Вера Колочкова

Шах королевы

На утреннюю пешую прогулку времени не оставалось. А жаль. Значит, и весь рабочий день пройдет, как поездка в общественном транспорте — в мелких, но сильно раздражающих неудобствах. Примета верная и временем проверенная. Стоит ей не пешком пройтись до работы, а проехаться в этом клокотании человеческих эмоций, то есть в утреннем автобусе, так день идет насмарку. Чужие эмоции, они же цепкие, как репей, и никакого иммунитета от них нет. У других есть, а у нее — нет. Но ведь не объяснишь причину опоздания отсутствием иммунитета! Не поймут. Засмеют. Хотя если набраться смелости, то можно презреть все объяснения как таковые и общественный транспорт заодно. Подумаешь, на работу опоздала!

Наташа грациозно поднесла к глазам крохотный циферблат золотых часиков, еще раз чертыхнулась про себя, помянув крепким словцом треклятую дисциплину труда. Хотя и не любила она эти противные слова. Но ничего, мысленно произнести их иногда можно. Перчинка здорового драйва любому человеку не помешает. Тем более если этот человек не глуп и к собственной жизни относится как к творческому процессу, а не шагает под барабанную дробь инструкций и правил. И в самом деле, если подумать хорошо и призвать на помощь элементарную логику: какая в ней заложена объективная необходимость, в этой дурацкой дисциплине труда? Когда ее вообще выдумали?! В трудные для страны времена? Ну, правильно, тогда это имело какой-то смысл, а теперь? Что изменится от того, что она придет на работу не в девять часов, а, положим, в десять? Или в половине одиннадцатого? Заводы и фабрики остановятся, реки вспять потекут, показатели валового внутреннего продукта в одночасье изменятся? Нет, ничего такого не произойдет. А она должна по милости этого атавизма утренней прогулкой жертвовать. Несправедливо, однако. Может, и впрямь ну ее к лешему, эту дисциплину труда, и да здравствует разумный эгоизм? И постучим каблучками, да по бульварчику, получив личное законное удовольствие!

Унылая физиономия тринадцатого автобуса уже показалась из-за поворота, и Наташа, вздохнув, решила все-таки ехать. По крайней мере, тринадцатый ее практически до рабочего крылечка довезет. Вот если бы двадцать пятый подошел, то она бы точно в него не села, потому что тогда надо было бы идти через длинный-предлинный подземный переход, через пыльные пронизывающие сквозняки, сквозь взгляды наяривающих на скрипках и гитарах музыкальных умельцев. Взгляды, с жадной надеждой устремленные на прохожих… Наташа всегда испытывала большое неудобство, проходя мимо уличных музыкантов, словно была причастна к их жизненным трудностям и неурядицам, но была не в силах им помочь.

Впрочем, о причастности как таковой в данный момент лучше не вспоминать. Потому что тринадцатый автобус уже подрулил к остановке, с лязгом ощерился гармошкой дверей и плеснул наружу ядом скопившегося в салоне молчаливого пассажирского раздражения. Так что «причастности» этой она сейчас нахлебается, получит вполне добротную порцию, еще и с добавкой. Нет, все-таки прав Саша, сто раз прав относительно второй машины в домашнем хозяйстве. И относительно водительских курсов — тоже прав. Не далее как вчера он снова затеял разговор на эту тему.

Оно и понятно, отчего он его затеял. Неловко ему, конечно, что сам на работу с комфортом едет, а она вынуждена общественным транспортом добираться. Но эту неловкость он сам себе и создал, между прочим. С тех пор как получил должность начальника отдела в своем банке, решил отчего-то, что ему непременно надо на час раньше положенного времени приезжать на работу. Боже ты мой — зачем?! Чтобы встречать с утра подчиненных с деловым лицом и упреком в начальственном взоре? Вроде как я тут уже успел уработаться, пока вы утренние кофеи распиваете… И к ней с ножом к горлу пристал, чтобы она срочно записалась в автошколу. Даже слышать не захотел, что ей эти автомобильные права вообще без надобности. Еще и кокеткой обозвал, когда она попыталась напомнить ему про свою природную рассеянность, про склонность к созерцанию, про абсолютный и безоговорочный топографический кретинизм и про творческую составляющую личности. Ну не умеет она концентрировать внимание на всяких знаках, развязках и перестройках в другой ряд, неинтересно ей все это! А он твердит свое, усмехаясь: не кокетничай, и все тут! Нисколько, мол, ты от других не отличаешься. И все твои душевные вихри-полеты в облаках и девичья мечтательность есть не что иное, как бессознательное кокетство: вот она я какая, вся из себя творческая и порывистая, утонченная и непредсказуемая…

Подхваченная толпой, Наташа моментально влетела в автобус, удачно протиснувшись через бока и животы приготовившихся к выходу на следующей остановке пассажиров. Потом пристроилась в проходе между теткой-тумбой с объемной матерчатой кошелкой и студентом-ботаником благообразного вида. По крайней мере, с его стороны не доносилось ядреных запахов мужской разгульной юности. От него пахло овсяной кашей, крепким кофе и дорогим средством от прыщей. Видно, с материнской заботой ботанику в жизни повезло.

А вот с теткой дело обстояло намного хуже. От нее несло чесноком, да так сильно, что казалось, отголоски съеденного бедолагой с вечера пахучего продукта, успевшего добросовестно перегореть в организме, тут же хищно поглотили Наташин спасительный аромат духов. Моментально напряглась диафрагма, и горло болезненно сжалось в инстинктивном спазме. Нет, только не это! Надо срочно переключать сознание. Благо что она это умеет. Раз — и нет ее! Ушла в иное пространство, дверку за собой захлопнула, и скоро не ждите. И совершенно зря Саша над этой ее способностью посмеивается, иногда очень даже помогает.

Однако ухода не получилось, как она ни старалась. И на кроны деревьев сквозь пыльное автобусное стекло смотрела, и за облака цеплялась, и пыталась воспроизвести в себе ту самую пронзительную мелодию из французского кинофильма, под которую бедный Бельмондо идет навстречу своему смертному часу, — ничего не получалось. Обстановка была не та. В тесной духоте автобуса ужасно воняло чесноком, хоть умри.

Слегка поерзав на месте, Наташа попыталась развернуться так, чтобы вдыхать запахи, исходившие от ботаника, но чесночная вонь лишь усилилась от ее нервных телодвижений. Да и тетка в ответ также недовольно дернулась, подтащив к животу свою сумку. Нет, переключиться точно не удастся. Что ж, придется использовать ситуацию самым жестким способом. Для своего тайного, личного, эгоистического…

Она давно уже пришла к выводу, что для пользы своего тайного-личного-эгоистического любая ситуация хороша. И не столько ситуация, сколько выраженная в ней эмоция. Все пойдет в дело. А иногда такие перлы для него, для тайного-личного-эгоистического, можно заполучить, что только диву даешься. Те самые перлы, которые, как ни старайся, ни за что сама не придумаешь. А тут ситуация сама назрела, нужен совсем небольшой толчок…

Глубоко вздохнув и решившись, она снова заерзала на месте, на сей раз основательно. И даже локтем толкнула чесночную тетку в бок, будто бы случайно. Та глянула на нее сердито, но промолчала. Даже сделала попытку отодвинуться, то есть поелозила по животу своей сумкой и покряхтела слегка. Наташа еще двинула бедром, на этот раз посильнее, переступила с ноги на ногу, чувствуя, как острие шпильки аккурат попало во что-то мягкое. Скорее всего, в теткины тапочки. Ага, сейчас начнется! Сейчас, сейчас…

— У-а-и-й! — резко всколыхнулась тетка, болезненно скривив лицо и показав бледные десны. — Совсем охренела, что ли? Ты чё тут дергаешь копытами, как телка стельная?

— Простите, какая телка? — холодно поинтересовалась Наташа.

Холод в голосе особенно был хорош для таких ситуаций. Потому как подталкивал вперед другие перлы, которые, скорее всего, в очереди не задержатся. Вот они, родненькие, поехали! Ну, давай, давай, еще чего-нибудь выдай!

— Молчи, корова недоделанная! Стоит тут, фря, задницей вертит! — постепенно входила женщина в раж, багровея лицом и источая прежний истошный чесночный запах.

— Так все-таки я корова или фря? Это, знаете ли, разные области аллегорий. Уточните, пожалуйста, прошу вас.

— Ишь, еще и огрызается! Корова!

Повернув голову в сторону Наташи, тетка обрушила на нее гневный взгляд, но сомнение таки мелькнуло на миг в ее глазах. Оно и понятно — объект для гнева никак на «корову» не тянул. Наташа была худа, как тростиночка, и стройна, как пугливая горная газель.

— …Худая! — тут же добавила к своей «корове» тетка, и Наташа чуть не задохнулась от восторга. Вот это перл! Вот это да! Корова худая! А сам диалог чего стоит! «Дергаешь копытами» и «телка стельная» — такое же вовек не придумаешь! Нет, надо все, все запомнить. Дословно. И потом воспроизвести. А ключевыми словами для воспроизведения будут — «корова худая»…

— Сука в ботах! — пробурчала невнятно тетка, видимо решив, что «худой коровы» для Наташи маловато будет.

— Что вы! Я совсем не в ботах! — мило поморгав черными длинными ресницами, доверительно сообщила ей Наташа. — Я в босоножках на высоком каблуке…

— Нет, в ботах! Сука! В ботах! Я сказала — сука, значит, сука! — распаляясь эмоциями, уже билась в истерике женщина. — Иди давай отсюдова, раз ездить не умеешь! В такси со своими копытами езди, поняла?

— Хорошо. Как скажете. Я пойду. Тем более что в этом милом диалоге мы уже две остановки с вами проехали. Моя следующая. А только я все равно не в ботах, а в босоножках на высоком каблуке… — лучезарно улыбнулась женщине Наташа, чудом увернувшись от рыхлого с ямкой локтя, нацеленного в ее худой бок.

Струя пассажиров вынесла ее из автобуса, и несколько сердобольных взглядов обласкали ее сочувствием — как-никак, а нахамили бедной девушке. Худой коровой обозвали и сукой в ботах. Спасибо, конечно, граждане… Ой, а какая там телка была, уже и не вспомнить! Как же, как же, слово такое… колхозное. Надо сосредоточиться и вспомнить, а то уплывет. Стиляжная, степенная, стильная… Господи, как же… Стельная, вот как! Теперь не забыть бы. Надо срочно на работу бежать! Записывать!

Взмахнув сумочкой, Наташа поспешила к цели, с элегантной легкостью постукивая каблучками-шпильками и бормоча себе под нос: «Телка стельная, корова худая, сука в ботах». И снова: «Телка стельная, корова худая, сука в ботах…»

* * *

А что было делать — пришлось повторять. Иначе вылетит из головы, потом и не воспроизведешь. Плоховато у нее было с запасом подобного рода хамских перлов. Откуда им было взяться? В ее родном доме отродясь мужчины не водилось, ни хамского, ни интеллигентного. Тишина, чистый воздух, салфетки накрахмаленные. Бабушка маму одна растила, потом они с мамой вдвоем ее, Наташу, растили. Вернее, втроем. Все время она про старую няньку Таю забывает. Может, потому, что Таечка им не родственница? Древняя старушка, прибившаяся молодой еще девушкой к дому, беженка с оккупированной территории, ставшая нянькой малолетней тогда еще бабушке, а впоследствии и маме, и ей, болезненной и «несадиковой» Наташе, и в конце концов оставленная после перенесенных двух инсультов в семье «на покое». Слепая, глухая, маленькая — сухонькое поленце, а не старушка. Правда, ослепла она совсем недавно. А когда Саша приходил предложение делать, Тая смотрела на него так же настороженно, как и мама с бабушкой. Как перепуганная овца на волка! Все-таки первый мужчина в доме с настоящим предложением руки и сердца.

— Легонький мужичок, уж больно легонький, Наташичка… — вынесла нянька Тая тогда свой приговор, с сомнением покачивая сухой головой с реденькими, прибранными пластмассовой коричневой гребенкой волосами.

— В каком это смысле — легонький? — подняла на нее Наташа насмешливый, но слегка недовольный взгляд. По большому счету, Таино мнение интересовало ее меньше всего, но все равно задело.

— Да в таком и есть смысле… Колодезь не выроет, избы не поставит. Видно, что легонький.

— Да зачем, зачем ему самому надо колодец рыть? И избу ставить тоже ему без надобности! Да и вообще — кто это сейчас колодцы роет и избы ставит? Не те времена, няня Тая!

— Во все времена мужик видными делами ценился, Наташичка. Чтобы все мог сам порешить. И сад посадить, и дом построить.

— Да ну тебя, нянь… Сейчас тот мужик больше ценится, который все это себе купить может. А тяжелый физический труд нынче не в чести. И вообще, еще неизвестно, что легче — самому дом построить или денег на строительство заработать! А Саша — он как раз из тех, кому проще заработать!

— Ну так я и говорю — легонький… — снова вздохнула старуха, поджав губы сухой скорбной подковкой.

Наташа было навострилась еще с нянькой поспорить, но бабушка махнула в ее сторону досадливо — отстань, мол, от старухи. И лицо сделала такое недоуменное, что Наташа и впрямь своей горячности устыдилась. Действительно, нашла на кого сердиться! На Таечку!

Хотя и от самой бабушки тоже повеяло тогда некой боязливой неопределенностью относительно Сашиного предложения. И от мамы. Потом они, конечно, попривыкли, что у внучки и дочки муж есть, но поначалу жили в тревожно-боевой готовности. Не вмешивались, нет. Хотя робкие маневры вроде тестов-испытаний устраивали, провоцируя зятя на демонстрацию грубой мужской агрессии. Но Саша, честь ему и хвала, все испытания выдержал с достоинством. Вернее, сам он тогда и не понял, что его «испытывают». Потому, может, и тест на «повезло ли Наташеньке с мужем» прошел походя и без особых стараний. Он вообще такой, чересчур в этом смысле рафинированный. Честный, влюбленный, интеллигентный. Хоть сковородкой по голове его бей, а хамских перлов не дождешься. Плоховато, плоховато у них в семье с перлами, приходится выкручиваться как-то, на стороне изыскивать…

Взбежав по лестнице на второй этаж, Наташа выглянула в коридор — никого, слава богу. Теперь бы еще мимо приемной пройти незамеченной. Придется на цыпочки привстать, попытаться обмануть чуткое ухо секретаря Аллы Валерьяновны. Если бы окончательно повезло и она в интернете сидела бы или любимому начальнику кофе варила, то, может, и удалось бы проскочить незамеченной…

— Наташа! Наконец-то! Ты почему не предупредила, что опоздаешь? Иван Андреич тебя уже три раза спрашивал!

Жаль. Не удалось обмануть чуткое ухо. И зоркий глаз тоже. Оно и не удивительно — сорок лет секретарского стажа обострили у этой проныры все чувства до самой высокой степени, присущей разве что экстрасенсу. А про любознательность так и вообще говорить нечего — сейчас обязательно спросит, не случилось ли у нее чего семейного.

— Ты, кстати, почему опоздала-то? Что-то в семье случилось, да? С мужем поссорилась?

Последнюю фразу Алла Валерьяновна произнесла с уважительным придыханием. Сама она замужем отродясь не бывала и потому искренне полагала, что муж для того только и нужен, чтобы по утрам с ним собачиться. А насобачившись вдоволь, можно и на работу опаздывать. Тогда эта причина будет в уважительных числиться.

— Почему сразу поссорилась? Нет… Просто опоздала, и все.

— Ничего себе — просто! На полтора часа!

— Ой, да ладно, Ал Валерьянна. Что у нас тут, конвейер встанет?

— Да нет… Просто шеф сидит и психует, а я не знаю, что ему говорить.

— А пусть ваш дорогой шеф не психует! Что ему, больше психовать не из-за чего?

— Наташ, ты пройди, загляни к нему, вдруг и впрямь что-то срочное!

— Нет! Могу я хотя бы отдышаться и в порядок себя привести? Сейчас дойду до кабинета, потом уж…

Последнюю фразу она бросила уже через плечо, доставая из сумки ключи от кабинета. Ворвавшись к себе, плюхнулась в кресло, и оно с мягкой и торопливой готовностью спружинило ей навстречу, демонстрируя образчик дизайнерского, потакающего гедонизму офисного изыска. У них тут вообще все в этом смысле — лепота! Иван Андреич любит шику-блеску дать. Ну, да бог с ним… Теперь первым делом — записать «добычу»! Тетка ее называла… Корова стельная? Нет, черт возьми! Это телка — стельная! А корова — худая. А сука — в ботах! Что-то еще было, но это уже позже, мелочи сами придут в голову. Теперь — Иван Андреич, шпрехен зи дейч, и черт бы его побрал…

В порядок себя приводить, то есть стоять перед зеркалом, поправлять прическу и красить губы помадой она не стала. Еще чего! Для Ивана Андреича и так сойдет. Не такой уж у него начальницкий масштаб, чтобы лишний раз для него прихорашиваться. Раньше, говорят, он в более значительных начальниках сиживал, и даже чуть ли не высшего министерского разряда. Оттуда и секретаршу Аллу Валерьяновну за собой приволок, широту души и человеколюбие проявил. А куда ее денешь, простите? Кому она нужна, старая секретарша? Такое словосочетание для нынешних мало-мальских начальников уже само по себе звучит абсурдом! А еще говорят, что их незначительную контору специально под Ивана Андреича выдумали, чтобы на пенсии не скучал. И всеми положенными прибабахами ее наделили: штатным расписанием, бюджетным финансированием и не самым плохим офисом, тоже в безвозмездное пользование на веки вечные переданным. И называется контора красиво — государственное учреждение «Межрегиональный центр экономического взаимодействия». Вот уже два года, работая здесь в почетной ипостаси помощника директора, Наташа так и не сумела понять, кто и с кем, а главное, с какой целью экономически взаимодействовал. Хотя все сотрудники вроде при деле были — собирали данные по предприятиям, экономисты какой-то там общий эффект считали, аналитики важно его анализировали, сводили в таблицы, потом всякие выводы делали, которые сами по себе были вряд ли кому-то нужны. В общем, не контора, а пустая профанация. Все довольны и счастливы, и святое зарплатное пятое и двадцатое число каждого месяца соблюдается неукоснительно. Причем довольно-таки приличное пятое и двадцатое. За такое пятое и двадцатое в коммерческой структуре ой как пахать надо. В общем, не работа, а подарок судьбы для Наташиных творческих тайных изысков. Времени-то свободного завались…

— Доброе утро, Иван Андреич! Звали?

Весело постукивая каблучками, Наташа легко прошлась от двери до стола начальника, одновременно глядя на себя со стороны. Она умела вот так отстраняться, будто ее тень шла за ней чуть поодаль и старательно наблюдала за происходящим. А что — хороша девушка, отчего ж и не отстраниться, и не поглядеть? Роста среднего, телосложения до невозможности хрупкого, лицом не так чтобы очень красива, но нестандартна и обаятельна. Красивые лица вообще скучны своей правильностью, сейчас даже моделей с правильными чертами лица в шоу-бизнес не берут. Надо, чтоб изюминка была, дисгармония прелестного несоответствия. Вот как у нее, например. Нос слегка курносый, глаза глубоко посажены, но в их блеске угадываются энергия и живой ум, и губы чувственные, от природы пухлые, без всякого силиконового вмешательства. Длинная линия шеи плавно перетекает в немного напряженную, модельно-мосластую прямоту плеч, потом в тоненькие, астеничные предплечья. Нет, и впрямь хороша! Вон как у Ивана Андреича старческие глазки умилением потекли. Хотя ему умиление не идет — в гневе он лучше выглядит. Сразу становится — ух какой! Не старичок — орел! Наверное, и сегодня с утра порция гнева ему не помешает. А что, для эмоционального фона как раз и сойдет, раз день с утра не задался. К утреннему транспортному хамству вполне будет логично начальственного гнева подмешать, сотворить из человеческих эмоций коктейль под названием «вырви глаз». Итак, сегодня у нас по календарю объявляется день хамства и гнева! Сейчас, сейчас… Начальственный гнев — штука тонкая, он ювелирной работы требует…

— Вот что, Наташенька. Подготовьте-ка мне быстренько проект соглашения о сотрудничестве с Союзом строительной индустрии. Они звонили с утра, и мы договорились о встрече.

— А соглашение делать какое? Большое и пустое, как всегда? На пяти страницах? Ни о чем и обо всем?

— То есть как… пустое? Что вы имеете в виду, Наташенька?

Отвислые щечки Ивана Андреича напряглись и обиженно дернулись вверх, сгоняя с лица выражение старческого умиления. Сердито уставившись на Наташу, он даже носом слегка засопел, повторив уже более грозно:

— Что значит — пустое?!

— Я имею в виду нашу грамотную профанацию, Иван Андреич. Когда красивая бумага есть, а смысла в ней никакого нет. Ну какое такое сотрудничество может состояться между Центром экономического взаимодействия и Союзом строительной индустрии? Мне надо скрыть пустоту велеречивостью — так я понимаю ваше поручение?

— Какой такой вере… веле…

— Вы хотите уточнить, что такое велеречивость? Это та самая сказка про голого короля… Как будто вы ее сами не знаете! Все наши соглашения — это сплошное «объединение усилий для решения общих задач и целей», «участие в проведении взаимосогласованных и общественно значимых инициатив» и «поддержка деловых контактов». Здорово, да? Ни инициатив, ни контактов нет, а участие и поддержка есть.

— То есть как это — нет инициатив? Да вы… Да что вы понимаете вообще! Вы что, собрались меня работать учить?

— Бог с вами, Иван Андреич! Мне ли вас учить? Я думаю, в вопросах грамотной профанации вам и равных-то нет.

— Что! Да как вы… Что вы себе позволяете! Кто вам позволил вообще так со мной разговаривать? Да вы… Да я вас уволю отсюда к чертовой матери! Девчонка! Пойдите поищите себе еще такое местечко! Профанация ей не нравится, смотрите-ка! Да на место моего помощника столько желающих найдется…

Иван Андреич неловко подпрыгнул в большом «царском» кресле, схватившись сосисочными пальцами за подлокотники, откинулся на спинку и тяжело задышал, со злобным недоумением уставившись на Наташу. Ну вот чего, скажите, так осердился? Не лучше ли было усмехнуться мудро и по-стариковски — ладно, мол, болтай, молодуха, и без тебя все понимаю… Что ж они все заводятся так, с полуоборота? Давеча тетка из автобуса, теперь начальник. Не люди, а марионетки какие-то. Вроде провокации так себе, от фонаря, по вдохновению, а результат — пожалуйста. Закажешь хамство — выдают хамство, закажешь гнев — получите гнев… Очень много гнева! Вон, у Ивана Андреича даже лицо опасной апоплексической краской пошло. Стоп. Перебор, кажется. И перебор опасный. Вертаем-ка ситуацию назад…

— Иван Андреич, не сердитесь. Вы меня просто не так поняли, наверное. Конечно же, я сейчас все сделаю. В лучшем виде.

— А… что же вы мне тогда толкуете о профанации? Зачем? Я разве интересовался вашим мнением? Я вам дал задание — сделать проект соглашения! А рассуждать вам команды не было! Так что будьте любезны!

— Да, Иван Андреич. Извините.

— Рассуждает она тут… Умные какие нынче стали! Молоко на губах не обсохло… Да попробовал бы я в свое время! Да мы и слова простого сказать не могли, любое задание как руководство к действию принимали! А вы, нынешние, хорошего отношения ценить не умеете! Развел я тут с вами демократию…

Иван Андреич глянул на нее совсем уж нехорошо — не с начальственной обидой, а с человеческой. Возложив пухлую ручку в старческих веснушках на компьютерную мышку, он отвернулся лицом к монитору, всем своим видом показывая, что аудиенция закончена. То бишь недосуг ему тратиться на пустые разговоры — дела ждут. Которые там вроде как в компьютере насобирались.

Наташа усмехнулась про себя — знаем мы твои дела… Всего только и умеешь, что лапку на мышку возложить да вывести на экран какую-нибудь таблицу для декорации. Но вслух произнесла, стараясь придать голосу побольше покаянных ноток:

— Ну что вы, Иван Андреич… Я очень даже ценю ваше хорошее отношение! Я сейчас все сделаю!

Начальник ничего ей не ответил, только чуть плечиком дернул капризно: уходи, мол, отсюда. Обиделся я.

Наташа встала, тихо побрела к двери, стараясь изобразить походкой искреннюю виноватую удрученность. Ничего, от нее не убудет. Пусть Иван Андреич видит, как она раскаивается. Иначе и впрямь, не дай бог, затаит обиду и на самом деле решит поменять ее на другую помощницу. Надо будет в следующий «заход» ему дифирамбов побольше напеть. Так, на всякий пожарный случай. Старички любят дифирамбы. Они для них ценнее воздуха, воды и еды. А вот относительно вашего дурацкого задания — это уж, Иван Андреич, извините, но фиг вам. Здесь вы точно обломаетесь. В смысле срочности, конечно. Подождет ваше никому не нужное соглашение. Сначала Наташа своим делом займется, родненьким, которое тайное-личное-эгоистическое. Которое настоящее. А всякая чепуха из мира смешной псевдореальности — это потом, потом!

Войдя к себе, она первым делом распахнула настежь окно, с удовольствием впустив в комнату летние звуки и запахи вперемешку с летящим тополиным пухом. Какое все-таки чудо этот июньский тополиный пух! Нет, оно понятно, конечно, что для псевдореальности это всего лишь раздражающий природный фактор, но для нее-то — нет! Как на такую белую роскошь можно злиться? Летят по ветру пушистые вихри с тополиных веток, кружатся под шум листьев. Теплый снег в июне, поземка на тротуарах, головокружение свеженького, поспевающего лета, еще не утомленного жарким солнцем. Красота…

Тихо рассмеявшись, Наташа легко отмахнулась от ворвавшегося в комнату вместе с ветром большого пушистого кома, потом поймала его в ладони, протянула руки и отпустила на волю, как птенца. Душа внутри встрепенулась, будто потребовала в радостном нетерпении — ну, давай же! Садись, будем работать! Мы же вчера на самом интересном месте остановились, а ты тут стоишь, вдыхаешь и осязаешь, будто делать тебе больше нечего!

И впрямь пора садиться. Часа на два улететь, а может, если повезет, и на три. Уйти из псевдореальности в свой мир. В настоящий. Туда, где она своему интеллекту хозяйка, где нет навязанной начальником пустой жвачки казенных фраз, давно уже набивших оскомину. А лицу лучше придать хмурое выражение на тот случай, если кто в дверь неожиданно вломится. Мол, некогда мне, я очень крутым делом занята. Важную бумагу для шефа пишу. Соглашение о сотрудничестве.

Опустившись тихой феей на кресло, она включила компьютер, ласково коснулась пальцами монитора. Привет, дружок. Ты готов? Так, вот он, скрытый от чужих любопытных глаз файлик…

Закрыв на секунду глаза, она мысленно постучала «в дверь». То есть никакой двери в прямом смысле слова не было, конечно, и в мыслях эта дверь как дверь ей не представлялась, просто ей казалось, что она стучит именно «туда». В то самое пространство, откуда выдается страждущему порция необходимого творческого состояния. А без него, без состояния, ничего не получится. Даже плохонькая повестушка, и то не получится…

Впрочем, повестушки давно уже остались где-то там, позади. Робкие, корявые, несмелые. После третьей собственной книжицы, вышедшей не в самом последнем столичном издательстве, она по собственному внутреннему волеизъявлению зачислила себя в ряды мало-мальских писательниц, мастериц женских романов. И ничего, что этих писательниц развелось в последнее время великое множество — ей-то до этого какое дело? Ну да, маститые-именитые во главе с кликушами-критиками на чем свет стоит, конечно же, изгаляются, костерят «бабскую слезливую писанину», их и хлебом не корми, дай только помянуть ее при всяком злобном случае. Ничего, пусть поминают, пусть мнут. Если тесто долго мять, хлеб только вкуснее будет. Сколько они ни злобствуют, а тиражи-то раскупаются! Пусть и домохозяйками, как эти маститые-именитые в один голос утверждают, но раскупаются же. А что, если женщина — домохозяйка, она уже и не человек, что ли? Не читатель? И грамоте не обучена? А женщина, если она менеджер, например, или бухгалтер, уже только по этой причине претендует на чтение высокохудожественной литературы? Глупость какая.

Открыв глаза и, как ей показалось, войдя в «ту самую» творческую дверь (впрочем, она никогда не могла уловить момент этого перехода), Наташа пробежалась по строчкам, тотчас же увидев живьем свою героиню. Та еще вырисовывалась штучка, героиня эта! Стерва стервой. Анной зовут. Вот сейчас эта стерва беседует с героем по имени Антон. (Хорошо звучит, кстати, Анна — Антон!) И не просто так беседует — разговор у них важный, дальнейший сюжет романа определяющий. Анна героя из семьи уводит. От любящей и преданной жены по имени Любаша. Естественно, и обличьем стерва Анна и преданная жена Любаша сильно друг от друга отличаются. Любаша у нее вырисовывается маленькой недалекой блондиночкой, сильно озабоченной домашним уютом и трепетным отношением к мужу, и, естественно, все свои женские силы в эти два обстоятельства вкладывающей. До того «довкладывалась», что давно уже на себя рукой махнула. А стерва Анна — у той все наоборот. На контрасте с Любашей она вообще суперженщиной выглядит. Агрессивно яркая ухоженная брюнетка с фигурой и походкой манекенщицы, с обтянутым узкой юбкой худосочным тренированным задом. И прочие атрибуты роковой красотки при ней. Тут вам, пожалуйста, и хищный взгляд, и густые прямые волосы цвета воронова крыла, и надменные брови вразлет, и нервное трепетание крыльев носа. Хотя здесь, конечно же, у будущих читательниц может возникнуть законный вопрос — а с какой стати такой роковой красотке сдался обыкновенный мужичок по имени Антон, да еще и чужой муж в придачу? И даже не может, а обязательно такой вопрос возникнет! И надо его обострить и дать ходу, и развить до степени интриги, потому что в поисках ответа на него и заключается основная фишка романа. Читательницы сами должны догадаться, что такие женщины, как Анна, являются носительницами особой функции, очень нужной, можно даже сказать, подвижнической. То есть держат в постоянном тонусе замужних особей женского пола. Чтобы они не расслаблялись любовью и преданностью до степени полного растворения в мужчине, а помнили о своей собственной личной и человеческой составляющей. Любовь — это хорошо, конечно, но нельзя же в этот костер последнее исподнее с себя кидать! Любить надо тоже с умом и оглядкой. То есть знать, что в любой момент может прийти «санитар леса» в лице девушки Анны и все перевернуть с ног на голову. То есть походя сожрать эту любовь, и даже не собственной волчьей сытости ради, а просто так, из любви к подлому искусству. Причем сожрать в кратчайшие сроки. И чем срок короче, тем ей веселее. Любашины отношения, например, Анна в три дня «сожрала», поставив свой личный спортивный рекорд.

Если честно, самой Наташе, как человеку и как писательнице, придуманная стерва-героиня очень даже нравилась. Для тривиального замужества она не подходила — слишком самодостаточна. А еще — она была слишком умна и слишком красива, чтобы прожить жизнь обыкновенной женщины. И забавы героини относительно «любви к подлому искусству» и своеобразных рекордов ей тоже нравились. А что делать — каждый в этой жизни забавляется как может! Кому-то нравится быть мягким и в любви растворенным, а кому-то, наоборот, нравится быть стервой, устраивая стремительный синтез любовных отношений, сжигая в ярко горящем костерке то, что другой женщиной, словно старательной муравьихой, было годами в одну кучку натаскано. Ту самую «муравьиху» в романе и будут звать Любашей…

Однако есть тут один скользкий момент: палку со стервозностью Анны тоже перегибать нельзя. Иначе читательницы на нее сразу озлобятся и основной мысли-фишки не уловят. Надо тонко все расписать — где со стервозностью поднажать покруче, а где Любашины переживания на первый план вывести, да так, чтобы она к концу книжки свои выводы сделала. И с мужем помирилась, уже будучи обновленной личностью с той самой собственной сильной позицией. Тем более что без сопливого хеппи-энда все равно не обойтись, иначе в издательство рукопись не возьмут.

Да и с первого взгляда роман получится в лучших традициях борьбы добра со злом. Такие романы тоже на ура идут. Сначала рыхлое и улыбчивое добро обижают, и оно исходит, сочится страданиями, как весенняя подрубленная березка нежным соком, а потом все наоборот происходит, и красивое зло получает свою порцию страданий вместе со всеми своими надменностями и нервными трепетаниями крыльев носа. Ладно, подрисуем стерве Анне и страдания, коли без этого не обойтись. Потом, в самом конце… Хотя в реальности такие женщины не страдают, они просто злятся. И то недолго — до того времени, пока не подвернется на зубок следующая жертва. Такая, как ее книжный Антон. Вот он сидит, весь насквозь влюбленный, смотрит на Анну потерянно. Что ж, продолжим, помолясь, скорбный и страстный диалог героев…

«… — Но ты пойми, пойми, Анна! Ты хочешь, чтобы я поступил как подлец?

— Ты не подлец. Ты мужчина. Для меня — в первую очередь. А все остальное — ерунда.

— Что — ерунда? Семья — ерунда?

— Хм… А что ты вообще называешь семьей, Антон? Бытовуху проживания на общей территории? Совместное ведение хозяйства? Походы на рынок за картошкой и постным маслом?

— Да при чем здесь картошка? Не хожу я ни за какой картошкой! Я же не об этом тебе толкую!

— А о чем?

— Понимаешь, мы же с Любашей с первого класса вместе… Как-то все само собой получилось, без особых… страстей. Сначала за одной партой сидели, потом в институте вместе учились, на пятом курсе она ко мне жить переехала… Потом поженились, будто это само собой уже разумелось.

— Вот видишь! Само собой разумелось! А что значит — разумелось? Ты когда-нибудь задумывался над этим? Разве можно относиться к любви как к удобству совместного проживания?

— Нет. Нет, конечно! Но мне всегда казалось, что я ее люблю…

— А сейчас?

— А сейчас я тебя встретил. И сам не понимаю, как это все произошло. За такой короткий срок! Если бы мне сказали несколько дней назад, что я, порядочный семьянин…

— А что, собственно, ты? И при чем тут короткий срок? Если бы мы с тобой встречались, допустим, год или два, это бы изменило что-то? Ты пойми — на нас такое счастье свалилось, а мы сидим, рассуждаем о каких-то сроках! Вместо того, чтобы с благодарностью принимать счастье! Кто их вообще определял, эти сроки?

— Нет. Никто не определял. Просто мне как-то… Немного не по себе. Не могу я ее так сразу взять и бросить, как ты этого не понимаешь?! Это непорядочно, в конце концов!

— А через год будет порядочно? Или через два?

— Ну… Через год она и сама, наверное, обо всем догадается…

— И ты считаешь, так будет честнее? Намного порядочнее?

— Да! Порядочнее! Ты же знаешь мою Любашу!

— Знаю. Пришлось узнать.

— В каком смысле — пришлось?

— Да в таком! Ты что, думаешь, я случайно тогда с ней познакомилась? Сама подошла, сама заговорила…

— А разве…

— Вот именно — разве… Я должна была появиться в вашем доме, и я появилась! Это судьба, мой дорогой, судьба! И плюс немного моего старания. А Любаша твоя… Извини, конечно, не хочу быть пошлой, но… Вот скажи мне, ты помнишь тот день, когда ты ей предложение сделал? Какая она была в тот день, помнишь?

— Нет… Нет, не помню. Наверное, это произошло между моими командировками. У меня, знаешь, карьера как-то сразу и резко в гору пошла, я все ездил, ездил… А Любаша… Просто она была всегда рядом, всегда ждала…

— И чемодан в очередную командировку собирала?

— Да, если хочешь, и чемодан собирала. Она меня во всех отношениях устраивала. Все эти годы. У нас единство уже неразрывное, с годами сросшееся, корнями переплетенное. И дети. Главное — дети. Понимаешь, мы с ней давно уже общее дерево…

— Что ж, прекрасно. Поздравляю тебя. Дерево, значит. Только что ты в таком случае здесь, в моем доме, делаешь? А? Дерево ты мое ненаглядное?

— Я не знаю, Анна. И сам не могу понять. Я… когда начинаю о тебе думать, я собой не владею. Не знаю, не понимаю ничего! Бегу к тебе как сумасшедший. Кругом люди, движение какое-то происходит, и я чего-то говорю, и так же двигаюсь, а в голове одна только мысль — быстрее бы тебя увидеть! Я не знаю, что с этим делать, Анна!

— Зато я знаю! Я — твоя настоящая женщина. Я! Ты понял? А никакая не Любаша! И ты мне нужен весь полностью, целиком и сейчас, а не частями и через год! Так не бывает даже у деревьев, чтобы корни в одном месте росли, а цветение одного из них на потом откладывалось! Ведь не бывает же?

— Нет. Не бывает.

— Значит, нам надо жить вместе!

— Да… Но… Давай все-таки подождем. Я не представляю себе, как я ей скажу!

— Нет. Не хочу я ждать! Я что, до пенсии тебя буду ждать? Скажи, я похожа на женщину, которая сидит у окна и тоскливо ждет своего мужчину? Я любить хочу, а не тосковать! И ты хочешь того же самого, я знаю!

— Да. Я хочу. Но я не смогу… Понимаешь, если я ей заявлю, что ухожу, это будет равносильно убийству. И даже не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Она не переживет…

— Тогда выбирай. Или она, или я. Выбирай между собственным счастьем и мифическим долгом перед Любашей. А если выберешь долг, то всегда помни, что твою мужскую порядочность пользуют как удобный бытовой предмет. Как подушку, которую можно подложить под свою раскормленную задницу. Просто так, для удобства! Так что — выбирай!

— Ну зачем же так грубо, Анна…

— Зато правда!

— А дети? Как я все это объясню детям?

— Да они у тебя почти взрослые! И достаточно продвинутые, чтобы понять отца. И вообще, хватит уже об этом говорить… Все, промежуточного состояния больше не будет. Ты должен решить. Прямо сейчас.

— Но Анна!

— Все. Хватит. Выбирай. Прямо сейчас выбирай! Если это Любаша, то ты уходишь немедленно. И больше не возвращаешься. И я даже до трех считать не буду! Ну? Уходишь?

— Нет… Нет!

— Тогда… Это я? Ну же! Говори! Я? Да или нет?

— Да… Да, черт бы тебя побрал! Да!

— И ты сегодня же сообщишь ей об этом!

— Да… Я… Я сегодня же соберу свои вещи…

— Какие вещи? То есть ты хочешь поехать домой собирать вещи? А вот это уж черта с два!

— Но почему?

— А зачем ей лишний раз причинять боль? Ты же сам не хочешь, чтобы ей было плохо! Представь такую картину — ты собираешь вещи, а она сидит, смотрит и плачет… Ты этого хочешь?

— Нет. Не хочу. Вернее, я не смогу этого выдержать. Но… что же делать?

— О господи… Да ничего не делать! Ты сейчас наберешь ее номер телефона и скажешь всего три слова: «Любаша, я ушел». Нет, четыре! Ты скажешь четыре слова: «Любаша, я ушел навсегда!»

— И все?

— И все! Нет, еще не все! Потом ты выбросишь телефон и купишь себе новый. И номер у него будет новый. И все у тебя в жизни будет новое. Каждый человек имеет право хотя бы раз в жизни поменять все, абсолютно все! Сбросить с себя старую надоевшую шкуру!

— Анечка, она не шкура… В смысле Любаша — не шкура. Не надо так. Это бесчеловечно.

— А как человечно? Растянуть во времени ее страдание — это более человечно, что ли?

— Но я не могу, не могу!

— Хорошо. Не можешь — уходи.

— Нет…

— Тогда звони! Всего четыре слова в трубку! И все! Ну?»

Остановившись, Наташа быстро пробежала глазами написанный диалог, слегка поморщилась. Пошловато слегка получилось. Может, вставить сюда какую-нибудь фишечку интеллектуальную? Ну, например… Пусть герой ввернет в описание своих растерзанных чувств бунинский «Солнечный удар». Хотя… В последнее время по бедному «Солнечному удару» только ленивый не прошелся. В каждом сценарии телемыльной оперы герои про этот «удар» поминают, чтоб адюльтеру красоты придать. Нет, тут надо что-то другое придумывать…

Еще раз перечитав диалог, Наташа мысленно махнула рукой — да пусть так остается! Без фишек. Простенько и пошленько. Многим читательницам такие вот страсти-мордасти как раз и по вкусу. Хотя про «Солнечный удар» не помешало бы… Бунин все-таки. Элемент приобщения к высокой литературе. Большое притягательное значение, между прочим, для потребителя имеет! В любой творческой сфере.

Ладно, лучше все-таки без фишек обойтись. Чего лишний раз выпендриваться? Как есть, так есть. Тем более издательская серия, в которой ее книжки выходят, совсем простенькая. И название у нее простенькое — «Мальвина». Все должно быть с первой строки понятно, занятно, а еще кудряво и голубоглазо. Яркие тощие книжицы-покеты, формат для чтения в общественном транспорте. И ничего обидного, кстати, тут нет! Она не в претензии. Тренировать свои проклюнувшиеся творческие потребности можно и на этих книжицах, а там видно будет. В конце концов, вся жизнь впереди.

