Я остался на углу, а Маша пошла в дом. Она должна была подготовить Лилю,

сначала вокруг да около, а потом и прямо: ты не против, если я вам устрою встречу?

Можно через год, но можно и сейчас. А я ждал, смотрел на оплывший проём в дувале,

не прозевать бы момент ее появления. Когда-то мы читали с ней вслух: «Сюда приедет

через много лет тот, кто в своих мальчишеских тревогах найдет обратный позабытый

след всего, что растерял он на дорогах». Это я растерял, но след не позабытый.

Появилась… Я думал, она будет долго, тщательно собираться, но оказалось, нет,

просто влезла в пальто, какое-то поношенное, возможно, материно, накинула платок

темно-вишневый, кажется, прежний. Песня у нас была в девятом классе про темно-

вишневую шаль. Изменилась. Заметно… Нельзя сказать, что похорошела. И чем-то

занята, озабочена. Три года прошло и четыре месяца. «Здравствуй, не знаю, как тебя

называть». – «Здравствуй, Лиля». Пожали руки как мальчик и девочка. Смотрим друг

другу в глаза, веря и не веря, что встретились. «Надолго в наши края?» – «Нет…»

Маша постояла, сурово глядя на меня, вздохнула почти со стоном и пошла, не

оглядываясь. И мы пошли, побрели по безлюдной Сухулукской в сторону от ее дома.

Долго молчали. «Встретились, и поговорить не о чем, да? – сказала она с усмешкой. –

Как ты живешь? Учишься?» – «На третьем курсе, в медицинском». – «Ты летом сюда

приезжал?» Приезжал тайком, как тать в ночи, жил три дня, не выходя из дома. «А я

летом иду с работы, и вдруг нашло – вот открою дверь, а ты за столом сидишь. Матери

сказала, она сердится: хватит детство вспоминать, у тебя муж».

Я гадал, как она мне об этом скажет, какими словами? Это же неслыханно – у

Лили муж. А она просто сказала, мимоходом, обыденно. «Ты по-прежнему не Иван?

Привык к своей фамилии?» Я кивнул. «И не вернёшься к прежней?» А как? Да и

зачем? Новое имя, старое имя… Что доблестного я успел совершить, будучи Иваном?

Да ничего.

Нет, стоп, неправда. Иван любил, жил ради любви. А от любви к женщине

родилось всё прекрасное на земле. А что сделал Женька? Изменил, предал свою

любовь. Восемнадцать лет жизни как не бывало. Ведь я не вернусь уже никогда ни к

отцу, ни к матери, ни к сестрам, ни к школьным товарищам. Я все-таки умер 31 августа

45-го года…

«У тебя тоже теперь другая фамилия?» – «Да». – «А кто он? Ну, по профессии? И

вообще, как ты к нему…» – «Он техник, военный. Старший лейтенант. А вообще, я

его очень люблю». Сказала с вызовом. Не знаю, хотела ли причинить боль или так

сорвалось. Зачем еще добавлять «очень». Не просто люблю, а очень.

«А как твоя любовь, вместе учитесь?» Может быть, она хотела услышать, что я

другую люблю и тоже очень. Спокойно спросила. И я ответил спокойно: «Любовь моя

осталась во Фрунзе». – «Она мне написала, глаза раскрыла. Вы поженились?» – «Нет».

– «А в общем… – У нее заблестели глаза. Кажется, кончилась ее выдержка. – Все

сломалось у нас раньше. Еще тогда, в сорок пятом. Мы с тобой, Ванча, дети своей

страны». – «Лиля, ты умница. Как всегда».

Не отбросишь старое, держит цепью кованой, может, вместе стали бы, да мешает

новое… Она спросила, увлекся ли я медициной, ведь раньше не мечтал о ней. «Я тебе

не признался, почему меня отчислили». – «Знаю, мне твоя мама сказала».

Да, я не мечтал о медицине, но и не хотел оставаться больным. На третьем курсе у

меня поубавилось веры в научное открытие, тайна оставалась за семью печатями, а я

вместо психиатрии писал и писал стихи. И книги читал отнюдь не медицинские. Я не

искал панацею, возможно, потому, что для себя лично нашел ее. Да-да, нашел. Я висел

на подножках трамвая, ходил в горы и стоял над пропастью, купался в горной реке,

занимался боксом. Я не получал удовольствия ни от трамвая, ни от гор, ни от речки –

потому что помнил! Всё помнил. Но повторял опасные ситуации. Я знал, что майор

Школьник, такой бравый, румяный и удачливый, – бездарный врач, пусть без умысла,

но мерзавец. Он не должен был говорить в глаза все эти жестокости, кандалы на меня

вешать. «А Надя погибла, – сказал я. – От ожогов, упала на примус». Опасность жила

во мне, как шило в мешке, чуть тряхнешь, и вылезет острие. Хотя всё реже.

«Я тебя всегда оправдывала. Несмотря ни на что».

Никто меня не оправдывал. Даже я сам. Она – первая. Обрадованный, я сказал:

«Ты хорошая жена, Лиля, я уверен». Хорошая чужая жена. Если бы раньше, в школе, в

пионерлагере мне показали бы картинку будущего, как бы я хохотал злорадно, ничему

не веря. «Почему? Какой должна быть, по-твоему, хорошая жена?» – «Внимательная,

заботливая. И тогда можно…» – «Что тогда можно?» – «Прожить в мире и согласии.

Без любви». – «Нет, я своего мужа люблю. – Помолчала. – Самое гадкое, что у нас с

тобой получилась обыкновенная история». – «Нет». Я не хотел соглашаться. У меня, у

нас с ней всё особенное. «Обыкновенная история, – повторила она с горечью. – Редко-

редко первая любовь приводит к счастью». – «Ты имеешь в виду семью?» –

«Конечно».

Нет, Лиля, нет. Семья, дети, продолжение рода, весь этот матриархат – не

приемлю. Душа моя не туда смотрит. Может быть, остепенюсь, повернусь – не знаю. А

любовь –не обязательно семья. Чаще как раз совсем-совсем не семья.

«Ты меня еще любишь?» – спросила она. Я не мог признаться после ее слов о

муже и привел ей Киплинга: мужчина помнит первую женщину, последнюю и одну.

Она стала причиной моих радостей и печалей. Светом, волей, моей звездой. Только с

ней я единственный, ни на кого не похожий, отличный. Не могу представить, как

другие живут – без любимой. Есть жалкое для них слова – нежить. «Ты меня создала,

Лиля. Мне всегда светил чистый ангел с твоим именем и твоим обликом». – «Значит,

любишь… А помнишь песню Шестидесятого завода? Мы с тобой не первый год

встречаем, много вёсен улыбалось нам. – У меня перехватило горло. –«Пусть дни

проходят, идет за годом год, – тихо запела она, – если минута трудная придет, я подойду

к тебе, в глаза твои взгляну и спрошу, ты помнишь первую весну?..» – Голос ее в конце

дрогнул. Остановились на углу под карагачом, возле домика с синими ставнями.

Мы живы, но не можем быть вместе. Любим друг друга, а не можем. «Не

верится, что мы чужие, – сказала она. – Не могу привыкнуть, заставляю себя,

заставляю…» – «Не надо, Лиля, не заставляй. Постепенно забудешь». Во все времена

просили помнить любовь, а я вот прошу забыть. Она отвернулась, пошла. Шагов через

пять остановилась спиной ко мне, чтобы я не подумал, что она совсем уходит, ей надо

было переждать слезы. «Пойдем дальше», – сказала она, не оборачиваясь. Пошли

дальше. – «А кем ты будешь? Окулистом, зубным врачом? Или гинекологом?» –

Сказала с усмешкой. Вместо офицера, боевого летчика жалкий лекарь, доктор Айболит.

Я не знал, кем я буду. Врачом, если учусь в медицинском. Бросать не собираюсь, но

опять с моим будущим что-то творится. Сомнения, тоска, смута. Пишу стихи,

помогает… «Можно тебе еще вопрос? – сказала она. – Не могу представить, как

появилась возле тебя та, которая написала мне. Не хочу ее называть». – «Ее привлекло

то, что я сильно любил тебя».

Я возник там как ракета на старте, полыхал от новой жизни после недавней

смерти, кипел от радости выживания, самоутверждения, бурно и неостановимо всего

хотел, во всё вникал – жить буду, жить, жить! Медальон её носил не снимая, ребята

пожимали плечами, Женька-романтик, а девушки по-разному относились, но больше –

восхищенно. Я верил в свой амулет: «Иди смело, ты много сделаешь». Он отгонял от

меня нечистую силу. Но и привлекал тоже…

Был предан, а потом – предал. В одной букве разница. «А помнишь, ты мечтал

меня вести под руку, когда я буду беременна?» – «Я всё помню, ты знаешь». Я обошел

темную лужу, был в ботинках, а она в ботах и нарочно пошла по воде, волоча ноги как

маленькая. «Твоя мечта сбылась, возьми меня под руку. Через пять месяцев у меня

будет сын». Я смятенно, покорно взял ее за локоть. Я чуткий, всегда вежливый. Всё для

женщины. «Ух, как холодно стало! – Она поежилась. – Уезжай. А то мне тяжело. Не

хочу, чтобы отразилось на сыне». Она один только раз назвала меня по-старому. По-

новому не хотела. «Лиля, Лика… Ли… Помнишь, как мы ходили в театр на «Чио-Чио-

Сан» зимой сорок третьего года? Я тебя называл Лиля-сан». – «А я вспоминаю случай

самый безлюдный, только ты и я посреди природы. Мы ушли от Ленинградской далеко

вниз по каналу, по камышам лазили, забрели в виноградник, и началась гроза. Холодно

стало, а ты в рубашке был отцовской, я забралась к тебе под рубашку, и мы сидели так

под березой. Не встретили ни одного человека. Ты меня спасал. Наверное, каждой

женщине хочется родиться в рубашке. В мужской. Как вспомню: трава, береза, ливень

и гром. И ты меня спасаешь…»

Потеряем – плачем. «Может, ты напишешь мне когда-нибудь, Лиля?» – «А

зачем? О чём?» У каждого свои заботы, чужие для другого, разные или скучно

похожие. «Может быть, хорошо, что мы не вместе, – сказал я. – Пусть останется наша

юность прежней, без мелочей, нужды, взрослых забот». Она промолчала. «Помнишь,

я написала тебе на последней карточке, где ты в гимнастерке с погонами, а я в платье с

вышивкой?» – «Конечно помню. «Всё, что было загадано, в свой исполнится срок». –

Она отвернулась и пошла так, затылком ко мне. – «А теперь надо говорить «прощай».

Я не хотел говорить и не сказал. Остановились лицом к лицу, глаза в глаза под

низкой акацией с голыми и темными, будто коваными, ветками. «Иди – сказала она, –

а я останусь…» Я стоял, прощался с юностью, и не было в мире событий более

важных, более памятных и более вечных. Всё пройдет – и слава Сталина, и бомба

Трумэна, и речи Черчилля, и торжество Лысенко, и гонения космополитов, и

капитализм пройдет, и коммунизм. Заглохнут призывы, забудутся угрозы, и только одно

останется на веки вечные: любовь и разлука. «В какую щеку ты поцеловал меня в

первый раз?» – «Вот в эту… в левую». – «Поцелуй и в последний».

Это было в январе 49-го, а спустя год с небольшим, в мае 50-го, пожаловали по

мою душу трое в штатском прямо в институт.

27

К тому времени я уже заканчивал четвертый курс, оставался один экзамен. Жил в

общежитии на углу Уйгурской и Шевченко, восемь человек в комнате – русские,

казахи, чеченец, татарин, поляк. Был активистом, сразу полез во все секции, боксом

занимался, гимнастикой, а потом и на легкую атлетику потянуло. На первом курсе меня

избрали старостой группы, на четвертом уже старостой факультета. К имени своему

привык, Евгений, Женька, Жека, стал думать о себе, что вообще больше похож на

Женьку, современного, беспечного, свойского, чем на Ивана, устарелого,

основательного и постного. Нельзя представить супермена с таким именем. Впрочем,

не надо городить, нагораживать, немало людей имеют в паспорте одно имя, а зовут их

совсем по-другому. А взять псевдонимы у писателей, артистов, у борцов с

самодержавием. Меняют запросто. Симонов не Константин, оказывается, а Кирилл, о

Джугашвили и говорить нечего.

Другие вышли из прошлого и на него опираются, а у меня его нет, я не совпадаю с

большинством. Всегда старался быть отличником, а теперь обречён на отличие. Если

обвинять, так только себя. Бери всё на свои плечи. От этого ты станешь сильнее и себя

оправдаешь (со временем).

«И с отвращением читая жизнь мою», – писал Пушкин. Поэт, гений и – с

отвращением. Каково же простым смертным читать жизнь?

Вспоминаю, перебираю, сопоставляю – и пока не каюсь.

За мостом в 45-м пошла на волю другая мечта. Преступление стало единственным

способом спасения. Бывает, что человек совершает преступление вынужденно, – чтобы

сохранить разум. Немало людей послушных и робких сошли с ума от страха, из-за

боязни переступить закон, запрягли себя в оглобли недуга и тянут воз немощей до

гробовой доски. Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и тюрьма…

Почему жалеют об утраченной молодости, почему вопрошают: где мои

восемнадцать лет? Юность вышла из меня бурной судорогой, я лишил себя обычного

развития, рванулся из постепенности, ускорил биение судьбы. Переступил. Пре-ступил.

Кончился я один, появился я другой. Как в Британском музее. «Перед вами, леди и

джентльмены, череп Шекспира. А рядом – череп Шекспира в юности».

Два черепа у человека не могут быть, а две жизни?

Ареста я перестал бояться. Если не спохватилось правосудие в сорок пятом, в

сорок шестом и так далее, то не спохватится, видимо, уже никогда. Закончу институт,

буду работать, что вам еще надо? Литература, между прочим, учит, и религиозная и

светская – порядочный человек, согрешив, преступив, должен чувствовать свою вину и

раскаиваться, казнить себя; вина должна его точить и есть, как ржа железо. Ничего

подобного я не испытывал. Либо я – непорядочный, либо книги не столько отражают

жизнь, сколько дополняют её, возвышают, выдавая должное за сущее, показывая, как

надо, а не как есть. По себе знаю, преступник не может чувствовать свою вину изо дня

в день, если он нормальный, разумеется, а не перепуганный, не огорошенный страхом

не веки вечные неврастеник. Моему безгрешному самочувствию, наверное,

способствовала студенческая среда, традиционно легкая хоть для взлета, хоть для

падения. Я старался утешать себя тем, что виноват только перед присягой, с фронта я

не бежал и родину свою не подвёл. А если по большому счету, можно ли обвинять

человека за то, что он остался жив?

Можно. Есть фронтовики, считающие, лучше умереть, подметая аэродром в

Чирчике, чем нарушить присягу. Теоретически я с ними согласен. Но прошлого не

вернёшь. А в настоящем я учусь в институте, выполняю общественные поручения и

даже примерен с точки зрения деканата. В будущем я должен честной работой

искупить вину. Что такое честная работа, я представляю, но что такое искупить, в каких

единицах это можно выразить, в каком документе? Вероятно – в ордене, опять же – в

Звезде Героя. Но не хватит ли мне геройствовать? Я не хотел прятаться, забиваться в

угол и потихонечку прозябать – лишь бы не взяли за шкирку. Наоборот, я не был

прежде таким открытым и смелым, как в институтские годы в Алма-Ате. Живи опасно,

вот чего мне хотелось. Стоило возникнуть какому-нибудь конфликту, я сразу

вмешивался, и не думал об отступлении – только вперед. Ко всем чертям прятки и

осторожности, я с вызовом жил.

А в общем, искупить вину просто – надо помнить о ней, и всё. Чем ближе к

окончанию института, тем чаще меня засасывала тоска по прошлому, по чистоте, по

детским моим мечтам. Я скрывался и тем был хуже других студентов. Один воевал в

штрафбате и рассказывал, не таясь, другой побывал в плену и вспоминал, а ведь за это

могли сразу вышибить из института и даже посадить, нельзя было сдаваться в плен.

Они могли признаться и даже похвастать, а я не мог – нечем было. Я не столько

тюрьмы боялся, сколько позора, клейма. Мне бы шпионом быть, я бы всё на свете мог

скрыть, такой у меня талант обнаружился. Побег мой диктовал поведение, потом

привычку, а из привычки слагается характер. Скрытный. Живу в Алма-Ате, учусь в

институте уже почти пять лет, и никто не знает о моем преступлении. А что будет

дальше? Проживу, допустим, еще лет пятьдесят и тихо помру под фамилией

Писаренко. Можно перед кончиной послать за прокурором и на смертном одре

покаяться. Не священнику, который отпускает грехи, а прокурору, он ничего не

отпускает, а наоборот, вешает тебе статью кодекса. И не одну. Ай-яй-яй, скажет мне

прокурор, о чем раньше думал.

Если я скажу друзьям правду, могут и не поверить, что за глупость –

дезертировать в мирное время и схлопотать себе срок ни за что. Позорное слово не

вязалось с тем, как я вёл себя, как учился, к чему стремился. Я будто забыл про тот

август и про тот мост. Живу пятый год на виду у всех, и никому в голову не придет, что

я совсем другой человек.

Послевоенные сороковые, голодные и холодные. Утром в столовой винегрет в

глиняном черепке, чай с сахарином в жестянке из-под консервов, и бегом в институт

через Никольский базар, там за полтинник, если наскребёшь, можно взять килограмм

яблок – апорт. Рядом с базаром, кстати, за высоким забором в бывшей Никольской

церкви, размещался штрафной батальон (о чём мало кто помнит). Запреты в

литературе, в науке, в музыке и в кино. Зощенко меня продолжал преследовать. Белла

читала его на студенческих вечерах, читала мастерски. Кто бы не брался за Зощенко,

становился мастером, и легко завоёвывал популярность. Как говорят казахи, кто не

ленив – кузнец, кто не стыдлив – певец. С особым успехом Белла исполняла

«Кинодраму». «А тут такая струя образовалась – прут без удержу. Хотел я от этих

дверей отойти, не пущают, видно, штанами за дверную ручку зацепило. Карманом. –

Граждане, – кричу, – караул! Погодите штаны сымать-то…Разве слушают? Барышня, –

говорю, – отвернитесь, хоть вы-то за ради бога. А барышня сама стоит посиневши и

хрипит уже. Вдруг, спасибо, легче понесло. Либо с ручки, думаю, сняло, либо из

штанов вынули…»

Юмор устаревает, появляется аллергия на пошлость, но тогда укатывались.

Обожали. Тем сильнее подействовало постановление Жданова. В нем громили еще и

Анну Ахматову, но это мало трогало, какие-то там стишки упадочные, зачем они

народу. А вот Зощенко – жа-аль, без него народ вымрёт, как мухи.

На втором курсе биологию нам читал профессор Войткевич. Помню, как я шагал

в аудиторию на его лекцию, ступая по осколкам стекла, наш арьергард разбил двери.

Никаким приказом не заставишь студентов с таким треском посещать лекции.

Войткевич читал отлично, особенно генетику, преподносил ее как поэму о безвестном

монахе Менделе, сделавшем великое открытие на скромных грядках в тиши

монастыря. Образ одинокого Менделя мне ужасно нравился. И вдруг, оказывается,

менделизм и морганизм не наука, а лженаука, сплошной вред. Войткевича отстранили

от лекций, он отпустил бороду и вместо института стал ходить в горы каждый день.

Теперь пришлют кого-нибудь из конно-балетного, острили мы, не веря в такую

дикость, а через неделю действительно прислали доцента из зооветеринарного и нас

уже дубиной нельзя было загнать на биологию, посещаемость стала хуже, чем на

основах марксизма-ленинизма.

Несправедливость меня возмущала, я негодовал вслух по разным общественно-

политическим поводам, поносил бардак словами хлёсткими и язвительными, будто не

врачом собираюсь стать, а фельетонистом «Крокодила», как минимум. Горячился,

наверное, больше всех. Удивляюсь, почему на меня не донесли (потерпи, не всё сразу).

Остывая, думал: почему я сразу так полыхаю? Ответ один – болен. Вспыльчив,

раздражителен, себя не контролирую. А другие здоровы, им всё до лампочки.

Постепенно начал я возникать со своим прошлым то там, то здесь, спорил с

фронтовиками на военную тему, об авиации никому слова не давал сказать. Да откуда

тебе знать, если ты в армии не служил?.. Кому-то я рассказал подробности про

бомбометание, что и как делается, кому-то показал свою курсантскую фотокарточку.

Записал в дневнике: «Надо мне подготовить ребят к грохоту своей подноготной». Какой

грохот, какая подноготная, к чему камуфляж? Убийца из ревности достойнее дезертира,

Отелло, например, у него больше чести. Однажды после танцев мы уединились с

Любочкой Михайловой, и она мне рассказала, по секрету, трогательную и вполне

приемлемую историю. Про меня. Мне даже понравилось. Будто я служил в авиации,

мне уже двадцать пять, был на фронте летчиком, летал бомбить Берлин, но меня сбили

и взяли в плен. Теперь я всё скрываю, чтобы не выгнали из института. Очень мило,

человечно и главное – по секрету. Что о тебе сочиняют, то ты и есть в глазах других.

Эта характеристика не только твоя, но и авторов-сочинителей – они хорошие ребята.

Никто, однако, в разговоре со мной ничего не уточнял, не расспрашивал – молодцы.

А потом пришло вдруг открытие на уровне катастрофы – медицина не моё дело.

Поступил я в институт специально во имя науки. И вот теперь мало-помалу вижу –

медицина не по душе, тянет меня снова в даль неведомую, крутит и вертит

недовольство собой, поломать всё хочется и рвануть в пространство. Меня не

забривали а студенты, как в авиацию, но я и здесь ошибся адресом. Мне надо было

жить, куда кривая выведет, не строить планов заранее. Я не тот девиз себе выбрал, и

лучше бы дать отбой, пока не поздно. Я мечту превратил в действительность – свою,

одну-единственную, и тем самым обрезал изобилие жизни. Однако ты терпел,

собираясь стать лётчиком, и сейчас потерпи. Будешь врачом, люди оценят твою умелую

и самоотверженную работу, чего тебе ещё нужно? Но почему – терпи? А где

вдохновенный порыв, где творчество, удовлетворение и радость? Почему мне участь

такая, терпи да терпи? Почему всё – не мое, где же мое? Что за наказание, в конце

концов? Город – не мой, республика – не моя, страна – тоже не моя, сказать по совести.

И работа не моя, и учеба. Имя не мое, и фамилия. И жизнь не моя, вот ведь что

получается. В чем твоя сущность, твоя самость, неповторимость? Годы проходят, уже

22, а ты еще сосиска с капустой, облако в штанах. Чем я приложусь к жизни, какой

страстью сгожусь?

Не знаю. И неопределенность меня мучает, я как немой не могу сказать, как

глухой не могу услышать. Выхожу в аллею, листва шелестит, что-то шепчет, с гор тянет

прохладой и что-то очень-очень важное, крайне нужное, мне несет, а я не могу

услышать. «Стыдно и больно, что так непонятно светятся эти туманные пятна, словно

неясно дошедшая весть… Всё бы, ах, всё бы с собою унесть!» Обозначусь ли я,

проявлюсь ли, или так пройду стороной и тайком, будто меня и не было? Найду себя,

открою или же до смерти своей буду занят чужим делом – то школой, то авиацией, то

медициной, где мой парус, в конце концов, и где мой ветер? Я призван, я чувствую:

призван, но к чему, не знаю. Судьба – это выявление, открытие (но не сокрытие) своих

ценностей. Или же история их утраты (если они были). Я все скрываю, не выявляю,

сколько можно? Копится во мне, копится, вот-вот взорвусь.

На четвертом курсе мне стало совсем плохо, я был постоянно напряжен,

раздражен, взрывался по пустякам и мог запустить в человека буквально, чем попало.

Страдал потом ужасно, извинялся, затихал на какое-то время, а потом снова всё

клокотало во мне на грани взрыва. Я быстро стал наживать врагов – на пустяках. Опять

хотелось, как в 45-м, чтобы дали мне по мозгам, скрутили, переломали кости.

2 мая занятий не было, праздник, компании у меня нет, пойти некуда, покурить

бы, так не курю, вышел в сумерках из общежития, смотрел на вечерние огни, на

трамвай, как он заворачивал с Уйгурской на Шевченко, выдирая дугой белые искры.

Некуда себя деть, тоска зеленая, лютая, а тут идет из нашей группы студент, зажал нос

платком и ругается: «Сняли, гады, шляпу новую, вон там, на остановке, трое». Ни о

чем он меня не просил, и я ему слова не сказал, молча сорвался и помчался, как конь-

огонь на остановку. Возле закрытого киоска стояли эти трое и примеряли шляпу. Я

подлетел, обеими руками рывком нахлобучил мародёру шляпу по самые ноздри и тут

же изо всей силы дернул ее вверх вместе с ушами. Тот взвыл, и они на меня втроем.

Конец мог стать для меня печальным. Если сразу тройка опешила от моего налёта, я

успел каждому врезать и справа, и слева, то вскоре они опомнились, вцепились и

начали меня рвать на части. Белая рубашка моя повисла лентами, как юбка у

шотландца, я кидал их на рельсы, голый до пояса, но кидал уже из последних сил.

Спасла меня наша студентка, увидела битву на рельсах и вбежала с визгом: «Женьку на

остановке бьют!» Пол-общежития вылетело на подмогу во главе с Равилем

Аманжоловым. Недели две я ходил с перевязанной головой, в горячке не заметил, как

один из трёх звезданул меня по темени кастетом. Шляпу я забрал, но дело не в шляпе.

Всё равно тоска. Меня злила безымянность моего прозябания, серость и убожество

моих дней. «Жизнь медленная шла, как старая гадалка, таинственно шепча забытые

слова. Вздыхал о чём-то я, чего-то было жалко, какою-то мечтой горела голова».

Хотелось полюбить отчаянно и навсегда. Опасно полюбить, рискованно, чтобы

институт бросить, книги забыть, наплевать на диплом, на карьеру, на всё, и уйти за ней

на край света. Не хотелось прозябать посерёдке, рядовым, незаметным – только

первым, лучшим. Выдающимся хоть в ту, хоть в другую сторону. Горячила меня,

распаляла жажда нарушить, переступить каноны, препоны, загородки, перегородки, и

если уж рухнуть, так совсем в бездну, чтобы ахнули все. Где она, любовь моя страстная

и опасная, всем не зависть и ревность? Я один, и она одна, томится где-то без меня, как

я без нее, гложет нас порознь одна и та же тяга.

Зимой в спортзале я увидел девушку на гимнастике, совсем юную, в черном

купальнике. Личико отрешенное и наивное, слушает тренера, а улыбка легкая-легкая,

детская, нежная, ну как в сказке. Вот бы мне провожать ее домой после занятий куда-

нибудь далеко-далеко в Тастак или в Малую станицу, я люблю далеко ходить-заходить.

Как красиво она побежала перед прыжком, как спружинила на трамплине и взлетела,

никого не видя, и меня тоже. Вот кого я полюблю до беспамятства и смогу всё бросить.

Только сбудется ли, отзовется ли она, такая юная и недоступная. Гимнасты заканчивали

занятия, а легкоатлеты начинали. В четверг я приду пораньше – посмотреть на неё.

Спросил у ребят, кто такая. Вета Фёдорова, Иветта, с первого курса, чемпионка

«Медика». Сеня Бадакер был с ней в альпинистком лагере, он меня познакомит. Шёл я

домой по темной Уйгурской мимо штрафбата, усталый после тренировки, и грезил. Я

ее уже люблю. Мечту я построил, завтра из мечты начну строить действительность.

Начал. И скоро своего добился. Пошли и настучали.

Везет мне на имена – Лиля, Белла, Иветта.

28

Перед самым арестом я разбил зеркало, как нарочно, оно могло бы и уцелеть –

маленькое, крепкое, я брился, оно выпало из руки, уголок откололся, с досады я

хрястнул зеркальце об пол, и оно вдребезги. Верить в них, значит проявлять

благоразумие, подготовиться к неожиданности, успеть разрядить капкан. Если же ты

настроился бесшабашно, море тебе по колено, попадешь в беду со своим

легкомыслием. Ты демобилизовал себя, рассыпался и получай по заслугам. «Пусть

безликие боги примет мне всегда свою милость даруют».

16 мая я сдал экзамен по организации здравоохранения, через четыре для –

эпидемиология, и тогда мы уже студенты выпускного, пятого курса. 17 мая я пробыл

весь день на занятиях, пообедал наспех и бегом на кафедру военно-медицинской

подготовки. Здесь я лаборант с окладом 350 рублей. Стипендия 240 плюс надбавка 25

процентов за зимнюю сессию на «отлично», и получается больше зарплаты врача.

Сидел я в своей лаборантской со схемами, картами, санпакетами, вошел кривой

преподаватель химзащиты и сказал, что меня вызывает начальник кафедры. Захожу.

Полковник сидит бледный, растерянный. А напротив него двое в штатском. Не бледные

и не растерянные. «Садитесь», – сказал полковник. Я сел на диван у двери.

«Фамилия?!» – спросил штатский резко, обдирающе-грубо, и я сразу понял: вот оно,

пришло-приехало, всё. Сказал фамилию. «Документы есть?» Какими тренировками

добиваются, чёрт их побери, такого голоса, тембра гнусного, приговорного, одним

тоном передают тебе сразу и тюрьму, и срок. «Студенческий билет», – еле слышно

выговорил я. – «Вы арестованы».

Вышли. На ступеньках стоял третий в штатском, лицо такое же заградительное и

надменное. Наверху в спортзале меланхолически звучало пианино, гимнасты

разучивали вольные упражнения. Там сейчас делает фляки и сальто моя любимая

Ветка. После тренировки она зайдет на кафедру в лаборантскую, надеясь, что я пойду

ее провожать как вчера…

Теплый майский вечер, легкий бриз со склонов Алатау, светятся окна учебного

корпуса. Горячая пора, сессия, сидят студенты, зубрят, не знают, что одним среди них

стало меньше. Свет падает на зеленый густой газон, белеет среди кустов гипсовая

женщина с ребенком. Пошли по Комсомольской в сторону Дзержинской, догадываюсь,

куда. Я посредине, на голову выше спутников и весь в белом, рубашка, брюки, туфли

парусиновые, а они в черных пиджаках. Двое по бокам, третий сзади. Огибаем

институт иностранных языков, идем по аллее вверх, в сторону гор. Наши тени от

фонарей то падают, то нарастают на сухом асфальте. Прохожие уступают дорогу, хотя

мои проводники их об этом не просят. Легкий гул машин, свет фар, прекрасный

майский вечер. Говор слышен, смех с балкона, звучные детские голоса – всё хорошо. А

четверо идут молча. По делу идем, я их веду на дело. На уголовное, а может и

политическое. Серое большое здание МГБ, иду и гадаю: почему сюда? Вполне

возможно, сболтнул лишнее. Зачем выступать по русскому языкознанию, логичнее

было бы по грузинскому. А мне в ответ: он может никакого языка не знать и видеть

истину, поскольку гениально владеет марксистской методологией.

Тяжёлые, выложенные бронзой двери, витые высокие ручки из бронзы – музей,

храм, Эрмитаж. Постовой, они ему что-то предъявляют, строго тут. Чистый длинный

коридор, пусто. В пухлой коже одинаковые двери кабинетов. Входим. Из-под пиджаков

появляются пистолеты, демонстративно. Почему сразу не показали, если уж так им

хочется. Один кладет оружие на письменный стол, другой вешает на спинку стула,

третий где-то отстал в коридоре. Представляются: майор такой-то, старший лейтенант

такой-то. «О чем вы думали, когда шли сюда? – «О том, что обратно пойду не скоро».

Оба усмехнулись, майор достал папиросы: «Фамилия, имя, отчество». Я сказал. «И

давно у вас эта фамилия?» – «С сентября сорок пятого года». Я уже освоился, голос у

меня ровный, даже с легким вызовом. Вы думали, что я буду врать, юлить,

изворачиваться – вы ошиблись. «А до этого?» – «Щеголихин Иван Павлович». Пять

лет я не слышал собственной фамилии, и вот где, наконец, довелось. Мне ее возвратили

служивые с пистолетами. Не за просто так, я понимаю. «Вот вам бумага, ручка,

садитесь, пишите объяснение». Я сел и начал писать.

Пишу, всё пишу и не могу закончить.

29

В те годы в Алма-Ате была поговорка с двумя концовками. «По нему скучает

Узбекская номер один», то есть тюрьма, и «по нему скучает Узбекская девяносто

девять», то есть психбольница (я еще и там побываю).

Что теперь в институте думают? Жили мы вместе столько дней, месяцев и уже лет,

делились последней копейкой. С кем вы делились? Башка дымилась от назойливой

мысли, о чем там, в институте думают и студенты, и преподаватели, я всех обманул,

никому не сказал, жил чужим. Если бы я ограбил банк в 18 лет – простительно. Учинил

разбой на дороге, если даже убил кого-то, защищая женщину или ребенка –

простительно. Я был согласен на любое другое преступление, только не на такое.

В трибунале, на Панфилова, 101 военный прокурор майор Федорец допрашивал

недолго, не строго, просто беседовал. «Почему не признались своевременно, явка с

повинной облегчает наказание». – «Хотел институт окончить». Когда я назвал 31

августа, он усомнился. «Быстро у вас получилось, через неделю уже паспорт имели.

Заранее готовились?» Нет, никаких заранее, всё неожиданно, из-за болезни. «А может,

вы в мае сбежали? Или в апреле?» То есть, во время войны, чтобы поближе к вышке. А

внешне миролюбивый, ничего кровожадного. Я повторил дату, подчеркнул, что после

войны. Он не кричал, не грубил и своим тоном располагал к откровенности. Даже

показалось, он мне сочувствует.

Пришел конвой – два автоматчика, и пошагал я с ними по зеленой Алма-Ате

средь бела дня через людный центр, по улице Гоголя, где живет Иветта Федорова,

потом вниз по Сталина, мимо клиники Сызганова, где полно студентов. Один конвоир

впереди, другой сзади, автоматы наизготовку, красиво мы шли, привлекательно. Они

сплошь зеленые, я сплошь белый.

Тюрьма. Следственная камера, по бокам нары в два яруса, посредине длинный

стол, возле двери бурая параша. (Тогда еще не ввели фарисейский блуд называть

тюрьму изолятором временного содержания, арестованного задержанным, надзирателя

контролером, конвой сопровождением, а каторгу спецрежимом. Жалкое словоблудие

назвали борьбой с культом личности). На окнах решетки, небо в клетку. Стриженые

под машинку головы делали всех существами одной породы – лобасто-ушастыми.

Гомон весь день, народу битком. Вечером – роман (ударение на «о») с продолжением,

или кто-то трёкает про свое дело, если умеет рассказывать, а не умеет – заткнись, без

церемоний. Тут не дело твое важно и нужно, а искусство, устное народное творчество.

Три раза в день по коридору рассыпчатый звон ложек и мисок. «Произвол идет!»

На верхних нарах у окна блатные – Юрик Орда с тремя пацанами, потом два

лесоруба из Красноярска, крепкие мужики, рыжие и ражие, сплавили налево эшелон

леса, тоже как бы в законе, поставили себя. Здесь же главный технолог кондитерской

фабрики Трахтенберг, еле живой, но въедливый и настырный, он то объявляет

голодовку, то прекращает, и всё это с вызовом в камеру начальника тюрьмы и

прокурора по надзору. Он же беспощадный судья на камерном разборе, кому сколько

дадут. Почти каждый день передачи. Хлеб порезан на тонкие ломтики, чтобы не

передали нож, записку или что-нибудь недозволенное. Яйца не принимаются, в них

легко замуровать спирт, анашу или даже яд для подельника. Сигареты и «Беломор» не в

пачках, а вроссыпь. Те, кого дёргают на допрос, возвращаясь, рассказывают – очередь с

передачами стоит на два квартала, занимают с ночи. Дней через пять к волчку

подозвали и меня: такой-то, он же такой-то, от кого ждете? Я назвал по одному ребят из

своей комнаты, не угадал. «Женская фамилия», – подсказал надзиратель, не хотелось

ему тащиться с кульками обратно через весь двор к воротам да еще акт составлять. Я

угадал – Люба Михайлова. Ребята заняли очередь с ночи, утром их сменили девушки.

В камере за трибуналом числился еще один кроме меня, маленький коренастый

Лёха, блатной. Было ему двадцать лет, воровал он с младенчества, сидел в малолетке.

Ехал в эшелоне с призывниками, спёр по привычке чемодан на станции и попался.

Дело его вёл тот же следователь, капитан Козлов. Вернувшись из трибунала, Лёха

подсел ко мне и самодовольно сказал: «Я за тебя мазу держал. Как там студент,

спрашивает меня Кум, припадки бывают? А как же, говорю, по утрам и вечерам».

Козлов меня вызывал дважды, допрашивал без крика, без всяких кулаком по столу.

Всё было ясно и ему, и мне, можно было передавать дело в трибунал. Но следователю

чего-то еще не хватало. В третий раз капитан приехал за мной на «виллисе» и повез не

в трибунал, а вверх по Узбекской, в сторону Головного арыка. Остановились возле

психбольницы. На окнах синие решетки, белые занавески. Значит, Узбекскую мне

суждено пройти от первого номера до последнего. «Мы считаем, что вы вполне

нормальный человек, – сказал капитан деликатно, не то, что майор Школьник. – А

поскольку болели в прошлом, мы направляем вас на экспертизу».

Вряд ли Козлов поверил тому, что Лёха сказал, дело не в Лёхе, а в уголовно-

процессуальном кодексе. Следователь обязан учесть мои показания, принять их или

отклонить. Если болезнь подтвердится, то это, возможно, отразится на приговоре. И

еще. Каждое утро, слыша из тюремного коридора «Подъем!», я не просто просыпался,

я выныривал, как из воды, из забытья в тюрьму. Мученье. Иногда язык у меня болел и

не умещался во рту, ночью я его прикусывал. Эпилептики своих припадков не помнят.

30

К четвертому курсу я знал об эпилепсии всё из литературы научной и

художественной. Искал просвет во мраке неизлечимости и последствий. В общих

словах, заболевание центральной нервной системы, распространенное и одно из самых

древних. Течение хроническое, промежутки между припадками неравномерные,

предугадать, рассчитать, а, значит предостеречься невозможно. Падучая в истории

упоминается раньше проказы, чумы и холеры. Считалась священной болезнью, ею

страдали Цезарь, Калигула, Петрарка, Мольер, Шекспир, Петр Великий, Достоевский,

Бетховен, ученый Ломброзо, пророк Магомет и многие другие. Называлась она по-

разному, то высоко – святая болезнь, то низко – половая болезнь, толковали её как

взрыв сексуального избытка, как преобразованное совокупление. В чем болезнь

выражается? Неожиданные судороги всего тела, потеря сознания, судороги бывают

сильные, случаются вывихи и переломы. Несчастные падают, прикусывают язык, на

губах пена. Перед самым приступом налетает вдруг мгновенный предвестник – аура,

яркие видения, огненные шары, ленты, искры. Человек издает дикий вопль, как от

восторга, от страсти или от боли. Аура может сопровождаться запахами, как правило,

благовонными. Аура – озарение. Припадок длится секунды, иногда минуты, затем

наступает сон. Проснувшись, больной ничего не помнит, симптом амнезии. Что еще

характерно? Припадок в толпе провоцирует других эпилептиков, падают они как от

залпа. Молниеносная эпидемия. Прогноз неутешителен, течение длительное,

снижается интеллект, изменяется личность. В тяжелых случаях слабоумие и полная

инвалидность.

Кому хочется жить с таким диагнозом, терпеть и не пытаться его опровергнуть?

Классической формы у меня все-таки не было, но я помнил тот ужас, я не мог

избавиться от подробностей и не хотел, чтобы болезнь как-то по-особому на меня

влияла. Я чутко следил за другими, отношение к эпилептику, сострадательно-

брезгливо-испуганное, скрыть нельзя. Никто, однако, меня больным не считал, при

случае говорили: здоровый лоб, вот как Женька. Я не лечился, поскольку нечем. Но я

полез на запреты, нагороженные майором Школьником, – висел на трамвайной

подножке, ходил в горы, стоял на краю пропасти, рисковал, хотя и помнил, так нельзя.

Но лучше погибнуть, чем стать инвалидом. Сам не заметишь, как пойдет деградация,

будь всегда начеку. Я должен жить активно, ярко, опасно. Я занимался боксом и

участвовал в городских соревнованиях, хотя знал, что удар в голову может

спровоцировать то самое. Но я хотел быть нормальным, демонстрировал свою

нормальность. Однако были особенности неустранимые, например, дисфория –

быстрая, ничем не обоснованная смена настроения, это моё. Вспыльчивость и

раздражительность, тоже моё. Мне всегда хотелось сказать остро и четко, но фраза не

строилась, я сбивался, подбирал слова, досадовал. Вычитал у Достоевского: «Ты

иногда страдаешь, что мысль не пошла в слова! Это благородное страдание, мой друг, и

дается лишь избранным; дурак всегда доволен тем, что сказал». Я ликовал от радости.

Очень хотелось мне поставить окончательный и бесспорный диагноз: я здоров, нет у

меня отягощенной наследственности.

Тогда, в 45-м, у меня был взрыв от глубокого потрясения. Встреча с Лилей после

долгой разлуки, со своими родными, бессонные ночи подряд, и вдобавок спирт-сырец,–

всё это слилось в снаряд и ударило мне по нервам, как по струнам. После госпиталя я

потерял себя, постоянно боялся припадка, не видел смысла что-то делать, к чему-то

стремиться. Но, как оказалось, стремился и своего добился. Мне нравится образ

черного коня со спящим всадником. Печально и романтично. Состояние полусна,

полуяви, заторможенность, и в то же время движение. Не забываю, у меня нашлись

силы сделать выбор – мост. А иногда думаю: не выбор, а пароксизм отчаяния.

Был ли я уверен, что постовой выстрелит? Позже мне стало казаться, что – нет, не

был уверен, и весь мой драматизм на мосту выдумка. Но это поправка времени. Нынче

молодой солдат может рассказать, как на пост к нему приходила девица, и оружие ему

приходилось откладывать для более приятного занятия. Он может заверить

слушателей, что стрелять на посту, исключая, может быть, государственную границу,

никакой дурак не станет. Допустим. Устав караульной службы не изменился –

изменилось отношение к службе, начальство изменилось, рыба с головы гниёт. Но

тогда, сразу после войны, часовой мог выстрелить без всяких-яких. Многие курсанты

были после фронта, с оружием обращались как со столовой ложкой. Мы регулярно

ходили на стрельбища, каждый обязан был отстрелять столько-то патронов из боевого

оружия.

Я выбрал пулю как наиболее чистый и благородный способ. Петля или в воду с

камнем на шее с того же самого моста казались мне омерзительными. Откладывать и

чего-то ждать я не мог, немедленно требовалось пресечь дыхание, течение такой жизни,

ставшей так сразу, в один день, никчемной, жалкой. Изгнать, вытравить ту нечистую

силу, что влезла в меня и гонит, гонит, не дает покоя. Прижечь пулей боль, как

прижигают огнем змеиный укус. Демобилизуем, сказал майор Школьник, если будет

четыре припадка в месяц. Но для чего уроду демобилизация? Для чего перспективному

идиоту жизнь? Вместо юного атлета, прошедшего три летных комиссии, будет ходить

по земле еще один Ваня-дурачок. Я не смерти боялся, а слабоумия, маразма и всего, что

связано с этим – материнского горя, ужаса своей любимой, недоумения и уныния всех,

кто знал меня прежде. Начальник медсанчасти не имел права оставлять меня в летном

училище, это ясно. Он говорил резко, неосмотрительно, беспощадно, усугубляя моё

состояние.

Но он же меня и спас своими угрозами.. Оставшись в БАО, я мог смириться с

болезнью, с участью инвалида, демобилизовался бы, приехал домой, стал на учет в

психдиспансере и… пошла бы жизнь идиота. Нет, ко всем чертям! Разорвать мороку,

развалить беду, шагнуть за предел. Майор Школьник и приказ генерала об отчислении

довели меня до этой крайней черты. Я круто перевел себя в новое бытие – не летчик, а

медик, не Иван, а Женька, не честный и чистый, а преступник под угрозой суда изо дня

в день, из года в год.

Так, стихийно, через свою судьбу, без психоневрологов, без научной основы я

пришел к выводу: психическое заболевание излечивается без каликов-моргаликов, без

фармакологии, без трав, без гипноза – только через резкое изменение среды,

профессии, цели, имени и, в конечном счете, личности. Я остался жить и тем самым

нарушил присягу. Жить здоровым для меня означало теперь – быть виновным.

31

Козлов с автоматчиками уехал, сдав меня конвоиру из судебного отделения

психбольницы. Сняли с меня одежду, выдали больничную. В белых кальсонах с

тесемками, в халате из желтой байки я прошел двор в сопровождении медсестры и

нового опекуна с красными погонами. Деревья, трава, пестрые клумбы, стриженые

больные на скамейках, под солнышком, на узких дорожках. Поодаль маячил

остроглазый санитар в белом халате. С веранды сбежала девушка лет семнадцати,

босая, смуглая, похожая на цыганку, и бросилась ко мне. «Саша, милый, ненаглядный,

ты не переживай! Мой дядя прокурор, Саша, дорогой, бороду не сбривай, она тебе

очень идёт». В тюрьме нас не брили, стригли щетину машинкой, лицо чесалось, и я

решил отпустить усы и бороду. Почему девчонка сразу ко мне кинулась, вон, сколько

сидят кругом? Из-за конвоира, я думаю. Юная, смуглая, видны белые груди.

Высоченная и крепкая стена, и в ней узкая, тяжелая, как у сейфа, дверь. За ней

судебное отделение. Вошли. Тесный, как загон, дворик примыкал к торцу лечебного

корпуса. Справа под навесом вход в полуподвал, оконце с решеткой. Слева у двери

лежал на земле совершенно голый человек, как на пляже. Посреди двора сидел на

венском стуле кавказского облика парень. У дальней стены прохаживался милиционер.

На бордюре у навеса дремала старенькая казашка в желтой байке и в белом платочке.

Всё это я увидел сразу, в первое мгновение, отметил статику, так сказать, стоп-кадр. А в

следующий миг пошла динамика, началось кино, в ритме 20-х годов. Голый вскочил,

взметнулся, как дельфин из воды, и одним ударом сбил с ног моего конвоира, только

сапоги брякнули. Удивительно ловко, или натренирован был, или приём знал. Сразу же,

как ужаленный, вскочил кавказец, схватил свой стул двумя руками и начал бить по

голове милиционера, тот едва успевал выставлять то один локоть, то другой. Легкий

фанерный стул пружинил, отскакивал. Из-под навеса выскочил третий парень в белом

нижнем белье с тяжелым ведром в руках. Ударил ведро о землю, перевернул, вывалил

куски извести и начал ожесточенно размахивать этим ведром вокруг себя, будто

разгоняя комаров. Только старуха в платочке не изменила позы, так и сидела

безучастно. Медсестра без звука, привычно выскочила и захлопнула дверь со щелчком.

Довольно скоро ворвались трое санитаров, не очень дюжих, но на все способных.

Голый лег на землю и принял пляжную позу, издавая звуки: «фишь-вишь», и через

паузу снова «фишь-вишь!» Кавказец сел на свой стул и закинул ногу на ногу, как ни в

чем не бывало. Конвоиры отряхивались, одергивали свою форму. «Погужевались и

хватит» – миролюбиво сказал тот, что привел меня. Мне полагалось поддержать эту

психическую атаку, но я с опозданием понял, когда уже всё прошло. Только малый с

ведром еще кружился и что-то пришепётывал, ведро у него забрали и, подталкивая,

отвели вниз по ступенькам в палату. Там их оказалось две, слева женская, справа

мужская, между ними темный узенький коридор. Появилась медсестра, флегматичная,

спокойная, будто не было никакого переполоха, подвела меня к койке, гладко

заправленной. Всего одно свободное место. Я прилег, заложил руки за голову. Вот так,

брат, еще одна новая нескучная ситуация. Не успел я ее обдумать, как возникла еще

более новая – вбежал тот голый лежебока с камнем, продолговатым, как туркменская

дыня, остановился надо мной, держа камень обеими руками. «Фишь-вишь!.. Фишь-

вишь!» Как пишут в романах, я выдержал его взгляд и не пошевелился, то есть

попросту оцепенел. Если бы он опустил эту дыню мне на голову… Мне показалось, он

не бросит, нужен замах, а он держал камень у живота, как на картинке из жизни

первобытных, постоял, пошипел и отошел к своей койке, между прочим, рядом с моей.

Сунул камень под подушку. Вошли милиционеры, лучше поздно, чем никогда. Долго,

мирно пытались завладеть этим камнем. Один отвлекал, рожи строил, жестикулировал,

а другой втихаря лез под подушку, завладел, наконец камнем, и они ушли, озабоченно

делясь, – откуда он его выворотил? Двор был вылизан, вымазан, тут не только валуна,

камешка не найдешь. До самого вечера они проверяли все камни во дворе, как они

лежат в фундаменте, в стене, у дверных косяков, принимали меры, как пишут в газетах,

по следам наших выступлений.

Вечером меня повели наверх. Сначала к парикмахеру, он мне снял бороду, а потом

к дежурному врачу. Милиционер занял место у запертой двери, ключи у них особые –

углом, как в поезде, а маленькая женщина в халате стала заполнять историю болезни,

очень подробно, с большим вопросником. «Чем отличается трамвай от троллейбуса?

Что такое брак? Как вы понимаете счастье?» Рассказала мне байку: проголодался

мужик, съел большой каравай – не наелся, съел ещё каравай – не наелся, купил

маленький кренделёк и сразу наелся, как вы это понимаете? «На большой каравай рот

не разевай», – сказал я. Она охотно записала, без тени улыбки, даже будто

обрадовалась, мой ответ похож на какой-то симптом. В дверь заколотили сильно и

часто, послышался уже знакомый девичий голос: «Открой, гад! Открой, я тебе

говорю!» Врач велела моему стражу открыть дверь, и я увидел юную цыганку. Черные

волосы распущены, халат распахнут, груди напоказ. «Саша, дорогой, милый, зачем ты

бороду сбрил, так хуже. – Она смотрела на меня ласково, беспредельно нежно, как

влюбленная или сумасшедшая, не сомневаясь, что меня зовут именно так, добавляя мне

уже третье имя к двум другим. – Саша, ты не горюй, мой дядя прокурор. – Она

выставила вперед кулёк с вишнями. – Саша, возьми, у тебя папа с мамой далеко. –

Видя, что я сижу, как прикованный, смотрю на нее завороженно, она гаркнула на

милиционера: – Перредай, гад!» – Тот покорно принял кулёк.

Папа с мамой далеко. И хорошо, что не близко, пусть ничего не знают, я уже

придумал для них легенду. Осудят, отправят, я напишу, что сдал экстерном за пятый

курс, получил диплом и работаю в сельской местности. А она, наверное, и впрямь

цыганка, умеет гадать, распознавать все по глазам. Долго мне было не по себе от ее

нежности, ее голоса, ее облика, юности ее, и ужасно было жалко себя. Не один раз уже

в трудный момент почему-то появлялась женщина, моя защитница, девушка, девочка. В

первом классе я разбил окно, и за меня отчаянно вступалась Катя Романова. Как только

попаду в беду, так появляется женщина.

Когда мы вернулись в судебное, к двум милиционерам прибавился русый солдат с

зелеными погонами, мой персональный баклан, из пограничников. Звали его Гришей,

он оказался моим ровесником, 6 лет уже тянет лямку и всё в охране, то туда пошлют, то

сюда, а когда домой? Тех, у кого десятилетка, давно отпустили, они уже институты

позаканчивали, а он деревенский, в 13 лет сел на трактор, в 17 забрали в армию, и он до

сих пор пашет. Я бы с ним не поменялся местами. Даже сейчас. Впрочем, он бы со

мной – тоже.

Через Гришу я установил связь со студентами.

32

Зачем мне нужны студенты, чем они мне помогут? Я был виноват перед нашей

армией, перед страной вообще, но это отвлеченные понятия, а студенты, с кем я жил

бок о бок четыре года – Максум Мусин, Коля Рубцов, Равиль, Валентин Жарков, Ольга

Криворучко, Люба, Надя, – они живые люди, друзья мои, однокашники. Мой позор,

прежде всего перед ними. Ясно, деканат провел с ними работу. «Среди вас долго

скрывался матёрый военный преступник, дезертир и предатель. Он тихой сапой пролез

в старосты факультета, чтобы умышленно нанести вред нашему образованию и

здравоохранению». Был уже не 37-й год, но и не 56-й, а всего лишь 50-й. Они могли не

прийти ко мне, зная, что я их пойму и не обижусь. Мог и охранник меня надуть, мол,

просьбу твою выполнил, а дальше не мое дело. Я всё понимал, всех простил заранее,

но все-таки ждал, и они пришли. Часов в пять пополудни медсестра принесла мне

передачу в белой наволочке – сушки, булку хлеба, колбасу, сахар в мешочке и в

эмалированной кастрюле варево с мясом. «Целая толпа, человек двадцать, – сказала

медсестра, – надели свои халаты и стали доказывать главному врачу, что они имеют

право на свидание, они медики. Но в судебное отделение не положено. Всё равно,

говорят, мы Женьку вытащим, мы его пять лет знаем, всем факультетом за него

ручаемся». У меня пропал аппетит. На кастрюлю с мясом я созвал всех больных,

способных понять если не слова, то хотя бы жесты. Я был рад, возбужден,

взбудоражен. Друзья, спасибо, только бы вы не подумали, что я не выдержал тюрьму,

слетел с колес.

