Т.В. Блаватская

Из истории греческой интеллигенции эллинистического времени

ВВЕДЕНИЕ

Современная эпоха характеризуется усилением интереса к различным сторонам культурной жизни античного мира, в том числе и к некоторым вопросам внутренней истории полисной Греции, которые ранее находились в тени. Среди последних немаловажной является тема, раскрывающая конкретные условия деятельности рядовых работников умственного труда. В особенности это касается специалистов, связанных с повседневной жизнью всего полиса и каждого из его граждан. Назовем лишь преподавателей, врачей, зодчих, землемеров. По своему положению эти профессионалы значительно отличались от деятелей искусства или писателей, условия работы которых уже детально освещены в ряде специальных работ.

Указанное обстоятельство во многом определило круг вопросов, затронутых в данной книге. Следует оговорить, что в силу ряда обстоятельств освещение отдельных вопросов носит сугубо предварительный характер. Вопрос о массовом развитии интеллигентных профессий в греческом рабовладельческом обществе сложен и мало разработан. Отсюда — необходимость в гипотезах и предварительных предположениях. Вместе с тем обширность темы диктует необходимость ограничить изложение строгими географическими и хронологическими рамками. Поэтому здесь пойдет речь только о работниках интеллектуального труда Греции, трудившихся у себя на родине в 336–146 гг. до н. э. Лишь в редких случаях будут привлечены сведения о деятельности образованных греков за пределами Эллады, поскольку вне полисов этим специалистам приходилось выполнять свои обязанности в совершенно иных политических условиях. Есть еще ограничение: одна интеллигентная профессия почти полностью исключена из рассмотрения — не очень многочисленная духовная интеллигенция, которая обеспечивала функционирование центральных и местных святилищ в государствах эллинистической Греции. Поскольку деятельность жрецов в рядовых полисах ограничивалась преимущественно местными сакральными задачами, эта группа выполняла служебную роль в общественной жизни.

Необходимость особого внимания к условиям работы интеллигенции Эллады в указанный период объясняется некоторыми новыми чертами в положении лиц, занимавшихся умственным трудом в то время. Например, следует отметить происходивший тогда чрезвычайно интенсивно процесс количественного роста этой части свободного населения страны. Он был вызван увеличением спроса на образованных специалистов, причем таких квалифицированных работников все больше требовали не только многочисленные полисы самой Греции, но и соседние страны. Обладавшая огромной культурной традицией, греческая интеллигенция в силу многих, в том числе и внешних, причин стала в эпоху эллинизма на путь исключительно широкого освоения, сохранения и умножения научных знаний, полученных от предшествующих поколений греческих ученых[1]. В эллинистическое время заметный рост числа работников, владевших необходимыми для профессионального умственного труда знаниями и живших только за счет своей квалификации, придал дополнительное общественное значение интеллигенции Греции. Последнее облегчало интеллектуальным работникам не только практическую деятельность, но и способствовало дальнейшему углубленному развитию многих ветвей греческой науки.

Мысль об изучении деятельности широких кругов образованных специалистов в жизни греческого общества сложилась у автора под впечатлением занятий и консультаций с такими яркими представителями нашей гуманитарной интеллигенции 1930-х — 1960-х годов, какими были Ю. В. Готье, Б. Н. Граков, Ф. А. Петровский, А. Н. Попов, С. И. Радциг, В. С. Сергеев, С. И. Соболевский и ряд других антиковедов. Вместе с тем понимание необходимости упорного и нелегкого труда для изучения любой интеллигентной специальности было мне внушено самоотверженным примером моего отца, В. В. Бороздина.

Изучение условий труда эллинской интеллигенции может способствовать выяснению многих малоизвестных факторов, которые содействовали созданию высокой культурной традиции, полученной человечеством от древних греков. И это тоже одна из причин, по которой названная проблема заслуживает тщательной разработки.

Глава первая

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ В ЭЛЛАДЕ

ЗАДАЧИ ИЗУЧЕНИЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО ТРУДА В ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ

Для более глубокого понимания закономерностей существования античного рабовладельческого общества необходимо постоянно обращаться к культурной истории Эллады. Между тем общая картина духовной жизни древних греков еще изобилует обширными белыми пятнами. В частности, почти не изучены условия труда интеллигенции, конкретно-исторические рамки, в которых разворачивалось творчество не только гениев эллинской мысли, но и рядовой массы работников умственного труда в области науки, культуры и искусства. Творчество самых ярких деятелей науки и искусства Греции этого (времени уже получило всестороннее освещение в историографии. По условия работы и вклад рядовых работников умственного труда остаются вне внимания исследователей. А ведь именно интенсивная интеллектуальная деятельность этого слоя населения Греции в эпоху развитых рабовладельческих отношений прежде всего способствовала появлению тех выдающихся деятелей, которые создали фундаментальные духовные ценности, ставшие краеугольными камнями всей современной цивилизации.

Произведения античной философии, а также литературы и истории, отличавшиеся реализмом и высоким эстетическим уровнем, содержат в развитой форме или в зародыше многие идеи, которые получили широкое признание в последующие эпохи. Творчество художников древней Эллады доставляет человечеству художественное наслаждение на протяжении уже многих сотен лет.

Ряд естественных наук и поныне опирается на некоторые положения, выработанные учеными Греции еще в V–I вв. до н. э. Например, врач Гиппократ, уроженец острова Коса, в V в. до н. э. заложил основы рациональной медицины. Великий математик Евклид, акмэ которого приходится на время около 300 г. до н. э., создал «Начала», которые являются классическим образцом логического мышления и до сих пор служат эталоном для школьных учебников элементарной геометрии. В английских школах еще в прошлом веке геометрию преподавали по переводу Евклида. Астроном и математик Аристарх Самосский (около 310–230 гг. до н. э.), впервые сформулировал гелиоцентрическую теорию, высказав мысль о вращении Земли в ряду других планет вокруг Солнца. Архимед из Сиракуз (ок. 287–212 гг. до н. э.), руководивший защитой своего города во время римской осады, заложил основы высшей математики и прославился как выдающийся механик. Многие из созданных им механизмов не утратили своего значения и в настоящее время (например, сложные блоки).

В настоящей работе нет надобности перечислять все знания, которые мы получили от античной Греции: по отдельным отраслям науки и искусства имеется обширная специальная литература. Нас интересует другое: кто были те люди, которые создавали культурные ценности древней Греции.

Как известно, современные ученые, разрабатывающие совершенно новые отрасли знания, обращаются к лексике древнегреческого и латинского языков в поисках наиболее точной терминологии. Так появились слова: «космос, геобиосфера, экология, антропогенез, демография» и многие другие. В научном языке нашего времени живет ряд античных терминов — «зоология, философия, география, поэтика, история». Античные корни «многочисленных понятий, вошедших в современные словари, неоспоримо свидетельствуют о высоком интеллектуальном уровне работников умственного труда в древней Греции и античном Риме.

Приведенные примеры составляют лишь незначительную часть имеющихся свидетельств, но и они вполне оправдывают интерес к вопросу о том, кем были те люди, которые выработали столь устойчивые духовные ценности.

Необходимо выяснить профессиональный и социальный состав античной интеллигенции, условия ее труда, определить экономическое положение той части рабовладельческого общества Эллады, для которой умственный труд являлся источником существования.

К III–I вв. до н. э. Греция накопила большой научный потенциал, который поддерживал установившийся высокий авторитет греческой культуры. Это обстоятельство сделало возможным дальнейшее развитие научных традиций внутри самой Эллады, а также в тех сопредельных странах, куда проникали достижения греческой науки и искусства. Успехи мореходства, достигнутые ко времени эллинизма, способствовали интенсивности и быстроте не только экономических, но и культурных контактов между различными полисами, в том числе и самыми отдаленными частями эллинского мира. Результатом этого было широкое распространение греческой науки по всему Средиземноморью.

Исследуемая нами проблема заслуживает внимания еще и потому, что в современной буржуазной историографии имеют хождение теории, пытающиеся умалить вклад античной Греции в сокровищницу мировой культуры, а заодно и отрицающие важное значение многочисленных носителей интеллигентного труда в жизни античной Греции. В этой связи следует упомянуть американского историка Б. Фэррингтона, посвятившего несколько книг греческой науке[2]. По мнению Фэррингтона, греко-римский мир стоял на пороге современной науки, но не перешел его, так как наука не стала реальной силой в жизни античного общества. Фэррингтон даже предлагает весьма рискованное определение науки в древней Греции: это-де некий круг вольных исследований для привилегированного меньшинства[3]. Если приведенное мнение в какой-то мере может быть справедливо в отношении дифирамбической поэзии[4] или панегирической риторики, то оно абсолютно ошибочно, если говорить об архитектуре, о строительном или инженерном деле, о гуманитарных или естественных науках[5]. Напомним, что современная физика микромира ведет свои истоки именно от научных достижений древних эллинов[6]. О многих других разделах физики, разработанных учеными древней Эллады, подробно писали уже давно[7]. Та ясно ощутимая нить преемственности, которая идет от научных изысканий древних эллинов к современному знанию, служит достаточным доказательством того, что труды ученых древней Греции, направленные на познание законов природы, отнюдь не были «вольными упражнениями».

Еще менее справедливо ограничивать круг научных тружеников Эллады «привилегированным меньшинством». Это мнение возникло лет сто назад, когда действительно были известны лишь немногочисленные крупнейшие мыслители древней Греции. Ныне с появлением огромного количества эпиграфических и папирологических источников историки получили документальные сведения о сотнях малозаметных работников умственного труда[8]. Среди многих десятков тысяч эпиграфических текстов оказались надписи, которые обогащают наши представления о рядовых представителях интеллектуальных профессий. Стали известны имена и время деятельности некоторых интеллигентов, ранее совершенно неизвестных. Мы узнали о тех похвалах и наградах, которые они получали за свой труд, о тех затруднениях, с которыми они сталкивались, например, когда им приходилось добывать нужную литературу. Хотя в эллинистическое время во всех крупных городах были библиотеки, что позволяло грамотным деловым и располагающим возможностями людям читать книги в государственных читальнях, однако это удовлетворяло не всех. Распространение письменности и развитие книжного дела породили стремление иметь свои домашние библиотеки. Небогатые люди покупали по дешевке макулатуру того времени — папирусные свитки, исписанные с одной стороны — и переписывали на них классические произведения. На таком папирусе вторичного использования была, в частности, написана дошедшая до нас трагедия Эсхила «Гипсипила».

Скромен вклад каждого из средних интеллигентов, и данные о его деятельности могут показаться мелким, совершенно частным фактом. Однако высокий уровень профессионализма и сознание личной ответственности образованных работников при строгости законов и в условиях общедоступной гласности в полисах имел своим результатом исключительную эффективность интеллектуального труда. Именно благодаря этому образование и наука в государствах эллинистической Греции стали факторами, имевшими не только производительное, но и мировоззренческое значение. Рационалистическая направленность древнегреческой мысли и стремление к научному познанию[9] способствовали выработке многих точных критериев, которыми коллектив граждан, особенно в демократических полисах, оценивал труд своих представителей умственного труда. Это обстоятельство стимулировало деятельность образованных тружеников Эллады, заставляло их заботиться о своем профессиональном авторитете. Самоотверженное трудолюбие рядовых работников[10], естественно, создавало дополнительные условия для роста творческого потенциала греческих науки и техники даже в трудные для эллинов времена[11] между 336 и 146 гг. до н. э. Ставшие ныне достоянием науки многочисленные единичные факты придают иногда совершенно непредвиденное значение ранее известным крупным событиям в истории культуры. В этой связи можно вспомнить, что еще Гегель уделил большое внимание роли людей в историческом процессе[12], подчеркивая, что «ничто великое в мире не совершалось без страсти», что «частный интерес страсти неразрывно связан с обнаружением всеобщего, потому что всеобщее является результатом частных и определенных интересов и их отрицания»[13].

Представления о роли массы образованных профессионалов в культурной жизни античной Греции будут искаженными, если не напомнить еще одно обстоятельство. К нескольким тысячам известных ныне имен греческих работников интеллектуального труда нужно добавить столько же, если не больше, лиц вспомогательных интеллигентных профессий. Это чертежники, резчики надписей, стенографисты, переписчики нот и рукописей, изготовители инструментов, театральные механики, а также повитухи, массажисты, сиделки и другие специалисты. Тогда окажется, что население древней Эллады обслуживалось большим числом профессионально подготовленных работников[14]. Таким образом, в период эллинизма интеллигентный труд продолжал сохранять широкое распространение и являлся важным социальным фактором в жизни общества.

РИС. 1. Портрет греческого интеллигента. Римская копия, восходящая к греческому оригиналу начала III в. до н. э. — портрету Демосфена (?) скульптора Полиевкта. Аполлония Иллирийская.

Конечно, слой лиц интеллектуального труда составлял меньшинство среди всего свободного населения каждого полиса, но, тем не менее, он был достаточно велик, поскольку включал не только граждан или инополитов, но и рабов. Упомянем хотя бы рабов-лекарей, лечивших своих сотоварищей.

Правда, среди тружеников умственных профессий были представители богатых семей, не нуждавшиеся в оплачиваемой работе. Можно назвать Эсхила, отец которого, Евфорион, принадлежал к знатному землевладельческому роду Аттики, пользовавшемуся большими достатками. Фукидид, сын Олора, располагавший немалыми доходами от золотых разработок во Фракии[15], также был свободен от забот о добывании средств к жизни. Но все же таких деятелей было не очень много. Подавляющее большинство работников умственного труда существовало на заработанные деньги[16].

Наличие пользующейся общественным признанием группы свободного населения, которая посвятила себя профессиональному умственному труду, составляет важную особенность, характеризующую общество эллинистической Греции. Однако не следует забывать, что лица, занимавшиеся умственным трудом, все же оставались сравнительно небольшой частью всего населения страны, довольствовавшегося началами знаний. Что же касается рабов, численность которых сильно возросла в эллинистическое время, то в массе своей они были почти совершенно лишены образования.

Следует сказать еще об одной особенности деятельности работников умственного труда Эллады в IV–II вв. до н. э. Это было время, когда страстная проповедь Исократа о необходимости единения эллинов перед лицом варваров уже вошла в арсенал теоретической мысли греков, а на практике все более возрастало значение этнического единства, ярко проявлявшегося в языке, во все прогрессирующем развитии общегреческой культуры и в религии. Наука и образованность также стали теперь одним из важных компонентов духовной жизни вези Греции. Рационалистическая направленность мировоззрения греческих ученых, писавших о могуществе разума о гармонии тела и души, о ценности жизни каждого свободного гражданина, находила самый широкий отклик во всем греческом народе независимо от политических границ между отдельными полисами или целыми федерациями.

Образованный специалист, наделенный умом, знаниями и профессиональным мастерством, повсюду в Элладе был прежде всего греком, носителем эллинской образованности, и перед этим обстоятельством отступал на второй план политический партикуляризм. В силу этих обстоятельств интеллигентная часть граждан своей повседневной деятельностью весьма эффективно содействовала не только росту общенациональной культуры эллинов, но и успешному преодолению межполисных границ. Последнее становится особенно ясным, если обратить внимание на то, как всесторонне полисы использовали выработанные ими юридические нормы для привлечения к себе на работу образованных граждан иных полисов и для создания им нужных условий труда. Многочисленные декреты в честь таких квалифицированных инополитов показывают, как широко предоставлялись самые важные права и привилегии интеллигентам из других греческих государств, обслуживающим тот или иной полис[17].

Общеэллинская роль интеллигенции имела следствием также и создание новых видов межполисных связей. Например, в эллинистическое время примечательна деятельность локальных артистических союзов, объединявших актеров и музыкантов. Эти профессионалы, именовавшиеся технитами, выступали на праздниках Диониса и других богов в театрах Аттики и ряда областей средней и южной Греции. Такие передвижные труппы технитов быстро распространяли общие идеи, эффективно способствуя дальнейшему сплочению эллинской культуры. Значение их деятельности было столь велико, что уже в 278/7 г. до н. э. Дельфийская амфиктиония даровала такому афинскому объединению артистов особые привилегии[18].

Заметим попутно, что яркая деятельность греческой интеллигенции в соседних с Элладой странах, естественно, оказывала положительное воздействие на рост уважения эллинов к достижениям всего своего народа и на уменьшение локального патриотизма.

НЕКОТОРЫЕ ЧЕРТЫ ГРЕЧЕСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ ДОЭЛЛИНИСТИЧЕСКОГО ПЕРИОДА

Зарождение греческой интеллигенции восходит к раннеклассовому обществу додорийских времен. Данные о металлургии, архитектуре, мореходстве и письменности в Греции II тысячелетия до н. э. бесспорно свидетельствуют о большом прогрессе в разделении труда и об обособлении ряда видов деятельности, требовавших специальных теоретических знаний. Эпос ахейских времен особо называет таких профессионалов, как врачи, строители, певцы, а также одну из групп интеллигенции, связанную с культами, — гадателей (Od., XVII, 382–386). Примечательно, что жрецы в эпосе упоминаются не столь часто — видимо, в военном быту их роль была ограничена профессиональными функциями. И хотя на протяжении многих последующих столетий в облике этого социального слоя появлялись все новые черты — особенно интенсивно формировалась группа интеллигенция с VIII–VII вв. в связи с возраставшей потребностью полисов в квалифицированном умственном труде, — возникновение некоторых принципиальных свойств этого контингента общества прослеживается далеко в глубине веков. Иными словами, в консолидации древнегреческой интеллигенции фактор времени играл существенную роль. Например, он обеспечил проверку на прочность многим фундаментальным тенденциям при обособлении работников умственного труда в процессе последовательного расслоения внутри класса свободных производителей античной Эллады.

Как теперь известно, у греков рано начались поиски рационального осмысления действительности. Высокая культура эллинов эпохи бронзы показывает, что уже тогда были накоплены важные эмпирические знания. Эта сложная, включавшая и письменность, культурная традиция дала толчок возникновению зачатков научного мышления. Успешному развитию знаний способствовали специфические особенности внутренней истории греческого народа.

Исключительно положительную роль играло то, что эллинское жречество в ахейский период не стало монопольным хранителем известных тогда знаний и не превратилось в замкнутую касту, обслуживавшую монархию. Отсутствие религиозных препятствий в распространении образованности обеспечило общедоступность поисков проникновения в суть явлений и позднее — в полисный период истории Греции. Постоянно сохранявшая светский характер, греческая мысль отличалась глубокой самобытностью и достигла невиданного ранее уровня. Эта особенность духовного развития Эллады детально исследована Φ. X. Кессиди, который писал: «Греческая культура, приняв светский характер, поставила вместо авторитета традиции (обычного права) авторитет закона, вместо религиозного авторитета — авторитет человеческого разума. Она сделала излишней власть жречества и бюрократии, под определяющим влиянием которых сложилась культура стран Древнего Востока…»[19].

Успеху интеллектуальных усилий греческого общества во многом помогло и то обстоятельство, что эллины непрерывно обитали в своей стране начиная с эпохи бронзы. Передвижение одного из греческих племен, дорян, в XII в. затронуло лишь некоторые области Эллады. Так как доряне являлись носителями той же генетически общей раннегреческой культуры, то их вселение в южные области Греции не нанесло значительного ущерба развитию культуры. Находившийся в давно известной ему естественной среде народ продолжал творческую работу во всех сферах материальной и духовной жизни.

Этнический континуитет обеспечил сохранение части сложного культурного наследия эпохи бронзы. Ярким свидетельством этому является не только сохранение части ахейского эпоса в устной передаче вплоть до записи его в IX в. до н. э. Примечательно, что народная память в своей легендарной традиции удержала имена некоторых выдающихся деятелей культуры далекого прошлого. Достаточно назвать Дедала, соединявшего в себе таланты художника, зодчего и изобретателя. Упомянем и искусных врачей Махаона и Подалирия, сыновей фессалийского царя Асклепия, также искусного врачевателя[20]. Эта цепь в два поколения врачей указывает на то, что во второй половине II тысячелетия до н. э. уже складывались местные традиции врачевания, из которых, судя по эпосу, самой авторитетной была фессалийская.

Приведенные данные греческой традиции показывают, сколь велик был интерес народа к сведущим людям, которые еще в древнейшие времена имели специальные знания и передавали их ученикам.

Устойчивость этнического состава населения страны во II и I тыс. до н. э. весьма способствовала обогащению его духовного арсенала. Обладавший богатым языком и постоянной территорией, греческий народ вырабатывал ряд идеологических ценностей, среди которых значительную роль играло этническое самосознание. Своеобразие греческого этноса, находившее выражение во многих проявлениях культуры, а также в психическом складе населения, особенно обозначилось в четком противопоставлении эллинов «варварам» уже ко времени Фукидида[21].

Сложившееся в этих рамках этническое понятие «эллины» было уже в I тыс. до н. э. настолько устойчивым, что два чужеземных завоевания, македонское и римское, разделенные менее чем 200 годами, не только не смогли подавить своеобразие греческой культуры, но даже способствовали восприятию ее многими иноязычными народами.

Социально-политические отношения, на фоне которых формировалась древнегреческая интеллигенция, также отличались рядом особенностей. Греческие монархии ахейского времени сохраняли в своих общественных институтах многие установления, защищавшие личность и достоинство свободного общинника. Войны с дорянами завершились крушением этой формы раннеклассового государства, и на смену монархиям в XI–IX вв. пришли республики — полисы с коллективными, аристократическими или демократическими, формами правления. В стране появилось множество небольших самоуправляющихся полисов. Принципы полисной автаркии и автономии открыли широкие возможности для возникновения слоя специалистов интеллигентного профиля в пределах каждого гражданского коллектива. Потребность в собственных землемерах, законоведах, судьях, чиновниках, учителях, архитекторах, строителях и прочих специалистах обусловила неуклонный рост числа образованных людей. По мере усложнения полисной государственности нужда в кадрах интеллигенции усиливалась. В этом же направлении действовали и другие факторы — увеличение размеров старых полисов и возникновение множества новых республик, в том числе и на периферии греческого мира.

Особенностью полисной интеллигенции была не только ее относительная многочисленность. Принципиально новым для эпохи рабовладельческих отношений было то, что образованные специалисты Греции работали на весь гражданский коллектив, тогда как в монархиях они обслуживали преимущественно царя и его приближенных. Будучи сами полноправными членами этого социального организма, интеллигенты, как граждане своего полиса, трудились на пользу государства не за страх, а за совесть. Полновластие полиса в отношении отдельных граждан накладывало серьезный отпечаток на всю систему связей государства и интеллигенции.

Детальный контроль, которому полис издавна и постоянно подвергал деятельность своих должностных лиц, распространялся и на труд представителей интеллигентных профессий — врачей, строителей, поэтов, артистов[22]. Это особенно повышало требовательность каждого профессионала к своей работе — иначе он мог подвергнуться публичному осуждению и даже суровому наказанию. А это грозило лишением работы.

Внимание всего гражданского коллектива к качеству работы своей интеллигенции[23] засвидетельствовано многочисленными древними документами. Поэтому трудно согласиться с мнением Г. Бенгтсона, считающего, что «греческие города-государства не знали планомерной заботы об искусстве и науке»[24]. Автор совершенно упускает из виду то, что науки и искусства в греческом полисе в значительной мере были поставлены на службу самому полису, обеспечивая его жизнеспособность. Так, безопасность граждан зависела не только от состояния оборонительных сооружений. Боеспособность граждан-воинов во многом определялась качеством профессиональной и идеологической подготовки, которую они в юношестве получали в школах от своих учителей. Обсуждая в народном собрании качество работы учителя или проекта постройки, которая призвана возвеличить славу и мощь государства, греческий полис проявлял самую действенную заботу о творческой деятельности своей интеллигенции. Что же касается «планомерной заботы», то искать ее в политике античных обществ совершенно бесплодно, поскольку эта идея характерна для государственной практики много более позднего времени.

Активное и непосредственное участие работников умственного труда в государственной жизни и их тесное общение с согражданами придавали большой вес образованной части свободного населения. Сознание своего значения в обществе воспитывало чувство достоинства среди греческой интеллигенции. Подтверждающие это документальные свидетельства известны уже с VII в. до н. э., когда появляются подписи мастеров на своих произведениях. Назовем сигнатуру Евтикартида, гражданина Наксоса, исполнившего статую куроса для храма Аполлона на Делосе[25]. В VI в. обычай ставить свое имя широко распространился среди работников самых различных профессий. Известны многие сигнатуры вазописцев[26] и скульпторов, причем о своем авторстве заявляли не только крупные мастера, но и рядовые исполнители надгробных рельефов[27]. Благодаря этому такие поздние писатели, как Плиний и Павсаний, смогли привести в своих трудах множество имен художников VII–I вв. до н. э.

Сознание гражданского достоинства было присуще не только работникам искусства. Любопытна надпись греческих воинов в Абу-Симбеле, высеченная около 589 г. до н. э.[28] Этот документ свидетельствует, что у Псамметиха II служили не только простые воины, но и образованные эллины, хорошо понимавшие значение своего участия в далеком походе в Нубию.

Уважение греческого общества к труду образованного работника[29] сказалось и в том, что именно в Элладе возник литературный жанр биографии частного человека. Рассказы о жизни политиков или деятелей культуры, сначала передававшиеся в устной традиции, а затем ставшие обособленным разделом литературного творчества, содержат немало важнейших сведений. Однако эллины проявляли и критичное отношение к своей интеллигенции. Это можно проследить хотя бы по поэтическим произведениям. В греческих эпиграммах наряду с проникновенными стихами о гениальных творениях лучших мастеров[30] нередко встречаются и иронические, даже саркастические оценки деятельности различных работников умственного труда[31]. Особенно доставалось плохим преподавателям и врачам[32].

Критика сограждан, равно как и более или менее постоянная конкуренция внутри каждой профессиональной группы населения полиса, активизировали деятельность работников умственного труда. Полноправные члены класса свободных, они стремились использовать те возможности, которые существовали в рабовладельческом обществе Греции. Несомненно, что выработанное в демократическом полисе понятие о наилучшем гражданине как о совершенном человеке — kαλός kαγαθός — оказало самое положительное воздействие на свободу творческой мысли эллинских интеллигентов. Они не знали той мелочной и угнетающей опеки, которую приходилось испытывать специалистам, находившимся на службе у монархов.

