Мария Амор

ИЕРУСАЛИМСКИЙ ЛЕВ

… Мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему;

Текел — ты взвешен на весах и найден очень лёгким;

Упарсин — разделено царство твое…

Книга пророка Даниила

Вряд ли хоть один клиент попадал в липкую, но дырявую паутину юридической помощи Шмуэля сознательно и целенаправленно, ведая, что творит. Меня отрикошетил к нему вполне дееспособный и потому занятый адвокат. Офис Шмуэля прятался на улице Агрипас, в здании, овеянном в Иерусалиме мрачной славой проклятого места. Там, в тупике слепой кишки гулкого коридора, по соседству с вакантными помещениями за забеленными стеклами, среди гор пожелтевших документов ютился щуплый, носатый молодой человек с пышной гривой реющих вкруг чела кучерявых волос и печальными очами. В отличие от остальных израильских адвокатов, облаченных в белоснежные рубашки и украшенных в меру дерзкими дизайнерскими галстуками, Шмуэль одевался во что попало. А может, даже и не раздевался, потому что постоянно оказывался в одной и той же растянутой водолазке и в бесформенных вельветовых штанах.

Едва он взвалил на себя попечение о моих интересах, как стало ясно, что мой поверенный поглощен думами о несравненно более важных вещах, нежели составление договора, земельный реестр или сроки платежей. Очевидное бескорыстие, порядочность и неспособность нанести хоть малейший сознательный вред окружающим, заставляли имеющих с ним дело упускать из виду тот вред, который крайняя бесхитростность и отрешенность от мирских мелочей могут нанести совершенно бессознательно. Для начала Шмуэль настоял, чтобы все платежи за квартиру совершались в шекелях, но по курсу доллара, и эта несвойственная ему предусмотрительность оказалась для него самого непреодолимым препятствием: каждый раз он умудрялся тянуть с оформлением покупательских взносов до того момента, когда курс доллара падал. Тогда он спохватывался, преисполнялся запоздалого рвения, и проворно оформлял получение денег по невыгодному мне курсу, сокрушенно сообщая, что теперь «мы» вынуждены будем вернуть покупателям разницу. На мои жалобные стенания этот не вовремя вставший на путь исправления копуша грустно ответствовал, что делу уже ничем не поможешь, мы обязаны соблюдать договор. То, что связавшись со Шмуэлем, делу уже ничем не поможешь, я начала догадываться: именно в те редкие дни, когда вниз катился курс шекеля, моего усердного помощника, как назло, покидала бдительная мелочность, и он оставлял сумму неизменной, наотрез отказываясь совершать недостойные пересчеты. На все предложения внести в договор пункт о неустойках или перевести коммунальные платежи на имя новых владельцев, он только небрежно отмахивался и кротко упрекал:

— Зачем вам это?

Впрочем, любая просьба грубо вырывала Шмуэля из некоего несравнимо лучшего измерения бытия. Тем не менее, благородный человек, он соглашался вести, пусть бестолково, зато безвозмездно, дела множества благотворительных обществ, а также безотказно консультировал несчастных, не сумевших разжиться более действенной юридической помощью. Приходилось утешаться тем, что с библейских времен каждый город спасается подобными праведниками, и доводить процесс оформления сделки до благополучного завершения настырно названивая, напоминая и настаивая.

Наверное, все бы получилось, если бы не очередная Ливанская война.

Как ни сложно вообразить, на что мой Шмуэль мог сгодиться Армии обороны Израиля, его призвали на службу в танковые войска. Чрезвычайные требования военного времени вышли на первое место даже в жизни тех, кто в оборону страны мог вложить лишь свою тревогу. Когда в каждой сводке новостей перечисляют погибших, обывателя в тылу охватывает стыд за интерес к курсу доллара, и я отдала ключи от дома, где когда-то была очень счастлива, а потом очень несчастна, напрочь забыв о переводе коммунальных счетов на имя новых жильцов. Не ведаю, что помешало покупателям перевести счета на свое имя, возможно, та же причина, которая мешала им помнить и об их оплате. В результате всеобщей рассеянности самым неприятным образом о накопленных задолженностях принялись напоминать штрафы мэрии и иски электрической компании. Поскольку юридически неплательщиком оставалась я, следовало перерезать пуповину ответственности.

Но время шло, а Шмуэль в своей конторе больше не появлялся. Поначалу на звонки любезно отвечала секретарша, неизменно уверявшая, что Шмуэль скоро появится. Скоро, это когда? Подумав, она предположила, что как только кончится война.