Вечером, уже в сумерках, я бродил по дворику, из конца в конец от стены до стены

и услышал со стороны улицы приглушенный голос: «Женька!..» Мне подумалось –

галлюцинация, в этом доме докатишься. Одна стена выходила на улицу, я подошел и

опять слышу: «Эй, кто там есть, позовите Женьку студента!» – «Здорово, Равиль!» –

громко, бодро отозвался я. И сразу за стеной несколько голосов: «Здорово, Женька!..

Здравствуй, Женя!.. Привет!..» Гриша стоял рядом со мной и просил: «Потише…

Потише…» Высокая и толстая каменная стена разделяла нас, слова взлетали и

опускались через нее, как волны. «Ребята, главное не подумайте, что я псих, слабак, у

меня в сорок пятом…» Они меня перебили, загомонили. Опять не суждено мне было

рассказать о своей беде. Все они меня щадили, начиная еще с Вовка Тюка. «Мы были у

следователя, Женя, всё знаем, – сказал Макс Мусин, профорг факультета, фронтовик,

хороший парень, с характером. «Все мы за тебя, Женя, помни!» – это Ольга, умница,

отличница, преданный друг, всегда с ней сдавали досрочно сессию. Громче всех

нетерпеливый Равиль: «Принесли тебе «Эпидемиологию», лови! –Учебник перелетел

через забор. – Позубришь тут, потом сдашь. С профессором Каракуловым

договорились». – «Спасибо, ребята, но сдавать мне придётся не скоро». – Бодрился,

крепился, но голос дрогнул. Не от тюрьмы и не от психбольницы, а от того, что они

пришли. Они загалдели: «Женька, мы тебя вытащим!» – «Женя, шмотки твои целы, мы

при обыске сказали, это наши вещи». Макс Мусин поставил точку: «Запомни, Женя,

бывает хуже! Держись, где наша не пропадала».

Гора с плеч. Любой срок перенесу, любую тюрьму вытерплю.

33

Пригласил меня к себе главный врач, полный, краснолицый, заговорил

сочувственно: «Не понимаю, зачем они вас направили, да ещё в стационар? Припадков

можно ожидать годами». Расспросил о деле, отечески пожурил, пожалел: «Если вы

хотите, я могу вас выписать хоть сегодня». Хоть сегодня – хорошо, но куда выписать? В

тюрьму я особенно не спешу. Психбольница пока предпочтительнее. «Тогда полежите

у нас с месяц, свяжитесь с друзьями, посоветуйтесь, может быть, они помогут». –

«Натворил, а теперь в кусты. Вряд ли мне кто поможет». Он повел бровями, сказал

неопределённо: «Чувство самосохранения естественно для всякого живого организма».

Вот именно. Так можно оправдать мое преступление. А также стремление избежать

наказания.

Он достал из стола уголовный кодекс, полистал и прочел мне статью 53-ю: «Если

суд признает, что степень опасности осужденного не требует обязательной его

изоляции или обязательного исполнения им исправительно-трудовых работ, он вправе

постановить об условном его осуждении». Закрыл книжицу, сунул ее обратно в стол.

«Вы хорошо учились, были общественником, студенты за вас хлопочут. Вас вполне

можно отпустить по статье пятьдесят третьей. Об этом я буду говорить со

следователем».

Главный врач меня обнадежил, но также и озадачил: в чем сейчас мое

самосохранение, какие шансы я должен использовать, пока лежу здесь? Еще и

следователь сказал: психбольница для облегчения участи.

Семь коек в судебном отделении, семь пациентов, у каждого свое дело и свой

диагноз. Все в желтых халатах, сбежишь, за версту видно. Относительно нормальным

был Петя из Талды-Кургана, монтёр, шизофреник в светлом периоде. В своей конторе

он заимел зуб на бухгалтерию, подстроил там замыкание, и беременную кассиршу так

долбануло, она тут же и родила. У Пети был особый дар, только он один мог

утихомирить Колю Турка, что ходил голым и шипел. Он мог и одеть его на короткое

время, и заставить поесть. Коля Турок – блатной, зарубил свою жену и тещу за

стукачество, на что ему указали воры. Расправился среди бела дня во дворе, а когда

приехала милиция, сбежались соседи, он сидел над трупами и хохотал. По словам

Пети, Турок восьмерил так, как ни одна душа не сможет. Петя уверен был, все тут

придуриваются, и спросил меня прямо, какую болезнь я пытаюсь изобразить, чтобы

оценить мои шансы на освобождение. Другой, тоже блатной, тот, что размахивал

пустым ведром, красивый блондин Славка, симулировал всю свою сознательную жизнь

и кличку имел Восьмерило – от восьмерки, с какого боку ни подойди, она круглая, без

конца, без начала, ухватиться не за что. У Славки, якобы, эпилепсия, мнимая или

истинная, я не знал, но точку зрения Петя я не разделял, уж слишком за дураков он

принимал врачей. Ингуш Ахмет, тот, что испытывал стул на голове милиционера, сидел

за буйство в пивной в парке Горького, диагноз у него был сложный, а тема в разговоре

проста: он хотел иметь четырех жен и чтобы одной из них было девять лет, пророк

Магомет разрешает. В углу лежали два старика, один парализованный, его должны

были выписать и ждали приезда родственников, он лежал не вставая, а другой старик,

наоборот, не ложился, сидел на койке днем и ночью, бормотал и сильно чесался. Он

говорил сам с собой, внятно, вроде бы по-русски, но стоило прислушаться – ничего не

разберешь. То ли он слога переставлял, то ли набор слов был настолько

бессмысленным, что бормотание его не воспринималось как речь, и даже опасно было

вслушиваться, возникало ощущение, будто сам начинаешь сходить с ума. Славка

говорил о нем: сидит, гадает, почём веники в банный день. Славка был самый веселый,

всякий раз при появлении кормёжки бодро кричал: «Матросики! Соколики! Семеро

смелых! Произвол пришел!»

На процедуры и вливания водили Ахмета, старика-бормотуна, и Петю. Колю

Турка лечили электрошоком. Петя рассказывал о процедуре с восторгом: «На кумпол –

обруч! Втыкают рубильник, и тыща вольт бьёт Колю Турка, колотит его, как

перфоратор, которым асфальт колупают. Коля отбрасывает копыта, а потом – ничего.

Теперь ему хоть в Америку, он любой электрический стул выдержит». Приводили

Колю под руки, жёлто-зелёного, укладывали на койку, он вялыми движениями, как во

сне натягивал одеяло на голову и весь день лежал, не шевелясь, как куль. А рядом я

лежал, тоже кулем с утра до вечера, смотрел в потолок, думал, что меня ждет, как мне

вырваться на свободу. Под самым потолком тянулась труба отопления, неужто ни одна

душа на ней не повесилась? Очень удобно. Накинул на трубу пояс от халата и суй в

петлю голову. Я уже натягивал интереса ради, пробовал – выдержит. Кто-нибудь

додумается. А может, и нет, даже здесь живут надеждой. Я надеюсь через тюрьму,

через психбольницу, не знаю, через что еще, возвратиться на круги своя. Долгие,

мутные, нервные пять лет позади. А впереди стянут меня приговором как обручем,

потом постепенно начнут отпускать, я буду становиться самим собой, вылезать из

круга. Расстрел не дадут, максимум десять лет, выйду, мне будет тридцать три. Илья

Муромец в эти годы только начал. Хотя Иисус Христос уже кончил.

Что мне сейчас поможет? Если следователь получит мою историю болезни

пятилетней давности, что она ему даст? Было, скажут, и прошло. У Достоевского тоже

было, однако от каторги не освободили.

Неделя прошла, две недели прошло, но своего права на самосохранение не

использую. А Славка подливал керосина: «Они тебя кнокают, студент, у меня глаз-

алмаз. Они за тебя мазу держат, и главврач, и все лепилы. Закоси пару припадков,

нажрись мыла, пену пусти, тебе это дело запишут, через неделю – по чистой. Это меня

им надо колоть да раскалывать, а тебя-то – тьфу! Нужен ты трибуналу, как рыбе зонтик,

у них своих вояк под завязку». Я не ужасался его речам, не ставил перед ним вопросы

совести, мало того, я кивал на его слова серьезно и значительно, мол, не принимай

меня за простака, если уж я попал сюда, значит, что-то умею не хуже тебя. Славка

злился, чего я прикидываюсь? А мне даже мысль о симуляции была опасна, сорву

тормоза. Я их так долго, целых пять лет крепил, проверял, и ох, не дай Бог, что будет,

если сорву. Хуже всякой тюрьмы.

Дни проходили довольно мирно, хотя мы и психи, да еще и судебное отделение.

Единственный скандал в момент моего появления Петя объяснил так: мы тебя за урку

приняли – борода, усы, видуха! Устроили шумок, чтобы ты, а за тобой и мы через

забор, и лататы! Если бы Коля Турок был в сознании, он не принял бы меня за урку.

Рыбак рыбака видит издалека. В тысячной толпе вор определит вора без промаха,

узнает его по взгляду ястребиному, по жесту, по неуловимой для других повадке.

Обмен между ними на уровне телепатии. Бунт я объясняю иначе, залежались ребята,

засиделись, скучно было, ждали повода. Стук дверной задвижки вспугнул Турка, вот он

и взъярился. Импульс буйства передался другим, они погуляли. Кстати, сам Петя

отсиделся в палате.

Но кто мне разгадает загадку, почему Турок бросился не на меня, шедшего

впереди, а на милиционера, шедшего позади? Ведь он невменяем, слеп, ему все равно,

на ком вымещать ярость, легче сразу, на первом попавшемся, а не на втором, ибо

второй – уже отбор. С чего бы у чокнутого такая разборчивость? Неужто Турок

симулирует, терпя шоковую терапию? В такой жуткой форме у него проявляется

самосохранение, больше похожее на самоуничтожение. Надо же так мозги себе

калечить, во имя чего? И сколько надо сил для притворства, сколько могучей воли,

собранной на уход от расплаты. Я не верил, что он симулирует, но бездарные Петины

зёрна все-таки давали ростки. Я, сам того не желая, присматривался к Славке, – в чем

его симуляция? – но ничего такого не видел.

Как-то вечером за дверью в больничном дворе послышался звон гитары и

негромкая песня, кому-то разрешили побаловаться перед выпиской. Славка подошёл к

двери. «Эй, мужики, канайте сюда ближе!» Для нас больничный двор, даже такой, был

волей. На вызов к врачу или на процедуры мы проходили по свободной земле и

смотрели, как там люди живут, даже такие. Мы смотрели с любопытством на вольных,

а вольные так и ждали появления кого-нибудь из судебного отделения. Все мы не в

своём уме, но любопытны как в нормальной жизни. Однажды вел меня Гриша и на

клумбе в цветах шизик с подзорной трубой из газеты, смотрел в небо, кричал: «В Корее

война! Американцы высадили сто резиновых кукол, но это не куклы, а проститутки,

зараженные сифилисом».

Гитара смолкла, потом у самой двери отозвался голос низкий и нарочито грубый:

«Што-о?» – дескать, я тоже такой, а на воле временно, по чистой случайности. «Сыграй

нам что-нибудь для души». – Славка не просил, а приказывал с высоты своего

положения. Дежурил в тот вечер пожилой старший сержант, Славка уговорил его на

минуту открыть дверь, мы увидели двух парней, один повыше с усиками, другой

маленький с отечным лицом, почти безглазый, он держал гитару. Милиционер жестом

позвал их, а Славка еще и за рукав потянул: «Смелее, мужики, смелее. Кто не был, тот

будет, а кто был, тот не забудет». Парни скоро освоились, как-никак мильтон тут же,

если что. И Славка начал петь. Обычную арестантскую классику, но как он пел!

«Цыганка с картами, дорога дальняя, и вот казённый дом опять идет, должно быть,

старая, тюрьма центральная меня бездомного обратно ждет». И особо популярную, я ее

уже наслушался в тюрьме: «А под окном кудрявую рябину отец срубил сегодня на

дрова». «Баргузина» спел, причем слова искажал: чтобы понароднее, покрепче, не

«снабжали махоркой», а «снабждали». С тоской пел, со слезой: «И поведут меня под

острой гранью с кайлом в руках замаливать грехи». Искажал на свой лад Есенина и без

перекура пел, дорвался. «Я одну мечту люблю и нежу, я душою чист, но и я кого-нибудь

зарежу под веселый свист». Стоял, закидывая стриженую пушистую голову, размотал

свою чалму из полотенца на плечи, вскидывал руки, тянул в истоме. Талант без

придури, я восхищенно вскрикивал: «Ну, Славка, гад, не ожидал!» Артист всегда

истерик, он не играет, не лицедействует, он дает выход избытку своих страстей. Славка

будто не есенинские слова пел, а свои сокровенные: «И меня по ветреной аллее, по

сыру песку, поведут с веревкою на шее догонять тоску». Каждый слог он тянул, не

желая расставаться, голос его дрожал, трепетал.

Славка еще не смолк, как гитара вдруг расстроенно брякнула и упала. Маленький

гитарист утробно, рвано замычал, будто получил удар под дых, и рухнул, забился в

припадке, сильно, гулко колотясь о землю головой, локтями, ногами, выгибая дугой

спину и отскакивая от земли как мячик, – жуткий тяжелейший припадок. Напарник его

и милиционер бросились держать, а Славка вместо того, чтобы помочь, с диким воплем

метнулся прочь, под навес и там рухнул, забился на ступеньках. Вокруг стояли

больные, на песню вылезли, Ахмет начал кричать, женщины подняли визг, заметались,

прибежали санитары – просто конец света. Гитариста унесли, дверь закрыли. Я стоял

неподвижно, смотрел на гитару – лежало в полумраке длинное желтое рыло с разъятым

ртом. Я прилип к стене – «Не закричать! Не упасть! Я здоров-здоров-здоров! Я не в

бешеном стаде, нет-нет, не поддамся!» Из-под навеса побежал к двери Петя-монтёр с

криком: «Славка убился! Сестра-а!» Я закрыл себе уши ладонями. Петя кричал, никто

не отзывался. Тогда я метнулся к двери, стал колотить по ней кулаками, пинками, всё

громче, всё чаще, найдя себе выход, чувствовал кровь на руках, без боли, бил и бил

исступленно, остервенело, опять как бы со стороны думая о себе: вот как, оказывается,

сдают нервы. Я размозжу себе кулаки, лишь бы дать выход страху, ужасу, я бить буду,

пока не сдохну, только бы перебить припадок, отвлечь, пусть мне дадут хоть десять лет,

пусть двадцать пять, лишь бы не было, не было, не было!

Грубо ворвались санитары, дежурный врач, сестра, и все с криками на меня, с

угрозой, как на психа, сестра сунула мне таблетку, я ее проглотил, давясь и всё больше

ощущая прилив боли в кистях, в руках, это отвлекало, все-таки отвлекало. Славку

унесли без сознания, маленькая белая голова, коротко стриженная, и кровь черная в

тусклом свете, лаковая, с виска на щеку, со щеки на шею… Гитару подобрали, желтую

восьмерку. Милиционер долго затирал кровь на каменных ступеньках, кряхтел, сопел в

тишине, выжимал тряпку, журчала вода в ведро. Всю ночь, наверное, никто не спал. В

женском отделении потом тоже что-то случилось, опять прибегали санитары,

дежурный врач. Ночью все ворочались, вздыхали, стонали, бормотун-старик щёлкал

словами, как попугай, что-то такое мистическое, жуткое витало в палате.

Утром над нашим двориком в раскрытом окне появилась доцент Ложкарёва. Я

стоял внизу у стены мрачный, подавленный, грел на солнышке сбитые руки, края

ладоней багрово-синие, как баклажаны. Желтый халат выше колен, короткие белые

кальсоны, шлепанцы из красного войлока, весь цветной, как мурзилка. Она говорила, а

я не поднимал головы, не смотрел на нее. «Вы совершили преступление, надо отвечать

за него, не опускаться до агровации, только честным путем вы можете вернуться в

общество, только тогда оно вас простит». Если бы ей запретили читать нотацию, у нее

был бы нервный срыв, она бы из врачей перешла в пациенты. Я убрал руки за спину и

не отвечал, нечем мне возразить, а сказать ей – дура, не могу, воспитание. Какие

жалкие они там, на воле, в своей слепоте, со своими кодексами! Надо долго мять и

унижать человека, чтобы он проникся хоть каким-то желанием понять другого, именно

мять, бить и пинать, потому что все эти звания и ученые степени, кандидатские и

докторские не дают главного – понимания, сострадания.

Славка умер, не приходя в сознание, пробил висок о каменные ступени.

Эпилепсия была у него давняя, с детства, он восьмерил, скорее, под здорового и,

возможно, кличку себе придумал сам. Главный врач был расстроен Славкиной смертью

и неизбежными неприятностями. Человек не может пропасть бесследно, даже если он

отпетый преступник. Будет составлен акт, указаны причины, и одна из них – недосмотр

персонала. «К нам присылают так называемых симулянтов, чтобы мы выводили их на

чистую воду, – делился со мной главный врач. – А мы, как специалисты у большинства

находим заболевание. Раньше само намерение стать сумасшедшим считали признаком

психического расстройства. Многие психиатры придерживались такой точки зрения. А

теперь… Чем грубее, невежественнее следователь или судья, тем меньше он склонен

верить нам. «Покрываете, проявляете ложный гуманизм, а общество страдает».

34

Мне разрешили свидание. В узком коридоре Вета не сразу меня узнала, лицо

бледное, испуганное, все-таки психбольница, а, узнав, сразу заплакала, хотя я браво

улыбался. Ее, конечно же, огорчил цыплячий наряд мой и конвоир. «Хватит, девушка, а

то всё свидание кончится», – забеспокоился Гриша. Я взял Вету за руку, она вытерла

слезы, и стала спрашивать, как тебя называть, какая будет у тебя фамилия, ты не похож

на Ивана. Она не верила, что меня осудят, отправят. Пяти месяцев не прошло, как мы с

ней познакомились, и меня арестовали. Не скажу, что неожиданно, мне уже было

сказано: «Или ты прекратишь отношения с этой сучкой, или мы тебя посадим». Я не

хотел посадки, но и прекращать не хотел. Мог бы пойти с повинной, но как быть с

дипломом, всё оборвать? Помню ночь, в мае уже, я один на перекрестке Карла Маркса

и Комсомольской, дрожащая тень листвы на шоссе, ни одного прохожего, по ногам

тянет ветер с гор. Стою один, светятся трамвайные рельсы на четыре стороны,

стальные, четкие, прочные. Куда мне, в какую сторону? Что мне делать, как мне быть?..

Главное – и это удивительно – не хотел исполнять условий ради своего же спасения.

«Твоя судьба записана в Книге Вечности…» Вот и пусть Ветер Жизни листает её

случайные страницы, а я вздохну с облегчением. Выход из тупика я возлагал на

Суханову, пусть доносит, у нее хорошо получится. И всё развяжется. А там будет

видно. Я ничего не менял, встречался с Веткой каждый день и верил: кто счастлив, тот

и прав. Белла свое обещание выполнила.

И вот наше свидание. «Мы с братом были у прокурора, он говорит, тебе дадут

условно. Зачем прокурору лгать?» Я молчу, смотрю на неё. «Ребята у вас такие

дружные, звонят каждый день, докладывают, куда ходили, с кем говорили. «Скоро мы

Женьку вытащим». Конвоир Гриша посматривал на часы, разрешение только на

пятнадцать минут. Вета сняла с пальца колечко, перстенёк с красным камешком.

«Возьми, мы будем с тобой обручённые». Я надел на мизинец. Будем обручённые,

Вета, будем. А пока – обречённые. Вернул ей перстенек, в тюрьме всё равно отберут.

«Когда я выйду, ты мне его подаришь». – «Я тебя ни за что не брошу. Буду ждать, даже

если осудят на двадцать пять лет».

Мать у нее народный судья, а отец большевик с 1920 года. «Лишь бы они ничего

не узнали». Нынешние невесты понять Вету не смогут. Как было тогда? Если у жениха

какие-то нелады с законом – да пошёл он ко всем чертям, ни слова о нем, ни вздоха, мы

тебя, дочь, из дома не выпустим, замуж за такого только через наш труп! Теперь стало

наоборот – да что мы за юристы, что мы за коммунисты, не можем устроить счастье

своей единственной дочери?! Да мы вызволим его из любой тюрьмы, неужели у нас

друзей нет? Пойдем, найдем, дадим, возвратим!..

«Хочу называть Женькой… Ты не похож на Ивана». Расстались. Без поцелуя,

здесь не то место. И окружение.

Имя – это судьба, говорили древние, но у них имена были осмыслены, они

содержали наказ и воспитывали с младенчества. А православным достались имена без

смысла, нам их церковь передала от евреев и греков без перевода. Если Пётр для

других Камень, Твердость, то для нас просто Петька, в лучшем случае адъютант

Чапаева. Одно дело, если тебя каждый день с утра до вечера называют Благородным,

другое дело просто Женькой. Имя создает отношение к тебе. Повышает твою

ответственность перед всеми. Мы привыкли со школы увязывать имена с книжными

героями, если Евгений, то Онегин, а если Иван, то дурак, хотя по древнему смыслу

Иван –Дар Божий. Навязали нам чуждые имена и лишили каждого опоры, знамени

своего личного, девиза своего персонального.

35

Прощай, судебное отделение, авось навсегда. Опять конвой с автоматами, и в

трибунал. Следователь разъяснил мне статьи, по которым я привлекаюсь: 193 пункт 7

«г» – дезертирство, 193 пункт 14 «а» – промотание обмундирования и статья 72, часть

вторая – подделка документов. Я ничего не проматывал, носил до дыр, но поскольку не

сдал в каптерку, совершил преступление. Еще через два дня я подписал статью 206 – с

обвинительным заключением ознакомился. Следователь положил передо мной тощую

папку, дело, сел рядом, чтобы я не выдернул и не съел какой-нибудь документ, бывали

случаи. Я пролистал всё от первой до последней страницы. Самое первое объяснение,

протоколы допросов, две фотографии анфас и профиль, черная доска на груди и мелом

на ней две фамилии. Здесь же справка из психиатрической больницы – незначительные

вегетативные расстройства, тахикардия, пульс 120, практически здоров. Из моего

первого объяснения следовало, всему причиной – моя любовь к девушке. Наверное, так

оно и есть – любовь. О болезни и госпитале в двух словах, очень даже любопытно. В

тот первый день я именно так и расставил акценты. Свидетельские показания Беллы

(оставлю за пределами). Справка из медицинского института за подписью начальника

кафедры ВМП: к работе относился халатно, поручения преподавательского состава не

выполнял, допуская случаи прогула. «Вызывает подозрение стремление Писаренко

работать на кафедре военно-медицинской подготовки, где имеются секретные

материалы». Какие бдительные, ай да молодцы. Я знал о коллективном письме

студентов в трибунал, в деле его не было.

Зато я увидел документ, совершенно неожиданный – телеграмму из Ташкента, из

прокуратуры Среднеазиатского военного округа: сведений о дезертирстве такого-то не

имеется, уголовное дело против него не возбуждалось. Вот это новость! Почему не

возбуждалось? Выходит, зря я прятался под чужой фамилией. Может быть, генерал

Душкин настоял, и майор Школьник меня списал по чистой? «Сведений о вашей

демобилизации в архиве нет», – сказал следователь. Пять лет я ждал ареста, ощущал

карающий меч над собой, а оказывается, ничего не было. Ни сведений о дезертирстве,

ни возбуждения дела, никакой угрозы. «Да вы не накручивайте, подписывайте, –

продолжал следователь. – Не возбудили тогда, возбудили сейчас. Прокурор будет

просить условно».

Я поверил. В камере сразу: ну как, подписал 206-ю? Подписал. Ну, теперь всё,

скоро суд. Я сказал, оказывается, дело не возбуждалось. Что тут поднялось! Зачем

подписал, мать-перемать? Надо было от всего отказаться. Но разве так можно? Не

только можно – нужно! Если бы не подписал 206-ю и от всего отказался, они

направили бы на доследование, а поскольку нигде ничего нет, они вынуждены будут

дело закрыть. Лежачий Трахтенберг впервые поднялся, выпрямился на нарах, дохлый,

тощий, как Иисус после креста, и клеймил меня как с Голгофы – он хочет быть умнее

всех, он хочет учиться только на своих ошибках, он думает, что будет жить, как

Мафусаил, тыщу лет.

Если бы я ударил себя в лоб от досады, если бы хоть как-то пожалел о своей

промашке, они бы отстали. Но я не досадовал, я упорно твердил, нет смысла мне

упираться и тянуть резину, – вот что приводило их в бешенство. Я будто с Луны

свалился и не хочу учиться, как жить на Земле. Курохват напирал на меня с особым

ожесточением: «Да ты пойми, чурка, сразу после войны дезертирам была амнистия!

Их табуном из лагеря выпускали, я сам свидетель». Вместе с ним вся камера кричала:

говори, что рванул из части в мае, а не в августе, а рюхнулись они потом. Лепи от

фонаря, и попадёшь под ту амнистию. Меня поразило, как горячо и как лично

заинтересованно они на меня нападали. Бремя доказательства лежит на обвинителе,

пусть ищет. Если бы ты не подписал 206-ю, – тебе свобода! Камера гудела как никогда.

У человека был шанс, и он его упустил, не исключено, и другой по глупости вот так же

упустит, вот почему возник в камере бурный ликбез и пошла накачка, чтобы этого

больше не повторилось. Как будто мне очень хочется получить срок, нет же! Но зачем я

буду лгать, зачем позориться, если всё равно ничего не получится. «Он всё поймёт,

когда сядет в пятый раз!» – кричал Трахтенберг. «Ты должен перед Кумом стоять

насмерть! – кричал Юрик Орда. – Мотай ему нервы до последнего». «Он хочет легко

отделаться!» – костерил меня Трахтенберг, почему-то в третьем лице. «Падла, ему надо

пасть порвать! – ярился Курохват, на всякий случай держась от меня подальше. – Перед

кем он тут роль играет?»

«Да в гробу я видел крохоборство, только зря время тянуть!»– орал я в ответ. Я не

понимал их лая и хая. На свободу я хотел не меньше других, а больше, меня ждала

любимая через две остановки от тюрьмы. Но какой смысл мне врать, если я вижу: не

проханже. Я возмутил всю камеру, я нарушил тюремную мораль, отказываюсь мотать

нервы следователю, помогаю Куму своим поспешным согласием. Однако подумать есть

над чем. Неужели прокурор Федорец в первый наш разговор намекал мне на ту

амнистию? Невероятно. Он видел, незачем меня сажать, дело мое пустяк, и если я

сбежал в апреле – мае, тогда всё просто. Но у меня не было опыта, и никто мне раньше

не подсказал. А сейчас камеру оскорбляло мое высокомерие, нежелание

изворачиваться, пускать чернуху. Еще немного, и стали бы меня метелить дружно и от

души, чтобы сломать мне бараньи рога. А меня злило, не хотят понять простых

доводов. Достаточно допросить отца с матерью, моих сестёр, соседей по

Ленинградской, когда я приезжал в отпуск – до Победы или после? Да еще фотография

наша с Лилей на перроне, я в курсантской форме, погоны, фуражка и точная дата, 9

августа, 45 года. Зачем врать?

36

26-го июня день суда. Человек семьдесят заключённых собрали на тюремном

дворе перед канцелярией. День начинался солнечный, будет жарко в прямом и

переносном смысле. Мы стояли в шеренгу по два, руки назад, а напротив нас

выстроился чинный конвой – милиция, все в белых кителях с пистолетами в кобуре.

Особняком стояли два армейских автоматчика с саблями в ножнах. «Ого, кого-то

трибунал венчать будет»,– сочувственно заметил мой сосед по строю. Вышел

начальник тюрьмы, с ним дежурный офицер с кипой дел в руках. Самой первой

назвали мою фамилию. Даже две. Весь двор засыпан толстым слоем песка, как в

Каракумах, тяжело шагать, но держись, шагай бодрее к своим архангелам, ты первый.

За воротами сидел в машине Козлов в белом праздничном кителе, почему-то судилище

для них праздник, глянул на меня весело: «О, даже побриться сумел!» В камере нельзя

держать бритву, надзиратели усердно шмонали каждого, и всё равно находился дошлый

зека, тоже талант, он проносил мойку – половинку бритвенного лезвия (мойка, видимо,

от «умыть кровью»). Расщепив конец карандаша, мойку вставляли в щелку, стягивали

концы ниткой и в темном углу камеры, подальше от глазка, кто-нибудь из умельцев

сноровисто и ловко снимал щетину двумя-тремя движениями. Мойку берегли свято и

брили только тех, кому на суд.

В трибунале встреча с адвокатом. Пожилой, в штатском костюме он выглядел

неуместно среди пижонов-офицеров. Разговор со мной начал с трудностей: «Декан

факультета выдал справку, что вы отчислены из института еще в прошлом году. Но я

легко опроверг эту ложь. Однако факт остается фактом, институт от вас отказался, а

это, как вы понимаете…» С деканом я встречался часто как староста, был его опорой

на факультете, выполнял его просьбы и поручения – и вот, пожалуйста. Ну, сказал бы,

мы ошиблись, теперь преступник разоблачен, мы просим воздать ему по заслугам, и

всё такое прочее, но зачем так жалко врать да ещё в справке? Трибуналу мало

преступления в 45-м, он собирал документы, какой я плохой сейчас, пять лет спустя, а

при таком декане это легко сделать.

«Мне необходимо уточнить дату, – продолжал адвокат деловито. – Вы должны

вспомнить, в каком месяце и какого числа вы ушли из БАО. Точная дата, говорю вам

прямо, имеет решающее значение». Не открыл мне адвокат Америку. Конечно, если бы

он сумел как-то заморочить трибунал – уголовное дело не возбуждалось, нет точной

даты, и доказать, что сбежал я во время войны, то позора хотя и больше, зато тюрьмы

меньше. Я бы уже сегодня вышел на свободу. Но если я начну врать, завтра привлекут

всех родных и близких, и что я выиграю? Добавку к сроку, каким он был, таким

остался. Враньё, кстати сказать, нередко выручало, были люди изворотливые,

находчивые, везучие. У меня не получится, не дано.

«Студенты довольно энергично мне помогают, – продолжал адвокат благодушно. –

Они за вас горой. Ваш профорг, фронтовик Мусин действует довольно смело, побывал

уже и в Минздраве, и в Верховном суде, и в ЦК комсомола с коллективным заявлением

ваших студентов». У меня в горле комок, я молчу, я радуюсь за своих друзей. Не все

тогда были трусливыми и забитыми, вот вам пример. Они могли бы поступить, как

декан, кто бы их осудил? Они не побоялись опорочить себя в ответственный момент –

перед началом карьеры. А вот декан побоялся – уже в конце её.

Адвокат ни слова не сказал мне о статье 53, не старался меня обнадёжить, как это

делал следователь. Но зачем Козлову нужно было говорить мне об условном

наказании? Следователи лгут с одной целью, лишь бы поскорее ты подписал бумагу,

чтобы сдать тебя трибуналу, их ждут другие нескончаемые дела.

Начался суд. Председатель военного трибунала Алма-Атинского гарнизона

подполковник Илькевич, заурядного облика, плешивый, с белёсыми ресницами, сидел

за своим служебным столом под портретом Сталина. Рядом с ним офицер-летчик, с

другой стороны сержант из кавалерийского полка, заседатели. У стола справа

прокурор, слева адвокат. Я сидел посредине кабинета на стуле, скамьи не нашлось, а за

моей спиной два автоматчика с саблями наголо. Сначала обычная процедура, кто такой,

что натворил, когда. Затем главный свидетель – Белла, моя жена, «та женщина, которая

причастна к такому списку самых чёрных дней, к такой любви нелепой и несчастной,

ко стольким бедам юности моей…»

Познакомились в институте. В первый день на лекции оказались рядом, случайно.

А потом и на второй день рядом. И на третий. И пошло-поехало. Я умышленно

откладывал рассказ о ней и о матери ее, Сухановой, помня, что писать о них надо с

холодной головой, спокойно. Или промолчать, сделать в биографии прочерк. Или же

подождать момента. Ждал я, ждал и, кажется, дождался – не я о Белле, а Белла обо мне

будет сейчас рассказывать. И не в кругу досужих сплетниц, а военному трибуналу, где

за ложь – статья. Всё, что она скажет, станет моей характеристикой для суда. А также и

обрисовкой нашей с ней совместной жизни.

Вся история с Беллой и теперешний ее финал явились для меня возмездием, самой

настоящей карой вплоть до тюрьмы и сумы. За главное мое преступление – за измену

своей первой любви. Остальное мелочи. Надо ли подробно описывать? За описанием

потянется оправдание. Но если спросят меня на Страшном суде, какой главный грех я

совершил, я назову прежде всего этот. Я не выполнил обета первой любви, не

выдержал высоты абсолютной ценности, погряз в относительном, и горе мне, рабу

низких страстей. Белла стала первой моей женщиной.

О нашей семейной жизни нельзя петь песни или слагать стихи, можно только

давать показания. Пусть будет изложена точка зрения Беллы. Согласен я с ней или нет,

не имеет значения. Я виноват в измене, остальное потеряло смысл. А трибунал как

глаза судьбы и перст ее, трибунал – пути-дороги возмездия. Я взял вину на себя, не

должен и не смею оправдываться. Белла и ее мать всего лишь распорядители моих

кандалов.

По мнению Беллы (а также и по моему), я плохой муж, не мог семью обеспечить,

только писал стихи и много о себе думал. Они меня приютили, кормили меня и

обстирывали, но я, чуть что, сбегал от них в общежитие. Всё правда, одна только

правда. Говорила она четко, обдуманно. «Мы постоянно ссорились, моя мать его

терпеть не могла. Осенью мы его выгнали и предупредили, чтобы он уехал отсюда,

иначе ему будет плохо. Но он наплевал на нас и связался с девицей легкого поведения

Федоровой. Тогда я всё рассказала матери. Она депутат Верховного Совета, член

партии с двадцатого года. Она написала заявление и пошла в МГБ, после чего я узнала,

что он, – Белла кивнула в мою сторону, – арестован. Дружки его добиваются, чтобы он

вышел из воды сухим, везде пишут, а сейчас отираются под окнами, – она повела

острым подбородком в сторону окна. – Но мы с матерью этого так не оставим, я прошу

трибунал это учесть».

Молодец, Белла, всегда была напористой, своего добивалась, ей бы полки в бой

водить за правое дело. Я знал, к кому ходила Суханова – заместителю министра

госбезопасности, фамилия его не то Меньшов, не то Большов. Мы были у них в гостях

года полтора назад в старом доме на улице Красина возле базара. Меньшов,

мужиковатый, простой, весь вечер пускал пошлые остроты и восторгался своим сыном

Жорой, упитанным красавчиком лейтенантом. С ним была девица лет, наверное,

пятнадцати с заплаканными глазами, она куксилась, хныкала, губы раздуты, и Белла

определила: он этой сучке брюхо набил, не видишь? Просветила меня. С Меньшовым-

Большовым Суханова вместе сражалась в отрядах ЧОНа в Усть-Каменогорске, позднее

в Семипалатинске, дружба их скреплена, можно сказать, кровью. Ещё я понял между

слов, что именно этот сынолюб в 37-м помог Сухановой посадить ее третьего мужа.

(Понять-то понял, но выводов не сделал.) За столом они вспоминали прошлое,

анекдоты рассказывали, причём с душком, меня это удивляло – всё-таки МГБ. Ушли

мы раньше других, Жора что-то такое сказал Белле, а она ему: «Заткнись, говно!» –

после чего Жора стал хвататься за пистолет, маленький, в изящной кобуре на заднице,

отец подарил в связи с окончанием училища. Кстати, у Сухановой тоже был пистолет,

дамский браунинг, помещался на моей ладони. Был в нем один патрон. Если бы

выпулить его в одного из нас троих, жизнь оставшихся пошла бы по-другому. Впрочем,

она пошла по-другому и без пуляния.

Ходили мы по гостям довольно часто и всё к людям заслуженным, партийным,

важным – работники ЦК, Совета Министров, преподаватели высшей партийной

школы, сотрудники Института истории партии, и со всеми у Сухановой было что

вспомнить. Надо отдать должное не только дочери, но и самой Сухановой – натура

цельная, ответственная, жизнь за партию отдаст в тот же миг. За дочь тоже. У обеих

был четкий и ясный взгляд на события и явления, я в сравнении с ними весь в тумане

сомнений и колебаний. Я был рабом страстей, а они их властителями. Забота о семье

превыше всего. В гостях тоже – семьями и только семьями, провозглашался культ

семьи. Не обходилось без вина и водки, как и без анекдотов, обожали Зощенко, он был

их иконой, не считая, конечно, Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Я не любил ходить

по гостям, но меня тащили представлять семью. Мне, двадцатилетнему, противен был

взрослый семейно-самодовольный мир, пошлые тошнотворные сборища. Они рубили

мне крылья, урезали мне душу диктатурой бабьих требований: «А вот я ему, а вот мы

ему!» Я же думал о другом и знал другое: «В любви нет произвола, есть призвание, а в

семье нет призвания, есть произвол». Я мечтал о другом сообществе, я не хотел их

мерок, рамок, насилия. Для того ли я рванулся в другую жизнь, чтобы прокисать вот с

такими? Тяжко мне было, уныло, я сникал от постоянных свидетельств их силы,

рассыпанных в словах, намёках, хихиканьях и угрозах. Неужели я тоже буду вот таким

же рыцарем малых дел, с постоянной готовностью не только самому умереть за

партию, но и других поубивать? Я верил, что нет выше цели, чем великие люди и

великие произведения…

«Подсудимый, имеете ли вопросы к свидетельнице?» – «Не имею». Спокойно

выслушал и не ринулся возражать, уточнять, нюхом чуял, что бесполезно, пусть лучше

так – у матросов нет вопросов. Белле сказали: вы свободны, но она пропустила мимо

ушей и уставилась на меня, будто только сейчас увидела. Прокурор напомнил: можете

идти, а она ноль внимания, стояла, смотрела – вот ее бывший Жека, стриженый, худой,

арестованный, сидит посреди кабинета, а позади конвой. Кажется, она силилась что-то

сказать только для меня. Не сказала. Может быть, больше не увидимся.

Спустя время я спокойно мог вспомнить о ней. И не осуждать. Грешно на излете

лет плохо говорить о семье, но я думаю, мужчины умирают раньше от разных видов

гнёта и прежде всего – от семейного. Нынче «Анну Каренину» надо писать навыворот

– о мужской доле. В старину брак сулил неволю для жены, сколько песен прощальных

у невесты, плачей и причитаний. А сейчас брак – неволя для мужа. Без песен. С

одними инфарктами…

Белла вышла молча. Начались прения сторон. Слово прокурору: подсудимый

нарушил присягу, пытался замести следы. Но, в общем, довольно мягко и попросил

минимум – пять лет. Адвокат просил условно: совершив преступление по стечению

обстоятельств, не встал на путь уголовщины, а пошел учиться, советская

действительность сделала его социально полезным, нет необходимости изолировать

его от общества.

Факты остаются, обстоятельства пропадают. Когда зачитывали приговор, в дверях

сгрудились офицеры трибунала.

«…к восьми годам лишения свободы».

Сорок лет спустя, роясь в старых бумагах, я нашел блёклую повестку: Федоровой

Иветте явиться в трибунал по адресу Панфилова, 101, в здании Казвоенкомата. Старое

это здание напротив банка давно снесли, на том месте (как раз, где меня приговорили)

поставили мемориальный гранит с письменами о революции, нумерацию домов

поменяли, и я получил квартиру в новом доме по адресу Панфилова, 101. Но всё это

будет потом, а пока – конвой, машина, зеленые улицы, вольные люди Алма-Аты в

летних одеждах – недоступный для меня мир. Не знают они своего счастья, не ценят

своей свободы. Сейчас мне двадцать три, а будет тридцать один, годы самые-самые.

«Ставил я на пиковую даму, а сыграл бубнового туза».

Кованые ворота, надзиратели, тюремный двор и длинный ряд окон с решетками,

за ними стриженые головы одна к одной, как тусклые одуванчики, ждут, сколько дали?

Вся тюрьма знает: сегодня особый день – судный. «Назад руки! Руки назад!» –

командует надзиратель, но я не слушаюсь, для меня окна важнее, оттуда сотни глаз на

тюремный двор, на меня. Поднимаю руку, растопыриваю пять пальцев, сжимаю,

выбрасываю еще три, показательная арифметика. Пусть ты убит приговором, пусть на

тебя орут сзади, изволь показать, так положено. Головы за решеткой исчезают. После

меня провели молодого чеченца, он дважды сыграл в ладушки, потом показал правую

пятерню, а левую приставил короной ко лбу – двадцать пять и пять по рогам

(поражение в правах).

В камере, уже в другой, 18-й, для осужденных, пел на нарах блатной, голый до

пояса, седой и синий от татуировок, сидел, скрестив ноги, сладко кривил лицо и

прикрывал глаза: «Пла-ачь, скрипка моя, плачь, расскажи, как весело живётся,

расскажи ты ей о любви моей, может быть, она ещё вернётся…»

37

Еще прошёл месяц в тюрьме на Узбекской. Я получил последнюю передачу с

запиской: «Все разъехались на практику. Собрали три тысячи, и адвокат поехал в

Ташкент. Вета продала свои «лодочки», Равиль часы «Победа», я вложил пенсию. До

скорого свидания. Мусин Максум».

Спустя полгода ребята написали мне в Сибирь о гибели Макса. «Два события

потрясли наш курс, да и весь институт в этом году. Сначала забрали тебя, теперь мы

схоронили нашего Макса. 19 ноября, в День артиллерии он погиб от бандитского ножа.

Весь институт шел за гробом, а гроб мы несли на руках до самой Ташкентской…» Мы

с ним подружились на первом курсе, жили в одной комнате. После ранения на фронте

он прихрамывал и не мог заниматься спортом, но двухпудовую гирю выжимал легко.

Особым весельчаком Макс не был, но и не унывал, любил простенькие прибаутки: с

деньгами и дурак проживет, а ты попробуй без денег. Всякое бывает – и блоха лает, и

медведь летает. Мы часто сиживали без копейки, голодное было время, хлеб по

карточкам, до обеда мы его весь съедим и зубы на полку. Макс был добычливый, то

горсть пшена принесет, то кукурузу. Однажды принес мешок мелко резаной сушеной

картошки. Охотно кашеварил, охотно угощал, любил рассказывать о собаках, как о

хороших людях. На фронте ему перебило бедро осколком, лежал, снегом уже стало

заносить, санитарная собака разрыла его и спасла. Я не помню его в одиночестве, в

общежитии, в институте, на улице – обязательно он был с кем-то вместе, будто знал,

нельзя оставаться одному. Он ценил дружбу, наделён был чувством товарищества и

всегда спешил на выручку. Мы его избрали профоргом, а это значит – помогать

студентам материально. Всегда он помогал в большом и малом и тем самым будто

просил не оставлять его одного в смертный час, будто предчувствовал. Никогда теперь

я не увижу Макса Мусина, прощай друг, пусть тебе земля будет пухом.

А других увижу ли? Через год они получат дипломы и разъедутся кто куда. Мы

умрем друг для друга. И я умер первым.

Ровная череда дней. Одно и то же, одно и то же, день да ночь, сутки прочь. Утром

вывод из камеры на оправку, вечером один раз в день прогулка на 15 минут, жара в

камере, духота, голодные дни пошли – ни одной передачи, ни слова ни от кого.

Наверное, объявлено уже, что меня увезли. Не знаю, что с Ветой… В камере байки,

исповеди, кто за что, розыгрыши, всевозможные хохмы. Дохлый Трахтенберг получил

двенадцать лет, попал в нашу камеру, опять объявил голодовку и выдал афоризм: самое

страшное в тюрьме – нельзя закрыть камеру изнутри. Любили слушать всякие

утешающие случаи. Если попадал кто-нибудь недавно с воли, первый вопрос: что

слышно про новый кодекс? Если человек говорил, что всё это лабуда, брехня, никакого

кодекса не будет, ему могли тут же дать по морде, с правдой тяжелее жить. Но если

человек говорил, в Москве у него родственник, доктор юридических наук, принимал

участие в составлении такой-то статьи нового кодекса и что через два месяца, осенью

он будет введён, такого человека уважали, могли накормить в благодарность – не за

враньё, за надежду. Перед отбоем кто-нибудь рассказывал длинный роман, чаще всего о

беззаветной любви до гробовой доски. Сюжеты, надо сказать, бывали

головокружительные. Обязательно жена-изменница, обязательно верный друг и

несчастная мать-старушка у могилы сына. Популярные на воле истории с грабежами и

убийствами здесь успехом не пользовались.

Почти каждый день по двое, по трое дергали на этап, остальные ждали и

надеялись, авось кассация принесет свободу, вот-вот откроется волчок, и голос Бога

объявит: ваша жалоба удовлетворена, вы свободны, просим вас с вещами на выход. Не

было при мне ни одного подобного случая. Я тоже ждал и тоже дождался, открылся

волчок – такой-то, он же такой, следуйте за мной. Сердце прыгает, но не так, чтобы

очень, усмиряю себя. Гремит железо в дверях и по коридору. Привели меня в дежурку.

Чисто, пусто, мрачно. «Вам ответ из Ташкента, садитесь, читайте». На бланке

несколько строк: жалобу оставить без удовлетворения, приговор утвердить. Лиловая

печать, и внизу подпись: генерал-майор юстиции Хабибулатов. Всё, ждать больше

нечего. Пора освобождать тюрьму для других. Теперь не скоро мне идти дорогою

открытой, я не жалею, десяти небитых стоит битый.

Кто виноват – Сталин, Ленин, Авраам, отец Исаака? Разве нельзя было сделать

так, чтобы Суханова меня не сажала, а, наоборот, пошла бы к своему Меньшову-

Большову и добилась бы, притом легко, полного моего оправдания? Она бы мне ещё и

пистолет подарила, поздравила бы с получением диплома. Но для этого я должен был

переродиться, наизнанку вывернуться, стать другим. Не сумел. Не захотел. Ну, и

получай.

Вечером, уже перед самым отбоем, послышался звяк в двери. Как мать среди

грохота улицы слышит слабый голосок своего ребенка, так арестант, какой бы шум ни

стоял в камере, всегда слышит звук волчка, и сразу тишина. Надзиратель назвал мою

фамилию – собирайся с вещами! Со всех сторон послышались советы мне и

пожелания, как держаться на этапе, куда и к кому обратиться в лагере, как, одним

словом, жить дальше. Каждый протягивал руку, тесно было, простившись, уступал

место другому. Во дворе из разных камер набралось порядочно, раздали нам сухой паёк

– по булке хлеба и по целой селедке, мокрой, прямо из рассола. Я ее завернул в носовой

платок, больше не во что. Вета мне его передала, новый, чистый, а дарить носовые

платки – к разлуке. По одному через узкую калитку прогнали нас в другой двор, ближе

к воротам. Здесь мощно сияли прожекторы. Спереди и сверху бил ослепительно яркий

свет, будто солнце в упор, ничего не было видно, ни забора, ни колючей проволоки, ни

ворот, и слышались нечастые, но резкие команды: «В колонну по пять!.. Не крутить

головой!»

Выстроились. Впереди тяжеляки долгосрчники, от пятнадцати лет и выше,

середнячки вроде меня в хвосте. Я стоял крайним в пятерке. Начальник тюрьмы,

мрачный, тощий, зорко осматривал наши ряды, неожиданно шагнул ко мне, – фамилия,

статья, срок? Услышав мой поминальник, молча отошел.

«Шаг вправо, шаг влево считается побег! Конвой открывает огонь без

предупреждения». Оттуда, из зарева, равномерно раздавался голос. Кто-то невидимый,

как Бог Солнца, звучно и повелительно давал команды, я представил его статным

белогвардейским офицером из кино – такой у него был голос. «Прямо перед собой –

бегом!» Первый, крайний в пятерке, утопая в песке, неуклюже бежал на крик, и

пропадал через два шага, растворялся в солнце. «Следующий! Прямо перед собой –

бегом!..» Пятерки таяли. Мой черёд. «Прямо перед собой – бегом!» Я побежал, песок

расступался, лишая опоры. Слепота кончилась шагов через семь-восемь. Миновав

световой барьер, я отчетливо увидел крытый кузов машины и по бокам две плотные

шеренги конвоя со штыками наперевес.

Повезли на вокзал, загнали в вагонзак, называемый почему-то столыпинским.

Густо, как в вольере, зарешеченные окна. Поехали. Темнота до утра. Днем Луговая,

Джамбул, Тюлькубас, знакомые станции еще по карте для полетов в ТВАШс/б. На

рассвете Чимкентская пересылка в старой крепости с высокими глинобитными стенами

и узорными решетками в восточном стиле. И опять камера, два раза выход на оправку и

один раз на прогулку. Наведывались покупатели из ближних лагерей, выбирали себе

тех, у кого срок поменьше, статья безобиднее. Меня не брали – две фамилии, три

статьи, да, наверное, и в формуляре у меня был какой-то знак. Люд в камере менялся,

обстановка тяжелела, накалялась, всё больше появлялось отпетых, убийц, бандитов,

рецидивистов. В каждой камере всё гуще роились урки, качали права, сводили

смертные счеты воры в законе и явные или скрытые до поры суки.

…В детстве в третьем классе на моих глазах мальчишка украл бутылку лимонада.

Лежали пацаны у арыка, загорали, мимо ехала телега с ящиками, а в них бутылки.

Проехала уже, когда голый пацан лет десяти, мой сверстник, подбежал сзади и

вытащил бутылку. Мне стало не по себе, тревожно и страшно до тошноты. За него, за

себя, за всех людей. В детстве, читая книги, я жил с героями и мечтал, чтобы моя жизнь

была также полна лишений и трудностей, да и сейчас жду неведомых напряжений,

готовлюсь. Мой лозунг – живи опасно. Но никогда я не считал и сейчас не считаю,

будто жизнь у меня трудная. Помню других, тех, кому трудней. Там, в Чимкенте, я

впервые подумал о том, какая у меня была благополучная, мерзко-ровная, фарисейская

жизнь!..

Наконец созрел дальний этап, рожи как на подбор, одна другой протокольнее.

Красные вагоны, статный, в черном поту, ФЭД, длинный состав с пулеметами в голове

и в хвосте. И дорога. Гудки паровозов, стук колес, будочники с желтым флажком,

поверки по две в ночь, когда нас перегоняли, считая, с одного конца вагона в другой, и

буханье деревянных молотков по стенкам вагона – прочны ли доски, нет ли где

подпила, подреза, не готовится ли побег. (Один гвоздь – в пол, а вторым на шнурке, как

циркулем крути и крути, пока не вывалится кружок.) В Семипалатинске стояли днем

вблизи людного вокзала, долго стояли, смотрели на вольную суету людей, ждали, когда

тронемся дальше, смотрели-смотрели и запели старую каторжную: «Не для меня

придет весна, не для меня Дон разольется, и сердце радостно забьется, такая жизнь не

для меня», – протяжно запели, раздольно, сначала в одной теплушке, потом в другой,

потом весь состав загремел как гимн в Кремлевском дворце. Люди на перроне стояли,

слушали с одинаково сумрачными лицами. «А для меня опять этап, угонят в дальнюю

сторонку, сойдусь с народом я чалдонским, где пуля ждет давно меня». Так совпало,

что поезд тронулся с нашей песней, а по перрону пошла худая серая старуха с

котомкой, махала темной тонкой кистью, споткнулась и свалилась с прямой рукой,

словно указывая нам путь или грозя кому-то.

На станции Инская весь эшелон – в баню, огромная Новосибирская пересылка,

помыли, постригли, прожарили в вошебойке – и дальше на восток. На стоянках опять

покупатели отбирали по формулярам, кого хотели, вызывали, осматривали, как негров.

Я мечтал, чтобы хоть кто-нибудь меня взял – нет, не взяли. А бывалые говорили, что

здесь сойти лучше. Чем меньше лагпункт, тем легче жизнь. Дальше на восток пойдут

большие лагеря, а там, где зеков тысячи, гайки закручивают до упора.

«Мы ехали долго, без цели куда-то, куда-то далёко вперед, без возврата».

Шестнадцать дней и шестнадцать ночей.

Сибирь…

Кто был, тот не забудет

Глава третья

1

О чем писать дальше, если всё ясно? Читатель мне возразит: лагерная тема для

нас главная, советская литература нынче ею спасается и утверждается как внутри

страны, там и за её пределами? Почему ты решил закончить там, где другие начинают,

что за эпатаж?

Я хотел написать роман о своей юности, не думал оправдываться, но вижу,

получилось отчасти и оправдание, поскольку время от времени мне вешали на шею

такую необходимость. Однако не это главное.

Мы жили в одной стране, на одной земле, под одним небом, но запомнили из

прошлого каждый своё, мы по-разному относились к одним и тем же событиям, а,

значит, и сохранили разные воспоминания. Сейчас стало не только можно, но и модно

писать о лагере, а мода – стремление подражать. Чем хуже ты изобразишь лагерь, тем

лучше. Чем больше ты наворотишь страданий, ужасов, маразма, тем более ты

художник, мыслитель, творец и более всего – гражданин.

Но если глянуть спокойно и широко, то сколько увидишь спеси, чванства, эгоизма

у лагерных повествователей, – только мы страдали, а вот вы все, гады вольные, сладко

нежились под солнцем свободы. Пошли спектакли для плоской публики и пока с

успехом, клюёт публика, хавает наживку с крючком.