Итак, надо закругляться с диалогом «стервы» Анны и «хлебного мякиша» Антона и переходить к страданиям Любаши. Где ее, например, этот телефонный роковой звонок от горячо любимого мужа может застать? М-м-м… Ну, конечно, в общественном транспорте! Вот тут ей сегодняшние хамские перлы и пригодятся! Все до единого! Нет, точно провидение благоволит к ее творческим замыслам, все в одну корзинку складывает…

Тихо засмеявшись навстречу этой приятной мысли, Наташа чуть развернулась к окну, ухватила глазами плывущий по ветру белый пушистый вихрь. Нет, ну красиво же! Странно только, отчего эту красоту она одна только и видит? Действительно, совсем одна, будто стоит по другую сторону баррикады… Никто и не спорит, есть, конечно, всяческие неудобства от этого пуха — и в глаза лезет, и к одежде пристает, и пылесосить дома лишний раз опять же надо, но разве сравнимы эти неудобства с удовольствием созерцания? И, кстати, никаких дурных аллергических реакций от тополиного пуха нет, она специально узнавала у врачей. Аллергию вызывает не пух, а пыльца и споры, которые он переносит. Просто люди привыкли быть всем на свете недовольными: осенью — дождем, зимой — снегом, весной — сосульками. Как будто кругом одни неудобства! Природа старается, подарки им дарит, а они все недовольны… Оттого и тополя срубают по-изуверски, будто мстят им за июньский снег, оставляют вместо деревьев одни жалкие огрызки, на которые смотреть больно. Лучше бы постояли минуту спокойно да послушали хоть раз, как медленно и величественно шумит в этих высоких кронах ветер! Хоть минуту! Но об этом и мечтать не стоит — не будут слушать. Будут суетиться внизу, старательно истреблять возникшие вокруг себя физические неудобства. Чего с них возьмешь — люди…

Нет, вовсе не относила она себя к надменным снобам, просто само собой так получилось, что отделилась она от них, от людей, раздвоилась, отпочковалась поначалу неосознанно, а потом ей и самой это состояние понравилось. А может, это они от нее отделились? Может, потому она и книжки писать начала, очутившись в одиночестве? Присматривалась издали к людской суете, как художник к летящей натуре, и переносила жизнь на чистый белый лист, как на холст. Сначала только для себя зарисовки делала, потом первая повестушка образовалась. Послала в издательство, и — о чудо! — приняли… Она даже помнит, в какой день это было, — аккурат когда соседи на даче березы спилили. Так и получилось, что тот день перемешал горе и радость. И радость огромная, что из издательства позвонили, и берез до смерти жалко. Они ей с малолетства вроде подруг были: огромные, старые уже, но белые и крепкие, и ветки по земле стелились, и можно было сесть под эти ветки и смотреть, смотреть сквозь них на солнце, растворяясь в игре света и тени, и ощущать себя, как… А как? Да, пожалуй, никак… Никак она себя не ощущала в том малолетстве, проведенном в обществе няньки Таечки на деревенской даче по причине частых простуд и потребности в свежем воздухе. Просто уверена была, что это и есть жизнь. Абсолютно нормальная жизнь, где нет, слава богу, шумной беготни, гогочущего ребячьего ора, строгорежимного распорядка дня и длинных рядов детсадовских неказистых кроваток. А есть тишайшие поле, и лес, и солнечная опушка, и земляничная поляна, и эти две огромные березы тоже есть, и промельки света и тени под их ветками, меж небом и солнцем: причудливый калейдоскоп, шелест и трепет, и снова трепет и шелест… Можно сидеть час, два, три, пока не ворвется в этот приятный гипноз тревожный Таечкин голосок, зовущий к обеду. Можно и целый день просидеть. Запросто. И промолчать. Хорошо! Это уж потом бабушка, напуганная ее отрешенно-счастливым видом, заподозрила у внучки зачатки детского аутизма. Нет, по врачам она ее не повела, и спасибо ей за это, конечно, огромное. Просто начала объяснять осторожненько, старательно подбирая нужные слова, что всю жизнь прожить вот так, одной и в молчании, хоть и в игре света и тени, все равно нельзя, надо обязательно к детям идти. К людям то есть. Общаться, дружить, соучаствовать, кипеть возмущением, проявлять искреннее взаимопонимание и оказывать товарищескую поддержку, впадать в здоровые амбиции, делать карьеру, выдавать разнообразные эмоции в нужное время и по нужному поводу, и так далее и тому подобное по списку нормальных человеческих дел. А игрой светотени да творческими полетами можно просто душу изредка подкармливать, раз она таких витаминов требует. Для всякой отдельной души своя пища требуется. Кому-то достаточно простых бытовых радостей вроде покупки стиральной машины в кредит, другому в этом смысле деликатесы нужны, дома-дворцы с иномарками, чтобы все завидовали, а третьим подавай какой-нибудь изыск вроде пристрастия к особенной, не для всякого слуха музыке. Некоторые душу свою дворянскими титулами кормят, благо можно их нынче относительно дешево приобресть. А есть и такие, которые только властью душу насыщают, как хлебом насущным. Хотя хлеб насущный — это не совсем подходящее в данном случае сравнение. Власть, наверное, имеет особый вкус. Что-то вроде черной икры или устриц. Впрочем, не важно, какой у чего вкус, — лишь бы душа им насытилась. У Наташи, например, она вполне наедается созерцанием да этой вот писаниной. Тайной-личной-эгоистической. Да, именно — тайной! Никто, кроме Саши и бабушки, не знает, что под псевдонимом Алина Никольская-Петерс в популярной серии «Мальвина» у нее, у скромняшки Наташки Петровой, вышло уже три книжки и четвертая вот-вот на подходе. Даже мама не знает. А с Саши и бабушки она слово взяла, что они будут молчать…

— …Петрова! Ты чё тут, померла, что ли?

Наташа вздрогнула, повернулась от окна навстречу резкому голосу Тани Яновской, своей образовавшейся по долгу службы местной приятельницы из бухгалтерии. Потом спохватилась, моргнула испуганно, суетливо начала возить мышкой по столу, торопясь убрать из Таниного поля зрения преступный файл.

— Э, ты чего так струхнула, Петрова? Порнуху, что ль, по интернету гоняешь? — хохотнула Таня, мельком взглядывая на себя в зеркало. — Кончай это грязное дело, пойдем лучше перекурим. И Ленка Захарчук тоже сейчас притащится, я к ней по пути заглянула. У тебя сигареты есть? Я у тебя стрельну?

— Да без проблем.

— А у тебя какие?

— У меня «Парламент», легкие…

— Ой, западло-о-о-о!

Последнюю фразу Таня пропела с изысканным, особенным смаком, изо всех сил стараясь придать голосу хрипотцы с примесью артистически хамской задушевности. И глаза прикрыла, и голову чуть назад откинула. Красиво, наверное, по ее, по Таниному представлению, получалось. Черт его знает, откуда она взяла, будто бы этот нарочитый цинизм ей идет. Видимо, решила, что заемный, из чужой жизни сленг очень тонко оттеняет ее мало-мальский интеллект. Зря она так решила…

— Почему — западло? — слегка раздражаясь, с трудом повторила за Таней противное словечко Наташа. — Ты что, другие куришь? «Беломор-канал» или «Герцеговину-флор»?

— Да не… Просто мне западло на твою кислую харю смотреть! Можно подумать, я тебя от важной бумаги оторвала. Хватит из себя деловую корчить, Петрова! Тебе не идет!

— А тебе не идет использование хамских словечек. Дурой выглядишь, Танька! Ты маленькая, хорошенькая, пухленькая и в очках. И губки у тебя бантиком. Ты по меньшей мере на курочку Рябу тянешь, а никак не на кладбищенскую ворону. Придумала бы что-нибудь другое, что ли, если внимание к себе привлечь хочешь. Ладно, не обижайся… Пошли курить…

— Ага, щас… Все брошу и начну на всяких лохушек обижаться! — все-таки обиженно произнесла Таня, осторожно скосив из-под очков глаза в Наташину сторону. — И вообще, не твое дело. Как хочу, так и разговариваю!

— Девочки, ну вы где?! Я вас в курилке жду, жду… — нервно заглянула в дверь снежно-белокурая Лена Захарчук, и Наташа в который уже раз подивилась этой до абсурда доведенной белокурости. И впрямь, ничто не делает женщину настолько красивой, как перекись водорода. Хорошая мысль, кстати. Надо потом вставить куда-нибудь…

— Идем, Ленка, идем! Это Петрова тут меня воспитывать принялась, вот и задержались! Не нервничай!

— Да как, как не нервничать, Тань? У меня сегодня самый пик трех компонентов случился, поэтому я нервничаю — просто ужас как!

— В каком смысле? — переглянувшись, хором переспросили Наташа и Таня, идя вслед за Леной по коридору.

— В каком, в каком! В обыкновенном, в бабском! Критические дни у меня, поняли?

— А… Ну, так бы и сказала.

— Так я и говорю — пик трех компонентов. Психоз, толстозадость и бледнорожесть. Я всегда в эти дни психую, толстею и страшно дурнею. И оттого еще больше психую.

— Да ладно… Тебе ли про толстозадость говорить! — с завистью окинула взглядом стройную Ленину фигурку Таня. — Правда, Наташ?

— Что? — рассеянно повернулась к ней Наташа, временно выпавшая из разговора. Уж слишком выраженьице Ленкино про три компонента ей понравилось. Пошловатое, конечно, но использовать можно. Надо бы запомнить на всякий случай…

В курилке народу не было, но задымление было такое, что срочно захотелось помахать перед лицом ладонями, отгоняя от себя зловредный смог. По большому счету, Наташа никогда заядлой курильщицей не была, просто «дружить» за общим хулиганским делом было проще. Объединяло как-то. И опять же приток нужной информации не иссякал, сам по себе порой выплескивался.

— Ой, Наташка, я же тебе книжку принесла! Потом напомни, я занесу… — торопливо проговорила Лена, выпустив изо рта клуб дыма.

— Какую еще книжку? — будто нехотя, будто забыв, будто даже проявив недовольство и равнодушие, переспросила Наташа, фиксируя взглядом тлеющий кончик сигареты. Прекрасно она знала, о какой книжке идет речь…

— Ну, помнишь, ты мне неделю назад почитать давала? Книжка этой… как ее… У нее еще фамилия двойная…

— Алина Никольская-Петерс? — снисходительно напомнила Наташа, по-прежнему разглядывая кончик своей сигареты.

— Ага! Точно!

— Ну… и как тебе? Понравилось?

— Да класс вообще! Знаешь, будто все-все про меня написано! Я читала-читала, ну просто оторваться не могла…

«Еще бы… — довольно усмехнулась про себя Наташа, — именно про тебя и написано, именно твой жизненный сюжет и лег в основу… Хотя и хлипкий сюжетец там получился, ничего особенного. Героиню с дитем муж бросил, мама пилит, папа алкоголик, квартирка маленькая. Но обязательное «…и вдруг» по сюжету случается. Конечно же! А как же без этого обойтись! И случается в лице чумазого, но благородного и непьющего слесаря-сантехника с чистыми намерениями и жарким сердцем. Правда, в натуральной жизни в Ленку влюбился не сантехник, а тупой охранник из супермаркета, но какая, в сущности, разница… Тут, главное, с героем надо угадать в точку, и не в пространстве, а во времени. Намекнуть на имеющийся потенциал личности. Вроде того — сейчас он сантехник, а завтра непременно олигархом станет, потому как по природе сильный, умный и благородный. Просто его раньше никто не любил по-настоящему. Ленка же тоже свято верит, что ее тупой Вовчик и в институт при ее поддержке поступит, и мозги разовьет, и дело свое откроет…

— …Даже про моих родаков там написано — вообще один в один! Я читала и думала — надо же… Видимо, все они одним лыком шиты, родаки эти… Только и знают, что пилить, пилить…

— Наташк, а мне дашь почитать? — с воодушевлением попросила Танька. — Я тоже хочу…

— Да бери, жалко, что ли? — равнодушно пожала плечами Наташа. — Если хочешь, еще одну принесу… Она новая, по-моему…

— Ага, давай!

— И мне! И мне тоже! — торопливо закивала головой Ленка, возя докуренной до самого фильтра сигаретой по стеклянному боку необъятной пепельницы, бог знает когда и кем сюда принесенной.

— Значит, вам нравится, как эта Никольская-Петерс пишет? — еще раз переспросила Наташа, ловя себя на мысли, что неосознанно таким образом продлевает трепет тайного удовольствия.

— Да говорю же — класс! Сама ж, наверное, тоже читала! Тебе-то самой нравится?

— Ну да… И мне нравится…

— Слушай, а кто она, эта Алина Никольская-Петерс? Я про такую писательницу раньше и не слышала… — задумчиво подошла к пепельнице со своим окурком Таня. — Фамилия у нее такая интересная… Она прибалтка, да? Откуда-нибудь из Эстонии?

— Хм… Почему это — прибалтка? — с сомнением поглядела на приятельницу Лена.

— Ну… Если Петерс…

— А что тогда делать с Никольской? Если так рассуждать, то она, скорее, еврейка или полька! А имя вообще азиатское — Алина! Наташк, ты не знаешь, откуда она взялась?

— Я? Я нет… Я не знаю.

Придя к себе в кабинет, она включила чайник, насыпала в большую кружку щедрую порцию растворимого кофе и под аккомпанемент закипающей в недрах чайника воды сама не заметила, как ушла, провалилась полностью в тот давний разговор…

* * *

— …Нет, все-таки я до конца так и не понял, Натусь… Зачем тебе псевдоним? Да еще и такой вычурный — Алина Никольская-Петерс! Откуда ты вообще это имя выкопала?

— Да не знаю… Просто придумалось, и все. А что — красиво звучит! И запоминается быстро.

Саша посмотрел на нее тогда очень внимательно, хмыкнул, отхлебнул большой глоток шампанского из бокала. Они в тот вечер отмечали что-то очень интимное — то ли дату первого поцелуя, то ли другую сентиментальную чепуху. Саша вообще был любитель таких маленьких семейных праздников. Помолчал немного, потом снова тихо и занудно переспросил:

— А правда — зачем тебе псевдоним? Чем тебя твоя фамилия не устраивает? Наталья Петрова — совсем даже неплохо звучит!

— Ага… Иванова, Петрова, Сидорова… Нет уж, пусть будет Никольская-Петерс. Мне так лучше, понимаешь? Никто в жизни не догадается, что это я!

— А… зачем тебе, чтоб не догадались? Для чего эта таинственность?

— Ой, Саш… Ну чего ты ко мне привязался? Лучше бы порадовался за меня! В конце концов, у меня первая книжка вышла! Это же… Это же такое счастье, что я даже объяснить не могу! Я ее сегодня весь день оглаживаю, обнюхиваю, как живую… А ты сидишь, занудствуешь! Давай лучше за мою первую книжку выпьем! Или ты не рад?

— Да я рад, конечно же, рад… И поздравляю тебя от души. Просто… мне понять тебя хочется. Зачем тебе скрываться? От кого?

— Да ни от кого я не скрываюсь. Просто… так мне удобнее, понимаешь? Чтобы никто не знал. Ну, если тебе хочется, назови это скромностью! Скромность тебя устраивает?

— Да нет… На скромность это как раз мало похоже. Тут что-то другое, Натусь. Тут больше гордыней попахивает…

— Да ну тебя — попахивает ему! Попахивает — не нюхай! Никто тебя и не просит!

Наташа сердито поднялась из-за стола, подошла к мойке и, бурча себе под нос что-то вроде «…весь праздник испортил», принялась яростно намывать тарелки со следами устроенного Сашей праздничного семейного ужина. Потом, резко развернувшись от мойки, бросила мужу в лицо:

— Ну в чем, в чем ты здесь гордыню углядел? Ну вот сформулируй — в чем?

— Сформулировать? Ну хорошо, я попробую… Только ты не злись, ладно?

— Да не злюсь я. Ну, так и в чем тебе привиделась моя гордыня?

— Да я скажу, скажу… Дай подумать…

Насупившись, он поднял бокал перед глазами, задумчиво начал рассматривать бегущие вверх пузырьки, потом вздохнул, осушил его одним махом. И решительно проговорил:

— В стремлении повкуснее ощутить свою исключительность, вот в чем! Сплошная достоевщина — ты не тварь дрожащая, ты особое право имеешь. То есть сама про себя такое знаешь, о чем никто и не догадывается! Но ты, ты-то знаешь! И тебе это в кайф! Кайф от того, что имеешь право подниматься вверх и тайно смотреть на людей со стороны, и тайно подглядывать, и списывать, и проецировать их потом на чистый лист бумаги, распоряжаясь живыми характерами, как своими собственными…

— Да ни с кого я ничего не списала!

— Не ври. Ты мне сама говорила, что в основу сюжета твоей книжки история той девушки положена, которая вместе с тобой работает. И потом — про Катьку, мою сестрицу, ты тоже что-то такое писала… Ты бы хоть у нее разрешения спросила, она ж тебе родственница все-таки!

— Да она и не догадается, ума не хватит… — тихо произнесла Наташа и тут же прикусила язык, осторожно глянув на Сашу.

Конечно, в чем-то он был прав. Может, действительно тайное удовольствие слаще, чем явное. Кто бы спорил? Хотя у всякого свой вкус, кому соленое подавай, кому сладкое… Неужели было бы лучше, если бы она принялась хвастаться своей первой книжкой направо и налево? А так… Все вышло действительно… вкусно, сладко и немного щекотно. Получив первые законные десять экземпляров из тиража, ходила и раздавала всем так, будто бы между прочим — почитать хотите? Говорят, хорошая вещица… Я читала, мне понравилось. И Катьке почитать тоже дала, Сашиной сестре. Потом слушала ее изумленные восторженные отзывы, распиралась изнутри гордостью и, черт возьми, действительно сладкое удовольствие испытывала. Как Саша говорит — кайф. Неужели… Неужели оттого, что над Катькой тогда верх взяла? Оттого, что сладкое тайное знание поднялось над глупым Катькиным недоумением? Ой, да ну… Да тьфу на вас на всех! Не хватало ей еще в глупейшем самоанализе погрязнуть! Обойдется Катька, дура инфантильная. И без того от нее одни неприятности, еще и разрешение у нее спрашивать…

— Ну да… Конечно, Катька никогда не догадается. Ей такое и в голову не придет, — соглашаясь, тихо проговорил Саша. И, подумав, добавил, вскинув на нее насмешливые ярко-голубые глаза: — Ворованное, оно ведь всегда вкуснее, правда, Натка?

Она ничего ему не ответила. Только посмотрела в глаза долгим обиженным взглядом, изо всех сил стараясь погасить идущую навстречу Сашину насмешливость. И на языке уже вертелось готовое обвинение — завидуешь… Ты просто мне тупо завидуешь, дорогой муж, и сам того не понимаешь! Вот и придираешься к ерунде. Псевдоним ему не понравился, видите ли!

Будто почуяв ее раздражение, Саша помрачнел, двинул желваками, опустил глаза в пустой бокал. А она все смотрела, концентрируя невысказанное вслух в обиженном молчании. Что она, идиотка, вслух свои обвинения произносить? Она не идиотка, она умная. Можно даже сказать — мудрая. Он же не виноват, что его господь талантами обделил! Поэтому ей надо беречь достоинство любимого мужчины. Тем более такого любимого мужчину нынче днем с огнем не сыскать. Красавец, обаяшка, чистюля, всегда подтянут и свеж. И улыбчив, как вышколенный американский клерк. А впрочем, он клерк и есть, только нашего, русского, свежекапиталистического разлива — начальник аналитического отдела банка «Богатая казна». Мистер безупречность. А это уже немало для любого мужчины, пусть и бесталанного. У бесталанности, между прочим, свое собственное достоинство имеется, выраженное в презрении ко всему неупорядоченному и легкомысленно-творческому. Даже на Сашином красивом и высоком лбу это большими буквами написано — я, мол, ничего такого творческого не умею, да мне и не надо…

— Чего молчишь? Обиделась? — тихо переспросил Саша, поднимая на нее настороженные глаза.

— Нет, Саш. Нисколько. Просто мы с тобой… разные. Нет, не до такой степени, чтоб уж совсем друг от друга отталкиваться, нет! Просто жизнь воспринимаем по-разному. Я — немного играючи, а ты — как таблетку плацебо, все на веру, все обращаешь в правильность. Как в том анекдоте, помнишь, про Стокгольм? Ну… Ворвался в трамвай сумасшедший, приставил дуло автомата к виску водителя и орет в салон: «Всем сидеть, это угон! Трамвай следует в Стокгольм!» А водитель преспокойно в микрофон отвечает: «Остановка Комсомольская, следующая — Стокгольм».

— Хм… И что?

— Да ничего. Ты просто похож на этого водителя. Если надо, ты действительно поверишь, что следующая — Стокгольм. Потому что тебе так удобно жить. А я так не могу. Мне не интересно. Мне надо присочинить, приврать, придумать, а иногда и подворовать, как ты говоришь… Мне надо свой собственный Стокгольм навертеть, понимаешь? Хотя я тоже знаю, что следующая остановка трамвая называется Студенческая… И не придирайся ко мне, пожалуйста!

— О, боже мой! Да с чего ты взяла, что я к тебе придираюсь!

— Придираешься! Взял и праздник испортил!

Видимо, последние фразы были произнесены совсем уж на опасно-повышенных тонах, потому как в дверях кухни тут же нарисовалось сердитое Тонечкино личико со сведенными к переносью бровками:

— Вы чего? Вы ругаетесь, что ли? Я же дома! Вам, что ли, бабушка не объясняла, что при ребенке нельзя ссориться?

— Да мы и не ссоримся, доченька… Что ты! Мы просто с папой так разговариваем. Правда, папа? — быстро придав ласковой сладости лицу, повернулась к мужу Наташа.

— Конечно! — с готовностью подтвердил Саша, протягивая в сторону Тонечки руки. — Иди ко мне, морковка! С чего ты взяла, что мы ссоримся? У нас абсолютно, просто до безобразия все хорошо…

Однако к дурацкому этому разговору они все же вернулись. И начал его опять-таки Саша. Лежа на своей половине широкого супружеского ложа и наблюдая за ее косметическим вечерним копошением возле большого зеркала, вдруг произнес:

— Ты извини меня, зайка, ладно? За тот разговор на кухне.

— Ой, да ладно… — не отрываясь от процедуры снятия макияжа с лица, равнодушно произнесла Наташа, — я и не помню уже!

— Да нет, ты пойми, я же за тебя волнуюсь! Я не хочу, чтоб ты это… Ну… Презрением к обыкновенности заболела…

— Чем? Чем заболела? — с интересом повернула она к нему влажно блестящее лицо.

— Презрением… Понимаешь, это очень опасная сама по себе штука — презрение! Оно как реальное чувство почти неощутимо, даже и сладко щекочет поначалу, и не распознаешь его, а потом… Потом человек в один прекрасный момент вдруг объедается своей якобы необыкновенностью и сам не замечает, как наступает разрушение личности и все такое прочее…

— Господи, Саш, уймись! Никого я не презираю!

— Нет, погоди. Погоди! Я знаю, что говорю, насмотрелся в банке на наших крутых клиентов. Понимаешь, тут есть, есть фишка одна коварная, дьявольски коварная! Когда человек начинает выделяться из общей массы, и совершенно не важно, чем выделяться — деньгами ли, творческой ли удачей — к нему презрение прилипает вроде как новый элемент жизни, как новая родинка на заднице, например… Он сам-то ее не видит! Ну, выросла и выросла. И презрение — оно тоже поначалу неощутимо…

— Саш, ну не надо, а? Ну давай считать, что я исключение и что именно ко мне ничего такого не прилепилось. Действительно, я не хочу никому про свои творческие дела рассказывать… Что из того? И это вовсе не от презрения, поверь! Просто… мне так удобнее, понимаешь? Я с детства увлекаюсь созерцанием, потому мне удобнее быть немного в стороне от людей…

— И от меня — в стороне?

— Нет… От тебя как раз нет.

Грациозно скользнув на свою половину кровати, она обхватила руками мужнину крепкую шею, вдохнула знакомый запах и промурлыкала ласковой кошечкой:

— Ну, Са-аш… Ну чего мы весь вечер ссоримся, проблемы какие-то идиотские обсуждаем… Что нам, больше заняться нечем? Помнишь, мы договаривались, чтобы в спальне — никаких ссор и занудных разговоров?

— А вот тут ты права, зайка, — тут же с удовольствием подстроился он под ее игривое приглашение, — про спальню ты права, сто раз права, и упрек твой мною рассмотрен и безоговорочно принят…

* * *

— …Петрова, ты чего? Ты не заболела, случаем?

— А?!.

Наташа вздрогнула всем телом, кубарем скатившись в реальность и уставившись удивленно на стоящую в дверях Таньку.

— Я тебя зову, зову, а ты не слышишь!

— Ну да, не слышу… Прости, я задумалась. А тебе чего, Таньк?

— Как это — чего? Ты же мне книжку обещала дать почитать! Ну, этой… Алины Никольской-Петерс! Моя грымза-начальница все равно в налоговку слиняла, так я и читну на досуге!

Наташа молча рванула на себя ручку ящика стола, достала яркую книжицу, с готовностью протянула Таньке.

— На, читай!

— А ты сама-то читала?

— Читала.

— Понравилось?

— Ну… в общем…

Сашино насмешливое лицо тут же проплыло перед глазами, будто насторожилось ожиданием: ну-ну, посмотрим, что ты ответишь…

— Не знаю, Танька. Читай. У тебя свое собственное мнение должно сложиться. И вообще, некогда мне! Шеф срочную бумагу сделать попросил, а я тут сижу, разговоры болтаю…

— То есть ты хочешь сказать, чтобы я убиралась отсюдова к чертовой матери, да? А может, я как раз и хочу разговоры с тобой поболтать? За чашечкой кофею? Вон и чайничек у тебя как раз вскипел…

— Не, Танька… Давай в другой раз. Мне и впрямь некогда.

— Ну, как знаешь, гостеприимная ты моя… В другой раз сама позовешь, а я еще подумаю. Поняла?

Полушутя-полуобиженно вскинув голову, Танька гордо двинулась к двери, обмахиваясь, как веером, книжкой Алины Никольской-Петерс. И впрямь, откуда она такую фамилию для псевдонима выкопала, из каких тайников подсознания? Да еще и двойную… Никогда среди ее знакомых ни Петерсов не числилось, ни тем более Никольских…

Пожав плечами и усмехнувшись, Наташа грациозно подкатилась на кресле к столу, открыла заветный файл. Так, что там поделывает далее наша стерва Анна…

Перечитав недавно написанный диалог, она хмыкнула недовольно — фу, фу! Все-таки ерунда получается с этой стервозностью! То есть нет никакой стервозности, и не пахнет даже, а вместо нее проглядывает обыкновенное бабское желание пристроиться к тихому приличному мужику, и ничего более! Нет, не этого она от своей героини хотела… Совсем не этого! Надо что-то другое придумать, более острое, более перченое. Тут фишка какая-то нужна, на первый взгляд безобидная и в то же время до крайней степени циничная. Чтобы из этой фишки стервозность Аннина и вылезла в чистом и неприглядном виде. Вот если бы удалось подсмотреть за настоящей женщиной-стервой…

Задумчиво оттолкнувшись носком туфли от пола, она медленно развернулась, снова стала вглядываться в пуховую поземку за окном, будто ждала — сейчас, сейчас жаркий июньский ветер принесет, подскажет ей нужные штрихи для образа…

— Наташенька, там Иван Андреевич про соглашение спрашивает!

Боже ты мой, да что ж такое! Они дадут ей сегодня сосредоточиться или нет, в конце концов?! Сколько можно вздрагивать и шарить дрожащей рукой в поисках мышки, чтоб убрать с монитора запретный плод? Могла бы секретарша Алла Валерьяновна и позвонить предварительно, и не тащить к ней в кабинет свою старую задницу!

— Наташ… Ты меня слышишь вообще?

— Да, да, Ал Валерьянна, слышу! Сейчас, сейчас именно это соглашение я и заканчиваю! Скажите Иван Андреичу, что через пятнадцать минут все будет готово…

— А чего ты так долго? У тебя в базе таких соглашений — хоть пруд пруди! Имена-реквизиты поменяла, и все дела!

Черт бы их побрал, этих старых и опытных секретарш. Все-то они знают, и на мякине их не проведешь, и на драной козе не объедешь.

— Да-да, я сейчас все сделаю, Алла Валерьянна…

— А вот интересно, чего это ты от меня так поспешно спрятала, Наташенька?

— Где спрятала? Вы о чем? — состроила наивное и очень удивленное лицо Наташа, почувствовав, как неприятно шелохнулось в груди и часто забилось сердце.

— Ну, когда я вошла, у тебя на компьютере какой-то сплошной текст был набран…

Наташа вскинула голову, на ходу пытаясь придумать отвлекающий и по мере возможности остроумный ответ, глянула на Аллу Валерьяновну и… обомлела. То есть вида, конечно, не показала — еще чего не хватало! — но ее пронзило озарение: да вот же она, настоящая женщина-стерва, вот она, матушка, в чистом природном виде! Вон как горит, полыхает знойное любопытство в глазах, и каблучок пристукивает по полу нетерпеливой дробью в ожидании информации. Чует, чует тонкий стервозный нос Аллы Валерьяновны, что информацией здесь и впрямь поживиться можно. И не в том дело, что ей эта информация так уж до зарезу нужна, а в том, что она от других законным обладателем тщательно скрывается. Дело как раз в ней — в тщательности. В этом и есть суть женщины-стервы: расколоть, разбить эту проклятую, с ума сводящую чужую тщательность и добыть то, что другому дорого. Просто так, ради спортивного интереса.

Правда, старовата несколько для задуманного образа Алла Валерьянна, явно старовата! Но на безрыбье, как говорится… Внешность объекта в данном случае ценности не представляет, здесь внутреннее содержание дороже. Тем более что внешний портретный образ книжной героини давно ею продуман — она должна быть очень, очень яркой брюнеткой с чистым детским личиком и немного надменным, лениво-внимательным выражением зеленых глаз. И еще — она должна быть высокая и гибкая, как змея. И улыбка у нее должна быть ласковая, но в то же время коварная, змеиная, притягивающая взгляд. У Аллы Валерьяновны тоже, между прочим, часто на устах такая улыбка играет — ни с того ни с сего появляется, будто сама по себе. Наверное, она в этот момент молодость свою стервозную вспоминает, как та старая цирковая лошадь, которая начинает копытом бить, когда ее на арену выводят. Чует запах опилок и волнуется. Вот и Алла Валерьянна что-то такое сейчас почуяла — ишь, как глазом горит да шпилькой дробушку бьет! Не хуже той цирковой лошади.

— Так что ты там прячешь, Наташенька? От меня, что ли?

— Ничего я не прячу. Чего мне от вас прятать, Ал Валерьянна? Сейчас я быстренько допишу соглашение, отнесу Ивану Андреичу, а потом мы с вами чаю попьем. Посидим, поговорим, новости всякие обсудим, посплетничаем…

От удивления и без того длинное лицо Аллы Валерьяновны поползло вниз — не часто ее баловали здешние молодые сотрудницы такими предложениями. Никто не желал с ней ни чаи распивать, ни новости обсуждать, ни сплетничать. Потому что — какой такой интерес со старухой-секретаршей дружить, если честно? Дарить ей свою молодую резвую энергию? Офисный народ нынче в этих вопросах продвинутый, к наивной благотворительности не способный.

— Ой, ну конечно же, Наташенька… Спасибо… Конечно, попьем чайку! У меня настоящий есть, китайский, зеленым листочком… И шоколадка большая есть, с орехами!

— Ну вот и замечательно. Сейчас, я быстро!

Соглашение о «взаимовыгодном сотрудничестве» Наташа состряпала за пять минут. А может, и меньше. Права была Алла Валерьяновна — чего там делать-то? Все уже давно сделано — ждут в компьютере своего часа несколько типовых «рыбок» с набившими оскомину пустыми красивыми фразами. Так, теперь осталось распечатать, тупое радостно-послушное выражение на лицо натянуть и — вперед, начальнику на подпись.

Иван Андреич, однако, и взглянуть на нее не соизволил. И выражение лица должным образом не оценил. Буркнул, не отрывая взгляда от монитора, что-то вроде «…оставьте, я посмотрю» и нервно мотнул буйволиной шеей, демонстрируя начальственное раздражение. Плохо дело. Надо будет попозже напрячь себя и помириться. Как говорится, минуй нас пуще всех печалей…

— И чем ты, Наташенька, так шефа сумела прогневить? — сочувственно спросила Алла Валерьяновна, наливая ей в широкую щегольскую чашку зеленый чай. — Ты как от него утром выскочила, с тех пор он сам не свой…

— Не знаю. Наверное, у него перепады давления. К вечеру дождь обещали. Ничего, завтра пройдет.

— Ой, не знаю, Наташенька… Он же, как ты ушла, сразу кадровика Нину Семеновну к себе позвал, велел срочно подыскать ему вторую помощницу.

— Да?! А разве у нас по штату еще одна ставка помощника есть? — неприятно удивилась Наташа.

— Есть! Я точно знаю, что есть! Наша Нина Семеновна над штатным расписанием трясется как курица, держит его в секрете за семью печатями… Но уж я-то знаю, что есть! От меня ничего не скроешь! Я знаю, сколько у нас тут «подснежников» сидит и кто кому родственником приходится…

Алла Валерьяновна возбужденно сверкнула глазами и придвинула поближе густо напудренное лицо, готовясь выдать горячую порцию секретной информации. Наташе вдруг стало не по себе — зря, наверное, она это чаепитие затеяла. Урожай нужных «фишек» она с этой старой грымзы вряд ли соберет. Вот сплетен — это сколько угодно, это — пожалуйста! Но сплетни — дело земное, простое, низменное, малопривлекательное. Зачем ей сплетни?

— …Я тебе даже больше скажу, Наташенька! — перейдя на посвистывающий шепот, доверительно сообщила Алла Валерьяновна. — Нина Семеновна какой-то своей знакомой уже позвонила, и та знакомая еще кому-то звонила… В общем, завтра на это место человек придет. Вторым помощником Ивана Андреича будет. Хорошее место-то, ничего не скажешь… Сиди себе, дурака валяй, а деньги неплохие платят…

— Что — уже завтра? — снова неприятно удивилась Наташа. — Надо же, как быстро…

— Так я и говорю — расстаралась Нина Семеновна для Ивана Андреича! Она ведь ему дальней родственницей приходится, ты знаешь? Нины Семеновны двоюродный брат был женат на золовке его второй жены… Наташенька, что с тобой? Ты меня не слушаешь совсем! Тебе плохо, Наташенька? Ты побледнела вся…

Наташе и впрямь было нехорошо. И не сказать, что это «нехорошо» происходило от только что услышанных новостей — они были вовсе не страшными. Что-то происходило с нею изнутри неприятное, зашевелилась, подступила к горлу холодная тревога, совершенно беспричинная и оттого еще более тошнотворная. Пальцы, ухватившие чашку за витую тонкую ручку, вдруг задрожали, горячий чай выплеснулся на колени, и она подскочила со стула почти радостно: боль от ожога тут же и отогнала мимолетное неприятное чувство. Да и повод появился улизнуть от этой дурацкой, спровоцированной ею же самой чайной церемонии.

— Ой! Какая же я неловкая, господи! Вы извините меня, Ал Валерьянна, я пойду… Что-то мне и впрямь нехорошо…

— А может, в обеденный перерыв пойдем погуляем вместе? А, Наташенька? Я тут недалеко шикарную кафешку знаю. Там и поговорим!

— Нет. Спасибо. К сожалению, обеденное время у меня занято. Как-нибудь в другой раз…

Войдя к себе, Наташа плюхнулась в кресло, хмыкнула весело — будет она на всякие пустяки обеденное время тратить! Как же! Разбежалась! В обеденное время можно вообще дверь закрыть и не бояться, что кто-нибудь ворвется и отвлечет от дела. Именно — дела! Настоящего! И пусть за дверью в этот обеденный перерыв суетится отвратительная псевдореальность с ее соглашениями о сотрудничестве, сплетнями, штатным расписанием, и пусть все это будет чьей-то жизнью… Если занятие творчеством граничит с затворничеством — пусть лучше будет затворничество. Добровольное. Она согласна.

Открыв заветный файл и вникнув в текст, Наташа попыталась сосредоточиться, но что-то мешало. Какая-то мысль из оставленной за дверью псевдореальности копошилась внутри, вызывая легкое раздражение. Ну что, что такое, в самом деле?! Неужели новость о том, что Иван Андреич берет второго помощника, ее так сбила с толку? Да пусть берет, жалко, что ли.

Закрыв глаза и подняв голову вверх, она несколько раз прокрутилась на стуле, отталкиваясь ногами от пола, потом резко остановилась… Все, все у нее хорошо! Никакая посторонняя мысль ей не мешает. Итак, продолжим… Что у нас дальше по тексту? А дальше слабохарактерный герой Антон идет бросать верную и преданную жену Любашу. Решил не просто звонком обойтись, а смело с ней поговорить. Вот тут как раз имеет смысл повести параллельный текст — совместить в одном флаконе Аннино торжество и страдания Любаши. Допустим, Анна со смехом рассказывает приятельнице, как она ловко «дернула» Антона из семьи, а в это время Любаша выслушивает покаянный монолог Антона и тихо сходит с ума от вероломности Анны… Тем более по задумке эти женщины знакомы и даже приятельствуют — ведь Любаша когда-то привела Анну в свой дом. А вообще, как лучше сделать — чтобы Любаша догадывалась относительно мужниной влюбленности или нет? Или чтобы до конца в доброжелательной наивности пребывала? Все-таки лучше, наверное, наивность выбрать. Так будет жальче и трогательнее. И хеппи-эндовский конец намного слаще покажется.

Дальше, что называется, текст «побежал». И «бежал» до конца дня, несмотря на телефонные звонки, три последующих перекура с девчонками и попытки Аллы Валерьяновны утвердиться в едва обозначившейся дружбе. Наташа и сама не заметила, как время подползло к концу рабочего дня. А заметив, спохватилась — надо Саше позвонить и напомнить, чтобы Тонечку из садика забрал! А ей надо наконец навестить маму с бабушкой, уже месяц у них не была. А месяц — это для них очень много. Это уже обида кровная, потом ничем ее не расхлебаешь. Бабий дом, он и есть бабий дом, всю жизнь держит при себе паутиной привязанности. Хорошо хоть Саша это понимает. Да и просьба у нее к бабушке есть. Тонечкин детсад закрывают с понедельника, так что без помощи бабьего дома никак не обойтись.

* * *

— Ба, у вас пахнет… — открыв своим ключом дверь и заглянув к бабушке на кухню, недовольно проговорила Наташа.

— Ой, Натка! Ты ж меня напугала! — вздрогнула от голоса внучки бабушка Антонина Владимировна, или Тонечка-большая, как называли ее в семье с момента рождения правнучки, Тонечки-маленькой.

— Пахнет у вас, говорю! Сразу, как зайдешь, чувствуется!

— Чем это у нас пахнет, интересно?

— Таечкой, чем… — устало плюхнулась Наташа в старое кожаное кресло, стоящее всегда, сколько она себя помнила, у кухонного окна.

— Наталья, прекрати! Как тебе не стыдно! Ишь, графиня какая нашлась! Пахнет ей! И ничего не пахнет! Я час назад Таечке перестилала! Не должно ничего пахнуть!

— Ба, ну если правда…

— И что из того, что правда? Что ты нос воротишь? Обыкновенный человеческий запах старости, и не более того! Таечка, между прочим, тебя любит, каждый день только про тебя и говорит… Она тебя на руках вынянчила, в конце концов!

— А я ее просила? На то она и нянька, чтобы кого-то вынянчивать. Подумаешь, подвиг.

— Последний раз тебе говорю, Наталья, — прекрати! Не огорчай меня, я потом спать не смогу! Буду лежать и думать — какое мы с Люсей жестокосердное дитя вырастили.

— Баб, ну не заводись, а?

— Что значит — не заводись? Ты сама-то себя послушай, что несешь! Откуда это в тебе, Наталья?

— Ой, ну что я такого сказала? Ты тоже, между прочим, в определениях меры не знаешь! Жестокосердная, главное… Сердечные дела тут вообще ни при чем! Просто это ты у нас такая… ну… старорежимная немного.

— Это в каком смысле — старорежимная? — вскинула седую аккуратную голову Тонечка-старшая, отвлекшись от разделочной доски, на которой возвышалась горка нарезанной для щей зелени.

— В смысле, что только раньше, в старых господских семьях принято было, чтобы старую нянюшку в доме на покое оставлять до самой ее кончины.

— Хм… И что в этом плохого, не понимаю?

— Так у них, у господ этих, дома-то были ого-го какие! Десяток нянюшек оставь, и всем места хватит! А у нас тут квартирка маленькая, трехкомнатная… Нынче, ба, такие поступки нормальным разумом уже не воспринимаются.

— А по-твоему, Таечку надо в дом скорби спровадить и руки отряхнуть, да? Ты это предлагаешь?

— Ой, ну не сердись, ради бога! Ничего я такого не предлагаю… Так на меня глазами сверкаешь, аж страшно! И не надо обыкновенный интернат для старушек называть так пафосно — дом скорби!

— А как надо называть? Дом радости? Или дом подлости?

— Ой, ба… Ну ты опять все в одну кучу смешала! В конце концов, у нас на этот дом полное моральное право есть, как ни крути. Таечка ведь нам даже не родственница… Нет, баб, ну правда, не смотри на меня так… уничижительно! Вот тебя, например, я никогда ни в какой дом скорби не отправлю, сама умирать буду, а не отправлю! Потому что ты моя родненькая, моя самая кровная кровиночка, моя любимая! Я перед тобой в огромном родственном долгу. И перед мамой тоже. А Таечка… Она же нам чужая…

— Кто — чужой? Это Таечка — чужая? Да мне она роднее родной! Да как ты можешь, Наталья! Таечка, когда в войну к нам прибилась, последний кусок хлеба мне отдавала! Я маленькая еще была, несмышленыш пятилетний, а все как есть помню… Ее и в эвакуацию моя мать с собой взяла, чтобы она, стало быть, за мной приглядывала. Мать на заводе работала с утра до ночи, а мы, стало быть, с Таечкой домовничали. Свою дочку у нее немцы заживо сожгли, вот она ко мне и прикипела, с рук меня не спускала.

— Погоди, бабуль… А сколько лет ей было, когда она к вам это… прибилась?

— Погоди, дай бог памяти… Где-то двадцать или чуть больше…

— И у нее уже дочка была?