Особенно важно то, что полисной интеллигенции был совершенно не свойствен дух сервилизма, который особенно заметен в творчестве поэтов и писателей, группировавшихся при дворах персидских, а затем и эллинистических царей[33]. Квалифицированный специалист Греции был подчинен власти законов того полиса, где он работал. Часто он даже заключал с полисом договор о выполнении того или иного задания, и эти документы выставлялись на всеобщее обозрение[34]. В ежегодных отчетах должностных лиц часто упоминались имена тех образованных профессионалов, которые трудились на службе полиса. Таким образом, законы и писаные установления полиса являлись верховным авторитетом при определении значимости труда представителей самых различных интеллигентных профессий.

Гласность, сопровождавшая деятельность греческой интеллигенции уже с VIII–VII вв., способствовала не только апробации хорошей работы квалифицированных специалистов. Она всегда служила тому, что общественное мнение не забывало и недобросовестных работников. Документальная аттестация положительного отношения полиса к труду своих интеллигентов, которая в большом числе уже в V в. поступала в каменные архивы греческих государств, способствовала быстрому распространению сведений о репутации отдельного специалиста или даже целой школы ученых. Официальное признание достоинств людей науки и искусства укрепляло уверенность греческого интеллигента в необходимости своего труда и давало импульс дальнейшему развитию творческих сил всего народа.

Таким образом, практика полисной государственной жизни способствовала отбору более качественных работников и некоторому очищению контингентов интеллигенции от неполноценных профессионалов. В условиях развивающейся специализации, особенно заметной в общественном производстве IV–II вв., отмеченное явление должно было весьма содействовать общему углублению знаний.

Надлежит отметить еще и то, что интенсивная деятельность работников умственного труда укрепляла репутацию полиса, что приносило ему определенные экономические выгоды. Слава Афин как школы философии или Коса как центра лечения и обучения медицине привлекала в эти города множество состоятельных людей, что укрепляло денежное хозяйство полисов.

Не касаясь содержания научной деятельности греческой интеллигенции, напомним все же о выдающейся роли работников умственного труда в создании идеологических концепций самых различных направлений. Этот важный фактор развития идеологии рабовладельческого общества получил в VII–III вв. яркую и богатую теоретическую разработку именно благодаря тому, что в Элладе был достигнут очень высокий общий уровень знаний. Успехи в естественных науках обусловили появление материалистических воззрений, боровшихся с идеалистическими представлениями о природе и о человеческом обществе. Как известно, греческая интеллигенция принимала самое активное участие и в философской полемике и в политической борьбе партий внутри полисов.

К сказанному следует добавить еще одну важную особенность античного ученого — его универсализм. Ученый грек очень рано выступает как многогранный специалист. Архитектор был одновременно и строителем, и механиком. Философ соединял в себе математика и социолога — блестящим примером может служить Платон. Лечащий врач очень часто был и фармацевтом.

Гениальным ученым-энциклопедистом был Аристотель. Следует назвать также и его ученика Феофраста (ок. 372/369—288/285), который считается основателем ботаники. Но помимо фундаментальных работ «Об истории растений» и «О происхождении растений» Феофраст написал исследования по метеорологии, минералогии, психологии, метафизике, истории философии, риторике, эстетике и даже разрабатывал проблему наилучшего управления полисом.

Совершенно естественно, что универсализм мог быть присущ лишь той части специалистов, труд которых носил творческий характер. Служилая интеллигенция, занятая исполнительской работой во все более усложняющейся системе внутригосударственной и межполисной жизни, не всегда могла достичь высоких норм греческой образованности. Тем не менее косвенное воздействие на современные им образованные круги магистратов крупнейшие умы все же, видимо, оказывали.

Отметим еще одну особенность, способствовавшую активной консолидации древнегреческой интеллигенции как особого общественного слоя. Благоприятный для работников умственного труда климат создавался в полисах не только потому, что их деятельность была необходима гражданскому коллективу. Здесь сказывался тот гуманизм эллинского мировоззрения, который нашел столь яркое выражение в искусстве и литературе древних греков. Рационалистическое творчество эллинской интеллигенции никогда не было направлено на разработку догм, противоречащих гуманности. В такой среде деятельность работников умственного труда протекала весьма эффективно. Огромный научный потенциал, который был выработан греческими интеллигентами в VII–IV вв., выразился не только в обширном духовном наследии классики, переданном эллинистической Элладе. Он придал особую силу небольшому греческому народу в сложных политических событиях IV–II вв. до н. э.

Глава вторая

ОБРАЗОВАННЫЕ СЛОИ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИХ ПОЛИСАХ ГРЕЦИИ

ОБЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ

Ко времени установления македонского владычества в 338 г. Греция, как известно, выработала высокую и многостороннюю культуру. Во всех окружающих странах авторитет эллинов в области образованности и художественного творчества был общепризнан[35].

Естественно, что история культуры Греции в III–II вв. представляла собой дальнейшую разработку и сохранение обширного наследия предшествующих столетий, а также творческое осмысление массы новых явлений, проникших в жизнь Эллады в эллинистическую эпоху. Эти задачи могли быть выполнены прежде всего потому, что страна располагала многочисленной интеллигенцией. Источники свидетельствуют не только о большом числе работников умственного труда, но и о весьма далеко зашедшем обособлении различных отраслей науки в эллинистической Греции.

Если обратиться к разделу чистой науки, то можно отметить следующие ветви познания:

изучением Вселенной занимались астрономия и физика;

изучением Земли — география, климатология и минералогия;

изучением обитателей Земли — ботаника, зоология, антропология и медицина;

все, что связано с деятельностью человека, изучали механики, математики, философы, историки.

Еще более разветвленными были отрасли прикладного знания: архитектура, строительное дело, судостроение, навигация, землемерное дело, инженерное дело и пр.

В области художественного творчества следует назвать художников, скульпторов, коропластов, резчиков-ювелиров, мозаичистов, поэтов (в том числе драматургов) и прозаиков.

К этому следует добавить ряд интеллигентных специальностей преимущественно исполнительского характера. Это учителя, риторы, рапсоды, музыканты, актеры, стенографисты, писцы, экономы и т. д.

Конечно, далеко не каждый полис имел среди своих жителей представителей перечисленных выше дисциплин и искусств. Тем не менее общественный вес интеллигенции в населении страны в 336–146 гг. был, несомненно, весьма значителен[36].

Поскольку подавляющая часть интеллигентов добывала средства к существованию только умственным трудом, их следует отнести к категории работников наемного труда. В силу специфики своей работы образованное эллинство концентрировалось в наиболее крупных городах. Развитие преподавательской деятельности содействовало появлению первостепенных научных центров. Благодаря этому некоторые города обладали весьма значительной прослойкой интеллигенции.

Отмеченная демографическая особенность неоднократно давала о себе знать во время катастрофических событий изучаемого периода. Вместе с остальным городским населением люди умственного труда часто оказывались вовлеченными в происходившие важные исторические события быстрее, чем, например, селяне горных деревень Эпира или Аркадии. Это относится как к служилой интеллигенции, так и к лицам свободных профессий.

Многочисленность интеллигенции в полисах делала изучаемый общественный слой важным фактором во внутренней жизни народа. Отмеченное обстоятельство тем более значительно, что для эллинистической эпохи в Греции характерна большая нестабильность как в области экономики, так и в политической жизни страны.

Обострение социальных противоречий и расширение сферы применения рабского труда вели к дальнейшему усложнению отношений внутри класса свободных. Напряженная идеологическая борьба в полисах и история ряда социальных движений в 336–146 гг. уже получили освещение во многих исследованиях, поэтому нет надобности подробно говорить о конфликтах между имущими и неимущими свободными или о различных проявлениях борьбы рабов с рабовладельцами. Необходимо, однако, отметить то обстоятельство, что если в V–IV вв. острые социальные вспышки происходили по большей части в давних крупных ремесленно-торговых и мореходных центрах, то теперь они возникали и в полисах, известных преимущественно аграрным характером. Кроме того, в ряде случаев теперь совместно выступали обездоленные свободные и рабы (ярким примером является движение в Спарте, возглавленное Набидом), что придавало социальным столкновениям более общий характер и еще больший размах.

Греческая интеллигенция в изучаемое время активно участвовала в борьбе партий, существовавших тогда в полисах. В массе работники умственного труда принадлежали к средним слоям гражданства, но нередко они входили в самую привилегированную группу населения полиса. Логика такого общественного положения требовала от интеллигентов-профессионалов активной политической деятельности. История Греции V–IV вв. знает немало ученых, обращавших свое внимание на государственную практику и теорию. Упомянем хотя бы Протагора, который лично участвовал в организации Фурий, помогая Афинам создать там демократический полис. Глубоко анализируя современную ему государственную практику, Протагор разработал ряд важных законов для Фурий, которые должны были гарантировать силу и сохранность демократических установлений в этом полисе Южной Италии.

Работавший во второй половине V в. в Пирее, Фуриях и на Родосе архитектор Гипподам составил проект наилучшего государственного управления. О нем говорит Аристотель, подчеркивая, что Гипподам был первым частным гражданином, не магистратом, который создал свою теорию лучшего полисного устройства (Pol., II, 5, 1, 1268).

Политические учения о государстве и гражданстве, разработанные Сократом, Платоном и Аристотелем, ярко свидетельствуют об огромном внимании греческой науки IV в. к проблемам построения и существования рабовладельческого государства, будь то аристократическая или демократическая республика. Эти традиции прослеживаются в общественно-политических работах ученых III–II вв. и в их практической деятельности.

Упомянем фундаментальный труд Феофраста о том, «Как наилучшим образом устроить государство» — «Πώς πόλεις άρΐ3:? αν διοΐκοΐντο», отрывки которого были найдены в начале 1930-х годов. В сохранившихся на двух листках приблизительно 280 коротких строках речь идет о тех требованиях, которым должны удовлетворять управлявшие полисом магистраты[37]. Феофраст пишет не только о знаниях и профессиональных навыках государственных чиновников, но и о тех высоких моральных качествах, которыми должно обладать лицо, облеченное государственной властью в полисе.

В повседневной политической жизни в борьбу между демократией и олигархическими группами гражданства вовлекалось, как и в предшествующие столетия, большое число лиц интеллигентных профессий. Но в исследуемое время появилось еще одно течение в идеологических воззрениях образованного эллинства. Оно было обусловлено тем, что в эллинистической Греции существовала прослойка работников умственного труда, находившихся в рабском состоянии. Раб-интеллигент относился безразлично к разногласиям между демократией и олигархией внутри свободного населения. Мысли этой группы интеллигенции были направлены на уничтожение общественных институтов, узаконивших бесправие рабов. Поэтому политические взгляды образованных рабов объединяли их с другими группами порабощенных тружеников и с обездоленной, беднейшей частью свободного населения. Действительно, в истории социальных взрывов изучаемого времени роль выходцев из рабской интеллигенции была довольно заметной.

Некоторые данные источников позволяют заключить, что среди интеллигенции, выступавшей на стороне активно протестовавших сил, встречались выдающиеся умы.

Уместно вспомнить рассказ Полибия (XIII, 7) о машине, которая применялась тираном Набидом (207–192) для умерщвления богатых граждан, отказывавшихся давать ему деньги. Это был автомат (εΐδωλον) в виде женщины. Полибий даже высказывает сомнение, можно ли называть его машиной. Судя по описанию, «идол» самостоятельно передвигался и с помощью особого устройства душил жертву в своих объятиях. Создание такого автомата было, несомненно, делом рук выдающегося механика, работавшего в Спарте в годы правления Набида. Этот неизвестный конструктор, очевидно, хорошо знал труды Архимеда и других современных ему ученых, разрабатывавших идею автоматических механизмов. Конечно, рассказ аркадца Полибия отражает его крайне враждебное отношение к Набиду. Но в основе этой традиции могли лежать действительные сведения о применении какого-то особого устройства для казни политических противников тирана Спарты. Так как знаменитый мегалополит счел необходимым ввести в свою историю этот эпизод, относящийся к годам его молодости, то мы склонны видеть в данном свидетельстве отзвуки предания об одной из форм конкретного участия интеллигенции в сложной социальной борьбе в Пелопоннесе на рубеже III и II вв.

Напряжение социальных отношений в стране резко возрастало, как только в судьбы греков вмешивалась та или иная чужеземная сила. А это означало, что все более широкие пласты образованного эллинства включались в важнейшие военно-социальные события. Но обострялись не только социальные конфликты.

В духовной жизни страны, теснимой со всех сторон более сильными противниками, теперь появились новые проблемы. Катастрофическое положение федеративной Греции, которую опустошали мощные военные армии и флоты различных неприятелей (напомним, что и эллинистические монархии, и Рим были централизованными государствами, что во много раз утяжеляло силу их ударов как военных, так и дипломатических), поставило со всей остротой вопрос о существовании эллинского народа. Междоусобицы больше уже не являлись лишь внутренним делом эллинов — они ставили под угрозу существование всей Эллады, открывая путь к вторжению чужеземного завоевателя.

В этих чрезвычайно тяжелых политических условиях перед греками вставала задача защищать себя от иноземцев. И здесь следует выделить два аспекта, как нам кажется, тесно связанных между собой, — политический и этнический.

Длительная государственная жизнь Эллады позволила выработать стройную политическую этику. Ее основным положением было понятие об автономном и автаркичном (самоуправляющемся) полисе, свободные граждане которого повинуются законам. Разумное понимание законов, определяющих и обеспечивающих существование гражданина и полиса, было одним из требований греческой философии.

Сократ, критически относившийся ко многим установлениям Афин, настаивал на необходимости повиноваться государственным законам, даже в тот самый день, когда он по приговору суда должен был выпить чашу с ядом. Теории Аристотеля, создавшего учение о естественном возникновении государства и о том, что человек, пренебрегающий законами и правом, является наихудшим существом (Pol., I, 2, 1253 a1 — а35), во многом способствовали тому, что греки утвердились в мысли о превосходстве их республиканского государственного строя над монархическими системами варварских государств. Отсюда же выросло убеждение в особенных качествах народа эллинов, подкрепляемое сравнением сложной и утонченной греческой культуры с культурой соседних стран. Нет нужды приводить многочисленные данные источников о распространенности этого мнения в Греции. Даже Полибий, столь усердно хваливший римлян и обличавший многие недостатки эллинов (особенно сторонников этолян), не мог не отметить огромное отличие эллинов от прочих людей (V, 90, 8).

Поражения, которые терпели на полях сражений отдельные полисы или их союзы, воспринимались как гибельные для свободы эллинов, а вместе с тем и для всей Эллады. Это должно было вызвать протест самых различных кругов населения страны и, как естественное следствие, подъем этнического самосознания всего народа. Данное явление уже было отмечено исследователями, изучавшими различные его аспекты. Яркие страницы посвятил эллинскому единству Μ. И. Ростовцев[38], отметивший, что оно явилось органическим развитием греческой жизни и мысли в эллинистический период. При этом, одним из наиболее важных способствующих факторов Μ. И. Ростовцев называет «мобильность греков». В этом с ним согласиться невозможно — дело не в мобильности. Главной причиной стремительного осознания эллинской общности в III–II вв. была, несомненно, постоянная военная угроза, обострившая чувство этноса в различных землях Греции.

Естественно, что стремление защищать эллинство проявилось и в особой заботе о сохранении эллинской культуры. Выполнение этой задачи ложилось в первую очередь на людей умственного труда.

Следует сразу напомнить, что идеи общности эллинства уже давно развивались в научной литературе греков. Уже Фукидид в первой книге своего труда четко сформулировал мысль о единстве Эллады; он указал на общность эллинов, проявляющуюся в самых различных областях жизни народа (например, общегреческие правовые нормы. — III, 59, 1).

В публицистической литературе следующего столетия идеи панэллинизма играли весьма важную роль. Греческий интеллигент любой профессии, читая речи Исократа, Демосфена и менее известных ораторов, проникался мыслями о том, что этническое единство эллинов гораздо более важно, чем автономия отдельных полисов.

И теперь, когда страна не имела достаточного военного потенциала, чтобы защищать себя от иноземных вторжений, чуть ли не единственной областью, где она смогла сохранить свой престиж, оказалась сфера культуры. На этом поле Эллада выставила множество высококвалифицированных бойцов и их силами сумела одержать моральную победу над завоевателями: была сохранена и умножена богатая научно-культурная греческая традиция. Это позволило народу пройти через многие испытания эллинистической эпохи.

Попутно заметим, что современная историография не дала еще исчерпывающего анализа всех особенностей ситуации в Греции в период от 336 до 146 г. Освещая историю эллинов, исследователи касаются отнюдь не всех аспектов жизни народа в это время.

Самому тщательному изучению были подвергнуты социальные и экономические процессы. Но их непосредственная зависимость от столь важного политического фактора, каким были тогда войны, подчеркивается недостаточно. Например, М. И. Ростовцев, характеризуя хозяйство Греции в III в., отмечает ряд причин, подтачивавших благосостояние страны. Это постоянные войны, соперничество Востока, упадок экспорта и уменьшение покупательной способности внутреннего рынка. По мнению Μ. И. Ростовцева, это был медленный процесс, едва понятный современникам, к тому же он охватывал различные области Греции неодновременно[39].

Трудно согласиться с тем, что постоянные войны были фактором, действовавшим медленно. Столь же спорна постановка таких войн в один ряд с соперничеством Востока и упадком экспорта. Ведь два последних обстоятельства затрагивали лишь некоторые слои общества, что же касается основного социального слоя — свободного населения деревни, — то на его положении соперничество Востока могло сказываться лишь косвенным образом. Напротив, военные действия на территории Эллады обрушивались своей тяжестью прежде всего на сельских жителей. Порча полей, созданных руками многих поколений сельчан, уничтожение посевов[40], рабочего скота и орудий труда должны быть обязательно приняты во внимание историками. Наиболее губительным было физическое уничтожение обитателей страны на протяжении почти двух веков, т. е. времени жизни 6–7 поколений. К тому же природные ресурсы Эллады не отличались никогда изобилием, почва Эллады всегда требовала приложения упорного труда. Поэтому необходимо именно военный фактор выделить особо как главную причину тяжелого состояния, в котором находилась эллинистическая Греция.

Справедливость требует отметить, что далее М. И. Ростовцев, анализируя истоки глубокой депрессии, которую переживала значительная часть населения страны в конце III — начале II в., указывает на войны как на важнейшую причину отмеченного явления[41].

Точно так же и А. Б. Ранович хотя и признает, что военные действия привели к тому, что упадок Греции носил общий характер, все же полагает, что только войнами объяснять тяжелое положение Греции между 225 и 146 гг. было бы неправильно, так как «войны и их характер сами были производными от общего кризиса, который переживала Эллада…[42]. Но возник ли бы тогда «общий кризис Эллады», если бы не военные поражения, — об этом исследователь не говорит. Более того, вслед за М. И. Ростовцевым[43] А. Б. Ранович детально описывает ряд земель Греции, которые или с успехом использовали новую политическую ситуацию (Родос, Делос), или продолжали благополучно существовать на основе давнего крепкого хозяйства (Самос, Мессена)[44]. Следовательно, говорить об общем кризисе Эллады неправомерно.

Особенно трудно нам согласиться с позицией тех ученых, которые при изучении эллинистического периода почти совсем обходят молчанием конкретную историю Греции или считают ее малозначащей. Конечно, возникновение и существование эллинистических монархий представляет совершенно новый в Средиземноморье исторический феномен, различные аспекты которого чрезвычайно обогатили исторический опыт человечества. Но было бы глубоко неверно, ретроспективно зная о неудачном исходе борьбы Эллады с завоевателями, отбрасывать как нечто малоценное конкретную историю ее небольшого народа. А между тем увлечение исследователей событиями из истории крупных держав и мелких царств, возникших из обломков империи Александра, приводит их иногда к совершенно неверным выводам. Так, Г. Бенгтсон перенес все свое внимание на эллинистические монархии и Рим, исходя из того, что для Греции время полисов уже «окончательно миновало»[45]. Но ведь даже утерявшие политическую независимость многие греческие полисы сохранили или экономическое, или культурное значение. Сам Г. Бенгтсон вынужден признать важность второго фактора: обращаясь к изучению эллинистической культуры, он говорит о «мировом господстве греческой мысли»[46].

К тому же нельзя безоговорочно утверждать, что время полисов уже окончательно миновало. История таких полисов, как Родос[47] или Фасос[48] в III в. до н. э. или Коринф[49] во II в., показывает, сколь велика была жизнеспособность этих автаркичных государств, позволившая им достичь значительного благосостояния и политического значения в изучаемое время, несмотря на постоянную внешнюю угрозу. Даже в Афинах длительное политическое подчинение римским интересам[50] не полностью уничтожило все сферы полисной жизни — в области культуры они продолжали сохранять роль панэллинского центра науки и ревностно поддерживали свою монополию. Например, Афины очень долго не допускали в свои гимнасии иностранцев: неафиняне появились в эфебических надписях лишь после 119/8 г. М. И. Ростовцев объяснял это обстоятельство «национализмом» Афин[51]. Однако нам кажется, что здесь проявились заботы полиса о поддержании своей монополии в области образования. Ведь понятие «монополия» было сформулировано именно греками, так что афиняне вполне понимали важность своей позиции крупного научного центра.

Недостаточное внимание к греческой истории III–II вв. повлекло за собой искажение культурной истории Эллады. Мы имеем в виду весьма распространенное в историографии мнение, будто наука в эллинистическое время развивалась уже не в самой Греции, но образованными эллинами при дворах эллинистических монархов. Так, один из сторонников этой концепции безапелляционно заявляет, что политический упадок Эллады имел следствием снижение в ней умственной силы и оригинального творчества, что эллинистические культура, искусство и наука достигли своего наивысшего расцвета не в полисах, но при дворах монархов[52].

В пользу изложенного мнения часто приводится тот аргумент, что сама организация культурной жизни получила в эллинистических монархиях столь широкий размах, который был невозможен ранее в политически обособленных полисах[53].

Изложенные взгляды представляются нам глубоко ошибочными. Конечно, материальные ресурсы Птолемеев или Атталидов были много больше[54], чем, например, средства Феофраста, возглавлявшего Ликей в Афинах в течение 36 лет после смерти Аристотеля в 322 г. Но вряд ли в кругах придворных ученых царили та простота и свобода мышления, которыми славились научные школы Афин и других центров[55]. Кроме того, нельзя упускать из виду, что и в эллинистической Греции ряд полисов сохранял значение первостепенных академических центров своего времени[56]. Из этих научных школ вышло множество крупнейших ученых, прославивших своими трудами эллинистические дворы.

Признавая справедливость замечания о меньших материальных возможностях науки в эллинистической Греции, мы считаем необходимым указать на то, что греческая интеллигенция обладала огромным духовным наследством, которого не имели новые центры эллинистической культуры. Назовем традиции всестороннего образования каждого имущего гражданина и беспрепятственного развития самых различных отраслей знания, благодаря которым интеллектуальная жизнь Эллады в V–IV вв. достигла высочайших пределов.

И еще один важный фактор, способствовавший успехам греческой науки в III–II вв: греческая культура продолжала свое развитие в условиях того же этноса и географической среды, что и прежде. Напротив, в эллинистических монархиях часть умственного потенциала должна была затрачиваться на преодоление различий между культурными традициями народов, которые входили в ту или иную монархию. Познание окружающей среды ставило перед учеными эллинами совершенно новые и разные задачи в Египте или в Малой Азии.

В заключение добавим, что ни в одной стране эллинистического мира разум человека не пользовался такой свободой от религиозно-догматического мировоззрения, какую продолжало сохранять рациональное мышление в греческом мире. Прямым результатом этого был расцвет многочисленных философских школ в эллинистической Элладе, тогда как в условиях монократических государств это оказалось невозможным[57].

ПОТЕРИ КУЛЬТУРНОГО ПОТЕНЦИАЛА ЭЛЛАДЫ В III–II ВВ

Интеллектуальную деятельность образованных специалистов Греции в III–II вв. нельзя рассматривать без учета действия тормозящих факторов.

Не последнюю роль, особенно в первые 30–40 лет после македонского завоевания, играли политические, а также психологические мотивы. В тех греческих полисах, где особенно сильна была антимакедонская партия, успехи Филиппа должны были вызвать огромную моральную депрессию. Психологический шок, сказавшийся на творческих силах всего народа, был испытан и значительной частью интеллигенции.

В самом деле, в 338 г. Эллада пережила беспрецедентное событие — подчинение македонской власти. Народ, не знавший чужеземного ига в течение более чем 18 веков и успешно защитивший свою независимость от полчищ персидских царей в 490, 480 и 479 гг., теперь должен был признать верховную власть царя Македонии. Автократичная политика Филиппа в Греции была продолжена и значительно усилена Александром, добившимся в 336 г. в Коринфе введения ряда жестких мер, сводивших к минимуму автономию и автаркию эллинских полисов. И хотя в договоре Александра с греками провозглашались свобода и самостоятельность всех греческих государств, однако в этом же соглашении содержались правила, подрубавшие самые главные устои древней самостоятельности эллинского полиса[58].

Имеющиеся источники позволяют лучше всего представить реакцию на эти события в среде афинской интеллигенции[59].

В 337/6 г., всего лишь два года спустя после битвы при Херонее, афинские правоведы добились принятия комиссией номофетов специального закона, который карал смертной казнью всякую попытку установить тиранию или уничтожить демократию в Афинах. Этот же закон запрещал членам булэ в случае гибели демократического строя подниматься на Ареопаг или собираться в синедрион или решать какие-либо государственные дела. Нарушивший закон советник (а также его потомки) подвергался лишению гражданских прав, имущество нарушителя закона подлежало конфискации[60]. Этот великолепно сохранившийся государственный акт показывает, что демократическая мысль Афин быстро уловила опасность, которую таили замыслы политиканов, стремившихся к низвержению демократии, а также соглашательская позиция многих членов Ареопага. Активная борьба против демагогических уловок македонских монархов развернулась в полную силу. Уже в 335 г. автор Псевдо-Демосфеновой (XVII) речи «О договоре с Александром», анализируя действия царя и его уполномоченных, с полной очевидностью доказывал афинянам враждебность македонской политики по отношению к эллинам. Можно только удивляться той проницательности, какую проявили идеологи антимакедонской партии, подчеркивая принципиальную несовместимость идеи полисного государства с македонским владычеством[61]. Несомненно, здесь сказалась давняя богатая практика политической борьбы демократии и аристократии в Афинах. Опытные государственные деятели хорошо разбирались в сложной ситуации.