В лагере плохо, спору нет, на воле получше, хотя да-алеко не везде. Если в лагере

худо-бедно кормили зека три раза в день, вынь да положь, иначе выработки не будет, то

на воле сам добывай кусок хлеба из ничего, собирай остатки мерзлой картошки,

последние колоски с поля, чтобы накормить детей, опухших от голода, а тебе за это

еще сунут червонец, если поймают. В каждом лагере был хоть какой-то медпункт с

лекарствами, а на воле местами за десятки верст не сыщешь таблетки сульфидина,

стрептоцида, не говоря уже о пенициллине. Не было по колхозам колючей проволоки с

вышками, но и паспортов не было ни у кого поголовно – у большинства населения

страны, даже Юрьева дня не было, чтобы хоть раз в году уйти, куда глаза глядят. Зека

держались надеждой на конец срока, а на что надеялись вольные, на какой конец? Была

единая всенародная тягота, и особо выделять лагерное и возносить на пьедестал,

памятники создавать и «Мемориалы» – несправедливо.

Не оправдываю лагерь, упаси Боже, но, читая постылые уже стенания, не могу

промолчать. Какой ты человек, такой у тебя и лагерь, и люди – по широте твоей или

узости. Образ зека искажён и унижен мстителями, слабаками из тех, кто сам бы хотел

править, пинать и гнать хоть в лагере, хоть на воле. В тюрьме и на зоне особенно

заметно, как страх, власть и месть связаны и взаимозависимы. Трусы и бездари

первыми сбиваются в стаю, чтобы иметь побольше клыков. То же самое в литературе –

в нашей.

Лагерник, я считаю, выше вольного, ярче, сильнее, интереснее. Он действительно

тот битый, за которого двух небитых дают. Сколько бы лагеря не хаяли, сколько бы не

роняли соплей сочувствия, лагерник крепче как личность, устойчивее, смелее,

смекалистее, в нём – все лучшие свойства, только они неверно, как говорят юристы,

преступно ориентированы.

А вольные миллионы верно были сориентированы в 20-х, 30-х, 40-х, 50-х?

Равнение в лагере – на первого. На заводилу, дерзилу, ловчилу, а не на последнего, как

на воле, тише едешь, дальше будешь. Дурак в зоне никогда не будет в авторитете, но на

воле – сплошь да рядом, с таким удобнее, анкета чистая и своего мнения нет.

Пресловутая социальная справедливость и есть равнение на последнего.

Преступность в те годы была нормальным явлением, поскольку было

ненормальным общество, правительство, цели, задачи и способы их осуществления.

Мало того, преступность была необходима – для сохранения хоть каких-то ценностей

народных и единоличных.

Я не стану живописать жестокости лагеря, состязаться с другими в

нагромождении мерзостей. Из всех задач литературы я выбираю одну: не обвинять, а

оправдывать. Искусство начинается там, где все правы, сказал Достоевский. Такую

высшую правоту невероятно трудно постигнуть и духу не хватит выразить. Если все,

то, значит, и Гитлер, и Сталин (дожить надо и дорасти). Мнение, будто литература

должна постоянно напоминать о зле и карать виновных, чтобы не повторилось,

дурацкое мнение! Напоминание и бичевание – уже повторение и формирование,

мобилизация сил по фронтам злобной междоусобицы..

«Я не ропщу о том, что отказали Боги мне в сладкой участи оспоривать налоги

или мешать царям друг с другом воевать», – сказал Пушкин. Кому он сказал? Кто это

услышал? При его жизни, после смерти, в царское время и в наше кто услышал

национального гения? Почему мы глухи к его признанию? Чем забиты наши уши, наши

души? Да как это так?! – вопиет современник. – Чтобы писатель, поэт – и не мешал

угнетателям, не бодался с правительством, значит, он – раб, а что говорил Чехов? Надо

выдавливать раба. По капле. Из себя. Пушкин между тем продолжает: «И мало горя

мне, свободно ли печать морочит олухов, иль чуткая цензура в бульварных замыслах

стесняет балагура», – это уж совсем ни в какие ворота. Однако я хочу жить по

Пушкину и по завету его жизнь оценивать. Вполне сознательно я убираю голод, холод,

боль телесную, унижения, всю физиологию убираю, на чем держится как раз лагерная

литература. Могут спросить: разве унижения тоже физиология? Тоже. Унижения

ничтожны для того, кто помнит о своих любимых, кто отвечает за свою жизнь перед

ними. Ради них он всё вытерпит и обиду забудет. Блатные не терпят и не забывают –

мстят. Как и политические тоже. Для них нет Бога, а любят они только себя и,

следовательно, только свою власть.

Чем же кончился твой срок, спросит читатель, когда ты вышел и к чему пришел?

Меня осудили правильно. В присяге сказано: «И пусть меня покарает священный гнев

и презрение народа, если я нарушу эту клятву». Я нарушил, я получил, и надо ли

говорить о тяжести расплаты, о суровости лагеря, о несправедливости жизни? Не

лучше ли сказать, человек достойный всё берет на себя, человек ничтожный валит всё

на других. Позднее мне высказывали сочувствие, незачем было тебя сажать, учился бы

и работал. Но были и другие мнения – такое преступление не прощается. Коллеги мои,

писатели-гуманисты требовали оргвыводов, и даже трибунал не мог меня защитить,

указывая, что за одно преступление не бывает двух наказаний.

Бог с ними, пусть говорят, а я пойду дальше, верный Пушкину: «Зависеть от царя,

зависеть от народа – не все ли нам равно?..»

2

Ехали-ехали, чуть-чуть не доехали до Енисея, остановились на станции Ербинская

Красноярской железной дороги. Где-то здесь Минусинск, Абакан и Шушенское.

Холодное утро, солнце, сопки кругом, тайга, красиво, настоящая Сибирь. Конвоя

прибыл целый полк, то там, то здесь раздавался окрик: «Сидеть! Не вставать! По

одному вперёд!» – того и гляди откроют пальбу. По плахе лезли мы в кузова машин,

загораживали нас досками впереди и сзади, за досками конвой. Двинулись машины

вереницей в лощину между сопками, остановились перед большой зоной за колючей

проволокой. Сгрузили нас, усадили, конвой встал широким кругом со штыками

наперевес, появился офицер спецчасти и начал проверку – фамилия, имя, отчество,

статья, срок, сличал фотографию, наконец, двинулись в лагерь строем по пятёркам.

Впереди воры, за ними пацаны, шестерки, дальше кто как хотел. Я шел последним,

пусть хотя бы позади меня будет пространство. Идти последним, сидеть с краю,

лежать на нижних нарах считается унижением, чему я никогда не придавал значения ни

в тюрьме, ни на воле. Человека нельзя унизить, если он исповедует ценности другой

жизни. Я занимал место последнего с каким-то даже облегчением, убеждаясь, что не

размениваюсь.

Разместили нас в пустом бараке на сплошных нарах в два яруса, ни постели, ни

подушки, голые доски. Сразу наказ: ночью выходить в уборную только в нижнем белье,

по одетым открывают с вышки огонь без предупреждения. Ночью в карантине был

чистый ад, играли в карты и грабили открыто, выдергивали из-под головы всё, что

было,. У меня ничего не было, я спал на локте. Утром весь этап выстроили по пятеркам

и появился начальник режима. Не успел он приблизиться к строю, как уже с первых

рядов передали кличку: Папа-Римский, лютый волк, известный по Колыме. Не офицер,

старшина лет примерно сорока. Обычная эмвэдэшная форма и вдобавок черные

перчатки, хотя на дворе сентябрь. Привычка с Колымы осталась, где двенадцать

месяцев зима, остальное лето, или просто для понта.

«Первая пятерка десять шагов вперёд – марш!» Пошли блатные вразвалочку,

блюдя достоинство, не очень-то они разбегутся на команду режима. «Всем пятерым –

сюда!» – И черным пальцем старшина в сторону. Они отошли, остановились,

переглядываясь, усмехаясь. «Вторая пятерка десять шагов – марш!» Пошла вторая.

Старшина вприщурку сверлил взглядом каждого, затем, тыча пальцем: «Ты, ты и ты – в

сторону!» – жестом как бы отгребая их. Просмотрел весь строй и отобрал еще

четверых. Двенадцать гавриков стояли сбоку, и весь этап их знал – все, как один, воры

в законе. Папа-Римский отобрал их на глазок, без формуляров и списков, хороший

профессионал не станет мараться с бумагами. Сейчас их всех отведут в Шизо и

начнется следствие – ночью придушили дневального из Бура. Вчера он ходил среди

нас, пока мы сидели, ждали, когда бараки помоют с хлоркой. Крепкий парень лет

двадцати двух, с большими кулаками, свойский, доверчивый, охотно рассказывал, как

ему живется в бараке усиленного режима, вон там, на краю зоны землянка с

крохотными оконцами, как норы для зверья. «Двину по роже, он летит с копыт в

дальний угол и потом как шёлковый». Его слушали – «Ну-ну, давай-давай» – никто его

пальцем не тронул и не материл, мол, позорно зеку своих охранять да еще рыло им

чистить, ходил он уже приговоренным, пусть походит последний день, мы

великодушные.

Блатных увели, остальным объявили, что мы вливаемся в третью колонну – вот

вам начальник колонны, вот нарядчик, вот пом по быту. Нарядчик записал, какая у кого

специальность, пообещал, что всех распределят как надо, а пока, братва, поработаем на

общих. Завтра выходим на строительство БОФа, большой обогатительной фабрики,

утром подъем в пять тридцать.

Вечером я пошёл в санчасть. Амбулатория видна по толпе у входа, сплошная серая

масса, вроде бы очередь, но попробуй разберись, кто за кем. Один занимал с утра,

другой еле стоит, температура сорок, третий просто сачкануть пришел. Через головы я

увидел в дверях вышибалу, плечистого белобрысого парня в серой робе, кличка у него

Вася Морда. Я протиснулся к нему кое-как – мне надо к начальнику санчасти, я

медицинский работник. Вася мне – становись в очередь. А очередь здесь до утра, как-

нибудь потом..

3

Я стал ходить с бригадой на общие работы, строить БОФ. Настроение было на

удивление ровное, умиротворённое, наверное, потому, что кончилась тягомотина

пятилетнего моего бегства, нет больше угрозы разоблачения, остальное как-нибудь

переживём. Сил у меня хватало, хотя работа тяжелая, мы рыли траншеи. С нового года

обещали зачёты день за три, а если еще спецчасть допустит меня к медицине, то совсем

хорошо.

На БОФе работал вольный прораб из хакасов, молодой, образованный, я

расспрашивал его, где мы находимся, в каком краю. Битые зека над моими вопросами

громогласно ржали: за твой срок тебе столько насуют этапов, что названия не

запомнишь. Пусть мусора изучают историю с географией. Смеялись, но слушали, как

прораб рассказывал. Здесь Хакасия, автономная область на берегу самой большой в

стране реки Енисей. Коренное население имело письменность раньше русских, но всё

было уничтожено монголами. Здесь невероятное число курганов, захоронений, больше,

чем по всей Сибири. Хакасию называют великим могильником скифов, на один

квадратный километр тысяча захоронений. «Здесь были самые великие сражения», – с

гордостью сказал прораб. При раскопках находят бронзовые кинжалы, всякие

украшения, веками здесь стоят каменные идолы, ни них таинственные знаки, никто не

может разгадать, ни народ, ни учёные. А почему рудник называется Сора? Потому что

здесь река Сора, а долина называется Сорыг, сердитая земля. Что ж, будем иметь в

виду. Хакасов при царе называли минусинскими татарами, а древнее имя народа

кыргызы. Вот так вот, от одних киргизов меня увезли, к другим привезли, никак я в

Россию не попаду. У них и язык похож. По-хакаски красный «хызыл», по-киргизски

«кызыл». А черный «хара», и по-киргизски так, и по-казахски так, только буква «х»

меняется на «к», тверже звучит. Сначала мы должны здесь построить крупнейший

молибденовый комбинат, а потом и крупнейший город.

Дни шли за днями, а спецчасть, однако, молчала. Пошел я вечером в амбулаторию,

там опять народу полно и Вася Морда стоит, службу несет. Встал я в очередь, стоял-

стоял, вышел начальник амбулатории, капитан медслужбы, к нему сразу ринулись,

сбивая друг друга. Побрёл я обратно в барак, одно утешение – со дня на день объявят

на БОФе зачеты, если перевыполнишь 150 процентов, пойдет день за три. Буду

мантулить на общих, через год забуду, к чертям, латынь, не смогу написать

простенького рецепта, вылетят все симптомы, анатомия, физиология. Сколько томов я

вызубрил! На разводе каждое утро я смотрел на окна амбулатории и за версту слышал

запах лекарств и представлял чистый белый халат после горячего утюга. Оказывается,

я люблю медицину, всё-таки мое призвания. А попасть туда никак не могу, спрашиваю

у нарядчика, а он мне – вызовут, если статья позволяет. Ждал я, ждал и дождался.

Вечером после ужина от двери голос на весь барак, крик-рык: «Зека Щеголихин – на

выход!» – со сталинским акцентом, то ли грузин, то ли армянин. Выхожу, смотрю,

стоит отъевшийся штабной придурок, махнул рукой и двинул вперёд, я его еле догнал,

спросил, в чем дело, он спесиво так – вызывают, иди. На вахте, в небольшом

помещении, где шмонают подозрительных, я увидел женщину с воли. Лет, наверное,

тридцати. В осеннем пальто, в берете, опрятная такая, не то учительница, не то врач.

«Вы Щеголихин?» – «Да…» Она смотрела внимательно и без той неприязни,

характерной для вольных в системе Гулага, их постоянно накачивают против нас.

«Вы знаете, что с вашей статьёй берут в самоохрану?» – «Н-нет». – Я опешил, я не

думал об этом, впервые слышу. «Вы будете жить в казарме вместе с солдатами. Там

питание лучше, ведется политработа, есть газеты, книги, вы будете ходить без конвоя.

Самоохранникам выдают хорошую характеристику, они могут досрочно

освободиться».

Я крайне растерялся. Откуда она? Совсем не знакомая и хочет меня спасти.

Молодая, привлекательная, а главное, с таким вдруг участием ко мне. Просто

поразительно, она будто с небес спустилась. Совсем чужая женщина в далёкой Сибири

назвала мою фамилию, я был сам не свой. Вот оно – мое спасение. Я уйду за проволоку

в нормальную армейскую казарму. Там комсомольцы, там офицеры, коммунисты,

совсем другая жизнь.

«Спасибо. Я не ожидал. Спасибо, что вы пришли», – бормотал я. Она смотрела на

меня строго, благодарность моя понятна, но ей нужен мой ответ. А я будто подавился

словами. «Так вы согласны?»

Женщина меня погубила, и женщина меня выручает. Но армия у меня была давно,

я уже столько лет не держал винтовку, я уже почти врач, пойду каким-то рядовым, да

если бы еще солдатом, а то ведь самоохранником. Я видел здесь их в самый первый

день с собаками, да и сейчас вижу, они колонну сопровождают, заключенные их

презирают, ясное дело, и я их презираю тоже. «Спасибо вам… Так неожиданно… Мне

надо подумать». Она приподняла бровь – странно, она пришла меня вывести из этого

вертепа, а я отказываюсь, как это понимать? Она неприязненно на меня смотрела, она

ошиблась, она жалеет, что пришла в это логово. Вышла, не оглядываясь.

Откуда она узнала и статью мою, и фамилию? С кем она говорила? Пришла и

увидела, что я по ту сторону колючей проволоки. Всю страну можно разделить надвое,

по ту сторону и по эту. Хотя Пушкин делит натрое: «На всех стихиях человек тиран,

предатель или узник». Я – узник и всё, у матросов нет вопросов. Пушкин мне помог,

как всегда.

Самое тяжкое – вставать в пять тридцать под звяк рельса, под крик дневального и

помбрига. Каждое утро я ставил себе задачу: сегодня. Непременно! Выстою очередь,

другие ведь как-то дожидаются. Шел с бригадой в столовую, потом на развод, потом

пошло-поехало: первая пятерка! вторая пятерка!.. Шаг вправо, шаг влево считается

побег, конвой открывает огонь без предупреждения! Потом лопата, кайло, костёр,

усталость, обед, болезненная сонливость, ожидание съёма и неуклонное отупение,

обалдение. Глянул на себя в зеркало – типичный зека, обветренная рожа, тусклый

взгляд и особенно губы, очень характерная зековская складка. Губы у всех разные, а

складка, выражение губ одно и то же, неприятно жёсткое, злобное. Ничем ты не похож

на прежнего Женьку. К концу работы лагерь уже роднее дома, добраться бы до нар,

поужинать, уединиться и написать письмо. Каждый день я хоть на мгновение выходил

глянуть на вход в санчасть, вдруг там народу мало и я проникну, поговорю с тем

белобрысым капитаном, похожим на пленного немца. Ни черта подобного! После нас

прибыл еще этап из Красноярска, народу везде гуще, в столовой, в бане и на разводе, а

в санчасти так просто битком, тем более, что выпал снег, резко похолодало, у многих

простуда, стояли в очереди по-настоящему больные зека. А ты сиди пока, не рыпайся,

побереги здоровье, а то подхватишь пневмонию и попробуй тогда выстоять на морозе.

Из-за толпы мне ни разу не удалось разглядеть, кто там из врачей принимает. У зека

было одно имя на устах, Вериго Олег Васильевич, вот кто человек! Высшая похвала в

лагере – человек. Без эпитетов. Сел якобы по делу Горького. Лучший лепила страны.

Горький умер в тридцать шестом, значит, Вериго сидит уже четырнадцать лет. Ночью,

усталый, засыпаю, а утром снова – сегодня обязательно! Умру, но дождусь! Сегодня

или никогда. Мои бригадники и на воле были работягами, им полегче. Кое-кто по

одному, по одному пристроились, кто бухгалтером, кто нормировщиком, кто в штабе,

кто на БОФе при бумажках. Я уже знаю, на общих ни один врач, ни один фельдшер в

работягах не ходит. А я всё чего-то жду. Задание себе даю и не выполняю. Верю и

надеюсь, что где-то там, в вышине, «есть высокая гора, в ней глубокая нора». На горе,

кроме спецчасти, есть Книга Вечности, и Ветер Жизни вот-вот перелистнёт страницу.

Перелистнул. Страницу случайную и драматическую, как теперь у меня всё.

Вечером шли мы с объекта в лагерь небольшой колонной, домой всегда легче

шагать, шутки слышны. Смотрим, стоят у обочины два бывших зека, только

освободились и уже вдрабадан пьяные, ждут нас передать привет и наилучшие

пожелания. Конвоир дал им команду посторониться, а они в кураж: «Мы тебе не зека,

закрой пасть!» Начальник конвоя кричит, где собаки? Вперед ушли с главной колонной.

А эти два дурака лезут прямо в строй обнять своих корешей на прощание. Ближний

конвойный психанул, и дал предупредительный выстрел в воздух, чтобы их отогнать,

вернее, не выстрел, а короткую очередь из автомата. Но поскольку он психанул сильно,

то сначала нажал на спусковой крючок, а потом вскинул дуло, и что получилось? Пули

так и врезали по колонне, ни одна зря не вылетела, – сразу вскрик, вопль, упал один,

упал другой, строй смешался. Трое свалились буквально через ряд впереди меня,

четвертый согнулся пополам, и за руку ухватился возле локтя, а с пальцев кровь. Все

ребята с нашего, алма-атинского этапа. «Садись!» – закричал начальник конвоя.

Конвоир подбежал к этим хмырям и начал долбить их прикладом по спине, по шее,

пока не уложил обоих в снег, лучше поздно, чем никогда. Колонна села.

«Санинструктор есть?» Нет санинструктора, он один на весь БОФ и тоже ушел с

главной колонной. Я подал голос: могу оказать первую помощь. «Вставай, действуй!»

Первым упал Булат, молодой казах, я его знаю по Чимкентской пересылке, всегда

вежливый, уважительный, он уже не дышал, пульса не было, я расстегнул его куртку,

задрал рубашку – пуля попала в сердце. Я сразу сказал конвою, один скончался.

Второй лежал с открытыми глазами, стонал, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой,

пуля вошла в шею сзади, наверняка задет спинной мозг. Два других были легко ранены,

один в предплечье навылет, а другому пуля пробила шапку и задела кожу головы, его

слегка контузило, он тоже упал и был в шоке. На полсантиметра вниз, и прошибло бы

головной мозг. На мертвом разорвали бельё на бинты, я перевязал остальных.

Остановили машину, погрузили всех четверых и меня туда же – сопровождать.

Так я попал в санчасть с поля боя, как и положено настоящему медику. Там сразу

забегали: где Олег Васильевич, позовите Вериго! Наконец-то я его увидел.

Обыкновенный, среднего роста, с флегматичным, спокойным, не по-зековски

умиротворённым лицом и совсем не старик. Не глядя на меня, спросил, что случилось?

Я сказал, конвой открыл стрельбу по колонне, и в результате… Сержант меня перебил,

начал базлать: «Ты отвечай за свои слова!» Будто с Луны стреляли. Ладно, учту. «У

всех огнестрельное ранение, один экзетировал на месте, пуля попала в сердце. У

другого цереброспинальная травма, повреждён колюмна вертебралис, что привела к

парезу и частичному параличу, а у третьего перебит нервус ульнарис – полная

анестезия мизинца и паралич сгибателя кисти». – «Вы врач?» Вериго глянул,

ошарашенный моей латынью. «Я окончил четыре курса медицинского института». – «А

почему на общих? Пятьдесят восьмая?» – «Нет, воинская». – Я назвал статьи свои и

срок. – «Тем более, – сказал Олег Васильевич. – У нас некому работать, а вы на общих.

Завтра на объект не выходите, прямо сюда, я проведу вас к начальнику санчасти».

Я пошел в барак, не чуя земли под ногами. А там шум, гам, бурлят бригады –

четыре трупа. Уже написали жалобу на имя Берия под названием «Кровавое побоище»,

кричат мне: давай диагноз, добавь что надо. Я прочитал и говорю: вместо жалобы вы

состряпали фельетон. Надо вставить: с целью отогнать пьяных конвой вынужден

был… Все рёвом заревели: ты за кого, мать-перемать?! Никаких пьяных не было,

только мусора виноваты. Типичная, между прочим, лагерная несправедливость.

Обязательно приврать себе же во вред. У всех на виду стояли пьяные обалдуи,

куражились, они что, не знали, что за конвоем не заржавеет? На чьей совести, если уж

на то пошло, эта смерть и эти увечья? Все вопят: конвой не должен был стрелять! А что

он должен был, на колени пасть? Заткнись, только мы правы. Немедленно послать

жалобу Берия, копию в Красноярск, прокурору, чтобы посрывали погоны со всех и

поставили к стенке. Я написал про смерть, про огнестрельные ранения тяжелые и

легкие, и не стал ничего добавлять.

4

В тот же вечер я получил сразу два письма от Веты. «…В понедельник

следователь не позвонил, хотя обещал. Позвонил Равиль и сказал, что суд уже идет.

Сердце тревожно забилось, хотелось сейчас же прямо в сарафане бежать туда, но я

надела твое любимое платье и черные лодочки на высоком каблуке, чтобы ты видел

меня такой, какой я тебе нравилась. Равиль и Макс встретили меня у входа. Я хотела

пройти к следователю, вошла в здание, вдруг у самого кабинет замечаю, что на том

диване, где сидели мы с тобой в последний раз, сидит Белла. Я повернулась и ушла. А

через некоторое время вышла Белла, и когда мы стояли с Равилем и Максом, она

широким шагом подошла. Ее лицо дышало злобой, она выдавила: вы не сговаривайтесь

лучше, сами туда попадете! Равиль что-то съязвил ей, но я сказала спокойно, чтобы он

не трепал зря свои нервы. Она ушла. Потом пришел мой брат Вовка с друзьями,

студентами юридического. Все сидели на улице возле военкомата и ждали, а Белла одна

прогуливалась мимо нас и бросала на нас взгляды, не стесняясь и не думая прятаться,

потом подошла и села рядом с нашим Вовкой. Совершенно чужая среди нас и

посторонняя; и так она себя вела. Потом ее вызвали, она там давала показания,

вернулась опять к нам и стала громко говорить, чтобы все слышали, и издеваться:

какой он больной, он здоровее всех в институте. Говорила она с гадливостью и даже

сплюнула. Вовка пытался ей возражать, она не слушала его совсем. Я не выдержала и

ушла, не было сил. Вот так. Она подошла к нам, к моему брату, к моим друзьям и меня

же выгнала. Какая все-таки гадина. Она ведь любила когда-то. Кто-то сказал: «То, что

не сделает любовь, сделает ревность». Не задумываясь, она может подло посадить,

кого угодно, может предать и родину. Чего она ждет, чего ей надо? Я возмущена до

глубины души – она хочет испить чашу мести до конца? Какая подлость. Наконец

выходит адвокат, все подходят к нему, на скамейке остаются двое – я и она. Я не могу

идти, и она не может идти, но по разным причинам. Потом она все-таки поднимается и

прогуливается по тротуару. С адвокатом не разговаривает, она его ненавидит. Я боюсь

встать, чтобы не услышать что-то ужасное. Выходит народный заседатель, военный

летчик, садится радом со мной. Спрашиваю, что, как, а он тихо говорит: восемь лет. До

меня никак не доходит сказанное. Белла решительно подходит к нам и спрашивает у

летчика с презрительной миной: сколько? Он ей не ответил, отвернулся от нее и

закурил. Она фыркнула и пошла в здание искать прокурора. Через несколько минут она

вышла оттуда довольная, посмотрела на меня торжествующе. Я ничего не

преувеличиваю, все это было так. Но я выдержала ее взгляд. Она отвернулась и пошла

своей широкой раскачивающейся походкой. Она мне показалась исключительно

отвратительной, может быть, очень сильна была моя ненависть к ней в ту минуту. Но

вот сейчас пишу, и ненависть моя прошла, достаточно для неё и презрения. Она хотела

видеть твое страдание, и не видела его, она хотела видеть мое состояние, хотела найти

хоть какой-нибудь признак упадка духа, и не нашла. Я чувствую все равно торжество

над нею во всем, хотя мой любимый в тюрьме и в Сибири. По крайней мере, во время

суда я выглядела лучше, поэтому она и злилась. Может быть, слишком смело я пишу,

но ведь ты сам мне внушил такую уверенность. Теперь она ничего о тебе не знает, а я

получаю от тебя письма. Если бы она прочла хоть одно письмо, твое или мое, то

лопнула бы со злости. Я верю, что мы будем вместе. Я хочу, чтобы она видела наше

счастье, когда ты вернешься, в наказание за ее ликование сейчас.

Все преподаватели знают о случившемся, мы с ней теперь в центре внимания. Ее

все презирают, а я не хочу никакого сострадания, чтобы меня жалели, не хочу, чтобы и

тебя жалели, я не скрываю, что люблю тебя и буду ждать сто лет. До нее это доходит.

Помнишь, ты говорил, чтобы моя любовь победила ненависть. После суда я снова стала

вести дневник, записала подробно, как было всё в тот день. Белла ушла, я бегу в здание

военкомата, стучу в кабинет прокурора, вхожу, он оглядывает меня с ног до головы,

спрашивает, что мне нужно. Он совсем не догадывается. Я говорю, что хотела бы

видеть тебя. Он отвечает, что тебя уже нет. И чтобы я в тюрьму не обращалась, так как

свидание все равно не разрешат. Всё. Так больно и так тяжело. Не увидела тебя в

последний раз, пытаюсь не плакать, но, завернув за угол, не выдерживаю, слезы

льются, прохожие на меня оглядываются. Дома Регина встречает меня с «Терапией» в

руках, чтобы вместе учить. Я вхожу и бросаюсь на постель, не раздеваясь. Ой, Женька,

Женька, столько страданий, что страшно вспомнить. Регина садится рядом, но мне

никого и ничего не хочется, мне не хочется жить. Я ухожу в сарай во дворе с твердой

мыслью повеситься. Но это только в первый день (не подумай, что я уже слишком

раскисла, что совсем у меня нет воли и что я не смогу дождаться тебя. Просто мне

было очень тяжело, я даже написала записку, которую сохраню, ты ее потом прочтешь).

Регина видела мое состояние, не отходила от меня ни на шаг. Она спрятала все веревки,

теперь смешно даже, а вот тогда было все очень серьезно. Когда я ушла в сарай, Регина

бегала и звала меня обедать, спрашивала, что мне надо и пыталась меня вытащить

оттуда, я ее прогоняла. Потом приходит мама и опять слезы, потом приходит папа и

снова слезы. Лицо опухло, голова болит. Папа говорит: ты же комсомолка, ты же

советский человек, умей переносить трудности. Если любишь, то жди, я не возражаю,

но зачем так много плакать? Меня бесят его спокойные слова, но, если подумать, то он

прав. На другой день я, так ничего и не выучив, пошла сдавать терапию Бренеру, и он

все-таки поставил мне четыре. Мне хотелось бы проваляться в постели и ничего не

делать, но я собирала остатки воли, чтобы идти, сдавать и отвечать. Ой, Женька, как

было мне тяжело!.. На другой день уже все знали о случившемся, и встречали меня с

такими лицами сочувствующими, что мне было досадно. А не так давно наша соседка

Аня принесла томик стихов Симонова, растрепанный, такой же, как тот, что мы читали

с тобой на кафедре ВМП. В памяти встает та крошечная комната в институте, где мы

просиживали вечера вместе. Вот его поэма «Первая любовь», и я слышу твой голос:

«Какое б море мелких неудач, какая бы беда не удручала, руками стисни горло и не

плачь, засядь за стол и все начни сначала…»

Читал я, перечитывал. Тяжко мне было от жестокости Беллы, ее грубости. Не мог

я понять, ну что за страсть такая слепая, злая? Откуда в ней столько бесстыдства,

хамства, подошла к незнакомым людям и стала меня поносить. Сидел я уныло, думал,

что написать Вете, чем утешить ее, а тут от входной двери крик: «Зека Щеголихин, на

выход!»

5

Вася Морда из санчасти: вас вызывает капитан Кучмаев. Прошли сквозь толпу как

нож сквозь масло. Дождался-таки я своего часа. Прием шел в большой комнате, там

зека стояли, сидели, лежали, а капитан принимал в маленьком кабинете. По облику –

военфельдшер, капитанское звание для них потолок, сколько дальше ни служи,

майором не будешь. Вопросы мне обычные – статья, срок, без подробностей, лишь бы

не 58-я. В каком институте учился, по каким учебникам? Я называю по терапии

Тареева, Мясникова, пропедевтику внутренних болезней Черноруцкого. В его время

были другие авторы, но он слушает, кивает, будто знает. «Выпишите мне рецепт

аспирина». Я спокойненько ему расписал по латыни: аспирин 0,5, детур, сигнетур, все

это я знал назубок. «Внутривенные можете делать?» – «Могу, я был на практике после

третьего курса. Могу даже роды принимать».

– «Глупости, зачем здесь роды, – сказал капитан. – Берем вас на работу в амбулаторию.

Временно. Если спецчасть разрешит, будете постоянно». Санитар выдал мне халат,

Вериго сходу включил меня в работу, тому измерить температуру, тому сделать

растирание, тому сменить повязку – и пошла-поехала моя медицинская карьера. Я

нюхал запахи риваноля, йода, мази Вишневского и думал, так пахнет счастье.

Утром на приеме суровое испытание – сифилитики, восемнадцать

сладострастников. Внутривенно сальварсан, иголки острые, вены на тощих руках

выпуклые, ввожу спокойно. Но биохиноль внутримышечно – это уже пытка.

Толстенная игла, иначе не введёшь в ягодицу маслянистую, вязкую жидкость.

Наслушался я крепких матерков и обещаний врезать между глаз. Мне доверия не было,

руки у меня грубые, бурые, видно, что пришел с общих работ. И морда обветренная, не

похож я на врача никак. Штаны зековские из-под халата видны и ботинки зековские –

ничего на мне от порядочного лепилы, а зоркий глаз блатного все видит. Вдобавок я

после первых матерков угрюмо замкнулся и колол их молча, как палач, без всяких

подготовительно-успокоительных слов, плясали они у меня, как на вертеле. Чёрт меня

дернул связаться с медициной. А Вериго успокаивал клиентуру, особенно последнего,

истеричного блатного по кличке Крест-Маузер. Привели его из Шизо, тощий как

спирохета, он потребовал, чтобы Олег Васильевич сам лично сделал ему укол. Тот

встал, подошел и внушительно меня представил: это новый специалист, его подморили

на общих, у него твёрдая рука, он врач из Алма-Аты. Вкатил я Крест-Маузеру

биохиноль, и он, надевая штаны, счастливый, что я его не заколол насмерть, стал

возбужденно рассказывать, что в Алма-Ате он тоже бывал, там есть Кум по кличке

Печёнка. Все опера ходят с командирской сумкой через плечо, а Печёнка – с

портфелем, а в том портфеле кирпич самый обыкновенный. Приводят к нему

задержанного, он сразу ему вопрос, кто я такой, знаешь? Не знаю, гражданин

начальник. Он его хлесть портфелем по боку: я тебе все печёнки отобью, кто я? «Не

зна-аю!» Опять хлесть его по тому же боку. «Теперь знай, что я известный всему

воровскому миру Печёнка, запомни и другим передай, что есть в Алма-Ате

оперуполномоченный Печёнка, всех наскрозь видит, с ходу раскалывает, от него не

скроешься, а пока – прочь отседова, и чтобы я тебя в Алма-Ате не видел, а увижу, срок

гарантирую». Если вор не уезжал из города, Печёнка ловил его и давал срок. Но ворьё

учится быстро. Надыбали у Кума слабинку и, как только он задает свой вопрос, кто я,

ему тут же ответ: вас, гражданин начальник, знает весь преступный мир, вы Печёнка,

про вас известно, во-первых, в Москве, во-вторых, в Ленинграде, в третьих, на Колыме,

и вся Ванинская пересылка гудит: в Алма-Ату, братва, лучше не показывайтесь, там

главный опер Печёнка, всех наскрозь видит, с портфелем ходит, а в портфеле у него

особый рентген.

Можно, конечно, брезгливо сказать, что уголовники на других с топором

кидаются, ничего им не стоит человека зарезать, а сами тоненькой иглы боятся. Но они

измотаны, измочалены, у них чуть что, сразу срыв, держатся на пределе, если всерьез

взяться невропатологу или психиатру, то окажется, все подряд больны. Когда Крест-

Маузера увели обратно в Шизо, санитар сказал, посадили его туда как отказчика.

Начальник колонны перед разводом подошел, а Крест-Маузер прибил мошонку гвоздем

к нарам. «Чью мошонку?» – поинтересовался Олег Васильевич.

Таким был мой первый прием в амбулатории. Освобождение от работы полагалось

при температуре тридцать семь и шесть, не ниже. Симулянты натирают подмышки

чесноком, нагоняют температуру до сорока, хотя по виду здоровы. Но по запаху

чеснока можно расколоть, а к тому же попробуй чеснок достать, витамин, как-никак.

Натирают перцем, подбивают пальцем по градуснику. Бригадники мои довольны – свой

лепила в санчасти. Надо сказать, я вошел в авторитет после той стрельбы. Ходил

спокойно на общие как все, не выпендривался, что медик, а в несчастье себя показал,

конвой передо мной на цырлах. Сразу пошло лагерное творчество; чуть-чуть проявил

себя в острый момент, сразу легенда, какие без булды действия я совершил. Но чуть

где-то сподличаешь, размажут тебя, век не отмоешься. Зека как будто темные,

неграмотные, безликие, но поступок сразу заметят, как хороший, так и плохой.

Вериго сказал, чтобы я из барака перебрался в амбулаторию, закуток и топчан

найдем. Нередко ночью требуется неотложная помощь, где вас искать? Но как мне быть

со спецчастью? Переберусь я сюда, мое место в бригаде займет другой, а через неделю

обратно. Олег Васильевич заметил, что с моей статьей в такой дальний этап обычно не

посылают. В Соре собраны рецидивисты, долгосрочники, либо с тяжелыми статьями.

Гулагу не выгодно малосрочников провозить через весь континент, «у вас там

наверняка остались враги». Суханова расстреливала в ЧОНе всякую контру, остался

один недобитый, надо его заморить в Сибири. Революция делает из женщины гиену,

сказал Шиллер. Наверняка в личном деле у меня есть отметина утяжелить мне

отбытие срока, иначе спецчасть не тянула бы с разрешением работать медиком.

В санчасти в то время толком ничего не было, только медикаменты и

перевязочный материал. Ближайший рентген в Абакане, лаборатория там же, здесь

никаких анализов. Венерические Вериго определял на глазок, по симптомам, спирохету

и гонококки не искали, микроскопа не было, на всю санчасть один аппарат Рива-Роччи,

а гипертоников полным-полно. Единственное, что у врача было, – стетоскоп, сейчас его

только в музеях встретишь, деревянная трубочка сантиметров двадцать длиной с

раструбом на обоих концах, приставляешь к груди пациента и слушаешь.

Спустя неделю зашел я к Кучмаеву, нет ли разрешения спецчасти. «А вы

работайте, работайте», – сказал капитан, и ни слова больше. Спецчасть отравляла мне

все радости, молчанием подчеркивала и бесправие мое, и ненужность. К этому тоже

надо привыкнуть.

Утешала меня работа с Олегом Васильевичем. Я выйду отсюда классным врачом,

диплом дело формальное, главное практика. Смешно сказать, утром, едва

проснувшись, я ждал минуты, когда мне надо идти на прием. Никто меня не торопил,

не подгонял, я сам спешил. «Ты почему не переселяешься?» – спросил Вериго уже в

третий раз. – «Молчат». – «Лагерник должен использовать любую минуту облегчения».

– «А вы долго ждали?» – «На меня разрешения до сих пор нет». Статья у Вериго

тяжелейшая, 136, часть 1 – убийство. Сначала я подумал, враги из зависти повесили на

шею смерть пациента, случайную, по неосторожности, оказалось – нет, у него

умышленное убийство. Однако к делу Горького он никакого отношения не имеет.

Переселиться в амбулаторию мне так и не пришлось, после ноябрьских

праздников меня перевели в отдельный медпункт. К слову, перед 7 ноября всех главных

блатных и особо важных политических на три дня спровадили в Шизо, так принято во

всей системе Гулага. Капитан Кучмаев вызвал меня с приема – есть решение, зека

Щеголихин, отправить вас в 12-й барак. Туда прибыла из Красноярска большая группа

инженеров для работы на БОФе, нужно организовать медпункт, будете там вести

прием. Составьте список медикаментов, я подпишу, всё получите в аптеке, и сегодня

вас отведут туда. Разлучают меня с Вериго – плохо, а с другой стороны, доверили мне

медпункт и спецчасть не возражает.

6

Двенадцатый барак имел своё оцепление, там содержали так называемых сук, они

ходили на свой объект, без контакта с ворами, и конвой у них был отдельный. Пока там

были одни суки, медпункт не требовался, но вот появились инженерно-технические

работники, и сразу им всё вынь да положь.

Узкая длинная комнатка с высоким, в ладонь шириной, оконцем, здесь был

умывальник. Встретил меня зека лет тридцати, белокурый, плечистый, вежливый.

«Здравствуйте, меня зовут Альбергс». Одна рука у него в гипсе до локтя, его назначили

сюда дневальным, он из бригады латышей-плотников. Впритык к оконцу узенький

столик с ножками крест-накрест, возле него топчан. Я принес с собой простыни,

накрыл столик, накрыл топчан, выставил ящичек с медикаментами: йод, марганцовка,

аспирин, анальгин, бекарбон, бесалол, термопсис. Стерильные бинты, банки, клизма,

стерилизатор со шприцами, ампулы с кофеином, с камфарой. В пол-литровую банку

положил клок ваты, залил хлорамином и воткнул туда градусники. Размочил таблетку

красного стрептоцида, намалевал на листке красный крест, лейкопластырем прикрепил

на дверь – и медпункт готов.

«Вы мне разрешите здесь поселиться?» – Албергс показал на потолок. В бараке

ему надоело, здесь вдвоем веселее, а если кто-нибудь будет ломиться, то мы

отобьемся. И Альбергс звезданул здоровой рукой в дверь сильно, оглушительно,

громыхнул как кувалдой. Еще один такой удар, и дверь надо заменять. Он был

чемпионом Латвии в среднем весе, при Ульманисе у них был профессиональный бокс.

Я не стал возражать, Альбергс тут же принес доски и за пять минут соорудил себе

полати под потолком, надзор зайдет, не увидит.

Вечером наш первый прием прошел спокойно, я освободил четверых на завтра,

среди них доцента Хигеровича из Одессы, с температурой, и бывшего офицера

Семенова с радикулитом, их надо запомнить, они скоро понадобятся. После отбоя

пришел шестерка начальника колонны Хабибулина – тебя вызывают. Огромная

комната, хоть в баскетбол играй, вдоль стены топчаны, аккуратно заправленные. Сам

Хабибулин, усатый, черный, в тюбетейке, сидел как падишах, скрестив ноги, на

цветастом шелковом одеяле. По бокам пухлые подушки, над головой черная тарелка

радио. Большой стол перед ним заставлен посудой, полно жратвы, самовар, заварные

чайники штук пять, чашки, целый сервиз, у меня глаза разбежались, я на воле не видел

такой роскоши. Яркая лампочка под абажуром с кистями, пол надраен до блеска и

радио мурлычет, – куда я попал? Народу немного, человек восемь-десять, все

восточного типа, одинаково угодливые. Хабибулин двинул пальцем, и мне тут же

поставили табуретку, налили чаю в фарфоровую чашку с узором, подвинули мне

тарелку, а на ней ломоть белого хлеба да еще с маслом, я не видел его сто лет. «Кушай,

доктор, кушай, – сказал Хабибулин. – Как тебя зва-ать? Что тебе на-адо? Какой

помощь?» Я ответил коротко, всё у меня есть, спасибо, пока ничего не надо. «Статья у

тебя кака-ая? Сро-ок? – обходительно, ласково продолжал Хабибулин, мельком глянув

на меня и сразу оценив – молодой, честный, значит, глупый. – Народ у меня культу-

урный, инжене-еры, доце-енты, сво-олочи», – врастяжку, не спеша говорил он, глядя

мимо меня и что-то соображая по другому делу, как глава великой державы. Говорил он

вроде бы нормально и даже уважительно, доктором называл, но вместе с тем

пренебрежительно. Ему было наплевать, кто перед ним – прислали, надо его

обработать. Шестерили ему абреки с кошачьей повадкой, не просто ходили, а шастали

на полусогнутых. Сам Хабибулин и все шестерки были гораздо старше меня, сидели не

первый год, иные не первый срок, судя по наколкам, не будут они зря перед студентом

пластаться. Напоили, накормили, спасибо, что тут можно сказать. Хабибулин подал мне

руку, приходи, доктор, кто будет обижать, скажи. В этот момент открылась дверь, и

послышался исключительно блатного тембра голос: «Гражданин начальник, век

свободы не видать, чихнарю дай, сука буду, верну завтра». Я увидел интеллигента в

роговых очках, одетого как народный артист или как вор с законе – пушистый

кремовый свитер с высоким, до ушей, воротом, брюки шевиотовые и обувь, не

зековские чэтэзэ, а унты, причем не дешёвка, настоящие оленьи унты с нежным и

лоснистым мехом. Увидев меня, он поздоровался уже без придури, приветливо и

любезно, как бы сняв маску. Я встал, уступил ему свою табуретку. «Нет-нет, спасибо»,

– он легонько коснулся моего локтя. «Наш доктор, я добился, чтобы прислали», –

сказал Хабибулин таким тоном, мол, просил золото, а дали… Человек подал мне руку:

Фефер Александр Семенович. Приветливые карие глаза, располагающий жест.

В медпункте я с восторгом всё описал, как меня принял начальник колонны, но

Альбергс моего захлёба не разделил, сказал: он хитрый. Про Фефера: шишка,

начальник лаборатории на БОФе, у него двадцать три патента на изобретения.

Послышался стук в дверь, и вошел Фефер – прошу извинить за позднее вторжение, нет

ли у вас чего-нибудь почитать. Я пригласил его сесть. Он спросил, откуда я и давно ли

у хозяина. «Из Алма-Аты, сижу седьмой месяц». – «А я четырнадцатый. Если считать

одни декабри. А что это у вас за инкунабула?» – Он показал на мою толстенную книгу.

– «Внутренние болезни» Тареева». – «Разрешите мне ее полистать перед сном?» –

«Пожалуйста-пожалуйста. – Мне приятно было говорить с ним, да еще латынь

услышать: инкунабула. – А у вас нечего почитать?» – «Что вас интересует? Проза,

поэзия, мемуары?» – Будто у него публичная библиотека. – «Стихи, если есть». Он

ушел и минут через пять вернулся, чем снова удивил меня, столько лет сидит, но

манеры совсем не лагерные – обещал и тут же сделал. Обычно – пообещал, взял и

пропал, а тебе наука, впредь не будь дураком. Я отдал Феферу чужую, между прочим,

книгу, мне ее Вериго дал на три дня, это мой справочник, моя работа, но я не мог

отказать. Он принес мне стихи Блока, пожелал спокойной ночи и ушел. Албергс скоро

захрапел, а я читал и млел, я благодарил судьбу за эту ночь блаженства. «Всё

миновало, молодость прошла, твое лицо в его простой оправе своей рукой убрал я со

стола». Сразу же мысль о Белле…

Хорошо, что я очутился в 12-м бараке. Буду встречаться с Фефером, лечить

больных, гипертонию, гастрит, плеврит, буду не только читать, но и писать стихи, и

любую беду перенесу. Восемь лет в ней – фрагмент жизни всего-навсего, не стану

отчаиваться, и заполню свой срок работой духа. Какие прекрасные стихи! «Русь моя,

жизнь моя, вместе ль нам маяться? Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!»

И опять Белла. «Когда один с самим собою я проклинаю каждый день, теперь

проходит предо мною твоя развенчанная тень… С благоволеньем иль с укором? Иль

ненавидя, мстя, скорбя? Иль хочешь быть мне приговором? Не знаю: я забыл тебя». Я

вспоминал Вету. «Мы разошлись, вкусивши оба предчувствий неги и земли, а сердце

празднует до гроба зарю, минувшую вдали». Стихи для меня – молитва, я всё перенесу,

не сдамся. Я не покорился судьбе в восемнадцать лет и сейчас выстою, тем более здесь,

в райских условиях – тепло, светло, тишина. Завтра с утра приём, я буду помогать

несчастным людям, они вдвойне страдают, от неволи и от недуга. Я буду читать

медицинские книги, друзья мне пришлют учебники, читать Блока, получать письма и

отвечать на них – нет, жизнь прекрасна! Я изучал человека в институте, его анатомию,

физиологию, вскрывал трупы, знаю, что есть у мертвого, теперь буду изучать живых,

все эти годы у меня будет медицинская практика, и не простая, как у других, а в

условиях особо опасных. Здесь я буду абсолютно всё знать и научусь абсолютно всё

делать. Мне надо совсем немного в смысле быта, я презираю сутяг, особую породу, им

вечно недостает того и сего, пятого и десятого. «Проси, проси, прокурор добавит». Не

буду ничего просить, сегодня я верю в своё будущее как никогда. «Нам не страшен

вечный плен, незаметна узость стен, и от грани и до грани нам довольно содроганий,

нам довольно перемен».

Через месяц меня списали на каменный карьер.

7

Как это произошло, сказать нетрудно, пришли да погнали, а вот почему, я понял

не сразу. Уже на другой день после чаепития пришел шестерка Хабибулина: «Дай

освобождение от работы Валееву». Я должен его видеть. Если болен, освобожу.

«Нашальник халонна сказал», – повторил шестерка, думая, что я не расслышал. Но я

его отправил, заочно освобождать не буду. Вечером пришел Валеев – радикулит, вот

здесь колет, дохтыр, и вот здесь. Действительно, симптомы есть. Выписал ему

освобождение, сделал растирание мазью с ментолом, аспирину дал и совет – греть. В

лагере это просто, взял кирпич, накалил его в печке, завернул в полотенце и

прикладывай. Или же нагреть песок, насыпать в брезентовую рукавицу и сунуть, где

болит. Дня через три снова шестерка: «Нашальник халонна пырикас дал, три шалавека

асвбаждай» – и подает мне список фамилий на клочке бумаги. А у меня уже под

завязку. Капитан Кучмаев предупредил: освобождать не более пяти, и только в крайнем

случае семь человек. У Гулага есть норма от поголовья в лагере, если санчасть

превышает норму, надо сообщать по инстанциям, срочно искать причину повышения

заболеваемости. Отправил я шестерку ни с чем, а он через пять минут снова: «Тебя

срошна нашальник халонна». Я снял халат, Альбергс тоже снял. «Я с вами пойду,

Женя». Зачем, не может быть, чтобы они так сразу мне голову открутили. «Смотрите,

Женя, он такой человек», – Альбергс поморщился.

Захожу, сидит Хабибулин среди подушек, опять мне: садись, дарагой, пей чай, вот

тебе хлеб, масло, вот тебе сахар, – без базара. Шестерка чаю мне налил, пляшут они

вокруг меня с ножами за пазухой, сижу, хлебаю, в горло не лезет – идет кормление

дикого с целью приручения. Ни слова тебе прямо, всё по косой. Ну, обматерил бы меня

и сказал все, что думает, нет, он меня кормит. Если бы цианистым калием, была бы

логика. Хабибулин неторопливо, терпеливо, как с бестолковым повел разговор: нужно

ремонт в бараке делать к Новому году, КВЧ требует, начальство требует, утеплить надо,

побелить, анау-манау, а работать некому, всех выгоняют на объект. Освободи три

человека, поставь болезнь, ты доктор, а я не доктор, я начальник, отвечаю за барак, эти

люди мне нужны, всем нужны, твой медпункт утеплим, покрасим, побелим, только

скажи, что надо, завтра будет сделано в айн момент. Надо нам жить вась-вась, понял?

Закончил он свой монолог без угроз, без нажима, подал мне руку, считая, что дело

сделано. Короче говоря, дал я освобождение этим троим, пошел на сделку с совестью и

чую, что не в последний раз, надо искать выход, тем более, что на другой же день

вызвал меня капитан Кучмаев: почему так много освобожденных? Я начал

выкручиваться – морозы, простуда, раньше медпункта не было, сейчас все валом валят,

теплую одежду не всем выдали, много отказчиков. «Санчасти тоже нагоняй дают за

неполный выход контингента», – недовольно сказал капитан. Так я оказался между

двух огней, а выход один – вести прием честно, набраться мужества, не гнуть шею ни

перед Хабибулиным, ни перед Кучмаевым.

За три дня до Нового года, 1951-го, Хабибулин мне прислал бумажку с пятью

фамилиями. У меня полно больных с ангиной и с воспалением легких, и с разными

обострениями, с гипертонической болезнью, и я сказал шестерке, что сегодня не смогу.

Явился сам Хабибулин, маленький, кругленький, как кот, я его впервые увидел в рост, а

то он все сидел как падишах. «Ты кого освобождаешь? – накинулся он на меня без

всяких «дарагой дохтыр». – Ты отказчиков освобождаешь, политических

освобождаешь, фашистов. Кто ты такой? Если начальник колонны приказывает, почему

ты не выполняешь? Не хочешь работать, иди обратно в свою санчасть-манчасть». Я

ответил, по вашей шпаргалке освобождать не буду, у меня лимит. У вас своя

ответственность, у меня своя. Посмотрел на меня Хабибулин, увидел мою

несгибаемость и молча ушел. Вот падла, что тут еще скажешь, хочет установить мне в

санчасти татарское иго.

Дня через три пришла мне из Алма-Аты посылка. Равиль из аула привез вяленую

конину, Люба Михайлова добавила свиного сала, Ольга сухарей мешок да еще сахар,

большая посылка, с подушку величиной. Не успели мы с Альбергсом начать гужевон,

как пожаловал шестерка Хабибулина, сел возле меня на топчан, развернул передо мной

сложенный вчетверо опрятный такой полотняный мешочек, довольно вместительный,–

давай сюда мал-мал. «Что давать?» – «Ты посылку получил, нашальнику положено».

Такие дела. Вору положено, Хабибулину положено, надзору положено, одному мне не

положено – да в гробу я вас всех видел! Мне эта посылка не от растратчиков и

директоров ресторанов, студенты собрали, да из солидарности с ними я крошки не

отдам ни одному живоглоту! «Поло-о-жено». Пришел баскак с меня дань собирать, как

с моих смердов-пращуров в XIII веке. Ни крошки не дам, шагай, с чем пришел. Тот, не

спеша, свернул свой мешочек вчетверо, потом ввосьмеро. «Ну-ну, сма-атри, будь

здоров, не кашляй». И ушел.

Вечером зашел Фефер, желчный, обозленный, нетрезвый, в лаборатории хватанул

спирта и начал нести Сталина. Как может эта свинья безграмотная учить языкознанию,

весь его интеллектуальный багаж – захолустная семинария на окраине дикой России.

Когда уже он откинет копыта, неужели он и в самом деле бессмертный? «Излить

ненависть» – говорят. Она переполняла Фефера через край, а все, что через край, как-то

уже не воспринимается. Я чувствовал свою вину перед Александром Семеновичем –

молодой, сильный, столько лет был на воле и ничего против этой суки усатой не

сделал. Тяжелый был вечер, я едва дождался, когда Фефер уйдет. Перед сном Альбергс,

мостясь на полатях, сказал, что надо было все-таки дать Хабибулину конину для

отмазки. Я согласился – да, конечно, зря я полез в пузырь. Он меня уже раза три чаем

поил, где взаимная вежливость? До утра остыну, а утром возьму хороший кусок мяса и

пойду к нему, как и полагается вести себя в лагере.