Война закончилась, однако демобилизованный Шмуэль к ярму оформления имущественных сделок не вернулся. Некоторое время в офисе еще теплилась деловая жизнь в виде вялых обещаний автоответчика, что «г-н Штейнберг непременно отзвонит», затем умолкли и эти посулы. Табличка «Помещение сдается» скорбной эпитафией повисла над погостом моих надежд на добровольное появление законоведа. Лишь через сосватавшего нас юриста удалось передать ему отчаянную мольбу о срочно требующейся помощи.

Шмуэль назначил встречу на пешеходной улице. Видимо, не существовало уже не только конторы, но и адвокатской практики. В холодный, пасмурный день я топталась посреди улицы Бен-Иегуда, вылавливая взглядом горе-стряпчего среди обычной иерусалимской толпы — группы шумных американских подростков, религиозной пары в окружении детей, старшенькая из которых толкала коляску с младшим, бизнесмена, остановившегося, чтобы доходчивей спорить со своим мобильником и проводить взглядом длинноволосую девушку в мини-юбке, солдата-эфиопа с автоматом и мороженым, старого араба в кафие, двух монахинь и уличного аккордеониста, разливавшегося «Подмосковными вечерами». Наконец Шмуэль возник, он продвигался по улице зигзагом, неровной походкой, растрепанные волосы реяли на ветру, грязно-белый шарф метался, как знак капитуляции, мятое, испачканное чем-то желтым пальто, явно с чужого плеча, было застегнуто не на ту пуговицу, из кармана вываливалась вязаная шапочка. В руке адвокат-расстрига судорожно сжимал листочки документов.

— Шмуэль, — не удержалась я. — Все ли в порядке? Как ваши дела?

— Плохо, — ответил он спокойно и мрачно, уставившись в пространство. — Но какое это имеет значение? После Ливана ничто не имеет значения. У нас был приказ, понимаете? — Он смотрел куда-то мимо меня. — Приказ взять деревню. Только какая же это деревня, Бинт-Джбейль? Это город, с тридцатью тысячами жителей, с десятиэтажными зданиями! — Он горестно замолк, нервно перебирая справки. — Вот тут надо подписаться.

— Зайдемте в кафе, — предложила я.

— Нет, нет, — Шмуэль испуганно отпрянул, защищаясь поднятыми локтями. Он явно стремился покончить с моим делом как можно скорее и вернуться туда, откуда явился. Все заставляло предположить, что пока мы тут переминаемся, в какой-то психиатрической лечебнице ведут лихорадочные поиски пропавшего пациента. Настаивать я не решилась: не в каждом кафе радуются бомжу.

Шатко балансируя на одной ноге, Шмуэль примостил анкету на поднятом колене второй, явно ожидая, что я тут же подпишусь в нужной графе, и он сможет наконец-то взмыть и избавиться навеки от докучной клиентки.

— Шмуэль, так невозможно! — воскликнула я в отчаянии. — Присядем хоть там, — и указала на широкий каменный бордюр, обрамлявший затоптанную клумбу, в которой росли окурки, цвели две пластиковые бутылки и раскрывались навстречу тусклому осеннему небу целлофановые пакеты.

Он стремительно метнулся к клумбе, но не сел на ограду, а пристроился, неудобно скрючившись, на спине стоящей рядом скульптуры каменного льва, одной из той тысячи статуй львов-символов города, которыми украсился Иерусалим в честь своего трехтысячелетия.

— Вот тут, сейчас… — волновался он, пытаясь трясущимися руками разложить бумаги на распахивающихся полах пальто, и одновременно страстно, сбивчиво продолжал свой рассказ: — У нас всего двенадцать танков. Они утверждали, что деревня в наших руках… Они отдали нам этот ужасный приказ…

У меня не было причин не верить ему: после того, как все газеты обошла фотография нашего министра обороны, бывшего секретаря профсоюзов Амира Переца, разглядывающего плацдарм военных действий в наглухо закрытые окуляры бинокля, странность приказов Генштаба уже не удивляла.

Шмуэль замолк, и я воспользовалась паузой, чтобы перевести беседу в плодотворное русло:

— Они не платили ни за воду, ни за электричество! А теперь электрокомпания требует, чтобы я оплатила их ужасные счета!

Мой собеседник о чем-то тоскливо размышлял, оставалось лишь надеяться, что именно о моем казусе.

— Знаете, — промямлил он, наконец, — мы обязаны обеспечить им возможность перевести квартиру на их имя.