И хотя молодой царь стремился получить официальное согласие самих греков — в Пилах он убедил синедрион амфиктионов вынести общее решение о вручении ему гегемонии над эллинами (Diod., XVII, 4, 2), — это была лишь внешняя уступка формам государственной жизни Эллады. На деле ή των Ελλήνων ηγεμονία, переданная македонскому царю, означала поражение республиканской формы правления и подчинение ее монархической власти. Монархия в лице Александра получила особенно искусного защитника: прекрасно зная греческое государственное право и сложные вопросы межполисной политики, этот воспитанник Аристотеля использовал многие институты полисной жизни для укрепления своего господства в Элладе[62].

Можно полагать, что в каждом полисе проблемы взаимоотношений с Македонией волновали широкие слои населения, причем интеллигенция участвовала в дискуссиях самым активным образом.

Вмешательство персидской дипломатии должно было усилить накал политической борьбы. Послы Дария III, воцарившегося в 336 г., поддерживали антимакедонское движение греков не только речами, но и деньгами: 300 талантов были переданы в Афины[63], какие-то суммы приняли Спарта и, по-видимому, Фивы[64]. Однако маневры Персии не могли иметь очень большого значения[65], так как события нарастали с молниеносной быстротой. Восстание фивян летом 335 г., взятие города Александром осенью 335 г. и последующее свирепое наказание восставших ясно показали Элладе, что такое македонская гегемония. Немного позднее, в 331 г., выдающийся государственный и культурный деятель афинянин Ликург, сын Ликофрона, в своей речи против Леократа кратко и метко охарактеризовал судьбу Греции. Говоря о погребении воинов, павших в битве при Херонее, он сказал, что вместе с их телами была погребена и свобода всех других эллинов (Adv. Leocr., 154, 50).

Печальная участь фиванцев[66] позволяет предполагать, что противники Македонии во многих полисах подверглись преследованиям. В первую очередь это были наиболее известные государственные деятели и ораторы. Как сообщают многие авторы, Александр письменно потребовал от Афин выдачи ему Демосфена, Ликурга, Гиперида, Полиевкта, Харета, Харидема, Эфиальта, Диотима и Мироклея[67]. Этот перечень показывает, что македонский царь хорошо знал лидеров враждебной ему интеллигенции и придавал большое значение их деятельности в Афинах. По-видимому, это требование царя вызвало нежелательную для Македонии реакцию среди широких кругов демоса. Даже такой активный защитник македонских интересов, как Демад, выступил перед царем в защиту своих соотечественников. Александр смягчился и удовольствовался изгнанием одного лишь Харидема[68], который отправился прямо в Персию к Дарию III.

Это решение молодого царя полностью соответствует той линии поведения, которую он проявил в Фивах: из уважения к памяти Пиндара при расправе с восставшим городом дом поэта был сохранен, а его потомкам дарована пощада[69]. В этих политических акциях Александра нужно видеть не только восхищение греческой культурой, но и определенное стремление привлечь образованное эллинство на свою сторону. Иными словами, позиция греческой интеллигенции в глазах Александра была важным фактором в идеологическом завоевании Эллады.

События последующих 13 лет показали внушительную силу антимакедонской партии в Афинах, возглавлявшейся такими умами, как Демосфен, Гиперид, Аристоник, Гимерий и некоторые другие. Недаром Антипатр после победы над союзом эллинов при Кранноне в 322 г. двинулся со всеми силами на афинян. И хотя, по выражению источника Диодора, македонский стратег относился к этому полису благожелательно, продиктованные им условия отличались исключительной суровостью: отказ от демократии (право гражданства оставлялось лишь тем, кто имел имущества не меньше, чем на 2000 драхм), отправка «желающих» неимущих афинян катойками во Фракию (таких изгнанников было более 12 тысяч), введение македонского гарнизона в крепость Мунихия (холм к востоку от Пирея), отдача Самоса и казнь названных выше ораторов[70]. В тогдашней ситуации деятельность этих ярких идеологов антимакедонской интеллигенции представлялась Антипатру столь же опасной, как и существование демократического строя в Афинах.

Гибель Демосфена и других афинских политических деятелей нашла яркое отражение в исторической традиции[71]. Можно лишь предполагать, что в каждом полисе происходили сходные явления, пусть в гораздо меньших масштабах, но также затрагивавшие наиболее активных общественных деятелей. Возможно, что физическое уничтожение противников македонского владычества имело место не столь часто[72]. Но даже принудительный выезд из родного города, несомненно, широко применявшийся всеми завоевателями в III–II вв., должен был нанести огромный материальный и моральный ущерб многим представителям греческой интеллигенции. Указанные обстоятельства имели следствием сокращение общей численности людей интеллектуального труда.

Не одни только военно-политические причины вызывали «утечку умов» из эллинистической Греции. После того как более или менее определились границы владений диадохов и начался процесс внутренней консолидации эллинистических монархий, каждому из этих государств понадобилось большое число образованных специалистов самого различного профиля. Единственной страной, в которой имелись такие кадры и где была разработана продуманная система подготовки профессионалов различных категорий, была Эллада. Поэтому время между 281 и 221 гг., названное М. И. Ростовцевым периодом равновесия сил[73], было для Греции не только временем многочисленных войн, внешних и внутренних, но и эпохой массового выезда эллинов на службу к царям соседних стран. Как справедливо отметил М. И. Ростовцев, большинство эмигрантов на Восток, в Египет или в азиатские страны эллинистического мира были профессионалами, образованными специалистами, знатоками какого-либо дела. Именно на таких людей был спрос в восточных монархиях, так как их труд в значительной мере обеспечивал благосостояние и усиливал политическую роль этих монархий[74]. Действительно, их государственный аппарат был создан греками; эллины выступали в качестве руководителей в армии, флоте[75], военном и гражданском строительстве. Детально рассмотревший вопрос о труде греческих интеллигентов в эллинистических монархиях Μ. И. Ростовцев отмечает замечательные успехи греческих интеллигентов в чужих странах. Например, реконструкцию и трансформацию государственного аппарата, особенно в птолемеевском Египте, он считает «одним из наиболее удивительных достижений греческого гения», свидетельствующим о его гибкости и приспособляемости[76]. Этому способствовало то, что этот ум опирался на давнюю богатую практику полисной государственности, являвшейся по самим своим принципам гораздо более тонкой и сложной системой, чем государственность эллинистических монархий. Полис, основанный на законе, помог конструированию монархий, основанных на завоевании. Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что столь обширный выезд людей умственного труда должен был нанести урон, и значительный, интеллектуальной жизни самой Эллады. Потерявшая многих квалифицированных специалистов, уезжавших в расцвете творческих сил[77], страна, несомненно, испытывала какие-то отрицательные последствия этого процесса. К сожалению, исследователи обычно этим явлениям не уделяют должного внимания: яркая картина культурного расцвета крупных эллинистических царств затмевает более скромную интеллектуальную деятельность самой Эллады.

Трудно перечислить все профессии, представители которых работали вне пределов Эллады. Известны философы, писатели, учителя, юристы, врачи, военачальники, архитекторы, инженеры, скульпторы, художники, актеры, поэты. Столь же обширен и список стран, в которых находили применение своему уму и образованию греческие интеллигенты. Оставим в стороне Македонию, Пергам, Вифинию, Понт и западные земли царства Селевкидов: здесь греческие полисы существовали еще в VI–V вв., и из них эллинская образованность уже тогда распространялась на прилежащую территорию. Цари этих монархий следовали давней традиции, привлекая греческих интеллигентов[78] на службу.

Данные о деятельности греческой интеллигенции в более отдаленных странах указывают на весьма обширное поле деятельности деятелей эллинской образованности. В Африке назовем Египет и Карфаген, в Азии — все территории царства Селевкидов, начиная от Сирии и вплоть до восточных границ этой монархии, далее Парфию и Бактрию. Вопрос об Индии еще не очень ясен. На западе, в Риме, греческие интеллигенты появились сначала из полисов Великой Греции[79], затем сюда устремились пришельцы из полисов материковой Греции.

Работа на чужбине часто была весьма трудна, иногда же бывала сопряжена с большой опасностью. Особенно это касалось военных специалистов. Военная интеллигенция Эллады в период постоянных войн и междоусобиц эллинистического времени высоко ценилась повсюду. Греческие инженеры и военачальники часто играли заметную роль в крупных международных событиях того времени.

В качестве примера рассмотрим деятельность одного из крупнейших спартанских полководцев III в. — Ксанфиппа[80], который спас Карфаген от захвата его римлянами во время первой Пунической войны. Ксанфипп был высокообразованным и признанным специалистом. По словам Полибия, это был человек лаконского воспитания, в высшей степени искусный в военном деле. По приглашению карфагенян Ксанфипп прибыл в Карфаген в 255 г. в то самое время, когда римляне нанесли пунийцам ряд тяжких поражений. У мыса Экном в Сицилии в морском бою карфагенский флот был разбит и потерял почти треть своих кораблей (94 из 350). После этой победы римляне высадились в Африке, взяли города Аспид (Клупеи) и Тунет и начали готовиться к осаде самого Карфагена (Polyb., I, 26–31). Командовавший римской армией в 256 г. консул Марк Атилий Регул был полностью убежден в своем безусловном превосходстве и предложил карфагенянам заключить мир, стремясь к тому, чтобы не затянуть осаду и чтобы вся честь победы досталась ему — срок его полномочий уже приближался к концу.

Однако римский консул поставил слишком жесткие условия, к тому же он не знал, что Карфаген уже давно отправил в Элладу посланцев для набора наемных солдат. Питая надежды на греческие подкрепления, карфагенский сенат (синедрион) отверг суровые условия Регул а и продолжил военные приготовления. В это же время в Карфаген прибыли многочисленные греческие наемники. По-видимому, эллинские командиры поспешили изучить военную обстановку, причем особо важным был анализ, произведенный Ксанфиппом. Он узнал, при каких обстоятельствах пунийцы потерпели поражения, и подсчитал оставшиеся военные ресурсы Карфагена, в том числе его конницу и слонов. Сопоставив все данные, Ксанфипп пришел к выводу, что карфагеняне потерпели поражение не потому, что римляне были сильны, а из-за неопытности собственных военачальников. Свое мнение Ксанфипп изложил соратникам-эллинам. (Polyb., I, 32, 2). Можно полагать, что обсуждение положения и способа ведения предстоящих военных действий происходило на совете эллинских командиров.

Авторитетное суждение Ксанфиппа стало известно не только эллинам, но и всему населению Карфагена. Надежды на спасение вызывали большое воодушевление в народе. Власти города передали спартанскому полководцу командование всей армией.

В рассказе Полибия содержится некоторый намек на то, что чисто случайные обстоятельства позволили Ксанфиппу возглавить войска Карфагена в момент наивысшей угрозы городу. Однако нам представляется, что приглашение известного спартанского полководца в Карфаген и передача ему затем высшей военной власти явились результатом искусного маневра, задуманного и осуществленного какой-то группой внутри карфагенских верхов. Авторы этого разумного плана хорошо понимали необходимость коренной перестройки всего карфагенского войска по образцу наиболее известных своей боеспособностью греческих армий, успешно выступавших на службе у эллинистических монархов[81]. Вероятно, здесь проявились разногласия между сторонниками традиционного способа ведения войны и какой-то активной группой, стремившейся к нововведениям.

Облеченный высшими полномочиями, Ксанфипп начал с того, что вывел войска за город и там провел ряд учений. Армия пунийцев впервые получила необходимую военную тренировку в соответствии с лучшими правилами тогдашнего военного искусства. Деятельность одаренного спартанца подняла боевой дух и народа, и правительства. Общее мнение было таково, что под командованием Ксанфиппа нечего опасаться римлян, необходимо идти против них. Из Карфагена выступило 12 тысяч пехоты, четыре тысячи конницы и почти 100 слонов.

Переход карфагенян в наступление вызвал среди римлян некоторую растерянность. Ксанфипп же решил не упускать удобного момента и убедил карфагенских военачальников начать сражение.

В этот решающий момент военные верхи пунийцев поступили весьма благоразумно: они передали всю полноту власти Ксанфиппу. Он же, приняв на себя командование (Polyb., I, 33, 6), построил войско таким образом, чтобы использовать те контингента своей армии, которые могли нанести римлянам наибольший урон, слонов и конницу. Ксанфипп точно рассчитал, что римляне серьезно опасались слонов, а их конница была весьма малочисленна по сравнению с пунийской.

В развернувшемся сражении стратегические замыслы и мастерство военачальника Ксанфиппа оказались гораздо более высокими, чем у его соперника — Марка Атилия Регула. Превосходство спартанского военачальника над римским было тем более очевидным, что они командовали весьма неравноценными армиями: консул Регул ввел в бой чисто римское войско, с которым уже одержал несколько побед, армия же Ксанфиппа состояла из разных контингентов, уже терпевших поражения и лишь недавно объединенных под командой чужеземца.

Ксанфипп одержал полную победу, потеряв около 800 наемников, видимо, одних только эллинов. Римляне же были разбиты наголову: большинство раздавлено слонами и конницей, около 500 легионеров вместе с консулом Регулом взяты в плен[82]. Лишь нескольким манипулам удалось пробиться в Аспид; всего спаслось таким образом около 2 тыс. римских солдат. Это произошло в 255 г.

Завершая рассказ об этом важном событии первой Пунической войны, Полибий осторожно подчеркивает значение гения военачальника. Дипломатично обращаясь к древнему авторитету, он приводит слова Еврипида о том, что один мудрый ум побеждает множество рук. Так и теперь, продолжает историк, один человек и один лишь его мудрый замысел сокрушили непобедимые ранее войска и вновь подняли государство, пришедшее в упадок[83].

Сдержанный тон Полибия, который объяснялся его проримской направленностью и стремлением доказать закономерность подчинения Эллады Риму, не должен вводить нас в заблуждение. Где-то в глубине души историк гордился победой эллинского ума. В отношении Полибия к Ксанфиппу проявляется в полной мере ложность положения греческого историка, перешедшего на сторону завоевателей его родины: он не осмеливается описывать подробно деятельность талантливого лакедемонянина, так как в Риме еще живы были воспоминания о длительной борьбе с пунийцами и о понесенных в ней потерях. Позор попавшего в плен консула Марка Атилия Регула был слишком чувствительной раной для римской гордости, поэтому Полибий старается поменьше говорить о личности доблестного эллина, противника Рима.

Упомянутый военный эпизод интересен тем, что наглядно демонстрирует столкновение двух военных школ — греческой и римской, столкновение, завершившееся победой эллинской стратегии. Это хорошо поняли сами римляне — недаром именно имя лакедемонского военачальника Ксанфиппа сохранилось в римской исторической традиции.

Рассказ Полибия позволяет понять, в сколь сложной обстановке разворачивалась в дальнейшем деятельность Ксанфиппа в Африке. Победа над римлянами, вызвавшая всеобщее ликование в Карфагене, имела результатом примирение групп, соперничавших в правительстве пунийцев. Дошедшая до Полибия традиция гласит, что в городе между партиями установилось согласие (Polyb., I, 36, 1). Можно думать, что забота о спасении родины заставила более консервативные круги совета старейшин пойти навстречу тем, кто настаивал на передаче командования карфагенским войском Ксанфиппу. С точки зрения господствовавших кругов всеобщий подъем можно было использовать для внутренней консолидации, а с другой стороны — для ослабления оппозиции в среде широких народных масс. Ведь в рассказе Полибия несколько раз упоминается народ — τό πλήθος, oίl πολλοί, следовательно, настроение масс оказывало определенное воздействие на правящие круги Карфагена. Уж кто-кто, а Полибий знал силу народных волнений, и если он упоминает о народе неоднократно, то значит, данный фактор был весьма ощутим, особенно в трудную пору войны. Победоносный грек в этих условиях должен был остро чувствовать свою отчужденность. Действительно, античная традиция сохранила две версии о том, как горько пришлось Ксанфиппу в спасенном им Карфагене.

Одна, сохраненная Полибием (I, 36), повествует, что Ксанфипп спустя немного времени после победы над Регулом отплыл из Карфагена. Полибий положительно оценивает этот шаг спартанского военачальника, называя его мудрым и верным, так как чужеземцу очень трудно преодолеть зависть и вражду.

Существовал более пространный рассказ о злоключениях Ксанфиппа, который изложил Диодор в не сохранившейся главе 30-й книги, как сообщает Иоанн Цец[84]. О том же есть сообщение и Аппиана[85]. Это предание повествует, что карфагеняне пытались отправить Ксанфиппа домой на ветхом корабле, который должен был затонуть в море, но Ксанфипп пересел на другое судно и тем самым избежал смерти.

Поскольку Диодор, как сицилиец, хорошо знал историческую традицию, связанную с переходом Сицилии из-под власти Карфагена к римлянам, следует думать, что в этом рассказе содержится много истины. Да и Полибий также знает о второй версии[86]. Других данных о судьбе Ксанфиппа пока нет. Оценивая его роль в войне между Карфагеном и Римом, не следует ограничиваться лишь признанием самого факта его победы. Примененный Ксанфиппом маневр с элефантерией произвел столь сильное впечатление на римлян, что они несколько летне решались приближаться к карфагенским слонам[87].

Греческие полководцы, находившиеся на службе у эллинистических монархов, также довольно часто подвергались опасности не только на поле битвы, но из-за придворных интриг. Назовем этолийского стратега Феодота, который служил сначала Птолемею IV Филопатору (222–205). Судя по рассказу Полибия (V, 40), Феодот играл важную роль при захвате Келесирии египетскими войсками. Однако Птолемей не только не отблагодарил своего военачальника, но, вызвав к себе, едва не казнил его: видимо, только так можно понять слова Полибия о том, что Феодот едва не поплатился жизнью в Александрии. Естественно, что уцелевший каким-то образом этолянин поспешил уйти от вероломного Птолемея IV. Феодот вступил в тайные переговоры с врагом египетского царя Антиохом III Великим (223–187), передал ему Келесирию и открыто перешел на селевкидскую службу.

Оба приведенных примера показывают, сколь значительны были профессиональные трудности, с которыми сталкивалась греческая военная интеллигенция на чужбине. Власть диадохов и эпигонов покоилась на силе оружия, и нередко эти монархи испытывали страх перед своими талантливыми военачальниками, обязанными им только получаемым жалованьем. Такие опасения возникали в связи с частыми в эллинистическое время военными авантюрами командиров наемных войск[88].

Можно, однако, привести примеры и более благополучной судьбы греческих военных специалистов, служивших в чужих краях.

Интересна история Хагемонида, сына Зефира, уроженца г. Димы (Ахайя). Этот выдающийся военный деятель служил у двух селевкидских монархов — у Антиоха IV Эпифана (175–164), затем у его младшего брата Антиоха V Евпатора (164–162). По-видимому, приглашенный из Греции Хагемонид был одним из ревностных помощников Антиоха IV Эпифана в его политике эллинизации монархии Селевкидов[89].

Хагемонид занимал высокий пост стратега территории от Птолемаиды до земель Герренов, и как таковой он упомянут при изложении договора 162 г. во II книге Маккавеев[90]. Деятельность Хагемонида не ограничивалась одними военными задачами, в его компетенцию входили дела полисов, находившихся на подведомственной ему территории. Некоторые города, видимо, извлекали значительные выгоды от покровительства стратега. На это указывает то, что одна из сирийских Лаодикей почтила Хагемонида статуей с надписью, в которой отмечались его добродетель и благорасположение к полису[91].

Карьера Хагемонида в Сирии окончилась приблизительно в то время, когда Антиох V и его опекун Лисий были убиты, а власть в 162 г. перешла к Деметрию I, сыну Селевка IV, тайно бежавшему из Рима, где он был заложником[92]. Можно предполагать, что отставной стратег вернулся домой вполне благополучно, привезя с собою и довольно большие средства. Основанием для такого заключения служат два факта. Во-первых, Хагемонид имел возможность поставить у себя в Диме копию посвятительного текста его лаодикейской статуи. Во-вторых, здесь же, на родине, бывший селевкидский стратег поставил стелу с надписью, в которую включил текст собственного посвящения статуй Антиоха IV, его супруги царицы Лаодики и его сына Антиоха[93]. В надписи также упоминается благорасположение царской семьи к стратегу[94].

Оба текста, позволивших точно локализовать Диму в современной Като-Ахайе, интересны не только сведениями о службе стратега в Сирии. Они помогают воссоздать настроения некоторой части эллинских интеллигентов, успешно вернувшихся из далеких стран: живя в достатке в своих родных местах, этот выдающийся военачальник с гордостью сообщает согражданам о своей деятельности и о тех династах, власть которых поддерживали его знания[95], его опыт и его мужество (но все эти события уже совершились, они в прошлом).

Можно полагать, что военная интеллигенция несла большие потери на чужбине, чем другие категории эллинских специалистов. Архитекторы, поэты, художники, артисты по характеру своих профессий работали в более стабильных условиях. Однако и на их долю выпадали испытания и крутые повороты колеса Фортуны.

Напомним сохраненную Плинием историю работы в 219 г. пелопоннесского врача Архагата, сына Лисания, который был первым чужеземным медиком, прибывшим в Рим. Ему был оказан горячий прием: Архагату дали квиритские права (jus Quiritiura) и для его работы государство купило большое помещение (taberna) на Ацилиевом перекрестке. Однако применявшиеся греческим врачом частые хирургические операции и прижигания отвратили от него симпатии: он получил прозвище «мучитель», а сами римляне стали неприязненно относиться и ко всей греческой медицине, и к остальным врачам-грекам[96].

Конечно, отношение римлян к эллинской интеллигенции в изучаемое время сильно зависело от международной политики. Поэтому враждебные эллинской науке поучения М. Порция Катона Старшего (234–149) и изгнание из Рима в 161 г. греческих философов и учителей следует объяснить не только личными качествами некоторых людей умственного труда, которые приезжали в Италию из Греции[97]. Борьба римлян за господство на юге Балканского полуострова, как и разногласия между отдельными группами внутри Рима, в значительной мере определяли неприязненное отношение к ученым эллинам, несшим иные формы культуры и новые знания.

Приведенные выше примеры позволяют представить, сколь контрастными были условия работы греческих интеллигентов в чужих странах. Преобладали, все же, очевидно, благоприятные обстоятельства, в противном случае поток образованных специалистов направился бы по иному руслу[98].

Эллинистические монархи привлекали к своим дворам в большом числе поэтов, музыкантов, артистов. Эти категории пользовались особым благоволением царей: эллины или развлекали самих династов, или воспевали их. Творчество их придавало особый блеск правлению того или иного монарха, поэтому их труд обычно оплачивался весьма щедро. Сервилизм приносил немалые выгоды более угодливым, но менее талантливым, что не могло не иметь отрицательных результатов. Особенно должны были страдать гуманитарные науки и искусства, развитие которых иногда зависело от личных вкусов и интересов правителей. Например, деятельность поэтов и историков часто была полностью подчинена политике той или иной династии.

Нельзя сказать, что в среде эллинской интеллигенции не встречались люди, сохранявшие достоинство и отстаивавшие свои принципы. Укажем хотя бы на известного уроженца Приены флейтиста и танцовщика Сострата, который служил у Антиоха I Сотера (281–261). По-видимому, это был человек сильной воли, глубоко переживавший несчастья своей родины: согласно традиции, Антиох I, устроив пир по взятии Приены, приказал Сострату исполнять на празднике танец Ελευθερία. Однако Сострат возразил царю, говоря, что его родной город потерял свободу и такой танец будет неуместен. Эти слова побудили Антиоха I даровать Приене свободу[99]. Не только Сострат, но и его сыновья пользовались расположением царя: они были возведены в ранг телохранителей — σωματοφυλακές[100]. Как известно, эта категория придворных находилась в тесных связях с царем и его семьей[101].

Эллинские артисты пользовались признанием и при следующих Селевкидах. Так, Антиох II (261–246), как сообщает Гегесанд, из всех своих друзей больше всего почитал логомима (импровизатора) Геродота и танцовщика Архелая[102].

Итак, можно с уверенностью утверждать, что образованные греки в эллинистическое время еще в большей степени, чем в предшествующие столетия, играли активную роль в жизни соседних стран. Но это интенсивное рассеяние кадров специалистов, способствовавшее славе греческой культуры во всем Средиземноморье, не могло не вредить концентрации научной деятельности в самой Греции.

СОРЕВНОВАНИЕ И КОНКУРЕНЦИЯ

Небольшие размеры греческих полисов и их ограниченные финансовые возможности диктовали строгий отбор претендентов на замещение вакантных государственных должностей.

Но помимо государственных служащих в полисах эллинистической Греции имелось некоторое число интеллигентных специалистов, работавших по частному найму. Особенно много таких работников было среди лиц свободных профессий. В кругах такой интеллигенции вопрос о занятости был немаловажен, ибо речь шла о добывании средств к жизни. Естественно, что возникавшая конкуренция часто порождала острые конфликтные ситуации, в основе которых лежали не только материальные интересы, но нередко и борьба честолюбий.

Противоречия между работниками умственного труда не составляли чего-либо особенного в жизни рабовладельческих полисов. В гражданском коллективе происходило множество столкновений мелких частных интересов, вызывавших длительные судебные процессы. Невыплаченное приданое или расхищение опекунами сиротского имущества были достаточным основанием для возникновения запутаннейших конфликтов на уровне одной и той же социальной группы.

Специфика интеллигентного труда выдвигала в спорах на первое место вопрос о достаточной или недостаточной квалификации того или иного специалиста. Для таких профессий, как музыкант или поэт, самые кардинальные споры разрешались на состязаниях, устраивавшихся в Дельфах, Афинах и других центрах. Здесь победа сильнейших талантов определялась публично, на основе заключения авторитетных слушателей.