— Ну да. Как Таечка рассказывала, ее совсем еще девчонкой соблазнил «заезжий хахаль», вот она и родила в шестнадцать лет. Так и жила при матери с «позором». Раньше в деревнях такие дела совсем не приветствовали, знаешь… А потом немцы пришли, стали по деревням девушек молодых в Германию угонять. Мать ее и отправила со двора — беги, говорит, Таиска, схоронись в лесу. Вот она и дохоронилась… Через два дня пришла в деревню — а там одни трубы вместо домов торчат. Немцы всех в одну избу согнали да подожгли, и мать Таечкина там сгорела, и дочка, и братья малолетние…

— Постой, постой, бабуль… Так это сколько же нашей Таечке лет? Выходит… Выходит, ей уже девяносто, что ли?!

— Ну да. А ты и не знала. Спасибо, хоть посчитать удосужилась.

— Да столько вообще не живут!

— Ага. В домах скорби, может, и не живут.

— Ну, ба… Ну чего ты, в самом деле? Я же не о себе, я же о тебе, в конце концов, беспокоюсь! И о маме тоже! Я как раз хотела попросить тебя, чтоб ты с Тонечкой на даче пожила… Понимаешь, у нас детсад на ремонт закрыли и Тонечку девать некуда. А мама…

— Ага. О матери, значит, беспокоишься? Боишься ей Таечку навязать?

— Так она ж на работе пропадает целыми днями! Вот как ей не надоело это главное бухгалтерство, скажи, бабуль? Сплошной невроз и куча ответственности! Домой приходит поздно, разбитая вдрызг… А тут еще и Таечка… Если вы с Тонечкой на дачу уедете, как она тут с ней управляться будет?

— А мать твоя, в отличие от тебя, морду от старухи не воротит! Всегда и зайдет к ней, и посидит, и приласкает. Нет, странно все-таки… Вроде ты никогда в детстве злой не была…

— Да я и сейчас не злая, бабуль! При чем тут — злая, добрая… Я тоже всегда к Таечке захожу, когда к вам приезжаю. Что, разве не так? Я тоже ее люблю, между прочим.

— А чего тогда всякую ерунду городишь?

— Не знаю… Устала, наверное. И тебя жалко. И маму тоже. И запах тут у вас… Нет, я и правда Таечку люблю, но…

— А раз любишь, то иди к ней, поздоровайся хотя бы!

— А поужинать? Я вообще-то есть хочу. На голодный желудок все запахи, между прочим, противнее кажутся.

— Наталья! Да что это такое, ей-богу! Ты что, меня окончательно из себя вывести хочешь?!

Тонечка-старшая сердилась уже не на шутку — это Наташа сразу поняла. Она очень хорошо знала свою бабушку и знала эти металлические, добра не предвещающие нотки в голосе. И потому покорно встала и, ни слова не говоря, потащилась в дальнюю комнату — навещать няню Таечку. Перед дверью вздохнула, с тоской глянула в сторону кухни, открыла…

Таечка лежала под розовым байковым одеяльцем, сухонькая мумия в белом платочке. Вместо лица — коричневый морщинистый кулачок, слепые глаза прикрыты почти прозрачными веками, втянутые внутрь губы шевелятся размеренно, будто старуха жует что-то вкусное. И само лицо вроде как блаженное от этого — спит не спит, слышит не слышит… Наташа постояла немного в дверях и только сделала тихий шаг назад, намереваясь уйти, как старушка вдруг встрепенулась, поелозила по подушке головой, заскрипела тоненько:

— О-о-й, Наташичка моя пришла, мнучичка моя любимая… Иди сюда, Наташичка, иди ко мне, дай я тебя пошшупаю…

Она ее всегда так и называла — Наташичка и мнучичка. Однажды она ее спросила — отчего мнучичка, а не внученька? И получила исчерпывающий ответ — так ить малых деток мнут в руках, любят да тетешкают, оттого и мнучичка…

Так. Ладно. Пусть будет мнучичка. Теперь еще и обряд «пошшупывания» надо перетерпеть. То есть наклонить к няне Тае лицо, и она будет возить по нему сухими дрожащими пальцами, трогая поочередно глаза, нос, губы… Ничего, терпимо. Щекотно только.

— Красавица моя, рыбочка золотая, солнушко ясное… А волосы где? Вот тута, на шейке, у тебя волосики были…

— Я подстриглась, нянечка.

— Косу обрезала?! Ахти…

— Да не было у меня никакой косы, просто покороче остриглась, и все!

— Ну да, ну да… Ты не сердись на меня, Наташичка. Я и сама такая была. Помню, тоже себе косу обрезала, когда мне годков десять исполнилось. Нашла у мамки ножницы и хватанула сдуру…

Так. Пошла плясать ее величество старушкина ретроградная амнезия. Что было вчера — не помним, а что было в десятилетнем возрасте — помним в мельчайших подробностях.

— …А мамки-то я, Наташичка, шибко боялась! Повязала платочек на голову, и шасть к соседке, к Надьке-вековухе! Плачу перед ней, косу в руках держу, что мне делать, не знаю… А Надька — злая баба была, одно слово — вековуха. Говорит мне — примета, мол, вроде такая есть. Ты, говорит, девка, как солнце вечером начнет с неба сползать, иди за им туда. А как придешь, крикни в ту яму, куда оно, солнце-то, падает, чтоб волос у тебя обратно отрос. Он и отрастет, пока домой обратно идешь. Верное, говорит, дело. Ну, я и пошла…

— В смысле? За горизонт, что ли, пошла? — в недоумении пожала плечами Наташа.

— Так ить я глупая была, Наташичка, сопливая ишшо… И в школе толком не училась, мать в колхозе робила, а меня братьёв няньчить пристроила. Ну, так вот… Помню, солнце падает, а я, стало быть, иду, иду за им по полю босиком, потом уж совсем стемнело, и роса вечерняя такая холодная, аж ноги обжигает. Из сил выбилась, а все равно иду. Вдруг чую, конец мне, умаздохалась уже вся…

— У… чего? Я не расслышала, нянь!

— Умаздохалась, говорю…

Наташа хмыкнула, пристраивая незнакомое словечко у себя в голове. Интересное словечко, однако! Надо запомнить. Потом вставить можно куда-нибудь для юмору. Обязательно надо запомнить. Только как? Вот же проблема — не хватает у нее памяти на всякие такие словечки… Надо какое-то ключевое слово подобрать, чтобы потом вспомнить. А, вот! Японская «Мазда» — чем не слово? Хорошо, так и запомним. Японская машина. Мазда. Умаздохалась.

Пристраивая в памяти незнакомое словцо, конец Таечкиного рассказа Наташа пропустила. Ну, да и ладно. Посидела, пообщалась со старушкой, пора и честь знать. Хватит на сегодня.

— Ну, я пойду, нянечка, ладно? Я на минутку забежала!

— Да посиди ишшо, Наташичка…

— Не могу. Некогда мне.

— А как твой-то поживает? Ну, тот, который легонький?

— Хорошо поживает. Колодца не вырыл, избы не поставил. Задумал вот новую квартиру покупать. Чего с него возьмешь, с легонького?

— Ну да, ну да… Бедная ты моя, Наташичка…

Старуха снова потянулась к ее лицу заскорузлыми сухими пальцами, но Наташа резво увернулась, соскочила с низенькой скамеечки, стоящей у кровати.

— До свидания, нянечка! — бодро обернулась уже от двери. — Пока!

На кухне бабушка поставила перед ней тарелку со свежими щами, придвинула корзинку с хлебом.

— Ешь! А то худая, в чем только душа держится.

— Да я не худая, ба. Наоборот, никак не могу лишний килограмм сбросить. Но твоих знаменитых щец поем с удовольствием! Тем более я не обедала сегодня, только завтракала.

— А отчего ж не обедала? Работы было много?

— Это смотря какую работу иметь в виду, бабуль.

— А! Я и забыла, что ты у нас нынче писательницей заделалась! Все пишешь, и даже поесть некогда?

— Ну да. Некогда. Только я иронии твоей не принимаю. Что делать — обидеть художника может каждый…

— А ты не обижайся, Натка. Да и не художница ты еще, а так, соплюшка в этом деле. С боку литературного припека. Я, кстати, купила вчера твою книжицу…

— Ну и как? Прочитала?

— Прочитала. Шустро пишешь, будто за мячиком подпрыгиваешь. Забавно.

— И… все? Только забавно, и все?

— А ты чего хотела? Чтоб я в падучей от восторга забилась?

— Нет, ну какая ты, ба… Взяла бы да и похвалила хоть немного! Знаешь, как мне сейчас поддержка необходима? А от кого мне этой поддержки ждать, как не от близких людей? Меня упрекаешь в жестокосердии, а сама…

— Да ладно. Похвалишь тебя, а ты сразу нос задерешь. И вообще, если вступила на этот путь, то будь готова ко всякому. Помнишь, как у Пушкина? «Хвалу и клевету приемли равнодушно…» Шибко-то на облака не взлетай! Книжка как книжка, обыкновенный «пип»…

— Что?! — чуть не поперхнулась щами Наташа.

— Как — что? «Пип»! Популярный издательский проект. И ничего более. Я вот вчера по телевизору одного нашего писателя маститого послушала — ох как он эти «пипы» ругал да критиковал, на чем свет стоит! Всего наговорил — и что они нашего читателя развращают, и что прививают ему дурной вкус, и что строгую цензуру надо в срочном порядке обратно вертать…

— Да знаю я, бабуль, знаю этого писателя. Его послушать, так надо полки в магазинах только его «нетленками» забить, а все остальное в костре сжечь. Оно, конечно, понятно, что он маститый, знаменитый и талантливый… А с другой стороны — не должен талант нести в себе агрессивности! Ну, любишь ты кушать козленка в молоке, так и кушай себе на здоровье! А другие, например, любят полакомиться свиным хрящиком в томатном соусе… И что? Их всех убить за это? Они же, которые свиной хрящик предпочитают, не кричат на каждом шагу, что он вкуснее, чем тот козленок в молоке! Они его тихо кушают и никому не мешают. Не все же могут и хотят быть гурманами… И вообще, как это люди берут на себя смелость отвечать за чужие вкусы, не понимаю?

— Да не в его смелости тут дело, Натка. Просто они, маститые и талантливые, на своем облаке живут. То есть в окружении таких же маститых и талантливых. Вот и получается, что они друг для друга в основном и пишут. А потом так же друг друга старательно нахваливают. Такую вот удобную для себя масонскую ложу организовали… А что за пределами ее происходит, они и не знают. Одно слово — страшно далеки они от народа.

— А если далеки, то пусть «пипами» тогда не ругаются! Их послушать, так в этих «пипах» одни бездарности и графоманы собрались!

— Ну, так ведь и литературной гениальностью там тоже особо не пахнет, если честно! Хотя насчет вкусов ты права — каждому свое… А ты, если хочешь что-нибудь стоящее написать, смени тему. Такой вот тебе мой совет. Мне кажется, ты слишком уж подсела на страстную бытовую пошлятинку, потому и все тексты получаются будто с душком… Сплошные любови, разводы да муки женских страданий.

— Ладно, разберусь! — обиженно отодвинула от себя тарелку Наташа. — Между прочим, никакая это не бытовая пошлятинка, это обыкновенная жизнь… И вообще, зря я, наверное, с тобой своей тайной поделилась! Если б знала, что ты так…

— Ишь ты, тайна у нее! Смотрите-ка!

— Ба, ну зачем ты так? Ты же знаешь, как это для меня важно! Это же… Это же что-то вроде жизненной мотивации, и даже больше… Я думала, хоть ты меня понимаешь! А ты вместо понимания и поддержки так меня отмотивировала, что плакать хочется!

Она снова обиженно прикусила губу, замолчала, с трудом сглотнула набежавший слезный комок. И даже носом шмыгнула, действительно собираясь всплакнуть.

— Ладно, не обижайся на меня, на старуху! — тут же смягчилась бабушка. — Мало ли чего я сболтну? Нравится тебе, и пиши на здоровье! Не обижайся, Наталья! А получается у тебя уже и впрямь хорошо. Бойко так, весело… По крайней мере, не тянет от себя книжку подальше отбросить. Может, со временем и впрямь что-то серьезное напишешь, кто знает?

— Да ладно, я и не обижаюсь. Я ж тебя знаю, бабулечка… Ты всегда правду-матку прямо в глаза режешь. Ты у нас вообще женщина в этом смысле уникальная… Ну, так мы с тобой договорились, да? Поживешь с Тонечкой на даче?

— Поживу, поживу, куда ж я денусь. Я и сама уже в этой городской жаре задыхаюсь. А Люся тут с Таечкой сама справится.

— Ну вот и отлично! Тогда я домой побегу, меня там семья ждет…

* * *

Когда Наташа переступила порог квартиры, семья находилась в состоянии не то чтобы ссоры, но весьма опасного перед ней напряжения. Услышав еще из прихожей, как Саша за что-то сердито отчитывает Тонечку, она рванула на кухню, надеясь фактом своего появления прервать мужнины неуклюжие педагогические экзерсисы. Потому что знала — он тот еще воспитатель. Любит свое чадо до безумия, потому и старается изо всех сил держать в строгости. Чтобы, значит, это чадо, не дай бог, о его безумной любви не догадалось и не имело возможности для манипуляций, то есть вконец не разбаловалось.

— Э, ребята! Что случилось? Что за шум, а драки нет? Чего вы тут скандалите? — Наташа весело плюхнулась на стул рядом с Тонечкой, наклонилась и заглянула в ее скуксившееся от готовых вот-вот пролиться слез личико.

— Я не шкандалю. Это папа шкандалит, — тихо пробурчала Тонечка, поднимая на отца сердито-виноватые глаза.

— Да? А ты не хочешь рассказать маме, чего это я скандалю? — повернулся от кухонной плиты Саша, взмахнув рукой с надетой на ней легкомысленной варежкой-прихваткой.

— Пап, ты лучше шам…

— Что — сам? Что — сам? Ты представляешь, Наташ, что она сделала? — тут же повернул он к Наташе расстроенное лицо. — Взяла и раскрасила фломастерами подлинники клиентских договоров… Я что-то искал в портфеле, ну и вытащил папку с договорами на стол, а потом телефон зазвонил, и я отвлекся… Не представляю теперь, что делать! Как я в банке все эти солнышки, домики и елочки объясню?

— Господи, да так и объяснишь, что дочка разрисовала! Потому что сам виноват! Надо было следить за своим добром!

Тонечка, услышав, что мать вроде как приняла на себя полные адвокатские функции, тут же облегченно заплакала, прижавшись к ее плечу мокрым личиком. Саша же, наоборот, растерянно моргнул, покачал головой укоризненно:

— Ну, ты даешь, мамаша… Весь воспитательный процесс испортила! Она же должна понимать, что можно, а чего нельзя!

— Ой, да ладно! Бог с ними, с договорами! Подумаешь, какая трагедия! Ничего, выкрутишься как-нибудь. А Тонечка больше так не будет делать. Да она к твоим бумагам теперь и близко не подойдет! Что ей, рисовать больше не на чем? Да, дочь?

Тонечка повозила мокрой щечкой по ее предплечью, что означало, по всей видимости, согласное кивание головой, потом вздохнула протяжно, сползла со стула и тихо выскользнула из кухни, предоставляя родителям право самим выпутываться из спорной педагогической ситуации.

— Ну и зря ты так… — уныло выдал после короткого молчания первый комментарий Саша, переворачивая подгорающие на сковородке котлеты. — Теперь ты получаешься хорошая добрая мама, а я — плохой и злой папа…

— Ой, да не в этом дело, Саш! Дело вообще не в нас с тобой. Какая кому разница, как мы выглядим? Тут главное — не переборщить с концентрацией родительского недовольства, понимаешь? Уж очень баланс тут хрупкий. Я помню, меня мама в детстве все время за что-нибудь ругала, а бабушка ее довольно-таки грубо осаживала, говорила, что излишки родительского недовольства всякие ужасы над человеческой личностью творят. И что потом дети излишне строгих родителей всю жизнь с этим ужасом живут и всю жизнь сдают им бесконечный экзамен, выслуживая благосклонный кивок головой…

— Значит, с твоей человеческой личностью все теперь в порядке, надо полагать? Бабушка не зря старалась?

— Надеюсь… — легкомысленно пожала плечами Наташа. — Впрочем, как и с твоей. У тебя комплексов практически вообще нет, значит, тебя родители в детстве тоже не особо стыдили. Ведь так?

— Ну… Я не помню, конечно…

— Вот! Если не помнишь, то значит, и не стыдили.

— Ладно, сдаюсь. Ты ужинать будешь, Макаренко?

— Нет. Я у бабушки щи ела.

— Как у них там дела, кстати?

— Да все то же… Ой, слушай, я же новое слово от Таечки услышала! Подожди, сейчас воспроизведу! Так… В общем, машина… Японская… А марка… А марка — «Мазда». Потом — у… у… Умаздохалась, вот как! Ты понимаешь, что за прелесть словечко — умаздохалась?

— А что оно означает?

— Ну, устала, значит! Устала до крайней степени! Во Таечка, во молодец! Все время она мне что-нибудь подкидывает!

— Да уж. Знала бы старушка, зачем на этом свете жизнь прожила. С такой целью, чтобы, значит, тебе словечки подкидывать, — тихо, но очень саркастически произнес Саша, — ты уже и Таечку в качестве поставщика литературных перлов приспособила…

— Саш, ты опять? — протянула Наташа, опуская плечи и уныло оседая на стуле. — И откуда в тебе это противное занудство берется? Ну, сказал один раз, и хватит, и не надо каждый вечер бубукать одно и то же…

— Я не бубукаю. Я могу вообще замолчать, если хочешь.

— Вот и замолчи.

Нет, но ведь сам нарвался! Теперь обижаться будет, демонстрировать перед ней свою оскорбленную спину. Вздохнув, Наташа поставила локти на стол, уперла подбородок в нервно сплетенные пальцы. А вот интересно, смог бы Саша взять и влюбиться, как ее книжный Антон? Так влюбиться, чтобы напрочь крышу сорвало в сторону какой-нибудь стервы?

Она даже глаза закрыла, мысленно представив Сашу на месте Антона. И чуть улыбнулась скептически, но в то же время довольно — не складывалась в голове фантазийная картинка. Не мог Саша оказаться на месте Антона, и все тут. Где ему! Слишком уж он… плюшевый. Не в том смысле, что мягкий и бесхарактерный, а в смысле плюшевой правильности. Про таких мужчин говорят — отличный семьянин. Про таких можно досье писать, как в фильме «Семнадцать мгновений весны» — характер нордический, твердый, беспощаден к врагам корпорации, в которой трудится на хорошо оплачиваемой должности, согласно штатному расписанию, и прочая, прочая… Такого на стервозности не проведешь, такой своим занудным анализом любую хитроумную стервозность в момент расколет и на чистую воду выведет. А может, взять да и спросить прямо в лоб? А что? Скажи-ка мне, дорогой, слабо ли тебе взять да не влюбиться в юную черноволосую красотку, если она сама тебя для этой цели приглядит и выберет? Хотя нет, спрашивать как раз не стоит. Потому что он тут же разговор свернет в обвинительную сторону — используешь, мол, мои драгоценные личностные качества в своих меркантильно-литературных целях… Нет. Хватит, надоело. Надо мириться и сваливать с кухни подобру-поздорову, тем более в планах назначено было этим вечером очередную главу дописать.

Наташа выпрямила спину, тряхнула волосами, улыбнулась в мужнину спину и совсем уж было собралась проговорить что-нибудь примирительное и кокетливо-игривое. И даже воздуху уже в грудь набрала, да не успела. Развеселая мелодия скрипача-обаяшки, норвежского белоруса, героя недавно прошедшего музыкального конкурса, громко полилась из лежащего на столе мобильника, временно оборвав семейное перемирие. Интересно, кто это проснулся так не вовремя? Может, не отвечать? Хотя — нет. В окошечке высветилось: «Бабуля». Святое дело — привет из бабьего дома.

— Слушаю, ба. Что случилось? Я вроде тебе отзвонилась, что я уже дома.

— Натка, тут такое дело… Только ты не пугайся заранее! В общем, у нас все как всегда — срочно и безотлагательно. Твоей матери на работе горящую путевку в Кисловодск всучили.

— Да? Ну… это ж хорошо, наверное, ба? Ты ж сама говорила, что она плохо себя чувствует, что уработалась вся?

— Ну да, конечно… И я про то же…

— А когда она едет?

— Завтра утром.

— Уже?!

— Ну да! Я потому тебе и звоню! Люся уезжает, я с Тонечкой вроде как на дачу собралась, ты сама сегодня просила…

— Погоди, ба! А… Как же Таечка? Я не поняла, а с Таечкой кто останется?

— Как это — кто? Ты, конечно! Получается, кроме тебя, некому!

— Я?! — отчаянно возопила в кухонное пространство Наташа, так что Сашина спина вздрогнула и он тут же развернулся, глядя тревожно и вопросительно.

— Ты, ты! Что ты кричишь там, будто к тебе с ножом к горлу приступают? Я ж не говорю, что ты должна по полной программе роль сиделки исполнять! Просто будешь заходить каждый вечер после работы, проведывать Таечку. А кормить, стирать, постель перестилать — это я с соседкой за деньги договорюсь. Хотя… Может, и зря. Стоило бы и тебя к милосердию как-то приспособить…

— Бабушка, а может, я на работе отпуск без содержания оформлю да и того… Сама с Тонечкой поживу на даче…

— Здравствуйте, приехали, милая внученька! А я что, на дачный отдых не сподобилась? Нет уж, я тоже по травке пройтись да в речке искупаться хочу. Я ж на турецкие моря не наведываюсь по два раза в год, как ты. Ничего, не рассыплешься! Будешь забегать вечерами к Таечке, тебе полезно будет с ней пообщаться. Может, жалость да благодарное сочувствие в сердце проснутся.

— Так сама ж говоришь — соседка будет ходить…

— Ну и что? Соседка, она и есть соседка, Таечке чужая совсем. А ты — своя, родная. Любит она тебя.

— Ба, ну не могу я, честное слово, не могу!

— Все, хватит ныть, Наталья! На том и порешим — каждый вечер после работы будешь ездить к Таечке. Будешь контролировать, как там и что. Ты скажи Саше, пусть он мне утром Тонечку завезет! Мы Люсю в Кисловодск проводим и на десятичасовой электричке и уедем. А барахлишко Тонечкино вы на дачу в субботу привезете. Ну все, пока…

— Ба, да погоди!

— Некогда мне годить! Надо Люсе со сборами помочь, у нее сил нет. Лежит, в ванной отмокает. Жду тебя на даче в субботу, там и поговорим! Саше с Тонечкой привет передавай!

Короткие гудки отбоя противно запищали в ухо, и Наташа, отбросив от себя телефон, сердито сплела крендельком худые руки под грудью.

— Наташ, я не понял… Случилось что-нибудь? — участливо присел напротив нее Саша.

— Нет. Ничего не случилось. Маме на работе путевку в Кисловодск дали. Горящую.

— Ну и…

— И ничего больше! Завтра утром завезешь Тонечку к бабушке, она с ней на дачу поедет. А я с девяностолетней старухой должна вечера коротать. Представляешь? Так бабушка решила и постановила. Мне же больше нечем в этой жизни заняться…

— Ну, не злись. Хочешь, вместе туда вечерами будем ездить?

— Ага! Дождешься тебя! Ты же сидишь в своем банке до восьми как приклеенный! Ладно, и без тебя обойдусь… Так, надо пойти Тонечке вещи кой-какие собрать…

Вздохнув и не глядя на Сашу, она поднялась со стула, медленно побрела в гостиную, полную мультяшных крикливых звуков. Сидящая в кресле перед телевизором Тонечка даже головой в ее сторону не повела, настолько была увлечена цветным ярким действом. Подойдя к окну, Наташа отвела легкую, цвета теплых сливок занавесь и уставилась в поздние июньские сумерки. В теплой безветренной густоте, едва подсвеченной желтым фонарем, беспорядочно плавали белые тополиные хлопья. Совершенно обыкновенные. Противные, раздражающие, лезущие в глаза, в волосы, в нос, клубками собирающиеся на ковре, липнущие к одежде…

Нет. Сегодня она писать больше ничего не будет. Радостный драйв ушел. Отвратительная псевдореальность победила. Еще и тревога давешняя, ничем не обоснованная, вдруг проснулась, подняла голову. Спать пораньше завалиться, что ли? Сбежать от всего этого в сон?

* * *

Утро выдалось очень странным. Началось с того, что проснулась она довольно рано, причем сама, без будильника. Просто, резко открыв глаза, села на постели. И настроение было хорошее, абсолютно выспавшееся. И день был — пятница. Самый хороший день, между прочим, — предвкушение выходных! Можно с работы пораньше сбежать, можно посидеть где-нибудь, расслабиться… Хотя — опа! Чего это она размечталась. Вечером же надо к Таечке ехать, приобщаться к выполнению святого долга. То есть к чужой старости, к болезням и запахам, к причудливым выкрутасам ретроградной старушкиной памяти…

Ладно. Таечка так Таечка. Слава богу, хоть физиологическую сторону этого святого долга ей исполнять не придется. Там соседка есть. Добрая, но весьма скромно обеспеченная женщина, которая берется обслуживать эту физиологическую сторону. Как раз тот случай, когда милосердная духовность довольно удачно проецируется на немилосердность материальную. А приехать вечером посмотреть-проведать старушку — это уже ничего, это уже не страшно. Так что живем дальше, уважаемая писательница Никольская-Петерс! Надо вставать, кормить семью завтраком, надо еще и барахлишко Тонечкино успеть собрать. Да и опаздывать на работу не хотелось бы. И чего ее так разнесло вчера на провокацию начальничьей гневливости? Зачем? Оно ей надо было? Как-то и не ожидалось даже, что Иван Андреич слишком болезненно все воспримет. Главное — помощника еще одного ему подавай! Вернее, помощницу. Ей и в единственном числе делать нечего, а теперь это «делать нечего» придется с какой-то дурищей пополам делить!

И все-таки она опоздала. Попытка прошмыгнуть мимо распахнутой двери приемной опять не удалась — голос Аллы Валерьяновны буквально пригвоздил ее к месту, а сама она бросилась к Наташе со всех ног, выпучивая накрашенные глаза:

— Я тебе говорила! Говорила вчера! Вот, пожалуйста! Представляешь, я только-только пришла на работу, а тут уже девица какая-то сидит, Ивана Андреича дожидается! Представляешь?

— И что?

— А то! Девица — та самая! Вторая помощница! Иван Андреич велел тебя позвать, а ты опять опаздываешь… Иди быстрее к нему, а то она уже полчаса как у него в кабинете сидит, голой коленкой светится!

— В смысле — голой коленкой? Она что, в мини-юбке пришла?

— Ну, не совсем уж в мини…. Просто она села так. По-хозяйски, нога на ногу. Я видела, когда кофе им приносила. А наш-то растопырился весь, пялится на эту коленку, слюнки распустил…

Алла Валерьяновна тут же прищурила сладко глазки и некрасиво отвесила челюсть, пытаясь изобразить процедуру слюноотделения своего начальника. Вид у нее при этом получился весьма жалкий: в забавной гримаске присутствовала не столько насмешка, сколько женское уничижение самой Аллы Валерьянны. Такое острое, что при других обстоятельствах можно было и на чувство жалостливой солидарности расщедриться. Нет, в самом деле, незавидная доля — быть старой секретаршей. Служишь одному шефу всю жизнь верой и правдой, и никакой тебе за это благодарности. Вон, даже слюнки старческие — и те какой-то молодухе достаются.

— Иди, иди… — подтолкнула Алла Валерьяновна Наташу в сторону кабинета начальника, быстро придавая лицу обычное секретарское выражение — приветливое и в то же время надменно-хамоватое. — Иди, сама все увидишь…

Что ж, Алла Валерьяновна относительно «растопыренности» и «слюнок» Ивана Андреича оказалась права. И красивая девичья коленка в этом интерьере тоже присутствовала. Правда, саму девицу Наташа разглядела чуть позже, когда уселась напротив и на призывное Ивана Андреича «…познакомьтесь, Наташа» повернула к ней лицо. И не то чтобы вздрогнула от нехорошего предчувствия, а… растерялась как-то. И сама не поняла, от чего.

Нет, определенно она не была с ней знакома, с этой девицей. Равнодушно-улыбчивое лицо, смуглая гладкая кожа, прямые и мокро блестящие, черные как ночь волосы, и странная зелень глаз на фоне черноты-смуглости — очень красивое, необычное сочетание… И еще — эта наглая коленка. Гладкая, безукоризненно обтянутая телесного цвета лайкрой и существующая будто сама по себе. Очень вызывающая была коленка. Гордая и независимая. А может, эта девица похожа на кого-нибудь? Но на кого? Определенно кого-то напоминает, хоть убей. Было, было в этом юном лице, в самой манере держаться что-то до боли узнаваемое, что-то смутной тревогой ворошило память, выталкивалось на поверхность, бежало тревожным холодком по спине…

— …Познакомьтесь, Наташа, это Анна! Прошу любить и жаловать. Анна будет работать моим вторым помощником. Образование у нее хорошее, университетское, все документы я уже посмотрел. Пожалуйста, введите ее в курс дела, расскажите, покажите все. Надеюсь, вы сработаетесь. Вы меня слышите, Наташа? Почему вы молчите? Что с вами?

Господи, да что же он привязался со своими вопросами… Ишь, как резво сыплет! И впрямь — растопырился. Да и она тоже хороша, растерялась ни с того ни с сего. Чего тут теряться, перед кем, простите? Перед этой девчонкой?

— Да, Иван Андреич, конечно. Я очень рада познакомиться. И в курс дела введу, и покажу, и расскажу. А в каком кабинете Анна будет работать?

— Как — в каком? В вашем, конечно.

— Нет, простите… Как это — в моем? Но… Но у меня же невозможно! Нет, Иван Андреич, это совершенно невозможно! Пожалуйста, Иван Андреич…

Ей и самой был противен собственный то ли протестующий, то ли просящий голосок, и тем более противен он был осознанием бесполезности этого жалкого протеста. Ясно же, что Иван Андреич от своего решения не отступит. И даже с удовольствием не отступит. Потому что старенький уже. Злой. Молодая память пустяковые обиды легко забывает, а старческая хранит их долго. Это уже не память, это злопамять. Хорошее слово, кстати, надо запомнить…

— Этот вопрос я решил, Наташенька. Анна будет сидеть с вами в одном кабинете. Я так решил, понимаете? И это не обсуждается. Я хочу, чтобы обе мои помощницы сидели в одном кабинете. Вместе.

— Но у меня даже второй стол поставить некуда…

— Ничего, найдете место. Я уже распорядился, чтобы вам принесли второй стол и второй компьютер. Так что идите, девочки, осваивайтесь. Я потом загляну к вам, посмотрю, как вы устроились. Идите.

Анна на миг растянула красивый чувственный рот в улыбке, кивнула головой, грациозно вытащила себя из кресла, глянула на Наташу лениво-удивленно — чего, мол, расселась тут? Вставай, веди меня к себе в кабинет, устраивай и располагай с комфортом, раз начальник велел.

— Идемте, Анна, — тоже поднялась со своего стула Наташа и быстро направилась к двери, пытаясь запихнуть в себя поглубже рвущуюся наружу досаду. Тем более тут же обнаружилось еще одно неприятное обстоятельство — девица оказалась выше на целую голову. Наверное, этот старый идиот сейчас им в спины смотрит, провожает глазами. Сравнивает, конечно же. Оно, это старческое слюнявое сравнение, ей, по большому счету, фиолетово, но все же… Все же неприятно. Неприятно, черт возьми!

В приемной Алла Валерьяновна подняла от компьютера свои полные любопытства глаза, жадно поймала Наташин взгляд, дернула вверх подбородком: ну, что, мол, как все прошло? И тут же произнесла сухим и деловым, но явно заговорщицким голосом:

— Наташа, задержитесь на минутку! Я должна вам один документ передать!

— Потом, Алла Валерьяновна, потом! — пришлось отмахнуться от этого неуемного секретарского любопытства. Ничего, переживет. Пусть себе другого поставщика эмоциональной информации на сегодня подыщет.

В кабинете Наташа молча подошла к окну, распахнула створки, жадно вдохнула порцию утреннего, еще не насыщенного жарой ветра. Влетевшие вместе с ветром тополиные пушинки заплясали, заметались перед глазами, а потом вспорхнули к потолку, осваиваясь в новом пространстве.

— Вам нравится июньский тополиный пух, Наташа? Я правильно поняла? Всем остальным не нравится, а вам нравится?

Ого! А голос у девушки Анны какой… значительный. Немного низковат, но ей идет. И про пух спросила как-то по-особенному, словно пригласила поделиться сокровенной тайной. Нет, не проста ты, девушка Анна, не проста. Только что же мы с тобой тут вместе, в одном пространстве, будем делать?

— Вы знаете, Наташа, я тоже, кстати, не люблю навязанного общества. И тоже предпочитаю одиночество. Так что не стесняйтесь состояния вашего неуюта по отношению ко мне. Я понимаю.

Так. Это уже совсем интересно. Стало быть, девушка Анна умеет чужие мысли читать? Вон, про «неуют» прямо в точку попала. Не в бровь, а в глаз. Действительно, ее лихорадит слегка. И лихорадит вовсе не от потери территориального кабинетного комфорта, а от самой Анны. Никак не отпускает поселившееся внутри странное напряжение, будто идут от этой красивой девушки в ее сторону гипнотические тревожные флюиды, непонятные и пугающие. И потому, когда в раскрытую дверь просунулась Танькина наигранно разухабистая мордашка, Наташа рванула ей навстречу, будто родную маму после разлуки увидела.

— Тань, заходи! Чего ты за дверью жмешься? Познакомься, это Анна, ее приняли вторым помощником директора.

— Здрассьти… — смешно поджав губки, быстро присела Танька, изобразив что-то вроде книксена. — Добро пожаловать, значица, в наш прибабахнутый серпентарий! — И тут же снова обернулась к Наташе: — Петрова, ты чё такая бледная? Рожу попудрить с утра забыла? Пойдем покурим! Давай-давай, шевели помидорами! — и, снова обращаясь к Анне, торопливо пояснила: — Я уведу Наталью на пять минут, хорошо? А то Ленка, наша вреднопривычная подельница, уже в курилке ждет!

Анна на Танькино приветствие ответила лишь едва заметным кивком головы и усмехнулась слегка, окинув ее быстрым взглядом. Будто сфотографировала походя, как местную никчемную достопримечательность. И впрямь, Танька со своим дурным сленгом ну очень смешно выглядела! Не вязались с ее интеллигентной внешностью девочки из хорошей семьи все эти нарочито-хамские «рожи» и «помидоры». И Анна наверняка это заметила. Хотя какая, собственно, разница, что там Анна о Таньке подумает? Почему Наташа этим обстоятельством должна быть обеспокоена? Да пусть хоть что думает, ей все равно…

— Ну и как вам эта новенькая? — полюбопытствовала Лена, красиво держа прикуренную сигарету у щеки. — Какая она из себя? Я еще не видела…

— Да так себе… — быстро пожала плечиком Танька, — обыкновенная фуфлометчица.

— Почему — фуфлометчица? Она очень красивая девушка! — заступилась за Анну Наташа, поймав себя на некоторой даже горячности. — Тебя, Танька, послушать, так все кругом хуже тебя, одна ты красавица. Я понимаю, что все женщины с модельной внешностью для тебя уже по определению фуфлометчицы, но нельзя же быть такой откровенно необъективной!

— Я? Это я — необъективная?! Да что ты в ней красивого-то нашла, в этой новенькой? Длинная, худая, черная, как ворона!

— Ну да. Маленькой, пухленькой и розовой быть куда как приятнее. Я понимаю, — хохотнула Лена, коротко переглянувшись с Наташей. И тут же приобняла Таньку за плечо, проговорив примирительно: — Не обижайся, ты чего? Ты у нас тоже красавица, только нестандартная! А мужики нестандартных больше любят!

— Нет, девочки, эта Анна и впрямь красивая… Тут уж не прибавишь, не убавишь, — задумчиво протянула Наташа, стряхивая с сигареты пепел, — одни глаза чего стоят! Ярко-зеленые. И волосы иссиня-черные… Очень редкое сочетание признаков женской привлекательности! Зелень и чернота. Как изумруд в старинном серебре.

— Да уж, редкое! — презрительно фыркнула Танька. — Да ты оглянись на улице, посмотри повнимательнее! Куда ни плюнешь, в это редкое сочетание и попадешь! На башке краска, в глазах разноцветные линзы-стекляшки. Вот тебе и все отличительные признаки!

— Нет, Танька. У Анны все свое, природное, это же сразу видно. Она и впрямь очень красивая…

— Ну, я не знаю! Если она и красивая, как ты говоришь, то как-то… неправильно, что ли… Неестественно как-то. Будто она только-только с картины сошла. Причем пьяной рукой художника нарисованной. Такую красоту можно только в голове и нафантазировать.

— …Ага! Или в книжке описать, например! — вдруг с интересом поддержала Таньку Лена. — Ты знаешь, Натаха, если бы я была писательница, то я бы именно так образ героини нарисовала — черные волосы, зеленые глаза! А что, сразу вон какая замануха получается! Про такую героиню и читать уже интереснее!

Наташа вздрогнула и уставилась на Лену в недоумении. На секунду всего. Но этой секунды хватило, чтобы вошедшая в легкие порция табачного дыма вдруг ударила в горло, в глаза, в нос, и вот уже весь организм зашелся в тяжелом надсадном кашле, а рука сама собой отбросила недокуренную сигарету на пол. Сквозь набежавшие на глаза слезы плыли удивленные лица девчонок, и кто-то из них усердно колотил ее ладошкой по спине и наклонялся к лицу, но ничего не помогало. Тело сотрясалось в новых и новых спазмах, будто хотело вытолкнуть из головы забавную фантазийную мысль-догадку. Конечно же, до ужаса забавную! О боже, как это ей самой в голову не пришло?!

— Натаха, ты чё? Ты не пугай нас, дыши глубже! Во зашлась… — услышала она наконец тревожный Танькин голосок. — Натах, да ты у нас нисколько этой чувырлы не хуже! Тоже, нашла из-за кого давиться! Из-за фуфлометчицы! Не переживай!

— Я… Я не переживаю… С чего ты взяла? — пытаясь отдышаться и вяло улыбаясь, махнула рукой Наташа. — Просто я подумала… Просто…

Засмеявшись, она с опаской мотнула головой, отгоняя забавную мыслишку в сторону, чтобы зря не болталась на языке. Надо ее потом додумать, в одиночестве. Интересно же! И впрямь получается, что эта новенькая сотрудница Анна — копия ее книжной героини! Ни дать ни взять! Даже имя совпало. И весь облик. И повадки… Все, все один в один, как по писаному. А если не останавливаться и дальше дать волю фантазии, то… Фу! Придет же такая чушь в голову!

Нервно передернувшись и взявшись рукой за горло, Наташа просипела в сторону Таньки:

— Дай мне, пожалуйста, еще сигарету, а? Я так и не покурила толком…

Видимо, слишком уж плаксиво-жалостливо у нее все это вышло, потому что Танька глянула на нее с сочувствием, вздохнула и с готовностью протянула ей пачку «Мальборо».

— Да брось ты, Натаха! Подумаешь, подсадили к тебе в кабинет эту бабу! — коротко переглянувшись с Танькой, вступила в разговор и Лена. — Прими обстоятельство таким, каким его тебе всучили. Расслабься и получи удовольствие. Время пройдет, и привыкнешь. Помнишь, как рядом со мной однажды практиканта подсадили? Я ж тогда чуть не умерла от нервного расстройства — он весь месяц на работу в одних и тех же носочках приходил, да еще и туфли под столом приспособился снимать… Помнишь? Вот это была трагедия! А тут… Да пусть себе сидит, тебе-то что? Привыкнешь!

— Нет, девочки. Я не привыкну. Эта Анна… Она меня чем-то сильно раздражает. Нет, не раздражает, а… Ну, в общем… Ладно, черт с ним!

Наташа безнадежно махнула рукой, прикуривая новую сигарету, и осторожно втянула в себя крепкий дым. Танька курила только крепкие «Мальборо». Горло от этой крепости дернулось, но стерпело, зато рот наполнился противной горькой слюной. Поморщившись, она внутренне ругнула себя: можно было и без второй сигареты обойтись. В самом деле, чего уж такое случилось в ее жизни горестное? Ничего и не случилось! Лена права.

— А ты ей, Натаха, полный игнор устрой! Вообще не замечай! Здрасьте-досвидос, и с приветом! — сунулась к ней с советами Танька. — И столы так поставь, чтоб сидеть задница к заднице. Хотя у вас места мало…

— Да в том-то и дело, что у меня кабинет маленький, особо не рассядешься, — вздохнула Наташа, снова делая осторожную затяжку.

— Ну, тогда сядьте навстречу рожами, а компы поставьте друг к другу задницами! В такой позиции всегда рожу за комп можно спрятать!

— Таньк, тебе не надоело, а? Тебя послушать, так все проблемы только рожами да задницами решаются!

— Во наглая, а? Я ей сочувствую, советы даю, а она еще и наезжает! Слышь, Ленка?

— Да ладно вам, девочки, не ругайтесь. Пойдемте по рабочим местам, а то мы здесь уже двадцать минут торчим…

Остаток дообеденного времени прошел в суматохе обустройства для Анны рабочего места. В конце концов столы поставили именно так, как советовала Танька, — лицом к лицу, а компьютеры — наоборот. Она оказалась права: при таком раскладе можно незаметно в заветный файлик уйти, не боясь чужого Анниного глаза.

А после обеда Наташа знакомила Анну с делами, изо всех сил напрягая лицо серьезностью и одновременно мучаясь неловкостью, оттого что никаких особенных «дел», собственно, и не было. Так, два десятка папочек с набором сильно пафосной, но слабо востребованной информации. Потом они незаметно перешли на «ты» и даже вместе кофею испили вполне мирно. А к концу дня организм запаниковал такой усталостью, будто он, изнемогши, и впрямь произвел на свет реальный продукт своего напряженного дневного труда. Затылок сам улегся в удобную ложбинку подголовника кресла, глаза тоже сами по себе закрылись, и мысль пришла в голову такая хорошая: уехать бы прямо сейчас на дачу к бабушке, к Тонечке, походить босиком по зеленой травке… Кстати, а почему бы и нет? Сегодня пятница, завтра выходной… А к Таечке можно по дороге заехать. Очень, очень даже хорошая мысль!

