Борис Ушеренко

РЫБЫ В РАЮ

Эссе

Четыре вещи отменяют приговор, вынесенный человеку: благотворительность, молитва, изменение имени и изменение поступков. А некоторые говорят — также изменение места.

Талмуд, трактат Рош А-Шана

* * *

Мир полон зеркал. Сквозь фамильные предания проступает эпоха. История даже двух-трех поколений любой еврейской семьи отражает явления тектонические и непостижимые. Метафизика преследует евреев по пятам. Еврей без метафизики, как физика без евреев. Мы посягнули даже на Нильса Бора. Впрочем, это лишь частный случай. На знаменитый еврейский вопрос: «А он — да?!» — никогда нельзя дать непогрешимого ответа. Но вернемся к неотвязной метафизике. Она суется в такую обыденность и повседневность, что просто диву даешься. Расслабиться нельзя ни на минуту. Я выхожу на свою Бергерштрассе. Передо мной три разноцветных контейнера. Для белого, коричневого и зеленого стекла. Правее, в желтых мешках — пластиковые отходы. Рядом черные баки для обычного мусора. Голубые — для бумаги. А дальше уже само продолжается; коронки отдельно, волосы отдельно, одежда отдельно…

Знакомый раввин, одно время работавший в Баварии, рассказывал. «Еду я по направлению от Мюнхена к Нюрнбергу. Времени полно, воскресенье. Вижу, подъезжаем к чудному пряничному городку, утопающему в зелени. Марципановые домики. Жители фланируют между газонов. Все улыбаются. И внутренний голос говорит мне: сойди здесь. Присядь где-нибудь на скамейке в тенечке и, слившись с этим космическим умиротворением, читай в свое удовольствие святые книги. Потому что тут, может быть, самое спокойное место в бушующем мире». И он берет Тору подмышку и сходит на этом игрушечном вокзале. И читает название станции: «Дахау».

* * *

Мы здесь, как в раю. Все, что душе угодно; заливные луга, кисельные берега, молочные реки, арфы напрокат под умеренный залог. И мы, невымершие ископаемые ламинарии, преодолевшие Леты и Стиксы, вплываем в этот парадиз.

* * *

Отношение к нам, немецким еврейцам, во всем мире настороженное и недоуменное. Единственно, никак не могут определиться. То ли мы фиалки в дерьме. То ли дерьмо в фиалках. Зависит от ракурса недоумевающего.

С конкретным выражением этого невнятного скептицизма я столкнулся в раввинском суде, куда много лет назад пришел подработать. Занимались мы среди прочего и установлением еврейства. Прейскурант жестко расставлял приоритеты. Цитирую приблизительно, поскольку двадцать лет спустя.

«Подтверждение еврейства для отъезжающих:

в Израиль — 30 долларов,

в США — 50 долларов,

в ФРГ — 70 долларов».

… И гремит скорбно и потрясенно: Каковы?! Добровольно… в это змеиное логово, в этот рассадник…?! О, я узнаю эту внезапную интересную бледность, этот трагический излом губ!

Десантировавшись однажды в городе Томске, на встрече с интеллигенцией я услышал от местной дамы выспренно оскорбленное: «А эти, ну, кто едет в Германию… Что-то с памятью у них стало». Прикинув возраст собеседницы, предположил: «А ведь ваши родители не в Сибири родились, верно?» Она кивнула: «Приехали в эвакуацию из Киева». «Если бы не война, — констатировал я, — вы бы остались в Киеве. Хороший город, правда?!» «Да-а… — протянула она, — каштаны, тепло так, уютно». «А теперь давайте пофантазируем. Можете представить, что в сегодняшней Германии — в каждом городе стоят памятники Гитлеру, улицы и даже города названы в его честь? Я этого вообразить не могу, но если вы смогли, то ответьте — стали бы там жить?!» Она ошарашено молчала. «А на Украине, где Хмельницкий вырезал десятки тысяч наших с вами соплеменников, и в центре Киева красуется памятник ему, а на карте — город Хмельницкий, а в одном из городов Украины — так даже синагога стоит на улице Хмельницкого, — выходит, жить согласны?!» Ответ не узнал даже ветер.