Иначе обстояло дело с другими специальностями, где вопрос о качестве работника разрешался в индивидуальном порядке. Но и здесь традиция интеллектуальной жизни Греции нашла выход: были разработаны определенные категории аттестации профессиональной квалификации. Ряд научных центров, готовивших интеллигентных специалистов, или занимавшиеся преподаванием отдельные прославленные ученые предъявляли высокие требования к проходившим у них обучение. Медики создали знаменитую клятву Гиппократа, которая представляет собою четко выработанную формулу индивидуального обязательства знать и соблюдать правила врачебного искусства и этики.

Некоторые профессиональные ассоциации, возникновение которых относится к раннеэллинистическому времени, были мощными объединениями, обеспечивавшими квалифицированный контроль за качеством работы своих сочленов. Быстрый рост авторитета этих организаций показывает, что создание их действительно отвечало насущным требованиям времени. Так как ассоциации Дионисовых технитов удостаивались не только восхвалений, но и получали экономические привилегии от тех полисов, которым они обеспечивали проведение торжественных праздников[103], можно заключить, что эти объединения не ограничивались чисто профессиональной деятельностью. По-видимому им была присуща и какая-то форма экономической активности[104]. Но самое главное — члены этих творческих объединений пользовались солидной репутацией и могли рассчитывать на защиту своей ассоциации.

Как показывают дошедшие источники, дискуссии греческих интеллигентов нередко переходили с почвы принципиальных разногласий в область личной вражды. Здесь традиция была весьма давняя: стоит лишь вспомнить, как язвительно Аристофан нападал на Еврипида в своих «Женщинах на празднике Фесмофорий». Борьба личных мнений и страстей в III–II вв. была ничуть не меньшей. Известно, как ожесточенно и несправедливо нападал Полибий на историка Тимея (356–260). И хотя Полибий утверждал, что серьезный историк не должен не только писать, но даже и мыслить грубо (XII, 8, 5) и что, порицая противника, нужно думать о том, как бы, ругая врага, не нанести ущерб своему достоинству (XII, 14, 4), все же сам он бранил Тимея в весьма энергичных выражениях.

Суровая оценка Полибия, обвинявшего Тимея в невежестве, лживости и язвительности (VIII, 12; XII, 15), тем более агрессивна, что Тимей скончался за несколько десятков лет до рождения сына Ликорты и не мог оспорить ни одного утверждения своего противника и, по сути дела, продолжателя. Мнение Полибия было поддержано позднее и Диодором.

Конечно, высокий уровень техники ораторского искусства в Греции должен был наложить известный отпечаток и на эту сторону интеллектуальной жизни, придав большую выразительность и законченность всякого рода научной полемике.

Добавим, что противоречия между специалистами, пользовавшимися правом гражданства в своем городе, и прибывшими извне уроженцами других полисов значительно осложнялись ограниченными юридическими возможностями инополитов. К тому же, как это известно на примере Афин, неграждане были обязаны уплачивать метойкион, выполнять различные литургии и платить в случае военной необходимости прямой налог с доходов — гораздо больший, чем вносили сами граждане. Таким образом, экономические требования полиса к иногражданину-интеллигенту ложились на него дополнительными тяготами.

Что касается существования и труда интеллигентов-рабов, то эта категория должна была преодолевать еще большее количество общественных преград, что удавалось только редким высокоталантливым одиночкам или тем, кто мог убедить своего хозяина в его большей выгоде от отпуска образованного раба на волю.

Итак, условия для интеллектуального труда в греческом эллинистическом обществе были весьма сложными. Однако работа специалиста у себя на родине, в Элладе, обладала многими преимуществами, которых были лишены эллинские интеллигенты, выезжавшие в чужие страны.

Глава третья

ПРЕПОДАВАТЕЛИ — РАБОТНИКИ ДИДАСКАЛЕЙОНОВ И ГИМНАСИЕВ

Среди интеллигентов эллинистической Греции[105] учитель занимал особое положение в силу уникального характера эллинского обучения.

За многие столетия своего развития полисы выработали систему образования, включавшую обучение детей не только точным и гуманитарным знаниям.

Греческая школа обращала большое внимание на физическое развитие учащихся и особо заботилась о том, чтобы они усвоили сложный моральный кодекс, считавшийся обязательным для свободного гражданина. Естественно, что выработка норм, формирующих сознание подрастающих поколений, осуществлялась в полисах издавна. Сначала теоретические положения педагогики передавались в устной форме, позднее они были изложены в книгах[106].

Лучше всего ныне известны труды философов V–IV вв., глубоко анализировавших сложившиеся системы обучения и создавших обширную научную литературу по изучаемому вопросу.

Как известно, именно полисы древней Эллады впервые поставили задачу обучения детей всего свободного гражданского населения[107]. Этот основной принцип отличал эллинскую систему образования от систем остальных народов той эпохи и способствовал высшим достижениям педагогики древних греков. В. Йегер справедливо связывает это с совершенно новым пониманием положения индивидуума в обществе[108]. Действительно, республиканский строй государств Греции предъявлял особые требования к обладателям гражданских прав. Ведь перед гражданами полисов стояли сложные задачи, которые были неизвестны населению монархических государств. Отсюда то внимание полисов к методам обучения, которое можно обнаружить в самых ранних источниках.

Уже в VI в. некоторые законодатели занялись улучшением существовавшей тогда школьной практики. Это указывает на деловое и критическое отношение к делу воспитания и обучения детей. Например, в Аттике Солон установил некоторые правила распорядка в начальных училищах[109]. Во вновь возникавших эллинских апойкиях проблема обучения детей также привлекала внимание полисных властей[110].

В ранние времена конституционные отличия рабовладельческих республик накладывали решающий отпечаток на школьное дело каждого полиса. Достаточно напомнить о коренных различиях спартанского и афинского образования в VI–V вв. Позднее, однако, в школьных системах эллинов появлялось все больше общих черт. Уже Аристотель отмечал, что в его время связь формы политии и системы обучения ослабла как в олигархиях, так и в демократиях[111]. Это отнюдь не означало, что вопросам воспитания и обучения детей стали уделять меньше внимания. На примере Аттики можно видеть, сколь серьезно подходили выдающиеся умы той эпохи к проблеме воспитания: каждый из афинских мыслителей, будь то Сократ, Исократ, Платон или Аристотель, предлагал свой проект системы образования. В менее значительных культурных центрах педагогические искания, вероятно, носили более практический характер. Но всюду теоретики и практики ставили одну и ту же традиционную задачу — воспитать гражданина, полезного рабовладельческой республике, демократической или олигархической. Того, кто овладел общеобразовательными предметами и придерживался обязательных моральных норм — совокупность этих знаний греки называли παιδεία, — философы считали наилучшим гражданином.

Но в IV–II вв. суровая действительность выдвинула на первый план чисто практические стороны обучения. Усложнение и обострение социальной жизни внутри полисов сделало вопрос о παιδεία весьма злободневной проблемой. Уже Платон говорил, что дети из богатых семей обучаются дольше и, следовательно, получают лучшее образование, чем дети бедняков[112]. В IV–III вв. все яснее становилось, что образование повышало социальную ценность каждого гражданина, овладевшего παιδεία. Поэтому представители демократических слоев прилагали большие старания к тому, чтобы дать образование своим детям. Как и прежде, в παιδεία входило и обладание высокими моральными качествами[113].

Тяга к образованию обширных кругов населения вполне отвечала возраставшей потребности полисов в обученных, квалифицированных работниках. Увеличился спрос не только на определенных специалистов, таких, как врач, архитектор, инженер, учитель. Развитие и усложнение институтов полисной государственности требовало достаточного числа образованных граждан, которые могли бы успешно справляться с самыми ответственными магистратурами. Напряженный пульс межполисных отношений в период от македонского до римского завоеваний постоянно создавал повышенный спрос на обученные кадры.

Надо назвать еще один фактор, наложивший отпечаток на отношение к школьному образованию. Быстрое развитие греческой науки в VI–III вв. и накопление ею огромной суммы знаний[114] должны были оказывать сильное воздействие на молодежь. Само приобщение к высшим духовным ценностям представлялось заманчивой целью множеству юных умов. И если нам хорошо известна тяга к знаниям в афинском обществе в V–IV вв.[115], то аналогичные процессы, пусть и в более скромных масштабах, могли происходить во многих полисах эллинистической Греции. Начало же образованности восходило к школьному учению.

Проблема греческого образования получила в изучаемое время еще одно совершенно новое значение в связи с тем, что греческие республики стали объектом военной или дипломатической агрессии соседних крупных эллинистических государств. Борьба за политическую независимость, естественно, сопровождалась усилением идейного противоборства эллинской культуры с культурой враждебных «варваров». Национальное сознание эллинов укреплялось пониманием того, что их науки и искусства намного превосходят культурные достижения окружающих народов. Это чувство превосходства возрастало по мере усиления культурного единства Эллады, в IV–II вв., когда были преодолены многие локальные черты духовной жизни греков. Особенно важным оказалось создание общегреческого диалекта, распространившегося в III в. по всему греческому миру. Диалектная унификация способствовала установлению более или менее общего уровня средней образованности во всех греческих землях.

Признанный авторитет эллинской образованности стал важным фактором в международных связях тех полисов, которые славились своими учеными. Эти государства получали большие материальные выгоды от использования интеллигентного труда своих граждан[116]. Отдельные греческие специалисты, выезжавшие в чужие страны, с помощью своих знаний в большинстве случаев добивались прочного экономического положения, что способствовало притоку средств в их родные полисы. Таким образом, знания граждан приносили Элладе не только признание ее научного и культурного приоритета[117], но и весьма ощутимые экономические результаты. Несомненно, что указанные обстоятельства содействовали тому, что полисы не ослабляли своего внимания к школьному делу, а тем самым и к преподавательским кадрам.

К сожалению, сохранившиеся источники весьма скупо освещают конкретные условия труда работников греческой школы в эллинистическую эпоху. Наиболее содержательные документы происходят из городов, находившихся в пределах эллинистических монархий, в особенности из Милета (Syll.3, № 577) и Теоса (Syll.3, № 578). Но из самой Греции источников дошло мало, поэтому о многих сторонах деятельности и жизни преподавателей приходится строить догадки.

Естественно, что структура школьного дела, сложившаяся в Элладе в предшествующие столетия и сохранявшаяся в основном в IV–II вв., во многом определяла условия труда учителей. Поэтому следует кратко остановиться на данном вопросе.

Полиморфизм политической жизни Греции в полной мере сказался и в множественности систем просвещения. Еще в классическую эпоху сложились две основные формы — государственная система образования и частнопредпринимательская школа. Лучше всего известна государственная школа в Спарте, частные школы и домашнее образование наиболее полно освещены источниками из Афин[118]. В эллинистическое время и та и другая системы должны были претерпевать ряд каких-то изменений, судя по отрывочным данным источников. Но полной картины воссоздать еще не удается, и приходится довольствоваться лишь отдельными сведениями.

Например, в полисах Аркадии во времена Полибия существовала обязательность музыкального образования не только для детей, но и для молодежи вплоть до 30 лет[119]. Это свидетельство позволяет предполагать, что аркадяне полностью сохраняли систему государственного образования. Однако как оно было практически организовано, остается доныне неизвестным.

В Дельфах заботы полиса об обучении детей известны из двух документов. В 331 г. полис отпустил на нужды гимнасия 45 статеров[120]. По-видимому, уже в начале II в. содержание государственных училищ лежало тяжким бременем на дельфийской казне — незадолго до 162 г. дельфийцы послали к Атталу II (220–138) два посольства, которые для обучения детей выпросили у пергамского царя крупный денежный дар[121]. Родос также получил средства на школьное дело у брата Аттала II — Евмена II (197–160), за что Полибий порицал родосцев[122]. Приведенные сведения указывают, что система государственных школ в эллинистическое время не угасала и даже приобретала все более важное значение[123].

Примечательно, что и в Афинах, где издавна начальная школа была частным делом, принимались серьезные меры по упорядочению преподавания. Назовем хотя бы декрет Архина в архонтство Евклида (403/2 г.), вводивший ионийский алфавит в школьное обучение в обязательном порядке. Этот государственный акт свидетельствует о самом пристальном внимании полиса к школьному делу[124].

По-видимому, в некоторых аттических демах в IV в. заново возникали государственные школы. На это указывает элевсинский декрет в честь выдающегося афинского стратега Деркила, сына Автоклеса, принятый после 350 г. Жители Элевсина горячо восхваляли Деркила за благожелательность и за заботы о том, чтобы дети учились в самом деме[125]. Великолепный рельеф с изображением Деркила, стоящего перед Деметрой и Корой, поставленный демархом и отцами школьников, позволяет заключить, что дело шло об открытии училища, принадлежавшего именно Элевсинскому дему. Государственный пост стратега Деркила подчеркивает официальный характер и значение данного события. Поэтому мы полагаем, что училище в Элевсине было создано лишь при Деркиле.

Упомянутое эпиграфическое свидетельство дополняет и само дополняется указанием Платона в диалоге «Лахес» (180 b — с): один из персонажей удивляется своему собеседнику Лисимаху, не призвавшему на беседу о воспитании юношей Сократа, которого надо было пригласить по двум причинам: во-первых, он из того же дема, во-вторых, Сократ всегда участвует в беседах о воспитании молодежи. Видимо, обсуждение содемотами организации воспитания детей в то время было общепринятой практикой, становящейся уже почти правилом. Естественно, что результатом таких бесед в демах могло быть открытие местных училищ. По-видимому, высшие магистраты афинского государства могли содействовать этой активности, как и поступил Деркил в Элевсине.

Есть основания полагать, что в столице Аттики часто появлялись тенденции к расширению прав государства в области просвещения, и это касалось даже высшей школы. О последнем говорит неудавшаяся попытка ввести в Афинах новый порядок открытия философских школ — Софокл, сын Амфиклида, в начале 111 в. предложил, чтобы философы получали разрешение на устройство школы от совета и народа[126]. Но его предложение не прошло.

Эти беглые сведения показывают, что отрицательное отношение Аристотеля[127] к неорганизованности школьного дела совпадало с мнением многих его современников и представителей последующих поколений. Данное явление было естественным — частное образование становилось все более дорогим и было доступно лишь самым богатым слоям гражданства. Для среднего и малоимущего населения полисов общедоступные школы были наилучшим выходом из положения. Для полисов единообразие обучения юношества являлось весьма важным фактором в подготовке гражданина-воина. Таким образом, интересы отдельного гражданина и всей республики требовали организации государственных училищ[128].

Приведенные сведения достаточно ясно показывают, что преподавательские кадры в эллинистических полисах работали, как и раньше, в школах двух систем — государственных и частных. Вероятно, граница между преподавателями названных учреждений не была незыблемой и переход учителя из государственного училища в частное или наоборот был достаточно обычным явлением. Однако это лишь предположение.

Полезно остановиться на вопросе о соотношении частных и государственных преподавателей на разных ступенях греческой школы. Но предварительно следует изложить краткие сведения о ее структуре, взяв в качестве образца данные о системе, существовавшей в III–II вв. в Афинах[129]. В этом крупнейшем, издавна славившемся центре обучения[130] функционировали все звенья школьной организации, тогда как в небольших полисах дело могло ограничиваться лишь частью общеобразовательных заведений.

Обучение детей начиналось с семи лет в низшей школе, обычно именовавшейся διδασκαλεΐον. Программы дидаскалейона были, вероятно, сходны во многих полисах Эллады. Здесь обучали грамоте, литературе (начиная с Гомера и Гесиода), музыке, арифметике, рисованию. Первые пять лет учения были посвящены овладению элементарными знаниями. Более широкое и углубленное изучение предметов велось во второй ступени начальных училищ, которую называли грамматической школой. Грамматическую школу учащиеся посещали около трех лет (от 12 до 15), изучая в ней прежние предметы, а также начатки астрономии и философии. В курс обучения подростков включалась теперь и физическая культура. Интенсивные упражнения по пяти видам спорта (пентатлону) проводились в специальном комплексе — палестре, состоявшей из открытой территории и закрытых помещений. Таким образом, второе звено афинской школы имело двучленное строение, состоя из мусической[131] и параллельной ей гимнастической школ. Третьим, завершающим, подразделением общеобразовательной школы были гимнасии, в которых молодежь 16–18 лет совершенствовалась в науках и гимнастике. За два года обучения в гимнасиях юноши проходили риторику, этику, логику, философию, математику, астрономию, географию, получали начатки медицинских знаний. После гимнасия можно было вступить в число эфебов, учащихся высшего учебного заведения[132].

Изложенная схема афинского школьного дела имеет много общего с системой образования во многих полисах. Интересной иллюстрацией является свидетельство Телета, известного киника III в. Киническая философия в силу своего характера критически относилась ко многим установлениям полисного государства, в том числе и к системе воспитания детей. Поэтому Телет пишет о тяжкой жизни ребенка школьного возраста: сначала им овладевают пайдагог[133], пайдотриб, учителя грамоты, музыки и рисования. Впоследствии к этому присоединяются еще учителя счета, геометрии и верховой езды. Уже с раннего утра ему приходится быть на ногах, и никогда у него нет свободного часа. Едва он становится эфебом, ему снова приходится трепетать, на этот раз перед косметом, пайдотрибом, учителем фехтования, гимнасиархом. Все они следят за его поведением, не оставляют его без внимания[134].

Аналогичные сведения сообщает автор диалога «Аксиохос», приписывавшегося Платону, но написанного во II–I вв.: ребенка по достижении семи лет начинают тиранить пайдагоги, грамматисты и пайдотрибы. Когда же он подрастет, то больше всех над ним властвуют критики (литературоведы), геометры и учителя тактики (Axioch., 366d — е). Сходство приведенных двух источников, отделенных одним-двумя веками друг от друга, показывает, сколь устойчива была традиционная школьная программа в изучаемую эпоху. Несомненно, что в полисах, где государственная система обучения сохранялась во всех звеньях школы, программы оставались постоянными длительное время.

РИС. 2. Учитель и ученик в мусической школе. Аттика. Рисунок художника Дуриса. Около 500 г. до н. э.

В республиках, где сочетались частный и государственный виды обучения, можно предполагать некоторые колебания между объемами курсов обеих школ. Однако работники частного образования (содержатели школ и домашние учители) силою обстоятельств должны были стремиться к тому, чтобы полностью следовать программам школ полиса, иначе они потеряли бы всякое доверие своих клиентов.

В настоящее время вывод П. Жирара о том, что в Афинах классического времени начальные школы принадлежали только частным лицам[135], принимается всеми[136]. Но свидетельство об элевсинской школе в IV в. заставляет предполагать, что в III–II вв. и в Аттике во многих городках могли существовать общественные начальные школы — ведь такое обучение было много дешевле и доступнее гораздо большему контингенту учащихся. Учитывая возрастающую роль всякого рода союзов среди граждан в государствах эллинистической Греции, можно полагать, что тогда возникали локальные и временные объединения, позволявшие гражданам с ограниченными материальными возможностями устроить полуобщественную-получастную школу для обучения детей в отдаленных от больших городов местностях[137]. Однако это пока лишь предположение.

О частных дидаскалейонах в Афинах конкретных известий почти нет. Лучше обстоит дело с палестрами.

Примечательно, что во времена Платона в Афинах было не меньше пяти палестр, называвшихся по имени владельца или преподавателя гимнастики (пайдотриба); во II в. в эпиграфических документах упоминаются палестры Тимея и Антигена[138].

Частное обучение не выходило за рамки мусическо-гимнастической школы. Образование следующей возрастной группы, юношей от 15 до 18 лет, проходило в Афинах в стенах государственных учебных заведений, гимнасиев.

В эллинистическое время гимнасии становятся популярнейшим видом школы для зажиточной молодежи каждого полиса. В крупных городах было по несколько гимнасиев. Так, в Афинах к трем уже давно функционировавшим гимнасиям[139] прибавились два новых — Птолемеон, построенный на средства Птолемея II Филадельфа (308–246) и Диогенион, дар македонянина Диогена[140]. Многочисленные источники свидетельствуют, что гимнасии были не только местом обучения юношества, но служили центрами умственной жизни каждого полиса. Там проходили беседы, читались лекции, там устраивали выступления хоров, читали стихи.

Греческие республики тщательно заботились о гимнасиях, укрепляя научный и моральный авторитет этих учебных заведений. Обычно управляли ими специальные должностные лица — гимнасиархи[141]. Гимнасиарх избирался обычно один, в иных полисах у него был помощник — гипогимнасиарх, например на Делосе[142]. Обязанности гимнасиарха могли исполнять только самые богатые люди, так как обычно управление гимнасием требовало больших затрат из собственных средств.

О личных затратах добропорядочных гимнасиархов можно составить представление по декрету из Элатеи (Фокида), принятому в конце II в. в честь Элпиника, сына Никомаха. За один год своей службы Элпиник много раз финансировал гимнасий: на свои средства он пригласил ритора и гопломаха (преподавателя военного дела), добавил деньги для покупки лучшего масла, которым натирались гимнасты, и для проведения нескольких состязаний школьников[143]. Аналогичные затраты совершали гимнасиархи и в других полисах[144]. Были и иные виды расходов. Например, на Делосе в 155/4 г. гимнасиархи на свой счет ставили посвящения богам с именами победителей на соревнованиях в гимнасии[145]. В маленьких полисах на должность гимнасиарха иногда избирали по несколько раз одно и то же лицо. Например, на острове Патмос около 200 г. гражданин Гегемандр был семь раз гимнасиархом[146]. Обычно гимнасиархами ставили людей с некоторым жизненным опытом, так как управление гимнасием (часто к этому добавляли и руководство эфебами) требовало немалого умения[147].

О гимнасиархах и гимнасиях сохранилось множество сведений у античных авторов и в эпиграфических текстах. Их дополняет большое число остатков зданий эллинистических гимнасиев, открытых раскопками археологов. Количество данных теперь столь внушительно, что можно с уверенностью сделать вывод: в III–II вв. гимнасий, государственное учреждение, являлся общепринятой формой школьного образования второй ступени во всем греческом мире. Тем самым мнение Е. Цибарта о ведущей роли государства в школьном деле эпохи эллинизма получает подтверждение в источниках и из греческих полисов материковой Греции[148].

Этот факт позволяет уточнить профессиональное положение работников просвещения: учитель начального цикла мог работать в государственном или частном училище, но в средней школе вели преподавание только государственные служащие[149]. И хотя общее количество гимнасиев было меньше, чем число дидаскалейонов[150], все же следует полагать, что гимнасические преподаватели составляли большинство в массе учителей эллинистической Греции.

Имеющиеся источники дают некоторые сведения об условиях труда преимущественно преподавателей государственных учебных заведений. Деятельность работников просвещения частной школы почти совсем неизвестна. Несомненно, что частные дидаскалейоны существовали повсюду, особенно в труднодоступных горных местностях, где младшие возрасты школьников могли учиться только в своем городке или в селе. Конечно, для сельчан было важно научить детей читать, писать, считать и разбираться в музыке и танцах — все эти знания им мог преподать один разносторонне образованный учитель[151]. Материальное положение такого учителя во многом зависело от платежеспособности родителей его учеников. Допустимо предположить, что в селах плата преподавателю часто вносилась натурой — зерном, сыром, вином, шерстью и т. п. Характерной чертой сельских школ могла быть их недолговременность: ведь существование этих училищ целиком зависело от трудоспособности ведшего обучение преподавателя.

О размерах гонорара частного учителя, сельского или городского, ничего неизвестно. В каждом конкретном случае заключалось обоюдное соглашение[152], носившее четкий коммерческий характер[153]. Так обстояло дело и с отдельным учителем, и с содержателем частной школы.

По-видимому, в больших городах многие частные лица открывали свои училища, но не всегда эти школы завоевывали прочное положение. Неполный контингент учащихся неизбежно отражался на финансах содержателя школы и его преподавателей. Сатира на такие полупустые училища сохранилась в рассказах киников о своем учителе: Диоген вошел в один дидаскалейон и, увидев там много статуй богов и очень мало школьников, сказал учителю: «С помощью богов у тебя полный класс»[154]. Возможно, что какое-то сокращение числа всех учащихся в стране происходило вследствие отмеченного Полибием запустения многих областей Греции[155]. Во всяком случае, этот анекдот рисует бедственное положение части владельцев частной школы[156]. Об их борьбе за учеников свидетельствует интересное известие с Делоса. Гам незадолго до 130 г, пайдотриб Стасеас, сын Филокла, поставил перед своей палестрой список имен 47 школьников, успешно участвовавших в празднике Гермеса[157]. Естественно, что такое прославление учеников поднимало престиж всей гимнастической школы.

Отсутствие данных оставляет неизвестными многие стороны деятельности частных учителей. Однако можно полагать, что сколь бы ни была мала школа, ее содержатель должен был иметь хотя бы одного раба для поддержания чистоты в помещении и подготовки школьного инвентаря[158]. Иными словами какой-то уровень зажиточности был доступен и этому слою работников[159].

Естественно, что государственные дидаскалейоны и их штаты, не говоря о гимнасиях, находились в более благоприятных условиях. Сюда привлекали лучших преподавателей, полисы обеспечивали им постоянную материальную базу. Великолепные комплексы подавляющего большинства эллинистических гимнасиев до сих пор впечатляют рациональностью и исключительной целесообразностью этих сооружений. Их архитектура свидетельствует о высокой культуре греческих педагогов, не имевших официальных дипломов, но тонко учитывавших особенности духовного и физического воспитания юношества.

Издавна преподаватели государственных училищ и школ избирались, как и все должностные лица, путем голосования на определенный срок[160]. В демократических республиках этот вопрос решался в народном собрании[161]. Как и большинство магистратур, должность учителя была обычно годичной, но некоторые специалисты (риторы, гопломахи, инструкторы, обучавшие владению луком и копьем) приглашались иногда на короткое время[162].

В своей деятельности полисный учитель был административно подчинен специально избираемым магистратам — гимнасиархам и пайдономам[163]. Должность пайдономов в Спарте и на Крите восходит к древнейшим временам[164], позднее она появилась в других полисах Греции и особенно Малой Азии.