Поздно я спохватился. Утром сразу после приема открывается дверь и входит

старший оперуполномоченный Дубарев и начальница стационара Глухова, полная

женщина лет тридцати, довольно симпатичная, русая, с голубыми глазами, с ямочками

на щеках. Дубарев моментально усёк полати Альбергса – а эт-то что такое? Битый зека

сказал бы: не могу знать, гражданин начальник, так до меня было. Но я не битый,

сказал, что там спит санитар медпункта. «А пач-чему он здесь спит, когда ему

положено в бараке? А вы где спите?» Тоже здесь, не могу оставить аптечку. «Мы

пришли проверить ваших освобождённых», – сказала Глухова. Альбергс собрал всех в

медпункт, приканали они больнее больных, видя, что ко мне ревизия. Дубарев грубил

каждому – статья, срок, вас сюда не болеть прислали, нечего симулировать. На

Хигеровича, доцента из Одессы, он набросился с особой силой: «А ну, измерить ему

температуру. При мне!» Измерили – тридцать шесть и шесть. Дубарев суёт мне

градусник в лицо – как понять?! Я поясняю, вечером была тридцать восемь, а утром

даже у самых тяжелых больных температура падает, причём я обращаюсь к Глуховой,

как к врачу, надеясь на ее понимание и поддержку. Еще один с радикулитом, Семенов,

плотник, бывший офицер, 58-я. Он вполне может работать, решила Глухова, у него нет

симптома натяжения. Хигеровича она тоже знает, у него обычный хронический

бронхит, состояние вполне работоспособное, тем более, он в конторе сидит, а не камни

ворочает. Моя попытка постоять за Семенова Глуховой не понравилась, произошла

между нами короткая перепалка. Дубарев напористо Глуховой поддакивал и всё вел к

тому, что в болезнях я не разбираюсь, этих двоих освободил без всякого основания.

«Из-за таких, как вы, разгильдяев, мы не выполняем план, – заявил Дубарев, –

затягиваем строительство большого лагеря. Вы освобождаете здоровых людей, один

плотник, другой каменщик, и все филонят, целая бригада валяется по бараку. Мы вас

списываем из медсанчасти на каменный карьер».

Глухова попыталась вступиться, давайте предупредим зека Щеголихина, это у

него в первый раз, но Дубарев упёрся: здесь медпункта не было и не будет, без него

обойдёмся. Ушли. «Это Хабибулин, Женя», – сказал Албергс. Хабибулин, конечно, так

себе человек, но чтобы писать донос – нет, этого не может быть. Обыкновенная

проверка, сейчас они пошли трясти освобожденных у Вериго. Мне совсем не хотелось

становиться жертвой доноса. Полагается отомстить, я не в пансионе благородных

девиц, я лагерник. Но я не буду сводить с ним счеты, я просто поставлю на нем крест.

Сегодня одним человеком на земле стало для меня меньше – смешная месть по

лагерным меркам. Блатные в таком случае суют нож под лопатку или сносят человеку

полчерепа – другим наука! Но по здешним правилам я жить не хочу и не буду. Пока

ещё…

Вечером пришел за мной надзиратель. Собрал я все медикаменты, книги, письма,

занес Феферу Блока, распрощались. Албергс проводил меня до запретки, и пошагал я

впереди надзирателя туда, откуда меня взяли. Хабибулин не виноват, надо смотреть

правде в глаза, это я не смог усвоить простоту обстановки. Освобождать людей надо не

по болезни, а по списку начальства – и Хабибулин не писал бы доносов, хвалил бы

перед Дубаревым своего завмедпунктом и характеристику бы написал на случай

помилования. Что мне стоило эту простую истину взять на вооружение? Однако не

взял. Будь я умнее, не было бы каменного карьера.

Но не было бы и меня – вот что в тысячу раз важнее.

Сильный берет вину на себя – и я беру. Надолго ли меня хватит?..

Я вернулся в свою бригаду, в старый барак.

Вернулся, будто и не уходил, зато бригадники мои ушли. Пока меня мотало с

волны на волну, работяги шли ровно и набирали привычку, сноровку, бригадир дал на

лапу, кому надо, их перестали гонять с места на место, каждый приспособился,

втянулся, омозолел. С Нового года твердо пошли зачеты, день за три, рудник не

простой, молибденовый. Буду я ходить с ними на общие, а пока помантулю вместе со

злостными и особо опасными. Олег Васильевич предложил мне лечь в стационар: чего

ты там не видел на каменном карьере? Нет, покоя мне здесь не будет, и перед Глуховой

неловко, скажет, придуривается. Пойду, куда посылают. Не буду терять свои остатки, я

всё должен пройти. Пригодится. Может, и детей своих буду лучше воспитывать. Да и

себя не повредит. «Возьми мой бушлат новый», – предложил Олег Васильевич. Новый-

то как раз ни к чему, обдерут как липку, туда надо идти в рванье. «Положите лучше в

стационар моего санитара Альбергса».

Вечером я вышел к штабу встречать каменный карьер, его каждый день встречают,

как лейб-гвардии какой-нибудь Семёновский полк. У надзора тоже мандраж, они

выстраиваются возле ворот не только снаружи, но и внутри, непонятно зачем.

Открываются ворота, и зычно кричит конвойный офицер, у каменного карьера и

конвой – волкодав на волкодаве. «Взяться локтями! Первая пятерка – марш! Локти

приж-жать!» Команды как на параде, а мы как зрители на Красной площади. Шагает

пятерка, локоть в локоть, плечо к плечу, монолитом идут, и с каждым шагом

отмахивают уши желтых японских шапок с дырками для шлемофонов,– вот чего у меня

нет, трофейной шапки Квантунской армии. Идут кованые-медякованые, канают гордо

под нашими взглядами, им сам чёрт не брат. На таких Русь стояла тысячу лет и еще

простоит, сколько захочет, а не на тех, кто сидит в кресле и разъезжает в зимах-

лимузинах. Завтра и меня будут вот так встречать. Великое дело театр, зрелище, на

миру и смерть красна.

Вася Морда, будь человеком, у тебя блат везде, достань японскую шапку 62-го

размера.

8

Не камнями мне карьер запомнился и не ишачьим трудом, а неожиданной

встречей с прошлым, горькой встречей. Конвой нас водил крикливый, нервозный,

стервозный, рычали, кричали без умолку, а реакция у зеков обратная, вместо того,

чтобы испугаться и подчиниться, они тоже начинают яриться и шипеть как от плевка на

раскаленную сковороду. Пешком километра два, пошли быстро, потом побежали, будто

сдаем кросс. Мороз больше двадцати, надо согреться. Подгоняют и подгоняют как на

пожар, я не столько от бега, сколько от криков устал. Добежали. Зона маленькая,

часовые на вышках друг с другом переговариваются. Взрывники вольные, всё с вечера

сделали, нам – дробилка, калибровка, погрузка. Тачку здесь величают «машина осо, два

руля, одно колесо». Есть мастера описывать трудовой процесс, я не мастер. Труд создал

из обезьяны человека, говорят классики марксизма. Может быть, где-то и так, но здесь

не верится, наоборот, видишь, как человек превращается в обезьяну. Мороз, варежки из

ваты, брезентовые рукавицы, пальцы у меня длинные, кончики мерзнут, аж ломит зубы.

И ужасная головная боль, как всегда у меня от смены обстановки. Стужа, голод,

усталость, грубость, всё это мелочи. В первый же день какой-то хмырь показал на меня

пальцем: «Вон лепила, сук лечил в двенадцатом бараке». Контрразведка у ворья

получше министерства госбезопасности. Я бы этого хмыря в упор не заметил, он же

меня в тысячной толпе различит. «Эй, лепила, канай сюда!»

У костра трое, один сразу отличается – лицо не злобное, синие глаза, взгляд

открытый. Мальчик жил в хорошей семье, но ему надоело, поменял семью на малину.

Справа от него шестерка, подавший мне команду, скалится щербатым ртом, и слева еще

шестерка, очень похожий на Лёню Майзеля – губы, нос и такой же сутулый. Я

подошел, поздоровался, никто не ответил. «Ты забыл, в какой лагерь попал?– поставил

передо мной проблему карзубый, синий, сморщенный.– У нас правят воры, а сук мы

вешаем». – «Тебе положено вешать, а мне положено спасать. Я обязан лечить и врага и

друга одинаково усердно. Я клятву давал своему богу Гиппократу». – «В самом деле?–

спросил синеглазый.– Студенты клятву дают?» – «Давали,– уточнил Лёня Майзель.– До

революции».– Тон у него как у референта при министре. Сомнений у меня не осталось.

«Здравствуй, Лёня».– Может он уже не Лёня, а какой-нибудь «он же»? Но я не перед

Кумом с ним здороваюсь. Он приподнял шапку – одутловатое лагерное лицо,

огрубелые губы, но голос прежний и глаза. Посмотрел, но, кажется, меня не узнал. Или

ему не выгодно. Встреча просто уму непостижимая. И странной близостью

закованный, смотрю на лагерную шваль, и вижу «Медик» нарисованный, и

очарованную даль. Лёня Майзель, мой собрат по медицинскому институту, севший за

групповой разбой. Он уже три года чалится. Мне его вспомнить легче, я был потрясён,

когда его арестовали, когда судили. Мать его читала у нас «Основы марксизма-

ленинизма», жили они в семейном общежитии. «Я из Алма-Аты, из медицинского

института, Женька Писаренко». – «Был такой»,– отозвался Лёня неопределенно. Не

хочет он якшаться с лепилой, сук лечить не положено. Или что-то еще.

«Был такой» – будто я помер. Учиться в медицинском Лёня не захотел, пошел в

КазГУ на отделение журналистики. Мать его, член партии, отреклась от мужа в 37-м, и

Лёню таким образом спасла, для чего, спрашивается, спасла? Через неделю после суда

над сыном она умерла. Лёне всегда хотелось власти. Отцу его хотелось власти

политической, а сыну захотелось власти уголовной. Как-то еще на первом курсе пошли

мы в Сосновый парк летом, поздно уже, и к нам пристала шпана, обшмонали карманы.

Лёня долго не мог успокоиться: давай создадим свою шайку, вон у нас сколько ребят,

ты боксер, у Султана всегда нож с собой. Отец его пошел по 58-й, а Лёня пошел по 59-

й, бандитизм. Большая голова в юриспруденции поставила эти статьи рядом.

Весь вечер я думал о Лёне. Ему нужна была шайка, чтобы держать в страхе

Сосновый парк, ему нужна была журналистика, чтобы держать в страхе заведения,

учреждения. Газетчики – не правдолюбцы, как принято думать, а властолюбцы. И

сейчас Лёня рядом с вором в законе по кличке Гаврош. Он меня забыл по очень

простой причине – я другой, мне наплевать на власть, а такие Лёне не нужны. Он меня

вычеркнул, хотя и голодали вместе, и стихи читали вместе, и «Медик» выпускали, и к

Белле ходили домой, она ему нравилась. Мы с ним душа в душу жили, и вот,

пожалуйста… Чушь, конечно, но неужели я так изменился по причине возврата к

прежней своей фамилии? Писаренко – «был такой». Был, да сплыл, нет его. Спасибо,

Лёня, за подсказку.

На другой день я тоже его не узнал, мантулил угрюмо и сосредоточенно. Ему не

до меня, мне тоже не до тебя. Я избегал встречи с ним даже взглядом – быстрый,

сугубо лагерный рост.

После полудня побежал от дробилки к конвою один из шоблы с криком: «Па-

адскльзнулся! Па-адскльзнулся!..» Конвой – туда. Возле дробилки лежал человек с

пробитой головой, крови из-под шапки совсем немного. Поскользнулся якобы, упал, и

вот так неудачно, не пуховики кругом. Его унесли, и никто не звал санинструктора,

здесь в таких услугах не нуждаются. Забрали сразу Гавроша, Лёню и карзубого

шестерку. В Шизо под следствие. Я закрываю глаза на ужасы, я вхожу в транс, в

спячку. Я проснусь через восемь лет, когда прозвенит звонок, и всё вспомню.

Жить стало хуже, естественно. Каждый день повторение простых желаний. Утром

– прийти в себя, еле-еле встаю, на краю гибели, днём – дождаться вечера, а вечером –

побыть одному хоть чуточку, тем более, я три письма получил: от Веты, от Семена и от

Ольги, сижу и перечитываю второй раз, третий, пятый. И пишу ответы, бодро, лихо и

без соплей.

«Вчера, когда я пришла из института, на комоде увидела от тебя два письма, 11-е и

12-е. Ты пишешь, что накладывал гипс при переломе. А мы были на операции Брякина

в больнице Турксиба, мне очень понравилось, как он оперирует, быстро, чётко и умело.

Профессор Баккал признал, что его ученик лучше учителя, его уважают там и любят.

Мне сразу захотелось, чтобы ты был хирургом, и я тоже. Я буду тебе ассистировать, во-

вторых, это будет наша месть ей, а ты должен быть не просто хирургом, а очень

хорошим хирургом! Стихотворение твое мне понравилось, постараюсь напечатать,

если что, под псевдонимом.

Сегодня 14 ноября, день моего рождения. Мне уже 22 года, ужас! Я сделала день

воспоминаний, перечитала все твои письма, даже на лекции не была. Сегодня у меня

свои деньги, я с удовольствием ходила по магазинам, выбирала для тебя одеколон,

книгу и еще кое-что из твоих любимых сладостей. Но, когда я пришла домой, всё не

уместилось в ящик для посылки, пришлось снова идти на почту…

Включили меня в первую сборную, поеду на соревнования в Ленинград, мой

любимый город. Жду следующего выпуска «Медика» с твоими стихами. Все дни

проходят так, что занята каждая минута, нужно писать и сдавать историю болезни по

хирургии и еще зачет доценту, нужно ходить на тренировку, нужно много делать дома,

мама болеет, а еще хочется почитать, надо и на кружок сходить, и в горы съездить.

Никак не могу в этой суете всё оформить с твоей посылкой. Крепко целую, Ветка».

Пять тридцать утра, гремят удары по рельсу и кричит дневальный: «Подъём!»

Снова между жизнью и смертью. Если возьму освобождение у Вериго, станет известно

Дубареву, прицепится и отправит по этапу дальше, а я здесь вроде уже притерпелся.

Про этап вспоминать тошно, лучше потерплю здесь. Каждое утро после ударов рельсы

и крика дневального мне казалось, рухну и не встану. Другие братья по времени

вставали легче, иные с шутками-прибаутками, помбриг ёрнически запевал: «Утро

красит нежным светом стены древнего-о Кремля-а, просыпается с рассветом вся

советская земля-а»; другой, недавно из малолетки, кричал: «Спасибо товарищу

Сталину за наше счастливое детство!» Он клялся, что в колонии по команде

надзирателя-воспитателя они хором кричали три раза в день после завтрака, после

обеда и ужина вот эту здравицу. Другие с вечера вырубались сразу, храпели, а я лежал,

хлопал глазами и слушал стоны, вскрики, всхлипы, думал, вспоминал, сочинял

помилование, чтобы убедительно выглядело, чтобы тот, кто сядет читать, проникся бы

и решил, нельзя такого человека держать за колючей проволокой. А днем снова карьер,

бег, скрип снега, крики конвоя, потом камень, тачка, костёр, боль в пальцах. Отогреешь

их у огня, начинает голова болеть. Вечером ранние сумерки, тусклый свет, тарахтит

движок специально для карьера, вертухаи следят, как мы, люди каменного века,

копошимся. Туман стелется, бревно горит, все одинаковые, как в давние-предавние

временя.

«Лежат холодные туманы, горят багровые костры».

Никому я не был нужен. И вдруг вечером позвали на вахту, смотрю – женщина.

Она приходила осенью, такая нездешняя, до головокружения вольная, из той, прошлой

жизни – в шапке из песца, в элегантном пальто с мехом, совсем неуместная в нашем

лагере, будто с небес спустилась, и к кому? Прямиком ко мне. Зачем? Спасти меня от

каменного карьера. «Я уже в третий раз прихожу, – сказала она неприветливо, с

укором. – Не смогла вызвать, вас перевели в какой-то барак. – Она не знала, что меня

списали в штрафную бригаду, тем не менее, пришла выручать. Сверху видно всё и

диктуется. Не мужчине, а именно женщине. – Вы сказали, подумаете». – «О чем?» –

«О переходе в самоохрану, – слегка ворчливо сказала она, полагая, что я ждал ее с

нетерпением. – Вопрос решен, требуется твое согласие». – «Спасибо вам, – сказал я как

можно вежливее. – Но я… не буду переходить». – «В чем дело? – спросила она строго и

раздраженно. – Другие всеми силами добиваются, а ты! «Не хочу». Женщина в полном

недоумении. Если в первый раз она меня не разглядела, то теперь я ей совершенно

ясен. Такому лучше с ворьём жить за колючей проволокой, чем на свободе с

нормальными советскими военнослужащими. «Я добилась для тебя разрешения! Там у

тебя будут совсем другие условия, ты избавишься от уголовщины, как ты не можешь

понять?!» Я смотрел в пол и упорно бормотал: «Извините… Не могу. Я хочу работать

по своей специальности». – «Но ты не имеешь права работать по специальности!»

Я не знал, что ей сказать, как ее не обидеть. Скудные мои доводы ей непонятны,

хотя довод у меня совсем не скудный – ходить под винтовкой или водить под

винтовкой? Мне не нравится ни то, ни другое, но ходить для меня легче, чем водить.

«Много о себе думал», – сказала Белла в трибунале. И продолжаю думать. Я не вижу

жалкого своего положения, а эта женщина видит. Мне очень нужна ее забота, только не

такая, другая. Пусть она меня просто помнит. «Спасибо, что вы пришли, это очень

много для меня значит».

Позорнее, чем стать самоохранником, не придумать. Мало ли что статья воинская

– и статья не моя, и армия не моя, и вся служба. Моё – лагерь. Преступление. И

наказание. Каторжные на Руси были всегда, не зря о них песни поют, а про

самоохранников нет ни одной песни, и никогда не будет. Само слово, сама постановка

дела – самому себя охранять, ну не абсурд ли? Есть ли хоть где в мире такая выдумка

без чести и совести? Только коллективное, коммунальное сознание додумалось до

такого унижения. Спасение, но какой ценой? Через унижение. Да я бы немедля оттуда

рванул, и ищите меня, свищите. Здесь меня вышки держат и колючая проволока, а там

ничто не удержит. Зека серые с черным ближе мне и понятнее, чем конвой цвета хаки с

красным. Я понимаю, конечно, их призвали в армию, и они служат, присягу давали.

Меня тоже могли призвать в войска МВД, куда денешься, но одно дело – нет выбора, а

другое – есть выбор. Я выбираю своё, останусь при пиковом интересе, зато не буду

гавкать на таких же, как сам, заключенных.

«Лежат холодные туманы, горят багровые костры».

9

Не первый я на карьере, не я последний. Бог не выдаст, свинья не съест. Утром нас

провожают, каменный карьер уходит первым, вечером нас встречают, каменный карьер

приходит последним. Что еще нужно молодому, честолюбивому? Я становлюсь тверже,

я – камень, говорю себе, я – кремень. Только душа ноет, замирает жизнь. Однако не зря

мне карьер, всё в мире не зря. Встретил здесь двух замечательных стариков. Один в

Москве окончил до революции Петровскую академию (нынче она сельхозакадемия

имени Тимирязева), а второй юридический факультет Петербургского университета.

Один высокий, осанистый, с породистым лицом, с орлиным носом, глубокие глаза и

широкие дворянские веки, таких только по лагерям и встретишь, аристократически

красивый старик Георгий Георгиевич Разумовский, столбовой москвич, в юности брал

уроки у Шаляпина. А второй маленький, плюгавенький, в очках, профессор Леонтьев.

Высокий был приветлив, любезен, внимателен, а маленький по любому поводу зло

острил и ехидничал, за что и попал на карьер, да и в лагерь, наверное, за то же самое.

Разумовский сам заговорил со мной и обрадовался, что я ему ответил учтиво. Через

пять минут мы с ним уже говорили по-французски, шобла слушала внимательно

разговор по заграничной фене. Когда я заявил, что блатная «атанда» от французского

«аттандэ – внимание», они заспорили, это французы у нас переняли. Стариков

штрафанули на один день. Вместе с инвалидами, они должны были провести уборку во

второй колонне, но Леонтьев возмутился беззаконием: я Сталину напишу, и какой-то

дуролом тут же сдал его надзору как отказчика. Разумовский пошел заступаться, заодно

влепили вывод на карьер и ему. В бараке они спали валетом на одной вагонке. Леонтьев

скучно, мрачно ворчал, брюзжал, но я ему все простил за стихи: «Всем нам стоять на

последней черте, всем нам валяться на вшивой подстилке, всем быть распластанным с

пулей в затылке и со штыком в животе». Ну, разве не стоит каменный карьер таких

строк?

Вечер. Черное небо, а в лагере светло, как в аду, от прожекторов. Проходим вахту,

крепко взявшись локтями, тесня друг друга плечами. Нас встречают каждый день,

приветствуют. Смотрю, стоит Вася Морда, лыбится: «Вас вызывает капитан Кучмаев».

Иду в санчасть и ногам не верю, щупаю землю, ищу твердые знаки перемены

участи. «Здравствуйте, гражданин начальник!» Капитан доволен, видит, что я радуюсь,

а сам суров, белесые брови сдвинуты, ему нельзя облегчать положение заключенного,

погоны снимут. «Мы открываем больничный городок. С завтрашнего дня вы у нас в

медсанчасти, оперчасть не возражает». Значит, сдали большой лагерь. Грешно

радоваться, когда тюрьму расширяют, но что делать, я радуюсь. Прощай, каменный

карьер. Плохо было, но я тебя не забуду, я встречать буду твоих кованых-медякованых,

«локти прижать, первая пятерка, марш!»

На другое утро я проснулся легко, без одури. День начался как обычно – подъем,

завтрак, развод, кого надо вывели на объекты, кого надо оставили – бухгалтерия,

медсанчасть, КВЧ, ППЧ, АХО, УРЧ, все на месте, как вчера, как позавчера. И тут

весть: женскую зону на работу не вывели. Ни одну бригаду. Мгновенно слухи –

эпидемия, массовое отравление, убили кого-то из вольных. А потом вопли оттуда,

крики, рёв, гул машин, лай собак – жензону увозят на этап. Всю. Остаемся одни. Их

увозят, а с нашего лагеря снимают оцепление, для нас готова новая запретка, во-он там

я вижу 12-й барак, за ним Шизо, часовые на вышках, а с этой стороны, у самого края

новой зоны под горой – новый больничный городок, длинные корпуса с широкими

окнами, сразу видно, не лагерные бараки. Нам приказано переносить туда все барахло,

койки, постельные принадлежности, не забыть про лежачих больных. Штабные тоже

переселяются, вахта теперь будет на другом месте, все довольны. А в жензоне вой, не

ожидали бабоньки этапа, не знают, куда повезут, есть места похуже Сибири, на Печоре,

на Колыме.

У меня радость, а у Вериго горе, увозят Тамару, и он не может с ней проститься,

попал в Шизо. Нелепый случай – снимал пробу в столовой, расписался в журнале, а

работяги во время завтрака двинулись бригадой к начальнику лагеря, неся в миске

кусок половой тряпки вместо мяса. «Можем ли мы на таком питании давать сто

пятьдесят процентов?» Кто завстоловой, кто шеф-повар, кто снимал пробу? Всех в

кандей на десять суток без вывода. Вериго не виноват, в огромном котле очень трудно

заметить тряпку, повар перед ним поворочал варево черпаком, а там всё черное, как

сплошное тряпьё, капуста мерзлая, свекла как марганцовка, жалкие ошмотья

разваренной требухи,– попробуй тряпку разгляди. Могли и подсунуть, чтобы убрать

завстоловой или повара, поскольку они вчера или позавчера не прислали беф-строганов

Васе Рябому или Коле Косому – убрать тупарей, пусть набираются ума-разума на

общих.

Увозят жензону – беда для всех. Разлука. С ними было теплее, грела надежда на

случай, пусть не сегодня, может быть завтра, когда-нибудь… Легче с ними жилось,

похоже было на нормальную жизнь – есть мужчина, есть женщина, а у некоторых даже

и ребенок есть. А что теперь? Педерастов станет больше, и только. Раз в десять дней

жензону водили в наш лагерь в баню. Это был день свиданий и разлук, день любви и

ревности, день греха и очищения. Конвой в зону не входил, женщины собирались

потом у вахты. Пять минут на мытьё, потом задача – пульнуться, перебежать в барак к

знакомому мужику, но иногда и к кому попало. Женская отчаянная решимость

поражала, были они, как ни странно, стороной более активной. Писали записки,

знакомились заочно, назначали свидания, и банный день становился как последний

день Помпеи, всех трясло, жарило, парило. Если надзор воспротивится – на запретку

полезут, под автоматы, но побыть с мужиком не упустят возможности. Женщины

утверждали неустранимую никаким приговором вечную и повсеместную жизнь.

Понять можно – в большинстве молодёжь. Те, кто оставались в бане и по зоне не

шастали, железно блюли наказ подружек: если хоть одна долго не возвращается,

вызывать надзор, пусть ищут, вдруг ее укатали до потери пульса, под хор пустили,

дорвались до бесплатного. Но такие случаи бывали редко. На другой день погулявшие

женщины выходили на работу бодрые и веселенькие, зато мужики то один в

недомогании, то другой в отказчиках. В такой банный день подженился наш Вериго. На

моей землячке, между прочим. Огневая бабёнка была в нашем этапе, Тамара, всё

продумала заранее и пульнулась к нему в санчасть совершенно голая. Якобы в бане у

нее украли одежду, что теперь делать? Не пойдёт же она нагишом через две зоны, да

еще по морозу. Прибежала к нему распаренная, свеженькая. «Я ваша коллега, капитан

медицинской службы, вы не бросите меня на произвол судьбы». Румяная такая,

отчаянная, сладкая, что ему оставалось делать с таким подарком. Он ее прикрыл всеми

средствами. Утром надзиратели отвели ее в жензону в мужской одежде. Где взяла, не

скажу. Скоро ее приняли в КВЧ, у нее колоратурное сопрано, через день она стала

бывать в мужской зоне и готовить концерт к Новому году, а Вериго скоро отощал, как

доходяга. Лагерная любовь особенная от постоянной опасности, острая, жаркая, здесь

всё дозволено…

Таскаем больничный скарб, нашел я себе напарника, скромного, тихого санитара

Гущина, баптиста. Койки переносим, матрацы, постельное белье. Больница просто

шикарная, палаты просторные, полы крашеные, коридор широченный, и что потрясает

– водопровод! Унитаз! Не верится, что я здесь буду работать. После нас здесь будет

рабочий поселок, для них все эти блага. Гулагу дана команда запустить Сорский

молибденовый комбинат через два года. Операционный блок, автоклавная, лаборатория

для анализов, раздаточная с плитой. В автоклавной установлен уже водогрейный

цилиндр для стерилизации операционного белья, халатов, перевязочного материала,

инструментария. С манометром, с клапаном для выпуска пара, один вид автоклава

бросает в трепет – настоящая хирургия, не кустарщина, не лагерщина! А туалет –

умопомрачение, никаких тебе отныне параш, унитаз самый настоящий, сливной бачок,

и всё работает. В таких условиях можно сто лет просидеть.

Морозно, градусов под тридцать, но мне тепло – от надежд, тащим с Гущиным

койку с барахлом, устанем, поставим на снег, посидим, на руки подуем, сунем под

мышки, погреем и дальше тащим. А шагать далеко, метров пятьсот. Мы таскаем, а по

новому лагерю идёт прощальный гужевон. Принесли мы койку в самую дальнюю

палату, открывает Гущин двери задом, пятится и не видит – прямо на полу лежит

бабёха, мужик, спустив штаны, над ней трудится, у неё только белые коленки сверкают,

а второй мужик стоит рядом, курит и нетерпеливо топчется. Гущин увидел, койку

выронил. Только вышли из корпуса, быстрым шагом, запыхавшись, идет Тамара: а где

Олег, неужели правда в Шизо? Отвечаю, как есть. Она – матом в семь этажей. Глухо,

готовая разрыдаться, скомандовала: «Проведи меня к завхозу!» Они с Вериго

встречались у завхоза в кладовке, крепкий, рослый мужик лет тридцати, утешит ее на

прощанье.

Я нашел Гущина в старой амбулатории, сидел он и бормотал молитву, ожидая,

когда этот содом кончится. Посидели мы, помолчали, оба не курим, поднялись, пока

начальство не закричало, нагрузили койку и потащили. И что удивительно – не было по

всему лагерю ни одного надзирателя, вся новая зона погрузилась в разгул. Весь лагерь

клокотал от похоти, будто самки разлучались с самцами отныне и навсегда. А мы с

Гущиным таскаем, он Богу молится, а я уповаю на свою медицину. Занесли мы

больного в палату, раскутали, надо идти за следующим, а мне стало дурно, затошнило,

вышел я в коридор, возле печки дрова мерзлые таяли, лужица из-под них текла, сел я

на эти дрова, опустил голову на руки и закрыл глаза. Никого бы не видеть, как в

детстве: глаза закрыл, и тебя уже нет. У каждого из нас было детство, школа, отец с

матерью, добрые сказки были. Неужели человек становится человеком только под

гнетом правил, законов, а чуть позволь ему, ослабь вожжи, как он сразу превращается в

своего дальнего пращура, опускается на четвереньки. В начале всех начал был запрет, –

сказано в Писании. А когда же свобода, в конце? Похоже, что так, в конце света.

После ухода жензоны мужикам попадались в укромных местах барака, на чердаке,

по углам мерзлые тряпки с кашей, сшитые в виде члена из фланели, теплую кашу туда

– и пошло-поехало. Были в жензоне еще и коблы – женщины в роли мужчины, и не

только в постели, а вообще в обиходе, на работе и, так сказать, на отдыхе. Заступались

за свою жену по-мужски, кулаками и матерками, кобёл носила (или носил) брюки,

мужской пиджак и стриглась коротко, под полубокс или под польку, всё у нее должно

выглядеть по-мужски, и кличка обязательно мужская, повадка тоже, кобёл курил, пил, о

матерках уже и говорить нечего, всё по правилам нормальной жизни. Полную правду о

нашем достижении люди никогда не узнают, ни одна наука не соберет сведений.

Лагерная любовь исключительно чувственная и часто извращенная. У жучек (воровок в

законе) в моде была наколка на бедре: «Умру за горячую е-лю» Тайный мир женского

лагеря отличался от мужского крайностями, безрассудством, изуверством, особой

жестокостью, истязали своих товарок невообразимо, таскание за волосы было самым

легким наказанием, могли нос отрезать, грудь проиграть и чужую, и свою.

Ревели женщины, уезжая. Мужикам без них тоже плохо – пытка. Зека лишили

свободы, исправляют трудом, но нет такой статьи в кодексе, лишать его права на

главный инстинкт живого существа. Ни в одном приговоре не оговорено такое

лишение. Бесследно оно не проходит – гомосексуализм, изнасилования, половые

психозы, самоубийства, говорить не хочется.

10

Ушла жензона, и к вечеру все было разгорожено, врубили прожектора, и увидели

мы свое стойбище, целый город, от угла до угла, наверное, с километр. Старый наш

лагерь огородили высоченным забором с колючкой, теперь там штрафная зона,

присылать будут на месяц, на два, на три, на полгода. Питание там хуже, режим строже,

вывод только на каменный карьер. Дня через три пришел воровской этап из

Красноярской пересылки, за ним штрафники из Ачинска, отпетый сброд, все в Малую

зону, потом большой этап политических, все тяжеляки, двадцать пять и пять по рогам,

бендеровцы, власовцы, бывшие пленные. Появились новые сотрудники в медсанчасти.

Вериго, кстати, выпустили из кандея на другой день – некому вести прием в

амбулатории. Начальником санчасти стал капитан Капустин, а Кучмаев – его зам.

Приняли вольнонаемную Светлану Самойловну Дикман, терапевта, она недавно

окончила институт в Днепропетровске. С Красноярским этапом прибыл хирург

Пульников, уже за сорок, маленький, лицо в тонких резких морщинах, тоже сын Гулага,

досиживает второй срок.

На новоселье принесли нам грелку с водкой, мы ее профильтровали через

таблетки активированного угля, сняли запах резины, выпили, разговорились. Олег

Васильевич рассказал, как ходил с отцом на медведя. Он уже школу кончил, а сибиряки

в семнадцать лет все охотники. Подняли медведя, а он оказался такой резвый, не

успели глазом моргнуть, как зверь оказался рядом и выбил у отца ружье, будто прием

знал. А сын начал палить из своих стволов почти в упор, медведь испугался грохота и

убежал, его прохватил понос, медвежья болезнь, вонь страшная. Пошли домой, рады,

что живы остались, отец говорит: «Я не столько медведя боялся, сколько тебя – жаканы

вокруг меня так и свистят, вжик-вжик!» А сын отвечает: «Да где же ты был? Я тебя

совсем не видел». Посмеялись, идут дальше. «Ну, как, – спрашивает отец, – в штаны

наложил?» – «Да что ты, батя, за кого меня принимаешь!» А сам иду, – продолжал Олег

Васильевич, – и чувствую, как между ног что-то прохладное так и ползет вниз, так и

ползет по ногам, ну-у, думаю, всё, пропал, лучше бы меня медведь загрыз. Бате говорю:

ты иди домой, а я зайду на минутку в баньку. Отец догадался, но смеяться не стал. Так

что медвежья болезнь бывает не только у зверя, но и у охотника».

Капитан Капустин являлся с осмотром каждое утро, разгон устраивал персоналу,

драили полы по три раза в сутки, везде была чистота. Но что особенно поражало всех –

унитаз, хоть води сюда на экскурсию, умереть можно, зека хохотали от шока, всю

жизнь на параше сидели, а тут такой комфорт. В каждой палате раковина, кран

отвернул, вода течёт, – ну не смешно ли! Да еще и ванная, пол кафелем выложен,

красавец титан до потолка, сверху душ, рожок никелированный, ну как не посидеть в

таком лагере энное число лет для культурного развития? Вернется потом зека в свою

зачуханную деревню и всю жизнь будет, как сон вспоминать, какие у него в лагере

были санитарно-гигиенические условия.

Дня через три после прибытия воровского этапа из Красноярска в больнице

произошло несчастье, утром обнаружили в ванной мертвого раздатчика Федю

Пионерку. Что удалось выяснить? С вечера он приказал санитарам разогреть титан,

появился его педераст Мотя, они закрылись, потом Мотя ушел, наступила ночь, вся

больница улеглась спать, а утром – натюрморт. Воды в ванной по самый край, лежит в

ней Федя, совершенно голый и словно бы спит под водой, как рыба. На вскрытии

обнаружили следы алкоголя, причина смерти стала ясна – выпил, распарился, задремал

в теплой воде и захлебнулся. Прежде чем вскрывать, осмотрели татуировку –

картинная галерея. Одно бедро обвивает толстый удав и целит раздвоенным языком в

сторону члена. На спине кинжал, и не просто красуется, а в действии – всажен под

лопатку, и надпись: «От друга». На ягодицах тоже есть что посмотреть, на правой

играет кошка, на левой мышка, и еще на головке члена муха, такое накалывают уже

под наркозом, но главное на груди – слева Ленин, справа Сталин, а посредине

Кремлевская башня со звездой и лучами. Пришел в морг оперуполномоченный, и

первый его вопрос: нет ли признаков насильственной смерти, поищите следы. Следов

не было – утонул в нетрезвом состоянии. Но скоро я узнал, Пионерка был сукой, а

дальше ты уже сам догадывайся, как было дело в ванной. Из женского пола он

признавал только пионерок, обязательно в галстуке, но сидел не за изнасилование, а за

карман, до этого за шантаж, а ещё раньше за мошенничество, за все такие дела больше

двух лет не дают.

Из вольных появилась еще Зазирная, старший лейтенант медицинской службы,

фигуристая бабенка, военфельдшер. Явилась как-то при всех регалиях – два ордена

Красной Звезды, орден Отечественной войны, штук пять медалей, прошла от

Сталинграда до Берлина, по всем статьям баба не промах, сразу положила глаз на

Вериго. Она еще не работала с нашим братом, но быстро вошла в роль и со мной

только так: зека Щеголихин, сходи туда, принеси сюда. Светлана Самойловна называла

нас всех по имени-отчеству, меня просто Женей и всегда на вы, у нее избыток

вежливости. Светлана вольняшка не типичная, а вот Зазирная – в самый раз. По

рекомендации Вериго меня назначили ординатором терапевтического отделения, для

начала мне 15 больных (а потом и 20, и 25, да плюс ночное дежурство). По утрам я

делал обход вместе со Светланой, заполнял истории болезни, выписывал назначения, и

сам же их выполнял. Пульников сначала делал операции один, вскоре появился из

вольняшек Бондарь, тоже хирург, лет тридцати, полноватый, румяный, улыбчивый,

стали делать сложные случаи вдвоем, а я стоял рядом с ними и наблюдал весь

операционный день. Конечно же, мечтал принять участие.

Другая жизнь началась не только в медсанчасти, но и по всему лагерю. Огромный

клуб КВЧ с фотографией, библиотекой и кинобудкой, новая баня, парикмахерская – все

было сделано для рабочего поселка Соры, для тех, кто будет жить здесь при

коммунизме, а нас, как только объявит Москва по радио, что комсомольцы в Соре на

Всесоюзной ударной досрочно закончили комбинат, развезут этапами на другие

ударные. Между прочим, начальником банно-прачечной части стал мой знакомец

Хабибулин, вся его свита шестерок заняла места в каптёрках, в истопниках, и на

складе.

По другому зажила КВЧ – культурно-воспитательная часть. Как с неба свалилась

большая библиотека, газеты появились, «Правда», «Красноярский рабочий»,

«Советская Хакасия» и даже «Литературная газета», уму непостижимо. Каждую

неделю привозили кино, появился Жора-киномеханик, открылась фотография, в любой

день можешь прийти и запечатлеть свой портрет для истории, причем шмотьё можешь

надеть вольное – бобочку (рубашку) белую, лепень (пиджак) черный и галстук,

именуемый по фене гудком, или гаврилкой, чтобы ничего лагерного. В кабинете

начальника КВЧ появился даже приемник, можно ловить хоть Москву, хоть Ленинград.

Артистов набрали большую бригаду, причем интернациональную – лирический тенор

венгр Леонид Лангбауэр, он спел что-то на 58-10, поляк, циркач-фокусник, тоже по 58-

й, прекрасный гитарист из Ленинграда Рубашкин, он пропил с другом бархатный

занавес и не давал нам сейчас покоя: кодеинчику бы, дионинчику бы! Лабухи

собрались один к одному щипачи, фармазоны и охмурялы, засияли духовые

инструменты, полный набор. Теперь я чуть-что бежал в библиотеку. Кроме трудов

Ленина и Сталине, были тома Гёте и Шиллера, Шолохова и Леонова, книги о войне,

стихи Маяковского. Но особенно меня поразил Энциклопедический словарь Гранат с

лиловым овальным штампиком: из библиотеки такого-то. Осудили кого-то с

конфискацией, и вот мы имеем шанс просветиться. Шикарнейшее издание Брокгауза и

Эфрона. На титульном листе голый атлет, наклонившись, срывает цветок. Из такой

книги в детстве мы всей улицей вырывали листки и делали голубей. Некому было нас

остановить и вразумить, что этим книгам со временем цены не будет. Жили мы тогда в

Троицке, в Летягинском переулке, у нас был типичный дореволюционный дом и двор,

его следует описать, такие дома стали редкостью и скоро совсем исчезнут, а дворов

таких уже никогда не найдешь.

Именно в таких домах и жила Россия до революции, если не считать усадебных

строений и редких княжеских дворцов. Это был городской мещанский тип застройки,

управа не разрешала строить иначе. Хорошо помню вид с улицы – деревянные ворота с

двускатной кровлей, калитка, рядом скамейка. Входишь и видишь просторный

длинный двор, справа дом, парадное крыльцо под навесом с резьбой и ажурными

украшениями, слева плотный тесовый забор или заплот, возле него мальвы, петуньи,

душистый горошек, дальше, слева колодец с бревенчатым срубом, с воротом и ведром

на цепи. А справа палисадник, да-да, палисадник внутри двора, огороженный, там

сирень, акация и маленькая беседка. Дальше круто поднимается из земли холмик, в нем

тяжелая дверь в погреб, там вечно темно и холодно. Доставала как-то мама крынку с

молоком, и я увидел полоску белого льда под соломой – летом, в жару, как он туда

попал? И, наконец, дальше, на самом краю двора, банька, коровник и конюшня, а

сверху сеновал с лестницей и особым люком, чтобы сбрасывать сверху сено лошадям.

Теперь о доме, он был типичным не только для Троицка, но и для всей срединной

России и, наверное, для городов Сибири. Деревянный, на кирпичном цоколе, под

железной крышей. Входа в дом два – парадный с крутыми ступенями наверх, и черный,

за углом. В цоколе кухня и какие-то помещения, раньше здесь жила прислуга. В

большом чулане было полно всякой рухляди, книги в тяжелых переплетах с кожаными

корешками, с тиснением, некоторые даже с металлическими застёжками,– всякие там

Библия, Евангелие, собрание сочинений графа Л. Н. Толстого и прочая дребедень,

вроде Энциклопедического словаря Гранат. Некому было сказать мне, как все это

ценно, мама моя была неграмотной, но дело совсем не в этом – о ценности не могло

быть и речи. Что такое Словарь Гранат в 1935 году в нашей стране, да еще в нашей

семье, гонимой и перегоняемой? Это подлежащая уничтожению политически вредная

писанина, восхваляющая царей, помещиков и буржуев, палачей и кровопийц, в ней всё

искажено апостолами невежества, извращено во вред пролетариату. Это было наследие

мракобесия, от него мы обязаны отказаться раз и навсегда, поскольку история началась

с октября 1917 года. Мать моя знала, что к чему, лучше сжечь всё вредное, царское,

церковное, или порвать на голубей – пусть летают. А дом достался моим беглым дедам

по дешёвке, они в складчину его купили и на подставное лицо. Хозяина посадили,

хозяйку сослали, наследники вынуждены были в спешке продавать всё вместе с

Гранатом и графом Л. Н. Толстым. Рухнула у них вся жизнь, у тех людей.

А у кого началась?..

11

Настал день моей первой операции, главное желать, из жизни строить мечту, а из

мечты – действительность. Не только для меня, для всего персонала получился особый

день, возвышенный, как день причастия. Все хорошо настроились, видели мое

волнение, мою тщательную подготовку, знали, как я ждал разрешения Пульникова, а

потом еще капитана Капустина. Выслушал пожелания Светланы Самойловны: у

хирурга должны быть руки женщины и сердце льва. Вериго добавил: у каждого

хирурга должно быть свое кладбище. Настроение у всех приподнятое, будто

готовились к премьере спектакля, впрочем, лучше не сравнивать, если речь идет о

доверии самом главном – спасти человека. Даже Зазирная улыбалась. Пульников

сегодня всего лишь ассистент. Моем руки в тазах (по Спасокукоцкому), обрабатываем

руки спиртом, кончики пальцев йодом. Аппендицит – воспаление червеобразного

отростка слепой кишки, аппендэктомия – его удаление. Первый мой пациент –

Бармичев, кларнетист из КВЧ, молодой, красивый, как и положено самому первому,

учился в музыкальном училище, связался со шпаной в Сокольниках и попал, в конце

концов, ко мне на стол.

Обрабатываю операционное поле по Гроссиху-Филончикову спиртом, затем

йодом, от подвздошной дуги до мечевидного отростка. Даю команду: «Новокаин!»

Делаю лимонную корку, обезболиваю подкожно, внутрикожно, внутримышечно.

«Скальпель!» Разрез по Мак-Бурнею, кровь, щёлкают пеаны и кохеры, мелькают

тампоны, промокаем рану, видна розово-сиреневая ткань. Вошли в полость… Опускаю

подробности, не всем они интересны, но сам я их помню многие годы. В изголовье

стола милая Светлана отвлекает: «Бармичев, вы любите Шостаковича?» – «Туфта», –

отвечает мой честный пациент лабух. Всё идет удачно, я всё делаю леге артис, знаю, не

всегда будет так просто, но сегодня все силы земные и небесные мне помогают. Срезаю

отросток, пинцетом погружаю культю куда надо и крепко-накрепко затягиваю

кисетный шов. Всё, братцы мои, коллеги мои дорогие, я – гений! Проверяю все

сосудики, нет ли где мелкого кровотечения, убираю салфетки из раны, тампоны,

накладываю швы, до конца все делаю сам, наконец, анекдот вспоминаю – как же иначе!

Настоящего хирурга красит анекдот, непременно английский, тонкий. Закончили

операцию, хирург вышел, сестра убирает белье, пациент на всякий случай напоминает:

вы ничего у меня в животе не оставили? Нет, говорит сестра, не волнуйтесь. Тут входит

хирург и спрашивает: а где моя шляпа?..

Вечное вам спасибо, славные мои помощники, мои первые ассистенты, всю жизнь

помню вас и спрашиваю – где вы теперь?

12

Лето прошло в ожидании лета, холодное, сибирское. Сначала цвели маки, потом

мальвы на клумбе между больничными корпусами. Лежал у нас молодой ботаник,

ходил в одних кальсонах вдоль запретки и собирал грибы, цветы, траву, приносил в

палату и читал нам лекции. Запомнилась почему-то трава портулак. Собирались все

ходячие и слушали его, как студенты, характерная, между прочим, черта заключенных,

особенно малосидящих, – побольше знать, учиться без принуждения и понукания.

Первое мое лето в Сибири, ясное, с длинными вечерами, с чистым, густо-синим небом

в сумерках, сопки зеленые, пушистые, так и зовут побродить, посидеть под деревом.

Внутри лагеря ни единого деревца… Последняя весточка из института – сокурсники

мои получили дипломы и поехали врачевать в Караганду, в Чимкент, в Кустанай.

Никогда я уже с ними не встречусь, не сядем вмести на лекции, не устроим вечеринку,

не пойдем на танцы, не сбежим с занятий в кино – никогда не будем студентами.

«Тебе не дадут хода в жизни, – писала мне Вета, – не повысят в должности из-за

биографии, тебя везде будут упрекать прошлым». Я и сам знаю. Но всё, что задумал,

выполню. «Свершай свои круги, о, чадо смертных чад, но вечно жди суда у

беспощадной двери…» Приходил Шурупов, 58-1 «б», двадцать пять и пять по рогам,

садился, закуривал трубку. Приходил Жан Гращенко, студент из Черновиц, 58-10,

восемь лет. «Ну, как там Ветка, что пишет?» Просили прочесть хотя бы строк пять-

десять из ее письма. Они писем не получали. Вся больница знала про мою переписку,

спрашивали, просили карточку посмотреть, советы давали, о чем и как я ей должен

отвечать. Людям нравилось, человек не в кино, а в натуре получает письма от любимой

девушки. Сознание, что кто-то на воле ждёт зека без вранья, утешало. Моя личная

радость становилась общей. А разговоры и в лагере, и в армии одинаковы во все

времена – о любви и верности. Ребята уходили поздно, по одному, легкой тенью

скользя у стены барака, чтобы не попасть в нарушители режима. Я отходил ко сну – вот

уж действительно отходил. Помню первую ночь в новой больнице. Получил матрас,

одеяло, подушку, простыню, принес все это в свой закуток, улегся… Задремал я сладко,

не знаю, уснул, не уснул, но в какой-то миг содрогнулся весь от тревоги и страха, не

только тело, а вся сущность моя содрогнулась в конвульсии несогласия, на щеках

ощутил я слезы от краткого своего рыдания между явью и сном. Я не смог себя

утешить доводами разума, обманывал себя, успокаивал, но в ответ прорвались

рыдания. Как будто увидел я себя маленьким и даже не себя, а сына своего лет трёх,

забитого и затурканного. Как все-таки трудно успокоить себя, утешить. Снаружи маска,

а под нею боль. «Захочешь лечь, но видишь не постель, а узкий гроб и что тебя

хоронят». Я долго перед сном читал, чтобы миновать этот переходный момент. В книге

о Сахалине увидел старинную фотографию – каторжные на руднике возле отвала. Одни

ниже стоят, другие выше, наш брат, арестанты конца прошлого века. Посмотрел,

перелистнул страницу и вернулся, долго разглядывал обыкновенную, в общем-то,

фотографию. Что меня привлекло? Я невольно обратил внимание на их позы. Сравнил

царских каторжных и советских заключенных, каких я вижу нынче и каковым сам

являюсь. Стоят каторжные и смотрят на фотографа – убийцы, грабители, конокрады,

мошенники, насильники и прочий отброс. Но как они стоят, как они держатся! Статно,

прямо, горделиво, как кипарисы, черт подери! И я вижу наших зека на разводе утром…

Боже мой, что с нами стало! Два портрета одного народа российского, с одинаковой

участью, но как мы отличаемся! Две осанки одной нации. Не забыть мне этого

убийственного открытия здесь, в лагере, век буду помнить. Стоим мы скукоженные,

ссутуленные, вобрав голову в плечи, из последних сил стараемся уменьшить себя,

унизить. Неужели каторжным было легче на царском Сахалине, чем нам сейчас в

исправительно-трудовом заведении нашей социалистической родины? Да нет, тяжелее

им было, гнали их на край земли не в вагонах, а пешими, да еще кандалы были, розги.

Революция избавила народ от телесных наказаний, так в чем же дело? Самодержавия

нет, но куда девалось самодержание, ведь без осанки и конь – корова. Не только в

красоте дело, в стати, но в естестве. Почему тогда было естественным выше держать

голову? И почему сейчас стало естественным вдавить ее поглубже в плечи, опустить

темя свое пониже ключиц, лишь бы скрыться – от чего? От светлого будущего. А ведь

жить стало лучше, жить стало веселей, каждое утро мы слышим по радио на всю зону:

«Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек, я другой такой страны не

знаю, где так вольно дышит человек». Особенно умиляют слова «где так вольно

дышит». Стоит Советский Союз на разводе, десятки тысяч, миллионы нас перед

начальниками, перед конвоем, не люди стоят – хмыри, близнецы-обезьяны. «Первая

пятерка! Вторая пятерка!» От Белого моря до Черного и от Бреста до Владивостока.

Как это произошло и когда? Не было ведь команды убрать головы, сами убрали. С

глазами, ушами, мозгами. Не видеть, не слышать, не думать… «Мы не можем ждать

милостей от природы…» Переломили ее, перемолотили. Сколько же лет прошло

революционной ломки? Тридцать с небольшим. Согнуть тело означает прежде –

согнуть дух. А ведь мы первыми в мире освободились, мы буржуев скрутили в бараний

рог, уничтожили их как класс, перебили как мух – так какого же хрена сами теперь

сгибаемся-загибаемся?! Будто отмерли у нас мышцы спины. Надо же так дубасить по

анатомии и физиологии, чтобы могучие спинные мышцы, держащие позвоночник, из

разгибателей превратились в сгибатели. Мы сделали огромный шаг в сторону своих

предков, и впереди для нас маячит одна поза – на четвереньках.

Тоска… Сидели однажды в закутке возле летней кинобудки под вечер, курили

анашу, передавая косяк по очереди. Кстати, я не курил, не чифирил, сразу мутило,

тошннло. Вспоминали прежнее воровское житьё. Саня Бес, лет тридцати, совершенно

беззубый, челюсть розовая, как у семидесятилетнего, рассказывал, какие классные

были карманники и какое это искусство! Вытянешь цепочку, одним движением пальцев

– круть! – свернешь сверху дужку, часы падают в твою ладонь, а цепочка хозяину

остается, пусть спасибо скажет, если она простая. А если золотая, пишешь мойкой

петлю и тогда уже с цепочкой тянешь. От анаши Бес окосел в прямом смысле, глаза его

разъезжались в стороны, как жуки на воде, и он вдруг заговорил со мной как гадатель-

прорицатель: «Вот выйдешь, Женя, на свободу, ро-оман про нас накатаешь. Девушки

будут читать, письма тебе присылать. Полный зал народу будет тебя встречать, хло-

опать тебе будут и в глазах у них слё-ёзы. А книгу твою будут давать на одну ночь, с

возвратом. Как лампу». Ему виделась такая чудная картина, он будто мою мечту

транслировал, хотя я совсем на него не похож. Откуда ему знать про эти залы,

аплодисменты, восторги, а, главное, как лампу на ночь, это же прекрасно! «Будешь

вспоминать, Женя, как мы тут в Соре под мусорами ходили, сидели на бугорке, кайф

ловили и песни пели. И меня вспомнишь, Саню Беса. – После этих слов прогремели

совсем неподалёку два салюта, будто подтверждая его историческую правоту, и от

вахты побежали надзиратели в сторону Шизо. – Петарды хлопают, – пояснил Саня. –

Фули нам пули, когда нас дробь не берёт».