Резво хватанув со стола мобильник, она набрала Сашу и в ожидании его голоса непроизвольно улыбнулась. Ждать, однако, пришлось долго. Наконец трубка раскололась его быстрым говорком:

— Натусь, говори быстрее, что там у тебя, мне страшно некогда!

— Саш, может, мы прямо сегодня на дачу поедем? Пятница же, короткий день!

— Нет, не получится. Завтра с утра отправимся, как и договаривались.

— Саш, ну почему-у-у? — капризным голоском маленькой девочки потянула Наташа. — Давай лучше сегодня…

— Натусь, ты извини, я больше не могу разговаривать. Я на минуту с совещания выскочил. У нас тут аврал… И вообще, я сегодня поздно домой приеду, ты не жди. Да, чуть не забыл! Катька звонила, она тоже с нами на дачу просится. Так что завтра утром за ней заедем, хорошо?

— Конечно. Куда ж от твоей сестрицы денешься.

— Нет, ну если ты против…

— Да не против я! Когда это я была против?!

— Все, Натусь. Я отключаюсь. Целую.

— И я тебя тоже… Целую… — грустно промямлила она уже на фоне льющихся из трубки коротких гудков.

Отбросив от себя аппарат, Наташа вздохнула, слегка прикусив губу. Катька, значит. Опять Катька. Нет, все-таки, перефразируя гениального киноактера, замуж надо выходить за сироту. Хотя если по большому счету, то Бога гневить не стоит — неплохо она относилась к своей золовке и даже «дружила» с ней по необходимости. А куда денешься? Она ж родственница. Легкомысленная, незамужняя, с ребенком. И старая пословица «лучше пятеро свекровок, чем золовушка одна» к ней ни с какого боку не относилась. Тем более свекрови у нее не было — мама Саши и Катьки умерла в тот год, когда родилась Тонечка. С тех пор Катька прилепилась к ним намертво, с удовольствием разрешая старшему брату о себе заботиться. Правда, иногда эта сверхзабота немного раздражала, потому как прямиком ложилась на такую же по отношению к ним Катькину эгоистическую сверхтребовательность, но и долго сердиться на нее тоже было невозможно. Как можно на нее сердиться, на дурочку, искреннюю, наивную и по-женски абсолютно неустроенную?

— Наташа, у тебя какие-то неприятности?

Голос Анны прозвучал так, будто принесло его из другого пространства. Наташа даже вздрогнула от неожиданности, спешно выползая из своих неторопливых мыслей. Забыла совсем, что теперь не одна в кабинете находится. Черт, надо привыкать как-то. И принесло же эту Анну на ее бедную голову! Теперь и за лицом следить надо. Интересно, а какое у нее бывает лицо, когда она выпадает из реальной жизни и в свою писанину проваливается? Смешное? Глупое? А может, слишком уж сосредоточенное? Саша, например, говорит, что слышит, как она в это время бормочет что-то невразумительное… Не хватает еще и при Анне что-нибудь лишнее забормотать!

— Нет, что ты! — улыбнулась Наташа подчеркнуто вежливо. — У меня все в полном порядке. Завтра на дачу еду с мужем и его сестренкой.

— Хорошо. Дача — это хорошо. Счастливая ты.

— Ну что, Анна, будем собираться? Рабочий день, слава богу, закончился. Какой длинный был день, хоть и пятница.

— Да. Мне тоже он показался длинным.

— Тогда — до понедельника?

— Наташа, а может, мы… посидим с тобой где-нибудь? Там, за углом, кафе есть хорошее…

— Извини, я тороплюсь. Как-нибудь в другой раз.

— Очень жаль…

— Мне тоже. До свидания, Анна. Счастливого тебе уик-энда.

Выскочив на крыльцо, Наташа чуть ли не бегом припустила к автобусной остановке, словно боялась, что Анна настигнет ее и на воле. И без того ей казалось, будто она дышит ей в затылок.

Дом в Липатьевском переулке, где обосновалось «бабье царство», утопал в тополином пуху по самую маковку. До здешних деревьев рука яростных жилищно-коммунальных служак отчего-то не дотягивалась, и они росли себе ввысь и вширь, как в диком лесу, играя кружевом светотени на стенах старых домов и на асфальте, упиваясь игрой ветра в огромных кронах. Красота! И двор у них тоже был красивый, весь заросший дикими яблонями, черемухой и кустами шиповника. Таечка, помнится, целое ведро шиповника этого набирала, потом сушила на балконе, а зимой впихивала в нее темно-коричневый пряный отвар как панацею от всех гриппов-ангин и приговаривала при этом ласково: «Пей, Наташичка, пей, это митамин такой, шибко важный». Хм… Вспомнилось же! А слово какое смешное — митамин… Надо запомнить…

Квартира встретила ее непривычной тишиной. Скрипнула рассохшаяся паркетина в прихожей, чуть шевельнулась кисточка бахромы бабушкиной шали, небрежно брошенной на спинку кресла, солнечный луч приник к хрустальной вазе в буфете, как в долгом прощальном поцелуе. А в углу — комок тополиного пуха, легкий жалкий пленник, ждущий неминуемой расправы. Наташа присела в кресло, провела рукой по бабушкиной шали, сложив губы трубочкой, слегка подула в сторону белого живого комка, и он затрепетал в легкой панике, метнувшись под ноги старинного дубового буфета. Все это хорошо, конечно, и вставать из бабушкиного кресла совсем не хочется. Но что делать — надо, помолясь, приступать к исполнению родственного долга. А может, Таечка спит и обязательное общение на сегодня не состоится?

— …Няня Таечка, здравствуй, это я! Ты не спишь? Тетя Нина тебя кормила?

Наверное, она все-таки спала. Восковое лицо чуть дрогнуло и зашевелилось, пошло гулять морщинками, тяжелые птичьи веки приподнялись, обнажив слепой стеклянно-голубой взгляд. Коричневая сухая ручка оторвалась от одеяла, потянулась вперед, сильно подрагивая:

— Наташичка моя пришла, мнучичка… Иди, я тебя пошшупаю…

— Нянь, так приходила тетя Нина или нет? — обреченно подставляя под Таечкино «пошшупывание» лицо, переспросила Наташа.

— Да приходила, приходила… Три раза уж тута тряслася… Добрая баба, и кашу хорошую варит. Только с лица невидная.

— Нянь, а ты откуда знаешь, что она… невидная?

— Нинка-то? Так ить я еще девчонкой ее помню. Она на нашу, на деревенскую, на Маньку Пыркину шибко похожа. Пыркины, они богатым двором жили. Соседи наши. А Манька у них младшая была, бог его знает, в кого лицом такая невидная вышла…

Вздохнув, Наташа опустилась на скамеечку около кровати и устроилась поудобнее. Ладно, пусть будет нынче Манька Пыркина. Послушаем. По крайней мере, слушать — это не пеленки под нянькой перестилать. Так законные полчасика и пройдут, и ее кусочек от пирога большого родственного долга отрежется.

— …Зато у нее, у Маньки-то, настоящие городские ботинки были, отец ей с ярмарки привез. Покликала она меня как-то и ну давай фотокарточкой хвастать. Настоящая фотокарточка у нее была, в городе сделанная. Манька там в полный рост изобразилась, в ситцевом платье с оборками и цветным полушалком, а из-под подола ботинки видно. У меня аж дух зашелся — очень мне захотелось такую же фотокарточку! А я еще малая была, и десяти годков не было, чтоб о полушалке да о ботинках мечтать. Да и откуда? Мать с нами кормилась кое-как, хлеба, и того досыта не хватало. Ну вот, и говорю я, этто, Маньке — дай, говорю, мне на один день своих ботинок, я в город схожу, тоже себе карточку такую сделаю! А она, зараза, ни в какую… Стопчешь, говорит, мои ботинки, пока в город идешь…

Старушка вздохнула тихонько, с еле слышной хрипотцой, утерла уголки губ ребром ладошки. Потом вдруг рассыпалась сухими горошинками смеха, показав беззубые бледные десны, и продолжила:

— Ой, да я все равно ее тогда переспорила, Маньку-то! Уговорились мы, что она мне ботинки даст, а я за нее три дня огород поливать буду. А еще посулила ей, что до города босиком пойду, ботинки не стопчу. Да и как я их могла стоптать — нога-то у меня малюсенькая была, а ботинки размером большие, да еще и на каблуках. Так и пообещала — сфотографируюсь, мол, а потом их в котомку сложу да обратно тоже босиком пойду. Хотя на дворе уж осень была…

— Нянь, а вы что же, и осенью босиком бегали?

— Так ить землица после лета долго остывала, что ж… Мы, деревенские, все крепкими росли. Никакая лихоманка нас не брала. А уж если заставала какого ребятенка, то Господь его к себе прибирал.

— И взрослые тоже босиком ходили?

— А кто как, Наташичка. Кто побогаче, тот с обувкой был, конечно. А если купить не на что? Откуда моей матери было, вдовице с четырьмя детьми, денег взять? Тоже босиком по деревне шастала. В колхозе на трудодни не много разживешься.

— А зимой как?

— Ну, зимой… Зимой, слава богу, в валенках. А как снег подтает, галоши каучуковые на валенки надевали. Ничего, жили как-то.

Старушка замолчала, прикрыв глаза веками и сложив на груди маленькие ручки. Долго молчала. Наташе показалось, что она заснула. В наступившей тишине было слышно, как плещется листьями по окну черемуховая ветка, словно танцует под далекий аккомпанемент скрипочки: мальчик-сосед этажом выше совершенствовался в придуманном родителями даровании. Отчего-то стало ужасно грустно. Представилось вдруг ясною картинкой: мокрая от дождя дорога, бесконечно длинная в обрамлении осенних унылых полей, и бредущая по дороге девочка. За спиной — котомка с ботинками… Вновь зазвучавший голосок няни Таи заставил вздрогнуть, и она не то чтобы с интересом, но с набежавшей на сердце жалостью начала вслушиваться в продолжение немудреной истории.

— Ну вот, этто… Пришла я, значит, в город, нашла тот дом, где фотографические карточки изготовляли. Присела на скамеечку, обулась в ботинки, шнурки красиво завязала, чтоб торчком стояли. Вошла в дверь, а там внутри мужик за столом сидит — усатый, толстый, важный такой. В жилетке. Посмотрел на меня — чего, говорит, тебе, девочка? А я от страху совсем и обомлела. Сделайте меня всю, говорю, как Маньку Пыркину! Чтоб стоймя. Я и шнурки уже завязала…

Наташа хохотнула коротко, представив на секунду лицо того фотографа. Таечка, будто обрадовавшись, охотно рассыпалась в ответ дробным смешком, махнула ручкой. Потом продолжила:

— А он на меня, Наташичка, глаза вылупил, да как осердится! Не знаю, говорит, никакой Маньки Пыркиной! А я ему — ну как же, мол… Мне фотокарточку надо, как у нее, и чтоб ботинки было видно. А он засмеялся и спрашивает — деньги-то у тебя хоть есть, малая? А я и опять обомлела… Я ж не знала, что еще и деньги надо платить. Думала, надо, чтоб ботинки были, и все… Маленькая была еще, дурочка. Обратно всю дорогу ревмя проревела…

— А огород? Огород потом за Маньку поливала?

— А как же! Ботинки-то я у нее брала. Потом, когда в колхозе работать стала, тоже ботинки себе купила.

— Сфотографировалась?

— Не… Не удосужилась как-то. А Манька потом замуж вышла, хоть и невидная была. Троих детей народила, одного за одним. Их потом всех вместе с Манькой немцы в дому пожгли…

Будто испугавшись только что произнесенной фразы, Таечка замолчала, дрогнула морщинистой шеей, поелозила головой по цветастой наволочке. И без того маленькое личико вдруг сжалось в сухой кулачок и тут же разгладилось, будто непрошеное смятение само собой устыдилось и ушло в глубины старческой памяти, сменившись выражением тишайшего спокойствия. Наташа вздохнула, покачала головой понимающе. Подумалось вдруг о мудрости человеческой природы: каким же спасением она преподносит старикам эту ретроградную избирательность их памяти… Ведь не рассказывает же Таечка, как от немцев в лесу скрывалась да как семью потеряла, а про Маньку Пыркину да про ботинки — пожалуйста.

Протянув руку, она погладила старушку по морщинистой, в старческих коричневых пупырышках руке. А наклонившись, услышала тихое и сонное, чуть хрипловатое Таечкино дыхание. Действительно спит. Пусть спит…

Когда она вышла на улицу, июньский день неумолимо боролся с подступающими сумерками. Раскаленного солнечного пекла уже не ощущалось, лишь ветер по-прежнему резвился в высоких кронах тополей, разгоняя во все стороны маленькие стада пуховых отар. Из окна проезжающей по дворовой дорожке машины окликнул сосед, бывший одноклассник Серега Климов, мотнул головой приглашающе — садись, подвезу, мол, — и Наташа с удовольствием плюхнулась на сиденье с ним рядом. Серега, женившись, жил теперь с ней в одном районе, а сюда ездил родителей навещать. Вот и ей повезло с оказией. А вообще, действительно пора вторую машину покупать и самой садиться за руль. Ничего, всему можно научиться. Наверное, это не сложнее, чем книжку написать? Надо вечером с Сашей обязательно обсудить эту тему.

Дома она с удовольствием забралась в пенную ванну, закрыла глаза, улыбнулась. Тяжелый был день. Суетный, пустой день псевдореальности. Даже в писанину не удалось улететь. Зато завтра выходной, завтра на дачу… Хорошо-то как, господи, несмотря ни на что!

* * *

Рано утром бодренькая скрипочка норвежского мальчугана пропела из оставленного на прикроватной тумбочке мобильника и отогнала напрочь сонную субботнюю негу. Ох уж этот субботний сон, необыкновенно сладкий от того, что можно не ждать потенциального верещания будильника! И что за наглость такая — взять его и прервать? Кто посмел дотронуться до святого? Может, люди этого субботнего утра всю неделю ждут, может, мечтают побаловать-таки организм собственным свободолюбивым волеизъявлением?

До «святого» посмела дотронуться, конечно же, Катька. Ранний жаворонок плюс наивная эгоистка. Она всегда чуть свет просыпается, и объяснять ей абсолютно бесполезно, что для другого не все то хорошо, что тебе по нраву. Лучше принять как данность.

— Да, Кать… Слушаю… — накрывшись с головой, Наташа спрятала руку с мобильником под одеяло. Не хотелось ей Сашу будить, да и самой не хотелось подскакивать в такую рань.

— Ой, Наташ! Я тебя разбудила, да? — весело прощебетала Катька, явно радуясь этому обстоятельству.

— Разбудила, конечно. Чего тебе?

— Наташ… А можно я на дачу приятельницу свою возьму?

— Какую приятельницу? — недовольно вздохнув, пробурчала Наташа. — Я ее знаю, эту твою приятельницу?

— Нет, нет, не знаешь… Я и сама с ней недавно познакомилась, она соседскую квартиру снимает, рядом, на площадке. Так что она мне скорее соседка, чем приятельница.

— Это меняет дело! Если соседка, тогда конечно! — с сарказмом пробубнила в трубку Наташа, хотя тут же и сообразила, что зря старается — Катька никакого сарказма все равно не учует. Наоборот, примет этот сарказм за чистую монету, да еще и поддакивать начнет радостно.

— Да она классная девчонка, Наташ! — как и ожидалось, воспылала энтузиазмом Катька. — Мы вчера весь вечер с ней болтали! Она такая умная, много всего прикольного знает…

— Катерина! Ну когда ты повзрослеешь уже, ей-богу? Это же безответственно, в конце концов, — малознакомого человека в дом пускать!

— Ой, да ладно, Наташ! Что я, в людях не разбираюсь, что ли? Говорю тебе — классная девчонка! Только я не поняла… Можно мне ее взять-то? Ну, пожалуйста, Наташечка! Она приезжая, в городе никого толком не знает, ни друзей, ни знакомых… Чего ей сидеть два выходных одной-одинешеньке в съемной квартире? Можно, Наташ? Тем более я ей пообещала уже…

— Ну, не знаю… — сердито выпростала лицо из-под одеяла Наташа. — Вообще-то я отдыхать хотела, а не новые знакомства заводить. А ты меня перед фактом ставишь — решила и постановила уже, что с нами твоя знакомая поедет!

— Да пусть едет, чего ты… Жалко тебе, что ли?

Наташа испуганно повернула голову на сонный мужнин голос — разбудила-таки, как ни старалась говорить тихо! Саша зевнул, потянулся дурашливо, потом взял у нее из рук трубку и проговорил менторским тенорком профессорской жены из кинофильма «Москва слезам не верит»:

— Катька! А твоя приятельница аккуратная?

— Аккуратная! Ой, аккуратная! Очень аккуратная! — услышала Наташа громкое заливистое Катькино гоготание.

— Ну, тогда пусть едет!

Наташе ничего не оставалось, как тоже улыбнуться мужниной дурашливости. Не устраивать же скандал с утра, в самом деле? Пусть будет Катькина приятельница, черт с ней.

Собрались они быстро, перекусив на ходу кофе с бутербродами. Утренний город был тих и ласков и приветливо мигал зелеными глазами светофоров. До Катькиного дома доехали за пятнадцать минут. Саша вышел из машины, махнул ей в окно. А еще через пять минут из подъезда вылетел племянник Димка, пятилетний крепыш, и повис на Сашиных руках, весело болтая ногами. Наташа тоже вышла из машины, стала смотреть, как ловко Саша подбрасывает мальчишку вверх и как тот захлебывается в счастливом щенячьем повизгивании.

— Наташ! Саш! Вот, познакомьтесь, это Анна! — прозвучал за спиной Катькин голос, и Наташа вздрогнула, обернулась…

Да, это была она. Анна! Именно Анна стояла рядом с Катькой, смотрела на них с Сашей, не выдавая лицом никаких эмоций. Спокойная Анна. Красивая Анна. Зеленоглазая брюнетка Анна.

— …Это вот Саша, мой братец, а это его жена Наташа! — продолжала весело щебетать Катька, преданно заглядывая Анне в лицо.

— Да. Очень приятно. Только мы с Наташей знакомы уже, — произнесла Анна и улыбнулась вежливо, будто пригласила и Наташу улыбнуться такому счастливому стечению обстоятельств. — Мы работаем вместе со вчерашнего дня.

— Да-а-а-а? — взвинтив к концу последнего «а» свое удивление до крайней степени, повернулась к Наташе Катька. — Ничего себе, прикол! Нет, бывает же такое, правда, Наташ?! Я тебя уговариваю свою приятельницу на дачу взять, а она твоя коллега, оказывается!

— Девочки, теряем время! Быстренько в машину! Сейчас на выезде из города пробки начнутся! — весело скомандовал Саша, отрывая Димкины ручки от своей шеи. — Давайте, давайте, поехали!

Так и не успев стряхнуть с себя удивление, Наташа плюхнулась на переднее сиденье и начала автоматически пристегивать ремень. В голове вдруг зазвенело, и она никак не могла попасть ремнем в замок. Катькино щебетание звучало сзади непрерывно и надоедливо, и очень хотелось его убрать, выключить к чертовой матери. И лишь присутствие Анны в этой звенящей, шевелящейся и надоедливой круговерти оставалось четким, незыблемым, достоверным. Наташе даже показалось, что она и дыхание ее слышит, прямиком в ее затылок направленное. И взгляд чувствует. И еще что-то… непонятное, пугающее, но до жути знакомое. То самое, которое сквозь звон, движение и Катькин щебет упорно лезет в голову, заставляя напрячься всем ее тайным-личным-эгоистическим… Да ну, что это она, в самом деле?! Фу, ерунда какая! Ну да, там, в ее новом романе, именно так все и происходит… Именно таким способом и знакомится стерва-героиня с чужим мужем, ну и что? Глупо же аналогии проводить между реальными событиями и тем, что самой же ею нафантазировано! Ведь нафантазировано же, она это совершенно точно знает!

— …Натусь! Ты чего? — будто сквозь вату донесся до нее тревожный Сашин голос. — Тебе плохо, да? Может, остановиться?

— Н-нет… Все в порядке… Ничего, просто голова закружилась, — вяло махнула она рукой, слабо улыбнувшись. — Вот приедем на дачу, и все пройдет…

До полузаброшенной деревеньки, где располагалось то, что гордо именовалось у них в семье дачей, было не то чтобы далеко, а скорее медленно и тряско по причине отвратительной дороги. Вернее, бездорожья. Зато сама деревенька была прелесть что за место. И название хорошее — Райгородка. Если понимать буквально, то вроде городка в раю получается. Хотя на городок, конечно же, пара десятков старых бревенчатых избушек явно не тянула. Зато райских пасторальных картинок здесь было хоть отбавляй: и яркая зеленая, подступающая ко дворам травушка-муравушка, и кудрявые березы с рябинами да цветочными зарослями в палисадниках, и колодцы-журавли, и обиженные леностью дачников огороды, по мере сил культивированные наподобие английских лужаек. И у них на даче тоже образовалась такая лужайка: сосед-старожил дед Миша выходил раз в месяц косой помахать за скромное натуральное вознаграждение, которое и употреблял тут же, сидя за маленьким круглым столиком, покрытым дырчатой, во многих местах штопаной кисейной скатертью, закусывая бабушкиными котлетами. Оприходовав вознаграждение до самого донышка, он начинал сердито мычать, называть бабушку «барыней недобитой» и грозить заскорузлым пальцем в сторону бесспорных доказательств бабушкиного «барства», коими, по мнению деда Миши, являлись и яркие цветы клематиса, обвившие серую бревенчатую стену дома, и гамак меж двух старых сосен, и белая плиточная дорожка, ведущая к неприхотливому деревенскому, но вполне приличному сортиру. И заросший малинник в конце лужайки тоже здесь присутствовал. А за ним — тропиночка к реке меж густых зарослей белого и желтого донника, торчащего огромными тарелками соцветий над мелким подшерстком разнотравья с обильной утренней и вечерней росой, с вечным жужжанием пчел, слетающихся на умопомрачительные медовые запахи. Но главным признаком «барства», о чем дед Миша наверняка и не догадывался, конечно же, была необыкновенная бабушкина шляпа, тонкосоломенное широкополое гнездовище с вывязанными из той же соломки цветочками по стершемуся ободку. Наверное, дед Миша искренне полагал, что наилучшее предназначение для такой шляпы — быть нахлобученной на крестовину огородного чучела, но как же категорически он ошибался! Бабушка своей шляпой страшно гордилась и с удовольствием рассказывала всем историю о том, как якобы ее, бабушкин, папа привез эту шляпу в подарок маме из дореволюционной еще Одессы и что точно такая же шляпа была на Вере Холодной в одной из классических немых мелодрам Бауэра. Вот и сейчас она торопливо поспешает по лужайке навстречу гостям — полная статная женщина в широком сатиновом платье бежевых блеклых оттенков и неизменной шляпе на голове. Ни дать ни взять дачная чеховская барынька. Зонтика белого ажурного не хватает.

— Ну наконец-то приехали, немочи бледные! Тонечка, где ты, малышка, иди встречай родителей! — зычно крикнула она в сторону малинника и, повернувшись обратно к ним, заговорщицки шепнула: — Ребенок для вас малину в лукошко все утро собирает! Чтоб с молоком к завтраку…

— Антонина Владимировна, здравствуйте! — мячиком выскочила впереди Наташи Катька, клюнула бабушку быстрым поцелуем в щеку, изловчившись поднырнуть под соломенные поля. — А мы к вам тут целой компанией понаехали! Вот, знакомьтесь, это Анна, наша приятельница…

— Очень приятно! — гостеприимно улыбнулась бабушка подошедшей Анне. — Отдыхайте, располагайтесь как дома! Сейчас завтракать будем на свежем воздухе. Са-аш! — суетливо закрутила она головой, тут же озаботившись. — Сашенька, пойдем большой стол вынесем! Компания-то ух какая! И вообще я намереваюсь тебя сегодня использовать по полной программе, у меня уже и список заданий приготовлен, пора дачный сезон открывать… Уже лето почти в разгаре, а мы тут еще и не освоились как следует.

— А может, мы сначала искупаемся, Антонина Владимировна? — тоном ребенка-нытика протянул Саша, смешно почесав пузо. — Ну о-очень хочется!

— А как же завтракать? Я вон с утра пирожки пекла, они горячие еще!

— Ба, да пусть идут… А стол мы с тобой вдвоем вынесем и к завтраку накроем, — тихо проговорила Наташа, подставляя руки навстречу бегущей от малинника Тонечке.

— Наташка, да ты не жена, ты просто сокровище! Девчонки, за мной! Бежим искупнемся по-быстрому!

Саша дурашливо шагнул к Катьке, слегка поддал ей коленкой под зад, аппетитно обтянутый джинсовыми шортами, махнул весело и зазывно Анне рукой. Наташе подумалось с неприязнью: «Хорошо, хоть Аннин зад остался его коленкой нетронутым», но ни капельки этой неприязни она наружу не выпустила, наоборот, улыбнулась чуть снисходительно.

— Ну что, добрая моя внученька, пойдем работать… — вздохнула Антонина Владимировна, когда двор опустел, и лишь издали доносились веселые голоса честной компании, разбавленные Димкиным и Тонечкиным счастливым визгом.

— Пойдем. Ба, а где у нас стол со скамейками?

— Так в сарае… Мы на зиму всегда добро дачное в сарай прячем, ты что, забыла?

Дощатый, грубо сколоченный стол был не тяжелым, но очень уж громоздким, и им порядочно пришлось покорячиться, как выразилась бабушка, прежде чем он встал на свое обычное летнее место, под старой накренившейся яблоней, несмотря на свою древность, исправно рожающей каждый сезон кое-какие плоды. Застелив его льняной ветхой скатертью и поставив на середину глиняную, грубо расписанную, но очень вписавшуюся в дачный стиль хлебницу, бабушка отошла в сторонку и полюбовалась образовавшимся видом. Потом, спохватившись, повернулась к присевшей за стол внучке:

— Натка, ты к Таечке вчера ездила?

— Да ездила, ездила… — отмахнулась от нее Наташа, нервно прислушиваясь к голосам, доносящимся с речки. — Рассказ про Маньку Пыркину честно и до конца выслушала. Про ее фотографию с ботинками. Отстань.

Антонина Владимировна глянула на внучку из-под нависших над глазами соломенных полей шляпы, и Наташа, безошибочно прочитав в ее взгляде настороженное недовольство, быстро пустилась в объяснения, пытаясь опередить бабушкины обвинения в небрежении по отношению к бедной Таечке.

— Да нет, ба, ты не думай… Я сейчас не ерничаю, даже нисколечко! Ты знаешь, эту Маньку Пыркину немцы в доме вместе с детьми сожгли. Представляешь? У нее трое детей было, и всех сожгли… Ужас какой!

Антонина Владимировна ничего не ответила, только чуть покивала головой, по-прежнему пристально изучая Наташино лицо. Однако на лице внучки читалось вполне искреннее сочувствие к неизвестной, отчего-то вдруг выплывшей из Таечкиной памяти Маньке Пыркиной, и вскоре взгляд ее значительно смягчился, потом вообще стал веселым, и лицо поплыло в улыбке, обнажая маленькие и большие морщинки.

— Ну что, будем стол накрывать? Хорошо, что я всю посуду вчера достала да перемыла. Слушай, а давай самовар поставим? Эй, Наталья, ты меня слышишь или нет? Самовар, говорю…

— Погоди, ба… Погоди, я сейчас… Я сейчас приду!

Она и сама не поняла, отчего подскочила как ужаленная. Будто раскаленный уголек подкатил к сердцу, и оно заколотилось в противной тревоге. Продравшись через малиновые заросли и кубарем скатившись вниз по тропинке, выскочила, задыхаясь, на утоптанный травянисто-песчаный берег реки, остановилась как вкопанная…

Анна выходила из воды, медленно и плавно передвигая всеми прелестями, какими можно было в данном случае передвигать — коленями, бедрами, плечами, линией безупречно тонкой талии. Солнечный нимб сиял над ее черной распущенной гривой, смуглая кожа блестела каплями воды, черные трусики-стринги сидели на крепких бедрах будто влитые и смотрелись так агрессивно сексуально, что лучше бы их и не было вообще, этих трусиков. А зачем? Все равно верхняя деталь купальника отсутствовала…

Правда, ей лишь потом, попозже удалось сообразить, что ее нет. Потом, когда Анна медленно и торжественно подняла руки и стала собирать распущенные по плечам волосы в пучок на затылке. Долго стояла, долго собирала, давая собравшимся на берегу зрителям себя обозреть. Правда, зрителей было маловато — дети, Катька, ну и… Саша, конечно же… Теперь вот она, еще одна зрительница, на берег выскочила, встала нерешительно рядом с мужем. А осторожно глянув мужу в лицо, поняла, что не до жены ему — слишком уж поглощен созерцанием. Хоть тряси его сейчас, хоть по голове бей, ничего не почувствует. Впрочем, она его ни трясти, ни бить не собиралась. Еще чего! Подумаешь, голая баба из воды выходит. Нет здесь даже и плохонького сюжета для большой трагедии, а вот плохонького фарса хоть отбавляй — такое дешевое манипулирование мужским естеством действительно на комедию смахивает…

— Наташ… Ты чего так на меня смотришь? — вполне миролюбиво, даже чуть насмешливо произнесла Анна. — Ты что, никогда топлес не купаешься?

— Почему же, купаюсь, — тоже миролюбиво и тоже чуть насмешливо откликнулась Наташа, — только в деревенских пейзажах я этого стараюсь не делать. Здесь как-то, знаешь, все эти авангарды пошловато смотрятся.

— Ой, да какая разница, в каких пейзажах, Наташк! — рьяно вдруг вступилась за Анну Катька. — Ты посмотри, какая она красивая! Я аж обомлела вся, когда увидела…

— А тебе-то чего млеть? Вроде за тобой ничего подозрительного замечено не было. Вроде ты от мужиков млеешь, насколько я знаю. Или я ошибаюсь?

— Да ну тебя! Скажешь тоже… — неловко хохотнула Катька, отмахнувшись. И, вздохнув, еще раз протянула: — Нет, и правда — красивая… Умереть и не встать…

— Да. Особенно на фоне осоки и лягушечьего кваканья. А впрочем, действительно — какая разница… Пойдемте завтракать, мы с бабушкой решили самовар поставить.

Впрочем, как она ни бодрилась, а настроения отдыхать уже не было. День был испорчен окончательно и бесповоротно, и любимые бабушкины пирожки его не спасли, и вкусный обед на свежем воздухе, и долгое лежание в гамаке, и полуденная солнечная дрема в тени старой сараюшки. Хотя ей даже и заснуть удалось, провалиться в кружение света, тени и пахучего медового ветра, но ненадолго — тут же привиделся старый, мучивший с детства кошмар. Будто сидит она под ветками тех самых берез, что тогда, в раннем детстве, росли на меже соседнего участка, и ждет мужиков с топорами. Сейчас, сейчас они придут, будут кромсать по живому, и полетят в нее щепки, как капельки крови…

Вздрогнув и проснувшись, она утерла выступивший на лбу пот, оттолкнулась ногой от земли, и гамак закачал, занянькал ее в своих объятиях, отгоняя остатки дурного сна. И в самом деле — дались ей те березы из детства! Они, наверное, и впрямь совсем старые были, солнце на участок не пропускали, вот их и срубили…

Осторожно, как змея, вытянув голову из гамака, она зорко огляделась кругом. Что ж, диспозиция не изменилась, все на своих местах. Дети в доме спят после обеда, их бабушка уложила, Саша копошится около завалившегося за зиму забора, пытаясь придать ему вертикальное положение, Катька с Анной вольготно расположились на одеяле, брошенном на траву, пытаются поймать свежий июньский загар. О! Надо же, и Катька верхней частью купальника пренебрегла, выставила на солнце свои прелести! Зря, конечно, она это сделала. Совсем не факт, что солнцу ее четвертый размерчик, да еще и подпорченный долгим грудным вскармливанием, должен понравиться. Но, как говорит няня Таечка, куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Пусть загорает. Искупаться, что ли, пойти? Потом некогда будет. Потом дети проснутся, а там, глядишь, с шашлычными делами суета подоспеет. По плану у них на вечер шашлыки и красное вино в продолжение дачных удовольствий назначены. Кстати, надо сказать Саше — пора бы уже и мангалом заняться…

Выкарабкавшись из уютного нутра гамака, она тихо окликнула Сашу, показала ему пальцем в сторону обустроенного в углу участка шашлычного места, и он кивнул головой понимающе. Сама же скользнула в малиновые заросли, потом медленно спустилась к реке, подошла к самой кромке воды, задумчиво огляделась… Рука вдруг сама по себе потянулась за спину, пальцы зацепили веревочку от узелка купальника и потянули вниз. Еще рывок — и узелок послушно развязался, и Наташа медленно повела плечами, освобождая верхнюю часть тела. И улыбнулась при этом довольно нахально, будто хотела сказать невидимой зрительнице — а вот так тебе! А потому что нечего нам стесняться, мы тоже, между прочим, красавицы! И наши фигурные прелести нисколько не хуже твоих!

Засмеявшись и откинув верхнюю часть купальника на траву, Наташа бросилась с размаху в воду и поплыла крупными саженками на ту сторону речки, в тихую заводь за осокой, где, она знала, таились от посторонних глаз крепкие желтые кувшинки. Плыла долго и с удовольствием, однако вскоре солнце недовольно заискрило рябью по глазам, исступленно принялось жечь по темечку, а зеленая толща воды, напротив, обдала тело холодом подземного ключа, словно старалась предупредить пловчиху об опасной глубине тихого омута. Ну их, эти кувшинки! Лучше и впрямь назад повернуть. Тем более ни одного созерцателя ее голой красоты на берегу не наблюдается, начнет тонуть — никто не спасет. Да и вообще, надо бы пойти посмотреть, что сейчас те созерцатели на данный момент созерцают…

Отвергнутая ею верхняя часть купального туалета сиротливым комочком валялась в траве, как немой укор ее гордости. И впрямь, чего это она повелась на дурные бабские уловки? Тоже — куда конь с копытом… Нет уж, извините, мы не такие! Мы не будем природным мужским естеством так бездарно манипулировать. Мы и так оценены по достоинству, давно любимы и замуж взяты. Надо все это верхнее купальное хозяйство нацепить обратно и — вперед! И больше не будем вестись на глупые бабские провокации, и глупым мыслям о том, что где-то чего-то ею самою же было написано, тоже поддаваться не будем. Вперед!

Старательно выращенного оптимизма, однако, ей хватило ненадолго. Аккурат чтобы подняться по тропинке, пройти через малинник и очутиться на дачном участке. И увидеть своими глазами, как разморенная солнцем Катька, раскинув полные руки в стороны, спит на траве, а соседка и приятельница ее Анна со своим «наглым топлесом» торчит около раздувающего мангальный костерок Саши, и говорит ему что-то громко и весело, и смеется, запрокинув назад голову. Ах ты… су… сво… Ах ты, дрянь такая! Зачем надо свой топлес чужому мужику прямо под нос пихать? Здесь же не берег реки, здесь уже частные, между прочим, владения!

Она так задохнулась праведной злобой, что даже меж лопаток зачесалось. Видимо, мощный заряд этой злобы прилетел рикошетом и в Сашу, и он, резко распрямив спину, обернулся к ней озадаченно.

— Натусь… Тебя бабушка чего-то звала. Тонечка там капризничает, что ли…

Он выразительно пожал плечами, улыбнулся, и была в этой улыбке изрядная доля стыдливого перепуга. Вроде того: не виноватый я, она сама пришла…

Развернувшись, Наташа решительно зашагала в дом, как солдат, четко печатая шаг. То есть продемонстрировала ему, что ей плевать и на его перепуг, и на виноватость, и вообще, поведение этой наглой гостьи переходит, по ее мнению, всяческие границы.

— Натка, что это с тобой? — уставилась на внучку Антонина Владимировна, продолжая аккуратно нарезать огурец на разделочной доске.

— А что? Со мной что-то не в порядке? — почти огрызнулась Наташа, присаживаясь напротив за колченогий кухонный стол. — Я как-то неприлично выгляжу? Бегаю по участку в неприличных пляжных кутюрах и трясу голыми сиськами?

— А, вот ты о чем… Да брось, Натка! Как там у вас, у современной молодежи, говорится? Левак укрепляет брак?

— Бабушка?!

— Да ладно, ладно… Пусть мужик погарцует немного, раз такой случай выпал, а то совсем уж ты из него кашу овсяную сварила.

— Ба, ты это серьезно?!

— Да нет, конечно. Это я так… Проклятая привычка интеллигентного человека — расслабляться в шутке, когда тебя насилуют. В наше время, конечно же, все по-другому было. Не так по-хамски. В наше время женскую судьбу гордыня определяла. Вот взять хотя бы мать твою — я тоже ей с детства внушала, что женская гордость — превыше всего. И что? Теперь живет одна… — Антонина Владимировна вдруг осеклась и испуганно глянула на внучку. Наташа молча смотрела на нее в ожидании, покусывая губу. Тема одиночества-безотцовства была у них в бабьем доме запретной, но поскольку разговор сам по себе пошел в это русло, Антонина Владимировна, обреченно махнув зажатым в руке ножом, сдалась:

— Она ведь свадьбу свою собственную отменила, мать твоя, когда узнала, что жених ей изменил. Уж как он ее уговаривал, как прощения просил, прямо в ногах валялся! А она стояла на своем, как кремень. Нет, и все.

— А… как же я? Она что, одновременно и гордая, и беременная была, да?

— Натка, ну чего ты так о матери-то!

— Как?

— Ну, с насмешкой, что ли… Говорю же тебе, раньше именно так и было! Мы все такие были — гордые.

— Ба, а… где сейчас мой отец?

— Да кто его знает, где он… Женился, наверное, потом. Неплохой был парень, кстати. Но она ж не соизволила даже сказать ему, что беременна. Он о тебе и не знает ничего. Так что живи, Натка, лучше по-современному! Знаешь, в моей молодости песенка такая была: «…ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу…»

— Знаешь, ба, тут не в этом даже дело, что я психую. Тут, понимаешь, еще одна фишка есть, очень странная. Можно сказать, даже мистическая. В общем, так вышло, что я эту Анну сама и придумала…

— Где придумала? В своем романе, что ли?

— Ну да! Главное дело, портретное описание полностью с натурой совпадает! И имя совпадает! И обстоятельства… Что это, бабушка? Получается, что это… Это фантом, а не женщина?

Антонина Владимировна подняла на нее удивленные глаза, усмехнулась, потом протянула руку через стол и демонстративно коснулась внучкиного лба тыльной стороной ладони. Наташа вздрогнула: «И правда, чего это я? Кто ж мне поверит, если рассказывать дальше?» Да и рассказывать сразу расхотелось. Действительно, бред собачий получается. Книжная Анна, натуральная Анна… А может, и в самом деле бред?

— Ты, Натка, на ночь валерьянового корня выпей, я тебе заварю. Спать будешь крепко, а утром все образуется…

— Ба, а давай с тобой лучше вина выпьем! Холодненького, чтоб мозги прочистились? Что-то я и в самом деле не того…

— Конечно, не того! Меньше надо в полеты свои улетать, писательница хренова! Алина Никольская-Петерс! Так можно и на полном серьезе в психушку загреметь, между прочим. Ну, подумаешь, повертит Катюшкина приятельница перед твоим мужем задом, сиськами потрясет, делов-то! Может, ей вертеть да трясти больше не перед кем, а потребность такая есть. Не бери в голову, Натка. И впрямь, выпей лучше вина да расслабься, а то на тебе лица нет. Доставай бутылку из холодильника, тащи штопор!

От бокала вина действительно полегчало. Проклюнулся в глубине организма хмельной росток бесшабашности, пошел расти дальше, прогоняя усталое раздражение и наполняя все тело расслабленной радостью бытия. Так бы и сидела за этим столом, продолжая неспешный разговор с бабушкой, да если бы еще не действовал на нервы русалочий Аннин смех, всплесками доносящийся из раскрытого настежь окна…

— Мама! Бабуля! Папа спрашивает, где эти… ну как они называются, я забыла? — влетела на кухню взбудораженная Тонечка. — Ну, которыми в мясе дырочки ковыряют?

— Ой, действительно, а куда ж я шампуры подевала? — озаботилась Антонина Владимировна, торопливо вставая из-за стола. — По-моему, они в сарае где-то припрятаны…

— Мам, пойдем! — подпрыгнула на месте Тонечка. — Ну чего ты тут сидишь и сидишь? Там так весело, мам!

— Ага, я сейчас… Ты беги, дочка, помоги бабушке. А я овощи принесу…

С тарелками в обеих руках она спустилась с крыльца, обошла дом и остановилась как вкопанная. Нет, ничего особенного она не увидела. Ну, сидит честная компания вокруг пылающего костерком мангала, и Анна сидит, и Катька, и даже футболки, между прочим, на их «топлесы» довольно прилично натянуты, но… Что-то дернуло ее изнутри, будто увиденная картинка показалась ужасно знакомой, выписанной до мельчайших подробностей. Потом вдруг прожгло догадкой: а ведь и впрямь картинка-то выписанная! Ею же самой, на двадцать пятой странице собственного романа. Дача, шашлык, веселая компания, потенциальная разлучница-злодейка Анна, потерявший голову муж Антон, растерянная жена Любаша… Так, стоп! Надо встряхнуться, отогнать от себя это пугающее литературное дежавю. В конце концов, она не Любаша, а Наташа. И характер у нее не Любашин, чтобы какая-то стервозина с голыми сиськами над ней изгалялась.

От сарая уже спешила к мангалу Антонина Владимировна, неся в руке старые, но очень удобные шампуры.

— Девчонки, работать! — весело принял шампуры в руки Саша. — Все дружно нанизываем мясо, и про лук, про лук не забывайте! Катька, не отлынивай, чего ты рожицу сморщила? В чем дело, девчонки?