* * *

Однако… Названия немецких улиц звенят в ушах, как приказ на построение. Не то, что где-нибудь в Иркутске, где благодаря светлым революционным устремлениям еврейской молодежи прошлого, из названий улиц легко набирается миньян. Бограда, Гершевича, Трилиссера, Уткина и пр…

* * *

На здешних улицах другие темпоральные мины. Вот сверкающий стеклом айсберг- офис больничной кассы АОК. А раньше тут стояло здание, где были приняты нюренбергские законы. Совсем неподалеку унылый дом, с единственным балконом. Догадайтесь с одного раза, кто на нем выступал. Нынешняя центральная площадь Корнмаркт — бывшая Шилькгрубера. А вот тут, где центральная кирха, в 13 веке была синагога. Еще чуть подальше находилось еврейское кладбище. От которого остались лишь надгробия. Точнее — ступени. Практичные бюргеры, разнеся синагогу, аккуратно рассекли могильные плиты по два треугольника. И уложили в круговую лестницу Фрауенкирхе. После продолжительной схватки легендарному Хамбургеру, сорок лет возглавлявшему еврейскую общину, удалось отвоевать камни. Теперь эти каменные треугольные паруса висят на стенах траурного зала нашего кладбища, о котором, конечно, стоит отдельно. Но кратко, формат сдерживает. Поэтому — экскурсионным аллюром.

Крест на еврейском надгробии, вероятно можно увидеть только здесь. Это перенесенный в камень орден «За военные заслуги» в Первой мировой. А рядом захоронения евреев, воевавших за Российскую Империю и умерших в здешних госпиталях. Попутно развенчиваю романтическую легенду, расхожую в остальном мире. Никакие заслуги в Первую мировую войну не спасали еврея от преследований нацистов. Конечно, каменный крест спилить не смогли. Однако по приказу Геринга сняли все металлические таблички на памятниках. Реквизировали для военных нужд. Ну куда ж без еврейских кладбищ. Просто не оазисы вечного упокоения, а места разработки месторождений для добычи камня и металла открытым способом.

Идя ночью по старому городу, чувствуешь особенно отчетливо: есть несколько, разнесенных по времени Нюрнбергов. Но опять же, все раздельно. Как в случае с мусором. Как и с немецким языком.

* * *

Распространено стойкое заблуждение. Дескать, красивых женщин здесь нет, потому, что их посжигали в средневековье, как ведьм. Не сомневаюсь, попытка окончательного решения женского вопроса была. Но рискну заявить, что изводили изольд и брунгильд — немецкой грамматикой. Которая и сейчас способна довести неустойчивую психику до протуберанцев. А уж тогда-то…

Немецкого языка, как единого и неделимого — нет.

Возьмем самую простую фразу. Возьмем, например: «Как тебя зовут?»

В Ганновере, где говорят на «хох-дойче», ортодоксальном варианте немецкого, произнесут: «ви хайст ду?»

В Мюнхене, где немецкий прополот байришем, то же самое будет звучать может и похоже, но все гласные заменятся на «а»: «ва ха да?!» В Нюрнберге, соответственно, сохранится общебаварская фонетика гласных. Но, поскольку байриш здесь чужой, а народ коммуницируется исключительно на франкише, аборигены легко обходятся единственной согласной. И вопрос будет звучать: «фа фа фа?!»

Один мой приятель, приехавший в Нюрнберг, мужественно пытался победить язык. Без кислородного прибора. Но потом услышал франкиш… «Понимаешь, — обескуражено делился он, — они вот так покучкуются, погавкают. И счастливые расходятся»…

Еще один знакомый, пройдя курсы немецкого в Москве и прибыв в Германию, с час стоял возле служащего в берлинском аэропорту. Его единственной мыслью, как он сам признавался, было: сколько же он немецких слов знает?! И он оцепенело стоял и ждал, сам не понимая чего. Потом осознал: когда же исчерпается у таможенника словарный запас. И тот перейдет, наконец, на русский.

Лично меня поначалу подводило безупречное произношение. Точнее, абсолютный музыкальный слух. Те пятьдесят слов, которые знал, я выдавал блестяще. После чего меня принимали за полноценного и отвечали соответственно.

В среднем, свежеприбывшие посещают магазины со словарем от пяти до пятнадцати лет.

В качестве скорее морального реванша, чем превентивной меры — мной был изобретен супербайриш.

Теперь, вместо: «Айнен шонен гутен абенд, майн фройн. Гейт эс иннэн гут?» (Добрый вечер, дружище. Как дела?) в собеседника выстреливается: «А шёгуа мафо! Гетесигу!?!». Парализующий эффект налицо.

* * *

Но слышу все отчетливей: «А вас-то, вас лично? Как угораздило?!»