Управление училищами и гимнасиями представляло весьма сложную задачу, и в процессе ее разрешения между учителями и их начальниками могли возникать трения и даже конфликты. Видимо, с целью упорядочить школьное управление в некоторых полисах выработали Уложение о пайдономах[165] и Уложение о гимнасиархах[166]. Наличие этих твердых правил значительно содействовало успеху преподавательского процесса, тем более что в греческой школе и в эллинистическое время поддерживалась строгая дисциплина учащихся. Вероятно, большую роль играли не только телесные наказания[167], но и весьма тонко разработанная система поощрений. Многочисленные списки юношей, отличившихся в науках и атлетических состязаниях, позволяют представить, сколь сильно было такое воздействие на впечатлительные умы молодежи.

Положение преподавателя государственной школы, по-видимому, считалось весьма почетным. Милетский декрет позволяет представить, как шла запись кандидатов на эти должности и как основательно обсуждался каждый претендент в народном собрании. Можно думать, что так было и в Спарте, и в Афинах, и в других полисах.

Помимо авторитетного положения в государстве[168] полисный учитель имел устойчивое материальное положение. Средний заработок — около 500–700 драхм в год, в зависимости от сложности предметов[169], — позволял преподавателям в эллинистических полисах входить в состав вполне зажиточных слоев населения, имевших постоянный доход.

О том, как ценили полисы свои преподавательские кадры, могли бы рассказать почетные декреты в честь учителей. К сожалению, пока что в Элладе такие документы известны лишь для I в. до н. э.[170]. На периферии греческого мира они появляются еще в III в. до н. э.[171]

Глава четвертая

МЕДИЦИНСКИЕ РАБОТНИКИ

Развитие медицинских знаний в Греции протекало весьма интенсивно. Теоретические выводы медиков в силу специфики самой науки не могли абстрагироваться от их практической деятельности, которая ставила все новые задачи. Вместе с тем врачебная практика постоянно доставляла огромное количество экспериментальных данных, позволявших ученым выдвигать оригинальные гипотезы, направленные на познание природы человека и ее патологических изменений[172].

Следует сразу отметить, что активный научный поиск в области практики и теории медицины у эллинов I тысячелетия до н. э. опирался на длительную лечебную традицию, сохранявшую знания, добытые еще в эпоху бронзы. В суровых условиях жизни тогдашнего населения страны роль лекарей была особенно велика. Указание на это можно найти в «Илиаде»: в войске Ахеян под Троей были два врача, сыновья Асклепия, Махаон и Подалирий (II, 732; XI, 512). Но и некоторые воины могли лечить раны, как, например, Патрокл (XI, 808–847). Боги на Олимпе, как свидетельствует эпос, получали медицинскую помощь от специального врача Пеана (П., V, 401, 899–904).

Эмпирические знания ранних греческих лекарей, по-видимому, довольно рано сложились в определенную систему лекарских знаний. На это указывает вывод III. Дарембера о том, что в гомеровском эпосе встречается довольно широкая анатомическая номенклатура[173]. Анализ упомянутой терминологии в произведениях греческих авторов V в. (историков, драматургов и поэтов) показал, что в то время у эллинов уже существовала подробная анатомическая номенклатура, так что Гиппократу (469–399) даже не понадобилось вводить новые наименования. Длительное накопление[174] экспериментальных данных позволило крупнейшим мыслителям V–IV вв. успешно развивать медицинскую теорию в самой тесной связи с философией. Эта связь была тем более прочной, что ряд выдающихся философов были профессиональными врачами. Отмеченные обстоятельства определили общий характер греческой медицины как науки рационалистической. И хотя у эллинов, как и у других народов, применялись методы сакральной медицины, они не являлись главенствующими и не препятствовали развитию строго научных знаний[175].

Огромный сдвиг в медицине произошел во второй половине V в., и связан он с именем врача Гиппократа, уроженца острова Коса. По-видимому, это был особо одаренный деятель медицины, далеко превосходивший своих известных коллег по профессии[176]. К сожалению, подлинных трудов Гиппократа сохранилось не так много, большая часть сочинений, входивших в корпус Гиппократа, была написана его учениками и более поздними учеными, Примечательно, что некоторые авторы Псевдо-Гиппократовых трактатов предпочли остаться неизвестными и приписать свои сочинения великому медику — здесь сказывалось и обаяние имени знаменитого врачевателя, и его авторитет, придававший убедительность их теории.

Текстологический анализ, совмещенный с исследованиями специалистов, позволил выделить ряд сочинений, несомненно написанных самим Гиппократом. Таковы трактаты «Афоризмы», «О суставах», «О переломах», «О ранах», «О местах в человеке» и ряд других[177].

Книги, написанные самим Гиппократом, показывают, что автор их был большим мастером, обладавшим огромным практическим опытом, сумевшим теоретически обобщить данные, полученные его предшественниками в области изучения человека и его болезней[178]. Недаром греческая традиция V–IV вв. именно труды Гиппократа расценивала как вершину медицинской мысли.

Гиппократ полагал, что медицина уже настолько разработана, что врач должен прежде всего обладать знаниями и уметь их применять, не полагаясь только на удачу. Зная правила медицины, врач должен тщательно изучать каждого отдельного больного и его болезнь: ведь природа тела является исходной точкой для врачебного суждения, а природа и происхождение болезни могут требовать иногда противоположных, а иногда сходных средств лечения[179]. Исходя из этих принципов, сам Гиппократ и его непосредственные ученики уделяли особое внимание тщательному изучению каждого заболевания в каждом отдельном организме. По мнению Гиппократа, врачеватель не может постоянно пользоваться одним и тем же методом. Поэтому в медицине нет места никакой доктрине, и изучать ее нужно долго и основательно.

Огромный теоретический вклад Гиппократа был высоко оценен и творчески воспринят многочисленными медиками всей Эллады. Это тем более показательно, что следующие за великим уроженцем Коса два-три поколения греческих врачей были отнюдь не малоинициативными последователями, рабски копирующими гиганта-учителя, но весьма активными творческими работниками.

РИС. 3. Портрет Гиппократа. Римская копия с греческого оригинала. II в. до н. э.

Среди врачебной интеллигенции того времени встречаются очень яркие личности. Упомянем врача Никомаха (отца Аристотеля), который был приглашен македонским царем Аминтой III (389–369) в качестве лейбмедика[180]. Если же вспомнить, что Аристотель включил в свое учение о живых организмах, особенно о человеке, массу чисто медицинских сведений[181], которые он мог получить только от отца[182], то станут совершенно очевидными научные достоинства последнего.

Для врачей первой половины IV в. характерно стремление к раскрытию главнейших проблем медицины с помощью философских учений. Особенно большое впечатление произвела на медицину теория Эмпедокла, в частности его положение о четырех количественно и качественно постоянных стихиях (огонь, воздух, вода и земля). Эта мысль была воспринята рядом выдающихся специалистов, представителей так называемой догматической школы в медицине. Первым среди них следует назвать врача Диокла, уроженца г. Кариста на Эвбее. Он жил на одно-два десятилетия раньше Аристотеля и работал в Афинах[183], где его авторитет стоял очень высоко: Плиний, указывая, что Гиппократ в своих трудах постоянно предписывал растительные лекарства, говорит, что не менее широко обращался к растениям и Диокл из Кариста, который славой уступал только Гиппократу[184].

Почти одновременно с Диоклом работал уроженец Локр Филистион (около 420—350-е годы). Он принадлежал к известной в то время сицилийской школе медиков. В своих трудах Филистион рассматривал болезни как результат многих причин: отсутствия или нарушения пропорций упомянутых четырех элементов в организме, как результат травм или как результат воздействия климатических факторов.

В IV в. активизировалась творческая деятельность греческих врачей в разных концах Эллады. Распространение медицинских знаний шло тем более быстро, чем больше требовалось лекарей во время войн, непрерывно сотрясавших Грецию со второй половины IV в.

К III в. до н. э. греческая медицина являлась высокоразвитой отраслью научного знания. Она не замыкалась в узкопрофессиональных рамках, но активно перерабатывала достижения эллинских мыслителей.

Среди различных направлений в медицинской теории эллинистического времени отчетливо выступают два главных течения. Уже упоминавшаяся выше школа догматиков примыкала к философскому учению стоиков. Древняя стоя, возникшая в конце IV в. и получившая развитие в III–II вв., обращала большое внимание на проблемы физики. По мнению стоиков, мир — это живое существо, подчиненное логосу, разуму. Логос же — это всеобщая закономерность, управляющая развитием мира[185]. Догматики, принимая учение о логосе и возможность его познания, считали для медицины необходимым исследовать скрытые причины недуга, в частности природу человека и поводы болезни[186]. В этом они развивали положения Гиппократа. Другое направление медицинской теории — школа эмпириков — питалось философским учением эпикурейцев. Физические представления Эпикура (342/41 — 271/70), развившего учение об атомах и их движении, а также его мысль о необходимости как объективном законе Вселенной[187] послужили отправной точкой для работ многих медиков эмпирического направления, Эмпирики отрицали возможность познания невидимого. Поэтому задачей врача они считали прежде всего изучение каждого отдельного заболевания, причем руководящими факторами для медика должны быть внешние симптомы недуга, искать его внутренние причины они полагали бесполезным[188].

Оживленная полемика между представителями двух названных направлений и еще нескольких более мелких течений способствовала успеху творческих исканий греческих медиков. К сожалению, до нашего времени почти не дошли труды участников этих споров, и судить о них приходится по сообщениям более поздних авторов. Интересно указание Плиния на то, что разногласия между школами длились очень долго[189]. Эта борьба мнений оказалась плодотворной. В обстановке оживленных дискуссий рациональный метод познания законов существования и исцеления живых организмов постепенно одерживал верх над различными видами иррациональных представлений о природе болезней и способах их лечения.

В изучаемое время продолжалось начавшееся уже давно обособление различных отраслей медицины, прежде всего хирургии, фармакии и диэтетики. Диэтетика, т. е. наука о правильном образе жизни, в том числе о правильном питании, привлекла внимание греческих врачей очень рано. Еще Сократ упоминал своего современника афинского врача Акумена (имя его встречается и у Платона), который для появления аппетита, улучшения и оздоровления жизни рекомендовал воздержанность в еде[190].

Хирургия и фармакия были столь же четко сформировавшимися отраслями — эти термины встречаются не только в корпусе Гиппократа, но и в сочинениях Платона[191] и Аристотеля. Медицинская терапия у Аристотеля упоминается достаточно часто[192], но, видимо, даже ко времени Полибия она еще не выделилась в особую отрасль[193].

Проблема специализации в лечебном деле несомненно волновала многих лекарей изучаемого времени. Весьма остро стоял, вероятно, вопрос о взаимоотношениях врачей-практиков и врачей-теоретиков. Характерна негодующая тирада Полибия, направленная против второго типа лекарей: «…врачи-книжники: долго поработавши в книгохранилищах и вообще извлекши из книг множество сведений, они и сами стараются уверить себя, что вполне подготовлены к делу, и другие считают их располагающими для этого всем необходимым…»[194].

Поскольку Полибий, до того как он попал в Рим после битвы при Пидне в 168 г., активно участвовал в военных действиях, он имел самые широкие возможности общения с врачами, оказывавшими медицинскую помощь в полисах Ахейского союза. Поэтому мы полагаем, что выпады историка против врачей-книжников отражают взгляды, распространенные в медицинских кадрах Пелопоннеса. Уж очень непосредственно Полибий указывает на то, что книжное врачевание идет преимущественно из Александрии, от Герофила и Каллимаха. Правда, судя по словам Полибия, александрийцы очень рьяно превозносили свою ученость и, по-видимому, пытались оспаривать авторитет всех медиков, не принадлежавших к их кругу. Эта полемика велась не только на страницах ученых трудов: переезжая из полиса в полис, искусные на словах лекари собирали вокруг себя простой народ и, ловко разглагольствуя, наносили ущерб опытным врачам-практикам[195].

Острота полемики в медицинских кругах была обусловлена, несомненно, самой спецификой науки: ошибки врачей оборачивались роковым образом для пациентов. Уже Гиппократ уделял большое внимание выявлению собственных ошибок и неправильных суждений своих коллег[196]. Например, медики Книдской школы заслужили его порицание за то, что увлекались перечислением видов болезней. Стремясь составить наиболее полный список недугов, книдские врачи тратили силы и время на выявление и описание разновидностей одной и той же болезни, тогда как, по мнению Гиппократа, необходимо разрабатывать методы борьбы с самой болезнью[197].

Дискуссии в медицинских кругах вызывались не только научными соображениями. Активную роль играл такой субъективный фактор, как давний полицентризм медицинской науки в Греции. Существовавшие в IV–III вв. многочисленные крупные и мелкие очаги медицинской науки соперничали между собой, добиваясь признания своих теоретических положений и методов практического врачевания. Здесь затрагивались и научный авторитет, и благосостояние приверженцев каждого направления.

Популярность той или иной медицинской школы во многом зависела от талантливости ее представителей. Еще в V в. до н. э. считалось, что кротонские врачи во многом были обязаны своей доброй славой знаменитому доктору Демокеду, лечившему Поликрата Самосского, а затем и Дария. Об этом, в частности, сообщает Геродот (III, 131)[198]. Так же было и позднее: античная традиция в лице Галена и других авторов сохранила имена многих крупных деятелей врачебного искусства, принесших славу Косу, Книду, Эпидавру, Кеосу и другим центрам.

Выдающееся место занимала косская школа, где продолжали развивать традиции, заложенные еще Гиппократом. Во второй половине IV в. ведущим медиком был здесь Праксагор, оставивший труды по анатомии и открывший артериальный пульс. Это был выдающийся врач, которого Плиний упоминает после Диокла. Праксагор производил сложные операции, в том числе и заворота кишок. Его ученики — Мнесифей, Плейстоник и Филотим — значительно укрепили авторитет косской медицины. В III в. из учеников косских врачей вышли такие крупные ученые, как Эрасистрат с Кеоса и Герофил из Халкедона. Последний, переселившись позднее в Александрию, основал там собственную медицинскую школу, дидаскалейон.

Успехи косских медиков основывались не только на высоком теоретическом уровне их знаний, но и на весьма благоприятных возможностях клинического лечения пациентов[199]. Прекрасные климатические условия способствовали превращению косского Асклепиейона в первоклассное лечебное учреждение. Полис извлекал значительные выгоды от притока людей, жаждущих излечения, тем более что это были в массе зажиточные пациенты, а нередко и цари соседних монархий. Например, Береника, супруга Птолемея I Сотера, разрешилась сыном, будущим Птолемеем II Филадельфом (308–246), именно на Косе[200].

Несомненно, что косский Асклепиейон располагал различными эффективными медицинскими средствами, помимо весьма важного фактора психотерапии — уверенности пациентов в том, что бог Асклепий, покровитель медицины, облегчит их страдания. Мобилизация психики больного, начинавшаяся уже с того момента как страждущий решал, кого именно — Асклепия, Гигиейю или самого Аполлона Целителя — просить о помощи[201], в значительной мере содействовала пользе применявшихся врачебных приемов.

Нужно отметить, что судя по инвентарю, которым пользовались в Асклепиейонах, их медицинский персонал имел полноценную по тем временам врачебную квалификацию. Например, в небольшом святилище Асклепия в Пирее в начале IV в. была составлена опись имущества, и здесь среди инвентаря перечислены щипцы, банки и врачебные ножи[202], видимо, различных размеров и назначения.

Можно полагать, что уровень медицинской помощи в косском Асклепиейоне был достаточно высок. Недаром стены его были увешаны табличками с описанием счастливых исцелений[203].

Слава косской медицины и его Асклепиейона доставляла крупные экономические выгоды острову. Поэтому власти полиса всячески заботились об охране Асклепиейона. В условиях частых войн это было крайне актуально. Дошедшие эпиграфические документы свидетельствуют, что около 250–240 гг. полис Кос отправлял специальные посольства правителям Египта, Сирии, Вифинии и Пергама с просьбой о подтверждении неприкосновенности (асилии) святилища Асклепия. Полученные положительные ответы магистраты полиса опубликовали, поставив тексты внутри самого Асклепиейона[204].

Но как бы ни славился Асклепиейон[205], в основе успехов косских врачей[206] лежали научные труды и вдохновенная врачебная практика нескольких поколений ученых — последователей Гиппократа.

Расположенный на крайней западной части побережья Карии Книд, основанный переселенцами из Аргоса, также был одним из авторитетных медицинских центров. Среди питомцев книдской школы особенно выдавался Хрисипп, работавший в начале III в. Его труды получили большое распространение в медицинском мире, в частности его суждения о целебных или вредных растениях. Плиний, например, неоднократно обращался к Хрисиппу (он упоминает его восемь раз)[207]. Судя по Плинию, Хрисипп решительно критиковал ряд положений своих предшественников, причем делал это крайне многословно (ingenti garrulitate)[208]. По-видимому, Плиний не одобрял длиннот в сочинениях Хрисиппа, но с его оценками и рекомендациями считался.

С Книда происходил и один из крупных врачей-практиков, служивший лейб-медиком у Антигона Гоната (320–239). Это тот Аристоген, о деятельности которого около 276 г. мельком упоминают источники[209].

Значительную роль играли Афины, как центр многих наук, в том числе и медицины. Здесь обучался в юности у последователей Аристотеля Эрасистрат, прошедший затем учение в медицинской школе Коса.

Эрасистрат достиг большой известности, особенно тогда, когда переселился в Александрию. Это был талантливый врачеватель, осторожный в методах лечения. Его большой вклад в медицинскую теорию был разносторонен[210]. Так, он обратил внимание на факторы механического порядка в органических процессах (например, мускульная работа по продвижению пищи в организме). Эрасистрату принадлежит также установление разницы между венами и артериями и ряд важных наблюдений над кровообращением. Его труды произвели большое впечатление, судя по отзыву Плиния и по вниманию к его трудам Галена (ок. 129–199).

Ученые, обращающие внимание на александрийский период деятельности Эрасистрата, иногда склонны не придавать должного значения его длительной подготовки у себя на родине, в Элладе[211]. Между тем формирование Эрасистрата как врача происходило в Греции, в Египет он прибыл уже известным ученым.

Следует отметить, что Эрасистрат принадлежал к семье, многие члены которой славились своими медицинскими познаниями. Его отец, Клеомброт, служил лейб-медиком у Селевка I Никатора (312–280) и, по-видимому, пользовался большим доверием царя. В трудах поздних историков (Плутарха и др.) сохранился рассказ о том, что Клеомброт излечил царского сына, будущего Антиоха I, за что получил огромное вознаграждение в 100 талантов. Большинство источников приписывает это исцеление сыну Клеомброта Эрасистрату. Однако уже М. Велльманн обратил внимание на версию Плиния, который называет врача Клеомброта с Кеоса[212]. Сопоставив этот рассказ с данными о жизни Эрасистрата, М. Велльманн пришел к убедительному выводу, что в данном случае успех отца был перенесен некоторыми авторами на его более известного сына[213]. Второй сын Клеомброта, Клеофант, был также врачом.

Эти сведения показывают, что Эрасистрат мог получать медицинские познания от отца, а возможно, и от дяди по матери, врача Медия[214].

Достойно внимания то обстоятельство, что Клеомброт и Эрасистрат вошли в античную традицию как граждане Кеоса. Даже Страбон, бегло упоминая город Юлиду на Кеосе, отмечает, что она была родиной врача Эрасистрата[215].

Сохранил свой этникон и Герофил, уроженец Халкедона, работавший в Александрии в первой половине III в. Герофил также учился у Праксагора Косского и стал одним из ведущих медиков догматической школы. Выдвинутые им новые положения обогатили различные разделы медицины: анатомию, неврологию, офтальмологию, диэтетику и фармакологию. С именем Герофила связано первое в науке детальное и систематическое исследование человеческого пульса, и он был первым медиком, указавшим на значение пульса для постановки диагноза[216].

Эрасистрат и Герофил получили большое признание у Птолемеев, а их учеников и последователей даже называли: врачи герофильские и врачи эрасистратовские[217]. Таким образом, достижения эллинской науки распространялись в соседних странах[218].

Обычай указывать родной полис того или иного врача соблюдался не только в силу общепринятой в Элладе практики называть человека по месту его рождения и гражданства. При многочисленности врачей этникон помогал уяснить, о каком именно враче идет речь.

Помимо упоминавшихся крупных центров одаренные врачи появлялись и в других полисах, и слава о них распространялась по ближайшей округе. Эти работники передавали свои знания и свое имя преемникам, сыновьям или ученикам, так что в местных хрониках нередко сохранялись рассказы об их искусстве.

Например, в городе Айгиале на острове Аморгосе уже в середине IV в. известна семья врачей, именовавшаяся Асклепиадами[219]. Надгробие Асклепиада Майандрия рассказывает, что он уберег от смерти многих людей, измученных болезнью. Высокое искусство свое он унаследовал от отца, также именовавшегося Майандрием. Как отметил уже Л. Политис, передача имени прославленного врача его сыну и преемнику по профессии имела значение для создания и поддержания авторитета медика следующего поколения. По-видимому, жители Аморгоса ставили Майандрия старшего много выше его сына, которого оценивали как наследника знаний отца. Примечательно, что в хвалебной эпитафии сына не было сказано, что Майандрий младший умножил доблесть отца.

Памятник Майандрия-сына позволяет судить о подъеме и упадке локальных лечебных центров. Их слава связана была с конкретной деятельностью того или иного выдающегося врачевателя, и если его преемники не блистали знаниями и искусством, то популярность медиков этого полиса быстро угасала. Принимая во внимание многочисленность врачебных кадров в Греции в III–II вв., можно предполагать, что появление отдельных ярких фигур в медицинских кругах страны было не столь уж редким.

Развитие подлинно научных знаний в области врачевания должно было благотворно отразиться и на сакральной медицине. Это предположение находит основание в том, что в эллинистической Греции деятельность святилищ Асклепия не только не сократилась, но и значительно расширилась. Все большее число людей искало избавления от недугов у божественного целителя, а власти полисов всячески заботились о почитании Асклепия. Его старинный культ, колыбелью которого была Фессалия, в III–II вв. получил особенное распространение, что нашло свое выражение в расширении старых святилищ или возведении совершенно новых зданий[220]. Параллельно с ростом размеров святилищ должна была возрастать и численность обслуживающего их персонала. Правда, религиозная медицина применяла менее сложные открытые приемы лечения, чем тогдашняя медицинская наука. По мнению С. А. Жебелева, посвятившего сакральной медицине углубленное исследование, при религиозном врачевании применялись простые естественные и безвредные врачебные средства; наряду с наружной и внутренней терапией широко использовались гимнастические и вообще физические упражнения[221]. Заметим, однако, что простота средств требовала от применявшего их лекаря глубокого понимания психики больного и состояния его болезни[222]. Поэтому нам представляется почти несомненным, что среди медиков, работавших в Асклепиейонах, должны были быть и весьма одаренные специалисты.

Следует признать, что прямых данных о работе врачей в Асклепиейонах в эллинистическое время до сих пор нет. Как отметил еще С. А. Жебелев, немногочисленные источники датируются первыми веками н. э.[223] Однако анализ методов врачевания в святилищах Асклепия привел С. А. Жебелева к убедительному предположению, что там лечением больных ведали или специальные врачи, или жрецы, обладавшие медицинскими познаниями. Последние были подчинены жрецам, ведавшим точным исполнением всех религиозных обрядов, которые сопровождали врачевание[224].

Следует сказать, что обширные размеры архитектурных комплексов важнейших Асклепиейонов, безусловно, требовали разнообразного обслуживающего персонала, в среде которого должна была по необходимости сложиться весьма четкая специализация. Ведь в священные лечебницы приходили (или их приводили близкие)[225] люди, измученные недугами и уже по одному этому обессиленные и подавленные. Выполнять в строгой последовательности сложные ритуальные предписания эти пациенты могли только в том случае, если служители бога своевременно объясняли им, какой обряд обязателен в том или ином месте святилища.

В названной работе С. А. Жебелев детально воссоздал обрядовую сторону религиозного врачевания[226]. Приведем вкратце его основные положения, чтобы иметь суждение о характере процедур, входивших в процесс врачевания в Асклепиейонах.

Прежде всего больного подвергали очищению посредством омовения, к которому добавляли умащение мазями или даже окуривание. Затем больной постился, причем ограничение в пище и вине было достаточно строгим. После завершения срока поста просивший исцеления приносил Асклепию жертву. В зависимости от средств просителя такой жертвой могло быть или целое животное (свинья, баран), или мука и мучные изделия. Совершив жертву, больной получал право провести ночь в святилище. Там, согласно представлениям греков, сам Асклепий являлся во сне больному и объяснял ему, какие средства нужно применить для излечения. Если в первую ночь больной не видел никакого подходящего сна, то его оставляли в храме на несколько последующих ночей. В условиях напряженного ожидания милости от бога больной мог легко увидеть сон, который опытные специалисты истолковывали в нужном смысле. Можно думать, что в течение нескольких дней, которые больной проводил в святилище, он сам и его недуг являлись объектами незаметного наблюдения сакральных лекарей. Видимо, только после того, как именно они избирали подходящий метод рационального лечения, жрецы сообщали пациенту божественные предписания.

По всей вероятности, среди жрецов бога Асклепия имелись люди, обладавшие серьезными медицинскими познаниями. Конечно, лишь часть персонала святилища могла специализироваться в этой области, так как хозяйство храма требовало значительного числа других работников. Среди них были уборщики территории и садовники, дежурные по храму, бассейнам, источникам, колодезям, портикам, рощам и другим местам святилища, куда допускали больных паломников. Но в штате Асклепиейонов работали и специалисты более узкого профиля: жрецы — знатоки священных преданий и всех ритуальных обрядов данного святилища и жрецы-казначеи, ведавшие сложным имуществом и финансами храма.