…И всё, что он говорил, сбудется. Ты выйдешь на волю и напишешь книгу, потом

и вторую, и пятую, и десятую. И вот эту напишешь – главную. А потом настанет день,

когда тебя уже не посмеет тронуть ни милиция, ни конвой, ни трибунал и ни Папа-

Римский – ты станешь сенатором на своей родине, лицом неприкосновенным. И

поедешь в Европу, мальчик Ваня, крестьянский сын, ныне сын Гулага, з/к Щеголихин;

и в Париже, в Люксембургском дворце, в Сенате Франции ты будешь заседать в зале

Виктора Гюго, за его столом, слушать приветствия на французском и русском, а сбоку,

в нише будет стоять тяжелое кресло с золотым вензелем на малиновом бархате –

кресло Наполеона…

А пока ты ничего не знаешь о такой сказке, считаешь дни за колючей проволокой

на руднике в Хакасии, и рядом с тобой особые кореша, отборные, о них написал

Сергей Есенин: «Затерялась Русь в Мордве и Чуди, нипочём ей страх. И идут по той

дороге люди, люди в кандалах. Все они убийцы или воры, как судил им рок. Полюбил я

грустные их взоры с впадинами щёк…» Сидеть тебе еще 6 лет и 3 месяца – терпи

дальше. Ибо в Писании сказано: землю унаследует кроткий…

Уже в холода, после ноябрьских, пришел к нам завпарикмахерской, старый вор

Илюша Монте-Карло, лысый, в очках, профессор по виду или замминистра

здравоохранения, а по делам строитель коммунизма: Беломорканал, БАМ, Днепрогэс,

Магнитка, и вот Сорский молибденовый. Илюша поинтересовался, хорошо ли нас

обслуживает парикмахер, если не нравится, тут же пришлем другого. А дальше Илюша

сказал, сегодня к нам приведут вора в законе Волгу, он ослеп, примите его как

положено. Освободите место в палате. Солидный человек Монте-Карло, а пришел

хлопотать. Что там за Волга? Пульников шёл с ним одним этапом и слышал легенду –

непревзойденный картежник и крупнейший авторитет в воровском мире. Идет

пижоном, руки в брюки, а за ним четыре шестерки тащат матрас, набитый отборным

шмотьём – дубленки, душегрейки, костюмы и рубашки, сапоги и туфли, всё это Волга

выиграл за пару дней на пересылке. Очень даже интересно, что за мастер такой, что за

талант. Хожу по больнице, дело делаю, поглядываю на вход и вижу – входят двое,

молодой человек, ростом повыше среднего, в дорогой «москвичке», в шапке, в

хромовых сапогах и с белой повязкой на глазах. Шестерка что-то сказал санитару, и тут

же на пустом месте выросла табуретка. Молодой человек сел, закинул ногу на ногу,

едва заметным движением губ что-то скомандовал, и шестерка понесся искать

дежурного врача. Вечером я пошел измерять температуру, раздавать лекарства. В

хирургической палате собрались блатные, и Волга весело что-то рассказывал. Я

подошел, поздоровался. Волга сразу вскинулся: «Кто такой?» Спросил высокомерно и

строго. Как это я посмел вмешаться в его рассказ. Он уловил, на мое приветствие все

ответили, значит, я не сбоку-припёку. Он быстрым движением схватил меня за нос,

потом сразу мац-мац – по плечу хлопнул, за лацкан дёрнул, во что я одет. «Самара,

ты?» – «Это наш доктор Евгений Павлович», – сказал Батумец. «Извини-ите», –

протянул Волга искренне и совсем не по-блатному. Тоном своим он купил меня сразу,

никто так не извинялся передо мной, даже из самых воспитанных.

С того дня в больнице стало заметно больше порядка, курили теперь только в

коридоре, в палатах без ора, без базара, по утрам открывали форточки, будто по

меньшей мере пожаловал в стационар санитарный генерал из Красноярска.

13

Чего мне ждать дальше? Послал письма трем известным писателям, депутатам

Верховного совета – Константину Федину, Николаю Тихонову и Федору Панфёрову.

Честно все описал. Может быть, хоть один да поможет. Зима наступила, зачёты пошли

день за полтора после того, как я начал сам оперировать. Разрешили мне выход с

Пульниковым на волю, в поселковую больницу, и раз, и другой. В декабре случился тот

эпизод с Сашей-конвоиром и с пистолетом, потом подряд пошла невезуха, вплоть до

выхода хирурга на волю. Я поплатился больше других – сняли зачёты, восстановили

полгода срока. Я убавил, они добавили…

На что мне дальше надеяться? Послал прошение о помиловании. И каждый день,

помимо больничных дел, личная задача: как укрепить терпение? Как забыть обиды?

Как очерстветь, как успеть закрыть глаза на жестокость? Как не отравить себя

мелочами? Как забыть Беллу? Время, память мою разорви, сердце, бешено бить

перестань, этот облик проклятой любви до сих пор не забыл арестант. Ничего не надо,

Женька, надо просто ждать конца срока и делать то, что велят. Помни, что делает

человека сильным: великие цели, великие примеры и великие препятствия. Беру ящик

с медикаментами и градусниками и иду в обход по палатам. Большой деревянный

ящик, в таких плотники носят топоры и стамески, они нам его и сделали. Не падай

духом, говорю я себе, ты мужаешь, набираешься опыта.

Сижу возле больного на обходе, щупаю пульс и чувствую прямо-таки физически –

уходит время. Не мой, чужой пульс, а время уходит мое. И не срок уходит, а жизнь в

полном объеме, почему так? Даже когда экстренный поступает, когда все в горячке и

суматохе, я быстро ищу пульс, наполнение, напряжение, ритм, частота, – и всё равно

вторым попутным подсчётом отмечаю, вот она, жизнь моя уходящая – раз, два, три,

четыре… Уходит-уходит-уходит. Мгновение за мгновением. В никуда. «Всё не зря, –

сказал мне Разумовский и повторил по-французски. – Я уже старик, Женя, я только

молюсь и терплю, мои главные годы уже прошли. А вы молоды, Женя, у вас есть

мужество, запомните. L’homme ne meurt pas, il se tue – человек не умирает, он убивает

себя». Много мне говорил Георгий Георгиевич, каждую минуту пребывания с ним я

ценил и помнил. «Гений ищет препятствия и препятствия его создают». Детская

романтика старого человека, русского дворянина. Разве это не утешительно, разве не

помогает?..

Со мной поступают зло, но я не буду отвечать тем же. Свобода – это когда тебя не

заставляют делать зло. Моя задача – лечить больных. До лагеря я не жил, можно

сказать, а только готовился жить. И сейчас готовлюсь, и не знаю, сколько это

продлится, может быть, до самой смерти. Поэтому тот свет нужен. Для завершения

недоделок. А пока мне надо дожить до освобождения и рассказать о тех, кого я нигде в

другом месте не встречу.

Только не получился бы мой роман длинным, как лагерный срок. Тебе хочется

описать всё, но в этом таится угроза скуки для читателя. Талант – это дар отбора.

14

Опять весна, бурная, солнечная, хотя и Сибирь, и тяга в даль, и в высь, как у

птицы. В конце марта вызвали меня в спецчасть. Прошло два месяца, как я подал

прошение о помиловании в Президиум Верховного Совета Швернику. Возможно,

пришел ответ. Это уже третье мое прошение. Имейте совесть, в конце концов, я

отсидел почти треть, если учесть зачеты. До штаба тысяча шагов. Сколько, интересно,

дней дадут на сборы? Да нисколько. Если Москва освободила, то я уже неделю сижу

лишнюю. На билет должны выдать какую-то сумму, в финчасти якобы записывают на

личный счет заключенного процент от зарплаты. В крайнем случае, зайду в Ольгин лог

к Пульникову – дайте на дорогу, Филипп Филимонович. Да и Светлана не откажет, и

Вериго даст, а блатные, черт возьми, не соберут мне, что ли, на билет? Нашел о чем

горевать!

На первое моё помилование ответ пришел, когда я работал в 12-м бараке. Вечером

привезли кинопередвижку, натянули простыню и начали крутить. Хабибулин сидел на

подушках, вынесли ему топчан, остальные хавали культуру стоя. Я стоял позади всех.

Подошел надзиратель, встал рядом со мной, буквально плечом к плечу, и давай орать в

сторону экрана: «Зека Щеголихин есть?!» «Есть, – говорю, – это я». А он опять: «Зека

Щеголихин есть?!» – не поверил, привык искать, где подальше, настроен на трудности.

молодец. Я ему назвал две фамилии, три статьи и срок. «Вызывают в спецчасть, вам

что-то пришло, кажется, помилование». Я сразу поверил, у меня как раз началась

полоса везения сплошняком, я только-только оборудовал свой медпункт вместе с

Албергсом, спокойно веду прием, Хабибулин меня чаем поит, Фефер мне Блока принес,

живи – не хочу, а тут еще помилование вдобавок. Вышли мы за проволоку, до главной

зоны идти порядочно, с полкилометра, он со мной разговаривает уже как с вольным,

идет с пустыми руками, зачем оружие, если человеку пришла свобода. Я летел над

Сорой в свете хакасской кривобокой луны, земли под собой не чуял, возмечтал

вернуться сюда с дипломом и работать здесь до конца дней. Я полюбил эти сопки, эту

тайгу, эту луну, эту Хакасию. А надзиратель мне всю дорогу заливал, какая у него рука

счастливая. Дошли до вахты, он остался в режимке, я прошагал в спецчасть, а там

казенно и холодно: распишитесь, вам отказано в помиловании. Даже минуты не заняла

процедура. И снова шагай на вахту. Но что интересно? Я думал, меня тот же сват

поведет обратно, – нет, шиш тебе, сиди и жди, когда будет конвой с оружием в 12-й

барак или в жензону. Сюда я шел, можно сказать, свободный, а теперь я снова зека,

впереди у меня тот же срок, и я вполне могу рвануть в побег от отчаяния. Сиди и жди, а

там идет кино «Тахир и Зухра», мосол мой хитрил, шел и меня дурачил, а я уши

развесил. Просидел я на вахте не меньше часа, еще двое подошли, какую-то бабенку

заплаканную привели, и уже под автоматами двинулись мы по своим местам. Но то

было первое мое прошение, тогда я еще года не просидел. А сейчас – третье. Вдобавок

за меня неустанно хлопочут студенты, и адвокат, надо полагать, отрабатывает

выданные ему в складчину три тысячи.

Вот и штаб, переступаю порог. Только не попался бы мне Дубарев. Я его прощу,

конечно, через минуту-другую после того, как мне объявят… Вымытый, вылизанный

коридор, почище, чем у нас в больнице. Не забуду я твои янтарные доски, на них мне

сейчас даруют свободу. Я никогда больше не увижу таких чистых плах, на воле так не

драят. Вежливо тук-тук, открыл двери, и с порога: «Зека Щеголихин, он же Писаренко,

статья сто девяносто три, пункт семь «г», сто девяносто три, пункт четырнадцать «а»,

семьдесят вторая, часть вторая, срок восемь лет, по вашему вызову прибыл». Голос мой

звенит, ем глазами всё, что вижу. Два стола, два зеленых офицера, один сейф и одно

окно за решеткой. Стула лишнего нет, можно и постоять по такому случаю.

«Вам пришел отказ на помилование, распишитесь. Вот здесь».

Успел помечтать, пока шагал по лагерю, и то хлеб. Вечером я зашел к Феферу. По

его мнению, российская интеллигенция считала ниже своего достоинства просить царя

о помиловании. Она гордилась своей каторгой, своей жертвой во имя свободы. Сравнил

хрен с пальцем, почтенный Александр Семенович, то просить царя-кровопийцу и

угнетателя, а то обращаться к своему правительству, родному, плоть от плоти народа.

Вы еще додумаетесь сравнить нас, клятых зека, с декабристами, с Добролюбовым и

Чернышевским. Фефер желчно расхохотался на мою тираду и стал нести мерзавцев у

власти, кровавых палачей с партбилетом в кармане. Но это он сейчас стол такой

боевой, закаленный, а когда сел в моем возрасте, наверняка обращался к дорогому и

любимому. Многие делали это тайком, а наяву бравировали, гонор давили, принято

было как среди блатных, так и среди политических, показывать свою несгибаемость. И

кто-нибудь молодой, наивный клевал на эту мякину, и у него слово не расходилось с

делом, – это была трагическая фигура в лагере. Да и на воле тоже. Говорили о должном

и требовали служения идеалу, хотя сами не служили и фразой охмуряли других.

«Лучше рвануть в побег, чем унижаться перед палачами», – подвел итог Фефер.

Я ушел, и ночью, в том кратком промежутке между явью и сном, впервые

подумал о побеге. Как раз сегодня вскрывали в морге гипертоника с двадцать седьмого

года рождения. Бесславно отдал концы мой ровесник и будто наказ мне дал – бери

судьбу в свои руки, иначе вот так и сдохнешь. В восемнадцать лет я пошел наперекор

обстоятельствам и ушел от мерзкого майора Школьника, от болезни, от безнадёги, – я

совершил подвиг. Если бы я смирился тогда и не рванул, то сейчас мои кости

догнивали бы на Чирчикском кладбище. Я снова себя спасу, снова рванусь к смыслу, к

цели. Если меня опять найдут, я все равно успею чего-то достичь, не буду таким

простодырым, каким был перед Сухановой.

Всё недаром, говорили древние, все недаром! Решено – побег! Через подкоп.

Знаю, откуда его начать, знаю, с кем. Теперь спать. Спокойной ночи, Женька, он же

Иван. В скором времени у тебя будет третье имя.

Побеги у нас бывали. Я помню, как свистели пули возле медпункта в 12-м

бараке, когда Цыганков замкнул провода запретки и пошел на рывок. Молодец, мужик,

ловко сделал перемычку, и весь лагерь погрузился во тьму. Правда, поймали его на

другой же день и завели новое дело. Я потом говорил с ним. Основательный парень, с

характером, о сделанном не жалел. У него двадцать лет, отсидел он два и рванул. Ребро

сломали при задержании, но у человека их двадцать четыре. Еще был побег в самые

первые дни, когда я ходил на общие. В Ольгином логу строили жилые дома и трое на

грузовике рванули прямо на оцепление и под грохот автоматной пальбы за какие-то

секунды скрылись из глаз, только пыль осталась. Зека радовались удаче, расписывали

подробности, гадали, где теперь счастливцы гужуются, один из них шофер, второй

инженер-строитель из Прибалтики, у обоих по двадцать лет, а с ними старый вор из

Ростова, у него два года. Потом дней десять спустя идет развод утром, двигаем мы

бригада за бригадой в сторону вахты, там стоит Папа-Римский в кителе, с планшеткой

и в черных перчатках. А сбоку возле запретки на сбитых досках лежат три трупа,

причем один конец дощатого настила высоко поднят, как экспонаты лежат, чтобы

идущие мимо зека хорошо их видели – шофёра, инженера и вора. У одного из них

снесен был череп, вместо головы бурый пенёк из спекшейся крови, затылочная кость и

нижняя челюсть. Лежали в рванье, в крови, в грязи, убитые ружейными выстрелами в

упор. Папа-Римский кричал: «Р-равнение направо! Всем головы направо! Вот что ждёт

каждого!» Идем, топаем, смотрим на живой, так сказать, пример, хотя и мертвый,

жутковатое зрелище – три каких-то продолговатых месива из серой массы. Видел я

трупы в анатомичке, в прозекторской, у них были руки, ноги, голова, черты лица, но

здесь… Бригады шли мимо, бормотали матерки, зло острили. Вряд ли кто испугался,

взял себе на зарубку. Когда думаешь о себе, такие примеры не действуют. Не может

человек жить в неволе, не должен. Все настоящие герои бежали, взять хотя бы Жана

Вальжана из романа «Отверженные». А граф Монте-Кристо? А сам Иосиф

Виссарионович шесть раз бежал – и ничего, вождем стал, отцом и учителем. А мой дед

Лейба? Нет, только бежать, вся история учит этому и география. Мы не рабы, рабы не

мы. Хватит терпеть произвол, то тебе позволяют зачеты иметь, то их тебе спишут ни за

что, – нет, братцы-кролики, мне пора кончать. Соберу компанию и начну подготовку.

Первый, конечно, Волга, срок у него маленький, но он пойдет из принципа, как и

положено вору в законе. Он будет рыть на ощупь, вслепую, как крот. Правда, есть

опасность, рыть он совсем не будет, пошлет шестерок, а можно ли такое дело доверять,

кому попало? Надо подумать. Вторым будет Володя Питерский – новая фигура в моем

романе. 1 мая КВЧ закатила грандиозный концерт, особенно отличался один мастер на

все руки, совсем незнакомый, отлично играл на аккордеоне, пел и плясал, клоунаду

разыгрывал, сразу видно – талант и профессионал, по меньшей мере из Москвы артист

или из Ленинграда. Он действительно оказался с Лиговки, Шурупов привел его к нам в

санчасть, и мы быстро сошлись. Я удивлялся, почему другие не видят, не ценят

исключительный его артистизм, я слов не находил от восхищения. А мне в ответ: в

КВЧ других не берут. Володя ко мне привязался, думаю, потому, что я его оценил. Он

вор с детства, но сходка разрешила ему пойти в КВЧ. Срок у него пятый или шестой,

сам он со счета сбился. Отец его, совслужащий с портфелем, отдал его в

Ленинградский ДХВД – Дом художественного воспитания детей, и дитя кое-чему там

научилось, а доучивалось уже в колонии для малолеток и дальше по лагерям. Он и

стихи писал: «Заметет метелями путь, где мы плелись, где в снегу под елями у костров

толклись». Отлично рисовал, маслом писал, одареннейшая натура и добрейший малый,

но несобранный, расхристанный, как многие очень талантливые люди. Умница, с

хорошим вкусом, знающий, что прилично, что неприлично, понимающий, что и как

надо делать, но в то же время делающий все по-своему. Если он человека не уважает,

презирает, он может ему нахамить, нагрубить, оскорбить, дать по роже – всё, что

угодно. Но, если он к тебе с почтением, то ведет себя как аристократ, – удивительное

свойство многих блатных, между прочим. С хамом он вдвойне хам, а с порядочным он

вдвойне порядочнее. Когда я сказал Володе о замысле, он сразу же меня озадачил: с

Волгой лучше не связываться, за ним слежка будь здоров, могут нас накрыть в самый

неподходящий момент. Хорошо, что я Волге не успел сказать. Будем копать вдвоем,

начнем из-под корпуса КВЧ, здесь самое близкое место к запретке, за ней сразу

начинается склон сопки и тайга. Главное – каждый день. По метру. Два здоровых

мужика, не выроем, что ли, по метру в день? Да это смешно! Мое терпение на исходе,

двух лет не прошло, а впереди еще шесть – не-ет, к чертям собачьим, пропадать, так с

музыкой. Пусть лучше выставят нас на подиуме возле запретки без головы, без ушей,

но мы с Питерским рванём. Кстати срок у него пятнадцать лет. Подкоп по фене –

метро. Чем меньше проходчиков, тем лучше.

Сидим с Володей посреди лагеря, обсуждаем, мечтаем, сверху нас видит Бог,

только он один знает наш план побега и дальнейшей жизни. Мы будем дружить, песни

писать, свои стихи и свою музыку, будем ездить по всей стране под псевдонимами, как

и полагается людям искусства. Мы дети земли и неба. Бог не выдаст, свинья не съест.

Как только стает снег, зазеленеет травка, начнем рыть метро. Мы и сейчас готовы

колупать, но можно схватить пневмонию и сыграть в ящик. У меня есть больные с

открытой формой, палочки Коха я постоянно ношу с собой, как черкес свои газыри.

Они только и ждут простуды. И тогда прощай, молодость, здравствуй, туберкулез.

Весна, апрель, теплее день ото дня, греется земля, прогревается, и мы с Володей

наметили уже круглую дату, 20-го. Но случилось непредвиденное. У Вериго на приеме

в амбулатории появилась новенькая, медицинская сестра Саша.

15

Меня позвал санитар на помощь Олегу Васильевичу, и я сразу ее увидел. Как роза

на свалке, как жемчужина в навозной куче, как ангел среди чертей. Вериго меня к ней –

помоги. Перевязки, градусники, таблетки, мази, пластаюсь, всё на ходу перехватываю,

чтобы ей поменьше работы. А она как Мария Магдалина перед Христом присела, бедра

свои обозначила под халатом, перевязывает фурункул на грязной ноге хмыря и даже

носик не морщит. Пошла мыть руки мимо меня и обратно мимо, так и мелькала передо

мной, опахивая меня дуновением своего халата, под которым тело. А зеков битком и

все на нее пялятся – стройная, тонкая, брови соболиные, щеки алые. Сегодня в

амбулатории сеанс одновременной любви. Я даже затылком ее вижу, так и ловлю

момент, подать ей стерильный бинт или склянку с риванолем из шкафчика, или

шпатель, чтобы она достала мазь из банки, лейкопластырь или флакончик с клеолом

заклеить рану. Успеваю! Собственно говоря, создать новенькой условия – мой

священный долг, я готов встать впереди нее надолбой противотанковой, оградить ее от

взглядов зековских, шибко уж откровенных. Она хорошенькая, но этого мало, она с

частицей чёрта, сразу видно, она напомнила мне Беллу взглядом хмуровато-диковатым

и острым горделивым подбородком. Темные брови, ресницы, а глаза серые, дымчатые.

Что еще – самообладание, будто в жизни только и знала, что зека обслуживала. Я перед

ней стелюсь мелким бесом, а она всем своим видом требует не считать ее за слабый

пол. Я был не в себе, я говорил с клиентурой таким звенящим голосом и такие трели

пускал соловьиные, что Олег Васильевич косо на меня глянул – уж не поддатым ли я

пришел на помощь? Но почему ее назначили в амбулаторию, а не в стационар? Везет

Вериге, все женщины мира у его ног. Прием закончился поздно, вот-вот по рельсу

отбой пробьют, Олег Васильевич говорит: Саша, мы с Женей вас проводим до вахты.

Надели мы свои телогрейки, нахлобучили шапки, у меня японская, я тут же оповестил,

с каменного карьера осталась, а как же, меня сейчас никакая узда не удержит, и пошли

ее провожать. Никто на нас не напал в тот вечер, а жаль, уж тогда бы она ко мне

прижалась. Засыпая в ту ночь, я сам не заметил, как проскочил кошмарную бездну

между явью и сном. Вот что мне надо было – увидеть женщину. И утром я проснулся

счастливый – вечером она придет на прием. Теперь мне надо подольше не попадаться

на глаза Папе-Римскому, пусть у меня хоть чуть-чуть отрастут волосы. Может быть,

усы отпустить? Нет, надо попытаться взять ее интеллектом, а не только внешними

данными. Почему она так легко избавила меня от несчастья, как это назвать? Я даже

побег отложил. Появилась какая-то совсем посторонняя женщина, неизвестно еще, как

она ко мне относится, скорее всего, как и ко всем другим серым зека, но меня это не

заботит, появилась – и всё! Хотя бы видеть ее – и хватит. А сбегу, не увижу. Вместо

того, чтобы рыть метро с другом, я иду на амбулаторный прием. Там и без меня

обойдутся,– нет, я иду, я помогаю, лишь бы на нее глянуть, лишь бы рядом, просто так.

Женщинам это трудно понять, они любят цель, брак, хомут, им подавай последствия

таких взглядов. Конечно же, я признался Питерскому, так и так, Володя, горю ярким

пламенем. Он в тот же вечер протолкался на прием, смотрел на нее, мне подмигивал

одобрительно и сразу к делу: пиши ксиву, я передам. Эх, Питерский, мне же не

тринадцать лет, чтобы слать просьбы «давай дружить», давай лучше метро отложим.

Конечно, о чем речь, он согласился. Тут заковыка, надо сказать, я бы на его месте

восстал, я бы ему спел про Стеньку Разина: «Позади раздался ропот – нас на бабу

променял…» А он, пожалуйста, ворюга и хулиган, проведший все свою сознательную

жизнь по колониям и лагерям – и всё понимает, даже свободой жертвует ради друга.

Володя на полном серьезе потребовал, чтобы я ей стихи посвятил, он положит на

музыку. А дальше будет концерт в КВЧ, обязательно пригласят медсанчасть, вольняшки

придут, и Питерский споет эту песню. Другие ничего не поймут, а она все поймет.

Володя, ты гений, только так рождается истинное произведение искусства, ты –

человек, ты – мне укор и наука. Я же полный кретин, я обязательно стал бы его стыдить

и требовать, чтобы он оставался верен той девушке, которая ждет его на свободе. Кто

из нас человечнее, он или я? Или Лев Толстой – кто счастлив, тот и прав?..

Любовь моя пылает, она разжигает еще большую жажду свободы. Сашенька как

раз и поможет нам за пределами лагеря, скроет нас, а почему бы и нет? Завтра начнем

рыть.

Рыть начинаем вечером. А утром привели беглеца в санчасть – дайте заключение,

вменяемый он или психически ненормальный. Как будто стремление вырваться на

свободу болезнь. Но почему именно в такое время привели беглеца, когда мы с

Питерским всё решили? Прямо как в песне: мне сверху видно всё, ты так и знай.

Худощавый украинец лет 45, с глубокими глазами, с острыми залысинами, тронутыми

по краям сединой, фамилия Наливайко. Попался он не на рывке, не на каком-то другом

способе, он сделал подкоп из Малой зоны. Только в романе можно так сочинить – ты

собрался рвануть через подкоп, еще и метра не прорыл, а тебе уже достали из норы

тепленького и привели именно в твое дежурство. Что за силы за тобой следят,

оберегают, пугают? В штрафную зону Наливайко попал за побег и в лагерь попал за

побег – аж перед войной. Закоренелый бегун, беглец-рецидивист. Упрямый, смелый

человек, говорит с сильным акцентом, не боится ни Бога, ни черта, порода моего деда

Лейбы. Рядом стоит надзиратель, а Наливайко на него ноль внимания, говорит только

со мной. В первый раз он сел аж в 38-м, получил срок за наезд на пешехода. Пьяный в

драбадан колхозник спал в канаве, а ноги – на дороге, называется пешеход. Наливайко

не заметил, переехал трактором, одна нога целая, а вторую пришлось отнимать. Дали

Наливайке год, по-божески, тогда вообще были срока малые. Какой-то год отсидеть –

это же пустяк, но Наливайко тракторист, шофёр, самый уважаемый не только в колхозе,

но и во всем районе, и вдруг ему тюрьма. Из-за какого-то пьянчуги. Даже на месяц

сажать несправедливо. Однако посадили. Через неделю в лагере его попросили машину

отремонтировать, он согласился, взял камеру для колеса запасную, повесил через

плечо, как солдат скатку, и ушел с ней. Остановил на дороге первую попавшуюся

машину – подбрось, браток. Садись, какой разговор. Пересаживаясь с машины на

машину, голосуя камерой, Наливайко за сутки умотал от лагеря за тысячи километров,

аж в Херсон к своему дядьке. А бежал с Урала. За ним телеграммы не успевали. Одной

только камерой через плечо брал все расстояния, такая была раньше у шоферов спайка.

Поселился он в другом колхозе, женился, гулять стал, жена выдала, забрали его и

посадили. А он снова бежать. Его снова поймали, уже во время войны, и вломили 58-ю

пункт 14, контрреволюционный саботаж, не хочет ковать победу. Я начал его

расспрашивать, под видом определения вменяемости, а как он делал подкоп, чем, куда

землю девал, не боялся ли обвала? Могло завалить живьём, как суслика. «Боялся, ну и

чё?» Мы с Питерским планировали штольню, а у него был буквально волчий лаз, еле

пролезешь, да оно и понятно – куда ему вырытую землю девать в штрафной зоне, там

всё на глазах. Что ему теперь грозит? Новый срок. Со дня побега, пояснил надзиратель,

а Наливайко добавил: а я опять сбегу. Станет ли нормальный говорить такое? «Его

лучше в Абакан отправить, – сказал я надзирателю. – Может быть, паранойя,

системный бред. Сколько может человек бегать?» – «Да всю жисть! – весело сказал

Наливайко. – Я ж не як та зверюга, шо у клетки держуть».

Лет этак через двадцать приведут вот так же меня в санчасть, вменяем я или нет,

если столько бегаю. И что я буду говорить? Да то же самое – все равно сбегу! Неужели

нет ничего главнее свободы, неужели нет великого святого дела, чтобы служить ему и в

неволе? Почему человек со своими хвалеными мозгами до сих пор ничего не выдумал?

Когда-то лошадь была дикой, то есть свободной, стала домашней, другом человека,

другом семьи, другом народа, можно сказать. Собака – бывший волк, от волка никакого

толка, если он на свободе, один вред, приручили его, стал он собакой – и теперь от него

только польза и верная служба. Вечером я сказал Володе, что начало штурма придется

отложить, сейчас начнется лихорадка, взвинтят бдительность, проверять будут каждый

клочок земли вблизи запреток, а тут и мы. Отложим не неделю. А через неделю уже

Питерский меня просит: Женя, друг, мне надо готовить большой концерт, давай

перенесем. Нашей свободе мешала просто жизнь, то у меня случай, охота пуще неволи,

то у него. Концерт был замечательный, культбригаду мы пригласили в стационар, в

коридоре понаставили скамеек и табуреток, всех лежачих вынесли, ходячих вывели,

персонал уселся в белых халатах в первом ряду. В оркестре Бармичев, мой первый

операционный крестник. Гремели они на всю Сору – танец Брамса номер пять,

попурри из «Сильвы», фрагмент из «Вальса-фантазии» Глинки. Потом Питерский

начал шпарить стихи, да всё мои да мои, да сплошь лихие, героические,

оптимистические – вспомнить стыдно, и закончил, наконец, так: «К дьяволу все

печали, блажь не мужских сердец. Всё, что имеет начало, будет иметь и конец», после

чего патетически объявил: автор этих стихов находится среди вас. «Женя, конечно», –

сказала Светлана Самойловна, и все приняли без неожиданности, будто знали. Я

смотрел на Сашеньку, она сидела рядом с Вериго, оглянулась на меня, приподняла обе

ладони вместе и двумя указательными пальчиками изобразила аплодисменты, будто

соединила, замкнула контакты. Это что – намёк? Я просто ошалел. Побеги – ко всем

чертям! Разве я могу куда-то, неизвестно куда бежать из такого родного мне

коллектива? А тут ещё Златкин с новой парашей. Его друг, профессор из Москвы,

доктор наук, член комиссии министерства юстиции, в письме дал понять, вот-вот будет

новый кодекс. Максимальный срок отныне восемь лет, никаких уже двадцать пять и

пять, все дела будут пересмотрены с целью снижения, расстрел отменяется. Новый

кодекс будет утвержден на XIX съезде ВКП(б). Сталин знает, сколько нас, гавриков,

околачивается сейчас по лагерям и работает через пень колоду. Новый кодекс нас

выпустит, и мы ринемся вместе со всем народом ускоренными темпами строить

коммунизм.

Человек рыпается бежать, когда ему есть откуда и есть куда. А на воле он уже не

рыпается – некуда, разве что, как я в детстве, в жаркие страны.

16

«Фершал!» Я оглянулся – в чём дело? – «Поди сюда». Стоит возле койки в углу

приземистый, низенький, халат до пола, лицо приметное: висячий нос, квадратные

скули и продольная глубокая ямка на подбородке. Я не спеша подал лекарство одному

больному, подал другому, после чего спросил низенького, что ему нужно. «Поди сюда,

сядь». – Он кивнул волевым подбородком на свою постель. «Медицинскому

персоналу не положено сидеть перед пациентом», – холодно отчеканил я. А он мне:

«Ты прямо со мной, как Кум». Не только лицо, но и поза его заслуживала описания –

серый халат запахнут и подпоясан, одна рука за спиной на пояснице, другая заложена

за борт халата. Чего-то еще не хватало, самой малости, чтобы я догадался, на кого он

похож.

«Фершал, к тебе вопрос, – высокомерно продолжил он. – Отчего умер Наполеон

Великий, император Франции?» Че-ерт побери, так он же Наполеон, как я не допёр

сразу! «На нем треугольная шляпа и серый походный сюртук». Может быть, он еще и

француз ненароком? Есть у нас в лагере румыны, венгры, поляки, немцы, калмыки,

почему бы не быть французу?

«Не знаю», – сказал я, а низенькому только это и нужно было, он просветил меня,

а также и всю палату: Наполеон умер от рака 5 мая 1821 года, он его получил в

наследство от отца. По завещанию, великий полководец оставил своему слуге

полмиллиона франков. В час его смерти был жуткий шторм, ветер с океана вырывал с

корнем деревья, швырял их как щепки, все дома на острове Святой Елены были

снесены без следа.

Таким вот манером появился в стационаре вор в законе Коля Малый. Флегмона

левой голени, мастырка. Привели его из кандея, надзиратель шел впереди, а Коля

шкандыбал следом, добрался весь в мыле, но потом рассказывал, как врезал мусору

между глаз, когда тот хотел Коле помочь, взять под руку – не тронь мою честную

воровскую руку! Со мной Коля говорил только об одном, сыпал мне вопрос за

вопросом: почему Наполеон потерпел поражение при Ватерлоо? Ждал моего ответа,

уличить меня, разоблачить, опозорить. Командовал мне: поди сюда, сядь. Великий

император Франции проиграл потому, что начал бой с английскими войсками после

обеда, а надо было начать на рассвете до прихода пруссаков. «А сколько полегло на

поле боя, знаешь?» Я пожал плечами. Коля меня зашпынял: «Ты чё, совсем не слышал

про Наполеона, ты же в институте учился. При Ватерлоо полегло двадцать пять тысяч

французов, двадцать две тысячи англичан и пруссаков. А как его взяли в плен? –

Позорил он меня с наслаждением, я ни на один вопрос его не мог ответить. – Не

знаешь, как взяли в плен? А чё ты знаешь? Он сам сдался капитану английского

фрегата, весь экипаж выстроился и отдал почести великому человеку в своей

неизменной треугольной шляпе, понял?»

На все другие темы Коля говорил только по фене, но про Наполеона он цитировал

академическое издание. Кто-то когда-то сказал ему, что он похож на Наполеона, ему это

врезалось, он начал собирать и выдавать сведения про императора с такой точностью,

будто сидел на нарах вместе с академиком Тарле. Фокусы его Наполеоном не

ограничивались. Через пару дней при моем появлении Коля снова скомандовал:

«Фершал! Дай мне свою ручку. Ай-момент. Надо ксиву передать в Малую зону». – Он

сел возле тумбочки и на листке бумаги начал писать, но как?! У меня просто крыша

поехала от его писанины, это надо видеть – ни одной буквы, ни одного слова, просто

каракули. Если глянуть, не вчитываясь, вполне похоже на письмо, а приглядись, только

черточки и закорючки, умело схваченные, связанные, –образ письма, туфта, подделка.

Неужели Коля не умеет писать? Волга мне подтвердил – да, не умеет ни читать, ни

писать, но если видит интеллигента, тут же его убивает Наполеоном. Спрашивается,

зачем ему учиться. Но где же он рос, если у нас по всей стране всеобщее школьное

образование? Память у него дай Бог каждому и характер тоже. Дали ему четыре месяца

штрафняка, привезли из Ачинска в Малую зону, так он из ста двадцати дней девяносто

провел в сыроежке, о чем это говорит? Коля железно блюдёт воровскую честь, не щадя

здоровья стоит за воровской порядок, вот его и сажают. Кандей без вывода Колю

подморил, и он сделал мастырку – взял иголку, ниткой собрал с зубов налет, щипком

оттянул кожу на голени и продернул через нее иголку с ниткой. Через день воспаление.

По фене мичуринская прививка. При другой жизни Коля Малый водил бы полки по

Европе, а, может быть, и по Азии. А сейчас он пленник Гулага всего-навсего.

17

Сашенька уехала в Боровое, в наш Казахстан, в отпуск. Вместе с Бондарем, между

прочим. Он ее муж. Они вместе работали в Красноярске, у Бондаря там была жена и

ребенок, но он влюбился в Сашу и бросил всё на свете. Я его понимаю, из-за нее я

бросил подкоп. Из Красноярска они уехали искать счастья и, как ни смешно, нашли его

здесь. Поселились в Ольгином логу у какой-то старушенции. Бондарь устроился в

медсанчасть в лагере, здесь доплата, и она с ним, чтобы не разлучаться. Значит,

замужем, ну и что? Для женщины важно, если он, предмет обожания, занят, женат,

сразу на нем крест. А для мужчины семейное положение, как ее, так и свое не имеет

ник-какого значение. «Мне бы только смотреть на тебя…» Женщине этого не понять,

ей подавай загс, ребенка, пеленки. Короче говоря, уехали. Но через месяц приедут. А я

получил письмо от Ветки. «Я тут сижу, как дура, думаю, что он страдает, а он там,

оказывается, влюбился в медсестру». Я написал ей как другу о нахлынувшей страсти,

только она одна может понять. И сам об этом забыл. Расписал ей цветисто свою

нежность к другой, случайно встреченной женщине, – ну не идиот ли? Она меня ждет,

столько из-за меня перенесла невзгод, а что я? «И мне, как всем, всё тот же жребий

мерещится в грядущей мгле: опять любить ее на небе и изменять ей на земле». Сейчас

я ей напишу, что ты для меня вечность, а Сашенька, уехавшая в Боровое с мужем, всего

лишь эпизод. Мимолетный.

А что, если через год я увезу ее в Ялту?..

18

Прибежал надзиратель – быстро врача в кильдим, в 7-ю колонну. Если надзор не

ходит, а бегает, то дела плохи. Я сразу за халат. Так оно и оказалось, человек уже был

мертв. Лежал на полу ничком между нарами в луже черной крови. Люди вокруг заняты

своим делом, ни одного любопытного, никаких ахов-охов, кильдим барак особенный,

здесь блатные, рецидивисты, пацаны, помочь нести труп никого не заставишь. Взяли

одеяло у помпобыта и вдвоем с надзирателем потащили. Удивительно, как тяжелеет

мертвый, сколько раз я уже замечал, и никакой наукой не объяснишь. Если живого

несешь, у него один вес, а если мертвого, он вдвое тяжелее. Убитый оказался сукой по

кличку Лысый. Ему дали штрафняка шесть месяцев, привезли в Малую зону,

предупредили, в лагере воры, кто имеет с ними счеты, три шага в сторону. Лысый

сделал три шага. Однако, о чем раньше думали делопуты, посылая суку в воровскую

зону? За что вам жалованье, если вы простого отсева сделать не можете? Зачем

заполнять Шизо с этапа, если там и для своих нет места? По Хакасии полно лагерей,

где правят суки – в Соне, например, в Улене, в Шире, совсем недалеко отсюда. Суке

туда, а вору в Сору, меньше хлопот и оперчасти, и санчасти. Лысый пробыл в Шизо три

дня, разведал, кто правит в зоне, с одним он раньше сидел, с другим корешовал на воле

и решил выйти и потолковать. Дал в Шизо расписку, его выпустили, пришел в кильдим

– я Иван Лысый, хочу поговорить с ворами. Хорошо, ответили ему, приходи вечером в

девять часов. Лысый явился, как условились, в углу за нарами полумрак, тихо, его

негромко спрашивают: ты Иван Лысый? Он самый. Шагай сюда. Лысый смело шагнул

в узкий проход, тут же ему удар под ребро снизу, удар под ключицу сверху, замелькали

ножи справа и слева. Не мешкая, на вахту пошел хмырь с пикой – я запорол. У него уже

было 25. На вскрытии мы насчитали восемнадцать колото-резаных. На чистом трупе,

уже окоченевшем, с отмытой кровью ранки выглядят удивительно безобидными,

узенькие короткие полоски, два, два с половиной сантиметра, похожие на легкие

ожоги. Волга потом приставал ко мне, какой удар был смертельным, заинтересованно

допытывался. Первым бьёт обычно вор в законе, а добивают уже пацаны, проходят

выучку. «Сука Лысый был раньше в большом законе, первым поднять на него руку

надо смелость иметь. – Волга не просто называл кличку своего врага, он обязательно

добавлял слово «сука», как у военных звание. – Неужели медицина не может

определить, сколько там чего распорото, что смертельно, а что ради щекотки?» Я

подумал: а не Волга ли его пырнул первым? Но как он мог нанести удар, если слепой?

Мне знать не дано. А знать хочется, почему они убивают своего, не фраера, а матёрого

урку? Есть, видно, что-то притягательное в убийстве собрата. Волга мог тайком уйти,

переодеться, повязку снять, ведь резать предстояло не хлипкого мужичка, а жестокого

колуна, без Волги там не могли начать. И Коля Гапон, и Вася Рябый уходили в тот

вечер в кильдим. У них тоже полагается кворум, построже, чем в ученом совете

Академии наук.

19

Трудно разобраться, почему, когда, из-за чего началось среди уголовников

взаимное истребление, полыхнувшее по лагерям и тюрьмам в конце 40-х, как чума.

Изменники, раскольники, отступники были в любом сословии во все времена, но редко

бывало, чтобы праведники оставались порой в меньшинстве. Раскол среди воров

обозначился еще в годы войны. Добровольцы призывного возраста появились сразу –

свобода светит. По слухам, армия Рокоссовского состояла из уголовников, проверить

трудно, официально уголовников на фронте не было. В «Советской Хакасии»

промелькнула заметка, что в поселке Сора комсомольцы успешно строят большую

обогатительную фабрику – и ни слова о заключенных. Питерский пошел на войну из

лагеря на Урале, и свой четвертый срок получил уже от военного трибунала в Берлине.

В музвзводе он шпилил на аккордеоне, жил в особняке владельца фирмы «Мерседес-

Бенц», по очереди весь музвзвод крутил любовь кто с его дочкой, а кто с его женой.

Вспоминая войну, крепко врали, но дыма без огня не бывает, можно представить, как

они там, в Европе, чистоделы и шмарогоны Гулага, себя показали. Закончилась война,

пошла братва по домам, а там ни пожрать, ни выпить, надо пахать и сеять, строить и

восстанавливать, и всё по карточкам. Да в гробу мы видели такую жизнь, сказали урки,

пускай так прокуроры живут и народные судьи. Быстро стали заполняться лагеря,

власть немногих надо было делить на многих, и снова разгорелся спор: какое право

имели воры брать в руки оружие, наше ли дело защищать власть, если она нам дает

срок за сроком? Обвиняемые не робели – мы взяли оружие, чтобы погужеваться на

воле, мы делали, что хотели, воровали, пили, гуляли по всей Европе. А вот вы не

захотели выйти на свободу. Если вор остался чалиться до звонка, значит, он

подчинился государственному обвинителю и поддерживает его, в таком случае, кто в

законе, а кто нет? Старые урки стояли на своем: оружие можно взять только для

грабежа и расправы, а не для того, чтобы идти на фронт защищать Гулаг. Споры не

утихали, но до ножей дело не доходило. Брали верх кто поумнее, поречистее,

подуховитее. А этапы шли и шли – в Сибирь, на Колыму, в Карлаг, на Печору, в Котлас,

на Воркуту. Жить по-старому нельзя, говорили вояки, посмотрите, какие срока дают,

уже не год, не два получает вор, как прежде, а пятнадцать, двадцать и двадцать пять по

новому указу от 4.06.47-го. Ужесточился режим, за невыход на работу – в трюм, в БУР,

а тут еще появились закрытые тюрьмы, – нет, братва, надо менять воровской закон,

иначе все пропадем. Почему бы вору для облегчения участи не пойти парикмахером,

почему ему нельзя в культурно-воспитательной бригаде, допустим, плясать? Петь ему,

конечно, запрещено, тут спору нет, все наши песни либо про усатого, либо «Славься,

Отечество наше свободное». Почему бы вору не стать бугром, чтобы мужиков,

фраеров, слонов и лохов заставлять перевыполнять план и тем самым кормить-

подкармливать воровское сословие? Но старые урки стояли за старый закон

неколебимо. Только сука может заставлять работать на прокурора. А что касается

долгих сроков и закрытых тюрем, то вор для того и крепит закон, чтобы выжить при

любом указе, повернуть всё себе на пользу. Вор должен отвечать силой на силу и жить,

как жил, процветая и не забывая, что любой лагерь и тюрьма любая для вора родной

дом.

Всех слинявших и пошедших вкалывать урки лишали права участвовать в

толковище, отлучали их от общего казана, от подогрева. Никаких больше споров,

хватит. А лагеря множились и ширились, и жить в строгих рамках старого закона

становилось все трудней. И новый закон был объявлен в 1948 году. По одним

сведениям, на Колыме, по другим в Александровском централе, в Иркутске, но чаще

называлась пересылка в бухте Ванино. Закон якобы объявил вор по кличке Король,

фронтовик, имевший орден Красной Звезды, а по другим слухам – вор по фамилии

Пивоваров, тоже из вояк. Возможно, одно и то же лицо. Человек исключительной

храбрости, находчивый в любой схватке, изворотливый, духовитый и языкастый, а

слово на воровском толковище имеет огромное значение, там по бумажке не читают.

Прежде чем объявить закон, Пивоваров заручился поддержкой начальства, объяснил,

борьба в уголовном мире разгорается, Гулаг не справляется, мы наведём порядок

своими силами. Но если прольётся кровь, никого не привлекать. Пивоваров получил

разрешение действовать. Всю пересылку выстроили, и начальник объявил нового

коменданта, участника Великой Отечественной войны заключенного Пивоварова.

Старшими нарядчиками, бригадирами, старостами бараков были назначены его

приспешники, тоже воры. Заключенные обязаны беспрекословно подчиняться новому

самоуправлению, строго соблюдать режим.

Пивоваров собрал всех воротил на толковище и объявил, что отныне вор имеет

полное право пойти работать парикмахером, нарядчиком, бригадиром, комендантом,

кем захочет, и никто его не вправе упрекать и преследовать.

Казалось бы, вопрос решён, кто хочет, работает, кто не хочет, кантуется, выбирай,

чего твоя душа желает, и всем будет хорошо. Но умом Россию не понять ни на воле, ни

в лагере. Реформы мирным путем у нас не проходят, у нас во все времена – к топору

зовите Русь! Прежде чем принять новую веру, ты должен отречься от старой. Через

газету нельзя, как на воле у членов партии, но мы придумали свой способ, – встать на

колени и поцеловать нож во имя силы и славы нового закона. Хватит споров и

уговоров, или целуешь нож, или от этого ножа гибнешь. Обращенные в новую веру

обязаны теперь везде обращать других, дорога назад закрыта. Имя каждого

новозаконника завтра станет известно всей пересылке, а ушедшие на этап оповестят о

них другие лагеря.

Большинство воров не приняли переворот по своей доброй воле. Их трюмили,

подвешивали на полотенцах, им выкалывали глаза, обрывали уши, ломали ребра, руки,

ноги, уродовали изощренно, и на свежем трупе расписывались ножами. Не сдался

легендарный Полтора-Ивана Грек. Он заявил, что нет и никогда не будет нового закона,

был и есть один вечный воровской закон, и тебе, Пивоваров, отныне и навсегда одно

имя – сука. Ничем ты он него не открестишься, никакой кровью не отмоешься, ты сука

и твои приспешники – суки. Полтора-Ивана Грек принял смерть, не дрогнув. Одно

слово чести вора погибшего дороже тысячи оправданий тех, кто остался жить. Тем не

менее, Пивоваров заставил бухту Ванино принять новый закон, ряды его сподвижников

приумножились. Вор не может признаться, что его согнули, сломали, что он сдался, –

нет, он гордый, он сам понял и принял новый закон и теперь убеждает направо-налево,

что так нужно, нам это на руку, мы не самоеды.

Начальство видит, Пивоваров навёл порядок на пересылке, значит, можно

передовой опыт распространить дальше. Ему разрешили взять с собой семерых

головорезов и поехать по тем лагерям и тюрьмам, где он считает нужным ломать

хребты ради новой веры. Он едет в Иркутские лагеря, семерка беспрепятственно

истязает, режет, убивает одного, другого, третьего и одновременно приобщает к новому

закону десятки и сотни. Те в свою очередь начинают трюмить других. Вместо двух

слов «новый закон» повсеместно стало утверждаться одно – «суки». Сначала они

оправдывались: мы воры, мы не суки, нам надо выжить в новых условиях, но клеймо

прилипло. Постепенно они и сами смирились, суки так суки. Отправлены были на тот

свет самые стойкие, произошла чистка рядов без прямого участия Гулага. Но когда же

теперь будет поставлена точка, как положить конец этой вакханалии? Ни одна сторона

не имела шансов на победу. Не просчитались ли учредители и их покровители,

планируя самоуничтожение уголовного элемента? Скорее всего, так. Вся наша история,

что в лагере, что на воле – из просчётов. Наша психология – жить одним днем.

Ободрали – и хорошо, а завтра, Бог даст, еще обдерем. Суку Пивоварова взорвали на

дальнем прииске, но он добился, чего хотел, сучье племя стало уже плодиться само по

себе, резня ширилась, добавилось работы Гулагу, стало хуже, чем было.

Главный мотор сучьей свары – власть, жажда насилия и нетерпимость к чужой

свободе, у нас все равны. Точный сколок с политики партии. Начиная с 1917 года, мы

зажили повсеместно по двум правилам арифметики: отнимать и делить, оставив

буржуям недобитым остальные два: прибавлять и умножать. Продразвёрстка,

продналог, расказачивание, раскулачивание, национализация, конфискация,

мобилизация. Ни одно сословие в стране не может у нас жить без насилия. Казалось

бы, что поэту – пиши стихи, пой, наслаждайся и наслаждай, так нет же, он не столько

извлекает лиры глас, сколько ищет-рыщет банду для утверждения его как поэта. Он не

просто соловей, он обязательно соловей-разбойник. У нас партийность не только в

литературе, она повсюду – улица на улицу, околоток на околоток. Одному не выжить.

Наверное, каждый мальчик в детстве, а в нашей стране тем более, когда уже нет ни

Бога в мире, ни розги в школе, ни отцовского ремня в семье (отец у того посажен, у

того сослан, у того убит), а мать одна не в силах ни воспитать дитя, ни вступиться за

него, – тогда правит улица, шпана, быдло. Каждый мальчик в детстве пережил ужас

перед шайкой с другой улицы, когда травили, тиранили, угнетали пацанёнка и в пять

лет, и в семь, а потом уже и в семнадцать. И страх этот с младых ногтей ждет отмщения

за отчаяние и унижение. Какой подросток не мечтает стать сильным и беспощадным,

чтобы отомстить за свою детскую муку. Не хочет быть умным и грамотным – нет, за это

всегда бьют, – только жестоким. И у многих мечта сбывается и становится, увы, делом

всей жизни. Как черепаха с рождения наращивает себе броню, так и наши мальчишки,

подрастая на паскудных наших улицах, слой за слоем наращивают в себе жестокость.

В преступном мире шайки и банды враждуют во всех странах. Но такой, как у нас,

битвы сук с ворами не было нигде. Мы коллективисты, у нас в бой идут массы, а не

одиночки. Сладострастная резня в верхних эшелонах власти очень похожа

психологически на эту свару в низах. Словесное оснащение разное, а цели те же.

20

Поступил в стационар Хабибулин – язва желудка. Сильно измотало моего

закадычного (брал за кадык) по 12-му бараку. Прошло не так много, меньше года, а его

уже едва узнать. Можно даже подумать, что Бог есть. Желтый, тощий, морщинистый,

он гонял к Вериге шестерок за таблетками, усмирял боли. В то время свободно

применялась настойка опия, потом она исчезла из аптек совсем. Не хотел ложиться в

больницу, зная, что сразу утратит всё, на его место поставят другого, а сидеть ему 18

лет. Терпел Хабибулин до последнего, но вот пришла пора идти со двора. Снаружи на

животе бурые пятна от грелки, вылезла пигментация, а внутри – и говорить не хочется.

«Дарагой Женя, как тывоя жизнь? – он протянул мне обе руки, изображая радость. –

Ошень карашо, я к тебе попал, ты мой стар-друк». Можно подумать, он сделал вид,

будто забыл, как спровадил меня на карьер, но так думать не стоит, случай со мной был

для него обычным, как для лепилы поставить больному горчичники.

Вечером мое дежурство, разнес лекарства, сделал уколы, выполнил процедуры,

сел заполнять историю болезни, тишина, покой, скриплю пером, слышу – вкрадчивый

стук в дверь, именно вкрадчивый, уметь надо. Не тук-тук, разрешите войти, а словно

скребется мышка, ты топнешь, и она исчезнет. Вольняшек уже нет, одни зека остались,

кто тут такой вежливый? Я подал голос, дверь открылась и показался Валеев

собственной персоной, шестерка Хабибулина, и с торбочкой полотняной, с той самой,

однако не пустой на сей раз, в ней кое-что есть и предназначается, конечно, тебе, стар-

друк. Подошел он к столу на полусогнутых, как кот, прогнать его не прогонишь ни

словом, ни колуном, походочка у него не от страха, а как у пантеры. Смотрит

подобострастно, карьеру мою ценит, как-никак в таком большом доме сижу и целым

стационаром правлю, да он и от других наслышался, кто я тут и что я тут. И начинает

выкладывать прямо на стол свои национальные, а также международные яства. Мой

отказ он расценит как знак, что я тут при малейшей возможности Хабибулина отравлю.

Складывай-складывай, мы с Веригой схаваем за милую душу, а завтра ты еще принеси.

Я вам тогда ничего не сделал плохого, а вы хотели меня угробить на камкарьере.

Смотрю на торбочку и думаю, круг замкнулся, гадости имеют не только начало, но и

конец. Тот же шестерка, та же торбочка, те же действующие лица. Случайность

исключена, это неизбежность, всё расписано творцом повествования, где я не только

транслятор, но и персонаж. Сказать про нас «несчастные люди» я не могу, но сказать

«несчастный род человеческий» – в самый раз. Отказ от подачки станет до того

неслыханным, не лагерным, не людским вообще поступком, что мне просто

несдобровать. Лепила не принял на лапу – да как это так, не было этого и не будет, мы

не позволим! Дубареву настучим.