Если отбросить пафос, «для будущего тещи», «задыхаюсь в этом тоталитарном аду», «мы с Мануэлем (Джорджем, Джоном, Полом, Ринго — ненужное зачеркнуть) — с первого взгляда поняли» — в топ пролезет, разумеется, махровая проза жизни. Любопытно, что люди вполне обеспеченные проявляют при этом неожиданный романтизм.

Мой сосед по дому, бывший директор одного из крупнейших прибалтийских гастрономов, с библейской простотой передавал ценности за границу через знакомых разной степени близости. Удивительно, но ничего не пропало.

Могу отнести себя к сотым долям процента. Я уехал осваивать наследство. Им меня обеспечил прапрадед. Но никакой таможне и никаким мытарям снять пенку не удалось бы. Все просто. Голос передается через три поколения. Вот он и передался. Предок был кантором в синагоге. И я им стал.

Специальность эта в идеале требует квалификации во многих, далеко не смежных областях. Что окружающим не всегда понятно.

На одном из сайтов, посвященных академическому пению (где тусуются, впрочем, не только оперные певцы, но и вообще все, пением занимающиеся) случилась следующая переписка:

Автор: «Уважаемые друзья! Возможно, кто-нибудь поможет советом по не совсем обычному вопросу. Время от времени мне приходится петь в холодном, почти пустом помещении. Я пою, и пар валит изо рта. Кто что посоветует?»

Игрек: цитата — «Время от времени мне приходится петь в холодном, почти пустом помещении».

— По-моему проблема решается проще простого: надо так петь блистательно, чтоб народ приходил. А когда зал битком, и публика надышит.

Автор: цитата — «Игрек писал: Надо так петь блистательно, чтоб народ приходил. А когда зал битком, и публика надышит».

— Вы действительно полагаете, что это так уж важно при отпевании?!?!

Тем не менее, как явствует из названия профессии — петь надо, и убедительно.

Хрестоматийный пример: кантор Гершон Сирота, которого называли «еврейским Карузо». До сих пор пытливые исследователи не могут с достаточной достоверностью установить, именовали ли завсегдатаи МЕТ Карузо «гойским Сиротой». Однако считается подтвержденным порыв Карузо: «Thank God he has chosen to employ his heavenly gift in a different field and I do not have to compete with such a formidable challenger in opera.» Что в русскоязычных источниках переводится короче и честнее: «Спасибо, что ты не в опере». Судя по мрачному молчанию современников, Энрико симметричного признания так и не дождался. И преодолев естественную депрессию, демонстративно взялся за роль Элеазара. Нет сомнений, лишь предательский плеврит преградил ему путь в синагогу.

* * *

Помню первое вторжение в воздушное пространство ЭфЭрГе. Прилет во Франкфурт тринадцать лет назад. Местность, напоминающая макет местности. Где все параллельно и перпендикулярно. Под показательными облачками деревьев образцовые знаки пунктуации спешат по своим грамматическим нуждам. Вероятно, все можно выключить одним движением рубильника. И понимаешь, под этой картинкой не хватает только подписи: «В случае ядерного взрыва…»

* * *

Сегодня вина перед евреями — часть немецкого менталитета. Нарушить еврейско-немецкую границу безнаказанным и незамеченным вряд ли кому-нибудь удастся.

А вдоль по границе, на нейтральной полосе, произрастает флора небывалая.

Однажды бургомистр крохотного городка пригласил прочитать кадиш в день памяти жертв Холокоста.

… Я вглядывался в ночь. Луна висела над горами. А у подножья, где сегодня паркинг, стояла синагога. В смутном мраке глаз легко возводил стены. Сорок шесть человек приходили сюда. Пока их не увезли. Всех.

Тем временем подтягивался местный народ. Луну погасили. Зажгли фонари. Отчетливо ощущалось отсутствие факелов. Медленно и сурово звучал слаженный духовой оркестр. Играли люди в униформе. То ли пожарная, то ли еще какая команда. Потом — хоровое пение. Колыхание знамен. Почему-то — черных. И я, единственный, если не считать призраков, еврей. Мне стало жутко.

* * *

Но если снять наплывающие катаракты времени, мы здесь действительно, как в раю. Это Элизиум. Хочешь — натяни банную тогу и кувыркайся в облаках. Хочешь — резвись в пажитях… Но что-то упорно мешает.

Вы спросите: «Что?! Ведь вот реки, молоко 3,8 процента… вот…»

И я отвечу: «А может, рыба в молоке бывает только жареной?!»

Content

Борис Ушеренко
РЫБЫ В РАЮ
Эссе