Ведь исцеление в Асклепиейонах сопровождалось благодарственной платой — ϊατρα[227], о которой, как отметил еще С. А. Жебелев, исцеленному напоминали и сами жрецы[228]. Скапливавшиеся крупные средства подлежали тщательному учету, сохранению, отдаче под проценты взаймы или, если это была земля, сдаче в аренду. Перечисленные финансовые операции излагались в отчетах жрецов-администраторов, которые публиковались на мраморных или каменных досках и ставились в оградах святилищ. Жрецы-казначеи выдавали большие суммы на строительные и ремонтные работы в святилищах — подобные записи, особенно документы из Эпидавра[229], позволяют судить об обширном объеме производившихся работ. Естественно, что жрецы-финансисты не имели прямого отношения к лечебным процедурам в святилищах. Однако лишь их имена запечатлены в надписях из Асклепиейонов, тогда как имена основных работников святилищ, лекарей, остаются и до сих пор почти полностью неизвестными.

Некоторые данные позволяют заключить, что административное жречество Асклепиейонов принадлежало к весьма зажиточным кругам населения. Так, например, должность жреца Асклепия, так же как и должности жрецов других божеств, продавалась за деньги. Весьма интересные сведения доставляет надпись о продаже места жреца в Асклепиейоне и об обязанностях лица, купившего эту должность, из города Халкедона[230]. Поскольку апойкии обычно воспроизводили сакральные институты своих метрополий, можно полагать, что в этом документе повторены основные установления Мегар, выславших переселенцев на берега Босфора Фракийского еще около 737 г. Поэтому целесообразно привести некоторые данные из этого постановления халкедонян.

Судя по документу, речь шла о рядовом жреце-храмоуправителе: он должен был ежедневно открывать святилище, заботиться о чистоте не только храма, но и находившейся возле него стои. Но даже и такая невысокая должность ценилась в конце III — начале II в. очень высоко — купивший ее Матрий, сын Мэния, должен был заплатить 5 тыс. драхм. Власти города учитывали трудность единовременного взноса всей суммы, поэтому покупающему должность давалось право вносить плату в два приема. Но обряд вступления в жреческие обязанности — άνθεσις — должен был совершаться только после выплаты всех денег.

Уложение халкедонян, вероятно, повторяет и лишь отчасти развивает издавна сложившиеся правила замещения вакансий жрецов Асклепия[231]. Этот акт показывает, что полисные власти предъявляли определенные требования к исполнению жрецами своих обязанностей и следили за их добросовестной работой[232].

Отмеченная выше неравномерность освещения источниками (эпиграфическими и литературными) деятельности различных групп персонала религиозных лечебниц в какой-то мере может отражать действительное положение. Иными словами, допустимо предположить, что ведавшее финансами жречество часто занимало главенствующее положение в Асклепиейонах, тогда как сакральные медики, вынужденные оставаться неизвестными, оттеснялись на второй план.

Конечно, сакральные врачи вряд ли позволяли храмовой администрации уж очень ущемлять свои интересы. К тому же существовавшая в святилищах профессиональная спайка обслуживающего персонала должна была смягчать противоречия, которые могли возникать между разными категориями работников Асклепиейонов.

Следует коснуться и конкретных условий труда медиков в религиозных лечебницах. В отличие от светских врачей сакральные медики осуществляли лечение в особо благоприятных природных условиях. Пациенты, вырванные из обыденной жизни, попадали в хорошо устроенные и ухоженные курортные комплексы. Эти здравницы привлекали своим обычно прекрасным местоположением, обилием источников, часто целебных 61, а также богатой растительностью. В окружении мягкой, гармоничной природы паломники проникались спокойствием, здесь особенно крепли их надежды на то, что благой и мудрый бог исцелит их болезни. В этом убеждали и вотивные таблички, висевшие в Асклепиейонах, с рассказами о чудесных исцелениях. Большое впечатление должны были производить статуи и рельефы, изображавшие Асклепия и его дочерей — Гигиейю, Панакейю, Иасо и Акесо. На рельефах часто изображали, как эти божественные врачеватели исцеляли немощных. Следуя сложившимся тогда представлениям, художники придавали богам-целителям внешность прекрасных, гармонически развитых людей, светящихся добротою и мягкостью. Эти привлекательные образы также должны были поддерживать надежды каждого страждующего паломника на чудесное исцеление[233].

С течением времени Асклепий, верный друг страждущих, получил прозвище Спасителя, так как именно он избавлял от телесных страданий человека, лично к нему обращавшегося. Эти верования особенно распространились в III–II вв., когда полисы Греции, изнемогавшие от войн, часто не могли обеспечить действенной помощи своим гражданам. На этой почве культ Асклепия-Сотера, Спасителя, достиг небывалого ранее расцвета. Дополнительным, но важным фактором была возросшая техническая подготовка персонала Асклепиейонов, умело использовавших достижения не только медицины, но и других наук. Устраивавшиеся в Асклепиейонах торжественные праздники, во время которых совершались чудеса излечения соответственно подготовленных больных, служили подъему авторитета бога-врачевателя.

Несомненно, что обстановка в сакральных здравницах способствовала успеху методов рациональной медицины, применявшихся тамошними врачами[234]. Но, облегчая работу врача Асклепиейона с точки зрения психологической подготовки пациента и последующей психотерапии, религиозное врачевание лишало иногда лекаря возможности применить совершенно необходимые средства светской медицины. Тем не менее лечение в религиозных здравницах пользовалось большой популярностью в эллинистической Греции. Кроме Асклепиейонов в Афинах, на Косе и Делосе, можно назвать еще несколько не менее важных центров. Самым древним и наиболее почитаемым даже во времена Страбона был Асклепиейон в городе Трикке[235], во внутренней фессалийской области Гистоэотиде. Трикка, упоминаемая еще в «Илиаде» (II, 729; IV, 202) как владение сыновей Асклепия[236] Махаона и Подалирия, вплоть до наших дней сохранила полученное еще в эпоху бронзы наименование в форме Триккала. Расположение святилища в плодородной местности, на берегу довольно полноводного Лефея (притока Пенея), должно было весьма способствовать успеху курортной терапии. Действительно, на стенах триккского Асклепиейона висели многочисленные таблички с рассказами о полученных здесь чудесных исцелениях. Достойно внимания, что Страбон упоминает о подобных текстах только в рассказе о врачебных святилищах Эпидавра, Коса и Трикки[237]. Это позволяет полагать, что фессалийский Асклепиейон принадлежал к числу наиболее известных сакральных лечебниц.

Раскопки в Трикке велись в 1902 г., но в крайне небольших масштабах[238], поэтому пока еще нет достаточных материалов о деятельности персонала этого Асклепиейона. Между тем еще В. Лик списал стихотворную эпитафию одного «божественного врача», поставленную его женой Андромахой[239]. Судя по тому, что надпись римского времени была вырезана на мраморной плите, покойный лекарь был зажиточным человеком.

Несколько больше известно о врачах из Асклепиейона Эпидавра. Обширная территория этой здравницы наводит на мысль, что численность медицинского персонала должна была быть здесь немалой — ведь сюда прибывала масса паломников, и, следовательно, приток средств был достаточно велик. Ярким свидетельством богатства святилища является сравнительно кратковременное строительство капитальных сооружений на территории здравницы[240]. Так, не очень крупный храм самому Асклепию был сооружен архитектором Феодотом около 380 г., а в 360–330 гг. выдающийся архитектор и скульптор Поликлет Младший возвел прославленные еще в древности Фолос и в некотором отдалении от основной территории святилища — театр, акустические качества которого сохранились в полной мере: используемый и поныне театр в Эпидавре является первоклассным зрелищным сооружением. Недаром Павсаний, обычно не описывавший таких построек, особо отметил гармонию и красоту созданного Поликлетом театра[241].

В эпидаврском [Асклепиейоне имелся двухэтажный портик длиною около 70 м., в западном конце которого был устроен еще один этаж, впущенный в землю. Полагают, что этот подвальный зал служил энкойметерионом — комнатой, куда на ночь помещали больных, дабы Асклепий явился им во сне и сообщил о способах исцеления. В восточном конце портика был устроен священный источник, где больные совершали омовения.

На всей территории эпидаврского святилища были расположены небольшие портики и экседры, хорошо оборудованные для прогуливающихся больных. Гимнасий, палестра, стадион и другие сооружения позволяли желающим свободно заниматься гимнастикой или искать духовных развлечений. К их услугам была гостиница (Катагогион) — квадратное в плане здание, разделенное на четыре части, каждая из которых имела свой отдельный центральный двор. Портик с колоннадой отделял комнаты первого этажа от открытого пространства дворика. Таким образом, находившиеся на длительном излечении состоятельные паломники могли за соответствующую плату пользоваться удобным и достаточно изолированным жильем[242].

Эффективность лечения в Асклепиейоне Эпидавра подтверждалась многочисленными надписями, сообщавшими об исцелениях. О них, кроме Страбона, упоминает и Павсаний[243]; и действительно, ряд таких текстов был найден при раскопках святилища[244]. Дошедшие документы относятся ко времени вскоре после 320 г. до н. э. и далее, вплоть до II в. н. э. Эти надписи представляют собой весьма своеобразный тип источников, сообщающих не только о посетителях Асклепиейона. Ведь записи составлялись и редактировались служащими Асклепиейона, так что в них можно найти отзвуки мыслей персонала священной здравницы.

Интересно, что в этих записях иногда содержатся даже критические высказывания, обращенные против скептиков, сомневавшихся в действенности Асклепиева лечения. Так, тексты № 1168-III и 1168-IV в доходчивой для самого простого человека форме стремятся сокрушить сомнения и указывают на благоволение Асклепия даже к неверящим в его силу людям.

Приведем содержание более короткого текста № 1168-IV: одноглазая афинянка Амбросия пришла к богу с просьбой, но, войдя в святилище, она стала осмеивать некоторые из записанных рассказов об исцелениях, говоря, что, дескать, невозможно, чтобы хромые и слепые могли стать здоровыми только потому, что увидели сон. Когда же она сама заснула, ей привиделось, как явился бог и сказал, что он сделает ее здоровой, а в качестве платы требует, чтобы она посвятила в святилище свинью из серебра, как памятник ее невежества. Сказав это, он открыл ее больной глаз и влил в него какое-то лекарство. Едва наступил день, она вышла из энкойметериона здоровой.

Эта новелла явно была рассчитана на тех паломников, которые хоть и прибыли в Асклепиейон, сомневались в действенности лечения. Однако авторы текста не осуждают подобного неверия, они мирятся с ним и лишь убеждают: засни в энкойметерионе и бог тебя исцелит, бог простит тебе твое невежество.

Стремление подчеркнуть доброту бога-целителя передает текст № 1168-VIII, рассказывающий о разговоре Асклепия с мальчиком Евфаном, эпидаврянином, страдавшим от каменной болезни: бог спросил мальчика, спящего в энкойметерионе, что он даст ему за исцеление. Мальчик ответил: «Десять астрагалов» — видимо, это была немалая ценность в глазах ребенка. Засмеявшийся бог обещал вылечить его, и когда Евфан утром вышел из энкойметериона, он был уже здоров.

Другие тексты повествуют об исцелениях больных, доверивших Асклепию и получивших излечение во время сна без каких-либо предварительных условий[245].

Приведенные примеры показывают, как тонко велась духовная обработка паломников по прибытии их в Асклепиейон. Совершенно очевидно, что применявшиеся здесь методы убеждения заключали в себе демагогические приемы и элементы гипноза, наряду с которыми немалую силу имел и религиозный экстаз. Столь полная мобилизация психики больного[246] обеспечивала довольно высокую эффективность применявшихся сакральными врачами методов рациональной медицины.

Что касается самих врачевателей, то они не выказывали особенного религиозного рвения — среди многочисленных эпидаврских надписей найдено лишь одно посвящение врача Эпафродита, поставленное к тому же не Аполлону и Асклепию, а Исиде[247].

Зато жрецы Асклепиейона тщательно заботились о том, чтобы паломники выполняли все установленные религиозные обряды. В ограде святилища стояли алтари с посвящениями самих жрецов Асклепию Сотеру[248]. Здесь же были выставлены различные документы, излагающие ритуальные правила, называющие имена людей, ревностно исполнявших обряды.

В назидание паломникам еще в IV в. были опубликованы правила о том, как посетитель, прибывший в святилище, может получить средства для совершения предварительной жертвы[249], которая приносилась Аполлону[250]: жрец Асклепия должен предоставить все необходимое (венки, зерна ячменя и дрова для сжигания жертвенных животных) за строго установленную плату. Списки отдельных лиц, сделавших щедрые посвящения или участвовавших в общем жертвоприношении[251], также были обнародованы, и каждый паломник могих прочесть.

Авторитет эпидаврских божеств вообще стоял очень высоко, их чтили не только частные лица, но и полисы. Например, между 229 и 225 г. Ахейский союз принял специальное постановление о жертвах в Эпидавре богине Гигиейе[252]. Можно предположить, что персонал святилища заботился о том, чтобы укрепить авторитет здравницы среди остальных святилищ Асклепия[253].

Удачным приемом было использование для восхваления эпидаврского храма творчества поэта Исилла, написавшего в конце IV в. ряд поэм в честь Аполлона и Асклепия. Около 300 г. его произведения были высечены на стелах и выставлены в Эпидавре.

По-видимому, общепризнанное мнение о могуществе исцелителя Асклепия и его помощников играло некоторую роль в ряду психотерапевтических средств, которыми пользовались врачи Асклепиейона. Конечно, не во всех записях об исцелениях нашли свое отражение реальные факты. Тем не менее наряду с храмовыми легендами эти тексты содержат рассказы о действительных выздоровлениях, пусть сильно приукрашенные и преувеличенные[254]. Само пребывание в здравнице под наблюдением высококвалифицированных специалистов должно было приносить утомленным и страждущим паломникам большую пользу. Если же больные подвергались удачно выбранной и тщательно продуманной системе лечения, будто бы предписанной им Асклепием во время их сна (такое откровение позднее обозначалось латинским термином «инкубация»), то результаты могли быть очень значительными, особенно если учесть, что совершавшиеся предварительные процедуры представляли собой эффективные оздоровляющие приемы[255].

Асклепиейоны Эпидавра и Коса пользовались наибольшей славой в Греции. Но и более мелкие святилища, почитавшиеся в пределах сравнительно ограниченной территории, служили местом успешного лечения посредством инкубации. Конечно, все зависело от одаренности врача, ведавшего медицинской службой в каждом отдельном Асклепиейоне. Если это был настоящий мастер, то популярность святилища, в котором он работал, быстро возрастала.

Есть основания предполагать, что в III в. на Родосе в Асклепиейоне работали длительное время именно такие действительно крупные врачи. Об этом говорит косвенный источник: специальное постановление совета и народного собрания полиса о том, что никому нельзя ставить вотивные статуи или иные посвящения в специально указанной части теменоса или во всех тех местах, где поставленные приношения могут препятствовать проходу по святилищу. Если же кто нарушит это правило и поставит вотив в неуказанном месте, то астиномы должны будут перенести его в другое место, а разрешение на постановку вотива аннулировалось[256]. В 24—26-й строках декрета указано, что стелу с данным постановлением следует поставить в теменосе Асклепия в том месте, где укажет архитектор.

Приведенный документ создает впечатление, что большое число лиц стремилось поставить посвящения богу-врачевателю, но в святилище места уже не хватало. Надо иметь в виду, что родосский культ Асклепия не получил сколько-нибудь подробного освещения в источниках (например, Страбон не счел нужным упомянуть о храме этого бога на Родосе). Далее, следует учесть, что город Родос возник около 410 г.[257], так что тамошний теменос Асклепия ко времени принятия закона о постановке обетных даров насчитывал не более 200 лет. Иными словами, территория сакральной здравницы не могла быть загромождена очень древними вотивами архаического времени, обычно отличающимися массивностью. Приведенные соображения позволяют, как нам кажется, высказать предположение: в III в. в родосском Асклепиейоне на протяжении многих лет практиковали оставшиеся неизвестными искусные медики, добивавшиеся выдающихся результатов. Их деятельность вызвала такой поток благодарственных приношений Асклепию от исцеленных людей, что это потребовало сначала введения правила о выдаче официального разрешения на постановку вотивов на территории теменоса, а затем и принятия дошедшего до нас декрета, ограничивавшего возможности установит еще более жесткими рамками.

Некоторые сведения о специализации медицинского персонала Асклепиейонов доставляют вотивные приношения в виде тех частей тела, которые были излечены в той или иной сакральной здравнице. С.А. Жебелев, перечисляя изображения, по большей части из серебра, называет глаза, губы, носы, челюсти, зубы, уши, шеи, груди, руки, пальцы, колени, ноги и т. д., но замечает, что в таких приношениях из всех частей тела чаще всего попадаются глаза[258]. Это наблюдение сделано на основе анализа инвентарных списков афинского Асклепиейона. Следовательно, можно предположить, что в сакральной здравнице Афин офтальмология стояла на очень высоком уровне.

Можно назвать и гидротерапию, успешно применявшуюся в тех сакральных здравницах, где были целебные источники. Самым известным религиозным курортом было святилище в Оропе, посвященное древнему божеству оропян Амфиараю, вместе с которым здесь чтили Аполлона-Пеана (Целителя) и богинь Панакию, Иасо, Гигиейю и Афину-Пеанию (Целительницу), а также других богов[259]. И в этой здравнице лечили посредством инкубации. О правилах размещения паломников в койметерионе сообщает один из разделов устава службы жрецов, а также установления, определявшие поведение паломников в святилище, принятые в IV в. полисом Оропом[260]. Так, например, мужчины и женщины должны были спать в койметериоие по отдельности, причем женщин располагали в западной части священного помещения. Интересно, что в святилище Амфиарая велся учет лиц, которые желали получить исцеление от бога. В стк. 21–22 и 39–44 упомянутого устава определено, что желающий подвергнуться инкубации должен в присутствии неокора опустить в кассу не менее драхмы[261] в качестве «начального приношения». Неокор же записывает имя опустившего и название его полиса на деревянной доске, которую потом выставляет в святилище для всеобщего прочтения. Такая запись не только поднимала самосознание каждого паломника (что имело некоторое психотерапевтическое значение), по и помогала храмовой администрации хотя бы приблизительно подсчитывать текущие денежные доходы[262] от отделения инкубационной терапии[263].

Наряду с инкубацией в святилище Амфиарая с большим успехом применялось бальнеологическое лечение. На территории теменоса находился обильный минеральный источник. О качестве его вод высказывались самые крупные медики эллинистического времени, в том числе и знаменитый Эрасистрат, отметивший непригодность этого источника для питья[264]. Видимо, здесь была вода, насыщенная различными солями. Помимо химического состава некоторую роль должно было играть и то обстоятельство, что вода Амфиарая была теплой[265]. Эти качества способствовали лечению многих болезней в Оропе и содействовали широкой славе его святилища.

Действительно, письменные и археологические[266] источники согласно свидетельствуют о высоком уровне организации гидротерапии в Амфиарайоне. В нашем распоряжении имеется серия надписей[267], показывающих, как рационально было устроено здесь прохождение водных процедур. Совершенно очевидно, что медицинский персонал амфиарайского курорта тщательно продумывал использование минеральных вод для лечения. Правда, в надписи от 333/2 г. о ремонте источника и купален Амфиарая афиняне постановили восхвалить за заботы о святилище амфиарайского жреца Антикрата из Декелей[268], но, вероятно, жрец выступал в Афинах с программой ремонта, уже выработанной всем штатом святилища на месте.

Упомянутое постановление о ремонте было начертано на мраморной стеле и поставлено в святилище Амфиарая. В тексте надписи указано, что выполнение работ сдается подрядчику за 900 драхм. Объем и характер намечаемых работ изложены очень детально, что говорит о стремлении сделать возможно более удобным пользование сакральным курортом. Сам источник должен был быть обложен штучным камнем; находящаяся перед ним и купальнями терраса получала новое покрытие из тесаных плит, плотно пригоняемых одна к другой и затем полируемых. В постановлении даже указано, что должен быть обеспечен беспрепятственный сток воды с террасы. Кроме того, с обеих сторон источника и купален должны быть устроены ступени, такие же, какие уже имеются в Амфиарайоне. По условию контракта, который был заключен с Фаностратом, уроженцем аттического дема Холарга, все работы должны были быть произведены в течение 60 дней, считая с того времени, как подрядчик получит всю сумму, выделенную на ремонт.

Судя по другому декрету, принятому в Афинах в том же 333/2 г. в честь Пифея, сына Сосидема, из Алопеки[269], избранного эпимелетом водоснабжения самих Афин[270], все государство придавало большое значение этим работам: афиняне восхвалили Пифея за добросовестное исполнение обязанностей, и в частности, за устройство источника Амфиарая, проведение воды и подземных каналов там же. По-видимому, Афины осуществляли реконструкцию бальнеологической системы Амфиарайона по указаниям работников сакральной здравницы, по всю славу перестройки они стремились приписать именно себе. На это указывает и афинский декрет от 332/1 г. в честь Фаиодема, сына Диилла, из Фимайтадского дема[271], за то, что он, будучи номофетом, заботился о святилище Амфиарая и среди прочих похвальных деяний доставил средства к устройству святилища.

Надо сказать, что Афины очень торопились с перестройкой водоснабжения амфиарайского святилища. В контракте, заключенном с подрядчиком на проведение закрытого канала в святилище[272], указано, что камни для кладки водовода нужно взять из театра, постройка которого велась в то время. Эта поспешность свидетельствует о том, как много значили тогда для Афин здравница и оракул Амфиарая. Недаром в 332/1 г. в Афинах было принято специальное постановление о посвящении богу Амфиараю золотого венка в тысячу драхм за помощь в лечении и спасении обращающихся к нему афинских граждан с женами и детьми[273]. Значение Амфиарайона хорошо понимал и Лисимах — между 287 и 281 гг. он посвятил статую своей невестки богу Амфиараю[274].

Приведенные источники позволяют высказать предположение, что гидротерапия была одной из самых действенных целительных процедур в оропской сакральной лечебнице. Возможно, что сюда стекалось большое число людей, страдавших разного рода душевными недугами[275], и пребывание в водолечебнице Амфиарая приносило им некоторое облегчение. Возведение монументальных водопроводных сооружений в этой здравнице показывает, что больных такого рода здесь было очень много и нужно было обеспечить им спокойный доступ к лечебным процедурам. Вероятно, интересы этого контингента больных дали толчок к тому, что Оропское святилище стало крупным культурным центром — устраивавшиеся здесь праздники Большие Амфиараи с гимническими и музыкальными агонами[276] и с театральными представлениями должны были также содействовать исцелению душевных недугов.

Внимание к душевной жизни больного, которое так ясно проявили сакральные врачи Эпидавра и Оропа, озаботившиеся о сооружении театров, гимнасиев и других просветительных учреждений в пределах религиозных лечебниц, позволяет усомниться в правильности данной Г. Бенгтсоном характеристики религиозных здравниц в эллинистической Греции. Отмечая высокий уровень греческой медицины в эпоху эллинизма, Г. Бенгтсон пишет, что одновременно продолжала жить древняя народная медицина. Надписи из Эпидавра полны рассказов о чудесных исцелениях, путь к которым указал верующим бог здоровья Асклепий но время сна в его храме. Также и Амфиарай в Оропе помог очень многим[277]. Это замечание немецкого историка заставляет предполагать, что деятельность двух названных центров религиозного врачевания он склонен отнести к категории народной медицины, Volksmed izin.

Нам представляется, что вопрос не может быть решен столь однозначно. Конечно, обращение больного к божеству-врачевателю означало отказ от научной медицины и признание сакральной медицины единственной спасительницей. Данный поступок больного, конечно, не выходит за рамки древних представлений. Но деятельность самих сакральных медиков ушла очень далеко от методов народной медицины. Будучи жестко ограничены консервативными формами религиозной терапии, храмовые лекари должны были добиваться устойчивых положительных результатов «божественного» лечения хотя бы небольшой части массы жаждущих исцеления паломников. Не следует забывать, что греки эллинистического времени жили в эпоху расцвета рационализма и отношение эллина к его богам иногда принимало даже несколько иронический характер[278]. Поэтому если больной паломник тратил свои последние деньги на жертвы богу-целителю, то бог обязан был излечить если не всех просивших, то хоть какое-то число больных в каждой группе проходивших инкубацию. Данная необходимость диктовалась не только соображениями престижа того или иного храма[279], но и финансовыми интересами святилища, иными словами, его штата. Ведь жрецы и сакральные медики были крайне заинтересованы в увеличении своих доходов, а большое число лиц низшего персонала — в возможности зарабатывать себе на жизнь.

Отмеченные обстоятельства позволяют думать, что в религиозных здравницах уровень врачебного искусства не мог стоять очень низко. Особенный характер связей храмового персонала с казначейством полиса несомненно придавал известную остроту всякого рода «производственным срывам» в сакральной лечебнице. Невежественный или тупой лекарь мог принести большой ущерб всему коллективу здравницы. К тому же каждое святилище бога-целителя должно было время от времени славиться чудесными исцелениями. Устройство таковых также требовало от храмовых медиков хорошей профессиональной выучки. Добавим и то, что конкуренция сакральной медицины с гражданской также была бы немыслима без серьезных научных знаний у врачей, служивших при храмах богов-целителей.

Изложенные соображения позволяют отвергнуть представления о религиозном врачевании в эллинистической Греции как только о продолжении древней народной медицины[280]. Сакральная медицина примыкала к светской в качестве весьма специфической отрасли всего лекарского знания. Высокий научный уровень греческой медицины в IV–II вв. не мог не сказаться на религиозном врачевании[281]. Веским доказательством этому служат сложные архитектурные комплексы Асклепиейонов, в которых тонко учитывались не только специальные медицинские требования, по и многие сложные душевные движения приходивших туда паломников[282].

Заслуживает внимания и роль Асклепия как божества-целителя, охраняющего жизнь и здоровье всех граждан полиса. В IV–III вв. ясно выступает тенденция некоторых полисов поднять его государственное значение. Это заметно даже в Афинах, как показывает декрет начала IV в. о порядке и финансовом обеспечении я^ертв Асклепию за благополучие народа афинян[283]. Возведение заново святилищ Асклепия в виде обширных архитектурных комплексов также указывает на важную роль Асклепия не только в практической деятельности полисов, но и в идеологической жизни каждого государства Греции. Напомним, что Делос очень скоро после возвращения ему в 314 г. независимости предпринял строительство монументального Асклепиейона[284]. По-видимому, для укрепления самосознания делосского гражданства возведение храма Асклепия имело определенное значение.