«Скрывать не стану, – сказал я Валееву, – состояние твоего хозяина тяжёлое, как

бы не пришлось везти в Абакан». – «Всё сделаем», – успокоил меня Валеев и слегка

рукой передо мной поколыхал, как бы волну разгладил.

Он ушел, я вздохнул. Нет у меня злости на них. Хабибулин уродился таким. А я

другим, и всё. Если можешь быть великодушным, будь им, таких немного. Не бойся

предателей и доносчиков, они тебе помогают. Человека создают препятствия.

21

Ждём съезд как манну небесную. Только и разговоров о новом кодексе. Лето

кончается, но еще тепло, хорошо. Повели меня в Сору, Пульников, наконец, дал о себе

знать, вызвал на операцию. Сопровождал автоматчик, будто зная, автомат потерять

труднее и за пазуху его не сунешь. Встретил меня Бондарь – будем делать вдвоем,

Пульников не совсем здоров. Надо к нему зайти, решил я, лучше до операции, потом

сразу уведут в лагерь. Уговорили конвоира, и пошли мы с Сашенькой в домик

каркасно-камышитовый вблизи больницы. Зашли в темный коридор, пожилая женщина

показала на дверь в полумраке. Я постучал, дернул дверь и бодрым, веселым тоном:

«Слава моему учителю!» В ответ – храп.

В комнате сумрачно, окно занавешено простыней с чернильным штампом, голый

фанерный стол, со стола свисает газета, на газете кусок колбасы загогулиной, луковица

белеет очищенная, полбулки хлеба кирпичиком, бутылка водки начатая и рядом

гранёный стакан. Сбылась мечта! Никто его теперь не схватит за руку, не заорёт, не

отведет в кандей – пей, хоть залейся. Над столом на витом шнуре засиженная мухами

одинокая лампочка с черным патроном. Стены голые, нигде ничего, только два светлых

следа, широкий от шкафа, поуже от этажерки. Железная койка с крашеной синей

спинкой, и на ней храпит Филипп Филимонович, лежит навзничь с открытым ртом. Он

ради меня приготовил свою мечту, ждал, чтобы вместе сесть, по-человечески выпить.

Не утерпел. Храпит, а над ним висит тот самый Лермонтов из «Огонька», в бурке,

который висел над моей койкой, когда мы жили вместе. Я думал, Филипп юморил тогда

про такую мечту, а оказалось – всерьёз. Спит больной, бледный, с раскрытым ртом. В

лагере он жил лучше. Не может он приспособиться к вольной жизни. Тринадцать лет

сидел. На всём готовом – звучит кощунственно, но это правда: накормят, напоят, без

работы не оставят, спать уложат, поднимут, в бане помоют, переоденут, на вшивость

проверят, прививки сделают от всех болезней. Не надо тебе ни о чем заботиться,

хлопотать, суетиться, всё, что надо, дадут, а что лишнее, заберут, – вот так, наверное,

будут жить при коммунизме. Отмирает в лагере никому не нужная инициатива, и

потом, на воле, человек не может никаким боком приткнуться к сутолоке, когда всё

надо доставать, покупать, приносить, варить, жарить, парить.

А вдруг и у меня так будет?

Вернулись с Сашенькой в больницу, я угнетенно молчал, а Бондарь улыбался

непонятной своей улыбочкой. «Неужели так трудно помочь Пульникову?» – сказал я

мрачно. Трудно. Прикрепили к нему санитарку, чтобы она убирала, в магазин сходила,

что-то постирала, а он стал к ней приставать. Скандал. Редко трезвый бывает, может на

операцию не прийти, вот как сейчас. Главврач уже на пределе терпения…

Конвоиру сказали, занят я буду часа два, не меньше, и он сел лясы точить с

дежурной медсестрой. Мы управились раньше. Бондарь взялся заполнять

операционный журнал, а мы с Сашенькой вышли на веранду, там никого не было, и

уже сумерки. Где-то лаяла собака, как в деревне. Пробежала девочка в светлом

платьице. Женский голос позвал: «Андре-ей! Андрю-уша!» Тянуло острой свежестью

вечерней тайги, тонко веяло цветами какими-то, кустами сибирскими, багульником,

может быть, не знаю. Ужасная была тоска, сесть бы и плакать прямо вот здесь. От

несчастья Филиппа. И от счастья, что мы стоим вдвоем с Сашенькой. Молодой месяц

висел над самой сопкой. Покой был над Ольгиным логом, и не верилось, что есть

преступления, лагеря, разлука, – есть только любовь. Темнела драконом хребтина

сопки, а рядом стояла Саша, и всё было мирно, тихо и хорошо, не требовались никакие

слова. Глаза ее смотрят мимо меня, и улыбка зажата в губах, как иголка, сейчас она

возьмет ее тонкими пальцами и пришьет меня к себе. Точеный ее подбородок то

вправо, то влево, так и звал прикоснуться и ласковым усилием легонько повернуть к

себе. Она уставилась на мою пуговицу, боясь глянуть выше, чтобы не разрушить

хрупкую стенку между нами, она еще есть пока и нужна, иначе не знаю, что будет, –

схвачу ее, и полетим мы к молодому месяцу. Прибежит автоматчик, и будет лупить с

колена очередями по звездам.

«Я каждый день жду вечера, не могу дождаться, когда начнется прием в

амбулатории». И вдруг она сказала: «Я тоже». – И подняла взгляд чуть повыше, но я

никак не мог заглянуть ей в глаза, я даже присел, но она быстро глянула в сторону –

хватит тебе улыбки моей. Она меня понимает и дразнит, видит, у нее получается, ой,

как лихо у неё получается. «Я тоже», – сказала она. Знать бы мне, что это значит.

Может, я бы от свободы навсегда отказался, если бы разгадал.

«Чего ты дрожишь?» – спросила она. «У меня много слов для тебя… Они во мне

трепещут». – «А ты не держи их, пусть летят, как птички. Нет, ты дрожишь! – она

легонько рассмеялась. – Как цуцик!» Ей весело, для нее игра, забава. Только бы не

вздумала она перейти на другую работу. Пусть Гулаг им платит двойную, тройную

надбавку, я согласен, из моего кармана. Неужели она не видит, что любить ее так, как я,

никто никогда не будет? Прикоснуться бы мне губами к ее смуглой тонкой щеке, и,

если останусь жив, накинусь коршуном, хватит ей насмешливо улыбаться.

Какой вечер прекрасный, тянет из тайги хвоей, травами, свиданием в темноте и

стихами. Легкая мгла двинулась в сторону месяца, протяжная тучка поплыла по небу,

но пока светло, ясно, халат на Сашеньке светит золотым отливом и платье видно,

палевый крепдешин. Сейчас всё для меня особенное, глубокого вечернего цвета. А на

небе тени текучие, словно ангелы несут месяц сквозь облака, как лампаду для

заблудших и падших. Сияет матово халат ее херувимский, а за спиной у Сашеньки два

пологих, длинных, до самой земли крыла. Нам бы чудо одно на двоих, пусть она

взмахнет крылами, и умчимся вместе ввысь по косой, как две стрелы рядом, вон к той

зеленой звезде. Выбежит из больницы конвойный и будет целится в наш полет, я его

никак не могу забыть, в этом видении символ моего состояния. А мы исчезнем, улетим

с ней далеко-далёко. Вон там, за горой, Китай рядом, чуть правее Индия, всё у нас под

рукой, а через океан Австралия, где дикая собака Динго, или повесть о первой любви.

«У тебя… крылья за спиной», – сказал я и положил руки на плечи. Себе. «Я тебе

что – вертолёт?» – она рассмеялась. «Не-ет, ты ангел». Мерцает месяц в ее глазах,

тучки идут быстро, несут осень, первые ее предвестники. «Я б тебя поцеловала, да

боюсь, увидит месяц», – сказала она, и сняла остатки моих креплений, я схватил ее и

впился в губы. Она стала вырываться, но легко, не сердито и с затаённым смешком,

угловато отталкивая меня, месяц прыгал в ее зрачках и, только борясь со мной, она

глянула мне в глаза, и мгновенно посуровела, что-то поняла и испугалась, не знаю чего,

может быть, перемен крутых. Бондаря она увела от жены с ребенком, почему бы меня

не увести от Гулага? Все-таки я заставил ее глянуть, в другой раз прямо скажу:

посмотри на меня, а то поцелую. Ее ждет муж, меня ждет конвой. Сейчас один из них

появится или оба выйдут, одинаково зоркие, неумолимые, и пойдем мы с ней в разные

дома, в разные постели.

«Ой, мне так на море хочется! – воскликнула она. – Ты в Ялте был?»

А мне сразу рассказ Чехова о любви, дождливая Ялта, серая набережная, идет

молодая дама, а за ней белый шпиц. Потом мужчина. Она была замужем, и он женат,

они полюбили друг друга, но не могли сойтись, как две перелетные птицы, их поймали

и заставили жить в отдельных клетках. Грустно мне стало от дамы с собачкой, от Ялты,

где я, конечно же, побывал вместе с Чеховым. На луне побывал с Жюль Верном, на

Северном полюсе с Амундсеном и в Полинезии с Миклухо-Маклаем. Я везде побывал

– с книгой, а в натуре самый дальний маршрут мой – этап в Сибирь. Но Сашенька не

думала о книгах, она хотела уехать и меня с собой не звала.

«Нам обещали путёвку в Ялту на тот год». – «Я тебе стихи прочту: «Спишь,

змеёю склубясь прихотливой, спишь в дурмане и видишь во сне даль морскую, и берег

счастливый и мечту, недоступную мне». Похоже?» – «Похоже, – согласилась она. – Ты

написал?»

Уедут они в Ялту, а мы останемся. Остро, больно кольнула картинка – Пульников

храпит пьяный в заброшенной комнатёнке. Зато на воле. Придет время, и я выйду. Есть

ли у меня мечта? Увезти ее в Ялту и прислать оттуда Бондарю телеграмму: не серчай.

Она всё понимает, она хорошо на меня смотрит. Завтра я буду смелее. «Я тоже…»

Вечером я рассказал Вериге про Пульникова, положение у него богомерзкое, не

могу забыть его заброшенность. Пошли с Вериго в ординаторскую, позвали блатных –

так и так, Филипп на воле пропадает, нельзя ли ему помочь. Они выслушали молча, не

встали в позу: а при чём здесь мы? Только один вопрос: что ему надо, хату обставить?

Я начал прикидывать – побелить или, может быть, обои наклеить, больница ничего не

может, какой-нибудь шкафчик соорудить, у него шмотьё в углу свалено. Они обещали

послать туда бугра бесконвойного, и пусть он сам всё прикинет. Через неделю Светлана

побывала у Пульникова – выглядит квартира прилично, покрашен пол, стены

побелены, у входа новая вешалка, над столом желтый абажур с кистями, на столе

скатерть и графин. Похоже, ломанули бесконвойники чью-то хату в Соре. «А водку

видели?» – «Бутылка посреди стола. Я заходила с Бондарем. Филипп Филимонович

тут же бросился нас угощать».

А не могут ли воры в законе отучить от алкашества?

22

Хожу по зоне, дышу, мечтаю и жду, когда будет партийный съезд и новый кодекс,

подсчитываю, сколько мне скостят. Хриплый оклик спускает меня на землю. «Здорово,

Барон. Гаврош вышел из Малой зоны, тебе ксиву пуляет». Кличку мне приклеил Волга,

костерил меня фон-Бароном, но «фон» отпало. В лагере человек без клички – козявка.

Гаврош коротко написал, что хотел бы встретиться, покалякать, найди время и дай

сразу ответ. Я дал, сегодня в пять возле кинобудки. Гаврош вышел из штрафняка, надо

его хоть чем-то угостить, возьму остатки опийной настойки, найдется пять-шесть

таблеток кодеина с терпингидратом.

Гаврош мне интересен. Собственно говоря, любой крупный уголовник – феномен.

Я уже рассказывал про Колю Малого. А взять Питерского? Гаврош о своем

происхождении не говорил, но я догадывался, он не из простой семьи, проскакивали

кое-какие частности. Он высокого роста, тип, я бы сказал, демонический – черные

брови, синие глаза, слегка раскосый, красивый. Сгубила его малина, хотя сам он так не

считает. Он убежден, психически нормального гражданина в нашей стране встретишь

только по лагерям, на воле остаются люди подлые, сволочи тайные или явные.

Порядочный на воле временно. Познакомился я с Гаврошем на каменном карьере,

потом он поступил в стационар с мастыркой, ввёл два кубика одеколона под кожу

голени и начался паралич нерва с атрофией мышц. Я пытался разобраться, какой тут

патогенез, а главное, почему всё потом проходит. Рисковали блатные сильно, но всё-

таки они что-то знали из чужого опыта, накопление шло как в древности, в донаучный

период. Ни в одном научном труде не сыщешь рекомендаций, как себя калечить.

Можно вспомнить Гюго «Человек, который смеется», там компрачикосы делали свои

тайные операции, уродовали детей и на этом зарабатывали. Наверное, жестокие

приемы калечения передаются из века в век, по цепочке, из уст в уста. У каторжных на

Руси тоже были свои способы.

От мастырки у Гавроша на стопе пропал пульс, голень стала холодеть, заметна

стала атрофия мышц. Могла начаться гангрена, мы докладывали Глуховой, да она и

сама видела. Однако удивительно, почему эта самая гангрена угрожала-угрожала, но не

начиналась, как будто у блатных были способы не только заделать мастырку, но и

гарантия избежать осложнений. Гаврош приходил в мою каморку, стуча новыми

костылями, приносил пачку чая или водку и заводил разговор о литературе, о

живописи, о кино, но только не о лагере, не о тюрьме и не о блатных. Сколько я ни

пытался что-нибудь такое-эдакое выведать про воровскую жизнь, он меня

неприязненно пресекал: не твоё дело, Женя, ты ещё дитя невинное. Досадно мне было,

он-то как раз много знал и мог толково изложить. Детей невинных, между прочим, не

бывает. Дети изначально преступники, они с рождения инстинктивно против взрослых

установлений, они только и слышат нельзя-нельзя-нельзя – от родителей, от школы, от

милиции, от надзора. Не зря в Писании сказано: в начале всех начал был запрет. И

пусть всегда будет. А иначе наступит конец всех концов. Преступники остаются

детьми, общество со своими социальными институтами не смогло их довести до ума,

воспитать подчинение закону и традиции. Общество имеет тех преступников, которых

оно заслуживает.

Гаврош хорошо рисовал, причем карандаш держал как смычок.

Профессиональный художник так берёт кисть. Он показывал мне свои эскизы к

большому полотну «Покорение Сибири». Героем будет не Ермак, а сибиряки, они

отстаивали независимость. Я с ним спорил, при чем здесь независимость, если Ермак

прогонял поработителей? Татары 300 лет держали нас под пятой. «Татары это что,

национальность?» – с подвохом спросил Гаврош. Я пожал плечами – разумеется. Он

продолжил с напором: «Нет такой национальности! Наши ученые мудозвоны не

понимают простой вещи. Есть названия орд завоевателей, а в них кипчаки, монголы,

ногайцы и еще девяносто девять наций. И все варвары, по-французски тартары,

проверь по словарю. А в Казани живут булгары». На уровне открытия, прямо скажем,

какой-то дошлый космополит его просветил.

О проделках Гавроша до лагеря я узнал от других. Сразу после войны он «ходил

по карману» в форме офицера-летчика, и ему шел фарт. Лицо его вызывало доверие,

умные глаза, правильная речь. Вертелся он в офицерской среде, в ДКА на танцах, в

бильярдной, никто даже представить не мог, что старший лейтенант – вор-рецидивист.

Прокололся он возле пивного ларька, поддатый обчистил полковника и попался.

Нарушил заповедь мастера: не берись за дело под мухой. Выпили по кружке, выпили

по второй, полковник полез расплачиваться, а денег нет, целый пресс будто ветром

сдуло. Полковник начал озираться, а продавец армяшка ему глазами на летчика.

«Извините, старший лейтенант, вы случайно не видели, у меня кто-то деньги

вытащил?» – «Нет, товарищ полковник, не видел. А что, крупная сумма?» – «Полторы

тысячи», – отвечает полковник. «Ах, как жалко». А они у Гавроша в кармане, и

пульнуть некому. Полковник смотрит, сомневается, но армяшка ему мигает, и тут

полковник пошел напрямую: «Что это у вас в левом кармане, извольте мне показать».

Летчик, разумеется, оскорблен: зовите патруль, разберемся, попёр на него буром. Народ

собрался, тетки митингуют: неужели офицерам так мало платят, что они лазят по

чужим карманам? Патруль тут как тут, пошли в комендатуру, а там без церемоний,

старшему лейтенанту обыск. Если полторы косых обнаружат, срок обеспечен. Но

Гаврош не лох, вынул носовой платок и так чихнул, что его, бедного, согнуло в дугу и

деньги из кармана вылетели в темный угол. Тут же Гаврош заметил, что не он один

такой шустрый – в углу стояла швабра с тряпкой, из-под тряпки виднелась гранёная

рукоятка пистолета, кого-то стопорнули за огнестрельное, и он избавился от

вещественного доказательства. Обыскали летчика, ничего не нашли, а полковник

продолжает орать и требует свидетеля. Привели того продавца из пивной, а он оказался

такой дошлый, едва вошел, сразу в угол показывает, нюх собачий, его в угрозыск

можно брать вне конкурса. Дежурный офицер с повязкой на рукаве – туда, но и Гаврош

не промах – пантерой в угол, левой рукой за пачку денег, нельзя бросать трудовую

копейку, а правой – за пистолет, кольт немецкий, сразу на спусковой крючок и в

потолок шшарах! – только штукатурка посыпалась, как новогоднее конфетти. «Ложи-

ись!» – заорал Гаврош и пинка полковнику с левой, а продавцу армяшке с правой,

уложил всех и опрометью на крыльцо. И ушел бы с хорошей добычей, но! Не надо

пить, когда идешь на дело, сколько тебя учили бывалые, мудрые. Вылетел Гаврош на

крыльцо, а там как раз патрульная машина подошла и двенадцать гавриков с

автоматами прыгают через борт. Отдохнуть приехали, смена кончилась, а тут – на тебе,

бешеный летчик на крыльце с кольтом. «Оружие к бою!» – скомандовал офицер, и на

Гавроша дюжина стволов в упор. Кранты, Гавря, век свободы не видать! Гаврош дико

заорал: «А-а-о-о-у-у!» – швырнул кольт в гущу патрульных и, рыча по-звериному, с

пеной на губах, бросился их рвать в мелкую крошку. Рёв его был слышен по всему

городу, будто опять тигр сбежал из приезжего цирка. Сразу собралась толпа. Пока

Гавроша вязали, он посбивал всем фуражки и перекусал половину наряда. А толпа на

его стороне. Настоящий вор всегда помнит о всенародной поддержке и на нее

рассчитывает, и вот уже бабы кричат: «Изверги, вы что делаете с летчиком!

Издеваетесь, отпустите немедленно, иначе мы Сталину сообщим!» Скрутили Гавроша,

повели, а у него галифе свалились, вся мужская краса и гордость наружу, идет он, и

мочится на ходу – вот до чего довели человека архаровцы, он же на войне все нервы

потерял. Народ думает одно, а трибунал думает другое, раскололи Гавроша сразу,

никакой он не офицер, спровадили его в тюрьму и посадили в одиночку. Следствие

вести невозможно, ни с какого боку к нему не подступишься – орёт, и всё. Не ест, не

пьёт, никого к себе не подпускает, причем орёт так, будто его без перерыва бьют. Вся

тюрьма взбудоражилась, потребовала прокурора по надзору, прекратить истязание

несчастного. Прибыла бригада психиатров, отправили Гавроша на экспертизу в

судебное отделение, поставили ему шизофрению и выпустили на волю. Гаврош

рассказывал без рисовки, без всякой героики. Дело было зимой, вышел он из

психушки, дали ему чуни драные, шапку с клочьями ваты напялили, одно рваньё. И без

копейки денег. На станции народ брезгливо обходит оборванца, и все мимо глядят. И

только одна девушка лет шестнадцати с булкой хлеба в руках, деревенская,

простенькая, посмотрела на его синие глаза и без слов подала Гаврошу свою булку

белого-белого домашнего хлеба – на всю жизнь он ее запомнил. Юная чистая девушка

и каравай пахучего хлеба, дар богов за все его мытарства. Пойти бы ему тогда за нею

хоть на край света, вдвоем, что еще человеку нужно? Душа бы его возликовала,

воспрянула, пахал бы он землю, в поте лица добывал пропитание, растил бы детей, вон

какая она хорошенькая, ласковая, нарожала бы ему семерых. Но у Гавроша даже и

мысли такой не было – свобода превыше всего. Девочку с караваем он будет помнить, и

ему хватит.

Сошлись мы с ним возле кинобудки, сели, он ловким движением выплеснул в рот

настойку из моего флакончика, не спеша закурил. Жесткое лицо его смягчилось.

«Понеслась душа в рай», – сказал я. «И души смотрят с высоты на ими брошенное

тело», – отозвался Гаврош. Если я ему скажу, что Тютчева он от меня услышал в

стационаре, он мне станет доказывать, ничего подобного, наоборот, я – от него.

Важный момент в психологии вора: было твоё, стало моё. Всё. Не только лепень он с

меня может снять, или прохаря, или котлы с руки, но даже цитату мою он себе

присвоит. «Гаврош, мне иногда кажется, что ты играешь роль». – «Какую?» –

«Блатного. Вора в законе». – «Играю вора? – Он усмехнулся. – А зачем? За это бьют по

ушам». – «Не знаю зачем, может быть, по инерции. На твоей улице была традиция,

романтика воровская у мальчишек, так и осталось до зрелых лет». – «Я прежде всего

вор. Не только по лагерному делению, но и в натуре, по своим делам. Я вор по

убеждению». – «Тебе год остался, выйдешь и неужели пойдешь воровать? Губить свою

жизнь и дальше?» – «Же-ня! – он строго повысил голос. – Тебе не понять! В этом деле

ты как свинья в апельсинах».

Я его ничем не оскорбил, а он мне выдал. Если я вижу в нем порядочного

человека и не хочу видеть жулика, обманщика, мошенника, разве это плохо? Мне очень

хотелось знать воровскую природу, вряд ли кто объяснит кроме Гавроша. «Я не сидел,

сколько ты, но у меня тоже кое-какой опыт есть. Тебя Бог не обидел ни умом, ни

вкусом, ни характером. Ты выйдешь, тебя полюбит женщина, ты достоин самой

прекрасной. У тебя будет семья и честная жизнь, ты детей будешь воспитывать. – Я

видел, что Гаврош бледнеет зло и опасно, но не хотел идти на попятную. Выскажу все,

пусть потерпит, я же не оскорбляю его. – Ты будешь полноправный член нашего

общества, может, даже прославишься, сделаешь карьеру, ты даже в партию можешь

вступать». – Я перечислил ему весь джентльменский набор тех лет, собранный мной с

первого класса школы. «Заткни-ись! – закричал Гаврош. – Падла! Фраерская твоя

рожа, замолчи-и!» – Он сорвался на крик бешеный и неуёмный, на вахте слышно, губы

его посинели, схватил свой костыль и не просто замахнулся, а всем телом откинулся,

чтобы шандарахнуть мне с размаху по черепу и уложить навсегда премудрого

наставника. Как из-под земли выросли два хмыря, будто сидели под скамейкой и ждали

момента. Они подлетели к Гаврошу в нерешительности, то ли меня с ходу метелить, то

ли Гавроша держать, а его уже колотит, он дёргался и кричал: – «Пори его, падлу!»

Пришлось мне бежать в санчасть за лекарством легкой рысью, чтобы не привлечь

внимания надзора. Вернулся с флакончиком валерьянки на спирту. Гаврош лежал на

скамейке лицом вверх, бледный, больной, хоть волочи его в стационар. Я

предупредительно выставил флакончик, как белый флаг. Он поднялся, морщась,

держась за голову, глаза мутные. «Садись, Женя, посидим… – Глянул на хмырей с

недоумением: – Вы чего, ребята?» Те исчезли так же быстро, как и появились. Они

видели сначала мирную нашу беседу, и потому не ринулись меня сразу кончать. Они

поняли, у Гавроша приступ или кумар от каликов, и командовал он в состоянии

отрубона, а придет в себя и спросит: тут лепила сидел, куда вы его дели?

Не раз я убеждался, уголовники, как правило, не совсем нормальные люди.

Почему одних больных лечат, где надо, а других сажают, хотя место им не в тюрьме, а в

больнице? Сумасшествие, как и преступление, есть несовершенство, или слом

внутреннего контроля. Я пытался наставить Гавроша на путь истинный, но у него –

страсть, как и у меня. Только к другому делу. За его дело всегда сажали. За мое, кстати

говоря, тоже. Тех, кто говорил и писал во вред, на Руси называли ворами, Радищева,

например, а также изменников, мятежников, Гришку Отрепьева, декабристов, отсюда и

ворог, враг. Раньше я не мог представить вора, арестанта, заключенного умным,

грамотным, добрым, веселым – все они казались мне сплошным быдлом, как в кино.

Но здесь я увидел совсем других. Вор в законе – личность, каких мало по ту сторону

проволоки. Среди братьев-студентов было немного, кто бы по силе духа, по знанию

людей, по характеру могли бы сравниться с Волгой, с Гаврошем или с Володей

Питерским. Большие босяки – академики по интеллекту, они смекалисты, находчивы, с

отличной памятью, владеют словом, могут закатить лекцию часа на три, и все будут

сидеть и слушать, разинув рот. И, что особенно важно, – чувство достоинства. У

истинного вора в законе оно, несомненно, выше, чем у сталинского академика, нашим

и вашим за пятак спляшем, – отвечаю за свои слова. О поэтах и писателях я уж не

говорю, о литературных критиках тем более. Как только начинают партия и

правительство очередную кампанию, они тут как тут на подхвате, с обоймой имен, кого

драконить в печати, кого ссылать, кого сажать.

23

Говорят – злой рок. Но разве бывает рок добрый? Он вообще по ту сторону добра

и зла. Или еще – слепая судьба, может улыбнуться, но может и отвернуться. Многое

зависит от тебя самого, как ты переносишь ее капризы, с юмором или киснешь. Важно,

чтобы человек почуял, не умом, так сердцем, судьбу можно переиграть. У меня сейчас

двое больных из 12-го барака – Хабибулин и Семенов, бывший офицер, когда-то, по

мнению Глуховой, я поставил ему не тот диагноз, они налетели на меня с Дубаревым.

Оба лежат в одной палате, и жизнь у обоих кончается, а срок продолжается. Отмерили

одному двадцать лет, другому десять, не досидели они и половины, куда остаток

девать? По фене называется дать сдачи. А если взять страну целиком, прикинуть,

сколько не отбыто по всему Гулагу, какой будет показатель? Сколько неотбытых лет

заточения витают над Россией, над нашим Союзом, никто не видит и не говорит, на

кого списывать присужденные тысячелетия. Слово «руководитель» состоит из двух

слов: «рукой водить». А голова для чего? Вожди – тоже от вождения. И предводителя –

будто о баранах речь.

У Хабибулина рак, опухоль пальпируется в подложечной области и печень уже

бугристая, метастазы, никакое лечение не спасет. Удивительно долго продержался он в

своей бане до стационара, боялся врачей, блатных, операции, всего на свете. Кахексия

нарастает с каждым днем, кожа на шее висит как у курицы, смотрит он жалобно,

умирать не хочет, но главный распорядитель не дает отсрочки. Едва я войду в палату,

как он сразу со мной о скорой свободе, ему из Баку прислали письмо, будет съезд

партии и на нём срока сбросят наполовину, кто отсидел, сразу освободят, ты, Женя,

выйдешь первый.

У Семенова тоже рак. Дежурю ночью, тихо в больнице, одни спят, другие

мучаются, много тяжёлых. Сижу за столом, пишу и вдруг вижу, как открывается дверь

и… никто не входит. А я пишу роман, творю его тайно, потом порву, сожгу и клочка не

оставлю, сплошная белиберда, но это потом, а сейчас он меня увлекает, спасает. Чисто

и светло в процедурной, на окнах белые занавески, на кушетке белая простыня, на

столе бело и на мне белый халат. Поблескивает стеклянный шкафчик с медикаментами,

стерилизатор со шприцами, аптечка с металлическими уголками на замке. Тишина,

покой, и вдруг… сама собой открывается дверь, и никого нет. Слышу шорох, дыхание

слышу, сопение чье-то от усилий, и всё ближе ко мне, ближе. Да что такое, черт побери,

я же не сплю! Сопение совсем уже близко и голос: «Евгений Павлович…» – словно

нечистая сила по мою душу. Я вскочил сам не свой и увидел на полу Семенова.

Большой стол прикрывал низ двери, я сидел, склонившись, и не заметил, как он

прополз по полу как паук. Ноги его не держат, и он хилыми руками, тащит свои

бренные останки, стиснув зубы, тощий, над ключицами провалы, лопатки вывернуты,

ноги как у мертвеца. «Чего-нибудь, Евгений Павлович…» Вот судьба! Старший

лейтенант, политработник, служил в Германии, полюбил немку и за связь с ней

получил 58-ю. Он был отличным офицером, начитанный, мужественный, волевой,

такими кадрами армия должна гордиться. Он не просто увлекся покоренной немочкой,

он полюбил ее впервые и навсегда. Он хорошо знал немецкий, любил поэзию, и

девушка его полюбила, он читал ей Гёте. Он подал рапорт по начальству, чтобы ему в

порядке исключения разрешили жениться на иностранной подданной. Всё по-

человечески изложил, объяснял, как любит свою Гретхен, а его отправили сюда вот, в

Хакасию. Заболел он еще в тюрьме, но терпел, думал, пройдет, в лагере ходил на

работу, стиснув зубы, переносил боль. Но болезнь взяла своё, и осенью он свалился,

кололи ему новокаин по ходу седалищного нерва, помогало на час-другой, потом боли

возобновлялись, направили его в больницу, снова новокаин и анальгин, чуть-чуть

приглушат, а потом опять. Его положили в стационар уже в седьмой раз, он не мог

ходить, боль в пояснице усиливалась день ото дня, он не ел, худел, но актировать

нельзя – 58-я. Началась атрофия мышц обеих ног, ступни увеличились как у покойника,

длинные суставные кости остро напоминала кинохронику про фашистские концлагеря.

Не спал он ни днем, ни ночью. Захожу я делать пенициллин послеоперационному в

четыре утра и вижу – Семенов сидит на койке, вцепившись худыми руками, как

клешнями, в железную спинку, и молча смотрит на меня блестящими в полумраке

глазами. Вот он – воин, боевой офицер, политработник. Конечно же, он мог внушить

бойцу стойкость и смелость, мог показать пример в любой обстановке. Я тащил ему из

аптечки всё, что могло обезболить – дионин, анальгин, опийную настойку, но увы, не

помогало, он чумел от порошков, а боль оставалась, и он все равно не спал. Через

плоский живот скоро стала прощупываться крупная и твердая, как камень, опухоль

позвоночника. А он еще умудрялся читать, лежит, в руках толстенная «Консуэло»,

читает и улыбается – поразительно. Показали Глуховой, от чего боль, она подписала

разрешения колоть ему пантопон. Сделали ему кубик, он выпрямился, проспал всю

ночь и ожил на другое утро. Я невольно подумал, а что, если рак лечить

обезболиванием, наркозом? Злокачественные клетки окосеют, утратят активность, и не

будут пожирать нормальные. Всё гениальное, как известно, просто. Но к вечеру у

Семенова снова боль. Стали расширяться коричневые пятна пролежней. Волга ему

сочувствовал: «Эх, Коля-Коля, не надо было тебе свою немочку трахать стоя». На

обходе он начал горячо благодарить Глухову за пантопон, а она ему: «Это опасно,

Семенов, морфинистом будешь, не сможешь потом отвыкнуть». Восхитительно! У

кого, хотел бы я знать, больше черного юмора, у Волги или у Глуховой? Когда это

«потом», в Ольгином логу под кучкой земли с фанеркой, на ней фиолетовым

карандашом напишут фамилию, статью и срок, и первым дождем всё смоет, и первым

ветром свалит дощечку. Я с ней заспорил после обхода и выслушал мораль: мы должны

быть гуманистами, зека Щеголихин, вся группа морфинов дает привыкание. Но по

одному кубику все-таки оставила.

После укола стихала адская боль, и Семенов рассказывал о своей матери, о

девушке Грете, говорил по-немецки и даже пел детскую песенку. Перед самым арестом

он увидел во сне мать. Полумрак, ночь, открывается железная дверь, гремит тяжелая

цепь, и он видит ступени вниз под косым светом из-под его ног. Там темно и жутко,

боязно спускаться по обомшелым ступеням, но он слышит голос матери снизу: «Коля…

Коля, сынок…». И он туда спускается шаг за шагом. На другой день его арестовали.

Перед судом опять тот же сон и голос матери. Но почему мать его зовет не туда, зачем

ему вниз? Потому что звала его Родина мать, и свела его, в преисподнюю, заманила

своего доверчивого, непорочного сына. После трибунала отправили Семенова в лагерь,

и снова он видит сон: железная дверь, тяжелая цепь, наяву он ничего подобного

никогда не видел. Снова каменные ступени и полный мрак внизу. Лучше повернуть

обратно, но опять он слышит: «Коля… Коля, сынок…» Мать его ничего не знала, он ей

ни слова не написал про арест и суд, сообщил только, что из Германии его перебросят,

возможно, на границу с Японией, таково наша армейская служба, и мать пусть

надеется, что лет через десять он приедет полковником. Вся его жизнь рухнула – от

чего? От любви – самого светлого, славного чувства, воспетого всеми народами. Читал

он Гёте и любил Гретхен, и вот что от него осталось. А если бы читал не Гёте, а только

приказы командования, то жил бы припеваючи здоровым и бодрым, сверкал бы

золотыми погонами, и не сидел, может, даже других сажал.

Читают поэтов те, кто сидит, у них всегда есть время, и не читают те, кто сажает,

им всегда некогда. Перед смертью Семенов рассказал свой последний сон, вещий он

или не вещий, кто знает. Опять тяжелая дверь, средневековое подземелье, каменные

ступени и косой свет из-под его ног. Он не хочет спускаться туда, но уже знает, идти

придётся, сейчас позовет его голос мамы, и он пойдет, сейчас она позовет, вот-вот… А

она не зовет. Он стоит и ждет, а голоса нет. «Не позвала меня мама. А зачем раньше

звала, не могу понять». Хабибулин плакал взахлёб: «Кол-ля, вах-вах, Кол-ля, пашему

бох нишаво не делает». Семенов кротко улыбался сухими губами. На вскрытии

обнаружили огромную опухоль позвоночника, с детскую голову, проросла она все

стенки и припаяла кишечник. Было ему двадцать шесть лет.

24

Вечером пришел Фефер, усталый, сутулый, старый, с какой-то папкой в руках.

«Завтра, Женя, освобождаюсь… – А вид, будто дали ему третий срок, свет свободы

никак не озарял его угнетенный облик. – Давай посидим на прощанье. – Александр

Семенович переложил папку из руки в руку, не желая класть ее на стол. – Не сплю.

Каждую ночь хоть глаз выколи. Падла».

Скоро-скоро, Александр Семенович, будете вы изъясняться на другой фене, не

скучно ли вам будет? Я провел его в физиотерапевтический кабинет. Оборудовали его

совсем недавно и приказали мне заведовать, вдобавок ко всем моим прежним

обязанностям. Собственно говоря, сам напросился, первым ринулся осваивать

аппаратуру по золотому правилу: всё знать, всё уметь. Вета прислала мне толстенный

учебник, где на первой странице утверждалось, нет в мире болезни, способной устоять

перед физиотерапией. При нервах хорошо помогает дарсонваль, высокая тумба и

сверху рожок вроде душевого, процедура так и называется – статический душ.

Садишься под рожок, включается аппарат в сеть, и тебе на плечи, на спину идут

разряды, они-то и создают спокойствие. Сначала мы на себе перепробовали, капитан

Капустин заметил, у него даже волосы на темени стали гуще расти. И Светлана

посидела, и Сашеньку я приглашал, блатные записались в очередь, у всех нервы,

сидели истово, терпели, закрыв глаза. На Батумца так подействовало, что он рухнул с

табуретки – заснул, всю ночь в карты шпилил. А потом вдруг как отрезало, ни один

больной не показывается, в чем дело? Коля Гапон авторитетно заявил: «Падла буду, эти

токи, как и рентген, влияют на половую силу. Бабу захочешь, а член будет на

полшестого». Моментально слух облетел больницу, и клиентуру мою как ветром сдуло.

Когда устанавливали аппараты, мне удалось устроить сюда стариков Разумовского

и Леонтьева. Они самозабвенно возились с аппаратами, разбирали схемы, что дает вот

этот контур, а что вот этот, как последовательно включать и прочее. Горькая картина

нашего времени – над никелированными, сверкающими аппаратами склонились

остриженные, неухоженные, в сером, мятом зековском шмотье, пропахшие потом и

вошебойкой, седые, умные и благородные старики… Мы поставили их на больничное

довольствие, принесли в кабинет два топчана, после обеда старики могли прилечь,

отдохнуть. Но если я появлялся, Разумовский обязательно вставал: «Неловко мне,

Женя, будто я пришел в гости и развалился на канапе». Он меня умилял, Георгий

Георгиевич. После ужина мы пили чай вместе. Для меня это был праздник.

Разумовский вспоминал, как в юности брал уроки у Шаляпина и познакомился тогда с

молоденькой девицей, она стала его женой, пела в театре, у нее было восхитительное

меццо-сопрано. Уже в 30-х годах она полетела на гастроли в Японию, самолет

разбился, и вся труппа погибла. Он больше не женился, остался вдовцом, вспоминал

свою жену часто и спорил с теми, кто говорил, что гибель самолета была подстроена

Сталиным. Догадка угнетала Разумовского и обижала, он горевал пуще прежнего,

оплакивая жену, расспрашивал, где мог, – неужели это правда?.. В конце концов, дали

ему в утешение срок по 58-й, за антисоветскую агитацию, а по сути за горе ему

вломили, за любовь и верность. Разумовский вспоминал старую Москву, а Леонтьев

старый Петербург. Впервые я услышал от них о Бунине, стихи о петухе на церковном

кресте: «Поет о том, что мы живем, что мы умрем, что день за днем идут года, текут

века, – вот как река, как облака… Что вечен только мертвых сон, да Божий храм, да

крест, да он». Разумовский восхищался рассказом «Сны Чанга»: «Не всё ли равно, про

кого говорить? Заслуживает того каждый из живших на земле». Вот и я пишу о каждом

из живших, они заслуживают. «У зверя есть нора, у птицы есть гнездо. Как бьется

сердце горестно и громко, когда вхожу, крестясь, в чужой, наёмный дом с своей уж

ветхою котомкой». Они вспоминали, с каким восторгом приняли революцию 1917 года.

«Только не Октябрь, а Февраль!» – негодуя, подчеркивал Леонтьев. Ходили с красным

бантом и кричали «ура» все, от рабочего до члена правительства, от нищего мужика до

гвардейского офицера, для всех открылась подлинная свобода. Но потом… И старики

замолкали. А я еще больше укреплялся в вере, ничто уже меня и никто не заставит

думать иначе: «Других целей, чем великие люди и великие произведения, человечество

не имеет…»

Что они возятся у вас две недели, когда можно сделать за два дня? – пристал ко

мне капитан Капустин. В ответ я завернул рукав своего халата и показал ему ожог на

предплечье, овальное багровое пятно от пластинки для диатермии – вот, пробовал на

себе. Если не отрегулируем дозировку и начнем отпускать такие процедуры, чем потом

ожоги лечить? Хорошо, что нашлись такие специалисты. Они всё наладят, сделают леге

артис.

Старики спорили постоянно – сидят ли, идут ли, лежат ли на топчанах, причем у

Георгия Георгиевича всё было светло и чисто, а у Леонтьева всё мрачно. Аппараты

установили, я уже начал отпускать процедуры, и Разумовский забеспокоился: нам уже

пора в барак, «а то у Жени могут быть неприятности с начальством» – в этом весь

Разумовский. Но Леонтьев весь в другом: «Ваш приятель мог бы нас устроить здесь

навсегда, если бы захотел». Разумовский вскидывал руки: «Если бы захотел! Да разве

можно так говорить!» Между тем барак Георгий Георгиевич переносил тяжелее

Леонтьева, он крупный, массивный, к тому же его неистребимая учтивость служила

поводом для насмешек, обязательно находился какой-нибудь остолоп, и начинал над

стариком потешаться. В столовой он мучился, но терпел, ходил туда, а Леонтьев им

помыкал. Лежит в бараке, хандрит, не встает, а Георгий Георгиевич несет ему кашу.

Однажды зимой в столовой он получил для друга миску баланды и осторожно понёс ее

в барак, мелко шагая и держа двумя руками, боясь расплескать. На голове у

Разумовского кожаный шлем из офицерской экипировки, ему сын Юрий, бывший

летчик, прислал из Москвы, красивый такой шлем, теплый, на меху, старик в нем идет

как витязь и обеими руками миску перед собой держит. Налетела шобла, сдёрнула с его

головы шлем – и всё, ищи ветра в поле. А старик дальше шагает, несет баланду другу,

голая глянцевитая голова и белый пушок над восковыми ушами.

Кабинет мы открыли, аппараты отрегулировали, и пришлось старикам вернуться

на прежнее место. Но именно здесь, в кабинете, раззадоренные общением с техникой,

они написали в Гулаг о переводе их в инженерно-конструкторское бюро в Красноярск,

в так называемую шарашку, они советовались с Фефером.

А сейчас ко мне пришёл Фефер, освобождается, но без радости, не знаю, чем его

поддержать. Три дня назад доставили нам больного с гипертоническим кризом. Девять

лет отсидел и сыграл в ящик в день выхода. Переволновался. Его ждут на вахте с

документами, а он к нарам прирос, ни рукой, ни ногой и рот перекосило. Притащили в

стационар, магнезию ему, папаверин с дибазолом, а он… В санчасти не говорят «умер»

– экзетировал и в истории болезни пишем «статус экзитус» по-латыни.

«Александр Семенович, попробуем статический душ, успокаивает. Кончится ваша

бессонница, будете засыпать на ходу». Посадил его на табуретку под рожок, включил

аппарат, и Фефер, без того сутулый, в дугу согнулся. «Спокойно, Александр

Семёнович, иначе не будет эффекта». – «Не сделай из моей плеши эффект

пиротехнический, мне сейчас ни к чему, сука буду». – Однако выпрямился, отсидел

процедуру и действительно успокоился, может быть, от страха. Но папку из рук не

выпускает. Попросил закрыть дверь. «Покажу тебе без свидетелей свод былой

деятельности зека Фефера». – На белой простыне он раскрыл папку. Аккуратные листы

плотной бумаги и на них наклеены вырезки из газет и журналов, удивительно, как ему

удалось собрать. На 1-й странице тушью проставлен 1934 год, когда он еще был на

свободе. Сейчас ему хотелось соединить свое прошлое с будущим. Кем он был и кем он

сможет быть. За годы заключения 19 авторских свидетельств на изобретения. Гулаг,

оказывается, позволяет. «До лагеря у меня было всего одно изобретение, – сказал

Фефер, – за него и сел». Читаю телеграмму наркома металлургии на имя Сталина,

Молотова и Калинина о новейшем достижении молодых ученых Фефера и Лаврова по

скоростной плавке деталей в любых, как в походных, так и в боевых условиях, что

чрезвычайно важно для Красной Армии. На другом листе очерк о том, как два молодых

человека с небольшим чемоданчиком в руках пришли в кабинет наркома Рабоче-

Крестьянской Красной Армии и тут же на коврике выплавили нужную деталь для

танка. Фефер демонстрирует, а Лавров дает пояснения – фантастика! Луганский

слесарь Клим Ворошилов восхищён. Следующая вырезка из научно-популярного

журнала, тоже об уникальности, важности работы молодых советских ученых. Еще

статьи и сообщения из центральных газет, журналов на русском, на украинском

языках… Я смотрю, листаю, можно сказать, саму историю. Зачем нужно было таких

людей сажать? Лавров умер в лагере.

Кому тогда было выгодно сажать ученых?

«Если на тебя пишут кляузу, в ответ может быть два решения – дать ей ход или

выбросить ее в мусорную корзину. Дали ход. А потом и кляузников пересажали.

Схватка без победителей. Люди гибли за металл в Средние века, а сейчас гибнут

бескорыстно, за идею всего лишь». – Он аккуратно переложил все листы справа налево

и раскрыл серый конверт с фотокарточками. Вот он до ареста, молодой, черноволосый,

с четкими чертами лица, воротничок, галстук, вылитый Чайльд-Гарольд. Сейчас он как

местечковый еврей, носатый, губастый, сутулый, а тогда – американский киноактер,

джентльмен удачи. Последней он показал фотографию молодой женщины. Большие

глаза, короткая прическа, грустное умное лицо, взгляд в сторону и вниз, очень милая

женщина. Я видел такую летом в пионерлагере среди женщин Шестидесятого.

«Надпись на обороте. Тем, кто в законе, я разрешаю». Фиолетовыми чернилами

пером «86» с легким нажимом: «В память о днях, когда усталые сердца наши

лихорадил призрак счастья. Зинаида Князева. Ухта, Север, 1943 год». У меня голова

закружилась, тоска пронзила насквозь. Я не забуду ее облика и ее слов. Прекрасное

лицо, прекрасные глаза, сколько же лет прошло? Девять. Для вечности миг, но для

лагеря… Где она сейчас, жива ли? «Канула в реку забвения», – сказал Фефер.

Успела ли она освободиться за эти годы, нашла ли она счастье истинное взамен

призрачного? Или так и не дожила до свободы, сама стала призраком в голодном

лагере, кто знает. Со временем, может, отыщется ее след, а я помогу вот этими

строками, своей долгой памятью. Возьму ее в свой роман, милую женщину, русскую

узницу нашего Севера 43-го года… И сразу для меня померкла вся эта лабуда про

металлургию, про научные открытия и про луганского слесаря, какой всё это мизер.

Только она – жизнь!

На другое утро я пошел провожать Фефера. Были одни политические, кроме меня.

Дымил трубкой Шурупов, пришли Разумовский с Леонтьевым, Месрапян из

бухгалтерии, все были оживлены, острили, один только Ибрай горевал, тащил чемодан

Фефера, сморкался в кулак и спотыкался. Возле вахты обнялись, простились, Ибрай

заплакал. Еле-еле говорил по-русски, татарин с Волги, деревенский, за колоски его

посадили. Ибрай вытирал слезы рукавом и благодарил – Фефер передал его инженеру

Новикову из Таллина. Был с нами еще профессор-немец, известный химик-органик, он

ни слова не знал по-русски и очень привязался к Феферу, тот свободно говорил по-

немецки. Первый раз я увидел профессора возле помойки позади столовой. Я шел из

Шизо, сокращал путь и на него наткнулся. Он отвернулся от помойки и неприязненно

на меня уставился, как на врага. Голодный, попросить не может, языка не знает,

недавно с этапа. Одинокий человек, чужой, как ему помочь? На бумаге легко

расписать, как я тут же его накормил и спас, а на самом деле прошел мимо. У тебя что,

совести нет? Он злобно меня, русского, отогнал, я пошел не оглядываясь. Зачем об этом

пишу, не знаю, просто свидетельствую, так было. Шел из Шизо (штрафной изолятор),

насмотрелся, натерпелся. Отупел. Не помог.

Профессор, однако, не пропал, вместе с нами провожал Фефера, оживленно

говорил. Изящный рот, мелкие зубы, умное лицо с широким лбом, он шапку снял,

прощаясь, приятно было на него смотреть. Расстались… Навсегда расстались. Больше

мы с Фефером не встретимся, наши пути нигде не пересекутся. Я для Фефера, можно

сказать, умер. А он для меня, как оказалось, нет. Если даже он сгинет безвестным где-

нибудь в ссылке, то я его воскрешу хотя бы частично. А может быть, он в Москву

вернется, в почете будет, звание ему дадут, доктора, присвоят академика – я не сделаю

ему хуже своей памятью.

«Как устроюсь, друзья, сообщу!» – бодро пообещал Фефер и пошел по

деревянному настилу. Как вольный. А мы смотрели, и каждый гадал: а когда я пойду?..

Отсидел я чистых два года и четыре месяца, осталось еще пять лет и восемь месяцев.

Если не добавят.

25

Пятого октября открылся долгожданный XIX съезд ВКП(б) – последний раз под

таким названием, дальше партия стали называться КПСС. Газету еле дождались.

Читаем доклад, ищем-рыщем про новый кодекс. В повестке дня изменения устава

партии. Устав не уголовный кодекс, но находятся мудрецы-толкователи: если меняется

главный устав, то обязательно должны измениться все другие уставы. Партия у нас

руководящая направляющая, перемены в ней тут же идут волной по всем законам.

Целую неделю шел съезд, 12 октября закончился, что в итоге? Для нас – держи карман

шире. Избрали в ЦК новых товарищей, в частности, Брежнева из Молдавии, якобы

любимца Сталина – «Какой красивый молдаванин». Переименовали партию, и всё.

Правда, кое-какие проблески есть в докладе Маленкова для писателей – хватит

лакировать действительность, нам нужна сатира, Щедрины и Гоголи. Толкователи тут

как тут – во-от, сатира будет бичевать наш застарелый кодекс, и его заменят в

ближайшее время. (Вскоре появилась хохма – нам нужны подобрее Щедрины и такие

Гоголи, чтобы нас не трогали).

XIX съезд партии поставил задачу не только перед страной, но и передо мной.

План побега у нас с Питерским готов – едем в Ленинград, там легче затеряться, чем в

Алма-Ате, у Володи сохранились связи, малина поможет. Если бы я был сильной

личностью, я сделал бы Сашеньку соучастницей, демоном должен стать, чёртом, чтобы

она всё сделала для меня как леди Макбет. «И откроет белой рукою потайную дверь

передо мною…» Я должен стать сверхчеловеком, плюнуть на совесть и прочие

мерехлюндии. Но я обыкновенный. Что меня ждет? Честная жизнь, ровная, без

потрясений, преступлений, хватит уже, и в конце ее безымянный холмик – по всем

нашим правилам.

Не хочу я такого опыта. И от этого много боли во мне, огромный запас, трачу ее,

трачу, а она не кончается, болит и болит. Мне надо ее излить, высказать, в этом мое

спасение. Или мой крест. «И в значеньи двояком жизни, бедной на взгляд, но великой

под знаком понесенных утрат».

А пока продолжаем рыть. Собственно говоря, не продолжаем, а уже заканчиваем.

Удивительно, я лез в нору без особого страха. Не было такого уж крайнего отчаяния,

чтобы загонять меня в недра как суслика в полнейший мрак. В детстве, в четвертом

классе я был влюблен в Таю Поливанную, на ботанике мы с ней сажали рядышком

какие-то корешки, я чуть не умер от счастья, прямо на грядке. И вот однажды идет она

с подружкой по Дунганской, а поперёк – Атбашинская, по ней широкий бурный арык, и

я с пацанами купаюсь. На пересечении улиц арык уходил в длинную толстую трубу,

сверху по ней ходили и ездили. Один пацан проплыл через всю трубу и стал героем. А

я боялся – вдруг там камни внутри и мусор, дохлая собака с дороги, не пролезешь и

обратно раком против течения не пройдёшь, в трубе не развернешься, так и пропадешь,

захлебнешься, приедут пожарники и будут твой труп вытаскивать баграми. Ни за что в

жизни я туда не полезу, глупость, ложный героизм, я грамотный. И вот идет Тая

Поливанная с подружкой, что-то мне говорит, улыбается, и я сияю в ответ сам не свой,

и вдруг на ее глазах – нырь в трубу и поплыл во мраке, и вылез из другого конца,

весело фыркая, для меня эта труба смертельная сущий пустяк. Перед пацанами вышку

держать я не рвался, скучно, но вот перед девчонками погусарить, как оказалось,

всегда готов.

Позднее, представляя рытьё во тьме, я самому себе не верил. Много лет видел во

сне, как сдавливают меня со всех сторон тяжелые валуны, задыхаюсь, лезу, лезу, а лаз

всё уже, уже, а камни всё тесней и тесней.

Со дня на день мы могли уже выйти наружу, рыть надо было только ночью, чтобы

башку свою высунуть в темноте и не послужить прицелом для вертухая с вышки. Что

мы будем делать, когда вылезем? Начнется самое интересное. Подкоп – скука, работа

для идиотов, а вот дальше – для умных, каковые мы есть на самом деле. Мы творцы,

артисты и наглецы, вылезаем и всё творим на ходу, зачем заранее мандражить? Деньги

у нас будут, Володя продаст придурку из штаба свой аккордеон «Гранессо». У нас

наготове два парика, два галстука и две белых манишки из наволочки, мы выглядим как

лауреаты Сталинской премии. Главное – сесть на поезд и добраться хотя бы до

Ачинска, а уж в Красноярске мы будем как у Бога за пазухой, не говоря уж о

Новосибирске. В Ленинграде на Лиговке – там каждый камень Володю знает.

«Гранессо» лучше не продавать, мы же оба играем, стихи читаем, поём, мы готовый

ансамбль, джаз-банда из Абакана. Надо бы прихватить с собой еще и контрабас в

футляре, в подкоп он, к сожалению, не пролезет, вывезем его на объект с концертной

группой и там оставим. Те, кого пошлют нам вдогон, когда мы сядем в экспресс

«Владивосток – Москва», раскроют рот от восторга и, зажав карабины между колен,

освободят руки для бурных аплодисментов артистам Красноярской филармонии. До

экспресса мы подобьём клинки к двум-трем девицам, создадим хор и намалюем афишу

– едем с гастролей, были в Минусинске, а также в Шушенском, почтили память

Владимира Ильича.