— Но там же уксус…

Анна медленным плавным жестом потянула к нему руки тыльной стороной ладоней вниз, будто демонстрируя их нежную ухоженность, потом замолчала многозначительно, продолжая держать подрагивающие ладони на весу. Наташа недобро усмехнулась: английская леди, блин!

— А хочешь, я тебе резиновые перчатки принесу? Или у тебя топлес для рук тоже программой предусмотрен?

Слишком уж резко у нее это прозвучало, будто подошла и плюнула скопившимся раздражением. Анна повернула к ней голову, медленно, с достоинством, и впрямь ни дать ни взять оскорбленная чужим хамством леди. Саша тоже глянул недовольно и, чуть поморщившись и намереваясь, видимо, сгладить это непредвиденное женино хамство, произнес миролюбиво:

— Ладно, гостям на сегодня все капризы прощаются. Так и быть. Но только на сегодня! В следующие выходные, Анна, когда мы снова будем жарить шашлыки…

— Что?! — непроизвольно вырвалось у Наташи. — Не поняла, что в следующие выходные?

— Так шашлыки жарить… — повернулся к ней Саша, и улыбнулся, и поднял наивно брови, демонстрируя крайнее удивление ее непониманием. — Я пригласил девчонок сюда на следующие выходные…

— А-а-а… — взяв себя в руки, как можно равнодушнее произнесла Наташа и тут же, будто бы озаботившись хлебосольством, быстро проговорила: — Слушай, надо же вино принести! Пойдем, поможешь мне, оно в погребе на холоде стоит…

— В каком погребе? — снова моргнул он удивленно.

— В таком! Пойдем, мне одной все не поднять! Ну?

Пожав плечами, он последовал за ней к дому, а догнав уже на крылечке, спросил насмешливо:

— Натусь, ты чего? Про погреб какой-то выдумала… Первый раз слышу, чтоб у нас на даче был погреб!

— Не у нас, а у меня, понял? — развернувшись резко, как фурия, предъявила она ему свое разъяренное лицо. — Это, между прочим, моя дача! И нечего сюда тащить всяких… Всяких…

— Это я тащу? Кого это я притащил, интересно? — растерянно проговорил он.

— Ну, не ты… Просто я хочу тебе сказать, что все, что здесь происходит, мне очень не нравится!

— А что здесь происходит, извини?

— Ничего! В общем, чтоб этой… этой Анны я здесь больше никогда не видела, понял?!

— Натусь, да ради бога… — пожав плечами и улыбнувшись, развел он руки в стороны. — Хотя… Чем она тебя так разозлила, интересно?

— Ничем она меня не разозлила. Еще чего! Просто не хочу, и все.

— Постой, постой… Уж не ревновать ли ты меня вздумала, а, Наташк? Вроде не наблюдалось за тобой таких пошлых странностей! Нет, ты что, и в самом деле по-настоящему, всерьез и искренне меня ревнуешь?

— А ты, можно подумать, искренне этому удивляешься! Слишком много эмоций для искренности ты выдаешь, Саш… Явный перебор.

— И опять не понял… Ты в чем все-таки меня обвиняешь? Что я сделал не так? Девчонки — наши гости, и…

— Да все так, Саша. Ладно, пойдем. Гости вина и шашлыков ждут.

Дальше вечер пошел уж совсем наперекосяк. Наташа сидела, молча злилась и потягивала вино. Все ее раздражало — и Сашины потуги рассмешить компанию, и Катькин смех, и появившиеся к вечеру комары, и популярные песенки, хрипловато доносящиеся из автомобильного радиоприемника. А особенно раздражало Аннино лицо, на первый взгляд отрешенно-задумчивое, но со скрытым выражением понимания ситуации и насмешливой победой. Вроде того — чего тебе еще остается, ревнивая женушка, кроме как дуться на меня, на красавицу этакую…

В девять часов Антонина Владимировна отправилась укладывать детей спать. Наклонившись к Наташе, спросила тихо:

— У вас на завтра какие планы? До вечера поотдыхаете?

— Нет, ба. Утром уже уедем. Таечку же надо успеть навестить.

— Натусь, как утром? — удивленно повернулся к ней Саша. — Мы же хотели… Я думал…

— И правда, Натка! Чего утром-то? Можно и к вечеру! — поддержала его Антонина Владимировна. — Завтра погода хорошая будет, смотри, какой закат намечается!

— Нет, ба, я тебя не понимаю… — всплеснула руками Наташа, язвительно улыбнувшись. — Совсем недавно ты меня упрекала в эгоизме по отношению к Таечке, а сейчас, когда я рвусь исполнить свой долг, ты…

— Ладно, ладно, езжай. Тебе виднее! — махнула рукой Антонина Владимировна, подхватывая под мышку брыкающуюся и хнычущую Тонечку. — Я вам на веранде постелила, а девочкам — в доме, на софе. Она большая, им места хватит. Разберетесь, в общем. Димуля, малыш, ты где? Сейчас ляжем, я вам сказку расскажу…

После их ухода разговор сошел на нет, и только Катька тараторила без умолку, рассказывая что-то из жизни продавцов модного магазина, где она и работала, и совсем не чувствовала, что на фоне ее трескотни происходит рядом другая, невидимая и неслышимая, но такая насыщенная чужими эмоциями жизнь, сплетенная из раздражения, обиды, страха, стервозно-насмешливого женского злорадства и еще черт знает чего, нехорошего и взрывоопасного.

— Я спать пойду! У меня недельный недосып образовался, — почему-то с вызовом произнес Саша, да еще и глянул в сторону Наташи с досадой, будто обвинил ее в собственном недосыпе. — А вы тут посидите еще, если хотите.

— Я тоже, пожалуй, пойду спать… — медленно повела плечами Анна, и опять эта обыкновенная фраза прозвучала в ее исполнении незаслуженно интимно, словно спать она собиралась идти туда же, на веранду, и уж никак не на старую софу, где им с Катькой постелила на ночь бабушка.

— Ой, да куда вы? — разочарованно развела руками Катька. — Так хорошо сидели, и нате вам… Я еще про нашего нового менеджера не рассказала…

— Ладно, завтра расскажешь, — вставая с раскладного стульчика, сердито проговорила Наташа. — Помоги-ка мне лучше посуду в дом унести…

Когда она, управившись с хозяйскими делами, пришла на веранду, Саша уже крепко спал, обхватив руками подушку и отодвинувшись на самый край старого топчана, верно служившего им здесь супружеской постелью. Подогнув под себя ноги, она села рядом и долго, с интересом рассматривала его красивый мужской профиль, будто видела впервые. А ведь правда — красивый! И по-мужски очень притягательный. А самое главное, что этот мужчина — ее муж, любимый и желанный, и никакие «су» и «сво» и тем более никакие нахальные стервы пусть на него не претендуют. Даже фантомно-литературные. Она его не отдаст, и все тут. Обломается Анна. Пусть у таких же фантомно-литературных Любаш мужей уводит, а у нее — обломается.

Вздохнув, она усмехнулась собственным мыслям — надо же, бред какой! Бабушка-то, пожалуй, права — так и до психушки недалеко. Все, спать, спать… Сон на свежем воздухе хорошо приводит в порядок расстроенные нервы, а утром они отсюда уедут, и Анна выйдет в городе из машины, и останется там всего лишь Катькиной соседкой да Наташиной сослуживицей. И к Саше больше не будет иметь никакого отношения. Обломается, стерва…

* * *

— Может, до вечера останетесь? — встретила бабушка вопросом, когда, позевывая, Наташа выползла утром к ней на кухню.

— Нет! — не подумав и секунды, резко выставила перед собой ладонь Наташа. Ответ получился таким торопливым, что даже зубы лязгнули, отчего утренняя зевота сама собой прошла. — Нет, ба! С меня и вчерашнего дня хватило. Еще одного дня я просто не перенесу. В следующий выходной никаких гостей не будем брать, вот и отдохнем как следует.

В дверях кухни показалась Анна. Она стояла, уперев руки в косяки, и смотрела с нахальной загадочностью. То ли слышала их разговор, то ли нет. А пусть бы и слышала! В других обстоятельствах будет знать, как шоу-топлес устраивать. А как она хотела?

— Ну, тогда давайте завтракать! Буди Сашу, Натка, пусть он забор хотя бы до конца поправит, вчера не успел.

— Да встал я, встал… Доброе утро. Прямо сейчас идти забор править или после завтрака можно?

— А это уж как хочешь, Сашенька. Как тебе удобно. Там и работы осталось — чуть.

— Хорошо. Если чуть, это хорошо. Я поправлю.

Наташа посмотрела на мужа внимательно, потом опустила глаза и принялась зачем-то перебирать тарелки, приготовленные бабушкой к завтраку. Радость дачного утра, тихая, свежая, обычно не обремененная лишней суетой, исчезла, уступив место вчерашнему недовольству. И недовольство это было не ее собственное, она вдруг совершенно отчетливо это поняла. Недовольство было Сашино. И еще — этот его тон… Никогда, никогда раньше он с бабушкой так не разговаривал! Вроде бы обычные слова произносит, вежливые, но так, будто с трудом сдерживает раздражение, будто демонстрирует недовольство своими домочадцами перед ней, перед этой девкой…

А девка эта… Анна то есть, она даже не повернулась к нему. Так и стоит в дверях, улыбается снисходительно и загадочно, Джоконда фальшивая! Нет, надо быстрей все дела заканчивать и ехать домой. И увозить ее отсюда, чтоб не оскверняла чистоту своим присутствием.

Однако уехали все равно поздно. Пока собирались, пока долго завтракали, пока Саша разбирался с забором, время незаметно подползло к пополудни. Ехали до города молча, лишь непоседа Димка возился на заднем сиденье, осваивая подаренную ему Тонечкой игрушку. Даже Катька, и та молчала, отвернувшись к окну и демонстративно надув губы, выражая таким образом свое недовольство отказом Антонины Владимировны оставить Димку на даче. Конечно, она и не посмела бы Катьке отказать, и согласилась бы безропотно, но тут уж Наташа сыграла свою сольную партию, яростно заступившись за бабушку. Та с Тонечкой кое-как управляется, а с шебутным Димкой ей вообще покоя не будет! Это она с виду только о-го-го, старушка в соломенной шляпе, веселая да бодренькая, а давление порой скачет будь здоров. Так что пусть Катька в другое место Димку пристраивает, пусть няню ему подыщет, в конце концов… А Наташина бабушка не казенная, чтобы все подряд ее добротой пользовались. И вообще — если оставить на даче Димку, то в следующий выходной хочешь не хочешь, а придется Катьку туда тащить, а она уж непременно и новоявленную соседку Анну за собой потянет… Нет уж. Хватит.

— Саш… Давай девчонок отвезем, а потом сразу к Таечке проедем, хорошо? — ласково обратилась она к мужу и даже ладонь на загривок ему возложила, демонстрируя для сидящих на заднем сиденье их близкие семейные отношения. А пусть, пусть видят, которые сзади сидят. Так им.

— Хорошо, — спокойно ответил Саша, но ладонь с загривка стряхнул, слегка поморщившись.

А около Катькиного дома выскочил из машины, достал из багажника сумки, махнул небрежно рукой — пока, мол, девчонки. И все. Уже отъехав и почти свернув со двора, Наташа обернулась. Анна стояла на тротуаре, смотрела им вслед и все так же загадочно улыбалась. Хотя нет, не загадочно, скорее стервозно. И снова прежняя неприязнь ворохнулась внутри: вот если бы не видеть больше никогда эту Анну! Но как? Завтра придешь на работу, а она там сидит! И так теперь изо дня в день будет. Уволиться, что ли? Сидеть себе дома, книжки писать, сюжеты придумывать…

Вот зря она про сюжеты сама себе напомнила! Потому что на фоне неприязни тут же подняла голову и прежняя тревожная маета, начав расти как на дрожжах. Сюжеты, сюжеты! Она их вообще не придумывала, брала за основу реальные жизненные истории, списывала характеры героев с реальных людей, иногда тютелька в тютельку… Ну, добавляла от себя чего-нибудь каверзное — так, немного. А тут… Взяла и придумала сюжет с героиней Анной, нафантазировала его на свою голову. А он, как оборотень, вдруг врывается в ее личную реальную жизнь! Тоже — тютелька в тютельку. И, главное, никому об этом не расскажешь, все равно не поймут. Не к психиатру же на прием идти, в самом деле, чтобы унять эту душевную тревогу. А может, к экстрасенсу какому-нибудь податься? Может, он присоветует чего, поможет разобраться с этой мистикой? Хотя ерунда все это — психиатры, экстрасенсы… Надо самой из всего выкарабкиваться. Или не самой? В общем, одна маета получается, а не жизнь. Сплошное смятение чувств, как раньше в романах писали…

— Наташ, что с тобой? Выходи, приехали…

От Сашиного голоса она встрепенулась, подняла голову и уставилась на него испуганно. Потом потрясла головой, потом дотронулась кончиками пальцев до его щеки, улыбнулась, вздохнула тихонько. Действительно, что это с ней? Вот ее муж, рядом, и на лице у него участие и забота, и ничего страшного в их жизни не произошло. И никогда не произойдет. Просто она этого не допустит, и все тут. И мало ли какие бывают дурные совпадения…

— Странная ты какая-то сегодня. И вчера была странная. Что с тобой, Натусь?

— Ничего… Устала, наверное.

— От чего? От творческих перегрузок?

— Не знаю. Может, и от них.

— Пустырничку на ночь попей. Говорят, помогает.

— Хорошо, Саш. Я попью пустырничку. Или валерьянки, как бабушка посоветовала. Ты со мной к Таечке поднимешься или в машине подождешь?

— Подожду.

— Ага. Я скоро. Самое большее — полчасика.

— А у тебя что, регламент на Таечку установлен?

— Саш, ну не начинай… Вот сам бы пошел да и посидел с ней, послушал ее байки!

— Ладно, ладно, иди…

Она резво выскочила из машины, будто сбегая от незаслуженных упреков, юркнула в дверь подъезда, поднялась на свой этаж. Нанятая бабушкой соседка выглянула из своей квартиры, принялась было обстоятельно и подробно докладывать о добросовестном исполнении взятых на себя обязательств и об особенностях Таечкиного пищеварения, но Наташа ее ласково перебила, торопливо отпирая дверь:

— Ой, спасибо вам огромное, тетя Нина! Вы нас так выручили! Бабушка вам привет передавала и благодарность…

— Я час назад у вашей нянюшки побывала, аккурат накормила да перестелила! — сообщила она уже в почти захлопнувшуюся за Наташей дверь.

Квартира встретила ее солнечной тишиной и духом запустения, даже не верилось, что в глубине ее, в маленькой крайней комнате обитает живая Таечкина душа.

— Нянечка Таечка, я здесь! — как обычно, пропела Наташа ласково, садясь на скамеечку около кровати.

Старуха не спала, лежала с открытыми, обращенными прямо к Наташиному лицу глазами. Если бы Наташа не знала, что нянечка три года назад как полностью ослепла, то подумала бы, что она ее рассматривает очень внимательно. Наташа поежилась — неуютно и странно было сидеть под этим внимательным «взглядом», без привычного «пошшупывания», без щедрого потока простодушной и по-детски искренней старушечьей радости. Протянув руку, Наташа осторожно коснулась ее сухой ладони, напоминая о своем присутствии, и Таечка, чуть вздрогнув, запричитала-запела тоненьким голоском:

— Да что с тобой такое, милая ты моя Наташичка, мнучичка, что с тобой такое стряслося…

— Что? Почему стряслося?

От неожиданности Наташа так и повторила за Таечкой — «стряслося».

— Да как же — что… Она ишшо спрашивает! Я же чую, что ты сама не своя, Наташичка!

Она совсем было собралась ответить старухе чего-нибудь бодренькое, вроде того, что все у нее в полном порядке, но вдруг замолчала, задохнулась, схватилась руками за грудь. Так вдруг захотелось поплакать, что она с трудом взяла себя в руки и проговорила с благодарной заинтересованностью:

— Нянечка… А с чего ты это взяла?

— Так ить ты мне не чужая, Наташичка… Ты ж моя родная мнучичка! Как же я тебя не учую? Я тебе вот что присоветую, Наташичка…

— Что, нянь?

— Ты головку-то свою поверни, поверни… Видишь, там в уголку образок висит?

Наташа послушно развернулась на скамеечке, и взгляд действительно уперся в маленькую бумажную иконку, притулившуюся в углу на полочке. Добрые глаза старца Николая Угодника благожелательно глянули на нее, и она вдруг торопливо и непроизвольно осенила себя крестным знамением.

— Ага, ага, молодец… — тихо наставила ее за спиной Таечка. — Ты помолись, помолись еще, детонька, он поможет. Он добрый. Он меня когда-то от смерти спас…

— Да? А как это было, Таечка?

— Так этто… Я малая еще была, годков пять, не больше. Заболела, лежала с лихоманкой в беспамятстве, мать поплакала да уж и смирилась, что я помру. Раньше в деревнях дети-то мерли один за одним, обычное дело было. Ну, мать меня на печку положила да и пошла себе по хозяйству — корову доить. У нас тогда ишшо корова была… А я, значит, лежу себе на печке, будто плыву куда-то, а глаза к иконе Николая Угодника так и приклеились, и сил нет оторвать… И вдруг, веришь ли, он мне рукой, этто, взял и помахал… Видишь, у него рука на иконе вверх поднята?

— Да, вижу… Что, прямо-таки помахал?

— Ага! Я со страху глаза вылупила, встрепенулась, давай мамку звать! Она прибежала, обшшупала меня всю, а я мокрая уже, как лягуха, — это жар из меня враз вышел. Говорю ей: Николай Угодник мне рукой помахал! А она и не знает — то ли плакать ей от радости, то ли смеяться… Ты, Наташичка, подойди к нему поближе, погляди подольше. Может, он и тебе рукой махнет…

Наташа послушно встала со скамеечки, подошла к иконке, стала всматриваться в лицо святого. Потом вздохнула, еще раз перекрестилась. Опять захотелось поплакать, пожаловаться, попросить о чем-нибудь… Только о чем? И… на что она будет жаловаться? На свои собственные пугающие фантазии? На стерву Анну, испортившую ей выходные? Нет, не захочет Николай Угодник про такое даже и слышать. И рукой ей не помашет, не избавит от внутренней лихоманки. Нет, не помашет…

— Ладно, нянечка, я пойду. Меня там внизу муж в машине ждет. Ты скажи, тебя тетя Нина не обижает?

— Да бог с тобой, Наташичка! Как можно меня обидеть, бог с тобой! Это я вас всех обижаю, залежалась тут.

— Не говори ерунды, нянечка. Бабушка тебе привет передает. Да она и сама скоро приедет, говорят, такая жара и двух недель не продержится, потом дожди пойдут. Ну, я пойду?

— Иди, Наташичка. Я чую, тебе легче стало. Иди, мнучичка. Я посплю…

Наташа тихо открыла дверь, задумалась, потом обернулась назад, задержала на иконке взгляд, словно втайне надеялась на чудо. Нет, не помахал ей рукой Николай Угодник. Зато на душе и впрямь полегчало, даже вздохнулось как-то посвободнее.

— Хм… И впрямь за полчаса уложилась! — проговорил насмешливо Саша, когда она села к нему в машину. — Ну что, о чем сегодня Таечкина байка была?

— О Николае Угоднике. Как он ее от смерти спас. И не байка это вовсе. И вообще, не смейся…

Саша посмотрел внимательно и ничего не ответил. Так и доехали до дома молча. Остаток воскресенья прошел в обыденных хозяйственных делах — закупке продуктов, стирке Сашиных белых сорочек, уборке квартиры. Все шло обычным домашним порядком, и все-таки — она чувствовала! — что-то было не так. Радости в душе не хватало. Потом только поняла причину ее отсутствия, когда уже спать легла, — ни разу за весь вечер не захотелось ей все бросить и сесть за свою любимую писанину…

* * *

— Твоя-то явилась уже… — в понедельник утром выскочила ей навстречу из двери приемной Алла Валерьяновна. — Зашла ко мне, говорит, надо ей второй ключ от кабинета дать. А я ей говорю, что не распоряжаюсь я тут запасными ключами! А она, знаешь, так на меня зыркнула, будто в глаза плюнула. Наглая девка! Ой, трудно тебе будет с ней, Наташенька…

— Ничего, Ал Валерьянна, справимся! — Наташа бодренько процокала мимо нее каблуками. — Мы тоже девушки не простые, и зыркать умеем, и в глаз можем плюнуть, если что. У нас не задержится.

— Ага, ага… — с готовностью закивала головой Алла Валерьяновна, поднаторевшая, видимо, за свою долгую секретарскую жизнь в подобного рода военных действиях, и добавила заговорщицким шепотком: — Я ведь, Наташенька, если что, Ивану Андреичу всегда могу шепнуть… Сейчас-то пока бесполезно, а вот пусть время пройдет… Мы ее быстренько отсюда спровадим, эту наглую девку! И не таких спроваживали. Ты, главное, поймай ее на чем-нибудь, а я уж подсуечусь…

Анна сидела за своим столом, внимательно глядя в монитор компьютера. Не повернув головы, она проговорила вежливо:

— Доброе утро, Наташа.

Было в этой вежливости что-то автоматическое, будто внутри у нее сработал кукольный механизм. И сам воздух родного кабинета показался Наташе будто искусственным, чужим, и она прямиком прошла к окну и распахнула его настежь.

— Пух же налетит, — так же ровно, не выдавая ни одной эмоции, проговорила Анна. — Не надо окно открывать, я кондиционер включила.

— А я люблю пух! Пусть летит! Мне очень нравится, когда пух летит!

Нет, она совсем не собиралась отвечать ей с таким вызовом, само собой получилось. Видимо, вчерашнее скопившееся раздражение потребовало выхода, но настроение от этого не улучшилось, наоборот, появилось недовольство внутри — чего это она тут на эмоции разошлась, как давешняя тетка из транспорта. Еще минуту, и хамские перлы в ход пойдут про «суку в ботах» и «корову стельную»…

— Хорошо. Пусть летит, — не поворачивая головы, равнодушно позволила Анна.

Нет, невозможно, как эта девица ее раздражает! Никогда и ни к кому она не испытывала такого острого, такого горячего раздражения, до звона в ушах, до мелкой трясучки в районе солнечного сплетения. Нет, надо как-то с этим состоянием справиться, взять себя в руки, воды попить… О, надо кофе сварить, вот что!

— Я кофе сварила, Наташа. Еще горячий. Пей, если хочешь, — вздрогнула она от Анниного ровного голоса, впрочем, как ей показалось, уже слегка насмешливого, и новая волна дурноты ударила в голову, даже в глазах потемнело.

— Спасибо! Не хочу! И… И вообще… Мне некогда. Мне работать надо.

Да, правильно, надо работать! Надо открыть побыстрее заветный файл, уйти в него с головой, заслониться мысленно, улететь, провалиться, отвлечься…

Офисное кресло привычно приняло ее в свои незатейливые дружеские объятия, едва слышно заворковал включенный процессор, мягко засветился монитор, отвоевывая для нее пусть маленькое, но свое собственное пространство. Действительно, хороший совет Танька дала — поставить мониторы друг другу задниками. Действительно, можно за него лицо спрятать и не беспокоиться о неприлично злом его выражении…

И телефонный звонок неожиданно хорошо в эту композицию вписался. Вот только голос в телефонной трубке оказался не тем. Катькиным оказался голос, противно оптимистическим.

— Наташ, привет! Ну, как вы там с Анной поживаете?

— Привет. Все нормально.

— Наташ, ты это… Ты чего вчера психанула, я не поняла? Ты Сашку к Анне приревновала, что ли?

— Нет. Ты ошибаешься. И вообще, я не собираюсь обсуждать с тобой такие темы. И не беспокой меня больше подобными вопросами. Я не хочу. Мне неприятно, поняла?

Она с силой вжала трубку в пластмассовое гнездо, словно на корню хотела задавить ее мышиный писк, и снова вздрогнула от Анниного тихого вопроса:

— Это Катя звонила, да?

Господи, откуда она знает, что это Катька звонила? Она же специально даже имени ее не произнесла! Но не переспрашивать же ее откуда…

— Нет. Это не Катя.

— А мне показалось…

— Тебе показалось.

Ага, вот такой тон у нее уже хорошо получился. Сухой, вежливо-равнодушный, дальше пуговиц не пускающий. Так, теперь открываем свой файл, улетаем-уплываем-проваливаемся…

Хотя лучше бы она его и не открывала, ей-богу. В самом деле, как во все это безобразие теперь уплывать? Как описывать страдания бедной Любаши, у которой стерва по имени Анна уже практически увела любимого мужа? А может… Может, переписать все заново? Дать этой Анне от ворот поворот? Но тогда никакого сюжета вообще не получится… О, а вот и глава про поездку на дачу… Нет, это даже перечитывать невозможно! Неужели это она действительно сама все придумала?! Нет, с описанием природы все понятно — отчего ж знакомые деревенские пейзажики не использовать? Но остальное, остальное! И выход Анны из воды, и ее умопомрачительный топлес, и застывший на берегу мужчина, и смятение бедной Любаши… Нет, это уже не творчество, это… самоистязание какое-то получается! Все, хватит с нее!

Закрыв файл, она долго рассматривала украшенные ярлыками документов зеленые холмы фоновой картинки на мониторе, потом перевела взгляд в окно. За окном привычно стелилась пуховая метель, сквозь шум тополей доносились голоса города, и солнце вовсю вступало в свои права, обещая к обеду тридцатиградусную жару. Заглянула в кабинет Алла Валерьяновна, что-то произнесла скороговоркой, и Анна деловито процокала каблуками к двери, прихватив какую-то папочку. Наверное, Иван Андреевич свою новую помощницу к себе истребовал. Помогать ему в трудных директорских делах. Слава богу, можно отдохнуть в коротком одиночестве.

Прикрыв глаза и покрутившись на стуле, Наташа выгнула спину и сложила сплетенные пальцы на затылке. Голова тут же наполнилась болью, по телу снизу вверх поплыла странная тошнотворная слабость, которая добралась до горла, из-за чего пришлось сделать судорожное глотательное движение, потом еще одно, и еще… Компьютер, окно, шкаф с бумагами — все заплясало перед глазами, то приближаясь, то, наоборот, отдаляясь. А потом в эту пляску добавилось еще и озабоченное лицо Аллы Валерьяновны.

— Наташенька, что с тобой? Я тебя зову, зову, а ты не слышишь…

— Да у меня голова что-то разболелась, Ал Валерьянна… Я очень плохо жару переношу, у меня давление сразу падает.

— Ой, а у меня, наоборот, поднимается… Я с утра уже лекарство выпила. А хочешь кофе, Наташенька? Я только что сварила для Ивана Андреича и для этой… Для новенькой. Хочешь? Там еще осталось.

— Нет, спасибо. А что, они вместе кофе пьют, да?

— И не говори. Прямо сидят как голубки. Представляю, как тебе обидно, Наташенька…

— Нет. Мне не обидно. Мне что-то и правда плохо… Как вы думаете, может, мне домой отпроситься?

Собственный слабый голосок опять послышался будто издалека, и она схватилась руками за край стола, испугавшись, что сейчас грохнется со стула.

— …Нет, главное дело, сидит у Ивана Андреича, расселась, как у себя дома, чирикает с ним о чем-то! Смотреть противно! Меня вызвал, попросил для нее кофе сделать, как для важной какой персоны! — никак не могла выскочить из праведного возмущения Алла Валерьяновна.

— Вы знаете, я бы домой пошла! — снова жалобно повторила Наташа. — У меня очень голова болит!

— Ну да, ну да. Я ему скажу, что ты заболела. Да он про тебя и не вспомнит, наверное, так этой новенькой занят! Похоже, она там надолго у него зависла.

— А вы можете ему как-то прямо сейчас сказать? Ну, что я заболела?

— Хорошо, попробую…

Вернувшись через десять минут, она произнесла радостно:

— Отпустил! И даже машину велел дать, чтоб тебя домой отвезли. Еще и пошутить изволил, что голова у тебя на нервной почве разболелась — вроде того, из ревности, что он вторую помощницу взял. А она сидит, коленку свою выставила, улыбается…

На улице ей чуть полегчало. Служебная машина лихо подкатила к подъезду дома, квартира встретила недоуменной тишиной, словно не была готова к столь раннему приходу хозяйки. Наташа тихо прошла на кухню, долго рассматривала оставленную после завтрака посуду в мойке, будто соображала, как с ней следует поступить, потом вяло махнула рукой, поплелась в спальню. Ладно, болеть так болеть. Тем более голова оставалась тяжелой, и затылок вдруг заломило нестерпимо, и тело было чужим, и даже такая знакомая собственная постель показалась чужой, неуютной, неудобной. Вздохнув со стоном, она свернулась калачиком, закрыла глаза, но тут же их и открыла, потянулась к лежащей на прикроватном столике телефонной трубке: надо же Саше позвонить…

— Банк «Богатая казна», начальник аналитического отдела Александр Петров… — отозвалась трубка вышколенным корпоративной вежливостью голосом мужа. — Я вас внимательно слушаю…

— Саш, я заболела, с работы отпросилась.

— А что с тобой?

— Голова болит, и слабость такая…

— А почему домой? Надо было в больницу идти! Вдруг что-то серьезное?

— Да ничего. Поваляюсь денек, и пройдет. Ты сегодня приезжай пораньше, ладно?

— Хорошо, Натусь… Тебе купить чего-нибудь? Может, в аптеку заехать?

— Я не знаю… Ну, купи таблетки от головной боли. У нас дома никаких лекарств нет.

— Ладно. А ты постарайся уснуть, ага? У меня после обеда совещание назначено, как все закончится, я сразу приеду. Давай, не кисни. Все, пока…

Нажав на кнопку отбоя, она прижала гладкий пластиковый корпус трубки к щеке, будто она была неким проводником Сашиной о ней заботы, полежала немного, потом переползла на его половину кровати, устроила голову в ямке, оставленной его головой на подушке. Как хорошо, что у нее есть любящий заботливый муж, и хорошо, что он после совещания помчится домой, и от подушки так сладко, так по-мужски пахнет его туалетной водой… И вообще, все у них в доме хорошо… Хорошо… И так будет всегда…

Последней ее мыслью было, что надо бы раздеться и лечь в постель по-человечески, потому что блузку и юбку жалко — зря, что ли, она их все утро наглаживала. Потом эта мысль уплыла, так и не успев достучаться до сознания, и Наташа заснула, несмотря на головную боль, очень крепко. Но в то же время и беспокойно, и на фоне этой крепкой дневной дремы что-то все же происходило. Черным облаком над ней плавал сон не сон, но образ невидимый, как ощущение дурного предчувствия. Потом послышался звук, очень настойчивый и очень знакомый. Она вздрогнула, открыла глаза — бог мой, да это же в дверь звонят! Саша, наверное, уже приехал! И часы показывают половину четвертого пополудни…

Она живенько сползла с кровати, прошлепала к двери, привычно справилась с замком, распахнула настежь. И застыла в удивленной позе — на пороге стояла Анна. Явление было столь наглым и неожиданным, что глаза, приготовившиеся лицезреть в двери любимого мужа Сашу, даже и моргнуть не успели, а язык, не спросясь, уже выдал непрошеное, оторопело вежливое:

— Привет…

— Здравствуй, Наташа. Еще раз. Мы с тобой сегодня уже виделись вообще-то. Войти можно? — кротко улыбнулась стоящая в дверях Анна и тут же пояснила торопливо: — Ты извини меня, что я домой заявилась, но мне очень нужна твоя помощь. Ты ведь не откажешь мне в помощи?

— А… А чем я, собственно… — начала приходить в себя Наташа, то есть медленно разводить руки в стороны, поднимать вверх плечи и лихорадочно пытаться взбодрить себя.

Конечно, самое лучшее было бы тупо захлопнуть перед Анниным носом дверь. Ну, можно было еще пробормотать что-нибудь вежливое для приличия, например: «Дико извиняюсь, дорогая Анна, но температура у меня поднялась катастрофически высокая и вот-вот могу в обморок грохнуться». Ничего этого Наташа сделать не успела, а вместо этого стояла как идиотка, сбитая с толку непривычной Анниной говорливостью. И, как ей казалось, даже чуть пошатывалась от летящей в грудь пулеметной очереди торопливых объяснений:

— Понимаешь, Наташа, у меня просто не было другого выхода, только к тебе ехать! Иван Андреевич дал мне задание написать для него выступление на симпозиуме, и я написала, конечно же, но боюсь, не пропустила ли чего… Или, наоборот, не ляпнула ли там лишнего. Ты пробеги свежим глазом, пожалуйста! Это много времени не займет… Там пять страниц всего…

В общем, она опомниться и проследить за процессом не успела, как Анна вместе со своим словесным потоком уже просочилась в прихожую, наклонившись, быстро расстегнула босоножки и выудила из сумки голубую пластиковую папочку с бумагами. И Наташе ничего не оставалось, как с тоской оглянуться на открытую еще дверь да вздохнуть, смирившись с обстоятельствами — не драться же с этой наглой девкой, в самом деле, не выпихивать в спину вместе с ее бумагами и босоножками.

— Между прочим, там, в папках, все выступления в готовом виде есть. Я тебе показывала, — недовольно пробурчала Наташа, направляясь в гостиную. Хотя бы это раздраженное бурчание она могла себе позволить, в конце концов?! Или эта нахалка решила, что если в дом пришла, то надо перед ней обязательно быть приветливой?

— Да, я помню, Наташ, помню… — Анна следовала за ней след в след, продолжая торопливо оправдываться. — Я почему-то подумала, что не очень тебя обременю, если все-таки согласую с тобой… Вот, посмотри, пожалуйста!

Она плюхнула свою голубую папочку на стекло журнального столика и тут же с комфортом развалилась в кресле. Даже задницей в нем слегка поерзала, будто устраивалась надолго. А потом еще и ногу на ногу закинула, красиво демонстрируя свою сексапильную коленку. Модель хренова. Подумала бы головой сначала — кому здесь ее коленка так уж нужна?

— О, а у нас, оказывается, гости… — пропел из двери гостиной веселый Сашин голос, и Наташа опустила плечи в огорченном изнеможении. Ну да, так и есть… Он же обещал пораньше с работы приехать, вот и приехал…

— Привет… — медленно повернула голову на Сашин голос Анна, и Наташа только диву далась, как быстро ее виноватая говорливость трансформировалась в ленивое элегантное достоинство. И коленка к месту пришлась, надо же. Очень даже грациозно смотрелась.

— Это не гости, Саш. Это с работы. Мы же с Анной работаем вместе. Я сейчас текст выступления быстренько посмотрю, и…

— Да ладно тебе, Натусь! Я очень даже рад, что у нас гости. Анна, ты никуда не торопишься?

— Нет. У меня сегодня вечер абсолютно свободен.

Наташе на миг показалось, будто сверкнула в Анниных глазах ведьминская искорка и они вспыхнули яркими изумрудами на фоне иссиня-черных, очень элегантно уложенных локонов. Да, кстати, о локонах! Что-то она утром никакой красивой укладки у Анны на голове не приметила… Неужели девушка в салон сгоняла, прежде чем зайти к ней домой? Вот это подвиг! А то без укладки выступление для Ивана Андреича ну никак не согласуется…

— Ну, тогда в загул, девчонки? — поднял кулак в жесте «но пасаран» Саша. — Я вина испанского купил. Натусь, ты как себя чувствуешь?

— Плохо. Я очень себя плохо чувствую, Саша, — сердито кося глазом в сторону Анны, многозначительно произнесла она, надеясь, что Саша уловит-таки эту многозначительность в ее голосе и не станет настаивать на предложенном «загуле».

— Да брось, Натусь! Посидим сейчас… Я и ужин сам приготовлю! А? Пойдемте, девчонки, на кухню! Вы будете сидеть праздными светскими дамами, вино потягивать, а я буду вокруг вас суетиться со сковородками! Наташка, где у нас сковородки?

Последнюю фразу он произнес уже из кухни, и слышно было, как загремели открываемые дверцы шкафов, и глухо звякнул металл, и вдобавок упало и разбилось что-то под аккомпанемент его веселого чертыхания.

— Я правда очень плохо себя чувствую! — сквозь зубы сердито прошипела Наташа, впихивая голубую папочку Анне в руки. — Неужели тебе непонятно?!

— Почему же, понятно… — гордо вздохнула Анна, поднялась из кресла и медленно пошла к выходу из гостиной. Уже в дверях полуобернулась к ней, улыбнулась летуче и, минуя коридорчик прихожей, устремилась на кухню, весело и снисходительно приговаривая: — Саша! Саша! Не надо так стараться, ты все здесь сейчас переколотишь! Ну вот, сахарницу разбил, рассыпал все…

— Ну, это не страшно, Анна! Вот если бы я соль рассыпал, тогда… А кстати, какая это примета — сахар рассыпать? Если соль, то к ссоре, а сахар?

— А сахар, наверное, наоборот. То есть…

Не к ссоре, а…

— …А сахар рассыпать — это к миру в семье! К любви между женой и мужем! Несмотря ни на что! — прервала их разговор Наташа, появляясь вслед за Анной на кухне.

Наверное, это прозвучало у нее слишком уж раздраженно, да еще и вперемешку с менторским назиданием, потому как Саша обернулся и глянул с неловкостью, вроде: эк тебя на пафос разнесло, мать… Пожав плечами, Наташа улыбнулась ему через силу, устало прикрыла глаза и тяжело, почти со стоном вздохнула — в общем, всячески, как могла, продемонстрировала свое недомогание, ради которого он, собственно, и примчался домой с работы раньше обычного. Только результата не достигла. Не мелькнуло в Сашиных глазах ни капли сочувствия и заботы, наоборот, очень веселыми были глаза мужа, с дрожащим в них опасным праздником. И губы подрагивали в едва сдерживаемой улыбке, и лицо было… Нет, не чужое, оно частенько было таким, бесшабашно-радостным, но только радость эта и бесшабашность всегда были направлены в ее, в Наташину, сторону. А теперь… А теперь, получается, пришла Анна, оттеснила, отобрала у нее мужнину радость и сидит себе, улыбается, и блестит глазами, и губами подрагивает в такой же едва сдерживаемой улыбке. Дрянь такая! А может, взять и скандал устроить? А что? Взять и расставить все по своим местам! Мужнину радость — законной жене, а те, которые «дряни такие», пусть убираются с чужой территории, нечего тут… Да, надо бы устроить скандал, только сил нет…

Ее и впрямь будто сковало всю. Внутри все плескалось больным возмущением, а сверху — лед. И в голове будто камень горячий сидит, прожигает мозги насквозь, и язык онемел — ни слова произнести невозможно. Так бывает в ночном кошмаре, когда надо бежать, и ты изо всех сил стараешься, а ног не ощущаешь, и стоишь на месте, и ждешь беды…

— …Наташа! Наташ! Да что с тобой, в конце концов?

Она будто очнулась от навалившегося кошмара — Саша стоял рядом, склонившись к лицу, тряс ее за плечо. Анна примостилась к нему сбоку, угодливо протягивала стакан с водой, смотрела вроде как сочувствующе, но лучше бы уж вообще не смотрела. Под ее взглядом Наташа вздрогнула и тут же икнула некрасиво, и Саша едва заметно поморщился, будто ему стало ужасно неловко за жену. Ей и за саму себя отчего-то было неловко. Будто она лишней тут оказалась, в собственном доме. Все, все было не так! Будто вывернули ее силой наизнанку, на некрасивую и безобразную изнанку, и предъявили всем: смотрите, мол, это же не имеет настоящей заявленной стоимости, это подлежит немедленной и справедливой уценке, и место этому на дешевой распродаже, в базарный день за рубль ведро…

— Я, пожалуй, пойду… — откуда-то свысока, как Наташе показалось, прозвучал уверенно-снисходительный Аннин голос. — А то Наташе совсем плохо станет…

— Да нет… Погоди, Анна! Погоди, сейчас все образуется! И вовсе не из-за тебя ей плохо, с чего ты взяла? Останься! — сказал Саша.

Наташа вздрогнула — голос показался ей совсем чужим. Не Сашиным…

— Нет. Как-нибудь в другой раз. Я пойду, Саша…

— Тогда я провожу!

— Да? Ну как хочешь… — пожала Анна красивыми, идеально смуглыми плечами и элегантно развернулась к двери.

— Саша… — отчаянно то ли проговорила, то ли жалобно простонала Наташа и даже руки к нему воздела в умоляющем жесте.

— Наташ, ну чего ты, ей-богу… — холодно и с недоумением отвел он от себя ее руки. — Перестань, неудобно…

— Не уходи, Саш… Пожалуйста…

— Но я же только провожу, что ты? Странная какая, честное слово…

Он точно так же пожал плечами, как Анна. И точно так же быстро и элегантно исчез из кухни, и было слышно, как они шуршат вместе в прихожей, о чем-то тихо переговариваясь. Недолго шуршали, полминуты всего. Очень торопились, наверное. Потом хлопнула дверь…

Она долго еще сидела на кухне, рассматривая привычные глазу предметы. Они были теми же, до боли знакомыми, но будто уже и другими, впитавшими в себя предчувствие беды. Вот полотенце с псевдовышитыми по краю красными петухами, вот причудливая керамическая сахарница, вот кофемолка, старинная, ручная, с потертой медной ручкой. Она ее у бабушки выпросила — для красоты кухонного интерьера. Привычный ряд, привычное пространство, отличительные признаки собственной семейной территории. Что ж вы не сохранили, дорогие признаки, рубежей родины, пустили в нее врага? Где же ваш мужчина-хозяин, почему его так долго нет? Сколько, интересно, нужно времени, чтобы посадить гостью в такси и вернуться домой? Пятнадцать минут? Двадцать? Полчаса прошло, а его все нет…

Передернувшись, как от озноба, она встала со стула, поплелась в гостиную, огляделась кругом. И здесь — те же привычные вещи, и тоже — будто чужие. Вдруг, разрывая опасливую напряженную тишину, заверещала телефонная трубка из спальни, и она бросилась туда, будто ища спасения. Вот она, лежит на кровати, рядом с подушкой. Неужели она прижимала ее к себе совсем недавно, успокоенная заботливым Сашиным голосом, обещавшим приехать домой пораньше?