Возможно, конечно, что наличие Асклепиейона внушало жителям крупных полисов уверенность в возможности спасительного излечения при всякого рода болезнях, которые особенно часто поражали портовые города. Ведь в эллинистическое время развитие судоходства и многосторонних контактов между населением разных стран Средиземноморья должно было иметь неизбежным следствием и быстрое распространение инфекции[285]. В этой связи интересны детали основания святилища Асклепия в начале III в. в крупном приморском полисе Навпакте. Рассказанная Павсанием мифологема позволяет узнать некоторые реальные обстоятельства: навпактяне, видимо, обратились за содействием в святилище Эпидавра. Оттуда им были присланы запечатанные дельты, которые-де сам Асклепий вручил во сне известной поэтессе Аните, уроженке Тегеи, повелев ей плыть в Навпакт. На дельтах, видимо, были написаны какие-то профессиональные правила культа бога-целителя. Об этом Павсаний не говорит, однако сообщает, что Аните в Навпакте были вручены 2 тысячи золотых статеров (X, 38, 13). Данные о сакральном врачевании в Элладе показывают, что светской медицине приходилось считаться с этим явлением.

* * *

Отмечавшиеся выше неуклонный рост знаний и накопление врачебного опыта были возможны лишь при условии тщательной подготовки все новых и новых лекарских кадров, спрос на которые постоянно возрастал.

С давних времен в Греции подготовка лекарей велась так же, как и представителей других профессий: признанный специалист принимал в учение молодых людей и за плату передавал им свои знания. Именно таким образом Гиппократ обучал в Афинах желающих овладеть искусством врача[286]. По-видимому, инициатива исходила не от полиса, но от самого врача, который объявлял, что берется быть учителем медицины за соответствующее вознаграждение. Указание Платона, что такими учителями становились врачи, искусные во врачевании[287], позволяет предположить, что взяться за преподавание решался обычно только тот медик, который уже добился авторитета своей практической деятельностью[288]. Ведь ограниченные размеры полисов и числа граждан в условиях широко развитой гласности обеспечивали быстрое распространение доброй или худой славы о каждом враче. Естественно, что плохой медик не мог рассчитывать на приток учеников. Источники сохранили имена некоторых учителей медицины. Так, в Пирее в IV в. врач Евфидик имел лечебницу и учил в ней молодежь[289].

О сроках учения точных данных для эллинистического периода нет. Несомненно, что обучение длилось достаточно долго, так как ученики врача не только изучали теорию, но и ассистировали своему учителю. В трудах, вошедших в Корпус Гиппократа, встречаются указания на ряд процедур, которые врач-учитель поручал своим ученикам[290].

Как и раньше, весьма распространенным было воспитание будущего врача его собственным отцом или другим родственником, специалистом-медиком. В таком случае можно полагать, что учение начиналось еще в отроческие годы. Тенденция к наследственной передаче профессии была весьма сильна у греческих медиков. Она выражалась даже в том, что сын получал имя отца (в отличие от принятого обычая давать имя деда)[291], — видимо, уже при рождении ребенка отец предназначал ему свою профессию[292].

Но самое яркое выражение принцип наследования медицинской профессии получил в существовании и процветании объединения Асклепиадов, считавшихся потомками Асклепия. Генеалогия Асклепиадов возводилась к сыновьям бога, Махаону и Подалирию, которые, согласно традиции, получили от отца знание искусства врачевания и передали его своим детям[293]. С течением времени род Асклепиадов стал признанным авторитетом в области медицины. Примечательно, что Сократ и Платон согласны в том, что Асклепиады отличаются тонким умом, причем в словах Платона таится даже легкий намек на их хитроумие[294].

Авторитет названной медицинской ассоциации неизмеримо возрос благодаря деятельности Гиппократа, принадлежавшего к Асклепиадам. Этот уроженец Коса, его сыновья Фессал и Дракон и его ближайшие ученики подняли медицину на высшую ступень. Созданная ими в конце V в. система врачевания и обучения лекарскому делу в последующие столетия неуклонно развивалась, свидетельством чему являются и указания древних авторов[295], и труды, вошедшие в Корпус Гиппократа.

Сочинения самого Гиппократа и его последователей позволяют заключить, что именно ассоциация Асклепиадов приложила много труда и стараний, чтобы создать пособия по практическому врачеванию. По-видимому, уже в IV в. такие работы были хорошо известны: недаром Аристотель пишет о терапии, основывающейся на руководствах, и о лечении согласно предписаниям как о доступных образованному человеку предметах[296]. Эти наставления медикам свидетельствуют о стремлении сообщества Асклепиадов поддерживать высокий уровень преподавания медицины. Действительно, некоторые руководства, вошедшие в Корпус Гиппократа, отличаются не только глубокой разработкой темы, но и лекционным характером изложения[297]. Другие части Гиппократова свода представляют собой конспективное изложение трудов великого уроженца Коса и, таким образом, являются прямыми свидетельствами той кропотливой учебной работы, которую должны были проделать лица, изучавшие тогда медицину.

Есть основания полагать, что греческие медики заботились и о постоянном повышении своей квалификации. Например, бревиарий Vectiarius («О рычаге») был составлен весьма компетентным лицом[298], которое могло быть врачом-практиком или учителем медицины — ведь врачи-преподаватели постоянно обращались к классическим работам для поддержания знаний. Строгое отношение к своему профессиональному уровню диктовалось всеми условиями интеллектуальной жизни Греции — интенсивный пульс умственной деятельности сразу выявлял нерадивых, ленивых и невежественных специалистов. Так как образованный эллин довольно легко мог ознакомиться с основными медицинскими предписаниями относительно той или иной болезни, то врачи, естественно, должны были стремиться не потерять доверие пациентов. Завоевать же авторитет знающего врача было совсем не легко. Некоторым лекарям это удавалось лишь после многих лет работы. Например, уроженец острова Тенедоса врач Фаид, сын Дамассагора, долгое время добивался того, чтобы Эллада признала его мудрейшим из врачей[299].

Отмеченные обстоятельства оказывали самое прямое воздействие на совершенствование системы подготовки медиков. В III–II вв. в Греции появились настоящие медицинские школы, обучавшие слушателей медицинской теории согласно избранному основателем школы направлению. Такое училище, дидаскалейон, обычно возглавлялось крупным специалистом-медиком. Имена некоторых из них сохранялись в памяти нескольких поколений[300].

Программа занятий в медицинских школах была весьма разносторонней. Конечно, главное внимание отводилось специальным дисциплинам — анатомии, хирургии, гинекологии, офтальмологии, общей терапии, диэтетике, гигиене и другим отраслям медицинского знания. Большое место занимала фармакология — врач должен был не только знать лекарства, но и уметь их составлять[301]. Во многих случаях лекари сами снабжали своих пациентов необходимыми лечебными средствами. В эпитафии сикиоиянину Филону, сыну Филократа, завершившему свой жизненный путь в Афинах в середине III в., специально отмечалось, что он знал все лекарства[302].

Почти в те же годы ученик Герофила Мантий впервые написал руководство по составлению медикаментов[303]. Этот труд послужил основой для многих последующих учебников фармакологии, изучавшихся в медицинских училищах[304].

Но помимо специальных предметов будущие врачи изучали обширный свод правил, определявших роль и место врача в обществе. Эти установления касались не только чисто профессиональных приемов лекарского дела, они включали и этические требования, которые предъявлялись к врачу, гражданину полиса. Надо сказать, что греческих мыслителей V–IV вв. интересовали тончайшие оттенки взаимоотношений между полисом и гражданином, в основе которых лежали обязанности человека по отношению к защищавшему его жизнь н нрава государству. В их философско-правовых теориях исследовались и связи полиса с его интеллигенцией. Примечательно, что на лиц интеллектуальных профессий философы накладывали обязательства более жесткие, чем те, которые предъявлялись рядовому гражданству.

Греческая философия хорошо понимала социальную опасность образованного человека, преследующего только свои интересы в ущерб интересам полиса. Например, Сократ учил, что люди красноречивые, практичные и изобретательные, но не умеющие мудро мыслить, бывают более несправедливыми и имеют большие возможности причинять зло другим людям. Поэтому Сократ стремился преподе всего внушить своим ученикам нравственную мудрость (или мудрость высокой морали), ή σωφροσύνη, и лишь после этого — другие знания[305].

Это представление философа о моральном облике образованного человека находит соответствие в тех нормах, которые государственно-правовая мысль греков считала необходимыми для медицинских работников. Достаточно привести лишь один пример: Платон в своем проекте государственных законов идеального полиса разбирает вопрос о наказании человека, который применил отраву, желая лишь причинить вред кому-либо, а не убить его (или его домочадцев), но результатом таких действий была чья-то смерть. Если отравителем был врач и суд признал его виновным в отравлении, то этого врача должно наказать смертью. Если же отравителем оказался человек невежественный (в лекарском деле), то суд должен решить, какому наказанию подвергнуть виновного или какой штраф он должен уплатить[306]. Это говорит о том, сколь велика была ответственность врача перед его согражданами в реальном греческом полисе. Вместе с тем юридическая мысль греков стремилась не допускать обвинения добросовестных врачей в смерти их безнадежных больных. Отражением этой тенденции является мысль Платона о наказании за невольное убийство: человеку нечаянно совершивший убийство на состязаниях или на военных упражнениях, должен очиститься в соответствии с предписанием на этот случай, полученным из Дельф. То же касается и всех врачей: если больной против воли лечащего его врача умрет, то после совершения обряда очищения лекарь, согласно закону, будет считаться невиновным[307].

Высказанные Платоном мысли позволяют думать, что уже в V–IV вв. лекарская профессия пользовалась особым вниманием со стороны полиса. Это неудивительно: греческие государства, заботившиеся о здоровье своих граждан, не могли оставаться безучастными к деятельности медиков.

Проблема ответственности врача перед обществом понималась греками неоднозначно. Имеющиеся источники позволяют заключить, что эллинские медики ставили вопрос об общегражданской этике врача и о чисто профессиональной. При этом они опирались на понятия права и закона, созданные рабовладельческим обществом. Полис всегда стремился к тому, чтобы граждане добросовестно исполняли законы. Труды Платона и Аристотеля, посвященные теории наилучшего государственного устройства, очень ясно передают эту тенденцию[308]. Сохранившиеся инструкции по выполнению тех или иных государственных должностей избранными магистратами[309] показывают, как тщательно греческий полис осуществлял регламентацию деятельности граждан в сфере общественной жизни.

Профессия врача по самой своей природе ставила ее обладателя в положение лица, обязанного нести постоянную службу на пользу общества. Польза эта была не абстракцией, подобно учениям философов, она материализовалась в каждодневной терапии больных граждан, жаждавших вернуть здоровье и требовавших от лечащего врача применения известных тогда средств. Возможности столкновения мнений врача и больного усугублялись тем, что понимание природы болезни и ее лечения могло весьма разниться среди самих врачей, что еще больше усложняло отношение врача и пациента. А ведь гармония этих отношений является важнейшим условием успеха медиков — положение, необходимое и для современной нам науки врачевания.

Со свойственной греческому уму глубокой проницательностью эллины выработали систему положений, определяющих обязанности лекаря и перечисляющих важнейшие пункты морального кодекса медика. Этические нормы медицинских работников греческого полиса создавались на протяжении многих столетий, но при Гиппократе и его ближайших преемниках они, по-видимому, получили окончательное оформление. Ведь именно в V–IV вв. философы разработали важнейшие положения этики, необходимые для представителей различных групп свободного населения полисов. Медицинские работники не могли не принять деятельное участие в этом творчестве. Результатом явился свод положений, изложенных в знаменитой Клятве Гиппократа и в некоторых других сочинениях, также связанных с именем Гиппократа.

Вопрос о принадлежности ему названных текстов дебатировался в специальной литературе весьма долго[310]. Но для нас вопрос об авторстве именно Гиппократа[311] не является главным, хотя нам представляется наиболее вероятным, что некоторые особенно глубокие мысли о поведении врача могли быть сформулированы только гениальным представителем косских Асклепиадов.

Важно то, что Клятва и ряд других Гиппократовых наставлений представляют собой произведения, органически входящие в обширный поток этико-философских трудов, созданных греческими мыслителями V–IV вв. Мощное развитие рационалистического мышления, тесно связанное с правовыми и политическими устоями греческой полисной демократии[312], вызвало к жизни Клятву и сопутствующие ей предписания[313].

Хотелось бы подчеркнуть еще и то обстоятельство, что Клятва врачей не является чем-либо экстраординарным в общественной жизни греческих республик.

Клятвы были распространенным актом, имевшим большую силу в государственной и частной жизни эллинов. С древних времен должностные лица полиса присягали в том, что будут честно исполнять свои обязанности, заключавшие союз республики клялись соблюдать договоры, в судах Греции тяжущиеся приносили разные клятвы. Тексты важнейших клятв высекались на стелах для всеобщего сведения. Известны формулы гражданской присяги нескольких республик. Упомянем клятву афинских эфебов, о которой говорит ряд авторов[314]. Текст ее дошел на стеле, поставленной в деме Ахарны около середины IV в. жрецом Арея и Афины Арейи ахарнянином Дионом, сыном Диона[315], и был озаглавлен следующим образом: «Клятва эфебов (идущая от) предков, которую следует произносить эфебам». Совершенно очевидно, что благочестивый Дион, сын Диона, решил возобновить старинный текст клятвы, дабы помочь выучить ее молодежи, получающей доступ к гражданской деятельности. Следовательно, формула клятвы была в столь долгом употреблении[316], что некоторые фразы ее стали даже ускользать из памяти новых поколений.

Столь же четкая формула гражданской присяги была принята и в Херсонесе Таврическом, причем уже в начале III в. текст ее был выставлен на всеобщее прочтение[317]. Приведенных примеров вполне достаточно для того, чтобы понять, сколь логично появление медицинской клятвы для всего строя полисной жизни Греции V–IV вв.[318]

Стиль Клятвы Гиппократа отвечает стилю упомянутых выше гражданских присяг: изложение идет в первом лице, клянущийся перечисляет свои обязанности и указывает точно, каких безнравственных поступков он не станет совершать. Как в клятве эфебов ив херсонесской присяге, так и в Гиппократовой Клятве этический уровень лиц, принимающих это обязательство, очень высок. В. Джонс в своем интересном исследовании отмечает, что созданное греками представление о достойном облике врача, получившее отражение в Клятве Гиппократа, было связано не столько с благом лечащего врача, сколько с благом пациента[319].

Эта направленность медицинской присяги весьма созвучна и требованиям полиса к своему гражданину (напомним строки 22–24 херсонесской присяги «…и я буду исполнять обязанности дамиурга и члена совета наилучшим и наисправедливейшим образом для полиса и для граждан…»), и тем мыслям о соотношении блага полиса и гражданина, которые развивали Сократ, Платон и Аристотель.

Текст Клятвы Гиппократа четко воплощает указанные выше принципы[320].

«Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиейей и Панакейей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому. Я направлю режим больным к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.

Что бы при лечении — а также и без лечения — я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастие в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена; преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

Прежде чем говорить о содержании клятвы Гиппократа, отметим, что по форме она ближе к херсонесской при сяге, чем к тексту из Ахарн. Вероятно, дошедшая до нас редакция клятвы, принадлежащая самому Гиппократу или его ближайшим последователям, была переработана в конце V или начале IV в. При этом медики сочли необходимым уподобить свою чисто профессиональную присягу общепринятой тогда схеме клятв, начинавшейся с имен божеств, которыми клялись[321]. Да и заключительная фраза медицинской присяги, предусматривающая все блага ее выполняющему и обратное тому, кто ее нарушит, также повторяет выражения, свойственные официальным документам IV–III вв. во всех концах эллинского мира[322].

Основное ядро клятвы составляют этические нормы, которым должен следовать врач в своей деятельности. Здесь провозглашены принципы истинной гуманности: ответственность лекаря за здоровье и жизнь пациента, добросердечное отношение к семье больного, безупречное исполнение долга и сохранение врачебной тайны. Обязательства врача — свободного гражданина полиса — являются частным случаем соблюдения тех общих моральных норм, которым должны были следовать полноправные граждане полиса, и в особенности его магистраты. Примечательно, что лексика клятвы медиков, как и известных ныне гражданских клятв, весьма близка языку корифеев греческой философии V–IV вв., учивших, что высший долг человека — соблюдать справедливость и закон во имя существования всего полиса — сообщества свободных граждан. Эти категории считались совершенно обязательными для благополучия граждан (рабское население, конечно, в расчет не принималось). Подчеркивая ограниченный социальными институтами характер морального кодекса греческого врача, следует отметить все же, что создание такого свода знаменовало большой шаг вперед в выработке человечеством основных устоев профессиональной врачебной этики.

Некоторое недоумение вызывает обязательство врача не браться за лифотомию (удаление камней из мочевого пузыря). Госсен, писавший статью о Гиппократе, считает, что это условие исходило от высокоаристократического рода Асклепиадов, которые считали для себя унизительным производить такую операцию (RE, s. v. Hippokrates, Ν 16). Нам представляется, что более прав В. П. Карпов, полагавший, что специалисты по удалению камней, вероятно, также были объединены в особые организации и владели секретами своего искусства. Врач же не должен был вторгаться в чужую область, в которой не мог быть достаточно компетентным, не роняя своего престижа[323]. Данное мнение подтверждается следующим соображением. Усложнение медицинской науки уже в V в. требовало от врачей значительной работы со специальной литературой. Это сокращало время, которое они могли уделять практической деятельности. Как мы увидим ниже, ряд простейших медицинских процедур теперь выполняли уже не сами врачи, а их ученики и помощники. Лифотомия же представляет собой операцию не столь сложную, по требующую натренированных рук. Возможно, что в древней Греции врачи довольно скоро заметили, что успех лифотомии часто зависел не столько от учености медика, сколько от искусных рук оперирующего, и это способствовало выделению в особую группу медицинских работников, узко специализировавшихся на данной операции. По аналогии с общей терапией и в этой профессии мог существовать обычай передачи знаний профессиональных навыков и секретных приемов от отца к сыну или к близким родственникам[324]. Обособление врачей и лифотомов, углублявшееся с ростом разветвленности медицинской науки, естественно, получило отражение и в нормах обычного права, вырабатывавшихся применительно к лекарскому делу. Как издавна принятое на практике, правило о проведении лифотомии специальными мастерами было включено в Клятву Гиппократа. По-видимому, это условие присяги должно было устранить конфликты между врачами и лифотомами.

В Клятве определены отношения врача к его учителю медицины, причем об этом сказано даже раньше, чем изложены профессиональные этические нормы, обязательные для медика. Прошедший обучение и получивший право на лекарскую деятельность оставался связан со своим наставником весьма тесными узами — как моральными, так и материальными. Во многом это определялось принципами, заимствованными из семейного права греков. Это естественный результат того, что с древнейших времен медицинские познания часто передавались по наследству в пределах тех семей, которые занимались лекарским делом. К тому же претензии на происхождение родоначальников этих семей от сыновей бога Асклепия способствовали поддержанию семейной общности медиков: как Асклепиады, они все должны были выполнять ритуальные обряды для почитания своего божественного патрона и предка. В некоторых полисах врачи, находившиеся на государственной службе, совершали публичные жертвоприношения Асклепию[325]. Отмеченное обстоятельство укрепляло общность всех членов семейной-профессиональной корпорации «детей Асклепия» и побуждало их тщательно оберегать свои привилегии.

Поэтому неудивительно, что Клятва провозглашает безоговорочное право врача передавать специальные знания своим сыновьям. Определено также положение платного договорного ученика, отчасти сходное с положением родных сыновей учителя; обязательство лекаря почитать своего наставника медицины наравне с собственными родителями, а также обязательство ученика делиться имуществом с учителем и помогать ему материально в случае нужды. Здесь отразилось общее правило об обязанности сына содержать состарившихся родителей, особенно, если они выучили его какому-либо ремеслу или занятию, как это было установлено в Аттике Солоном[326].

Обязательство врача считать сыновей своего учителя братьями и научить их врачебному искусству без всякого вознаграждения говорит об устойчивом сохранении этих квазисемейных отношений и для первого поколения потомков врача-наставника. Названное условие также исходит из очень давней практики греческой семьи принимать чужого по крови в ряды своих сочленов. Этот обычай, имевший целью обеспечить непрерывность рода, особенно часто приобретал силу при усыновлениях, правила которых были тщательно разработаны уже в самых ранних известных нам сводах законов, например в Гортинском законодательстве[327].

Семейный характер уз, соединявших учителя-врача и его ученика, указывает на то, что рассматриваемые обязательства были сформулированы в ту пору, когда обучение немногих учеников велось в стенах дома наставника и еще не было крупных медицинских школ с многочисленным контингентом учащихся. Нормы, созданные врачами из косского рода Асклепиадов[328] и, вероятно, поддержанные медиками других центров и направлений, были обобщены в конце V в. Гиппократом и получили значение общепризнанных принципов, определявших отношения учителя и ученика.

В послегиппократовский период развития медицины значение семейной общности в жизни врачей не только не уменьшилось, но еще более возросло. Напряженная политическая и социальная обстановка в III–II вв. создавала для каждого свободного грека множество таких трудностей, преодолеть которые он мог лишь с помощью своей семьи. Если же семейный коллектив обладал монополией в какой-либо отрасли производственной деятельности[329], то это придавало особую ценность фамильной общности.

Специфика медицинского дела способствовала сохранению наследственности профессии среди лекарей. Знания и выучка (в частности, способность правильно оценить общее состояние больного, позволяющая поставить точный диагноз в каждом конкретном случае), передававшиеся из поколения в поколение известных лекарских семей, способствовали успеху деятельности Асклепиадов. К тому же усложнение медицинской науки повышало требования к изучающим врачебное дело. В лучших условиях обучения оказывались дети самих лекарей или их договорные ученики, начавшие учиться еще с юности[330]. Став лекарями, эти эрудированные кадры были заинтересованы в обособлении от людей, менее основательно ознакомившихся с медициной[331], но столь же энергично претендующих на общеизвестные материальные выгоды медицинской профессии[332]. По-видимому, сначала было ограничение числа профессионалов на основе принципа правомочности потомка по мужской линии, который был определяющим в имущественном праве греков[333]. Но так как пополнение медицинских кадров за счет одних лишь кровных родственников в V–IV вв. практически было уже неосуществимо, то Клятва разрешает передачу медицинских знаний ученикам, которые также обязывались не разглашать полученные ими знания, что позволяло в дальнейшем энергично бороться с шарлатанами и самозванцами, пользовавшимися доверием легковерных простаков.

Принципы медицинской корпорации полностью созвучны той тенденции к сохранению старых и образованию новых групп, сообществ и ассоциаций, которая ярко выступила в политической и экономической жизни Греции еще в V–IV вв. и получила большое распространение в III–I вв. Каждое из этих объединений устанавливало обязанности и права своих членов, оберегая интересы всего сообщества и каждого его добропорядочного члена. Поскольку в основе всех этих представлений лежала детально разработанная идея об обязанностях, правах и привилегиях свободного гражданина полиса, следует предполагать, что юридические установления таких ассоциаций предусматривали специальные требования каждого объединения, профессионального или религиозного, в рамках общей идеи об обязанностях и правах свободного гралданина полиса.

Практика полисной государственности научила греков высоко ценить обладание полными гражданскими правами или хотя бы некоторыми привилегиями, которые предоставлялись инополитам — проксенам и лицам, получавшим такие важные права, как исотелия (равное налогообложение), ателия (освобождение от податей), проэдрия (право занимать почетные места в общественных местах), продикия (право первоочередного рассмотрения иска в суде), эпигамия (право заключения брака с гражданкой полиса) и право приобретения земли и дома. Эллин, воспитанный полисом, знал, как важно выполнять свои обязанности, и вместе с тем очень хорошо понимал, что необходимо знать все относящиеся к нему лично правила и энергично поддерживать те исключительные льготы и привилегии, которые полагались ему одному или только тому сообществу, в которое он входит. Личная материальная заинтересованность заставляла греков вырабатывать детальную регламентацию многих сторон существования гражданского коллектива и столь же активно добиваться претворения этих правил в жизнь. Опираясь на законы и всякого рода локальные и частные установления и запрещения[334], свободный гражданин рабовладельческого полиса боролся за свое место в обществе, включая в понятие «место» самые различные категории: материальный достаток, почитание богов или получение их защиты и др.

Учитывая сказанное, нам легче будет понять значение Клятвы в жизни греческих врачей IV–II вв. Принесение присяги давало лекарю официальное положение призванного специалиста, овладевшего медицинским искусством, τέχνη. Тэхнэ врача, о котором так определенно писал уже Геродот, рассказывая историю Демокеда (111,131), в эллинистическое время было понятием, включавшим какие-то четкие категории, подлежавшие даже общегражданской проверке. Недаром в декретах полисов, чествовавших достойно работавших врачей, нередко встречается указание на то, что восхваляемый медик успешно лечил κατά την τέχνην обращавшихся к нему больных[335].

Вероятно, сообщества врачей следили за соблюдением профессионального достоинства своими сочленами. Это касалось многих сторон врачебного дела, прежде всего вопроса о компетентности и качестве работы каждого принесшего клятву врача.

О том, как велось это наблюдение, известно очень мало. Одно из беглых замечаний Аристотеля[336] позволяет заключить, что находившиеся на государственной службе врачи отчитывались, видимо, таким же образом, как и другие должностные лица[337].

Существовала и неофициальная форма контроля — консультации специалистов по поводу того или иного острого заболевания. В гиппократических «Наставлениях» врачу особо подчеркнута необходимость призывать на помощь коллег-медиков и советоваться с ними[338] — ведь когда болезнь усиливается, то из-за трудности положения много обстоятельств ускользает от внимания лечащего врача, а более опытные лекари могут заметить их и помочь найти выход. Судя по другому гиппократическому сочинению[339], правила греческой медицины требовали от врача, чтобы он информировал о проводимом им лечении лиц, которым «знать это надлежит». Кто эти лица — остается неясным. В начале приведенного параграфа упоминаются ученики врача, уже добившиеся значительных успехов во врачебном искусстве, которые дежурят при больном и следят за выполнением предписаний самого лекаря. Вполне вероятно, что именно их подразумевало правило, говорящее о предварительном сообщении намечаемых лечебных процедур лицам, заинтересованным в знании курса лечения. Данный обычай тоже в какой-то мере обеспечивал проверку правильности действий врача[340].