Талант отличается от бездарности числом вариантов – в шахматах, в литературе, в

музыке и при побеге. Допустим, приедет сюда Ветка, привезет нам кое-что из одежды,

и двинем тогда втроем в Ленинград, Веткин любимый город. Всё мы с Питерским

предусмотрели, очень увлекательное занятие обсуждать варианты, нет ничего слаще,

если бы всё записать, а потом издать, получилось бы невероятно ходовое пособие.

Жизнь без побега ужасно скучна, и как только ее другие терпят, просто уму

непостижимо, какие они дремучие, какие конченые.

Я упрямый, если в меня вселился бес, даю ему волю, вручаю штурвал, я сам

становлюсь бесом. Если я решил пробиться на свободу, то первым должен увидеть свет

в конце тоннеля. Так оно и вышло. Глубокой ночью я рыл круто вверх, остервенело

колупая и нанося последние удары. «О, други, где вы? Уж близок срок, темно ты,

чрево, и крест высок». Наконец лопата рывком пошла как в дыру. Узкая щель и

краешек густо-синего неба и даже звезда, как по заказу. Я дёрнул за веревку три раза и

еще трижды – сигнал победы, торжества – и полез обратно, пятясь как рак, задевая

землю то локтями, то задом, опасно – вдруг завалишь самого себя и ничем уже отсюда

не вытащат, придется Питерскому вызывать бульдозер и сносить с лица земли всю

КВЧ. Судя по длине верёвки, мы уже недели три тому назад покинули лагерь. Пусть

меня сейчас ловят с собаками и расстреливают, зато я своего добился, на волю вышел.

Если застряну сейчас в норе, буду считаться в побеге. С Питерским мы условились – в

случае завала поднимать всех: фотографа, киномеханика, лабухов, педерастов с чердака

привлечь и рыть, не щадя сил, а там будет видно. Не дай Бог, конечно, не приведи

Господь. Я эту бузу религиозную не приемлю, я не верю в приметы. Мы рискуем,

конечно, но и дурак знает, риск благородное дело. Добавят, снова побегу, найду

способ, не я первый, не я последний. Усатый бегал шесть раз и вон до каких высот

добрался, а если бы не бегал, гнили бы сейчас его кости серые в Туруханском крае

вместе с бивнями мамонта.

Я вылез веселый, невредимый. Володя выдвинул челюсть с мою сторону – ты чего

дёргал? «Всё, Володя, я увидел звезду свободы. Давай сядем, посидим, как положено,

перед дальней дорогой». Сели. Питерский закурил. Теперь мы спокойно можем

назначить срок. «Ты свой кумпол высовывал шестьдесят второго размера?

Сориентировался? До тайги сколько?»

Друг Володя, за кого ты меня принимаешь? Я же человек, а не машина, я был в

диком восторге, я увидел звезду путеводную, чего тебе еще надо? Голову мы высунем

в любой момент. Важно иметь ее. Сиди давай, кури от пуза. «Надо уходить до снега, –

сказал Володя, – чтобы не оставлять следов, как зайцы на пороше». Даже если выпадет

снег, врежет мороз, наше метро станет как каменная труба. Если бы еще водой там

побрызгать из пульверизатора, будем как по ледяной горке выезжать за пределы. Какие

мы чистоделы! В крайнем случае, наденем халаты из санчасти, простыни порежем на

штаны, замаскируемся. Хватит нам уже сидеть, окованными скорбию и железом.

«Надо мне полезть, осмотреться, куда мы вышли», – решил Питерский. Завязал я

ему веревку морским узлом, и Володя полез. За зону. Я травлю конец мало-помалу, а

мысль бьётся-колотится: может, не надо? Оч-чень скользкий момент – побега еще нет, а

срок мы уже заработали, вещественное доказательство налицо. Метро не спрячешь, и

веревка готова, нас обоих повяжут. Кино будет. Но останавливаться нельзя, мы

добились, чего хотели, прочь малодушие, уныние ко всем чертям. Веревка идет

нормально, Питерский натренировался, как скалолаз. «С Богом, Володя, с Богом!» –

бормочу я, силясь вспомнить молитву, но тщетно. Всякой чепухи изучил короба на

русском, на французском, на казахском, по латыни шпарю диагнозы и лекарства, по

фене ботаю третий год на уровне любой шпаны, – а православной молитвы ни одной не

знаю. Тратил время не на те слова, вот, может, потому и сюда попал. Как-то в

Курманкаеве, было мне пять лет, не больше, встали мы с отцом на колени перед

иконой, и он говорит: «Повторяй за мной: Отче наш, иже еси на небесех». Я повторяю,

он мне дает конфету, дальше идем: «Да святится имя твое, да приидет царствие твое, да

будет воля твоя…» Я легко запоминаю, стараюсь, отец хвалит и дает мне конфету,

белую, большую, в рот не вмещается. Выучил я тогда «Отче наш», а потом забыл –

нигде молитва не пригодилась.

Веревка замерла без движения. Значит, он дополз до дыры, высунул голову и

глядит окрест, – что он видит? А что часовой видит? Там везде свет, а на вышках

молодцы не дремлют, у них и бинокль есть. Глянет он вдоль запретки, а там на ровном

месте кочан вылез и как будто глазами хлопает – хлесь его из винтаря на всякий

случай. А я тут буду держать веревку, ждать-пождать друга с того света. Если забраться

на крышу КВЧ, а потом на трубу столовой, оттуда всё разглядишь, но я не могу бросить

пост, я должен пасти Питерского, как теленка на веревочке. Тишина мертвая. Лагерь

спит. Позади меня слабо светится проём фундамента, веревка лежит без движения. Без

натяжения. Сколько времени прошло? Не знаю. Дёрнуть боюсь. Неужели он там

огляделся, отвязался, вылез, отряхнулся и пошел грибы собирать? Жду-пожду –

веревка лежит. Да в чем дело, в конце концов? Чуть потянул – свободно идет. Черт

возьми, неужто он и впрямь отвязался? А может быть, он уже обратно ползет, просто

забыл дать знак? Сижу, дрожу, слушаю во все уши и всей шкурой ощущаю

нарастающую тревогу. Главное, не могу понять, в чем дело. Сколько прошло – час? Два

часа? Не завалило бы, ох, не завалило бы! Когда мне бежать лабухов поднимать? Не

пора ли? Не опоздать бы!.. Вдруг шорох позади меня и окрик: «Руки на голову! Сидеть!

Ни с места!»

Я выпустил веревку. Поднять руки не было сил. Полный провал, срок, суд.

Стреляйте меня на месте. Пусть лучше пуля, чем новый срок. «Ну что-о? Наклал в

штаны?» – Издевательский тон, хамское ликование, но по голосу не Дубарев и не Папа-

Римский. Я, еле повернув головы кочан и чувств никаких не изведав, увидел в проёме

сидящего на пятой точке Питерского и больше никого, никаких силуэтов с оружием.

«В-в-володя!..» – Я потерял дар речи, на карачках к нему передвинулся, руку протянул,

тормошу, не могу поверить, что это он, и не знаю, что со мной будет через мгновение.

Я готов откинуть копыта, и диагноз ни одно светило не установит. Он что, перелетел

через запретку обратно? Тридцать метров летел над колючей проволокой и в свете

прожектора? «Копальщики! – саркастически воскликнул Питерский. –

Метростроевцы, мать-перемать! Шахтёры, передовики, проходчики!» Веселись,

Володя, заводись, главное – нет надзора и не надо мне руки вверх. Какое счастье, что

мы с ним здесь, по эту сторону, а не по ту! Спаси нас, лагерь, отныне и навек ты наш

родной дом!

«В чем дело, Володя?» – выговорил я сквозь клацание зубов. «Куда мы рыли, ты

знаешь?» Я уже догадываюсь, куда-то не туда, какая-то вышла глупость, но как хорошо,

что мы с ним в лагере, а не на воле. «Осёл, козёл и косолапый мишка решили строить

мост. Все высказались, дошла очередь до осла, и он говорит: а как мы будем строить

мост, вдоль или поперёк? Ты меня понял?» Нет. Пока нет. Я понял пока, что Бог есть, и

он меня спас. Без молитвы. Что же произошло? Володя влез на моих глазах в подкоп,

полез на выход в тайгу, а вернулся совсем другим путем. Галлюцинация, фокус, цирк.

«Куда мы вышли, Володя?» – «Черный ход в столовую знаешь? Куда все

придурки ходят?» Я сам туда хожу, когда вызывают пробу снимать в пять утра. Дверь

со стороны запретки на том углу корпуса. «Папа-Римский пошел бы утром визу

ставить на котловое довольствие и рухнул в наше метро по самый козырёк! Ха-ха!» –

«Ох-ха-ха-ха-о-о-ох!» Мы покатились со смеху, изгибаясь на земле в разные стороны,

ржали до икоты, до боли в животе, в спине и в затылке. Мы радовались. Где-то в самой-

самой глубине утробы мы не хотели бежать, не хотели новой мороки. В нас ликовала

свобода. Всё просто – мы сбились с курса и прорыли нору вдоль запретки, а не через

нее.

Помню, в трибунале после допроса капитан Козлов позвонил Вете домой:

приходите. Он разрешил нам сесть в коридоре на диван, а сам по телефону стал

вызывать конвой. Сидели мы с ней рядышком, рука в руке, был уже вечер, трибунал

опустел. Рядом было открыто окно. Первый этаж. Перелез – и айда в сторону, куда

глаза глядят. Но я не хотел бежать. Я тогда берёг своё будущее, оно только-только

проклюнулось. Трибунал вернул меня на место, к самому себе. Я принял тюрьму ради

будущей свободы. Конвоя не было долго, Козлов вышел покурить, и я ему сказал, сам

дойду до Узбекской номер один, вот моя сопровождающая. Он рассмеялся – без конвоя

тюрьма не примет. Была бы картинка: стучу в ворота, ломлюсь в узилище, а они в

панике меня отпихивают, гонят взашей, иди, ищи себе конвой.

Так закончился наш подкоп – символически. Сколько ни рой, сколько ни рвись из

лагеря, всё равно выйдешь туда же, ибо лагерь у нас – вся страна…

К слову, как я потом узнал. Рыть надо, зажигая свечу, время от времени, или хотя

бы спичку, чтобы другой видел, что идем по прямой.

На другой день я начал писать роман, и успокоил себя мечтой. Закончу, пошлю в

Кремль. Присудят Сталинскую премию, и тогда… В истории уже был момент, когда

правитель признался, что лучше освободить народ сверху, пока он не начал

освобождать себя снизу.

26

Я начал писать роман, и сразу всё вокруг вошло в литературную колею – поступил

в больницу вор по кличке Пушкин, кладезь лагерного фольклора, за ним вскоре

поступил фашист Глаголев, знаток Есенина и его защитник, за что и срок, наконец, из

Красноярска я получил отзыв на свои рассказы, такой, что… Но всё по порядку.

Любарский Александр Сергеевич, он же Пушкин, старик уже, 48 лет, поступил в

стационар с жалобами на ужасные боли в грудной клетке – тут болит, ой, доктор, не

прикасайтесь, и здесь болит, меня суки калечили. Когда же они вас калечили,

Александр Сергеевич, если до стационара вы в Малой зоне провели три месяца как

один день? А он в ответ: если суки бьют, то это-таки надолго, проверять не советую.

Наложите мне гипс на триста шестьдесят градусов, – Любарский обхватил себя худыми

руками, – у меня все тридцать два ребра перебиты. Количество ребер он перепутал с

количеством зубов, коих, кстати, у него два-три и обчелся. Будем лечить ушибы, зачем

вам еще гипс? Нет, он не согласен, сделайте ему от сих до сих, – и показывает от

ключицы до подвздошной кости, у него всё болит, нужен корсет. Пришли блатные: чего

тебе, Женя, щикатурки жалко? Не жалко, но если ребра сейчас терпят, то потом от

стабилизации грудной клетки и в самом деле заболят. Да и ушибы у него без

переломов. Самара выдал секрет – Пушкин через месяц выходит и боится, его суки

встретят, а он старый, ни убежать, ни отмахнуться. Пришлось сделать ему бронежилет,

бочку гипса потратили, старались, чтобы не придавить дряхлые кости, не прищемить

ему вислую кожу. Но если теперь блатные все подряд, опасаясь сук, начнут требовать

себе корсеты, в стране гипса не напасешься. Чем Пушкин еще хорош, – знал уйму

стихов и впадал в кайф от любой таблетки. Придет в процедурную, сама кротость и

вежливость: «Не помешаю, Евгений Павлович, извините, конечно, в голове у меня

туман, шарики за ролики, можно хотя бы воды грамм пятьдесят из-под крана? Таблетку

бесалола запить, или белладонны, где у вас белладонна? Только предупреждаю, две

сразу или лучше три». А в белладонне, кстати, белена, говоря по-русски, нажрется

человек и на стенку лезет. Выпил, ушел, через полчаса идет обратно, – что вы мне

дали, во рту сухо, глотку дерет, дайте глоток валерьянки запить отраву. Запил, ушел,

через пять минут снова – нельзя ли аспирина таблетку, что-то у меня в костях ломота и

бабу охота. Он уверен, что от сочетания каликов-моргаликов в желудке у него

получится услада для души. Каждый раз он обещал: я вам поэму прочитаю, Евгений

Павлович, у вас челюсть отвалится. На Беломорканале сидел поэт, Максим Горький

туда приехал, его послушал и тут же выпустил, теперь он член Союза советских

писателей, сука буду, даже лауреат. Но за поэму – куш.

«А что там случилось, между Гапоном и Волгой? – спросил меня Пушкин тихо,

как заговорщик. – Между нами, я – могила». – И он провел ногтем большого пальца по

шее. Я сказал, что ничего не знаю. «Как не знаешь? Дело было в твоей хате». Пушкин

вор, но не в законе, а почему, сказать трудно. Если бы он сам рассказал мне про стычку

Волги с Гапоном, мне было бы интересно, как это толкуется. Я же не имел права

рассказывать, да и не хотел, не моя манера. А дело действительно было в моей хате, и у

Волги вышла промашка, можно сказать, по воровской юриспруденции. Он только что

поступил к нам в стационар, уже в четвертый раз, а тут как раз прибыл из закрытой

тюрьмы Цапля, тощий, длинноногий, действительно как цапля, принес три бутылки

водки, колбасы, хлеба, завесили окно одеялом в моей каморке, дверь заперли, а на

двери вывеска «Лаборатория». Цапля в расписухе – вышитой косоворотке, как артист

самодеятельности. Воры любят вырядиться во всё старинное – косоворотка, сапоги,

жилетка какая-нибудь цыганская, нательный крестик ценится не меньше наколки.

Разговор о том, о сём, и Волга спросил у Цапли, что там за хипиш случился в закрытой

тюрьме, кого прибрали? Лёнчика Третиста, классного стирогона, друга Цапли. Дело

было в 8-й камере на втором этаже, большая камера, прибыл в нее богатый этап,

Лёнчик обшпилил всех третями и сидел на тряпках, как египетский фараон. Слава о

нем гремела по всей закрытой, найдется ли кто умнее, хитрее? Нашелся. Пуляют в 8-ю

камеру ксиву с третьего этажа: «Лёнчика Третиста хлестануть по ушам, а если заершит,

то прибрать». И подпись – воры, сорок кликух. Серьезный документ, это вам не какая-

нибудь цедула из райкома, райздрава, райсобеса. Плюс настроение в камере не в пользу

Лёнчика, все тряпьё забрал, денег ни у кого нет, на членовредительство играть не хочет,

на пайку не положено. Собрали толковище, так и так, сорок воров требуют хлестануть

тебя по ушам. Лёнчик на дыбы, его тут же и прибрали, в закрытой нравы суровые,

воровского приказа не обсуждают. Лежит Третист, остывает, санитары еще не успели

вынести, а камера тряпьё поделила и шпилит в карты, интерес появился. Цапля пришел

в 8-ю на другой день, спрашивает, где Лёнчик Третист, а ему говорят – прибрали. За

что, я его знаю до донышка как правоверного вора. Камера в ответ: пришла ксива с

третьего этажа. Кто подписал? Воры, сорок кликух. Цапля начал выяснять, по трубе

перестукиваться, кто писал ксиву, установил – Колыма писал. А где Колыма? Дёрнули

на этап. Когда? Сегодня утром. Кто будет отвечать за вора, падлы?! Колыма поехал в

сучий лагерь, но успел убить вора просто так, за одно только превосходство. Вот

почему урки жестоки и решительны в своих действиях, у них на деле то, что в

правоохранительной системе на бумаге, – неотвратимость наказания. Цапля

рассказывал и плакал. «Падлы, зарезали честного вора, где справедливость?»

Волга тоже знал Третиста, Волга близко к сердцу принял известие, ведь и его

может вот так же прикончить блатная чернь – из зависти. «Вот она где,

справедливость!» – зло сказал Волга и постучал носком сапога по полу громко, как

молотком. При этих словах Коля Гапон значительно посмотрел на Самару, тот

понимающе, хотя и осторожно, кивнул. Волга ничего не заметил, у него на глазах

повязка. «Воры еще не перевелись, Волга, думай, что говоришь. Есть еще кому

постоять за справедливость. – Гапон выговорил это вонючим тоном прокурора-

законника. Волга в ответ еще громче постучал носком сапога по полу и повторил

врастяжку: «Вот она где, справедливость, – в могиле! У Лёнчика золотые руки, таким

памятники надо ставить, а его прибирает какая-то старая шушваль, гнилая сука. Надо

уважать вора за красивую игру, а не убивать его. Если у тебя куриные мозги, не садись

против хорошего стирогона». И Гапон, и Самара окрысились, в карты они играли так

себе, с Волгой не сравнить. Я вижу, будет скандал, и как хозяин потребовал: «Урки,

хватит спорить, давайте лучше выпьем». Но они на меня нуль внимания, будто меня тут

нет, а если я чего-нибудь погромче потребую, могут угомонить, чтобы не путался под

ногами при воровской схватке. «Борщишь, Волга, перебор гонишь, – сквозь зубы

манерно выговорил Гапон. – За такие слова можно спросить». – «За какие слова?» –

вызверился на него Волга. «Воровская справедливость будет жить, пока будет жив на

земле хотя бы один вор! – патетически воскликнул Гапон. – Для вора не карты главное,

закон главнее. – Гапон решил пришить Волге покушение на закон. Всё равно как, если

бы я в присутствии Дубарева усомнился в наличии сталинской конституции. – Разве

суки уже похоронили воровской закон?» – с издевкой протянул Гапон и даже голову

склонил к плечу, будто прицеливаясь из ружья. Волга дернулся к Гапону и заорал так,

что жили на шее вздулись, сейчас он ему откусит полголовы. Но Гапон даже не

моргнул, и Волга замер в сантиметре от его носа, продолжая рычать, яриться,

материться. Они стояли друг перед другом, как два пса на задних лапах, изрыгая злые

слова, да таким тоном озверелым, готовы сожрать противника. Орут и размахивают

руками, однако, не задевая друг друга. Я бы так не смог, если бы психанул, а у них

закон, рукам воли не давай, только словам, на толковище вор вора не смеет пальцем

тронуть. Проверка мастерства – нахрап, накал, духовитость, кто первый дрогнет.

Гениально дали кличку Гапону, он действительно провокатор. И как это похоже на

наши комсомольские собрания и на всю нашу идеологию – придирка к слову. Успокоил

их Цапля, еще выпили и разошлись мирно. Но какая-то тень стала витать над Волгой.

В канун Нового, 1953 года поддатый Любарский поймал меня в коридоре и без

предупреждения начал: «Третьи сутки гуляла малина, пела песни, пила во всю мочь, в

окна синие-синие лезла звёздная ночь. Ну, как?» Приколол сразу, у меня действительно

челюсть отпала. Вечером мы продолжили, и я записал всю поэму. Дубарев меня не

исправил. Правда, речь шла не о Сталине, а о воре, он пошел работать еще в начале 30-

х годов. «За дверями, ребятушки, ночка, за дверями, ребятки, луна, за дверями сегодня,

сыночки, шурудит трудовая страна. И не знает, что в тени притона горстка хриплых и

пьяных людей притаилась от грозного звона наступающих пламенных дней». Я

записывал, а Любарский, видя мой интерес, обрывал на полуслове и начинал тереть

лоб, мучительно вспоминать, как дальше, силясь, тужась, пыжась, но – тщетно, дальше

он всё забыл. Я давал ему таблетку, он запивал ее из-под крана и снова шпарил:

«Помнишь, Лёва, тамбовский экспресс, инкассатора помнишь, Клавка, помнишь

Харьковский банк, Живорез? Я водил вас на всякое дело, пополам и домзак, и барыш,

шум пивной, Соловецкая тишь. А теперь вот на Дальнем Востоке, где за сопками

всходит заря, я впервые пошел на работу, взял кувалду и два фонаря». – Здесь

Любарский свесил голову на грудь, на броневую грудь с поломанными тридцатью

двумя ребрами, изобразил обморок и довольно похоже. Я ливанул ему валерьянки

капель сто, он выпил и встряхнулся весь с головы до пят, готовый читать хоть до утра.

– «Седой профессор где-то за границей твердит в статьях, что вор неисправим. Такая

чушь нам даже не приснится, и мы о ней с улыбкой говорим. У нас в стране вчерашний

тёмный шорник назавтра может вырасти в судью, возможно ль где, что бывший

беспризорник в Кремлевском зале аплодирует вождю».

Любарский ничем больше не выделялся, только знанием стихов, былей и

небылиц, но разве этого мало? Я не помню всех воротил в Соре, их было немало, а вот

Любарского помню. За стихи.

Лежал у нас еще гипертоник Миша Моругин, 15 лет по указу. Я его запомнил из-

за 8-ми строк романса, он их прочитал нам со Светланой во время обхода. «В вазе букет

увядающих роз, несколько начатых, прерванных строк, рядом измятый и влажный

платок, влажный от слёз. Что здесь схоронено женской душой? Что эти розы видали

вчера? Кто в эту ночь здесь рыдал до утра сам над собой?..» Неизвестно, чей романс,

тем более, пусть живет, я его передаю другим.

27

Волгу повезли в Абакан вместе с двумя психами и нашим санитаром Албергсом,

мы его актировали по травме позвоночника. Абаканские светила нашли у Волги

паркетное глазное дно. Рассказывал он весело – сняли повязку, руками перед ним

машут, привлекают, пугают, а он нуль внимания, хотя всех видит. Колоссальное

самообладание. Дают команду: прямо перед собой шагом марш! Волга руки вытянул и

– строевым. В двух шагах стеклянный столик с инструментами, флаконами, банками-

склянками, всё хрупкое, не дай Бог задеть, врачи ждали, что Волга обойдет звонкие

дорогие хрупкости, но не тут-то было, он зафитилил прямо на столик и устроил им

канонаду, всё с грохотом разлетелось. Комиссия не рада была, что затеяла ему

проверку. «Стойте-стойте!» – кричат. Посадили его перед подзорной трубой,

разглядели у него паркетное или мозаичое глазное дно, последствия хронического

сифилиса, назначили ему лечение. Привезли всех обратно, кроме одного психа,

бывшего летчика, между прочим. Актирование Албергса подтвердили, он скоро вышел

на свободу и уехал в Ригу, обещал писать, но – ни слуху, ни духу. Характерная черта –

никто обратно в лагерь не пишет, хотя все обещают. Волгу стали лечить по назначению

Абакана – биохиноль, новарсенол, витамины, точнее говоря, мы записывали

назначения в историю болезни, а от уколов Волга начисто отказался. Через месяц он

снял повязку, походил в темных очках день-два, выдули мы с ним бутылку армянского

коньяка, Волга снял очки и вышел в зону. И вот тут-то и началось…

И в больнице началось, и в лагере началось. Коля Гапон после его ухода

остановил меня в углу коридора и прямо, грубо потребовал ампулу пантопона. Я ему

повторил в сто первый раз, ключи у вольных, пантопон Зазирная колет сама и

отчитывается за каждую ампулу. Кое-как отбился. Власть в больнице переменилась,

начали курить в палатах и плевать на пол – слабода-бля! Никогда не соглашусь, что

демократия – хорошо, всегда буду голосовать за твердую власть. Через неделю Арбуз

мне доверительно – Волга локшанулся, утром на разводе закрыл ворота предзонника,

теперь ему кранты. Не положено вору даже пальцем касаться запретки и всего, что

связано с охраной зека, а тут – закрыл ворота. Стоял на разводе в первом ряду, дунул

сильный ветер, и на него ворота пошли. А что Волга? Ворота его по морде бьют, а он

должен пятиться, да и куда, если сзади колонна впритык? Волга пинком по воротам, и

они закрылись. Можно сказать, Волга своими руками, вернее, ногами закрыл себе

крышку гроба. Но могли и раздуть слух, я уже знал – пока вор здесь, да еще крепко в

законе, о нем говорят только хорошо, но стоит ему уйти, как начинается рытьё под

авторитет, здесь как в зеркале отражается вольная жизнь больших начальников,

властолюбцев и завистников. Только в лагере резину не тянут, склока, интрига, поклёп,

как и правое дело, быстрее дают результат, смелее решаются. Странно, что Волга не

заходит ко мне, здесь мы каждый вечер говорили с ним откровенно и по-дружески. Я

понимал, ему сейчас не до меня, тем более, интересно узнать подробности. Гапон без

Волги совсем оборзел. Ночной стук в дверь – всегда тревога. Либо надзор со шмоном,

перевернут сейчас всё вверх дном и обязательно что-нибудь заберут, либо на поднятие

трупа, либо поддатый блатной за каликами пожаловал, не отвертишься, либо санитар,

кто-то из больных дуба дает. Открываю, стоит Гапон в теплом халате, руки в карманах,

из правого видна наборная рукоятка ножа. «Выходи, там Невзоров загибается».

Неужели этот скот пырнул, требуя ампулу? Невзоров, дежурный фельдшер, лежал на

кушетке, лицо как мел, глаза черные, зрачки расширены, я сразу на пол – где кровь? –

нет, пол чистый, за пульс его – еле-еле. Я сонный, Невзоров еле живой, а Гапон бодрый,

гад, начифиренный, огневой, кружит вокруг нас, как пантера, только халат развевается.

Пришлось Невзорова отпаивать. Остались мы теперь с Гапоном, каждую ночь он будет

задавать концерты, и ничем этого гада не урезонишь. А днем Арбуз опять втихаря:

«Пошло толковище». Оказывается, в тот самый момент через ворота хотел пойти на

рынок Алик Шаман, он стоял рядом с Волгой и уже наготове был, туман как раз, темно,

а у Шамана срок 18 лет. Волга помешал вору в законе выйти на волю. Враньё, конечно,

трепотня, клевета – лишь бы подловить Волгу, пришить ему криминал. Какой дурак

пойдет на рывок, если за воротами стеной ждет конвой с оружием наизготовку? Досье

у Волги набиралось быстро, но он парень не только башковитый, но еще и отчаянный,

и жестокий. Я помню его вопрос: от какого удара дал дуба сука Лысый, неужели не

можете определить? Нелегко будет Гапону, Шаману и другим стебануть Волгу, нет

такого смельчака в лагере, чтобы на него руку поднял. Может, с этапом придет

головорез и по незнанию окажется храбрым – слишком велик у Волги авторитет.

На другой день еще новость. Когда Цапля уходил на этап, он якобы оставил Волге

воровское золото, а Волга вместо того, чтобы запас беречь для общака, вставил себе

четыре коронки, вся пасть у него сияет. Волга дал объяснение: воровское золото он

пустил на подогрев Малой зоны, есть свидетели, а золото на фиксы он выиграл. Я

удивился, как мастерски кто-то сделал ему коронки. В санчасти у нас нет ни

протезиста, ни дантиста, ни в штате, ни на подхвате, одна старуха Рохальская дергает

клещами зубы, хотя завтра они сами выпадут. Оказывается, при ворах есть не только

спецы по наколкам, но и золотых дел мастера. Делают коронки и кольца, и перстни,

для понта могут замастырить фиксу из трехкопеечной монеты, не отличишь от золотой.

Короче говоря, криминала у Волги под завязку, другой бы уже сиганул на вахту, но

Волга не такой, Волга ощетинился, взял себе на подмогу двух тяжеляков – Культяпого и

Акулу, у обоих лагерные срока за убийство. Что теперь, не хватит ли нагнетать пары?

Как бы не так, запахло жареным, мало сказать, смертью запахло, для босяцкой

рисковой натуры самый интерес только начинается, спят и во сне видят расправу. Волге

присылают вызов – Жорка Хромой избил пацана. Ничего тут такого, каждый день

метелят то одного, то другого, уж кому, как не санчасти, знать, бьют и убивают

запросто, лагерь наш не простой. Но здесь избиение имело цель провокационную. За

что пацана? А за то, что он, получив из дома новый лыжный костюм, не отдал его

Хромому в этом же, 7-м, бараке, а отнес Волге в 9-й барак. Имел ли право Хромой

метелить за это? Оказывается, имел. А что Волга? Имеет ли он право защитить своего

дарителя? Оказывается, нет, Хромой поступил правильно, хотя и формально-

бюрократически. Волга завтра вернет костюм в 7-й барак, носите, ребята, на здоровье,

у меня мадаполаму навалом, да здравствует мир и дружба. Но Волга принял вызов. Для

начала сделал педерастом Лисёнка, шестерку Жорки Хромого, потом в рабочей зоне с

Акулой, Культяпым и еще с двумя блатными, впятером, пустили под хор молодую

женщину из вольняшек, нормировщицу. Хорошенькая бабенка лет 22-х, вся бригада ее

оберегала, никто не смел пальцем тронуть, знали, бугор скоро освободится и на ней

женится. А бугор подкармливал воров и дружил с Хромым. Что дальше? Тут уж и сам

Хромой на стенку полез от несправедливости мира сего. А по лагерю с восторгом:

гуляет Волга! Старая, как мир, загадка: почему, чем больше зверства, тем выше слава и

крепче власть?! Гуляй, Волга! И он лютовал без привязи, жутко мне было слышать о

его подвигах. Заткнулся даже Гапон, и Хромой заткнулся – на время, что-то соображая,

что-то готовя. А ведь до выхода на свободу Волге оставался какой-то месяц. Может

быть, потому и возник этот шухер, не хотели его выпускать чистым.

Пришел ко мне Комсомолец – фурункул на носу, синий, как у алкаша. Я вставил

ему турунду с мазью Вишневского, он крутил головой, уводя в сторону свой нос,

скулил, кряхтел, потом вытер слезы и сказал с досадой: «Ну, твой Волга керосинит на

новый срок!» Не надо спрашивать, переспрашивать, почему «твой Волга», надо

принять к сведению. Дубарева нет, но стукачи остались и перешли по наследству к

Комсомольцу. «На вашем месте я бы отправил его по этапу. Может пролиться кровь.

Пойдут стенка на стенку, вам и нам будет много работы. А вскрытия сейчас делать

некому, я занят на операциях». Комсомолец приложил к носу платок и ушел.

Арбуз говорил, если воры решат судьбу Волги, то приговор может привести в

исполнение только один человек – Никола Филатов. Он лежал у нас в боксе с открытым

процессом. 25 срока и 50 БК в поле зрения (бацилл Коха).

Через два дня после Комсомольца появился Волга. Я не видел его уже больше

месяца. Не один – с ним Акула, крепкий, сутулый, как горилла, и Культяпый, тощий,

хлипкий, но отчаюга из отчаюг. Шли типичной блатной походочкой, короткими

шажками, приволакивая ноги, но резво шли, колымской такой иноходью, одинаково

ссутуленные, кисти рук подобраны в рукава. Я увидел их в окно случайно, мимолетно

глянул – идут. Банда идет, а я здесь дежурю, за всех отвечаю. Вошли уверенно, и сразу

трое на всю ширину коридора, как патруль вражеский явился захватывать мою

больницу. И пошли твердо, будто по своей хате.

Как изменилось его лицо! За какой-то месяц. Будто в гриме шел на меня подонок,

беспощадная и тупая мразь, едва-едва напоминая Волгу. Он похудел, лучше сказать,

отощал, но главное – лицо, злобное, хорьковое, губы в ниточку, глаза в прищур,

безжалостные, и по краям рта прорези скобочкой – типичный гнусный уголовник, гоп-

стоп из подворотни. Я бы не узнал его, честное слово, если встретил бы где-то в зоне. С

таким я никогда бы не заговорил и рядом не сел, а ведь я ему всю подноготную открыл,

доверился, он знает и про моих отца с матерью, и про сестер моих, и про Ветку знает, –

да как я мог с таким отребьем делиться сокровенным! Я сомневался, что он керосинит

в таком масштабе, думал, болтовня обычная лагерная, но сейчас, увидев его лицо, сразу

поверил. А ведь совсем недавно у него были умные, насмешливые глаза, добрые порой,

и улыбка открытая, в больнице он был благодушный, всегда готовый помочь,

успокоить, обнадежить. Здесь у нас он был словно в отпуске. Но пришло время

приступить к исполнению, власть свою утверждать и наращивать. На взгляд вора –

обычное дело, на взгляд врача – острый психоз с помрачением сознания, и надо его

срочно вязать, паковать в смирительную рубашку, иначе будет всем плохо.

«Идут без имени святого, ко всему готовы». Все трое встали передо мной, от них

несло бойней, кровью, костром, нацеленным совокупным злом. Я вмиг ощутил свою

беспомощность, беззащитность – как с Дубаревым, совершенно детское бессилие.

«Здорово, – сказал Волга хрипло, чужим пропитым голосом. – Проводи к Николе

Филатову. Захвати приблуду». Он коротким жестом изобразил мой ящик с

медикаментами.

28

Звание вора в законе Никола Филатов получил гонорис кауза – в порядке

исключения. Он зарезал семерых сук. Двумя ножами. В один приём. Правду нам

рассказал Комсомолец. Филатов никакой не вор, на воле работал на заводе и по

глупости, как соучастник, получил 7 лет. Попал он на лагпункт в Ширу, а там правили

суки. Филатов молодой, необъезженный, истинно рабочий класс, попытался голос

поднять за справедливость, ему вышибли три зуба и расквасили всё, что можно было

расквасить. Когда он снял повязку, не мог себя узнать в зеркале, а Кум сказал: тебе надо

новую фотокарточку приложить к делу. Филатов неделю ходил смурной, другую ходил

смурной, спал плохо, ел плохо, одежда на нем повисла, – нужен был выход. Либо в

петлю, либо постоять за справедливость. Парень он сильный, крупный, и так

получилось, что в жизни его никто не бил, а тут налетела сучня, истоптала всего,

встряхнула ему мозги, и он задумался: а можно ли обижать людей безнаказанно?

Нашел он два ножа, наточил их, в тот же день хорошо поел, в ту же ночь хорошо

выспался и пожаловал к сукам. Семеро главарей сидели в сушилке, играли в карты,

пили водку и закусывали кетой. Никола Филатов без слов, без хитростей прямо от

двери шагнул к ближнему и пыранул его под ребро с правой, а того, кто сидел

напротив, пыранул с левой и начал их косить направо-налево двумя пиками, троих

уложил наповал, двоих порезал на долгую память, а двое успели выскочить с молитвой

на устах и рванули на вахту, решив, что власть в зоне круто переменилась. Так,

впрочем, оно и вышло, один работяга в считанные секунды избавил лагпункт в семьсот

душ от семерых сук. Надзору полагалось бы Николу представить к ордену или хоть

чуть-чуть срок сократить, поскольку он один навел в лагпункте порядок, чего не могла

сделать сотня полканов, – нет, не сократили, а добавили. Знал ли он, что так обернется?

Конечно, знал, но сил терпеть дальше у него не было, он загнулся бы от обиды и

тоски. Суки на суде рассказывали: когда Филатов их резал, он ревел, и слезы рукавом

смахивал, они ему мешали разглядеть цель. В Малой зоне, между прочим, Никола

заставил Комсомольца прыгнуть в запретку и кричать на вышку: «Открывай огонь!» Об

этом тоже весь лагерь помнил. Из-за пустяка – пришел Комсомолец, видит, играют в

шахматы самодельные из хлебного мякиша, он одним махом смёл их и давай топтать –

не положено в штрафной зоне. А Никола опять в рёв и на Кума тигром. Самое

интересное, думаю я, в том, что если бы Филатов попал в воровской лагерь, и его там

обидели, он бы таким же манером и воров перерезал. Хотя, справедливости ради надо

сказать, что воры так легко на вахту не прыгают. Одним словом, Филатов стал в законе

как потрошитель сук. Между прочим, в законе был доктор Гааз, при царе он уменьшил

вес кандалов с шести фунтов до трёх и делал всякие послабления каторжным, о чем я

впервые услышал не от профессора в медицинском институте, а от Волги: «Будь как

доктор Гааз, ему в Питере бронзовый памятник стоит». Утверждались в законе

представители чисто воровского искусства, именно искусства, прежде всего –

карманники, не бандиты, не налетчики, не насильники, ни в коем случае не хулиганы,

не побирушки. Для вора нет худшего оскорбления, чем назвать его нищебродом, он –

мастер, он – ловчила, но не стопорила. Мошенники тоже бывают в законе, ибо здесь

требуются мастерство, талант, божий дар. В последнее время чистота рядов

нарушилась, так же как и на воле – мало одного таланта, надо, чтобы ты еще проявил

себя и как деятель общественно-политический, загнал в тюрягу или на тот свет

отправил парочку-другую недругов – признание на чужих костях стоит.

Лежал Никола Филатов в стационаре, любил песню: «Не водил в Багдад я

караваны, не возил я шёлк туда и хну». У него открытая форма туберкулеза, парень он

бескорыстный, бациллы свои не жалел, нагрянула как-то комиссия – вся палата

загоношилась, выпишут и никто не поможет, ни Олег Васильевич, ни Евгений

Павлович. Никола спасал всех желающих – закурит папиросу, оставит на чинарике

слюну, как донор и передает курнуть тому, кому сейчас на анализ мокроты. Сколько

ему оставалось жить, врачи не говорили, но блатные догадывались, недолго протянет

легендарный потрошитель сук, ждет его в скором будущем деревянный бушлат. Терять

ему нечего, можно ему поручить еще одно мокрое дело.

Ночью опять дежурил унылый Невзоров и сказал мне утром, в целом без

изменений, только в боксе у Филатова часов до трех шло толковище, проходили двое

блатных из зоны да здешних трое. Вполне возможно, что судьба Волги решена ночью.

Но как Филатов выйдет в зону и где найдет Волгу? Да еще одного, без охраны. Нет, все

это чепуха, собирались они по другому делу. Началось мое дежурство, и я забыл про

ночную сходку, а тут вдруг Волга собственной персоной, Акула с ним и Культяпый –

что-то будет. Вариантов поведения в такой момент несколько. Первый, самый

лагерный, здравый и безопасный – уйти с глаз долой, ничего не видел, ничего не

слышал. Второй вариант опаснее – поднять персонал, больных, послать за надзором.

Третий – самый опасный: самому вмешаться и не позволить. В такой вот критической

ситуации проявляется неосознанно, кто ты есть. Надо подумать, но потом, а пока

некогда, иду, не думая, навстречу тройке рысаков и чую, что не сверну. Потом, может

быть, пожалею, потом одумаюсь, если буду еще в состоянии, но сейчас я такой, какими

были мои деды и прадеды в крутой момент – не бежать, а шагнуть навстречу. И еще

мотив не последний – здесь моё, господа босяки, больница моя и больные мои.

Поздоровался Волга со мной сквозь зубы, бросил слово, как человек тяжелой

жизни бросает тому, у кого она легкая. Руки мы друг другу не подали (а когда он

выписывался, обнялись, друзьями расстались). Впрочем, руки у него заняты,

догадываюсь, на троих у них сейчас как минимум пять ножей. Двинулись со мной в

сторону процедурной, где был мой ящик с лекарствами и градусниками. Я взял его,

крепко стиснув пальцы на рукоятке, покрутил из стороны в сторону, на вес проверил.

Пошли. Врач в белом и трое в черном. Как я буду действовать, пока не знаю, но вот эти

две-три минуты, пока я с ними, меня слегка успокоили, момент неожиданности

прошел, и я как бы угрозу понял и принял. Я не знаю, зачем вы пришли, но я не поз-

зволю – смотрите на мое лицо, на мой шаг, на весь мой облик. И на мой ящик.

Четыре раза в сутки Филатов принимал ПАСК – парааминосалициловую кислоту,

огромные порошки, как кошелек, лошадиная доза. В медицинской газете писали, что

найдено, наконец, средство от туберкулеза. Утром я ему дал, перед обедом дал и теперь

пора уже принять перед ужином, всё без придури, подошло время. Иду впереди, ящик

увесистый, как бадья с водой, придает мне силы, одним махом можно слона уложить.

Убивайте, где хотите, но только не здесь, где я поставлен спасать. Не позволю

покушаться ни на кого – простая у меня задача. Иду и помню: ночью шло толковище, а

оно без полурешений, четкое – быть или не быть. Ничего не знаю, но допускаю всё, и в

нужный момент мгновенно выберу способ действия.

Я вошел первым, трое за мной. Филатов лежал на спине, дремал, открыл глаза, не

спеша отвернул одеяло и молча сел в постели. Нашарил ногами теплые, с волчьим

мехом тапочки, поднялся, запахивая халат, заметно бледный – от перемены положения

или от неожиданности. «Как самочувствие, Филатов?»– докторским тоном спросил я,

утверждаясь здесь в главной роли. Он пробормотал односложно: «Ничё» – и уставился

отрешенно на тех троих. «Я зашел проститься, Никола, – сказал Волга, – меня дёргают

на этап».

У Филатова широкие рукава халата, можно спрятать не только нож, но и топор.

Когда Волга шагнул к нему, и они протянули навстречу пустые руки, я увидел тощие

бескровные мослы Филатова, огромные, как грабли, кисти, и мгновенно вспомнился

мне чахоточный брат Левина в романе «Анна Каренина». Мы стояли близко один к

другому, бокс маленький, а те двое держали руки в карманы, локти в стороны. «Будь

здоров, Никола, от души тебе говорю. До встречи на свободе», – нормальным голосом

сказал Волга. Филатов подался к нему, они обнялись, Волга поцеловал его, не брезгуя и

не боясь заразиться, по-мужски обнял и похлопал по спине. «Прощай, Волга, – ответил

Филатов хрипло. – Прощай…» – Посмотрел на него детским виноватым взором, как

младший на старшего.

Не встретиться им уже, не увидит Никола вольную волю. Одному через месяц

свобода, если не прирежут, другому через месяц могила в Ольгином логу под

фанеркой. Не знаю, о чем шло толковище до глубокой ночи, Никола Филатов остался

тем, кем был. Он не собирался грешить против Волги, да что говорить, именно Волга

принял Николу лучше всех воров, воздавая должное его смелости и справедливости.

Слабый Никола, слабый, доконали его палочки, не мог он больше держаться и

заплакал, прижимая рукав халата к глазам, вытирая щеки и бормоча: «Прощай, Волга,

проща-ай…» Долгий трюм, голодуха, плеврит, обострение туберкулеза, слабость и

белые руки-кости, – что он может поднять сейчас, кроме ложки? «Я сюда приехал не от

скуки, ты меня, незримая, звала…» Полная невезуха в двадцать лет, крест убийства и

совсем ненужного ему лагерного почета. Всё поблекло и осталось только одно –

прощание. Длилось это какие-то доли секунды, и растроганы были все, ибо все мы

люди, и я никогда не брошу в них камень, – у них не было и не будет другой жизни,

кроме той, что выпала на долю. В мире нет виноватых. Солнце светит всем одинаково,

и смерть нас всех уравняет.

Пошли обратно, они впереди, я сзади. Вся больница затихла, в коридоре ни души,

пусто, палаты будто вымерли. У дверей Волга остановился. «Добрый ты мужик,

Евгений Павлович. – Лицо его чуть разгладилось, глаза оживились, он стал похож на

прежнего Волгу. Но непреклонность мою и осуждение за его новый пышный хвост он

видел, чуял и знал, я такого его не признаю. Отрезано. Потому он и не суёт мне руку. –

Только ты карась-идеалист, ба-альшой карась. Тяжело тебе будет жить».

Так и вышло по его словам. Идеалистом я был, идеалистом остался и потому не

люблю сатириков. От Зощенки у меня сыпь по телу, от Щедрина изжога. Мне юмор

ближе. «Маленькая рыбка – жареный карась, где твоя улыбка, что была вчерась». Мне

ближе, дороже, милее лёгкость та самая, с какой можно улететь в будущее.

Кем ты станешь, Волга, не знаю, хотя догадываюсь. Кем я буду, тоже вилами по

воде. Но надо сказать отважное «да» любой реальности, и мы ей скажем, мы ее

примем, какой бы она ни была.

29

Из-за Глаголева кончилась наша дружбы со Светланой Самойловной. Мы стали

чужими случайно – поступил новый больной, только и всего. Если бы он не заболел,

мы бы так и жили безоблачно. После обхода она вошла в ординаторскую расстроенная,

некрасивая, лицо в пятнах. «До чего противный тип! Я таких не встречала даже среди

отпетых уголовников, а этот политический. «У вас типично еврейская манера задавать

вопрос». Возьмите его, Женя, себе, избавьте меня!»

Надо сказать, врачей в лагере уважали, к Светлане относились особенно хорошо –

окончила с отличием, могла остаться у себя на Украине и двигать науку, но она

подалась в Сибирь, не отвернулась от нашего брата и лечит всех прилежно и

внимательно. Я взял у нее историю болезни обидчика – Глаголев Сергей Игнатьевич,

1905 года рождения, статья 58, пункт 1-а, 25 и 5 по рогам. Пленным и власовцам давали

пункт 1-б, а гражданским за прямую измену 1-а. Диагноз: язва желудка и

двенадцатиперстной кишки. Я пошел на обход и первым делом к нему, что за гусь?

Внешне такой тип людей мне нравится – худощавый, носатый, с темными глазами,

с глубокими залысинами, лицо умное, насмешливое, вот только складка зековская по

краям рта, характерная для долгосрочников складка неудачника, брюзги, упрямца,

продолжающего рыть свое мертвое дело, будто по лекалу вырезают эту одинаковую

складку. Заполнил я историю болезни, «покажите язык», пальпаторно подложечную

область, край печени, где болит, где нет, на том и расстались. Светлане Самойловне я

ничего не сказал, пусть забудет неприятную встречу. Но дня через два она сама

напомнила: «Этот тип! – Лицо ее сразу покрылось пятнами, у нее начиналась

крапивница от Глаголева. – Он был редактором газеты при фашистах, печатал статьи,

как большевики и евреи довели Есенина до самоубийства, лишили русский народ

великого поэта. Он, видите ли, с ним встречался. Так ли уж нужна народу кабацкая

лира».

Стоп, Светлана Самойловна, стоп. Если народ из года в год, из десятилетия в

десятилетие переписывает запрещенные стихи, нужны они или не нужны? Есенина

поют, любят, легенды о нем рассказывают, нужен он или не нужен? Гневаться надо на

другое – Глаголев служил фашистам, добавляя своей газетой жару в печи Освенцима,

тут есть от чего покрыться пятнами.

Но откуда Светлана узнала про его дело? Неужели ходила в оперчасть?

Разоблачительное ее ковыряние мне сильно не по нутру, а кроме того, она задела

звонкую во мне струну. Я против Глаголева, но я за Есенина. У него не только

«кабацкая лира», хотя в 20-е годы именно так клеймили поэта, перестали печатать,

запретили упоминать. Глаголев изменник, спору нет, но почему возродить Есенина

можно только при фашистах? Разве это не трагедия? Чтобы сказать правду о русском

поэте, надо перебежать к врагу. Или отдать ему пол-России. Ничего себе плата за

свободу слова. Если Глаголев и впрямь встречался с Есениным, забудем на часок про

фашистов и поговорим о стихах. Пошел я на обход, сначала о самочувствии, дают ли

ему таблетки, а потом: «Извините, у меня вопрос еще и литературный. Может быть, у

вас есть стихи Есенина, что-нибудь из его цикла «Кабацкая лира»? – И только тут до

меня дошло, откуда мне известна причастность Глаголева к литературе, к Есенину? Я

тут кто – подручный кума в белом халате?

«У Есенина нет такого цикла», – холодно сказал Глаголев. Я извинился, чувствуя

себя лопухом, встал и ушел. Но где и по каким учебникам я мог бы изучить Есенина

досконально? Я же не служил фашистам, чтобы о его творчестве узнать из газеты

Глаголева. А если я ему задам вопрос по фармакологии, по анатомии или физиологии?

А ведь медицина нужна культурному человеку не меньше, чем кабацкая лира.

Ладно, не гоношись, перед тобой субъект редкий по своей цельности, таких мало.

Хотя в лагере их больше, чем там, за проволокой. Срока дают за цельность, за характер,

за правду, хотя все это устарелое, буржуазное. Не дают за лживость, за лицемерие, за

так называемую гибкость, по сути – за беспринципность. Будь здоров, больной

Глаголев, лежи, лечись, я с тобой медик и только медик.

Но Светлана не дает мне покоя: «Священник к нему ходит, тоже служил в

оккупации, представляете, какие он проповеди читал? – На лице ее снова пятна. – К

чему он призывал своих прихожан? Выдавать евреев». Но разве русская церковь когда-

нибудь к этому призывала? Для христиан нет ни эллина, ни иудея. И опять саднящий,

как заноза вопрос: откуда она это знает? И вся горит, будто душа ее воспалилась.

Всегда мне с ней было легко, а сейчас стало невмоготу.

На другой день опять обход, я уже ни слова про поэзию, только про прозу,

спросил, как он оправляется. «Нормально. Только цвет черный». Привет – самое

грозное осложнение язвы, кровотечение. В желудке кровь от соляной кислоты

становится черной. Дела его плохи. «Давно заметили?» – «С неделю примерно». –

«Вы грелку держите на животе?» Он показал мне бутылку с водой. «Наливайте только

холодную воду! От горячей усилится кровотечение. И не вставайте, санитар будет вам

подавать судно».

Я созвал всех врачей, не отказалась и Светлана Самойловна, очень внимательно

приняла участие. Решили колоть викасол, пищу только холодную и строжайший

постельный режим. Консилиум на Глаголева подействовал, он мне доверился, и

вечером рассказал о себе. Он писатель с юных лет, печатался еще в 20-е годы, членский

билет его подписан Горьким. Жил он в Питере, отец и мать были ярыми большевиками.

Партийная банда Зиновьева еще при Ленине утвердила террор в Петрограде, изгнали

всю русскую интеллигенцию, не пощадили Горького, начали травлю крестьянских

поэтов. Отец Глаголева погиб в Соловках, мать сослали, она умерла от тифа. Банда

Зиновьева разжигала антисемитизм, но стоило заикнуться, как тут же расстрел по

декрету Свердлова. К 1930 году Россия уже погибла, и только немцы могли ее

возродить, – без содрогания я это не мог слушать. Народ на занятой территории

принял, якобы, фашистов без страха, а в деревнях даже вздохнули с облегчением, хоть

от НКВД избавились. Сталинская гвардия действовала жестоко и сумела поднять

партизанское движение, от них местное население страдало больше, чем от фашистов.

Вся трагедия Ленинградской блокады в том, что люди оказались жителями города с

именем вождя. Москву можно было отдать врагу, и Киев тоже, и Минск, но только не

Ленинград и не Сталинград.

Я уходил от него с гудящей головой – это был человек-враг, невозмутимый,

неисправимый, самый настоящий, не придуманный. Он же русский, знал, видел,

захвачено полстраны, – и служил фашистам. Уродство, вывих сознания. Был членом

Союза советских писателей и стряпал какую-то газетенку, когда его родина обливалась

кровью. Но странно, я и со Светланой в эти дни не мог мириться, тем более, что она

чуть не каждый день приходила с какими-то новостями. «У нас тут свивают гнездо,

вам не кажется? Священник ходит». Уже и лексика у нее в стиле Вышинского. Чем

больше она злобилась, тем дальше уходила от прежней Светланы Самойловны.

Священник действительно приходил, причем вечером, вольных уже в больнице не

было, но сказать, что они тут свили гнездо… Говорили они с Глаголевым не о зачетах,

не о пайке и даже не о болезнях, а всё о Достоевском, о Соловьеве, о Бердяеве, всё о

врагах да о врагах наших. Кто не знает, что Достоевский психически ненормальный, с

ограниченным мировоззрением лютый монархист, Соловьев идеалист и закоренелый

мистик, а про Бердяева и говорить нечего, махровая контра. А эти уже получили срока

под завязку и никаких выводов, ухватились за мракобесие.

Когда человеку трудно, он якобы обращается к Богу. Мне не легко, но я без Бога

вырос и авось проживу дальше. А библия стала скукой в ХХ веке, не зря же говорят

Ветхий завет. Моя религия в Поэзии, только там я нахожу поддержку и крепость духа.