— Привет, Натка! Ты дома? — полился в ухо бодрый голос бабушки. — Почему на звонки не отвечаешь? Я звоню тебе на мобильный, звоню…

— Я не слышала, ба… Он в сумке, а сумка в прихожей…

— А чего у тебя голос такой убитый? Случилось что?

— Да… Нет… В общем, ничего не случилось.

— А мы с Тонечкой сегодня на дальнее озеро ходили! Там купание такое чудесное, вода чистая, будто родниковая! И песочек беленький. Красота! В выходной приедете, обязательно все вместе сходим!

— Хорошо, ба. Сходим, конечно.

— Нет, Натка, не нравится мне твой голос… Чувствую, скрываешь ты от меня что-то. Ты у Таечки сегодня не была?

— Нет. Сегодня не была. Не смогла я. У меня голова заболела, я с работы отпросилась, потом уснула. Но я сейчас позвоню тете Нине, узнаю…

— Не надо, не звони. Я два часа назад с ней разговаривала. Там все в порядке.

— Я завтра обязательно туда съезжу, ба. Ты не волнуйся. Отдыхай спокойно.

— Да, Натка, вот еще что… У Тонечки сандалики уже почти развалились, боюсь, до выходных не дотянут… Может, вы завтра с Сашей вечерком приедете, другие привезете? Да, и сапожки резиновые надо бы! А то, сама знаешь, пройдет дождь, и будут у нас тут грязи непролазные! Ну что, приедете? Поджидать вас?

— Не знаю… Я… Я у Саши спрошу…

— Так и спроси! Или что, его дома нет?

Вдруг странно и глухо заколотилось внутри сердце, и отчего-то захотелось резко вильнуть в сторону, оградить себя от ответа на этот простой бабушкин вопрос. Будто само по себе признание факта мужниного в доме отсутствия предвещало некую угрозу семейному благополучию, если не сказать больше.

— Ба, а мама из Кисловодска не звонила? — вильнула-таки Наташа от этого вопроса в сторону.

— Да звонила, звонила, конечно! Она меня с толку и сбила! Целый день тебя по мобильному набирает, а ты не отвечаешь.

— Ну да. Я проспала почти целый день.

— Вот и я ей говорю — чего ты зря панику поднимаешь? А она одно твердит, будто ее материнское сердце что-то там почуяло… Ну, я ее отчитала хорошенько — не каркай, говорю, под руку, а то и впрямь чего накличешь! Она еще та паникерша, как вобьет себе чего в голову…

— Как у нее дела, ба?

— Да все в порядке. Завтра на Домбай поедет, на экскурсию. Я говорю — не особо там разъезжай, времена для экскурсий сейчас опасные, а она смеется, знаешь, так загадочно… Нет, ты можешь такое себе представить, чтобы твоя мать — и загадочно смеялась, а? В общем, я поняла, что у нее там хахаль завелся. Наверное, в этот момент рядом был. И слава богу, лишь бы на пользу пошло.

— Ну да.

Видимо, слишком уж равнодушно по отношению к материнскому «хахалю» прозвучал Наташин голос — почувствовалось, как обиженно замолчала на том конце провода бабушка. Причем совершенно справедливо замолчала. Потому что на самом деле информация про вдруг появившегося где-то там курортного маминого «хахаля» — она вообще из ряда вон! Потому что с годами неподъемная ответственность «главного бухгалтерства» трансформировала мягкую и, в общем, достаточно симпатичную женщину в довольно сухой и практически идеальный образчик «синего чулка» и в подозрительного администратора — даже и без намека на какое бы то ни было кокетство.

Так что вполне справедливо бабушка на Наташу обижается. Могла бы и поддержать тему. Слава богу, бабушка долго сердиться не умеет…

— Ладно, Натка, чую, не до наших новостей тебе. И не до разговоров. Ты с Сашей, что ли, поссорилась?

— Нет… Нет, ба. Все в порядке, не волнуйся.

— Не хочешь говорить?

— Да нечего мне тебе говорить… Сказала же — все в порядке.

— Ну ладно. И хорошо, что в порядке. Тогда пока…

— Пока, ба. Целую. И Тонечку поцелуй. Созвонимся…

Нажав на кнопку отбоя, она зачем-то положила трубку на прежнее место, рядом с Сашиной подушкой. Сцепив пальцы в замок, долго смотрела на нее, словно умоляла разразиться еще одним звонком. Зачем, от кого? Она и сама не знала. Просто очень хотелось, чтобы хоть что-нибудь происходило, чтобы закончилось тягучее ожидание. Осторожно подняв глаза к настенным часам, отметила про себя, что уже час прошел…

Подскочив с кровати, она почти бегом бросилась в прихожую, дернула молнию на сумке, выудила дрожащими пальцами мобильник и, с трудом попадая в нужные кнопки, кликнула Сашин номер. Конечно же! Конечно же, этого и следовало ожидать: «Абонент отключил телефон или находится вне зоны обслуживания». Вне зоны. Вне ее зоны абонент находится. Уже. Этого следовало ожидать, но все в ней протестовало против этого. Черт бы его побрал! Нет, что такое происходит, в конце концов?!

Следующие два часа тянулись для нее вечностью. Тихо вплыли в дом, будто предлагая себя, нежные июньские сумерки и долго угасали, растворяя в теплом тумане привычные глазу предметы. Поджав под себя ноги, Наташа сидела в кресле, сжимала в холодной ладони мобильник и через каждые пять минут кликала заветный номер. В голове, кроме фразы про абонента, который отключил телефон, уже ничего не оставалось. В какой-то момент ей подумалось отстраненно о том, что, между прочим, хорошее начало для стихотворения: «Абонент отключил телефон…»

Нет, в самом деле, объяснит ей кто-нибудь, что в этой проклятой псевдореальности происходит?!

Когда в темной и до предела напряженной тишине раздался острожный шорох ключа в замочной скважине, сердце ее вздрогнуло, сделало быстрый кульбит и заколотилось осторожной радостью: уф-ф-ф… Быстро потерев лицо руками, она согнала с него страх и недоумение, расправила плечи, гордо вскинула подбородок. И тут же зажмурилась от яркого света.

— Ты почему не спишь?

Саша стоял в дверях, смотрел на нее исподлобья. Видно было, что он очень старался сделать свой взгляд по-мужски независимым, то есть изо всех сил тужился придать ему нужную искорку, веселую и нагло-уверенную, ту самую, о которую разобьются вдребезги все законные женины вопросы. Только плохо он старался — характер был не тот. Порядочный у ее мужа был характер, потому как мама с папой, судя по его рассказам, были старательные макаренки-воспитатели, с пеленок правде-матке учили, какой бы она ни была. Между прочим, уверенной лживой непробиваемости тоже надо с малолетства учиться, так просто, в одночасье, врать себя не заставишь и досадливое, но честное чувство вины на помойку не выкинешь. Так что придется-таки отвечать на ее вопросы, никуда не денешься.

— Саш… Объясни мне, пожалуйста, что происходит?

Вопрос прозвучал сам собой. Совершенно дурацкий вопрос. И потому очень для «обвиняемого» удобный. Если только обвиняемый не наберется смелости и не ответит в лоб, что на самом деле все-таки происходит…

— А что такое, Наташа? Что ты имеешь в виду?

Нет, не набрался «обвиняемый» смелости. Уже хорошо. Потому что присутствия в данный момент смелости она бы точно не пережила. И наверняка нет такой женщины, которая в подобный момент предпочтет эту смелость любому вранью, даже самому захудалому. Может, среди книжных героинь такая женщина есть, а в реальности — нет.

— Я имею в виду, где ты был так долго. И почему телефон отключил.

— Ты же знаешь, где я был. Твою подругу провожал. А у телефона батарея села.

— Да никакая она мне не подруга! Она… Она, между прочим, вообще никто! И звать ее — никак! Ее вообще нет, понимаешь? Ее в человеческой природе как индивида не существует!

Сама испугавшись произнесенного, она замолчала, будто захлебнулась на полуслове. Саша и впрямь посмотрел на нее несколько озадаченно, подошел, сел перед ней на корточки.

— Натусь… Ты успокойся, пожалуйста. У тебя опять голова болит, наверное? Давай вообще прекратим этот дурацкий разговор, он мне не нравится.

— Хорошо. Только скажи мне, почему ты ее так долго, так бесконечно провожал…

— Не знаю. Так получилось. Это все, что я могу тебе сказать.

— Тогда… Тогда ответь мне еще на один вопрос. Последний на сегодня. Ты меня любишь, Саш?

Вздохнув и коротко возведя глаза к потолку, он распрямился, покрутил головой, приложил к темени ладонь и, сделав озабоченное лицо, проговорил жалобно:

— Наташ… Можно я спать пойду? Мне завтра вставать рано, и опаздывать нельзя. На утро куча вопросов отложена…

— Ничего! Подождет твоя куча! Ты мне не ответил — любишь или нет?

— Наташ, вообще-то это не тема для крутых разборок… Ты мне еще пистолет ко лбу приставь.

— То есть как это — не тема? Ты не забыл, кем я тебе прихожусь? Я твоя жена, между прочим, и мать твоего ребенка! Ты ушел из дома с какой-то наглой девкой, тебя не было четыре часа, и я не имею права задавать тебе вопросы? Или ты думаешь, что я буду все терпеть молча и в подушку плакать, как… Как Любаша?!

— О господи, ну какая еще Любаша, Натусь… Не знаю я никакой Любаши! Можно, я лучше спать пойду?

Он выскочил из комнаты так торопливо, будто она гналась за ним со скалкой наперевес. А правда, хорошая мысль — про скалку… Может, действительно не стоило никаких вопросов задавать, а сразу — бац! — и скалкой по фейсу! А еще лучше — сковородкой! А еще… вот бы знать, что после этой физической процедуры он возьмет и волшебным образом обернется прежним Сашей. Потому что не бывает так, чтобы появилась какая-то мерзкая девка и все в нормальной жизни за три дня перевернула! Такое можно только сочинить, нафантазировать, нагромоздить большой книжный сюжет и читать потом, сочувствуя бедной героине и осуждая разлучницу, и восхищаться бойким пером писательницы…

Нет, что в ее жизни происходит, в самом деле? Кто ей объяснит, наконец, что происходит?

* * *

Утром они дружно проспали, если можно именовать дружбой суетливую совместную беготню из спальни в ванную, из кухни в прихожую. Позавтракать не успели, да и не до завтрака им обоим было. Саша отводил взгляд, изображал на лице короткие бодренькие улыбки и впервые, наверное, за их совместное семейное проживание пренебрег тщательным утренним бритьем. Уже в дверях клюнул виноватым поцелуем в щеку, и у нее сердце оборвалось в тоске: раньше она по утрам верещала весело, отбиваясь от его крепких дурашливых прощальных объятий. Сглотнув обиду, проговорила торопливо в его удаляющуюся спину:

— Постой, Саш… Я совсем забыла. Вчера бабушка звонила, у Тонечки сандалики порвались…

— И что? — полуобернулся он к ней, похлопывая себя по карманам. — Слушай, я, кажется, ключи от машины забыл… Они там, в прихожей, лежат. Дай мне их, пожалуйста.

— Как — что? — чуть не плача от его холодного и равнодушного тона, протянула ему ключи Наташа. — Сандалики порвались, говорю… Надо новые купить и отвезти. И сапоги резиновые… Может, вечером мы туда съездим?

— Не знаю, Наташ. Посмотрим. Я тебе позвоню потом. Пока.

— Пока…

На работу она отправилась пешком, хотя и опаздывала катастрофически. Захотелось проветриться, подышать утренним городом и собраться с мыслями… Хотя, если честно, собирать особо было и нечего. Не было там никаких мыслей, одна перепуганная тоска хозяйничала. И тело было вялым, дрожало коленками, исходило холодной испариной. Тут же память услужливо подсунула ей черновичок недописанного романа, ее собственные почеркушки на полях — именно так она собиралась описать Любашино состояние, когда… Когда…

Стоп. Не надо об этом думать. Нет в ее жизни никаких мистификаций, есть только глупые совпадения. Наверное, бабушка права — надо мужику иногда и сгульнуть налево, он же не ангел с крылышками, он же — мужик! А она… Она будет умненькой, она будет мудренькой, она промолчит и уступит в малом, чтобы потом в большом выиграть… Может, ему вчерашнего вечера как раз и хватило, чтобы это… сгульнуть. Фу, какое слово противное! Абсолютно пошлое. Но что делать, надо отдать ей дань, и пусть она ею подавится…

Она еще постояла немного на крыльце офисного здания, подняв голову и вслушиваясь в песню тополиных листьев, потом вздохнула, потянула на себя дверь, медленно поднялась по лестнице. На последней ступеньке задержалась, еще раз вдохнула и выдохнула резко. Надо идти. Вперед, по коридору…

Навстречу ей по коридору шла Анна. Высокая, красивая, в умопомрачительном платье бирюзового шелка. Черные волосы собраны назад, блестят гладью. И глаза… Нет, все-таки удивительные у нее глаза! Таких в жизни точно не бывает, такие можно только придумать… А может, она и впрямь линзы носит?

— Здравствуй, Наташа.

Ишь, как улыбается уверенно, будто раздавить хочет своей улыбкой. Ничего, мы тоже не лыком шиты, мы тоже улыбаться умеем, несмотря ни на что.

— Здравствуй, Анна.

— Я показала текст выступления Ивану Андреевичу, он одобрил.

— Ну и замечательно, что одобрил. Поздравляю с трудовыми успехами.

Вот так тебе! Съела? А ты думала, что сейчас меня жалкой и насквозь проплаканной увидишь? Да фиг тебе! Главное, не надо останавливаться, надо пройти мимо, кивнуть приветливо выглянувшей Алле Валерьяновне, перекинуться с ней незначительной парой слов… А вот и дверь родного кабинета, можно войти, плюхнуться в кресло, расслабиться, пока этой стервы зеленоглазой нет. Хотя расслабиться не удастся, вон, уже идет, стучит копытами по коридору…

Что ж, надо быстро изобразить на лице деловую мину, бумаги какие-нибудь поближе подтянуть. А главное — не вступать ни в какие диалоги типа «хочет ли она кофе» и «не закрыть ли окно, иначе пух налетит». Так и будем сидеть в полном деловом игноре. Минута за минутой, и день пройдет. Господи, мука какая мученическая… Ну за что, за что ей все это? Надо бы сосредоточиться, выскользнуть из этой гнетущей обстановки хотя бы мысленно. Сейчас компьютер включим, упремся в монитор взглядом и выскользнем…

Ей и впрямь удалось через какое-то время сосредоточиться и унести себя в другое пространство — показалось, будто сидит она там, под ветками берез, облитая затейливой игрой солнечных лучей, пробивающихся сквозь дрожащие мелкие листья. И ветер шумит над головой, и облака плывут так медленно и торжественно, и люди с их суетливой борьбой живут не здесь, а где-то далеко, на другой планете… Интересно, почему они эту борьбу называют «за место под солнцем», если само солнце для них — всего лишь источник физиологического потребления? Ну, отвоевали себе кусочки тепла и света, отогрелись, огляделись, потребили, дальше пошли суетиться. А там, в продолжении кем-то потребленного света, между прочим, настоящая счастливая жизнь и прячется. Там хорошо, там очень хорошо…

Она вздрогнула, почувствовав на себе пристальный взгляд Анны, встряхнулась некрасиво, по-воробьиному, поморгала и спешно придала лицу выражение игнора. Нет, чего этой стерве от нее надо, скажите пожалуйста? Отъехала на стуле от своего монитора и смотрит на нее, как художник на голую уснувшую натурщицу. Взгляд спокойный, пронзительный, зеленью глаз так и режет, как бритвой. И молчит. Переглядеть решила, что ли? Нет, девушка, в пустые гляделки мы с тобой играть уж точно не будем. Мы лучше медленно и с достоинством поднимемся из кресла да к окну, например, подойдем. Откроем, впустим летящую метель в кабинет, наполним его шелестом листьев да звуками живого города — все лучше, чем в напряженной тишине сидеть.

А может, взять да и разорвать эту напряженную тишину, вдарить по ней откровенным разговором? Чтоб глаза в глаза, чтобы лоб в лоб? Хотя нет, пожалуй… Ничего из этой затеи не получится. Слишком уж силы не равны. Остались все ее силы там, во вчерашнем неприкаянном ожидании любимого мужа. Тревоги и неуверенности в себе появилось хоть отбавляй, теперь придется зализывать раны. Сейчас постоим у окна и снова за монитором спрячемся. Или нет, лучше Таньке позвонить! Как это она забыла, что у нее Танька с Ленкой есть, местные дорогие приятельницы? Надо пойти, перекурить ситуацию, пусть она в сигаретном дыму поплавает. Девчонкам, конечно же, она ничего говорить не будет. Просто постоит рядом, покурит, отвлечется немного.

Танька, будто прочитав ее мысли, тут же и нарисовалась в дверях, зыркнула торопливо по их лицам, проговорила свое обычное:

— Петрова, ты че сиднем сидишь? Уработалась, что ли? Скоро уже обед, а ты ни разу так и не покуривши! Совсем с ума сошла? Пойдем!

— Пойдем! — с готовностью подскочила к ней Наташа, на ходу доставая из сумки пачку «Парламента» и мобильник. — А Ленка где?

— Там, в коридоре стоит… А мобильник зачем берешь?

— Звонка жду…

В курилке, бесконечно щелкая осечками зажигалки и выпуская пулеметной очередью из красиво накрашенного ротика соответствующие случаю ругательства, Танька вдруг замолчала на полуслове, внимательно разглядывая Наташино лицо:

— Петрова, а че это с тобой, а? Ты какая-то не такая… Будто тебя пыльным мешком по башке из-за угла шарахнули. Как эта новенькая появилась, ты прямо сама не своя стала! Что, сильно достает?

— Да нет, не то чтобы… — постаралась проявить сдержанное равнодушие Наташа. — Нет, не достает. Раздражает просто. Одним своим присутствием в моем кабинете раздражает.

— Да, я понимаю, со мной тоже такое случается… — прикурив наконец сигарету от выдавшей слабый огонек зажигалки, задумчиво проговорила Лена. — Иногда приведут кого-нибудь новенького, посадят напротив, и начинаешь изнывать странной к нему неприязнью… Как будто он воздух от тебя оттягивает. А потом ничего, проходит…

— Нет. У меня не пройдет. Я знаю, — уверенно покачала головой Наташа, втягивая в себя легкий дым «Парламента». — Я свою территорию ни с кем делить не умею. Я ее, как собака, мечу.

— А дома? С мужем?

— Ну, это другое дело…

— Конечно другое! — живо поддержала Наташу Танька. — Чего сравнивать дерьмо с лопатой? Там же родной муж, а тут какая-то лахудра длинноногая! Черная ворона!

Наташа улыбнулась ей грустно и совсем было собралась поблагодарить за неожиданную поддержку, но в ладони вдруг резко заверещал голосом норвежской скрипочки мобильный.

— Да, Саш… — откликнулась она радостно, видя, как девчонки значительно переглянулись меж собой.

— Наташа, я сегодня не смогу на дачу поехать. У нас аврал. Извини.

Голос мужа звучал в трубке бесстрастно и равнодушно, на одной ноте, ни одного ласкового и на самом деле извинительного оттенка в нем не прозвучало. Сглотнув нервно и совсем забыв о том, что девчонки пялятся на нее с уважительной завистью, она проговорила в ответ раздраженно:

— Между прочим, я не для себя прошу, а для дочери! У нас с тобой дочь есть, ты не забыл? Антониной зовут! И отчество у нее — Александровна!

— Нет, я не забыл. Но ты можешь сама туда съездить, на электричке. Или такси возьми. В чем проблема?

— Проблема? Это ты меня спрашиваешь, в чем проблема? А может, это у тебя надо спросить, а, Саш?

Отдернув от уха телефон, она сердито нажала на кнопку отбоя, сунула в рот сигарету и тут же закашлялась, скорее от злости, чем от сигаретного дыма.

— Ты че, Петрова, на мужика вдруг хавальник открыла? — насмешливо спросила Танька, переступая аккуратными ножками в стильных розовых туфельках. — Вроде ты всегда с ним сю-сю му-сю разговаривала…

— Не твое дело. Мой муж, как хочу, так и разговариваю.

— Да ладно, мне вообще фиолетово… — обиженно протянула Танька и тут же затараторила радостно: — Ой, а книжка-то эта… Ну, которую я у тебя почитать брала! Опять забыла, как фамилия у писательницы…

— Никольская-Петерс? — осторожно напомнила Наташа, даже перестав кашлять от предвкушения неожиданного удовольствия.

— Ну да… Точно, Никольская-Петерс. Ой, она мне так понравилась! И маме моей тоже понравилась! Я еще сестре дала почитать, ничего? Только она всегда долго читает…

— Да ничего. Пусть. Хочешь, совсем ее забери.

Наташа махнула рукой, с удивлением обнаруживая, что никакого удовольствия от Танькиного заявления не состоялось. Наоборот, внутри было полное равнодушие и к похвале, и к той самой ситуации, которая раньше так будоражила самолюбие. А может, и от самолюбия уже ничего не осталось? Как там Саша говорил? Что от ее тайного удовольствия гордыней попахивает? Но какая уж тут гордыня, прости господи, когда по этому бедному самолюбию так вчера вдарили, что оно разлетелось по всему организму острыми осколками — не собрать.

— Таньк… Пойдем к тебе в бухгалтерию, кофе попьем? — вдруг жалостливо произнесла она, засовывая сигаретный бычок в пепельницу. — А то у меня эта Анна сидит, на нервы действует… Я при ней даже кофе попить не могу, не поверишь!

— А пойдемте лучше ко мне, девчонки! — живо отозвалась на ее просьбу Лена. — У нас в отделе всех по делам разогнали, так что посидим спокойно. У меня и конфеты есть. Только надо умудриться мимо приемной проскочить незаметно, а то Валерьяновна привяжется… Она ж нюхом чует, где больше трех сотрудников в компанию собирается! Слава богу, хоть не курит, а то бы мы тут с ней вдосталь надружились бы…

— Да ладно тебе, Лен… — вяло заступилась за Аллу Валерьяновну Наташа. — Она ж одна живет… Представляешь, ей дома даже словом перекинуться не с кем! Вот она и подпитывается на работе всякой информацией. Она ей дороже хлеба, между прочим.

— А я тут при чем? Я в информационные доноры не записывалась! Хотя, если б за это отгул давали, как настоящим донорам, я бы еще подумала… Давайте пойдем гуськом мимо приемной, с интервалами. Я первая, ты, Танька, за мной, а потом — Наташка…

Вскоре они дружной троицей расположились за Лениным столом с чашками, банкой растворимого кофе и обещанными конфетами, поглазели на фотографию молодого человека с сайта знакомств, с которым Лена вела долгую и бурную переписку. И сами не заметили, как время медленно подползло к обеденному перерыву.

— Ой, мне же маме позвонить надо! — вскочила со стула как ужаленная Танька. — Мы же в обед хотели по магазинам пробежаться! Я пойду, девочки…

— И я тоже хотела в салон успеть… — откликнулась Лена, внимательно разглядывая свои и без того идеальные ногти. — Хочу новый маникюр попробовать…

Настроение у Наташи после кофе и конфет заметно улучшилось, и тут же нехорошо зашевелился внутри червячок недовольства от разговора с мужем. Действительно, чего это она на него «хавальник открыла», как выразилась в своей смехотворной манере Танька… Все утро себя уговаривала быть умненькой и мудренькой, а сама…

Она быстро пробежалась по кнопкам мобильника, улыбнулась заранее, поднося его к уху, и тут же безвольно опустила руку вниз, услышав бесстрастный голос: «Абонент временно недоступен»… Нет, с чего это он отключил телефон, интересно? На работе сроду не отключал… Хорошо, мы не гордые, мы на обычный городской перезвоним…

— …Банк «Богатая казна», здравствуйте, слушаю вас! — тут же отозвался в трубке незнакомый голос.

— Здравствуйте… Можно мне переговорить с Александром Петровым?

— К сожалению, его нет на месте. Но вы можете поговорить со мной по любому интересующему вас вопросу.

— Нет-нет, мне нужен именно Александр Петров. Скажите, а когда он появится?

— А его сегодня не будет…

— То есть как? Совсем?

— Ну да… Совсем…

— А где он?

— Я не знаю. Он отпросился у руководства на весь день.

— На весь день? А… Вы не знаете, что у него случилось?

— К сожалению, нет.

— А давно он ушел?

— Минут сорок назад.

— Да? Ну что ж… Спасибо…

— Всего доброго.

Короткие тревожные гудки поплыли из трубки, словно разделяя ее крайнее недоумение. Действительно, странно… Куда это он… отпросился? Пожав плечами, она медленно побрела по коридору в сторону своего кабинета. Из дверей приемной, улыбаясь, выглянула Алла Валерьяновна, и пришлось растянуть губы в ответной, ни к чему не обязывающей улыбке. Далась ей эта процедура с огромным трудом, потому, может, и не сразу дошел до сознания смысл произнесенной Аллой Валерьяновной фразы:

— Слышь, Наташ… Твоя-то сейчас как сумасшедшая к Ивану Андреичу помчалась… И лицо такое счастливое, будто ей премию в размере оклада дали! Отпрашиваться ходила, наверное.

— Как — отпрашиваться? Куда — отпрашиваться?

— Ну, я не знаю… Она мне не доложилась. Выскочила из его кабинета и сразу по коридору на выход рванула.

— А… Давно?

— Да говорю же, только что! Полминуты назад!

Не отдавая себе отчета в том, что делает, Наташа развернулась и бегом бросилась в конец коридора, начала быстро спускаться по лестнице, стуча каблуками. Уже выскочив в фойе, увидела, как в стеклянной крутящейся входной двери мелькнул бирюзовый хвост шелкового Анниного платья, и остановилась, пораженная догадкой. Отдышавшись, она с трудом дошла до двери, вышла на широкое офисное крыльцо, встала за колонной. Так и есть, вон Сашина машина стоит в отдалении, и Анна идет к ней торопясь, но… черт возьми, как красиво идет! Подол платья развевается на ветру… А вот и дверь для нее открылась. Вернее, Саша открыл…

— Наташ, ты чего тут? — услышала она над ухом голос Лены и вздрогнула, будто поймали ее за неким постыдным занятием. — Ждешь кого-то?

— Нет. Никого не жду…

— Может, вместе со мной до салона прогуляешься? Смотри, какая погода хорошая! Правда, пух этот противный летит, никакого спасения от него нет…

— Нет. Спасибо, Лен. Я не могу. Я… Я лучше к себе поднимусь…

— Да что с тобой? На тебе лица нет!

— Да все в порядке…. Сердце что-то немного прихватило. Кофе, наверное, перепила.

— У Валерьяновны валерьянка есть… Хм, как смешно! У Валерьяновны — валерьянка!

— Ага, смешно…

Развернувшись, Наташа вяло поплелась обратной дорогой — через фойе, вверх по лестнице, через коридор мимо приемной.

— Наташ, ты чего за ней побежала-то как очумелая? — участливо переспросила Алла Валерьяновна.

— Я думала, она ключи от кабинета увезла…

— Так у меня ж запасные есть!

— Ага. Есть. Я знаю…

— Странная ты какая-то! Ну ладно, я на обед побежала! Тебе принести чего-нибудь? Там, в кафе напротив, с собой дают.

— Нет, спасибо.

— А то давай я принесу…

— Нет! Спасибо! Я не хочу есть!

Господи, когда они от нее отстанут со своим заботливым любопытством? Надо быстрее идти к себе, закрыться, побыть одной… Ужас как хочется заплакать, разрыдаться в полный голос, поколотить ладонями по столу, разбить чего-нибудь вдребезги!

Захлопнув за собой дверь кабинета, она повернула ключ, подошла к окну, уставилась пустыми глазами в проносящуюся мимо пуховую метель. Слез почему-то не было. Еще минуту назад она едва сдерживала их, пытаясь донести до спасительного кабинетного одиночества, и вот, пропали куда-то. Наверное, обратно в организм ушли, чтобы делать там свое черное тоскливое дело. А может, они там сейчас объединяются с осколками разбитого еще вчера самолюбия… Бабушка всегда в таких случаях говорит, что, если слезы пришли, их надо обязательно побыстрее наружу выпустить, иначе они возвращаются обратно и там, в организме, во всякие болезни трансформируются. Да еще и вместе с осколками. Наверное, она права… Бабушка…

Коротко и болезненно вздохнув, она раскрыла ладонь с судорожно зажатым в ней мобильником, набрала бабушкин номер. Длинные гудки долго пели свою нудную песню, пока их не прорезал бодрый бабушкин голос:

— Да, Натка! Слушаю!

— Ба… Я сегодня не приеду…

Она и сама не узнала своего голоса — до того он был писклявым и жалостным. И слезным. Значит, передумали-таки слезы вершить свою черную работу в ее ослабленном последними событиями организме, решили выйти наружу. Что ж, и на том спасибо.

— Натка, ты что, плачешь, что ли? Господи, что случилось?

— Ба, он сейчас уехал… С ней… Ба, я видела…

— Кто уехал? Куда уехал? Говори яснее, ничего не понимаю!

— Саша сейчас уехал с этой… С Анной, с той самой, которая у нас на даче была…

— Фу ты, господи, напугала! Ну, уехал, ну и что? Чего ты ревешь-то?

— Да как ты не понимаешь, он… Он совсем другой стал! И вчера тоже… Смотрит на меня и не видит совсем! Он меня разлюбил, ба…

Она всхлипнула совсем уж тяжко и замолчала, борясь с сильным спазмом и чувствуя, как слезы обильно текут по щекам, попадают в рот, капают с подбородка, и как моментально распух нос, и через все это мокрое хозяйство загундосила еще более жалобно:

— Как мне теперь жить, а? Я же люблю его, я без него не могу… Ну как мне теперь жить, скажи…

— Что, все так серьезно, да? Он что, сказал, что уходит?

— Не-е-ет… Ничего он не сказал… Но я же все вижу, я же не слепая… Его как подменили, ба!

— Что, за один вечер взяли и подменили? Да брось ты, Натка! Так не бывает! Ты все преувеличила, как всегда… И вообще, перестань реветь!

— Нет, нисколько я не пре… преувеличиваю! — с трудом сквозь слезы выговорила длинное слово Наташа. — Ба, я боюсь, что он меня… бросит!

— Да господи боже ты мой, Натка! Что значит — бросит? Ты что, ненужная вещь, чтобы тебя выбрасывать? Не смей даже употреблять в отношении себя такие выражения! Чтоб я не слышала этого больше, поняла? И вообще, нашла о чем горевать! Нормально проживешь и без Саши своего! Ничего, проживем и Тонечку вырастим! И бог с ним, если он таким ненадежным оказался!

— Да что ты такое говоришь, ба! Ты же… Ты же ничего не понимаешь! Ты так говоришь, потому что сама без мужа всю жизнь жила, и мама тоже… Я знаю, вы обе хотите, чтобы и я…

— А! Ну да, конечно, тебе виднее, чего мы с матерью хотим… — обиженно протянула бабушка. — Ты же у нас одна такая, шибко умная писательница! А мы чего, мы всего лишь глупые читательницы, в тонких психологиях не искушенные…

— Ой, да при чем здесь писательница! Я же тебе говорю, что я люблю его, а ты — писательница… А самое обидное, что я сама, сама эту Анну выдумала, понимаешь? Сама себе наперед все предугадала, накликала беду…

— Ну ладно, Натка, прекрати реветь… Все постепенно утрясется. Перемелется, мука будет. Не ты первая, у которой муж налево пошел, не ты и последняя. Ничего, переживешь. Не война ведь. Успокойся, Натка…

Бабушкино журчание тихо лилось в ухо, уверенные интонации голоса несли успокоение и надежду, и вот уже вздохнулось длинно, с короткими последними всхлипами, и захотелось взглянуть в зеркало, ужаснуться собственному, вдрызг перемазанному тушью и помадой лицу.

— Ладно, ба… Действительно, не война ведь… — произнесла она кротко и даже чуть дрогнула губами в грустной улыбке.

— Натка, а ты приезжай к нам сюда, возьми отгул на работе да приезжай! А что? Отдохнешь…

— Нет. Я лучше сейчас отпрошусь да домой пойду. Мне дома лучше.

— Ну, смотри…

— Ба, я сегодня к Таечке не пойду, ладно? А вечером тете Нине позвоню… Честное слово, не могу, сил нет.

* * *

От процедуры «отпрашивания» ее снова избавила милейшая Алла Валерьяновна, вызвавшись самолично проконтролировать ситуацию и замолвить в начальственное ухо Ивана Андреича нужное словечко, если будет необходимость. Вероятность же необходимости была ничтожно мала — отбывая домой на обед, Иван Андреич все реже и реже находил в себе силы возвращаться к своим руководящим обязанностям, полностью отдаваясь послеобеденному старческому отдыху. Преданная же Алла Валерьяновна в это время сидела как на иголках, то есть напряженно блюла его авторитет, отшивая наиболее рьяных сотрудников резко и категорично: зайдите, мол, чуть позже, Иван Андреич может приехать с минуты на минуту. Так и проходил остаток рабочего дня, перескакивая с одной минуты на другую, а потом и наиболее рьяные к этому режиму успели попривыкнуть и своими бумагами после обеда особо уже и не донимали.

Домой Наташа решила пойти пешком. Вернее, побрести. Потому что в таком угнетенном состоянии духа люди не ходят, а именно бредут, неся свои проблемы оковами на ногах. Над городом явно собирался дождь, и она мысленно призвала его обрушиться на ее бедную голову — давай, давай, пусть… Как говорится, до кучи. По крайней мере, можно идти под дождем и плакать, не привлекая чужого любопытного соболезнования.

Дождь и в самом деле обрушился — сразу и резко, сплошной водяной стеной. Одежда моментально намокла, модные текстильные босоножки противно заплюхали по пяткам, и она сняла их, отчаянно ступив в образовавшийся под ногами пузырчатый водяной круговорот. Ничего, забавно, только колготки жалко. Они ж особенные, летние. Эта тонкая, на ноге в жаркий день практически неощутимая и ужасно дорогая субстанция составляла скорее видимость колготок и была данью неизвестно кем придуманным правилам офисного приличия. Ну, да и черт с ними… В данном случае легче будет усмехнуться — тут, можно сказать, жизнь рушится, а она колготки пожалела. Усмехнуться, а потом заплакать. Можно даже и в голос — за шумом дождя все равно ничего не слышно.

Однако водное утешение длилось недолго. Дождь как резко пошел, так резко и прекратился. До дома было уже рукой подать.

Дома она постаралась заманить организм в обычные плотские удовольствия — дать ему теплую ванну, чашку горячего чаю, толстый бутерброд с ветчиной, мягкое кресло, сигарету… Все это было им с благодарностью принято, и даже вопросы в голове появились достаточно здравые, требующие немедленных на них ответов. Например, вопрос первый и глобальный — что делать? А вслед за ним тянулся почему-то вопрос второй, вовсе не глобальный, а факультативный скорее, но ответа так же настоятельно требующий: с чего это ей в голову такой странноватый сюжет романа пришел? Откуда вдруг взялась, придумалась такая скороспелость в отношениях отъявленной бабы-стервы и верного жене семьянина? Что-то тут не так, в чем-то есть явный пробел, бесшабашная непродуманность какая-то…

Рассеянно затушив сигарету, она медленно поднялась из кресла, огляделась по сторонам в поисках ноутбука. Так вот он, приткнулся неприкаянно на стеллажную полку. Сейчас откроем нужный файл, посмотрим… Заглянем еще раз в подробно расписанный план сюжета…

Поджав под себя ноги и стащив с головы тюрбан полотенца, она торопливо побежала глазами по коротким емким предложениям продуманного ею плана романа, разбираясь в сокращениях, вставках, всякого рода пометках, памятных галочках и восклицательных знаках в скобочках. Потом оторвала от экрана взгляд, пожала плечами в недоумении. Нет, как ей такое могло прийти в голову, интересно? Чтобы за три дня герой влюбился, чтобы позволил себя увести из семьи, как коня из стойла… Чушь, бред собачий! А вот эти короткие строчки в плане числятся как будущее описание Любашиных переживаний. Так, почитаем… Что это:

«…После разговора с Антоном Любаша в недоумении. Не может поверить в происходящее. Ждет, ждет каждый день. Надеется, что Антон придет хотя бы собрать вещи. Мысленно готовится к разговору. Постоянный внутренний диалог с самой собой. Воспроизвести этот диалог. Поднажать на женское отчаяние. Однажды ночью, проснувшись, она приходит к выводу, что должна просто убить ее, Анну…»

Вздрогнув, Наташа отвела взгляд от монитора, моргнула в пустое пространство. Вот так, да? Просто убить, значит. Эка ее разнесло-то, господи! А главное, никакого убийства в романе согласно задумке точно не происходит, герой в самом конце, хлебнув стервозниного Анниного характера, благополучно валится доброй Любаше под ноги, умоляя его простить великодушно. И Любаша, обновленная испытаниями и обретшая веру в себя, прощает, конечно же, искренне и навсегда, и наступает полный сопливо-розовый хеппи-энд, потому как рукопись в серию «Мальвина» без хеппи-энда ни за какие художественные коврижки не возьмут…

Она снова уткнула взгляд в только что прочитанные ею строчки, хмыкнула озадаченно. Так вот вам. Убить, значит. Очень интересно. Это ж как надо бедную женщину довести до безумия, чтобы она любовницу мужа убить захотела? Закрыв глаза и включив на полную мощность воображение, она вдруг представила, как заходит в свой кабинет, как достает из сумочки нож, как трогает сидящую к ней спиной Анну за плечо. Анна поворачивается к ней медленно, сидя на стуле, смотрит надменно и зеленоглазо, она отводит руку с ножом и…

Нет. Бред какой-то получается. Она и курицу зарезать не может, не от страха, а в принципе не может, от вида крови готова в обморок упасть не хуже какой-нибудь литературно-классической барыньки. Даже в кино, когда убийства всякие показывают, глаза сами закрываются, будто внутри спасительное автоматическое реле срабатывает. Нет. Не смогла бы она убить. Тут и ассоциировать нечего. Да и вообще… Зачем ей это нужно — себя с собственной героиней ассоциировать? Надо просто успокоиться, надо прийти в себя, надо принять ситуацию как данность. Бабушка права — должен и ее насквозь положительный муж пройти хоть разок по скользкой дорожке измены, укрепить свой брак доброкачественным леваком. Да и она не добрая клуша Любаша, чтобы ее можно было взять и так запросто бросить! То есть взять и объявить ей об этом по телефону, как того требует книжная героиня Анна…

Она быстро опустила курсор в самый конец, начала читать последний, сотворенный совсем недавно и, как помнится, не без вдохновения текст. Вот. Вот он, герой, собирается с силами, чтобы звонить бедной Любаше и объявлять ей страшную весть. Вернее, не сам собирается, а холодная стерва по имени Анна такого поступка настоятельно требует. Фу, гадость какая… И текст получился фальшивый и пошлый. И ситуация тоже фальшивая, и сюжет фальшивый. Не бывает такого в реальности. В дурном воображении бывает, а в реальности — нет. Если, конечно, заставить себя не думать о том, где и с кем ее муж проводит сейчас время…

Она с силой захлопнула перед собственным носом ноутбук, взглянула на часы. Стрелки показывали половину одиннадцатого, и она долго и удивленно на них пялилась, недоумевая, как быстро прошел для нее этот маетный промежуток времени. Даже посмотрела в окно подозрительно, будто сомневаясь в реальности поздних июньских сумерек. К счастью, сумерки были самые настоящие, они вползли в открытую балконную дверь теплой озоновой влажностью, уютно расположились по углам гостиной. Вспомнилось, какой днем был дождь… Наташу вдруг сильно потянуло в сон, как тянет заснуть именно в такие сумерки, наполненные влажной прохладной свежестью. Развязывая на ходу пояс купального халата, она побрела в спальню, плюхнулась на свою кровать, обняла руками подушку. Последней ее мыслью было — надо же Сашу дождаться, поговорить… Нельзя быть такой размазней, как Любаша… И тут же другая мысль, требовательная и сонная, пришла ей на смену — спи! Спи, не надо ни о чем с ним разговаривать. Как там у доброго и мудрого дяди Карнеги написано — не беспокой беспокойство, пока оно не побеспокоит тебя…

Проснулась она глубокой уже ночью от тихого шороха, чуть приоткрыв глаза. Саша бесплотной тенью, ступая на цыпочках, крался от двери спальни к кровати. Тихо откинув одеяло, лег на свое место. Вот так, значит. Крадется, как вор, под бок к собственной жене. И сна — как не бывало. Голова была ясной и пустой, и отчего-то гулко и часто билось сердце, казалось, что все тело сотрясается под его ударами. Саша быстро заснул, дышал ровно и глубоко, как спит человек с чистой совестью после трудов праведных. А может, он тоже притворяется, что спит? Хотя не похоже…

Заснула она только под утро. Бодрая музыка рыбацкой скрипочки из поставленного на «будильник» мобильника прозвучала в тревожном пространстве спальни несколько неуместно, как веселый гопак на поминках. Сердце снова заколобродило страхом — надо же вставать, надо задавать мужу вопросы, требовать объяснений, исходить обидой, в конце концов. А еще — наполняться глубоко раненной женской гордостью. Ведь есть у нее гордость, в самом деле? По крайней мере, она всегда раньше считала, что есть… Да навалом раньше у нее было гордости! А сейчас… Боже мой, сколько хлопот, нервов и душевных терзаний на все это безобразие надо! Ни в одном романе не опишешь. А вот еще интересно: лучше первой с постели соскочить или подождать, когда Саша встанет? Нет, лучше подождать… Или он так же лежит и трусливо выжидает, когда она первой с постели встанет? Во ситуация!

Так и получилось, что одеяла они от себя откинули одновременно, секунда в секунду. Однако первым покинул тревожную территорию Саша — хмуро натянув шорты, быстро прошлепал босыми ногами в ванную. Столкнулись они в коридорчике, когда Наташа шла на кухню — до чего ж неудобные эти планировки, кто их только придумал! Не учел умный проектировщик, что не всегда мужу и жене полезно в узких коридорчиках лоб в лоб сталкиваться…

— Ты к Тонечке вчера ездила? Как она там?