— Сначала пусть они погасят задолженность! И переведут на себя договор с электрокомпанией! — раздраженно заметила я.

Кажется, он даже не услышал моих возражений, потому что опять принялся описывать пережитое:

— А как только мы оказались в городе, по нам открыли перекрестный огонь…

— Шмуэль, я понимаю — это было ужасно, но это в прошлом. Война закончилась, — заявила я твердо.

— Вы не понимаете… После Ливана… — Он грустно покачал головой.

— Нет, — прервала я эти невыносимые, беспощадные воспоминания. — После Ливана тоже надо как-то продолжать жить! Например, надо отключить им электричество! И газ! И воду!

Он вздрогнул и упрямо прошептал:

— Мы должны соблюдать договор…

— Шмуэль, — воззвала я к остаткам его разума, испуганная этой гипертрофированной совестливостью: — Вы чьи интересы защищаете — мои или их?

— Послушайте, — он словно только что услышал мои слова, и взглянул на меня таким потерянным, полным муки взглядом, что у меня сжалось сердце, — ну кого я теперь могу защитить, после Ливана? Вы знаете, там даже раненым никто не мог помочь… Их только ночью дотащили до вертолетов… под сплошным огнем… — Он бессильно сник, уставившись потухшим взором на документы: — Разве бумажки могут кого-нибудь спасти? Я не могу больше этим заниматься…

Я не знала, как утешить страдальца, как отвлечь его мысли и вдохнуть в него хоть немного энергии и веры.

Внезапно раздался оглушительный взрыв. Сердце вспыхнуло, взрывная волна адреналина разнеслась по телу, а спустя секунду и ударная волна настигла пешеходную зону. Место трагедии было милосердно скрыто от глаз, но несколько мужчин, среди них солдатик, бородатый еврей в молитвенном талите и бизнесмен уже мчались к месту трагедии. На камне мостовой остался валяться мобильник, распахнутый, как рот в беззвучном крике, и мать догоняла упущенную девочкой коляску с младенцем, катившуюся к площади Сиона.

Когда я вновь повернулась к Шмуэлю, на льве, где только что неловко балансировала его нелепая фигурка, никого не было. Я огляделась: куда за мгновение ока мог исчезнуть мой отчаявшийся защитник? Один лишь горбоносый, пышногривый лев взирал на меня печальным, отрешенным взором, словно говоря: после Ливана, после этого взрыва ничто не имеет ни малейшего значения! Мне стало страшно: пусть нелепый праведник-правовед был бессилен и бесполезен, но теперь, с его исчезновением, показалось, что весь город и все его жители покинуты и обречены, что любое обыденное занятие, любое будничное действие лишено малейшего смысла.

Из столбняка выхватил жуткий вопль сирены, окативший кипящей тревогой и настойчиво призывавший к немедленным спасительным действиям. Я возмущенно взглянула на каменного истукана, который упорно делал вид, что он тут совершенно ни при чем, что он уже тысячи лет взирает на творящееся в своем городе, и лишь его небрезгливым попечением не кладется конец нашему греховному царствию. Он словно говорил: «Не следует удивляться исчезновению Шмуэля, ибо сколько может праведник безмятежно взирать на грешников и терпеть деяния их? Гибель безвинных переполнила трепетную душу, и ему нестерпимо захотелось покинуть своих сограждан, избавиться от существ несовершенных и недостойных, то и дело творящих негодное, взвешенных и найденных слишком легкими. Праведники — существа хрупкие и ранимые, беззащитные перед лицом человеческих деяний, как орхидея. Жить и созидать тут способны только существа, подобные своей выносливостью и цепкостью кактусам-сабрам».

Ветер колотил ставнями, хлопал вывесками, выворачивал зонтики, ветер издевательски подбрасывал и уносил листочки моих документов. Нет, нет! Кто-то обязан придать значение простым, суетным, ежедневным, мелким, ничего не значащим событиям, из которых строится нормальное бытие грешных делами и помыслами горожан!

Преодолевая кошмар, наперекор чудовищности действительности, доказывая отчаявшемуся, покинувшему нас Шмуэлю и этому издевательски невозмутимому, неподвижному льву, что даже после всего случившегося жизнь не должна потерять надежду и смысл, что спасительные ежедневные хлопоты и заботы продолжаются, я помчалась в противоположную взрыву сторону, вдогонку анкетам, ловить свое освобождение от кабалы чужих долгов.

Content

Мария Амор
ИЕРУСАЛИМСКИЙ ЛЕВ