Вот почему Глаголев меня притягивал. В лагере принято говорить о любом

преступлении беспристрастно, исповедуется некий фатализм, предрешенность,

понимание, что надличные силы могут увести человека за предел. Еще неизвестно, как

ты сам поступил бы – убил или нет, украл или воздержался, предал бы или остался

верен, дерзко стал бы издавать свою газету или смиренно перепечатывал бы «Правду»

строка в строку. Вот попадешь в пиковое положение, тогда и узнаешь себя. Если

разобраться, какой дурак на моем месте стал бы бежать из БАО? Нет ни войны, ни

чумы, подметай аэродром, через месяц-другой тебя мобилизуют, как всех нестроевых,

– но я не смог поступить иначе, я и часа не пробыл в батальоне аэродромного

обслуживания, рванул слепо, отчаянно и безудержно. И вот сижу, кукую в сибирском

лагере уже скоро три года. А коли так, старайся понять другого. У каждого своя натура

и свои обстоятельства, они диктуют, они ведут или силком тащат. Вникай в судьбу, а не

в статью кодекса и не в рычание приговора.

«Россия легла под танки, чтобы спасти евреев, – вещал Глаголев. – Вот

единственное, что останется от второй мировой войны». Доводы его закручивали

мозги, как всякая неожиданность. Он сеял, сеял… Казалось бы, болеешь, тебе смерть

грозит, думай о чем-нибудь легком, о священном писании, хотя бы, где сказано, что

всякая власть от Бога.

«Сбросим с корабля современности» означало сбросить с еврейского ковчега всё

русское, и собирать для грядущего только свое племя. Все эти Авербахи, Эйхенбаумы,

Брики с помощью ОГПУ вытравляли остатки русской культуры, пропагандировали

взбесившегося русофоба Писарева. Травили Достоевского и до сих пор его не

печатают. Они уничтожили не только Есенина, но и Николая Клюева, и Павла

Васильева (о таких я вообще не слышал), затравили Шолохова, он спился и ничего не

пишет».

В школе я был отличником, а уж Хрестоматию по литературе знал наизусть! А

теперь оказывается, я нич-чего не знаю о писателях, о нашей истории, о войне, о

Сталине, о Гитлере. И сам уже негодую: ну за что угробили Есенина? Народ его поет и

помнит. Можно ли назвать страну цивилизованной, если стихи любимого поэта

собраны только в рукописных тетрадках, как было до первопечатника Ивана Федорова?

Я не видел ни одной книги Есенина. И за что они Шолохова без конца позорят? Я не

встречал еврея ни в школе, ни в институте, ни в лагере, чтобы он похвалил Шолохова

или хотя бы промолчал при его имени, – нет, каждый считал прямо-таки священным

долгом заявить, что «Тихий Дон» – плагиат. Поразительно, как будто за поношения им

авансом списывают все грехи.

А какие цитаты он приводил из Ницше. «Художник – брат преступника и

сумасшедшего, ни одного мало-мальски художественного произведения не получится

без того, чтобы творец его не познал бытие преступника и безумца».

Поделился я с Володей Питерским, а он мне: «Этот чувак абсолютно прав! Я бы

тоже выпускал газету и перевешал всех, кто травил Есенина». Хотя Питерский и

воевал, из лагеря пошел в штрафбат, и ранен был, и до Берлина дошел. Он слышал и

про крестьянских поэтов, угробленных еще в середине 20-х, и про Павла Васильева,

даже строки мне прочитал, сразу врезались: «Синие тарантулы под ними, копят яд и

источают яд, становясь от радости седыми». И Николая Клюева знал: «Я надену

черную рубаху, и вослед за мутным фонарем по камням двора пойду на плаху с

молчаливо ласковым лицом». Питерский и сам стихи писал, и знал больше меня,

поскольку тянул уже пятый срок, а я всего лишь первый. Вот такой у меня друг. А я

рядом с ним брат преступника и сумасшедшего.

30

Надо жить, как живут блатные, тюрьма для них дом родной. На Новый год у них

в палате появилась елка, украсили ее игрушками самодельными, давали команду

художникам, даже свечу водрузили. В больнице пахло хвоей и далекой школьной

елкой, дома у нас никогда елки не было. Мы с Питерским встречали Новый год в моей

каморке, пришли Шурупов и Жан Гращенко. Володя пел под «Гранессо»: «Фиолетовый

рассвет заглянул в окно, но тебя со мною нет и в душе темно…»

Новый, 1953-й, принёс мне новость особой важности – письмо из Красноярска от

писателя Николая Устиновича. Он печатался в альманахе «Енисей», и я послал туда

свои рассказы. Он мне ответил: «У Вас чёткий, лаконичный язык, Вы умело строите

сюжет. В рассказах Ваших нет ничего лишнего. Короче говоря, Вы очень неплохо

владеете трудным жанром короткого рассказа. Но, говоря это, я имею в виду только

форму, только Ваши литературные способности. К сожалению, хорошая форма у Вас не

всегда заполняется столь же хорошим содержанием…»

Я вымучивал свою писанину, правильно он подметил. Как писать, я вроде бы знал,

но вот о чем писать, я ни бум-бум. Другого содержания, кроме строительства

коммунизма, вокруг меня не была. Лагерь, зека, надзор – всё это не наша, не советская

действительность. Я видел только то, что нам предлагалось видеть, о чем писали в

газете, говорили по радио и со всех трибун. Ничего отрицательного.

Устинович писал: «Вы берете необычные положения и объясняете их довольно

заумной философией, поэтому рассказы надуманы. Но там, где Вы показываете жизнь

реальную, как в рассказе «Снежинка», Вы создаете произведение, имеющее право на

существование. Мне думается, что «Снежинку» можно будет напечатать…» Я ликовал

– можно напечатать! Можно! Но как, если я заключенный и лишен всех прав? Стану ли

я скрывать от Устиновича свое положение? Посылая рукопись, я не написал, что срок

тяну – нет, я работаю на руднике Сора (рукопись послали с воли). Если бы я написал

правду, я поставил бы Устиновича в затруднительное положение. О напечатании не

может быть и речи. Главное в другом, меня признал известный по Сибири писатель.

Какое счастье, что мы с Питерским сделали подкоп вдоль, а не поперек! Где бы я

сейчас был и с какими надеждами?.. Неужели Устинович не догадывается сам, что я

сижу? Весь Красноярский край в лагерях, он же понимает. Но много ли я понимал,

живя в Алма-Ате, если весь Казахстан утыкан вышками с вертухаями не меньше, чем

Сибирь.

Буквально через день я получил из Абакана кратенькое письмо – ваш рассказ

«Подарок» будет напечатан в «Советской Хакасии». А в конце: «Не могли бы вы

создать в Соре литературное объединение?» Да я готов жить здесь до скончания века.

Радостью своей я поделился с самыми близкими, с двумя-тремя, но скоро узнал весь

лагерь, и стали приносить мне для совета жалобы, прошения, любовные послания и

свои стихи. Даже Разумовский пришел: «Женя, помогите мне написать обращение к

товарищу Сталину. Я набросал черновик». Пришел без Леонтьева, тот шипел аки змей

при имени Иосифа Виссарионовича, а при составлении бумаги он мог укусить

Разумовского, ибо начал Георгий Георгиевич такими словами: «Дорогой наш отец и

учитель, любимый вождь народов, глубоко уважаемый генералиссимус…» От этих

красот я не мог сдержать улыбки, он меня сразу понял: «Этикет, Женя, обязателен при

обращении к главе государства. Кесарю – кесарево. Раньше так писали:

Всепресветлейший, державнейший великий государь император, самодержец

Всероссийский, государь всемилостивейший. И монархист Достоевский так писал, и

твердокаменный демократ Чернышевский, а заканчивать полагалось примерно так: с

чувством благоговейного уважения осмеливаюсь назвать себя Вашего императорского

высочества благодарным и преданнейшим слугою». Старик стал мне еще милее и

симпатичнее. Упрекайте его в холуйстве, в рабстве, в отсутствии интеллигентности и

прочих грехах, – все это чушь собачья, лишь ваши притязания подменить главу

державы другим кумиром или собственной персоной. А я – вместе с разумным

Разумовским. Раз уж приняты такие кликухи наверху, будем блюсти высоту, нам это

ничего не стоит. Наверное, мы с ним не можем называться интеллигентами, как Фефер,

например, или Леонтьев, не тянули мы в ненависти и до уровня Волги или Гапона, уж

эти бы вчетвером напридумывали усатому совсем других величаний. А мы не видели в

этикете урона своему достоинству, оно у нас совсем в другом. Мы не желаем

властвовать. Спасибо, вожди, вы взяли на себя тяжкий грех власти, мы вас

возвеличиваем при жизни, ибо ничего вам не будет после смерти, кроме долгих

проклятий. Если я доживу до старости, то хочу стать таким, как Георгий Георгиевич

Разумовский, московский дворянин, великодушный человек, вечная ему память… А

пока вернемся к обращению. Разумовский просил направить его, а также зека

Леонтьева, работать в какое-нибудь инженерно-конструкторское бюро в системе

Гулага: «Мы там несомненно принесем больше пользы нашей великой и любимой

Родине». Помогло, между прочим, их перевели скоро в Красноярск.

Зашел ко мне Коля Гапон. «Что ты там за письмо получил из редакции? Покажи».

Гапон – и вдруг его редакция заинтересовала, литература. Показал я ему оба письма, он

прочитал внимательно, сдвинув брови, и спросил, согласен ли я про заумную

философию? Я пожал плечами – согласен. «Ажаев сидел, написал книгу «Далеко от

Москвы», получил за это свободу и Сталинскую премию». – «Говорят, он не сидел, а

работал вольняшкой». – «Говорят», – передразнил меня Гапон. – Ты слушай, что я

говорю. – Он пырнул себя в грудь оттопыренным пальцем. – Я с ним ходил на один

объект, видел его вот как тебя. На пятьсот первой стройке».

Я не стал спорить, тут правды не добьешься. Напечатают в газете, скажут по

радио, это и будет правда, а все остальное – выдумка наших врагов. Да и кому нужна

такая правда, кого сажали, кого миловали, всегда найдутся приказные дьяки, архивное

жульё, которое скроет, что было, и откроет, что надо. «Сидел Ярослав Смельчаков, –

сказал Гапон, – у него песня есть про этап». Наверное, он имел в виду Смелякова, в

печати я его не встречал, имя слышал от Фефера – сильный поэт, и сажали его будто бы

несколько раз. Он был связан с Мандельштамом, а тот был женат на сестре Каменева,

их тогда всех пошерстили, пересажали. «Еще я с Домбровским сидел, из Алма-Аты.

Вот писал! «Покоряясь блатному закону, засвищу, закачаюсь в строю. Не забыть мне

проклятую зону, эту мертвую память мою». – А дальше Гапон меня сразил: – Я тоже

пишу, – сказал веско и посмотрел прямо, человечьими глазами, надо сказать. – Про

свою жизнь».

Меня это задело, пишут, кому не лень, ревность вдруг появилась. Лев Толстой

говорил, написать о своей жизни может любой нищий, даже безграмотный, но дело не

в пережитом, а в точке зрения. Гапон заметил мой протест и кивнул на конверт

Устиновича: «Он правильно тебе вломил – заумная философия». «Для меня мысль

важнее фактов, случаев». – «Мысли-итель. А что ты видел? Ты студент прохладной

жизни. Весь твой багаж – пустой чемодан. – Он говорил обозленно, не знаю, почему. –

Надо писать, что сам пережил, а не списывать из других книжек».

Наблюдений у Гапона много, спору нет, он старше меня лет на пятнадцать, да еще

каких лет – лагерных, где не просто жизнь, а самая ее густота. Описывать на сто лет

хватит, а вы, критики, теоретики, осмысливайте и обобщайте, что народ пережил. Но

говорить мне с ним тяжело, он хам, а хамство и литература несовместимы. Ушел Гапон,

заставил меня думу думать. И в самом деле, что у меня было в жизни, какие-такие

особенные события? Пустой чемодан – похоже. И потому обидно.

Да еще и карась, как заметил Волга, а каждому карасю впереди уготована уха.

Плюнуть бы, но увы, не получается, из всего делаю выводы.

Думал я, думал, и сделал вывод. Не хватает мне из опыта человека ХХ века трех

главных составных – я не участвовал в революции, не был на войне Великой

Отечественной и не родился евреем. Значит, опыт мой ограничен, я отстаю в развитии.

А отставать не хочется.

Зато я был счастлив, я заполнил себя любовью. Имел ли я право любить на фоне

мировой войны и ее последствий? А мне плевать на вашу войну, она временна, а

любовь – вечна. Войну навязали дуроломы-политики, я не хочу им потакать и не приму

навязанных ими страданий жалких, животных. Народы убивали друг друга всегда, но

не они мне пример, а Ромео и Джульетта, они умерли от любви. И Шекспира не война

создала и прославила, а любовь. Под каждой могильной плитой лежит вся история

человечества, сказал Гёте. Значит, и под моей тоже будет лежать вся история. Вся, а не

ее фрагменты. Своим воображением, проницательностью, болевой чуткостью я

восполню нехватку прямого и грубого опыта. Толстой тоже не участвовал в

Отечественной войне, не был Анной Карениной и не родился Хаджи Муратом. Опыт –

пошлость. Пульников сколько раз талдычил: вот просидишь двенадцать лет, тогда

узнаешь. Ничего не узнаю сверх того, что узнал, что испытал, муки мои уходят, как

вода в песок, тогда как страдания из-за любви возвышают. Дело не в количестве

лагерных лет, а в том, как душа твоя откликается, как меняется, как трепещет, «сквозит

и тайно светит». Вот объявили мне восемь лет, и пусть я просижу восемь дней,

приговор как палашом рубанул, оставил след на всём моем существе, и дальше я буду

расти подрубленным. При условии, конечно, если корни остались.

Опыт у меня будет, но как на него смотреть, как его понимать? Я не бузотерил в

революции, не участвовал в войне, не родился евреем – значит, я принадлежу к

большинству, и при взгляде на историю мне легче освоить истину, сопоставить

интересы и быть объективным в сравнении с теми, кто участвовал там-то и там и

родился таким-то и таким.

31

С утра новость – врачей пересажали! Всю ведущую профессуру в Москве, всех

светил. Они травили, как мышей, руководителей партии и правительства. Палачи в

белых халатах. К полудню дополнение – не просто врачей, а в основном евреев.

Светлана пришла мрачная, никому ни слова. Газету нам принес майор Кучинский,

новый начальник санчасти. Капитана Капустина куда-то перевели, и сразу слух: он

служил у власовцев, раскопали, сидит уже с полосатиками (каторжный режим) и ходит

в санчасть с мастыркой. Дубарева тоже куда-то перевели незаметно. Стоило мне

взяться писать роман и плюнуть на лагерь, как тут же исчез мой враг как сон, как

утренний туман. Майор Кучинский проще Капустина, в нашей системе недавно, не

навешали ему пока строгачей за якшание с заключенными, приходит к нам запросто,

анекдоты рассказывает, толковище ведет на любую тему, как с коллегами на воле, либо

еще не битый, либо время понемногу меняется. Принес газету и сел тут же в ожидании,

что мы скажем. Лицо обиженное, однако юморит: «Не возьмете ли меня медбратом, я

той же национальности?» Читаем вслух сообщение ТАСС – органами государственной

безопасности раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью путем

вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского Союза.

Перечислялись имена известных профессоров, Вовси, например, главный терапевт

Красной Армию во время войны, есть капли Вовси для сердечников, довольно

эффективные, Этингер тоже известен, мелькал в учебниках, Коган, Виноградов из

Кремлёвской больницы. Преступники неправильно лечили Жданова, старались

угробить маршалов Василевского, Говорова, Конева, генерала армии Штеменко,

адмирала Левченко и других, однако арест расстроил их злодейские планы. Террористы

были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической

организацией «Джойнт».

Да-а, дела-а, хоть халат снимай, как теперь показываться на глаза больным. Я

попытался заговорить со Светланой, но она отчужденно: «Разберутся, Женя», – и

замкнулась. Зека отнеслись по-разному к новости, одни, что евреи своё дело знают,

другие, что товарища Жданова и всё их кодло давно надо было отправить на тот свет, а

третьи не верили ни единому газетному слову, за всей этой бодягой скрывается

политика не для наших мозгов. Перед уходом домой Светлана сказала: «Это ужасно,

мы им так верили». Глаголев сказал другое: «Последняя конвульсия Сталина в борьбе

за безграничную власть. Он разгромил все платформы и оппозиции, кроме вот этой, но

как раз они-то его и доконают».

Утром, едва переступив порог, Светлана спросила: «Как самочувствие Глаголева?

Вы не подумайте, пожалуйста, Женя…» Глаза ее заблестели. «Статус идем, Светлана

Самойловна. Пожалуйста, вы тоже не подумайте…» – мой голос дрогнул, я

сосредоточенно стал рыться в папке с историями болезни. Больше мы со Светланой не

разойдёмся.

32

Снова весна, март, третий уже в моем сроке, и еще останется пять… Потеплело,

света много, солнце сияет, и снова тянет на волю. Вышел из больницы под вечер,

уткнулся глазами в запретку, стою один, смотрю выше забора и вижу склон, тайгу и

небо, ноздри шевелятся, как у волка. Алма-Ату вспоминаю, институт, Леня Майзель

вдруг выплыл. Был он здесь – и нет его, куда исчез, не знаю, с Гаврошем о нем я даже

не заговаривал. Вполне может быть, погнали Леню на вахту брать на себя суку Лысого.

Может быть, и Белла меня не узнает? На том свете сойдемся все, обсудим, почему так

случилось. Но, может быть, и там не узнаем друг друга. Надо отречься от прошлого

целиком и думать только о будущем. Дождаться, когда кончится срок, выйти за

колючую проволоку и начать дни и годы от нуля. Забыть, что было. Стою перед

запреткой лицом в небо, и выть хочется. Мое прошедшее несёт меня, как ракету,

проносит через вот эти дни. «Длятся часы, мировое несущие, ширятся звуки, движенье

и свет, прошлое страстно глядится в грядущее, нет настоящего. Жалкого – нет».

Дни стали светлее, длиннее, и тоски больше. Одиночество, и всех жалко. Виноват

перед матерью и отцом, думаю: вот так же мне отплатят дети. Письма пишу лихие,

бодрые – не жалейте меня, не страдайте, мне легко. В дождь вспоминаю, как в

последний раз провожали меня отец с матерью на станцию, я тайком приезжал из

Алма-Аты осенью. Ехали в телеге втроем, прикрытые завесой дождя, и остановились,

не доезжая вокзала. Я слез и пошел бодро и уверенно кончать институт. На углу

оглянулся – понурая лошадь с мокрым крупом и покинутые мои родители сидят

рядышком в темной мокрой одежде, как забытые статуи… Думаю, всякая боль души

есть память о нашем высоком предназначении. Боль есть, но предназначения нет… В

тоске вижу Алма-Ату. Прекрасный город, любимый город. Солнечный, самый

солнечный. Жалко мне прошлое. «Солнце, сожги настоящее во имя грядущего, но

помилуй прошедшее». Вижу общежитие на Уйгурской, трамвай вижу, как поворачивает

с улицы Шевченко, громыхая и повизгивая колесами. Вижу гостиницу «Дом советов»

на Красноармейской. После войны там жили артисты, живал там странный, нездешний,

на костылях после лагеря, писатель Домбровский, жила там Суханова, старая

большевичка с дочерью Беллой. И со мной – одно время… Красноармейская упирается

в Оперный, перед ним – Сталин, а сбоку выставили как-то истребитель дважды Героя

Луганского, на фюзеляже звездочки по числу сбитых фашистов и большой бубновый

туз, тщательно нарисованный… Не могу забыть Алма-Ату, снятся мне город, ледники,

горы. А Вета пишет: «Тебе отказали в помиловании, и у меня пропала вера в

справедливость. Но мы все равно будем вместе, хотя есть люди, которые против.

Никогда не думай, что я могу забыть тебя. Если у меня тоска, я ухожу в горы, в

Горельник или в лагерь «Локомотив».

Она вспоминала день нашего знакомства, 21 декабря 1949 года. «Мне горько

стало, ведь если бы не было той встречи, ты был бы сейчас на свободе и тебя не судили

бы». Я ей пишу часто и каким-то не своим, гусарским стилем, лихаческим. Ни на что

не жалуюсь, без нытья, с гонором хочу пронести свой лагерный срок. Меня выручает

цель, каждый вечер сижу и пишу, каждую ночь. Передо мной бумага, чернильница –

флакончик из-под пенициллина в эбонитовом футлярчике с электрощита, макаю

тонкую желтенькую ручку с пером и пишу. Не только прозу, но и стихи. О том,

например, как мне ставят разные условия, и я соглашаюсь их выполнить – ради

свободы. Все-все, кроме одного – брось писать. «Нет – сказал бы я, – довольно, ваши

бредни надоели, лучше восемь лет неволи, чем свободный день без цели». Иногда

удивляюсь самому себе, почему я легко так вжился, вписался в лагерь. Облегчает

санчасть, конечно, но ведь она тоже в лагере. Я свободен не делать зла, не хочу обижать

людей, не хочу быть наглым и при всём том я лагерник не хуже других. Иду как-то по

коридору, сидит молодой зека у окна и переписывает стихи красивым чертежным

шрифтом. Спрашиваю, сам написал? Нет, говорит, у ребят взял, домой посылаю, в

техникум. Мои стихи «Последний вальс». Без автора. Я их написал к выпускному

вечеру и послал в Алма-Ату. Наверное, от Питерского пошло. Хотя в стихах ничего

лагерного. И жаль, плохо, если всё лагерное забудется как ненужное. Здесь тоже люди

жили-были. Хорошие люди.

От тоски я увидел во сне мост, проснулся, вспомнил август 45-го года и тот настил

через канал. Доски увидел. Всю жизнь он у меня как символ – вперед без страха и

сомнений. Зека любят толковать сны. Если стоишь на мосту, якобы, удача в делах. Но

если идешь по мосту, грозит опасность, остановись и подумай. Сидим как-то в

амбулатории с Сашенькой, крутим тампоны из марли для автоклава, будто пельмени

лепим, и она сражает меня: «Дай почитать, что ты там написал». Откуда ей известно?

«А я Устиновича знаю, он в Красноярске живет, мне нравятся его охотничьи рассказы».

Потом говорит: «Я видела тебя во сне. Ты скоро выйдешь на свободу». Сашенька

осмелела с некоторых пор, смотрит на меня прямо, а раньше боялась испепелить меня

своим дымчатым взором. «Как будто у тебя длинные волосы отросли, понимаешь? Это

всегда к дороге». – «Спасибо, Саша, этап тоже дорога». – «Нет, ты скоро

освободишься». – Еще она видела носовички, маленькие такие носовые платочки, она

мне их дарила.

Я не очень-то верил в сны. Говорили, увидеть церковь – к свободе. Перед

трибуналом увидел, как по заказу. А свобода не выпала. Хотя, смотря как ее понимать.

Свобода от тяжести преступления – более высокий ее смысл и как раз в церковном

духе, свобода от греха. Сашенька мне наобещала. В лагере принято радовать зека

скорой свободой. Одному политическому я удалил липому на лбу, жировик, крупная

была опухоль, с грецкий орех, мало радости носить такой рог над глазом. На воле он

боялся удалять, наплели ему страхов – здесь и мозг рядом, и глаз может пострадать, а

опухоль у него растет и всё. Я его избавил за какие-то полчаса, обколол новокаином, он

даже не крякнул ни разу. Потом, встречая меня, останавливался и говорил одни и те же

слова: «Вы скоро выйдете на свободу, поверьте, очень скоро». В древности у египтян

было приветствие: как вы потеете? Все усилия на выделительную систему. У

заключенных – на нервную.

Мой третий март. Надо ему стихи посвятить. Снег еще, зима, но веет уже

тревогой, гонит тебя неведомо куда, хочется чего-то такого-сякого, неожиданного. Вета

уже на 6-м курсе, было распределение, и ей предложили в Уральск чумологом, ездить

по степи, ловить сусликов, грызунов изучать, разносчиков инфекции. Она послушная,

кроткая, поедет куда пошлют, и не помогут ей ни отец, ни мать, они большевики с 1920

года, у них один сказ: выполняй долг перед Родиной. Там она выйдет замуж, сколько

можно ждать.

«Сегодня я действительно в шоке. Вдруг в три часа звонит Сенька Бадакер, я

только переступила порог, пришла из института, и спрашивает, давно ли было от тебя

письмо. По городу слух, будто Женька в Сибири помер. Я долго не могла прийти в

себя, пока не вспомнила, что два дня тому назад получила от тебя письмо. Но сколько

оно могло идти? Напиши мне скорее, а лучше дай телеграмму». И еще письмо от

сестры Зои. Пошла в «Ударник» и в Дубовом парке встретила Лилю с мужем. Она

такая хорошенькая, милая, остановилась с Зоей, как дела, как то, как сё, и наконец: «А

как поживает семейство в Алма-Ате?» Она умница, Лиля, оправдалась, дескать, иду с

другим вот по какой причине.

Тоска, ох и тоска. Стою возле окна, серый и мрачный день, пять часов, скоро

сумерки, вольняшки уже ушли, я дежурю, пора лекарства разносить, температуру

мерять, трое с пневмонией, ночью не спать, колоть пенициллин. Хоть бы самому, что

ли, заболеть. Небо хмурое, унылое, сопки теснят наш лагерь со всех сторон, тяжело

здесь, сколько можно терпеть! Вдруг вижу – вдали по зоне бегут люди в сторону КВЧ,

что случилось? Я дёрнул форточку, вслушался – ни стрельбы, ни сирены, ни криков, а

люди бегут дружно и быстро, как по тревоге, и, что странно – зека бегут вместе с

надзирателями, вперемешку бегут, как по общему делу. Что там такое стряслось? Да

еще в конце толпы, поправляя платки и пальто внакидку, женщины бегут из штаба, им

вообще в зону не положено выходить. По меньшей мере, марсиане приземлились на

крышу нашей КВЧ.

Оказывается, умер Сталин, в клубе по приемнику поймали Москву. «Молоть

устали жернова, бегут испуганные стражи, и всех объемлет призрак вражий, и долу

гнутся дерева». Газеты – в черной рамке. «5 марта в 9 часов 50 минут вечера после

тяжелой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь

Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф

Виссарионович Сталин. Бессмертное имя Сталина всегда будет жить в сердцах нашего

народа и всего прогрессивного человечества». Медицинское заключение –

кровоизлияние в мозг, гипертоническая болезнь. Председателем комиссии по

организации похорон назначен Хрущев. (Он потом споет на мотив «Сулико»: «Долго я

томился и страдал, но зато зарыл глубоко»).

В верхах траур, в лагере угрюмость. Печаль не печаль, тризна не тризна, но

плакать вроде не собираемся. Санитар Гущин помолился за упокой раба божьего и

сказал, что Сталин позволил церкви встать на защиту Отечества. Блатные не

церемонились – подох усатый, откинул копыта, он тридцать лет лишних прожил. Но

всеобщей радости, как потом стали писать склеротики-воспоминатели, в лагере не

было, люди видели, гвардия вся осталась и себя повысила, Берия стал первым

заместителем Председателя Совета Министров.

На другой день у нас умерли сразу трое. У Глаголева открылось сильное

желудочное кровотечение, ночью рвота кровью и профузный черный понос. Начал я

готовиться к операции – вскрыть желудок, ушить сосуд, послали за Бондарем и

Зазирной, привезли их через час, а Глаголев уже без пульса, скончался без страданий.

Проветрили палату, обработали хлоркой, накрыли труп простынёй. Что-то важное

ушло вместе с ним, мной непонятое, неоправданное. Предатель, но… Может быть, он

предал время во имя вечности. Жуткие он слова говорил, непривычные. Потому они и

врезались на всю жизнь. «Что было защищать народу от немцев? Землю? Так её

отобрали в двадцать девятом. Свободу? Её отобрали ещё раньше. Бога? Его объявили

опиумом для народа, и в храмах сделали конюшни, тюрьмы и склады гнилой картошки.

Может, песни свои хотя бы защитить от врага? Так поэты расстреляны, затравлены,

запрещены. Нечего было защищать самой большой в мире стране. Народ еще

спохватится и спросит себя, за что воевал».

Пришел друг Глаголева, священник с бородой. «Позвольте нам совершить обряд

отпевания». – «Нет, не могу позволить, – отрезал я, не замечая, что беру на себя

слишком много. Потом замечу, и то слава Богу. – Какие ещё обряды?» – Отпевание в

моё дежурство! Буду я тут разводить панихиды в советском учреждении. Пусть лагерь,

но не царский и не капиталистический, пусть мы зека, но мы… это самое… – «А в-вы

вообще к-кто такой?» – Я даже заикаться стал, у меня чуть не сорвалось, как у Папы-

Римского: фамилия? статья? срок? Борода постоял-постоял, ничего не сказал,

повернулся молча и ушел. А я кипел, как раскочегаренный самовар. В конце-то концов,

у нас тут что, свободная территория? От всего на свете свободная? «Обряд отпевания».

Мало ему дали, хочет добавки? Завтра же все будет известно Куму, но даже не в том

дело, я по убеждениям своим – против. Кипел я, кипел, а тут возник еще один

незнакомец, и тоже с бородой. «Вас вызывают воры». – «Куда вызывают?» – «В пятую

палату», – с холодком говорит. Захожу в пятую, и что вижу? Все больные, как один, а

их тут девять, лежат на койках и укрыты с головой одеялами. «В чём дело, филоны, что

за цирк?» Все откинули дружно одеяла, и Дашка тонко пропищал: «Мы вас ужасно

боимся, гражданин начальник!»

Всё понятно, я молчу, жду, что будет дальше. «Разрешите к вам обратиться,

гражданин начальник? – глумливо начал Гапон. – Ты крещёный?» – «Крещёный». Из

дальнего угла отозвался Силантьев, фитиль из фитилей, доходяга по кличке Мать-

героиня, в деревне у него семеро детей. Земляк мой по дальним предкам – из

Моршанского уезда Тамбовской губернии. Веселый такой фитиль, частушки поёт, сразу

запомнишь: «Во саду ли, в огороде птицефермы строятся, а рабочий видит яйца, когда

в бане моется». Ну, как ему за такой юмор не влепить статью? Порассуждать любят про

голод по всей Расее, одни чучмеки хорошо живут, их подкармливают, чтобы не

разбежались. Смурной мужичонка, непонятный, то он робкий, вроде забитый, то вдруг

выдаст, хоть стой, хоть падай. Лукавый раб. «Да какой он крещёный, он небось

партейный! – сказал Силантьев, причем с ненавистью, как о жандарме, будто я его

никогда не лечил, не выхаживал. «Нет, я беспартийный. Был комсомольцем. А в чём

дело?» – Я слегка накалился – ишь, попёрли на меня буром. Очень захотелось мне

сделать хлёсткий такой намёк, завтра по утрянке я вас всех к едрене фене вымету

отсюда за шантаж и угрозы. «Если ты крещёный, – сказал Вася Рябый, обычно немой

как рыба, – значит, христианин, понимать должен».

Как последнего хмыря поставили на правёж, вопросы задают, биографию

проверяют. «Короче говоря, – подвел черту Гапон, – надо сделать отпевание, как

положено по русскому обычаю. Воры так решили». – «Больница всё-таки. Не

церковь». – «Покойник стоял за Есенина, народного поэта. Ты же стихи сочиняешь, где

твоё понятие?» – «Ребята, о чём вы говорите? Это же советская больница». – «Па-

адла! – донеслось из дальнего угла. – Сво-олочь!» – закричал, что есть мочи

Силантьев, и я увидел, как он на тощих руках приподнялся в постели – святые мощи,

свесился с койки и полез за сапогом, для чего? Чтобы этим сапогом в меня запустить.

«Воры так решили», – раздельно повторил Вася Рябый. Послышался в дальнем

углу глухой стук, это Силантьев свалился, гукнулся головой об пол. «Вот тебе сразу и

второе отпевание», – сказал Гапон, и все заржали. Я пошел боком между койками

поднимать Силантьева, он совсем потерял силы. Уложил, одеялом накрыл, так он еще

отпихивает мою руку. Я прошагал к двери и сказал, разрешить не могу. Если Папа-

Римский нагрянет, по шее дадут мне, и никому больше. С тем и ушел. Невольно

подумалось: пока Сталин был жив… Ни к тыну, ни к пряслу вроде бы, но подумалось.

Как я им запрещу, если воры решили? Схвачу огнетушитель и начну лить-поливать всю

эту паству христиан-прихожан? Нет, буду терпеть. А завтра мне скажут: на твоем

дежурстве. Пропаганда религиозного мракобесия. Христиане, мать вашу, смиренные, а

срок мне хотите добавить. Разве это не грех? Сколько надо мной правителей – надзор,

воры, священники, Силантьев, да плюс еще Гиппократ и Блок. «Кому поверить, с кем

мириться, врачи, поэты и попы? О, если б мог я научиться бессмертной пошлости

толпы».

Что-то всё-таки сошло с резьбы. Я обязан был воспрепятствовать отпеванию

умершего, к тому же врага народа, не выдуманного, между прочим. Но я заколебался.

Нет у меня ненависти ни к покойнику, ни к его бородатым радетелям, ни к блатным.

«Бога объявили опиумом, а поэты расстреляны, затравлены, запрещены». Я не видел за

свои 25 лет ни одной книги Есенина – только в тетрадках стихи его, переписанные. Не

представляю даже, чтобы типографским шрифтом набрано было: «Расскажу, как текла

былая наша жизнь, что былой не была… Голова ты моя удалая, до чего ж ты меня

довела?»

Обидно. За всех поэтов. И за себя. И за Бога тоже, что он мне плохого сделал? За

родителей моих, они меня крестили, а я ссучился и запретил отпевание. Но не могу я

оскорблять память моих учителей, моих пионервожатых, всех, кто меня растил, для

кого я старался и преуспевал на благо Родины. «Мы наш, мы новый мир построим» –

вот моя молитва с детства. Не могу я предавать свои годы, и хватит рассусоливать.

И тут грянул хор – дружно, стройно и так торжественно, что у меня сразу по спине

мурашки. Они не поместились в палате, открыли двери и стояли в коридоре, подошли

воры, вся пятая палата, Дашка поддерживал дохлого Силантьева с одеялом на плечах.

«Благословен Бог наш, ныне и присно и во веки веков…» Пение звучало, казалось мне,

по всему лагерю. Не песня и не молитва, а протяжный трагический речитатив. Так пели

наши предки не одно столетие, и хор соединял их в одно целое. «Еще молимся об

упокоении души усопшего раба твоего … Еже проститися ему всякое согрешение,

вольное же и невольное…» Пели и будто вместе плакали. Отходная звучала не столько

Глаголеву, сколько Сталину и его времени. Я не встал с ними в ряд и не запел вместе,

но я не забыл обязанность от Всевышнего – видеть, слышать, запечатлеть. На долгую и

добрую память.

После смерти Сталина там, в Кремле, что-то кончилось. Будут еще попытки

оживления, трепыхания, но Провидение неумолимо. «Ибо, знает Господь путь

праведных, а путь нечестивых погибнет».

33

В «Правде» статья Мао Цзедуна: «Навсегда ушел от нас величайший гений

современности, великий учитель мирового коммунистического движения, соратник

бессмертного Ленина… Сплоченные вокруг него, мы постоянно получали от него

указания, постоянно черпали из его произведений идейную силу. Товарищ Сталин

питал горячие чувства к угнетенным народам Востока… Великая дружба Китая и

Советского Союза нерушима, потому что она зиждется на основе великих принципов

интернационализма. Да живет в веках немеркнущее имя великого Сталина!»

Были, конечно, соболезнования от всех стран народной демократии. Короче

говоря, Сталин создал державу от Берлина до Пекина, а для чего, любому школьнику

должно быть ясно – для победы социализма. Оставил преемникам великую державу, а

также и способы, и методы ее расширения и утверждения, оставил тактику и

стратегию.

«Живая власть для черни ненавистна, они любить умеют только мёртвых».

Пушкин опять не прав, советские люди научились любить живых и ненавидеть

мертвых… После похорон началась мало-помалу тихая всеобщая распояска. Стало

теплее, начал сходить снег, потемнела тайга вокруг. На площадке возле КВЧ играли

теперь в волейбол не только вечером, но и в рабочее время, и никто не разгонял. Всех

политических в один день увезли этапом, и Шурупов ушел, и Жан Гращенко. А еще

прежде отправили милых моих стариков, Разумовского и Леонтьева, в Красноярск в

инженерную шарашку. В лагере остались только бытовики, уголовники, рецидивисты и

всякая шобла-вобла. Нельзя сказать, что народу поубавилось, наоборот, днем по зоне

стало больше бродить бездельников, в КВЧ украли фотоаппарат, залезли в аптеку.

Пошел тихий развал, разброд, никому не хотелось работать, а тут еще весна, солнце всё

ярче и тоска сильнее.

Стою опять у окна, приоткрыл створку, дышит на меня тайга, зовет, скоро апрель.

И вижу – снова бегут в КВЧ, отовсюду бегут, из штаба женщины опять, и от вахты

спешат, что-то случилось. Помирать вроде уже некому, теперь хоть всё Политбюро

концы отбросит, переполоху не будет, однако бегут сломя голову, еще прытче, чем в тот

раз. Теперь и я побежал, сдергивая на ходу халат, ждать не было сил.

Каких только не было слухов, предположений, параш за три года, но про такой

вариант – ни звука. Ждали новый кодекс, надеялись на помилование, просто на случай,

авось повезёт. Но такой выход никем не был предсказан, а ведь всегда хватало знатоков

и любителей проводить исторические параллели. Что обычно объявляют во всех

странах после смерти правителя? Ожидали того, ожидали сего, а изменила нашу жизнь

как раз неожиданность.

Вечером огромная толпа возле штаба слушала радио из Красноярска как никогда

молча, от начала и до конца. Указ Президиума Верховного Совета об амнистии.

Радость великая, но стояла толпа с достоинством, никто не кричал, не скакал, не орал

от счастья. Указ за подписью Ворошилова, теперь он Всесоюзный староста. Утром я

получил телеграмму: сон сбылся, целую тебя, прощай. Без подписи. Из Ялты

Сашенька. И вечером телеграмма: поздравляю, целую, жду, Ветка.

Потянулись дни ожидания, ошалелости и паники непреходящей – а вдруг не

подлежу? Вдруг какое-нибудь исключение? Всех выпустят, а меня оставят, найдут

причину. Не подлежали амнистии крупные хищения социалистической собственности,

бандитизм и умышленное убийство, а также контрреволюционные преступления.

Пришел шестерка от Левы Краковяка – зовет меня. Он поступил уже в третий раз, кожа

да кости. «Не думайте, Женя, что у меня рак, я такой родился худой». Не думаю, Лева,

не думаю, я боюсь, как бы ты не объявил мне, что воры решили меня здесь оставить до

конца света. Лева попросил меня сесть на одну минутку и заговорил философски. «Я

освобождался, Женя, много раз. Много-много раз думал, что всё, больше не сяду. А

потом мне опять: встать, суд идёт! – и я за решеткой». Я слушал, кивал, соглашался,

думал, к чему он клонит, пытался понять. Но, кажется, так и не понял до сего дня.

«Свобода – хорошо, Женя, только не надо делать трагедии, если она кончится. –

Говорил он довольно долго, но ни слова про «сделай выводы и заруби себе на носу».

Он, видимо, хотел сказать: живи свободно, как душа хочет, ничего не бойся, а если уж

придут снова и скрутят и опять будет срок, параша, этап, зона, баланда, то не надо

делать трагедии. Но этого мало: – Раз уж началось, Женя, теперь пойдёт. Как говорят

евреи, есть женщины, которые не согрешили ни разу, но нет женщины, которая

согрешила бы только один раз». Наверное, он увидел в моем ликовании после

амнистии глупую радость и решил меня остудить, дескать, не зарекайся. Он хотел мне

добавить мудрости. Я бы любому сказал три слова: больше не попадайся! И повторил

бы сто раз, причем от души. У Левы же другая мерка. Не тюрьма права, а свобода. Их

дело сажать, а наше – не мандражить и жить, как хочется.

Я не спал, томился и всё шарил ладонью по темени – много ли отросло? Сразу же

поеду в Алма-Ату, к Ветке, а потом уж домой. Проеду по Сибири вольным. Еще раз

посмотрю на станции: Тайга, Юрга, Пурга. Вета будет встречать меня на вокзале. Где

та рука благословенная, что повернула наш подкоп вдоль запретки? Не попал бы я ни

под какую амнистию.

С самого утра возле штаба толпа, вызывали по одному в спецчасть, уточняли

данные и брали подписку о неразглашении всего того, что видел и слышал. Объяснили:

судимость ваша снята, и вы имеете право в личном деле писать «не судим» (со

временем дорого мне обошлось это позволение).

Вечером зашел Гаврош – как выходишь, видуха в порядке, может, чего надо? Да

всё есть, спасибо, только туфли драные. Посидели с ним полчаса, заварили чифир,

поговорили, появился шестерка, на горбу мешок, и по кивку Гавроша он картинно

вытряхнул передо мной пар двадцать обуви – широкий босяцкий жест. Мне нужен

сорок четвертый размер, пары три нашлось, но что-то меня сдержало, я решил ехать в

своих драных. С Гаврошем обнялись, я ему адрес дал, попросил написать, как выйдет.

Он тоже подпадал, но весь рецидив пока задерживали.

Еще был разговор со Светланой. У нее обыденное безрадостное лицо. Она мне

пожелала сразу: я верю, вы никогда сюда не попадете, я убеждена, Женя, вы окончите

институт, будете хорошим врачом, я вам желаю, чтобы и на литературном поприще

были успехи, – всё, что надо сказала. Потом призналась, приехала сюда ради своего

племянника, он сидел в нашем лагере, но пока она добиралась, пока устраивалась, его

отправили по этапу. Он тоже студент, судили его по 58-й. Не назвала ни имени его, ни

фамилии. Но какая молодчина, как самоотверженно ринулась к черту на рога.

«Его не освободят, Женя. – Она говорила со мной откровенно, я не выдам, не

продам. – Политических не касаются никакие амнистии. А это, в основном,

интеллигенция. Освобождают только уголовников».

Я понимаю. Я разделяю ее печаль, я ей сочувствую. Но как-то так получается,

порядочной женщине нельзя порадоваться моей свободе. Настоящая интеллигенция не

хочет, не может, не имеет морального права приветствовать выход из лагерей

миллионов мужчин и женщин, стариков, старух и подростков, – нельзя этому

радоваться, потому что остаются сидеть политические. Безнравственным выглядит

наше освобождение, прямо хоть оставайся. «Только уголовников». Нет, не только,

давайте уточним. Ворья, рецидивистов совсем немного. Убийцы и бандиты не

подлежат амнистии. Освобождаются за преступления должностные, хозяйственные,

бытовые, военные – надо бы разделить, надо бы интеллигенции применить интеллект и

подумать, не быть такой чёрствой, бесчеловечной. Много сидело честных тружеников,

просто попавших в беду. Шофера, например, за разные дорожные случайности,

машинисты, работники железнодорожного транспорта, их сажали сразу кучей после

любой аварии, можно ли их называть уголовниками? Должностные в горнорудной

промышленности, внизу кого-то завалило, а всем, кто на верху – срок. Служащие

всякие за нерасторопность, не успели выполнить приказ дуролома свыше, – они тоже

уголовники? Или ученики подожгли уборную, а директора школы под суд. По закону о

прогулах от января 1940 года давали до 10 лет за опоздание на работу, а женщине в то

утро не с кем было оставить больного ребёнка, – она тоже уголовница? Тысячи людей

пошли по лагерям в голодные послевоенные годы по указу от 4.06.47-го – за бутылку

молока, за шоколадку, за кусок масла, за пачку папирос. В приговоре писали:

«Хищение 250 метров текстильной продукции», – вот какие хапуги, а оказывается, это

катушка ниток. А сколько сидело за аборт и женщин, и мужчин-абортмахеров, и тех,

кто предоставил квартиру для операции. А юных девушек из торговли, продавщиц,

которых дурачили старшие? А секретарш сколько и курьерш? Не дала своему

начальнику, и он запросто приклеит ей контрреволюционный саботаж. А взять

воинские преступления? Ребята с 26-го и с 27-го годов рождения служили по 6, по 7

лет, вся молодость прошла в казарме под хай и лай старшины. Многие не выдерживали,

срывались, можно ли их называть уголовниками? А несчастные колхозники, у них дети

пухли от голода, получали срок за то, что собирали с поля остатки мерзлой картошки,

свеклы или колоски, – они тоже уголовники? Их тоже зря освободили?

Я желаю всей 58-й поголовно выйти на свободу. Не так, как она мне. Блатные в

лагере – бедствие, спору нет, но и среди политических есть такие крысы, такие хорьки

вонючие – пяти минут с ними рядом выдержать невозможно, так и хочется угомонить

чем-нибудь увесистым. Много среди них маньяков и резко выраженных психопатов.

Какую бы они жизнь устроили, если бы им повезло вдруг?.. Лежал у нас полковник

Артамонов, грубоватый, резкий, интеллигенцию не жаловал. «У них одна задача:

испортить песню хоть где, хоть кому, хоть в чём». И примеров куча, не хочу приводить.

Светлана мне испортила песню. И многие потом портили и 10 лет спустя, и 20, и

30, ни один голос в печати не прошел в защиту амнистии, киношку стряпали – только в

осуждение. Для изуверов, для плосколобой прессы приведу лишь один пункт:

«Освободить из мест заключения женщин, имеющих детей в возрасте до 10 лет, и

беременных женщин; несовершеннолетних в возрасте до 18 лет; мужчин старше 55 лет

и женщин старше 50 лет, а также осужденных, страдающих тяжелым неизлечимым

недугом».

34

Общее построение с вещами. Никогда не было такого веселого развода – по

домам. На станции Ербинская ждет нас пустой эшелон без конвоя, без пулеметов в

голове и в хвосте. До Москвы. Каждый может сойти, где ему нужно. Поеду все-таки

домой, к матери, а потом уже в Алма-Ату, в институт. Солнце как по заказу, природа

ликует, теплынь, прямо-таки Христос воскрес. Зеленеют сопки Хакасии, родная ты

наша сторона, не сдохли мы тут, спасибо, остальное мелочи. Питерский вывел своих

лабухов провожать нас, полторы калека – сам Володя с аккордеоном «Гранессо», ему

сократили срок, осталось два с половиной года, Аркашка трубач и еще барабанщик.

Они только что выдули на троих пачку чая, начифирились и грянули: «Прощай,

любимый город, уходим завтра в море», потом «Летят перелётные птицы», наяривали

от души, по склонам летели звуки – труба, аккордеон, барабан. Стояли они втроем

возле вахты, а мы шли и шли мимо цепочкой, будто на войну уходили – так, впрочем,

оно и было, отвоёвывать предстояло многое. Каждому. Выдали нам справку об

освобождении, но ней дома получим временное удостоверение на 3 месяца, дальше,

если поживем-доживем, получим временное на 6 месяцев, – для чего такое испытание,

кто додумался? Приходит человек устраиваться на работу с этим клочком бумаги, а ему

от ворот поворот, придет прописываться – поезжай на 101-й километр. Пришел я с этим

волчьим билетом в институт к директору, профессору, новому уже, так и так,

освободился, прошу восстановить, а он рыло от меня воротит, – не буду

восстанавливать. Я ему указ правительства в газете за подписью Ворошилова, я ему о

снятии судимости, я ему, что деканат меня знает, преподаватели помнят, прошло не так

уж много, всего три года и четыре дня, а он одно твердит: нет. Я полгода обивал пороги

Министерства здравоохранения, Министерства народного образования, в кадры ходил,

в редакции «Ленинской смены» и «Казахстанской правды», в трибунал ходил – все за

меня, а директору что в лоб, что по лбу. С ночи ждал очереди в Президиум Верховного

Совета республики, приняла меня Ермагамбетова, царство ей небесное, и только с ее

визой Карынбаев, кривясь и морщась, восстановил меня в институте. А каково было

другим, не таким настырным?.. Кто и зачем всей стране задал такую задачу, кто

объяснит? Уже никто. Всё забыто – мы же уголовники, не то что политические. Наши

историки и драматурги заполняют прошлое писаниной о сидевших родственниках, о

трагедии их высылки из Москвы в Саратов, из Ленинграда в Алма-Ату, где мы всю

жизнь живем и счастливы по своей недоразвитости.

Канаем на вахту с узелками и чемоданами, с солдатскими сидорами, уже вольные

люди, в последний раз через вахту, а там за воротами ни конвоя, ни собак – свобода!

Делай шаг вправо, делай шаг влево, и уже не считается за побег. Могли бы и ворота

открыть – нет, нельзя, по одному идем, с проверкой документа на выходе. Ворота

заперты, возле них пусто, если не считать одинокую фигуру Папы-Римского. Стоит в

линялой гимнастерке, в черных перчатках, смотрит на наш разваленный,

расхристанный строй, и ни слова нам, а мы ни слова ему, проходим, кто отвернувшись,

кто опустив глаза, а кто и нагло на него уставясь – прошла твоя диктатура. Спасибо

тебе не скажут, а проклятий насуют охотно, хотя если всерьёз, то благодаря надзору не

передушили мы здесь друг друга, не перерезали, выжили, не отравила нас столовка, не

угробил каменный карьер, и вошь нас не ела, и сыпняк не валил, меняли белье и

каждые десять дней гоняли в баню, хочешь ты или не хочешь. А всё – режим. Верно

сказано: государство существует не для того, чтобы превратить жизнь в рай, а для того,

чтобы не превратилась она в ад. Спасибо надо сказать Папе-Римскому, не было у нас ни

одной крупной бойни, минимум жертв допустил начальник режима, упреждая

события, ночей не спал битый, мятый, клятый Папа-Римский, он же старшина

внутренних войск Ларионов. Вряд ли ты еще жив, но пусть хотя бы дети тебя поймут и

хорошо вспомнят.

А пока мы идем мимо. Стоит старшина, ни орденов у него, ни медалей, под

локтем книжка, «Алгебра» для 8-го класса. Повыпускают зеков, разгородят зоны,

жизнь пойдет вольная, куда тебе, чем семью кормить будешь? Вот глянул он на кого-то

пристально своей цепкой прищуркой, послал свой рентген, и я тоже глянул – лихой

малый лет 20, лобастый, вихрастый, сумел волосы отрастить на палец, коверкотовые на

нем брючата синие, пуловер синий с тонкой полоской и бобочка голубая, пижон

пижоном, вольготно идет, легко, и ничего у него ни в руках, ни за плечами, ни сидора,

ни узелка, одна только подушка под локтем пуховая в атласной блескучей наволочке,

воровская подружка для всех утех – и поспать, и картишки раскинуть, и придушить,

кого надо. Никаких шмоток, он их в пути добудет. Смотрит по сторонам зорко, весело,

уже и на мой чемодан зыркнул, один пишем, два в уме, а бумаги мои тяжеленные, тянут

руку вниз, будто золота сто пудов. Папа-Римский проводил его долгим взглядом,

переступил с ноги на ногу и длинно вздохнул. Видит он его ближайшее будущее

насквозь и даже глубже, ни за какие коврижки он бы его не выпустил, но – закон есть

закон. Один тип, а впереди меня идет и второй – вислоухий, сутулый, в очках и

брюзжит, отравляя радость: когда же кончится наш бардак, когда мы уже наведем

порядок, да почему я должен ехать в телячьем вагоне, когда на плацкарту имею право –

и тэ дэ, и тэ пэ. Блатной остался блатным, политический политическим, телега жизни

снова пошла-поехала, и все по той же, веками накатанной, колее. Прощай, Папа-

Римский, помоги тебе Бог закончить школу и хоть на старости лет отдохнуть от

нашего брата.

Кончились наши мытарства. Судьба не посылает человеку пустое, бесполезное

страдание. Придет время, я вспомню все и опишу. Я не стану делать из пережитого

историю болезни и составлять прейскурант несчастий, возьму потруднее задачу.

«Разберёмся во всём, что видели, что случилось, что сталось в стране. И простим, где

нас горько обидели по чужой и по нашей вине».

Вахта в двух шагах, мой черёд. Узкий коридор, длинный дощатый настил и легкое

дуновение дурноты – снова мост. Я к Лиле иду, круг замкнулся. Много было всего, а по

сути только и было – любовь и разлука.

Иду один, наготове справка, за настилом вторая дверь и свет воли, дойти бы. По

мосту иду, в конце постовой, красный погон, фуражка под углом, надзор проверяет

справки. А дальше вне лагеря, стоят офицеры из управления, благодушные, веселые,

они уже нам товарищи. Подхожу, подаю справку, смотрю – ба-а, Саша-конвоир, мы с

Пульниковым тащили его прошлой зимой на себе. «Здорово, Саша, как служба идет?»

– «Я не Саша». – Он протянул руку за моей справкой. «Помнишь, в Ольгин лог ходили

с хирургом, операцию делали? Пистолет потеряли». – «Не было этого». – «Да ты что,

я тебя на своем горбу тащил!» – Я ликовал, будто друга встретил, теперь не надо ему

меня конвоировать. «Не было этого, – четко повторил Саша и глянул дальше, за мою

спину. – Следующий».

Еще шаг, и я оказался за вахтой и забыл трижды сплюнуть.

Значит, не было. Ничего этого не было. Ни трибунала, ни срока, ни Сибири, ни

рудника Соры, ни больницы, ни друзей, ни врагов – не было! Я согласен. Была свобода

и есть свобода. «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?»

…Я не знал в тот день, что пройдет время, и десять, и двадцать, и сорок лет

пройдут, я начну писать эту книгу и скажу своему внуку: то были лучшие годы моей

жизни, я ни о чем не жалею. «Не жалею, не зову, не плачу, все пройдет, как с белых

яблонь дым, увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым».

1987 – 1989

Content

Щеголихин Иван Павлович Не жалею, не зову, не плачу...