Наташа вздрогнула, растерянно заморгала глазами, озадаченно уставилась на мужа.

— Нет. Я не ездила.

— Да? Ну ладно…

Он галантно припал к стене коридора, пропуская ее вперед и старательно отводя глаза в сторону. Потом вдруг выстрелил скороговоркой в ее удаляющуюся спину:

— Наташ… Нам надо будет потом поговорить…

— Саш, я на работу опаздываю! — не оборачиваясь, махнула она рукой и торопливо скрылась на кухне.

— Так и я опаздываю… Я имею в виду — потом надо будет сесть и поговорить. А лучше я тебе позвоню…

Это «позвоню» долетело тревожным эхом уже из гостиной, и она долго собиралась с мыслями, что ей такое правильное на него ответить и как с этим трусливым «позвоню» обойтись, чтобы Саше обязательно за него стыдно стало. Никаких правильных мыслей, да и вообще ничего путного в перепуганной и невыспавшейся голове не собралось, и, когда захлопнулась за ушедшим Сашей входная дверь, она без сил опустилась на кухонный диванчик — что дальше делать-то?

Оказалось, однако, что сидеть вот так было еще хуже. Организм капризничал, требовал каких-то определенных действий: или, мол, дай мне выспаться или на работу, что ль, собирайся. Подумав, Наташа выбрала первый вариант. Ну ее, эту работу! Опять лицезреть эту Анну…

Жалким голосом она сообщила Алле Валерьяновне в телефонную трубку, что расхворалась не на шутку, и та с готовностью наобещала устроить ей отгул, то есть там и сям договориться, кое-где прикрыть и кое в чем кое-кому приврать. Положив трубку, Наташа постояла немного, прислушиваясь к тишине в квартире, потом побрела к зеркалу, почти равнодушно отметив про себя: «ну и рожа»…

«Рожа» действительно была не ахти. Бледная, под глазами круги, а в глазах — страх и тоска. Ладно — спать так спать. Может, хоть рожа выправится.

Однако, как она ни старалась, настоящего полноценного сна больше не получилось. Так, забытье какое-то. Напряженная попытка организма силой взять положенный отдых. Вместо отдыха — одна маета. И хорошо, что мобильник запел свою песню…

— Наташ, привет! Это Катя.

— А-а-а… Привет… Ну, говори, чего тебе?

Опять, наверное, непутевой Сашиной сестрице деньги срочно понадобились. У нее эта надобность возникает очень часто, но почему-то без «срочности» дело никогда не обходится. Наверное, Катька думает, что так попрошайничество приличнее выглядит.

— Да нет, мне, собственно, ничего… Я просто поговорить хотела, Наташ. Вернее, спросить…

— Ну, спрашивай, раз хотела.

— Да я даже и не знаю, как спросить. Мне неловко.

— Ну, тогда не спрашивай.

— Ты понимаешь, Наташ, тут такое дело… Выхожу я, значит, ночью на балкон покурить и глазам своим не верю: Сашка из нашего подъезда выходит…

— И что?

— Как это — что? Я хотела у тебя спросить — может, мне показалось? Бывают же похожие люди, да и темно было…

— Нет. Тебе не показалось.

— Значит… Все-таки…

— Да. И значит, и все-таки. Твой братец благополучно изменяет своей жене с твоей соседкой. Или кто она тебе? Приятельница?

— Ой, Наташ… А чего ты так об этом говоришь?

— Как?!

— Ну, спокойно как-то, по-деловому…

— Почему же, Кать? Вот сейчас положу трубку и сразу забьюсь в слезной истерике. Так тебе больше нравится?

— Наташ… Ну зачем ты? Я же не знала, что так все будет… Ты извини меня, пожалуйста…

— Да ладно, проехали. Все, пока.

Наташа резко отбросила от себя мобильник, пружиной подскочила с кровати. Нет, и в самом деле, чего-то она разлеглась, когда неизвестно откуда взявшаяся баба-стерва распоряжается ее налаженной жизнью? Надо же что-то делать, надо же действовать как-то! Не сидеть сиднем!

Пробежав по квартире туда-сюда с раздутыми от гнева ноздрями и сжатыми в кулаки ладонями, она снова вернулась в спальню и решительно набрала номер Аллы Валерьяновны.

— Это Наташа, еще раз здравствуйте… Вы не знаете, Анна сейчас на месте? — проговорила она в трубку, как выстрелила.

— Да, Наташенька… Я видела, она пять минут назад вышла от Ивана Андреича…

— Я сейчас приеду, Ал Валерьянна!

— Да что случилось, Наташенька? Мы вроде договорились с утра, что…

Наташа быстро нажала на кнопку отбоя, от чего голос Аллы Валерьяновны захлебнулся и с писком утонул в коротких гудках. Ну да, невежливо, конечно, и Алла Валерьяновна вполне может на нее обидеться. И будет права. Ладно, с этим потом разберемся. Сейчас — Анна…

Она бестолково заметалась по квартире, сама удивляясь пришедшему на смену слезной вялости крайнему возбуждению. Быстро вымыла голову, быстро оделась, быстро накрасила ресницы, пару раз дрожащей рукой заехав щеточкой в глаз. Провела по губам яркой помадой. Отчего-то захотелось именно яркой. Наверное, ярость потребовала. И пусть! Лишь бы не поубавилось в дороге этой ярости!

В свой родной кабинет она не зашла, а ворвалась, запыхавшись. Анна оторвалась от экрана компьютера, развернулась к ней вместе с креслом. Подняв бровь, проговорила то ли удивленно, то ли насмешливо:

— Наташа? А мне сказали, что тебя сегодня не будет…

— Как видишь, я есть. И с этим надо считаться, — пытаясь отдышаться от быстрой ходьбы, плюхнулась в свое кресло Наташа.

— Да нет… Я совсем не против, что ты… — пожала Анна красивыми глянцевыми плечами. — Просто времени — пять часов уже, и я не думала…

— Ну что, поговорим? — подъехала на кресле вплотную к столу Наташа, уперла в столешницу локти, сцепила ладони домиком.

— Поговорим, если хочешь… — эхом откликнулась Анна. — Только о чем?

— Скажи мне, Анна… Ты вообще… откуда взялась?

Нет, она не могла ошибиться — слишком внимательно в этот момент смотрела в Аннино красивое лицо. Она вздрогнула! Она точно вздрогнула, будто не ожидала этого простого вопроса! Хотя и не было это похоже на судорогу страха. Скорее на жест крайнего удивления смахивало.

— А ты как думаешь, Наташа, откуда я взялась?

Так. Вопрос, конечно, интересный. В лоб, что ли, спросить, не боясь быть обвиненной в приступе агрессивной шизофрении?

— Я думаю, ты как раз оттуда и взялась…

Хороший ответ получился, нейтральный. Ни то и ни сё. Попробуй догадайся, что она имеет в виду. И Анна ее ответом с одной стороны вроде как в тупик поставлена, а с другой стороны… Смотрит, будто приглашает развить тему. Будто говорит — ну-ну, давай! Продолжай дальше! И молчит при этом загадочно, так долго, что напряжение растет, и ни секунды этого молчания невозможно больше стерпеть…

— Значит, ты все-таки… оттуда! Я поняла, поняла… Молчание — знак согласия, да?

— И… что? Если, как ты говоришь, я… оттуда, то что из того?

Ишь, как осторожненько отвечает, будто с закрытыми глазами по канату идет. Но отвечает же! Хотя если со стороны к этому диалогу прислушаться, то вполне можно им обоим карету неотложной психиатрической помощи вызвать…

— А то, дорогая Анна… То, что я… Просто убью тебя, и все. Поняла?

— Что ж. Убей. Твое дело. А сейчас, извини, меня ждут.

Анна произнесла эти слова так тихо и презрительно, словно предлагала ей немедленно выйти вон. И тут же, поднявшись со стула и прихватив под локоток изящную сумочку, двинулась к двери. Неторопливо, с достоинством. Красиво покачивая безупречными бедрами. И платье на ней сегодня было другое — немыслимо яркого алого цвета, в обтяжку, очень стильное, идеально подчеркивающее нежную смуглость кожи. Женщина, от которой трудно оторвать взгляд. Женщина, способная свести с ума любого мужчину. В том числе богатого. Или знаменитого, например. Глядя ей в спину, Наташа подумала: ну зачем, зачем этой красотке нужен ее обыкновенный Саша? Зачем? Неужели ради того самого стервозного спортивного интереса, который она так легкомысленно придумала для той, книжной Анны? Хотя если предположить, что это действительно она и есть… Тогда наверняка там, у крыльца, стоит Сашина машина. Точно стоит. Можно и не проверять, как в прошлый раз.

Господи помилуй и не дай окончательно сойти с ума!

Она еще долго сидела в кресле, уставившись на картинку календаря, пришпиленную к противоположной стене. Осознавала слово «убью», только что ею произнесенное. И Аннин равнодушный ответ: «Что ж, убей»… До нее вдруг дошел его смысл, простой и сермяжный, давно уже лежащий на поверхности. Нет, как она раньше об этом не догадалась? Если эта Анна… оттуда, то можно ее… именно там и убить? Неужели все так просто? И так… сложно?

— О господи, помилуй меня, спаси мою бедную голову от сумасшествия! — громко проговорила Наташа в сторону цветной картинки календаря, изображавшей стоящую на берегу океана рекламную загорелую парочку. Ей всегда раньше казалось, что мужчина на картинке очень смахивал на Сашу, да и девушка была на нее чем-то похожа.

Странно, но звук собственного голоса подействовал на нее успокаивающе. Она даже повторила свою просьбу к Богу еще раз, молитвенно сложив ладони под подбородком. Что ни говори, ситуация, в которой она оказалась, слишком уж смахивала на сюжет из дурдома. Она даже вознамерилась повторить свою просьбу еще раз и еще, но в приоткрытую дверь кабинета протиснулось востроносенькое личико Аллы Валерьяновны, и пришлось замолчать, повернуть голову навстречу ее сверкающему искрой неутоленного любопытства взору.

— А с кем это ты тут разговариваешь, Наташенька?

— Ни с кем не разговариваю. Я одна. Вам показалось.

— Но я же слышала…

— Вам показалось, Алла Валерьяновна.

— А что тут у вас, Наташенька, произошло? Я Анну в коридоре видела — она будто с лица спала… Мне даже показалось, что она испугана чем-то. Вы поссорились, да?

— Нет. Мы не поссорились. Скорее наоборот. Испугана, говорите? Это хорошо, что испугана… Который час, Ал Валерьянна?

— Так полшестого уже… Пора домой собираться.

— Ага. Я тоже пойду.

— А завтра придешь или мне опять тебя прикрывать надо?

— Приду. Обязательно приду. Спасибо вам, кстати…

— Да не за что. Обращайся. Чего для подруги не сделаешь? Я тебе помогу, потом ты мне поможешь…

Алла Валерьяновна быстро скрылась из дверного проема, словно испугалась, что Наташа тут же начнет вероломно опровергать ее самоназначение в «подруги». Знала бы она, как далека была в этот момент «подруга» от всего кругом происходящего… Да хоть горшком ее теперь назови, хоть в печь поставь — и того не заметит!

Встав со стула, Наташа медленно, как сомнамбула, вышла из кабинета, нашарила в сумочке ключ, закрыла дверь. Выйдя на улицу, так же медленно пошла вдоль кромки тротуара, потом подняла руку, голосуя первой попавшейся машине.

Первой попавшейся оказалась раздолбанная синяя «девятка» с разухабистым парнягой за рулем. Он лихо довез ее до самого крыльца, не пристав ни разу с дорожным пустым разговором, за что она была ему очень благодарна. Даже чаевые сверху оговоренной суммы дала.

Дома, бросив сумку в прихожей и даже не сняв босоножек, чего за ней отродясь не водилось, поскольку была не любительница лишний раз пылесосить, она быстро прошла в гостиную и деловито уселась перед экраном ноутбука.

Так. Так! Теперь, главное, сосредоточиться. Вопрос первый — как героиню Анну убивать станем? Что насмерть, это понятно, а способ? Летящий кирпич на голову? Нет, это слишком анекдотично… Надо что-то такое придумать, чтобы достоверно было, чтоб сразу виделась между строк обычная трагическая ситуация, которая может произойти в жизни любого человека. Например, едет человек за рулем автомобиля, и вдруг у него сердечный приступ случается… Или нет! Лучше так: идет себе человек по тротуару, а по дороге вдрызг пьяный водитель едет… А можно и еще круче придумать. Например, водитель захотел у своего подъезда машину поставить, начал туда-сюда маневрировать, а из подъезда женщина вышла… А он ее не увидел! И резко сдал назад! Очень резко, потому что пьяный был и расслабиться успел, до родного подъезда добравшись… Потом этот водитель вроде как понял, что сотворил, выскочил из машины, а она лежит на газоне… Молодая, красивая, в задравшемся ярко-красном платье, и черные волосы стелятся по зеленой траве. Нет, не так! Волосы лучше не «стелятся», а легли вокруг головы черным веером. И ярко-зеленые глаза смотрят вверх удивленно, а потом гаснут, гаснут… И все. Очень быстрая смерть. Нелепая случайность, фатальное стечение дурных обстоятельств. Жалко девушку. Очень красивая была девушка, молодая…

Клавиши ноутбука тихо щелкали под ее острыми твердыми и ухоженными коготками, строчки торопливо ползли по экрану слева направо. Как это просто, оказывается: взять и укокошить взлелеянную в творческих фантазиях книжную героиню и даже удовольствие получить от этого процесса. А чего она хотела от нее, эта героиня? Сама ж заявила с надменностью в голосе — убей, мол… Вот она и убила.

Теперь дальше… Что у нас может происходить дальше? Ах да… Из подъезда вслед за героиней должен выбежать герой, увидеть распростертое на траве тело, задравшееся до бедер алое платье, улетающий в небеса зеленый взгляд и… Так. А что, собственно, и?!. Какая ей разница, что там потом будет, после этого проклятого «и»? Что там этот герой может сделать? Заплакать? Завопить от горя? Оборвать все волосы на голове? Фу, ерунда какая…

В общем, дальше творческий процесс двигаться уже не захотел. Устал, наверное. Ну и ладно. И смысла нет его дальше двигать. Все. Хватит. И она устала от этой писанины. Шутка ли — человека убить… Можно сказать, впервые она это сделала. Хотя — лиха беда начало…

Посмотрев на часы, она удивленно вскинула брови. Ого! И неудивительно, что она устала. Время-то к девяти приближается. А это значит, что просидела она за компьютером почти три часа не отрываясь. Нет, что ни говори, а хлопотное это дело — книжную героиню убивать! Ту саму героиню, которую сама придумала и в которой все вроде было так гармонично устроено — и красота, и стервозность, и трудная, но святая волчья функция «санитара леса»…

Хмыкнув и с удовольствием потянувшись, она выбралась из кресла и удивленно уставилась себе под ноги. Надо же, босоножки не сняла. Наклонившись, тут же расстегнула кожаные ремешки на щиколотках, ступила на ковер босой ногой. Блаженство. Нет, действительно — блаженство! Странно, но организм пребывал именно в таком безмятежном состоянии. Ну может, и не полного блаженства, конечно, но уж точно в состоянии глубокого душевного удовлетворения, которое обычно приходило подарком после ее долгого плавания в творческом процессе. Это было похоже на спасительный выброс утопающего на берег, когда он понимает, что остался жив, и наступает всплеск чувств, и сразу всего хочется, причем одновременно: пить, срочно бежать в туалет, есть, спать, курить, — и не знаешь, какому удовольствию в первую очередь отдаться.

В данном случае ей захотелось в первую очередь горячего чая. Придя на кухню, она включила чайник, поставила перед собой любимую чашку и взгромоздилась на диван в позе лотоса. Или почти лотоса. На преодоление этого «почти» уже ни сил, ни желания не было. Тем более под ногой оказался пульт от телевизора, и она лениво вытащила его на волю, так же лениво нажала на кнопку включения.

— …Если вы что-то знаете об этом человеке, позвоните нам, пожалуйста, по телефону шесть шесть ноль десять пятьдесят два… — ворвался в пространство кухни наполненный тревожным сочувствием голос известной актрисы, и вот уже экран большим планом выдал ее лицо, очень красивое, русское и немного трагическое лицо. — Мы всегда ждем. Мы всегда надеемся на вашу помощь, дорогие телезрители…

Вообще-то она не любила эту слезливую передачу. Всегда ей казалось, что там есть подвох. Но смотреть на ведущую было одно удовольствие. Таких лиц, как у нее, сейчас нет. Все остальные лица норовят повернуться в камеру выгодным ракурсом, а эта — нет. Эта такая, какая есть. И известный актер-ведущий тоже ничего, с сочувствием в грустных понимающих глазах.

— …А сейчас мы хотим дать слово нашим гостям из Германии…

Ведущая ловко протянула руку с микрофоном, и на экран выплыло лицо пожилой дамы с легким сдержанным макияжем и аккуратной причесочкой «а-ля Мирей Матье» волосок к волоску. Правда, волосков на голове у пожилой дамы для такой прически явно не хватало, но все равно выглядело это достаточно стильно. Наверняка дорогой немецкий парикмахер над ее головой долго трудился. Дама потянулась было трясущейся рукой к микрофону, но тут же прижала ее к горлу, плотно прикрытому шелковым шарфиком. Щеки ее от волнения затряслись, губы пошли ходуном, глаза наполнились мутной влагой, и вот уже первая слезинка покатилась по щеке и растаяла в глубокой носогубной складке. Сидящий рядом с дамой вальяжный господин, колыхнув пивным брюшком, с готовностью перехватил микрофон:

— Меня зовут Генрих Штольц. Я прошу извинить мою мать… Она очень, очень волноваться. Прошу извинить… — с сильным акцентом и тоже очень волнуясь, торопливо проговорил господин.

Немцы, стало быть, отрешенно подумалось Наташе. Наверняка сейчас будет какая-нибудь военная история про любовь русского солдата и немецкой девушки. А может, наоборот…

— Моя мать была русская девушка, когда приехала в Германию искать свою мать…

— Вы не волнуйтесь, пожалуйста… — душевно перебила господина ведущая. — Давайте начнем с самого начала вашей истории. Как зовут вашу маму?

Немец вздохнул, вытащил идеальной чистоты платок из внутреннего кармана пиджака и промокнул влажный лоб. Потом сделал торопливый жест ладонью в сторону микрофона — погодите, мол. Потом еще раз вздохнул — сосредоточился, наверное. И заговорил довольно прилично, как по писаному.

— Мою маму зовут Мария. Ее девичья фамилия — Федорова. Она помнит, что место, в котором она жила до войны, называлось Федоровка. Это под городом Смоленском. Еще она помнит, что жила с матерью, бабушкой и еще с… как это по-русски…

— С дядьями… — вдруг подала слабенький голос женщина. — С нами жили еще два брата моей мамы, потом их, по всей видимости, призвали в действующую армию, когда война началась…

Камера тут же взяла крупным планом ее лицо, и женщина, отрывисто вздохнув и смахнув из уголка глаза очередную слезу, наклонилась к микрофону и снова заговорила дрожащим от волнения голосом:

— Когда в нашу деревню пришли немцы, мне было, наверное, пять или шесть лет… Но я все помню! Я помню, как бабушка бежала с огорода и кричала моей маме: «Беги, Таиска, беги! Они всех девок молодых на площадь к сельсовету сгоняют, будут в Германию отправлять!» Я помню, как она это кричала…

— Значит, вашу маму звали Таисией? — осторожно ворвалась в ее монолог красивая ведущая.

— Да. Бабушка ее Таиской звала.

— А фамилия у нее…

— Фамилия, скорее всего, Федорова. Я потом узнавала — в той деревне почти все были Федоровы. Но точно я не помню…

Наташа сидела, замерев, с удивлением вглядываясь в лицо пожилой женщины. И не верила своим глазам. Если стильную причесочку «а-ля Мирей Матье» прикрыть белым хлопчатым платочком, да макияж с лица снять, да посмотреть повнимательнее… А ведь и впрямь — похожа! Похожа эта немецкая Мария на няню Таечку! Господи, да что же это… Что же это происходит? Неужели… Но этого просто не может быть!

Она сидела, замерев, и смотрела в лицо этой женщины, потом торопливо сглотнула подступивший к горлу комок. Слепо пошарив рукой около себя, нащупала пульт, прибавила звук. Потом потянулась лицом поближе к экрану и чуть не свалилась с дивана, как была, в позе лотоса, едва успев ухватиться за край стола.

— Я помню, как мама убежала огородами в лес… Еще помню, как я заплакала — так мне ее было жалко. И помню, как бегом побежала за ней. У нас за огородом подсолнухи росли — целое поле подсолнухов. Пока мама по нему бежала, а потом по перелеску, я ее видела, а потом она исчезла. Кричать я боялась, просто бежала, бежала… Так я ее и не догнала — заблудилась в лесу. Плакала, бродила до ночи. Потом, помню, свалилась без сил, заснула. Меня партизаны нашли…

Женщина снова задрожала губами, помолчала немного. Немецкий сын трогательно взял ее за руку, нежно погладил по плечу, ободряя.

— Вы понимаете, нашу деревню немцы потом сожгли… Сначала согнали всех в одну избу и ее подожгли, а потом — остальные. Это я от взрослых узнала, когда в партизанском отряде жила. Меня там одна женщина к себе хотела взять, но я все твердила — нет, не хочу, моя мама жива, я видела, как она в лес убежала…

— А сколько лет сейчас может быть вашей маме? — осторожно спросила ведущая, невольно вкладывая сомнение в свой вопрос.

— Нет-нет, я все понимаю, вы не думайте! — торопливо откликнулась женщина на это сомнение. — Я понимаю, что вряд ли моя мама еще жива. Мне и самой уже больше семидесяти… Но, может, у нее была семья и есть какие-то родственники? Хотя вполне вероятно, что она может быть жива! Она очень молодая была, я помню. Наверное, она очень рано меня родила…

— А вы ее искали потом?

— Да, конечно! Когда Смоленск освободили, я попала в детский дом, потом в ремесленное училище… Я часто ездила в те места, ходила по деревням, расспрашивала тех, кто остался в живых после оккупации. Деревеньки маленькие были, все в округе друг друга знали… И вот однажды мне женщина из соседней деревни сказала, будто видела мою маму в толпе девушек, которых в Германию угоняли… Я потом работала много, деньги долго копила, чтобы в Германию поехать. Добилась разрешения через Красный Крест. Маму не нашла, зато мужа будущего там встретила, Отто Штольца, отца моего Генриха…

— Моя мама всегда помнить про свою мать, — снова заговорил в микрофон Генрих. — Она учила меня русский язык и всегда говорила, что моя русская бабушка жива… Она так… чувствовать. Вы понимаете меня? Она так чувствовать!

— Да. Мы вас прекрасно понимаем, — вздохнула ведущая и, обращаясь к женщине, добавила: — А… что вы еще можете сказать о вашей маме? Может, были какие-то особые приметы?

— Да, да! Я помню, что у нее не было половины мизинца на правой руке. Она рубила дрова, и случайно рука попала под топорище. И на ладони должен шрам остаться…

Слезы уже давно катились по Наташиным щекам. Надо было что-то срочно делать, что-то предпринимать, и она никак не могла сообразить — что.

— Что ж, давайте будем надеяться на наших телезрителей, — уже разворачиваясь к Генриху и Марии спиной, торопливо проговаривала ведущая в камеру свои обязательные фразы. — Будем надеяться, что какая-нибудь информация обязательно обнаружится. Мы всегда ждем. Звоните. Наш телефон шесть шесть ноль десять пятьдесят два…

Соскочив с дивана и проговаривая вслух, как заклинание, номер названного телефона, Наташа вьюном завертелась по кухне, пытаясь наткнуться на хоть какой-нибудь пишущий предмет. Как назло, ничего под рукой не оказалось, и она молнией слетала в прихожую, выхватила из сумки мобильный и торопливо записала названный номер в телефонную память. И тут же кликнула бабушкин номер.

— Да, Натка! Слушаю! А мы тут с Тонечкой пошли смотреть, как корову доить будут! — безмятежно сообщила ей о своих новостях Антонина Владимировна.

— Мам, прямо по-настоящему! — пискнула где-то рядом с трубкой Тонечка. — Прямо за мымя!

— Не мымя, а вымя! — смеясь, поправила правнучку Антонина Владимировна.

— Постой, ба… Скажи мне быстрее, у Таечки какая фамилия?

— А ты что, не знаешь? Эх, Натка, удивляюсь я тебе…

— Ой, да погоди ты! Говори быстрее!

— Ну, Федорова… А что такое? Случилось что-нибудь? С Таечкой?

— Да нет… Нет, все в порядке! А деревня, в которой жила Таечка до войны, называлась Федоровка?

— Ну да…

— А дочку ее Марией звали?

— Да, она говорила — Машенькой… Да зачем тебе?

— Ладно, ба! Я тебе потом все расскажу! Потом! Сейчас пока не могу, мне срочно позвонить надо! Пока!

— Куда позво… — оборвался и исчез в пространстве испуганный бабушкин голос.

— Куда, куда… На кудыкину гору… — нервно пробурчала Наташа себе под нос, трясясь руками и лихорадочно вспоминая московский код для набора.

В трубке после длинных гудков пошли такие же длинные музыкальные переливы, потом вежливый автоматический голос пригласил ее «обязательно оставаться на линии», чтобы дождаться ответа. Наконец, после легкого щелчка, другой голос, уже с живой хрипотцой, произнес ласково и устало:

— Здравствуйте. Говорите, вас слушают…

— Здравствуйте… Дело в том, что я сейчас видела в прямом эфире… Ведь у вас прямой эфир, да?

— Да.

— Сейчас там был сюжет про Таисию Федорову… Ее разыскивают дочь и внук, Мария и Генрих…

— Да. Прошел такой сюжет. Вы не волнуйтесь, пожалуйста. Что вы хотите сказать?

— Дело в том, что Таисия Федорова всегда жила в нашей семье, это моя няня… Она родом из деревни Федоровка Смоленской области. У нее была дочка, ее звали Машенька… Это она, она там в студии сидит! И половины мизинца у няни нет, понимаете? Это она! Она!

— Да. Не волнуйтесь. Очень хорошо, что вы нам позвонили. Я сейчас попытаюсь организовать ваш звонок в прямом эфире…

— Н-нет, я не смогу… Я и правда очень волнуюсь. Лучше вы запишите мой телефон и адрес и передайте им…

— Хорошо. Говорите. Мы обязательно все передадим.

Наташа торопливо начала перечислять в трубку все номера телефонов, какие помнила, — и свой мобильный, и свой домашний, и бабушкин мобильный и домашний, и даже свой рабочий телефон назвала зачем-то. А потом перешла к адресам. Девушка на другом конце провода терпеливо повторяла за ней цифры и слова, потом еще раз прожурчала в трубку свое ласковое «благодарю — передадим — не волнуйтесь» и наконец отключилась.

Прижав к груди трубку, Наташа снова уставилась в телевизор, где на фоне трогательной музыки и студийных аплодисментов уже обнимались и плакали какие-то люди, и камера выхватывала дрожащие от слезного умиления зрительские лица. Потом в нее вплыло лицо ведущего, и он, опять же под музыку, произнес очень душевно:

— Ищите друг друга. Ищите и надейтесь, а мы всегда рады вам помочь… Да, кстати! — вдруг оживился он и, вытянув шею и радостно сверкнув доброй искрой в усталых глазах, проговорил кому-то в зрительный зал: — Для вас есть хорошие новости! Только что был звонок, и, я думаю, ошибки тут быть не может. В это трудно поверить, но ваша мама нашлась. Подойдите к нашему редактору, пожалуйста, он передаст вам все полученные данные. Я очень рад за вас!

Камера выхватила напоследок заплаканное изумленное лицо Марии, ее дрожащие, сцепленные под подбородком ладони, и тут же в студии начал медленно гаснуть свет, и видно было, как Генрих торопливо спускается по проходу, застегивая на ходу пиджак.

Наташа понимающе покачала головой: давай, давай, Генрих, поторопись за моими адресами-телефонами. Ишь, какой у Таечки внучок выискался. Не кто-нибудь, а Генрих Штольц из Германии…

Вздохнув, она снова опустилась на диван, обхватила ладонями горящие щеки. Нервное возбуждение постепенно утихало, и она еще посидела под бодрую мелодию заставки программы «Время», отрешенно поглазела на строгую, всегда гладко и стильно причесанную ведущую. Потом вдруг подскочила как ужаленная — что ж она тут сиднем сидит, на прически любуется? Надо же срочно к Таечке ехать! Вызывать такси и ехать! Быстрее! Такие у нее новости для Таечки, а она тут расселась!

Вечерний город, будто понимая ее состояние, распахнулся сразу всеми зелеными светофорами, и уже через двадцать минут она стояла перед дверью их «бабьего дома», нетерпеливо шаря в сумочке в поисках ключей. Из двери напротив выглянула соседка, уставилась на нее удивленно:

— Наташенька, что это ты так поздно? Я у вашей старушки была, и покормила, и перестелила…

— Ой, тетя Нина, тут такое дело… У Таечки же дочь нашлась! Представляете?

— Да ты что?! И как? И где?

— Потом, тетя Нина, потом… Я сначала Таечке расскажу…

Уже влетев к старушке в комнату и усевшись на скамеечку возле кровати, она вдруг поняла, что не может говорить вообще. Горло перехватило на выдохе, будто груз новости, который она так легко и торопливо сюда несла, лег огромной ответственностью на плечи. Тяжек отчего-то оказался груз, на удивление тяжек…

— Чтой-то ты, Наташичка, заполошная такая… — слабеньким голоском проговорила Таечка и по привычке потянула руки к ее лицу. — Дай, я тебя пошшупаю… Вон и глазки у тебя мокрые… Чегой глазки-то мокрые, Наташичка? Плачешь нето?

— Нянечка… Послушай меня, что я тебе скажу! Только ты не волнуйся, пожалуйста, ладно? Послушай меня… Не волнуйся только…

Горло предательски перехватило спазмом, и она опять то ли всхлипнула, то ли икнула от волнения, прижимая сухие старушечьи ладони к щекам. Никогда она раньше такого не делала с Таечкиными слепыми ладонями, чтобы самой их к лицу прижимать. Лишь выжидала терпеливо, когда завершится процесс «ошшупывания» ее лица. А иногда и, крепко сцепив зубы, выжидала.

— Только не волнуйся, нянечка, только не волнуйся… — никак не могла она выбраться из этой дурацкой фразы, будто сбилось что-то у нее в голове.

— Да што такое, Наташичка, мнучичка…

Не томи, а то у меня аж сердце захолонулось!

— Таечка, твою дочку звали Машей, да?

— Ну да, Марусей, царствие ей небесное… А тебе зачем, Наташичка? Ты меня раньше и не спрашивала никогда… Погибла моя дочка, Наташичка, ишшо в войну погибла. Тогда вся деревня наша сгорела…

— Таечка, твоя дочка жива! Маруся жива, понимаешь? Я сама только что об этом узнала! Из телепередачи! Да ты ее знаешь, эту передачу, вы всегда ее с бабушкой раньше вместе смотрели! В общем, твоя Маруся всю жизнь тебя искала… Она тогда не погибла, не сгорела в доме вместе со всеми, она за тобой в лес побежала! Представляешь? Ее потом партизаны нашли… А после войны она в Германию поехала — думала, что тебя туда немцы угнали… И замуж там вышла! И жила в Германии все последние годы… Таечка! Ты меня слышишь или нет? Да что с тобой? Ты меня слышишь?!

Прижатые к ее щекам старушкины ладони вдруг стали невесомыми, как два птичьих перышка, и лицо, как показалось Наташе, совсем отрешилось и странно уплыло в сторону, став прозрачным, белесым, почти бесплотным. Лишь белый платочек на голове светился в сумерках как доказательство присутствия на подушке старушкиной головы. Испугавшись, Наташа позвала ее осторожно:

— Таечка… Ты меня слышишь? Ты поняла, что я тебе сказала?

— Да, Наташичка, не шуми… Слышу я. Слышу. Жива, значит, моя Марусенька…

Она снова замолчала и лежала тихо, не шевелясь. У Наташи мороз побежал по коже от этого почти горестного смирения перед радостной новостью. Другие в таких случаях от счастья плачут, а тут — ни единой эмоции. Странно как-то. И неуютно. И неловко за свое собственное молодое и радостное возбуждение. Вдруг старушка заговорила, зашелестела так тихо, что Наташе пришлось наклониться, чтобы разобрать ее сухое бормотание:

— Значит, не зря мне тогда услышалось… Звала меня Маруся, а я и не поняла…

— Когда звала? В лесу? Значит, ты слышала, как она тебя звала? Она рассказывает, что в лес за тобой тогда побежала.

— Нет… Нет, не тогда. А когда мы с твоей бабушкой в Федоровку ездили.

— С бабушкой? Вы ездили в твою деревню вместе с бабушкой? Надо же, я не знала…

А когда?

— Лет десять назад, я еще в силе была. Ты просто не помнишь, Наташичка. Твое дело молодое, зачем тебе про старушечьи дела помнить. А ездить мы ездили. Да только никакой там деревни нет уже, все травой поросло. Постояла я в той траве, повыла и уж совсем обратно идти собралась, как слышу — Маруся меня зовет… Я тогда подумала — душенька ее надо мной летает, а оказалось, жива она…

— Да, жива! Конечно жива! Нянечка, она скоро сюда приедет! Может, уже завтра… И сядет вот так же на эту скамеечку перед кроватью… Ой, нянечка, я как представлю, у меня сразу мороз по коже идет… А еще она внука тебе привезет! Знаешь, какой у тебя внук? У-у-у… Высокий, здоровенный мужик, вот какой! С брюшком! Генрихом зовут. Он немец. Маруся-то твоя в Германии все эти годы жила. Да она сама все тебе расскажет, когда приедет! Она туда уехала, чтобы тебя найти, и замуж там вышла…

Наташа говорила и говорила взахлеб, повторяясь и выстреливая фразами, будто старалась расшевелить, вытащить наружу Таечкины чувства, подкинуть в них угольков от своего радостного возбуждения. В конце концов, это же и впрямь счастливая весть, и эмоции тоже должны быть счастливыми! Другая бы на ее месте ух как расчувствовалась! А Таечка… Лежит себе тихо в скорбной непроницаемости. Когда рассказывает свои веселые байки — не остановишь, а тут… Руки на груди сложила, губы в себя втянула, лицо снова собралось в морщинистый кулачок, стало серо-коричневым, будто мхом поросло.

И лишь наклонившись поближе, Наташа с удивлением увидела, как бегут из внешних уголков ее глаз мутные ручейки слез, пропадают в мягкой ткани головного платочка, и сам платочек давно уже отсырел, и наволочка вокруг головы мокрая… Вдруг старушка перебила ее, прошелестев сухо:

— Ты, Наташичка, не шуми больше… Ты лучше ступай теперь домой. Спасибо тебе, мнучичка. Спасибо, что такую весть принесла. Только ты ступай. Я тут одна побуду. Надо мне, Наташичка.

— Хорошо, Таечка… Я понимаю. Я домой не поеду, в маминой комнате ночевать буду. Так, на всякий случай… А вдруг они, родственники твои, уже в пути? Надо же кому-то дверь открыть…

Наташа поднялась со скамеечки и почему-то на цыпочках пошла к выходу. В дверях обернулась — Таечка лежала в прежней позе, сложив на груди сухие ручки и вжавшись затылком в подушку. Лишь востренький подбородок слегка подрагивал да сухой кадык прошелся снизу вверх по тонкой и вялой шее. Пожав плечами и ощущая внутри себя противную неловкость, Наташа побрела на кухню, автоматически нажала на кнопку чайника. Нет, действительно, как-то все получилось… неловко как-то, неправильно. Помчалась из дома, даже чаю не попив, разлетелась для нянечки с крутыми новостями, о собственных неприятностях уже и не думала. А тут… А что, собственно, тут? Чем она недовольна? Тем, что не позволила ей Таечка насладиться собственным всплеском альтруизма?

Откуда-то издалека послышался слабенький писк — до боли знакомая мелодия скрипочки, и она рванула со всех ног в прихожую, ругая себя на чем свет стоит. Это она так звонка от Таечкиных родственников ждет! Оставив мобильник в сумке и наглухо застегнув молнию! Хороша добрая мнучичка, хороша альтруистка, ничего не скажешь…

— Да! Здравствуйте! Слушаю вас! — приветливо проговорила она в трубку, отчего-то уверенная, что звонят именно они, Таечкины родственники. Тем более номер в окошке мобильника высветился совсем незнакомый.

— Здрав-ствуй-тье… — зарокотал в ее ухе уже знакомый голос Генриха. — Вы меня прошу извинить, я очень волноваться…

— Ой, да я и сама волнуюсь, что вы! Вы Генрих, да?

— Да, да…

— А меня зовут Наташа! Наташа Петрова! Это я звонила в студию, когда передача шла! Я Таечке… Ой… То есть я вашей бабушке уже сказала, что вы нашлись! Она… Она вас ждет… Вы когда приедете?

— Да… Да, мы купили уже билет… То есть два билет… Я и моя мама.

— А билеты на самолет или на поезд?

— Да, да, на самолет! На сегодня рейса нет, только на завтра. Рейс двести пятьдесят шесть.

— Так. А время?

— Сейчас, один момент… Девять часов пятьдесят две минуты.

— Ага… Погодите, я соображу, в котором часу вы будете здесь… Вам из Москвы лететь два часа плюс разница во времени… Это получается два часа пополудни… В общем, все хорошо, Генрих! Завтра после обеда вы уже увидите свою бабушку! Только учтите — она совсем старенькая и не видит ничего. И с постели давно не встает. А так, в общем, в памяти и в сознании… Генрих, а вас встретить?

— Нет, нет, не встретить. Мы сами приедем. Вам не надо беспокоиться. Мама не хочет, чтобы вам беспокоиться. Она говорит, ей так лучше. Нам нужно только уточнить адрес. Здесь написано — переулок Липатьевский, дом двадцать шесть, квартира пятьдесят четыре. Это есть правильный адрес? Переулок — это есть улица так называться?

— Да. Это есть правильный адрес. Скажете таксисту, он привезет.

— Спасибо, Наташа. До встречи.

— Ага. До встречи…

Зажав мобильник в руке, Наташа вернулась на кухню, распахнула окно, долго стояла, вдыхая в себя призрачную прохладу июньского вечера и пытаясь унять волнение. Потом протянула руку, снова включила чайник, усмехнулась нервно — попьет она сегодня, наконец, чаю или нет? Или не хочется ей уже никакого чаю? А может, лучше спать лечь? День завтра предстоит трудный… Да, нужно же еще бабушке позвонить! Как это она про бабушку-то забыла? Надо, чтоб они с Тонечкой тоже завтра сюда приехали…

— Да, Натка! Ну что там у тебя? Ты же перезвонить обещала! Я тут волнуюсь, жду… — обрушился на нее из трубки тревожный бабушкин голос.

— Ба… Ты сейчас сидишь или стоишь?

— Ну, сижу… Да говори уже, копуша окаянная! Вечно загадки какие-то загадываешь!

— Бабуль, ты не поверишь, но у нашей Таечки дочь отыскалась…

— Иди ты! Но этого же не может быть, Натка! Ты что? Откуда ты это взяла?

— А вот и может! Представляешь, я вечером пришла на кухню чаю попить, включила телевизор, а там передача идет, которую ты все время смотришь… Ну, с шукшинской дочкой которая! И представляешь, я сижу и ушам своим не верю…

Наташа торопливо и взахлеб начала воспроизводить словами только что пережитые ею события, не давая бабушке вставить ни слова. И вдруг замолчала, услышав сдавленный то ли стон, то ли слезный бабушкин всхлип:

— Ой, Натка… Да что же это… А Таечке… Таечке ты об этом сказала?

— Ну да… Конечно сказала! Я сразу же к ней и помчалась! Да я бы все равно не утерпела! Ты что, такая новость…

— Ой, не надо было…

— Да почему?!

— Да потому! Иногда человеку счастливую весть труднее пережить, чем горькую. Надо было ее как-то подготовить, что ли… А ты, наверное, как обухом по голове! Знаю я тебя…

— Ничего себе! Я же еще и виновата!

— Да ладно, ни в чем ты не виновата… А Таечка твои новости как восприняла?

— Она… Она просто заплакала, и все… Я думала, она обрадуется! А потом говорит мне — иди домой… Представляешь?

— Эх ты, Натка! Надо было сначала мне все рассказать… Когда они приедут, немцы эти?

— Завтра, примерно часа в два здесь будут. Ба, да ты не волнуйся! Я тоже здесь ночевать останусь, присмотрю за Таечкой.

— Ничего себе, не волнуйся! Да я теперь всю ночь спать не буду. Ладно, пойду валерьянку пить… Завтра мы с Тонечкой приедем. Пока, Натка…

Обиженно отбросив телефон на кухонный стол, Наташа потрогала рукой чайник — остыл уже… Ладно, бог с ним. Не судьба ей, наверное, сегодня чаю попить.

Осторожно ступая по коридору, она подошла к двери в Таечкину комнату, прислушалась. За дверью было так тихо, что она не решилась эту тишину нарушить — пусть Таечка спит. У нее завтра тоже трудный день.

Уснула она сразу, как только улеглась в мамину постель. Будто провалилась в знакомое с детства облако маминых духов. И сны всю ночь снились хорошие, розовые, детские. И мама была в этих снах красивая, молодая, и бабушка еще не старая, и Таечка присутствовала резвой сухонькой старушкой, убегала от нее по полю за горизонт… Она ее догоняла, а Таечка все убегала… Обернется, погрозит ей пальчиком — не беги, мол, не надо! — а она все бежит за ней, бежит…

Проснулась Наташа рано, как от толчка. Организм был выспавшимся, сам собой потянулся каждой косточкой и потребовал действий. Рука тоже сама по себе нащупала на прикроватной тумбочке мобильник, в окошке которого обозначились два пропущенных ночных вызова. Оба от Саши. Что ж, уже хорошо! Потерял ее, значит. Волновался, звонил. А время-то — всего половина восьмого! Аккурат на работу успеть можно. Можно было и не ехать, конечно, позвонить и отпроситься законным образом, в конце концов, у нее для этого настоящая уважительная причина имеется… Но отчего-то ее сильно потянуло поехать. Включилось внутри нечто вроде тревожного механизма, завыло сиреной — давай, давай, вставай, одевайся! И побыстрее, побыстрее! Тебя там, на работе, новости ждут…

Наташа так и влетела в коридорчик своего офиса — запыхавшись. И нисколько не удивилась, увидев в дверях приемной вытянутое от испуга лицо Аллы Валерьяновны. Значит, не зря тревожная интуиция ее сюда гнала.

— Наташечка, как хорошо, что ты пришла! У нас тут такое, такое… Прямо и не знаю, как тебе сказать!

— Что случилось, Ал Валерьянна?

— Анна твоя погибла!

— Как… То есть как погибла?!

— Ой, да мы и сами ничего не понимаем! Утром позвонили из милиции, спрашивают про девушку в красном платье… Ее машина сбила на тротуаре, около дома, а в сумочке бумаги были, письма какие-то на нашем фирменном бланке… Слушай, а какая у Анны фамилия, ты не помнишь?

— Фамилия… Н-нет… Я не… Я не понимаю… Я вообще не знаю ее фамилии… Но как же так, Алла Валерьяновна?

Все вдруг завертелось калейдоскопом у нее перед глазами вместе с перепуганным лицом Аллы Валерьяновны, и в этом круговороте оказалось еще одно перепуганное лицо — кадровички Нины Семеновны. Наташа зажмурилась и на всякий случай прислонилась спиной к стене.

— …Наташа, что с вами? Вам плохо, да? Может, воды принести? Алла Валерьяновна, дайте воды! Видите, какая она бледная!

— Нет, Нина Семеновна, не надо… Ничего, все в порядке. Мне уже лучше… — пролепетала Наташа, боясь оторваться от стены.

— А фамилию? Фамилию Анны вы не помните? — подступила к ней с тем же вопросом Нина Семеновна.

— Нет… Я не знаю ее фамилии… Но постойте… Вы же должны сами знать! Вы начальник отдела кадров, вы же ее сами на работу оформляли!

— Да тут такое дело, Наташенька… И сама не понимаю, как это получилось! Я сунулась искать ее личное дело, а его нигде нет… Главное, я прекрасно помню, как она и анкету, и карточку заполняла! При мне! Просто я не успела все в базу занести и данные в бухгалтерию тоже передать не успела… Нет, но куда ее личное дело подевалось, интересно? Прямо мистика какая-то…

Из милиции звонят, спрашивают, а я не знаю…

— Погодите… А может, это не она?

— Да она, она… Они ее совершенно точно описали. Нет, но как это могло получиться с пропажей личного дела? Прямо впервые со мной такое! Меня теперь уволят, наверное…

— Да ладно вам, Нина Семеновна! Прекратите! — сердито вклинилась в разговор Алла Валерьяновна. — Тут человек погиб, а вы о своем престиже беспокоитесь! — и, обращаясь уже к Наташе, проговорила сочувственно: — Наташенька, ты постарайся вспомнить… Вы же хоть и недолго, но вместе в одном кабинете сидели… Может, она рассказывала о себе что-нибудь? Откуда она, кто ее родители?

— Нет… Она мне ничего не рассказывала… Хотя постойте… Может…

Она хотела сказать «может, Саша знает», но вдруг прикусила язык, будто снова сработал где-то внутри некий запретный механизм. И продолжила фразу уже в другой вариации:

— Может… Катька знает?

— А кто это — Катька? — спросили обе женщины практически одновременно.

— Ну, это… Одна наша общая знакомая. Случайно обнаружилась. Я ей сейчас позвоню…

— Звоните! Звоните быстрее! А может, эта ваша Катька о родителях Анны что-нибудь знает? А то, ей-богу, неудобно как-то…

Наташа дернула молнию на сумке и нервно начала выискивать в ее недрах телефон. Ладонь была неловкой, будто чужой, хватала торопливо все подряд: кошелек, пудреницу, связку ключей, носовой платок… Потом ткнулось между пальцев тонкое тельце телефона, и она выудила его из сумки, торопливо приговаривая:

— Сейчас, сейчас… Одну минуту…

Однако одной минутой дело не обошлось — длинные гудки долго пели свою нудную песню, пока не оборвались Катькиным томным мяуканьем:

— Да-а-а? Привет, Наташка…

— Катя, тут такое дело… Слушай, ты свою новую приятельницу давно видела?

— Ты Анну имеешь в виду?

— Ну да, Анну…

— Так позавчера видела… А что?

— А вчера?

— Вчера — нет, не видела. Я же дома не ночевала… У меня тут, кажется, личная жизнь налаживается, Наташ…

Катька томно хохотнула, предназначив последнюю фразу явно не Наташе, потом вскрикнула кокетливо — видимо, «личная жизнь» то ли ущипнула, то ли пощекотала ее нежно. Наташа поморщилась, резко произнесла в трубку:

— Погоди, Катерина! Значит, ты не знаешь, что Анна погибла?

— Как? Как — погибла? Когда?!

— Говорят — вчера…

— Ой, мамочки… А… Как это случилось?

— Машина сбила…

— Ой, мамочки…

— Катя, послушай меня, соберись… Вспомни, пожалуйста, все, что ты о ней знаешь!

— А что — все?

— Ну, хотя бы фамилию… Откуда приехала, кто ее родители… В общем, говори все, что знаешь!

— Да ничего я не знаю…

— Как это? Ты ж сама говорила, что вы с ней болтали, когда она к тебе в гости приходила!

— Ну, болтали… А только она о себе ничего такого не рассказывала… Погоди, Наташка! Я сейчас соседям позвоню, которые ей квартиру сдали! Они ж наверняка ее знают! Погоди!

— Ага… Давай, звони. Потом сразу мне перезвонишь, поняла?

— Ага, поняла… Я сейчас!

Наташа нажала на кнопку отбоя и без сил опустила руку с телефоном вниз, будто держала в руке несусветную тяжесть. Потом пролепетала жалобно в сторону ожидающих от нее информации сотрудниц:

— Она сейчас соседям позвонит, которые ей квартиру сдали… Я пока пойду к себе, ладно? Что-то меня ноги не держат…

Плюхнувшись в родное кресло в своем кабинете, она закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями. А может, наоборот — отогнать от себя эти мысли. Потому что не бывает так… Не могут злые фантазии оборачиваться жизненной явью, она этого не хотела, совсем не хотела… Или… хотела? Она что, вот так взяла и смогла… убить? Нет, это не может быть правдой. Это просто случайное совпадение, пусть мистическое, но все равно — совпадение. Нет, она не виновата, она не могла…

Телефон в ее руке завибрировал, зазвучала бодрая рыбацкая музычка, и она с трудом прохрипела в трубку:

— Да, Кать… Говори!

— Ой, Наташк! А говорить-то и нечего… Представляешь, соседка мне сказала, что они квартиру никому не сдавали…

— То есть как? Как не сдавали?

— Да я и сама толком не поняла! Соседка разговаривала со мной как с идиоткой! А самое интересное, что они и не уезжали никуда из своей квартиры… Как жили, так и живут… Наташ, я теперь вообще уже ничего не понимаю! А ты?

— А я — тем более…

— Но она мне точно говорила, что живет в этой квартире! И ключи показывала! Странно все это, правда? Прямо жуть берет… Я хотела Сашке позвонить, но у него телефон недоступен. Может, он хоть что-то о ней знает? Они же это… Нет, постой, но я же тогда ночью видела, как он из нашего подъезда выходил! Ну, я тебе говорила, помнишь?

— Да. Говорила. Я знаю.

— И что теперь делать?

— Не знаю, Кать. Все, пока…

Наташа посидела еще какое-то время, болезненно вглядываясь в тополиную метель за окном. Потом повернула голову на звук открываемой двери: Алла Валерьяновна молча подошла и вопросительно дернула подбородком: мол, какие новости?

— Моя знакомая ничего о ней не знает. И квартиру она у соседей не снимала. Никто ничего о ней не знает… Правда, странно, Алла Валерьяновна? Мутная какая-то история…

— И не говори… — с готовностью отозвалась та, автоматически присаживаясь в офисное кресло напротив. И тут же выскочила из него как ошпаренная — кресло было Аннино…

— Ой, а Иван Андреич как расстроился, ты бы видела! Даже работать не смог, с сердцем плохо стало. Домой уехал… — доверительно сообщила Алла Валерьяновна уже от дверей.

— Мне тоже надо после обеда уйти… Можно я уйду?

— Но как же, Наташенька… Наверное, из милиции приедут, нас допрашивать будут…

— Мне очень надо уйти. У меня там… Меня дома нянечка ждет…

— Какая нянечка? Дочкина, что ли? Так ты же вроде дочку на дачу отправила, сама говорила.

— Нет. Это моя нянечка… Ну, в общем, долго рассказывать. Мне обязательно надо уйти, Алла Валерьяновна!

— Ну что ж, иди… — холодно пожала плечами секретарша, впервые неодобрительно взглянув на Наташу. — Какие же вы все… Одна за престиж переживает, у другой срочно нянечка какая-то образовалась… Человек погиб, и никому до этого дела нет! Не ожидала я от тебя, Наташа…

— Я и сама не ожидала… — тихо произнесла Наташа, скорее для самой себя. — Совсем не думала, что все так получится…

Оставшееся до обеда время она просто промаялась. Ходила по кабинету из угла в угол, звонила Саше — рабочий телефон не отвечал, мобильный был по-прежнему недоступен. Заглянули к ней Танька с Леной, позвали в курилку. От сигаретного дыма ее затошнило, и пришлось вернуться в кабинет. Решила было сварить кофе, но не нашла своей чашки. Лишь Аннина чашка с ажурной кокетливой ручкой стояла на своем месте в шкафу, но рука не поднялась ею воспользоваться. Наконец время подползло к обеду…

На улице было жарко и шумно. Июньский полдень спасительно обрушился на голову, солнце лезло в глаза, играло в стеклах машин, город жил своей жизнью, стоял в автомобильных пробках, торговал мороженым и квасом на перекрестках, и над всей этой суетой летел, летел тополиный снег, собирался вдоль тротуаров, искушая хулиганов-мальчишек поднести к аккуратным сугробикам зажигалку. Наташе казалось, она не едет, сидя у окна в полупустом маршрутном такси, а плывет вместе с пухом по городу. Хотя маршрутка и впрямь почти не ехала, а стояла в пробках, и она начала беспокойно посматривать на часы — маленькая стрелка неумолимо приближалась к двум. И бабушка недавно позвонила, они с Тонечкой тоже едут в такси и тоже в пробку попали…

К подъезду дома она уже бежала — а вдруг опоздала и Таечкины родственники уже приехали?! Вдруг они позвонили в дверь, а им никто не открыл? Прыгая через две ступеньки, она бегом взлетела по лестнице на свой этаж. Никого, слава богу, под дверью не обнаружилось. Успела, значит! Мельком взглянув на себя в зеркало в прихожей, она торопливо прошмыгнула по коридору, открыла дверь в Таечкину комнату.

— Таечка, я здесь! Ну, как ты? Скоро они уже приедут…

Старушка молчала. Руки ее по-прежнему были сложены на груди, ладонь в ладони. И лицо… Очень странное было у Таечки лицо. Белое, почти ровное, будто ушли, разгладились все грубые пергаментные складки, уступив место выражению полного умиротворения. Не лицо, а лик. Очень красивое. Только странно, почему она молчит…

— Таечка, я здесь! — снова громко повторила Наташа, уже с дрожью в голосе. Потому что догадалась уже, что произошло, но не хотелось, не хотелось ей в это верить…

Осторожно подойдя к кровати, она протянула руку, дотронулась до Таечкиной ладони. И тут же руку отдернула, будто ожгло ее холодом смерти. Да, Таечка была мертва…

И тут же требовательно заверещал электронной музыкой дверной звонок, заставив ее страшно вздрогнуть. Повернувшись на деревянных ногах, она тяжко промаршировала к двери, открыла… Генрих и Мария, настоящие, не из телевизора, стояли перед ней и улыбались дрожащими лицами. По лестнице за их спинами, пыхтя, поднималась бабушка и тоже улыбалась. Потом произнесла громко, борясь с одышкой:

— Натка! Ну что ты застыла как изваяние! Не держи гостей на пороге! Веди, веди их скорее к Таечке, не лупи глазами!

С трудом набрав в грудь воздуху, Наташа услышала будто со стороны прозвучавший свой вялый и виноватый, совершенно чужой голос:

— Да… Заходите… Заходите, конечно. Только Таечка… Она… умерла.

* * *

В день похорон с раннего утра прошел дождь. Потом погода разгулялась, июньское солнце стало пригревать.

Все утро Наташа потерянно бродила по квартире, не находя себе места в горестной человеческой суете. Временами ей казалось, что она проваливается куда-то, не видит ничего и не слышит, потом реальность происходящего вдруг возвращалась четко прорисованными картинками. Вот бабушка сидит на диване, обняв согбенную спину Марии, журчит ей что-то ласковое в закрытое ладонями лицо, успевая незаметно смахивать со щек свои слезы. Вот присмиревшая Тонечка сидит в кресле, сунув ладошки меж разбитых, покрывшихся тонкой коричневой корочкой коленок. Бабушка рассказала — она соседской коровы испугалась, побежала от нее и запнулась. После этого она и повела ее с той коровой знакомиться. Такой вот элемент воспитательного творчества проявила. Наверное, это и правильно. Она вообще большая умница, ее бабушка… Вот Генрих с Сашей торопливо перекусывают на кухне бутербродами, опаздывают куда-то. Похороны — дело горестное, конечно, но по формальности очень ёмкое и страшно бюрократическое, тут без суеты и торопливости не обойдешься…

— Натка, не ходи сомнамбулой, сбегай-ка лучше в магазин! — приказала ей бабушка. — Мне кажется, мы майонезу мало купили. С кладбища приедем, надо же будет салаты заправить. И еще чего-нибудь купи…

— Чего, бабушка?

— Ну, я не знаю… Хочется, чтоб Таечкин поминальный стол богатым был. Хотя все уж вроде купили…

— Доченька, пойдем со мной? — ласково позвала Тонечку Наташа, но та лишь головой коротко мотнула, отказываясь. А посидев немного, вдруг передумала, выползла из кресла, подошла к ней, дернула за руку:

— Мам… А ты мне дашь в магазине денежку, я сама няне Таечке халвы куплю? Она очень халву любит, арахисовую, я всегда ей халвы приносила…

— Да? А я и не знала… Я никогда не знала, что любит Таечка. Пойдем купим, конечно…

Мария, вдруг тяжко всхлипнув на вдохе, оторвала ладони от лица и потянулась обнять Тонечку, причитая слезным тихим голосом:

— Спасибо… Спасибо тебе, милая деточка… Спасибо вам, люди добрые, что прибрали к себе, сохранили мою мамочку… Низко вам в пояс кланяюсь…

Из кухни на ее голос выскочил озабоченный Генрих, и бабушка махнула ему рукой успокаивающе — ничего, мол, иди, занимайся своими делами. И Саша тоже вышел, глянул Наташе в глаза с такой же заботой: как ты? Наташа сглотнула вдруг судорожно, взялась рукой за горло, замотала головой, собираясь заплакать, и он тут же очутился рядом, с силой сжал ее плечи, приложился губами к виску, замер на секунду — она могла голову дать на отсечение, что его порыв был абсолютно искренним. Порыв не просто жалеющего, порыв любящего мужчины. Она это как-то сразу поняла, ощутила всей своей настрадавшейся за последние дни женской сутью. И в ней вдруг вспыхнула радость, но тут же погасла — интересно, а он знает, что Анна погибла? Наверняка же знает… Закрыв лицо руками, она все же заплакала — скорее от неловкости за свои тайные женские мысли, совсем неуместные на фоне горестной суеты.

И на кладбище, и в церкви на отпевании Саша старался держаться к ней поближе — брал за руку, поддерживал за талию, поправлял черный скользкий шарф на голове, норовивший все время сползти на плечи. Таечка лежала в гробу маленькая, аккуратненькая, с бумажной поминальной полосочкой на лбу. Наташа смотрела в ее умиротворенное, абсолютно счастливое лицо и с трудом сдерживала вздох слезного умиления. Наверное, опять же неуместным оно здесь было, это умиление. Но она ничего не могла с собой поделать — старушка даже из гроба будто одаривала ее своей любовью — искренней, простодушной и бесхитростной, без примеси кровных условностей. Той самой любовью, о которой так много и высокопарно говорят, но которую, как правило, рядом с собой не замечают. А рядом тихо плакала Мария, которой эта любовь и должна была бы достаться на родственном законном основании. Да вот не досталась.

Когда опускали в могилу гроб, на небе взошла радуга. Все подняли головы вверх, и Антонина Владимировна что-то проговорила относительно чистой Таечкиной души, которую небо восприняло с благодарностью. Наташа вздохнула, пожала плечами — и без того, мол, каждому здесь присутствующему все понятно про чистую Таечкину душу, и без небесных прекрасных знаков. Но сама потом долго смотрела на радугу, представляя, как Таечка летит в эти разноцветные ворота, как встречают ее небесные ангелы. И хорошо, и пусть встречают. Она им тоже, наверное, свои байки рассказывать станет.

За поминальным столом она сидела между Генрихом и Сашей. Ела арахисовую халву, которую, в общем, терпеть не могла, считая продуктом опасным и для женской красоты неприемлемым. А тут вдруг напала с аппетитом на незамысловатое простое лакомство. Наелась от души. Потом они с Генрихом разбирали Таечкины вещички: он попросил что-нибудь из ее собственного, личного, для мамы на память. В старой деревянной шкатулке среди клубков, пуговиц и всякой мелкой чепухи, на самом дне обнаружился конверт, подписанный большими кривыми буковками: «завищаю моей любимой мнучичке Наташички». Наташа открыла конверт, вытащила наружу его содержимое — пачечку разномастных денежных купюр. Маленькие красные сотенные образца шестидесятых, большие и бледные деньги образца девяностых, современные хрусткие тысячные бумажки с промельком серебряных магнитных полосок, еще какие-то купюры, совсем старые, ей неизвестные… Генрих удивленно смотрел на это «богатство», потом взял у нее из рук пустой конверт с Таечкиными письменами.

— Можно я это возьму?

— Да, конечно… Выходит, Таечка себе ничего не покупала, даже отдать вам на память нечего… — виновато глянула на него Наташа.

— А это… Это мне можно взять?

Он осторожно взял в руки молитвенник с протершимся от времени и частых Таечкиных прикосновений переплетом, открыл наугад.

— …Да сохранит Он нас от искушений, болезней и скорбей, да дарует нам смирение, любовь, рассуждение и кротость… — тихо пробормотал он слова молитвы, и у Наташи мороз прошел по коже. Показалось, что сама Таечка произносит это голосом своего внука.

— Генрих, еще что-нибудь возьмите… — виновато засуетилась она, перебирая Таечкины вещички. — Вот, смотрите, эту картинку она сама вышивала, своими руками…

Наташа прекрасно помнила эту вышивку — белая кошечка, прижмурив глазки, улыбалась широко и неестественно на фоне розовых лепестков. Когда-то она висела, вставленная в резную деревянную рамку, над ее детской кроватью… А потом она выросла и потребовала картинку убрать. Так и заявила нянечке: «Убери отсюда эту пошлость!» Та беспрекословно сняла картинку со стены и даже не обиделась. А может, Наташе показалось, что не обиделась. Нет, точно не обиделась. Она вообще никогда не умела обижаться…

— Возьмите вышивку, Генрих! Пожалуйста…

— Нет. Спасибо. Больше ничего не нужно. Спасибо вам, Наташа, за мою бабушку.

— Да мне-то за что… Меня как раз благодарить и не за что.

— Наташа, я утром купил билеты на самолет, нам с мамой пора ехать…

— Что, уже?

— Да. Маме тяжело здесь быть. Саша нас отвезет в аэропорт. Но вы мне дайте обещать, что вы обязательно приехать к нам в Дрезден…

— Да, конечно, Генрих. Я обещаю. Вы только не волнуйтесь, пожалуйста. Вы когда волноваться начинаете, сразу плохо говорите по-русски.

— Да. Это есть так. Я сейчас очень волнуюсь. Вы все, все очень хорошие люди, спасибо вам…

— Я тоже поеду в аэропорт, Генрих. Провожу вас. Вы идите к маме, я сейчас приду…

Прижимая к груди Таечкин молитвенник, он неловко попятился к двери, потом аккуратно прикрыл ее за собой, оставив ее в комнате одну. Наташа склонилась над Таечкиными вещами, провела рукой по шерстяной ткани теплого синего платка, взяла в руки большую коричневую пуговицу из шкатулки. И сразу накрыло воспоминание — именно эти пуговицы она потихоньку срезала с Таечкиного пальто, потому что не хотела идти в детский сад… Утром Таечка, обнаружив ее злодейство, устроила бабушке забастовку: раз, мол, не хочет дитя вашего детского садика, так и не надо ее «сильничать»! Так и кричала — «сильничать». Бабушка тогда, конечно, все равно на своем настояла, с детским садом «ссильничала», и пуговицы были пришиты к пальто заново. Конечно, она была права, как всегда, — надо же приучать ребенка к общению, выводить в мир людей…

Вздохнув, Наташа вынырнула из воспоминания, бережно вернула пуговицу в шкатулку. Потом обернулась, будто ее кто тронул сзади за плечо… И ткнулась глазами в лик святого Николая Угодника. В следующий момент вдруг все поплыло у нее перед глазами — он ей рукой помахал! Как когда-то маленькой, умирающей от пневмонии Таечке! Она совершенно явственно это увидела, и тут же пробежала по телу короткая изморозь, которая быстро перешла в сильный жар. Лоб покрылся обильной испариной, капельки пота потекли под волосами, по спине, и голова отчаянно закружилась от подступившей тошнотворной слабости. Казалось, организм разом выплескивал из себя неведомую болезнь, и страшно захотелось спать, лечь на коврик около Таечкиной кровати и спать, спать…

С трудом она вышла в гостиную, где все уже встали из-за стола, чтобы проводить Марию и Генриха, пролепетала в кружение лиц:

— Извините меня, мне очень плохо… Можно я не поеду в аэропорт, я очень спать хочу…

Хорошо, что Саша оказался рядом, и она упала к нему в руки, чувствуя, как засыпает на лету…

* * *

Парнишка-скрипач так яростно терзал свою скрипочку и так искренне улыбался, что захотелось бросить в него чем-нибудь тяжелым. Она перевернулась на другой бок и попыталась сунуть голову под подушку… Нет, все равно надрывается. Ворвался нагло в ее сон и наяривает над самым ухом, будь он неладен, этот юноша-победитель музыкального конкурса!

Длинно простонав, будто выругавшись, она сделала над собой усилие, разлепила глаза. Улыбающийся юноша тут же исчез, но звук остался. Живой, не сонный, настоящий. Лежащий рядом с подушкой телефон дергался, захлебывался музыкой, как уставший от невнимания истерик захлебывается собственным криком.

— Натусь, с тобой все в порядке? Проснулась? — услышала она в трубке озабоченный Сашин голос. — Так долго трубку не берешь…

— Ага, проснулась… А ты где?

— Антонину Владимировну с Тонечкой на дачу везу… Сегодня тридцать градусов жары обещают, чего им в городе делать?

— Так ты же на работу не успеешь!

— Ничего, опоздаю немного.

— А почему меня не разбудил?

— Ну, ты так крепко спала…

— И потому подложил телефон мне под ухо, да?

— Ага. Вставай, на работу опоздаешь.

— Встаю…

Нежаркое утреннее солнце хлынуло в комнату, когда она резким движением раздвинула портьеры. Она потянулась в приятной истоме, и на губах появилась беззаботная улыбка. Глядя на ее обладательницу со стороны, вряд ли можно было догадаться, что она вчера кого-то похоронила. И в то же время это печальное событие имело прямое отношение к ее улыбке, будто она была странным, но правильным его продолжением.

В автобусе Наташа вдруг уступила место тетке с кошелками, чего сама от себя совершенно не ожидала. Обыкновенная была тетка, одышливая, взмыленная. Посмотрела на нее диковато, потом, улыбаясь, расплылась мясистым лицом:

— Ой, спасибо, доченька, а то думала, богу душу отдам, ноги совсем не держат… Мне ж до конечной ехать, а сумки такие тяжелые! Теперь ничего, теперь доеду…

Наташа улыбнулась ей в ответ, будто она очень обрадовалась, что тетка благополучно доедет до конечной остановки, не отдав богу душу. Странные, странные вещи в последние дни с ней творятся, все происходит непроизвольно, само по себе, будто она и не хозяйка уже своему организму. Хотя и не странные они, эти вещи. Может, раньше и показались бы странными, а теперь — нет.

И на работу она приехала чуть пораньше, что было само по себе чудом. Но, видимо, день сегодня действительно выдался какой-то особенный. В приемной Алла Валерьяновна, сосредоточенно поливающая цветы из маленькой леечки, обернулась к ней от окна.

— Здравствуй, Наташенька. Ты сегодня очень хорошо выглядишь.

— И вы тоже, Ал Валерьянна. Ну, как тут у вас все прошло? Нашли родственников Анны?

— Какой Анны? Каких родственников? Ты о чем, Наташенька? Не понимаю…

На лице у секретарши было написано такое искреннее недоумение, что Наташа смешалась, отступила на шаг, потом переспросила осторожно:

— Как это какой Анны… Ну, той, которую машина сбила…

Алла Валерьяновна продолжала смотреть на нее озадаченно, держа на весу свою леечку. На столе у нее заверещал селектор, и она бросилась к нему со всех ног и произнесла с готовностью:

— Да, Иван Андреевич! Я вас слушаю! Поняла, поняла… Чаю и бутерброд с сыром… Сейчас сделаю!

Пожав плечами, Наташа поспешила ретироваться, торопливо открыла дверь в свой кабинет, вошла… Ее стол одиноко стоял на своем прежнем месте, девственно нетронутый, и шкаф стоял, и тумбочка. Даже корзина для мусора стояла там, где стояла всегда. Все как было до Анны. Или… ее и впрямь не было?

Она осторожно опустилась в кресло, еще раз огляделась кругом. Потом протянула руку к телефону, набрала номер бухгалтерии.

— Петрова, ты, что ли? — радостно приветствовала ее Танька. — Ты чего это нам погоду похабишь?

— В каком смысле?

— Ну, ты же всегда круто опаздывать изволишь, а тут… Сегодня снег пойдет, наверное!

— Слушай, Тань… Ты не знаешь, Анну уже похоронили?

— Какую Анну?

— Ну, которая со мной в кабинете сидела… Вторая помощница…

— Ты что, Петрова, ку-ку? Какая вторая помощница? У нас отродясь в коллективе никакой Анны не было!

— Правда?

— Ну, ты даешь! Ты выпимши явилась, что ли? Если выпимши, то сиди в кабинете и никому не показывайся. С моим папашей тоже однажды такое случилось. Пришел на работу с бодуна и заявил всем, что вчера тещу похоронил, а она жива-здорова по дому бегает…

— Нет. Я не с бодуна. Я свою нянечку вчера похоронила. Ты ко мне потом зайдешь, Тань? Вместе с Леной? Мне кое-что вам рассказать надо… Вернее, признаться…

— О, а вот это уже интересно! Сейчас слетаю за Ленкой, и сразу к тебе. Готовь свои признания. Страсть как люблю всякие признания!

Положив трубку, Наташа еще раз огляделась кругом, пожала плечами. Значит, не было тут никакой Анны. Что ж, пусть будет так. Странный, странный сегодня день. Еще и на честные признания ее вдруг понесло… Язык взял и выговорил сам по себе, хотя в мыслях ничего подобного не было. Зато на душе сразу стало легко, и тело запросилось потянуться, как утром перед солнечным окном.

— Ну, Петрова, давай, колись, раз обещала! — ворвалась в кабинет Танька. Лена шла за ней, улыбаясь и пытаясь сделать вид, что ей совсем никакого дела нет до Наташиных секретов.

Наташа, глядя на них, вдруг обнаружила, что страшно волнуется. Так волнуется, что горло перехватило, и челюсти свело, и сердце заколотилось в груди, будто перед экзаменом. А может, это и был самый настоящий экзамен.

— Девочки, я… Помните, как я вам приносила книжки Алины Никольской-Петерс почитать?

— Ну, приносила… И что? — разочарованно протянула Танька. — Читали мы эти книжки, и что дальше?

— Дело в том, что это мои книжки…

— Петрова, ты совсем, что ли, не в себе сегодня? Понятно, что они твои! Раз ты их в магазине купила!

— Нет, Тань, я их не купила. Это мои книжки, понимаешь? Я их не купила, я их написала! Алина Никольская-Петерс — это я!

Танька хохотнула коротко, потом моргнула и в недоумении посмотрела на Лену. Потом снова перевела взгляд на Наташу, скривив губы в насмешке.

— Это прикол у тебя такой, что ли? Гонишь, Петрова?

— Нет. Не гоню и не прикалываюсь. Вы меня простите, девочки, что я… Что я раньше не призналась. Я хотела… Ну, мне очень нравилось то, что я знаю, а вы не знаете…

— Ну, ты даешь, Наташка… — медленно протянула Лена, и было непонятно, что она имеет в виду под этим «даешь». — Ни фига себе, я даже поверить не могу… Я думала, писательницы, они все такие… Такие… Необыкновенные, в общем… И тут вдруг — ты!

В кабинете повисла неловкая минутная тишина, лишь слышно было, как Танька ерзает на своем стуле, не находя места от чрезвычайно необычной новости. Сердце у Наташи в груди по-прежнему выстукивало волнительную дробь, и отчего-то было очень неуютно, будто она призналась сейчас в неком постыдном поступке. Первой нарушила молчание Танька, произнеся совершенно спокойным голосом:

— Да уж… Теперь и не знаешь, как к тебе и относиться… Была обыкновенная Наташка Петрова, а теперь…

— Девочки, но вам же и правда эти книжки нравились! Вы же сами говорили!

— Хм… А я еще, идиотка, удивлялась, когда читала… Удивлялась, что будто бы про меня все написано! А это, выходит… и есть про меня?

— Извини, Лен…

— Да что — извини! Я, между прочим, тебе разрешения не давала свою жизнь под лупой рассматривать!

— Извини… Я действительно не имела на это права, Лен. Потому и каюсь сейчас. Тем более я же ничего плохого там не писала…

— Да не в этом дело, Наташ, — подняла на нее красиво подведенные глаза Лена. — Действительно, ты хорошо пишешь, но дело совсем не в этом. И даже не в том, что ты про меня…

— А в чем тогда дело?

— Да я сама не пойму, что меня так плющит! Погоди, сейчас сформулирую… Тут, наверное, дело в обиде приземленности, понимаешь? — снова задумчиво протянула Лена. — Не знаю, как Таньке, а мне эта Никольская-Петерс представлялась такой… Такой… Не описать, в общем. Слушай… А вот скажи мне… А я, например, могу книжку написать? Может, я тоже хочу? Я ведь ничем не хуже тебя!

— Не знаю. Попробуй…

— И попробую! И я уверена, что у меня не хуже получится! Или ты хочешь сказать, что у меня таланта нет?

— Да ничего я такого…

— Девочки, вы что, ссориться вздумали? — испуганно произнесла Танька. — Ленка, куда тебя понесло-то? Тоже мне, еще одна писательница выискалась! Всегда такая тихоня была — и вдруг разошлась… Пойдемте лучше перекурим это дело! А заодно Петровой какой-нибудь сюжетец подкинем! Ладно тебе, Лен… Ну, оказалась она писательницей, ну и что… У нас в стране сейчас вообще писательниц больше, чем читательниц…

Они вдруг весело расхохотались над последним Танькиным выводом, и напряжение разом ушло.

— Петрова, а ты гордись, что двух читательниц в своем активе уже поимела! Пойдем курить, что ли, писательница! — поднимаясь со стула, насмешливо, но уже без обиды проговорила Лена.

— Пойдем, читательница! — так же легко ответила ей Наташа. — Сигареткой угостишь? А то у меня кончились.

— Наташ, а можно я в нашей бухгалтерии про тебя расскажу? — тихо попросила Танька.

— Может, не надо, Тань?

— Ой, да пусть рассказывает! Все равно ж не утерпит, ты же ее знаешь!

— Нет, ну если нельзя, то я не буду…

Так, препираясь и обсуждая новый будоражащий оттенок их дружбы, они долго стояли в курилке, пока туда не заглянула вездесущая Алла Валерьяновна.

— Наташа, ты здесь? Давай бегом к Ивану Андреичу! Он тебя потерял!

— Ага, иду…

Иван Андреич встретил ее, как всегда, умильной старческой улыбкой. Если не считать того времени, когда… А может, и у него тоже про Анну спросить? Хотя нет. Не стоит беспокоить беспокойство…

— Как ваши дела, Наташенька? Я слышал, вы приболели немного?

— Все в порядке, Иван Андреич. Я уже совершенно здорова.

— Ну и замечательно. Сделайте-ка мне проект соглашения с «Инвестпроектом». И включите туда пункты о консалтинге, они наших аналитиков в помощь просят.

— Хорошо, Иван Андреич…

— Что-то вы сегодня слишком покладистая, Наташенька… И что, даже язвить не будете по поводу этого соглашения? Что оно «большое и пустое», «обо всем и ни о чем»?

— Иван Андреич, я…

— Да ладно, ладно, я же все понимаю… Это называется эгоизмом молодости, когда кажется, что все окружающие занимаются абсолютной чепухой… А у меня вот тут, между прочим, лежит благодарственное письмо от «Союза строительной индустрии». Они пишут, что мы им очень помогли, что наш экономический анализ пришелся им кстати. Хотите почитать?

— Я вам верю, Иван Андреич.

— Что ж, и на том спасибо.

— А скажите, Иван Андреич… У вас никогда не было мысли взять себе вторую помощницу?

— Нет, никогда… А зачем? Вы меня как помощник абсолютно устраиваете… Вы умненькая, все делаете быстро и качественно. А то ведь знаете, как иногда бывает? Дашь человеку пустяковое задание, а он носится с ним целый день как с писаной торбой да еще и важный вид при этом на себя напускает. А почему вы мне такой странный вопрос задали, Наташенька? Насчет второго помощника?

— Да нет… Я просто так…

— Хм… Все равно странно. У нас и по штатному расписанию второй ставки помощника нет. Какие мысли вам чудные в голову приходят, однако!

— Иван Андреич, я еще хотела вам сказать… Ну, в общем, я прощения попросить у вас хотела…

— Да за что же, Наташенька?

— Есть за что. Вы простите меня, пожалуйста.

— Нет, определенно с вами что-то сегодня творится! Идите работайте, и пусть худые мысли больше не посещают вашу прелестную головку. Идите.

В дверях она обернулась, уверенная, что Иван Андреич смотрит ей вслед. И правда смотрел. Добрая улыбка, понимающий взгляд. Немного снисходительный. Что ж, он имеет право на эту снисходительность. Каждому — свое. Молодому — эгоизм, старому — снисходительность. Все находится на своих законных местах, как у людей и быть должно. Если ты среди этих людей живешь…

* * *

Придя вечером домой, Наташа прошлась по квартире, с удовольствием разглядывая знакомые вещи и чувствуя себя вернувшейся в родной дом после долгого утомительного отсутствия. Все здесь было то же самое и немного другое. Вот чашка на кухонном столе стоит, в которую она так и не налила в тот вечер чай — улетела радовать Таечку счастливыми новостями. Вот пульт от телевизора, упавший с дивана на пол. Вот ноутбук притулился на краешке журнального столика. Ничего не изменилось. Правда, беспорядка прибавилось. На мебели — налет пыли, на паркете — тополиный пух клубками катается. Надо бы порядок навести, ужин хороший приготовить, скоро Саша с работы приедет…

Держа в голове все эти благие намерения, она опустилась в кресло перед журнальным столиком, чтобы посидеть пять минут. Просто так посидеть, вытянув ноги, и почувствовать себя дома. Потом вдруг поняла, что сама себя и обманывает этими «пятью минутами», что вовсе не ради «просто посидеть» она в этом кресле устроилась. Потому что руки сами по себе потянулись к ноутбуку, пальцы пробежались по нужным клавишам, и вот уже заветный файл распахнулся перед глазами ею написанным текстом. Тем самым текстом, последним…

«…Она лежала на траве в неловкой, некрасивой позе, и тем не менее что-то завораживающее, притягивающее взгляд присутствовало в этой картине смерти. Не было в ней обычной горестной нелепости, наоборот, проглядывалось что-то вроде трагической продуманности, воплощенной в жизнь (или в смерть?) рукой умелого режиссера. Прекрасное юное лицо с зелеными, распахнутыми в небо глазами, удивленные дуги бровей, черные волосы, раскинувшиеся веером вокруг головы, и эта поза, неестественный излом тела, и похотливо задравшееся до бедер красное платье — все было будто продумано до мельчайших подробностей…»

— Натусь, ты почему меня не встречаешь? Я думал, тебя дома нет…

Она вздрогнула, услышав за спиной Сашин голос, лихорадочно дернула мышку к спасительному крестику в верхнем правом углу экрана, закрывая файл, потом обернулась к мужу, трусливо вжав голову в плечи.

— Господи, да что с тобой? — проговорил он, подходя поближе и опуская руку ей на затылок. — Неужели я тебя так напугал? А-а-а… Понял, понял… Я просто помешал творческому процессу, да? Вырвал тебя из мира фантазий? Ну-ка, ну-ка, и что ты там такое напридумывала, покажи, покажи…

Еще более испугавшись, она быстро опустила палец на «delete», потом так же быстро подтвердила команду насчет отправки файла в «корзину».

— Э… Ты что такое творишь, писательница? У тебя что теперь, Гоголь фамилия? Вроде ты Петровой с утра была! Или этой, как ее, черт… Никольской-Петерс! Восстановить-то хоть сможешь? Давай я тебе помогу! Дай-ка я сам в «корзину» зайду…

— Нет! Нет, не надо, я сама…

Войдя в «корзину», она на глазах у изумленного ее непонятным «гоголевским» поступком Саши направила острие «мышки» в команду «очистить корзину», потом длинно вздохнула, глядя на опустевший экран, и аккуратно сложила на коленях ладони. Вот и все… Потом подняла на Сашу виноватые глаза, повторила вслух:

— Вот и все!

— Хм… А что там такое было, Натусь? Надеюсь, не порнуха?

— Нет. Там было… Там было про Анну…

Сердце ухнуло и заколотилось в груди от произнесенного вслух имени, и она искоса взглянула Саше в лицо, затаив дыхание. Однако ничего в Сашином лице особенно не изменилось, просто вздернулись вверх от удивления брови:

— Про какую Анну, Натусь? Это что, твою книжную героиню так зовут? Хотя теперь вернее будет — звали…

— Ага. Героиню. Мою героиню звали Анной, — медленно произнесла она, будто ощупывая языком каждое слово.

— А кто она у тебя была, эта Анна? Ну, по твоей писательской задумке — кто она?

— Она была просто стервой, Саш… Веселой разрушительницей, Фредди Крюгером в красивом женском обличье. Она ненавидела женщин, которые растворяются в любимом мужчине, считала их презренными пиявками и свято верила в свою правоту…

— Ничего себе, персонажик! А ты что, такую даму где-то живьем видела?

— Видела. Но недолго. Да все это ерунда, Саш… Я вот что хочу тебе сказать… Я очень, очень тебя люблю! Так люблю, что совершенно не боюсь в тебе раствориться!

— И я тебя люблю, Натусь… Только я думал, что мы с тобой давным-давно уже друг в друге растворились, как ты говоришь. А иначе не имеет смысла жить вместе. Ведь так?

— Да. Действительно не имеет…

Они помолчали, посидели еще немного, обнявшись и вслушиваясь в тишину вокруг себя. Хорошая это была тишина — своя, домашняя, уютная.

— Натусь, а давай в отпуск махнем, а? Например, к Генриху в Дрезден сгоняем? Он так звал… Говорит, у них там дом большой где-то в пригороде. Давай?

— Давай… Только я сначала в другое место хочу съездить…

— В какое?

— В деревню Федоровку Смоленской области. Правда, там деревни уже никакой нет, ее немцы сожгли, но я просто хотела там побродить, подумать…

В ушах у нее вдруг зазвенело, будто она оторвалась от теплого Сашиного бока и полетела куда-то, и совершенно четко увиделась ей, словно с высоты птичьего полета, та самая деревня Федоровка, с ветлами в огородах, с журавлями колодцев и желтым подсолнуховым полем, примыкающим к лесной опушке. И еще увиделась бегущая по этому полю Таечка, простоволосая, щупленькая, вусмерть перепуганная, и маленькая девочка в белой рубашонке увиделась. Ковыляет меж толстых шершавых стеблей, озирается по сторонам, плачет — нет, не догнать…

— Что ж, давай съездим в эту Федоровку… Твоя Таечка оттуда родом, да?

Наташа вздрогнула, сморгнула, и картинка исчезла, и одновременно прекратился звон в голове, будто кто невидимый нажал там на нужную кнопочку.

— Натусь, а почему ты все-таки уничтожила рукопись, признайся? Боялась, что я прочитаю про эту твою стерву-героиню, да? Как ее… Анну?

— Какую Анну?

Наташа удивленно и недоверчиво уставилась на мужа, будто он сказал совсем уж несусветную глупость. Наверное, это и впрямь была глупость. Пожав плечами и улыбнувшись, она произнесла удивленно:

— Что это с тобой, Саш? Анну какую-то придумал… Не знаю я никакой Анны. Я уже решила, что про Таечку писать буду. Я уже и начало придумала.

Пожав плечами, она снова посмотрела на мужа в недоумении — интересно, зачем он ее про какую-то Анну спросил? Оговорился, наверное. Устал. Заработался. Что ж, пора и впрямь об отпуске подумать.

Content

Вера Колочкова
Шах королевы