Но эллинская медицинская мысль не ограничивалась вниманием к одной лишь квалификационной стороне деятельности врача. В полном соответствии с общим философским пониманием деятельности свободных граждан в рамках республиканского общества греческие ученые медики выработали свод правил, которым должен следовать врач. Эти нормы изложены в сжатых, но поражающих своей глубиной сочинениях гиппократовского сборника — Νομός («Закон»), Περί ίητροΰ («О враче»), Περί εύυ/ημο5υ\Ύ]ς («О благоприличном поведении»), Παραγγελία («Наставления»), Περί άρ/αίης ίητρίκης («О древнем врачевании»). Мы не касаемся вопроса о времени создания каждого из перечисленных трудов, тем более что В. П. Карпов уделил ему внимание в своих комментариях. Важно отметить, что возникновение морального кодекса врачей относится к той эпохе в истории греческой государственной жизни, когда уже сформировалось представление о прекрасном и добродетельном гражданине (калокагатия). Этому идеалу должен отвечать и врач, утверждает медицинская мысль[341].

Согласно тогдашним представлениям греков, калокагатия была неразрывно связана со стремлением овладеть мудростью. Увлеченные своей наукой и гордые ее успехами, эллинские медики были согласны с тем, что врач-философ равен богу и что «в медицине есть все, что ищется в мудрости: презрение к деньгам, совестливость, скромность, простота в одежде, уважение, решительность, опрятность, изобилие мыслей, знание всего того, что полезно и необходимо для жизни, отвращение к пороку, отрицание суеверного страха перед богами, божественное превосходство»[342]. Естественно, что такое медицинское знание решительно отрицает корыстолюбие, дурное исполнение профессиональных обязанностей, жажду приобретений, алчность, воровство и бесстыдство.

Совершенно очевидно, что автором трактата «О благоприличном поведении» был крупный медик-философ[343], высококвалифицированный и преданный своему делу специалист. Этот выдающийся ум понимал, как легко погоня за жизненными благами могла увести слабохарактерных людей на путь лженауки и недостойного применения полученных медицинских знаний. Поэтому так решительно и резко он стремится удалить из медицины все, что способно ее опорочить.

Столь же высокие моральные принципы ставят перед медиками авторы других упомянутых гиппократических сочинений. В сборнике «О враче» указано, что врач должен быть справедливым при всех обстоятельствах, так как справедливость помогает во многих делах, которых врачу приходится касаться в отношениях с больными[344].

Гуманность как обязательная основа медицинской деятельности была провозглашена учеными эллинами ясно и четко. Автор «Наставлений» пишет, что благо врача состоит в том, чтобы руководить больными для возвращения им здоровья. Пусть врач окажет помощь чужестранцу и бедняку: «ведь там, где филантропия, там и филотэхния», пусть лечит людей, не требуя от них непомерного вознаграждения, а иногда и просто даром[345]. Великодушие и доброта должны быть присущи врачу от природы[346].

В приведенных наставлениях можно найти отзвуки сократовского учения о благе гражданина как благе его полиса. Эти мысли вполне соответствовали моральным основам греческой медицины.

Примечательно, что и в отношении самого лечения греческие лекари считали необходимым придерживаться возможно более человеколюбивых правил. Например, в Гиппократовом сборнике неоднократно встречаются указания на то, что повязки нужно делать так, чтобы они не мучали больного. Врач должен думать о многих «мелочах», которые могут принести вред пациенту или создать ему неудобства. Так, при устройстве своей лечебницы врачу следует избегать места, куда падает яркий свет, вредный для глаз[347]. Вода для больных должна быть чистой, полотенца — мягкие. Даже стулья в лечебнице должны быть равной высоты и удобны для пациентов[348].

Вслед за наставлениями административного характера шли указания о способах лечения болезней, известных греческой медицинской науке. Не останавливаясь на этих специальных вопросах, отметим все же, что учебные части гиппократовского свода проникнуты основной идеей косской школы — врач должен тщательно разбираться в каждом отдельном случае заболевания, принимая во внимание все особенности физического и душевного состояния больного, а также окружающую его обстановку.

Следует заметить, что ведущие ученые V–IV вв. сформировали и весьма осторожную позицию медицины в отношении религии. Рационализм греческих медиков заставлял их категорически отрицать суеверный страх перед богами[349]. Но сама наука подсказывала врачам мысль об ограниченности их знаний, о существовании многих законов природы, еще недоступных человеческому пониманию. И так как греческая религия в значительной мере состояла из культов обожествленных сил природы, то для медиков вполне естественным было почтительное отношение к богам, олицетворявшим солнце, воздух, воду и другие природные феномены, столь важные для здоровья людей. Поэтому, когда в трактате «О благоприличном поведении» говорится, что медицина почитает богов, можно полагать, что это наставление показывает, что ученые медики не только считались с религиозным характером общественной идеологии своего времени и с душевным миром своих больных, но и с реальным воздействием сил природы на ход того или иного заболевания[350].

Вероятно, усиление религиозных чувств среди широких кругов населений в тревожный эллинистический период должно было отразиться и на позиции медицины. Восторженное поклонение Асклепию и его дочерям принимало все более яркие формы[351]. Мимо этого явления не могли пройти даже рационально мыслившие медики, не говоря уже о тех врачах, которые лично были религиозны. Таких лекарей было, конечно, очень много. Покровительство Асклепия придавало всем медикам особое значение в глазах их пациентов. Можно даже предположить, что блеску медицинской школы на Косе способствовала и слава косского Асклепиейона — для малообразованного больного ученый врач с острова Коса представлялся лицом, получившим свои знания от самого Асклепия.

Примечательно, что в Афинах в 270/69 г. была поставлена стела с текстом предписаний касательно ежегодных двукратных жертв Асклепию и Гигиейе, приносимых врачами, находящимися на государственной службе (IG, II 2, № 772). От этого текста сохранились лишь начальные строки, но и они содержат важные сведения. Прежде всего здесь указано, что данное жертвоприношение является традиционным, установленным еще предками. Далее, сам факт торжественной публикации старинного «отеческого установления» свидетельствует, что государственные власти Афин считали тогда необходимым вновь подчеркнуть связь своих врачей-служащих с богами, покровительствовавшими медицинскому делу. Видимо, эта мера отвечала умонастроениям той массы людей, которая постоянно или временно обитала в крупнейшем городе Эллады.

На эту же мысль наводит и цель совершаемого обряда: служащие-врачи приносят жертвы за себя и за тех больных, которых они лечили[352]. Таким образом официально признавалась роль Асклепия и Гигиейи в каждом отдельном случае, когда государственный врач добивался успешного излечения своего пациента.

Отмеченная тенденция обнаруживается не только в Афинах, но и в других полисах. Возможно, что не только городские власти, но и сами лекари умело использовали такое богопочитание для своей профессии и самих себя. Ведь воля богов, по мнению греков, определяла неизбежные летальные исходы при лечении безнадежных больных, и тем самым с врача снималась значительная доля ответственности. Вместе с тем надежды на помощь обитателей Олимпа прибавляли силы страждущим, и это помогало лекарям в неопасных случаях добиваться большего успеха. Старый, умудренный профессиональным и жизненным опытом врач Менофант, сын Артемидора, видимо, не раз ссылался на благоволение богов, способствовавшее благополучному воздействию его предписаний. Можно думать, что когда жители Амфиссы между 189 и 167 гг. принимали декрет в честь Менофанта[353], они включили в текст документа указание на успешные усилия своего врачевателя, связанные с «благоволением богов», именно потому, что не только они, но и сам Менофант считали полезным объяснять успехи божественным сотрудничеством. Несомненно, это придавало врачу еще больший авторитет.

Интересен декрет лаконского полиса Гифия, принятый около 70 г. в честь спартанского врача Дамиада[354]: народное собрание специально отмечает, что Дамиад был помощником Асклепия (όττουργός του `Ασκληπιού)/ Можно думать, что в этой формуле отразилось и поклонение Асклепию самих гифиатов, и то, что лекарь Дамиад апеллировал к имени божественного покровителя своей профессии[355]. При лечении очень нервных субъектов эти ссылки на Асклепия могли служить и одним из действенных средств психотерапии.

Приведенные эпиграфические свидетельства могут, как нам кажется, быть использованы для дальнейшего изучения вопроса о соотношении светского и сакрального врачевания в эллинистической Греции. Проблема эта, занимавшая внимание многих исследователей прошлого века (как отметил уже С. А. Жебелев) и остающаяся остро дебатируемой темой и в наше время[356], изучается преимущественно с точки зрения применения методов рациональной медицины в храмовых лечебных центрах. Отсутствие прямых письменных известий побуждает большинство ученых ответить отрицательно на вопрос об использовании рациональной медицины для религиозного врачевания в классической и эллинистической Греции[357].

Выше мы пытались показать, что важные косвенные свидетельства (выбор места для храмов Асклепия, применение там гидротерапии, эстетической терапии и диеты) позволяют оспорить это суждение. Против него говорит и весь характер умственной жизни Эллады, отличавшейся отсутствием религиозного фанатизма, хотя небожителям и отводилась значительная роль в судьбах полиса и его граждан.

И если светская медицина, никогда не отрывавшаяся от своего божественного покровителя[358], в эллинистическое время сочла необходимым в официальных документах заявлять о божественном к ней благоволении, то это следует истолковывать как свидетельство существования определенных связей между светскими врачами и сакральными. Лекарям-практикам приходилось считаться с растущим почитанием Асклепия и родственных ему божеств, покровителей здоровья. Слухи об успехах санаторного лечения в Асклепиейонах широко разносились по стране толпами богомольцев, излечившихся или только видевших исцеление посредством инкубации[359]. Эти рассказы создавали весьма определенное общественное мнение, своего рода массовый медико-религиозный психоз. И доктора не прошли мимо этого явления. Противопоставить себя сакральному врачеванию эллинистический врач не мог; разумнее было хотя бы формально присоединиться к свите служителей божественных целителей.

Данные, почерпнутые из декретов Амфиссы и Гифия, показывают, что некоторые дальновидные врачи пошли по этому пути, так же как и власти названных полисов (равно как и Афин).

Таким образом, в III–II вв. среди практиковавших докторов Эллады нам известна группа врачей, которая считала необходимым придать определенный сакральный оттенок своей деятельности.

Отмеченное явление имело, несомненно, и другой аспект. Врачи, придерживавшиеся такого направления, должны были положительно относиться к религиозному врачеванию. Ничто не мешало им оказывать содействие врачевателям Асклепиейонов. Последние же в силу характера своей деятельности могли проявлять интерес к методам научной медицины. Это тяготение к науке в Асклепиейонах тщательно скрывалось от толпы непосвященных, и оно осталось неизвестным до сих пор. Но мы решаемся предполагать, что оно реально существовало[360]. Число почитателей Асклепия в изучаемое время резко возросло, и скопление масс народа в сакральных лечебницах ставило, особенно во время больших праздников, перед штатами Асклепиейонов сложнейшие задачи, которые можно было разрешить лишь с помощью приемов научной медицины. Далее: среди массы жаждущих исцеления немало больных могли быть излечены лишь действительно высококвалифицированными докторами. Выпустить стольких пациентов из святилища, не оказав им существенной помощи, означало бы нанести удар по престижу Асклепиейона. Определенную роль могло играть и то обстоятельство, что теперь широкие круги зажиточного гражданства изучали начатки медицинских знаний в гимнасиях и палестрах. Этих посетителей Асклепиейонов нельзя было удовлетворить видимостью исцеления, им нужны были результативные методы лечения, которые могла предоставить лишь научная мысль. Иными словами, культурный рост свободного населения страны неумолимо требовал высокой квалификации от работников сакральных лечебниц[361].

РИС. 4. Старый врач измеряет свой пульс. Терракота.

Добавим еще, что несколько позднее, в I–II вв., как обстоятельно показал С. А. Жебелев, сакральное врачевание активно применяло методы научного лечения[362]. Такой уровень научных познаний в медицине короткое время — вероятно, стали открыто практиковать те приемы и знания, которые ранее применялись без широкого обнародования[363].

Следует заметить и то, что резкое противопоставление профессионалов обеих отраслей медицины, рациональной и сакральной, вряд ли было возможно в условиях полисной жизни Эллады. Ученые медики не могли противопоставить себя своим коллегам по государственной службе, исполнявшим обязанности жрецов, а тем более враждовать с служителями самого Асклепиейона. Постоянное участие врачей в сакральной жизни своих полисов засвидетельствовано рядом источников, но на них мы остановимся несколько позже.

Итак, греческие медики эллинистического времени унаследовали от своих предшественников, ученых V–IV вв., систему моральных установлений, требовавших от каждого врача гуманности и бескорыстия. Тщательное сохранение этих традиций, передававшихся из поколения в поколение, показывает, что медицинская интеллигенция изучаемого периода продолжала считать указанные нормы обязательными для себя.

Вероятно даже, что суровая действительность эллинистической Греции, ослабление роли полиса как защитника граждан, усиливали потребность отдельного человека в помощи именно ему одному, Полисы несли огромные людские потери во время бесчисленных войн, внутренние социальные конфликты также приводили к кровавым столкновениям, эпидемии распространялись быстрее из-за увеличившихся передвижений масс людей. В этих условиях часто именно врач был первым лицом, который приходил на помощь. Поэтому гуманность и бескорыстие были теми качествами, которых теперь особенно искали у врачевателя все слои населения полиса. Не ответить на эти запросы было бы равносильно отказу от основной задачи медицинской профессии. И филантропия, которой учили в школах гиппократовского направления, не осталась абстрактной прописью на страницах врачебных руководств. Лекари видели, как сильна была потребность в их человеколюбивом отношении, причем в нем нуждались не только отдельные лица, но и целые гражданские коллективы.

Источники показывают, что лучшие представители медицинской профессии прилагали много стараний к тому, чтобы их деятельность практически отвечала этим запросам. Здесь часто сказывались чисто личные качества того или иного лекаря, по самой природе своей склонного благожелательно относиться к пациентам и искренно любящего свое дело. Но иногда врачебная филантропия диктовалась и рассудочными соображениями: умные специалисты понимали особенности своей профессии, отличавшие ее от других видов деятельности образованных людей.

Учение о гуманном и самоотверженном враче являлось как бы конкретизацией основного положения полисной идеологии о добропорядочном гражданине. Если воин должен быть отважен, законодатель — мудр, то врач обязан быть искусным и гуманным специалистом. Это составляет часть его гражданского долга, выполнения которого полис обычно требовал достаточно твердо. В этом причина того, что человеколюбие, усердие и достойный профессии врача образ жизни столь часто упоминаются в декретах полисов, восхваляющих медиков. Поэтому поучения авторов гиппократических сочинений не были забыты и послужили основой практики многих медиков эллинистической Греции[364].

Многих, но не всех. Уже приводившиеся выше гневные тирады Полибия, обращенные против недобросовестных лекарей, показывают, что встречались болтуны, шарлатаны и обманщики, присваивавшие себе звание врача, но не умевшие или не желавшие лечить больных по-настоящему. О таких мошенниках неоднократно упоминают авторы гиппократовских сочинений, обрушиваясь на профанацию врачебного искусства[365] и преступные действия этих лжеврачей.

Правда, практика полисной жизни позволила грекам довольно быстро найти средство для защиты от недобросовестных лекарей, которые, судя по Полибию (XXIX, 8), нередко встречались. Этим оружием явилась гласность и государственные акты: народные собрания полисов оценивали заслуги своих добропорядочных врачей, и эти постановления, будучи обнародованы, служили официальными свидетельствами честной службы того или иного лекаря.

Многочисленные декреты эллинистического времени, восхвалявшие врачей, подробно рассказывают об их заслугах, причем очень часто в выражениях, весьма близких к лексике гиппократических наставлений. В этих документах мы находим немало примеров филантропии медиков, работавших в Греции.

Приведем текст постановления полиса Амфиссы, принятого между 189 и 167 гг. в честь Менофанта, сына Артемидора, македонянина, из Гиркании[366].

[άγαθα]ι τύχαι. [3Αμφιβίων οι άρ]χον:ες και ά πόλις Σκαρφέων-

τοις άρχόντ[οις

και τα βούλα] και ται πόλει χαίρειν. των δεδομένων τιμίων ύπ[ό τας π]ό[λι]ο[ς άμ]ών Μηνοφάντωι 5 Αρτεμιδώρου Μακεδόνα ζΥρκανίω [τό ά]ντί[γ]ραφο[ν] έξαπεστάλκαμεν ποτί τάν ύμετέραν πόλι[ν καθάπερ] κα[ί] α[ύ]τός ό Μηνόφαντος άμε παρεκάλεσε, μενός

5Αμ[ώνο]ς [ε]κτ<ζ έπ5 είκάδι. — [ν]ομογράφων. επειδή Μηνόφαντος 5Αρτεμι[δώ|ρου] Μακεδών 'Υρκάνιός ιατρός, μεταπεμφθείς υπό τας πόλιος [μ]ε:ά πρεσβείας και έργολαβήσας μόνος τό ίατρικόν έργον, [cö)]v αεί εμπιπτόντων άρρω^τημάτων φιλοτέχνως έπιμε[λό-με]νος και σπουδάζ[ω]ν κατά δύναμιν ιδίαν μετά τας των θε[ών εύν]οίας σώζειν το[ός] κινδυνεύοντας άνέγκλητ(ο)ς έγενήθη, [τάν έγχει]ρισθεΐσαν αύτώ πίστιν περί τας κοινας σωτηρίας έφ5 ίσου και

код"

[άπ]αντας εύνοΐ'κώς διαφυλάξας, τάν τε κατά τόν βίόν άναστροφάν [παρά] πά[ν]ια τ[ό]ν τας έπιδαμίας χρόνον εύτακτον και σώφρονα

παρέσ[χηται] άξίαν τα; τε πόλιος και του έπιταδεύμα:ος, stt δέ και τα[ς αυτού α]λΐκίας, είνε[κ]εν (?) δέ των ποτιπεπτωκότων αύτω π]ολ-λών πραγμά]των χωρι[ζ]όμενος εκ τας πόλιος άμών έποιήσατο πόθ[οδον ποτί τό]ν δαμον άσπαζόμενος κοινώς πάνυας διελέγη τ[ε μετά] πάσας εύνοιας, αύτοΰ φροντίδα ποιήσασθαι τάν κ[αοή-κουσ]αν — δεδό/θαι τω δάμω' έπαινέσαι τε αυτόν έπί τ[ω πόνω τ]ω ές δύναμιν και δόμεν αύτώ συμπαραπομ[π]ούς άσ[τούς παραπέμποντας αύ:όν μ]ετ5 ά^[φ]α[λ]είας έν ους κα προα[ιρ]ήται τόπους*

[έξαποστεΐλ]αι δέ και τάς δεδομένας αύτω προξενιάς τό αν ι'ίγρ[α]φον τύ/|αι άγαθα ·πο:ί τάν πόλιν των, Σχαρφέων, ε [τι δέ] και ποτ ι τά[ν]

τών Όπουνάων. — 'Αμφίοοείς έδωκαν Μηνοφάντώ 5Αρτε[μιδ]ώρου Μακεδόνι 'Ϋρκάνίω

αύτω και έγγόνοις προξενίαν, ίσο-[πολι]υείαν, γας και οικίας έγκτησιν, έπινομίαν και άσφάλει-[αν πολ]έμου και είράνας και τάλλα τίμια πάντα, όσα και τοις άλ-[λοις] προξένοις και εύεργέταις τας πόλιος υπάρχει, βουλαρχέοντος [?Α]ντιγένεος του Βίωνος* [εγγυος--]ος [Μν?]άσω]νο]ς.

В добрый час

Архонты и полис Амфиссеян желают здравствовать архонтам, совету и полису Скарфеян. Копию почестей, дарованных нашим полисом врачу Менофанту, сыну Артемидора, македонянину-гирканцу, мы уже выслали вашему полису, как просил нас об этом и сам Менофант.

В 26-й день месяца Амона. Предложение номографов: так как врач Менофант, сын Артемидора, македонянин-гирканец, приглашенный посредством посольства нашим полисом и обязавшийся один заниматься врачебным обслуживанием, проявил себя безупречным — всякий раз, как нападали болезни, он, умело заботясь при благоволении богов, искусно и ревностно в меру своих сил старался спасти больных, подвергавшихся опасности; и он не утратил оказанного ему доверия — печься об общественном спасении — и равно и благожелательно ко всем это выполнил; в течение всего времени проживания у нас, как и всю свою жизнь, он, ведя себя упорядочено и разумно, выказал себя достойным и нашего полиса, и своей профессии; вследствие же многих обрушившихся на него забот отбывая из нашего полиса, он выступил в народном собрании, прощаясь публично со всеми, и его речь была в высшей степени благожелательна; (итак), чтобы должным образом о нем позаботиться, постановлено народом восхвалить его за посильный труд и дать ему сопровождающих мужей, которые проводили бы его безопасно до тех мест, которые он выберет; и выслать копию данной ему проксении, в добрый час, в полис Скарфеян, а также и в полис Опунтян. Амфиссеяне дали Менофанту, сыну Артемидора, македонянину-гирканцу самому и потомкам его проксению, исополитию, право, в соответствии с законом, наследования земли и дома, безопасность во время войны и мира и все прочие почести, каковые и всем прочим проксенам и евергетам нашего полиса полагаются. Принято при булархе Антигене, сыне Биона, поручитель…… сын Мнасона.

Ряд текстов дает представление о личном мужестве и презрении к опасностям, которые проявляли лекари в самые трудные моменты. Забывая о себе, врачи боролись с эпидемиями, не щадили они своих сил во время войн и таких грозных стихийных бедствий, как землетрясения.

Как известно, случавшиеся в те времена эпидемии затрагивали обычно значительную часть населения. Инфекция поражала все слои горожан[367], в том числе и самих лекарей. Так произошло в III в. на Косе, где государственные врачи, заботливо ухаживавшие за больными, сами оказались жертвами эпидемии. В этот критический момент гражданин Коса врач Ксенотим, сын Тимоксена, взял на себя заботу о больных и, относясь с равным вниманием ко всем страждущим гражданам, многих из них спас от смерти[368].

Полисы высоко ценили помощь врачей в такие трудные времена. Во II в. в критском городе Аптере вспыхнула какая-то «большая болезнь», охватившая широкие слои гражданского населения. В Аптере практиковал тогда уроженец Коса врач Каллипп, сын Аристокрита, и ему удалось тогда спасти многих граждан. За это аптеряне почтили его всякими дарами и послали копию своего постановления на Кос. Там, в святилище Асклепия, была поставлена стела с перечислением заслуг Каллиппа[369].

Специальное упоминание о бесстрашии врачей в условиях эпидемий не было пустым словом в почетных декретах. Удостоенные этой похвалы медики работали действительно в тяжелых условиях — ведь в ту пору моровые язвы столь беспощадно косили людей, что иногда в короткий срок погибала значительная часть населения. Уцелевшие бывали так устрашены заразой, что не решались даже выполнять обязанности, которых от греков неуклонно требовали религия и гражданский долг. Известен случай, когда жертвой таких обязательств стал один из врачей, практиковавших на Родосе около 225 г. Этот эскулап по имени Менофил скончался от какой-то очень заразной болезни. Можно предположить, что болезнь поразила Менофила во время исключительно добросовестного исполнения им своих лекарских обязанностей, поэтому в погребении его принял участие один из почтенных родосских граждан, Хрисипп. Последний, «презрев всякую опасность», вошел в дом врача вместе с носильщиками[370], вынес саркофаг из жилища и доставил его к могиле. Благородство Хрисиппа вызвало восхищение сограждан, и поступок его был особо упомянут в почетном декрете ассоциации Артемисиастов, которая около 215 г. увенчала своего сочлена золотым венком[371].

Полисные власти хорошо понимали опасность эпидемий и прилагали большие усилия к тому, чтобы привлекать квалифицированных медиков для борьбы с заразой. Интересен декрет народного собрания критского полиса Олунта, принятый во II в. в честь врача, имя которого не сохранилось на дошедшем куске надписи[372]. Этот медик, уроженец острова Коса, уже закончил свою службу в Олунте и должен был отправляться домой, когда на город обрушилась моровая язва. Олунтяне упросили врача не покидать их в столь тяжелый момент, и он, согласившись, спасал обращавшихся к нему за помощью, за что и был удостоен похвалы и щедро вознагражден благодарным полисом. Язык упомянутого документа отличается простотой и выразительностью.

В III в. на острове Кеосе, в полисе Юлиде, во время моровой язвы многих больных спас врач Полигнот, сын Дейнона, за что совет и народ Юлиды воздали ему хвалу в самых проникновенных словах[373].

Нелегко приходилось медикам и в периоды многочисленных войн. Сведения Полибия и некоторых других авторов о таких бедствиях существенно дополняются эпиграфическими документами, детально рисующими положение в отдельных полисах.

Весьма красноречивый источник по истории Самоса в последней трети III и самом начале II в. стал известен полностью лишь недавно. Мы имеем в виду уже упоминавшийся декрет самосцев, принятый между 201 и 197 гг., в котором изложены заслуги врача Диодора, сына Диоскурида[374]. Это было время тяжелых испытаний для жителей острова: с 280 по 259 г. он подчинялся Птолемеям, в 259–246 гг. здесь владычествовали Селевкиды, с 246 г. вновь Птолемеи, а в 201 г. Филипп V вторгся на Самос, но удержал его лишь до 197 г., когда островом опять овладел Египет[375]. Военные действия между македонскими и египетскими войсками принесли немало бедствий самосцам. Положение усугублялось тем, что не так давно (в 227 г., как выяснил Г. Клаффенбах)[376] остров испытал сильное землетрясение. Упоминание в декрете Диодора о нескольких подземных толчках и последовавших за ними бедствиях населения, в том числе массовых заболеваниях (стк. 18–22), свидетельствует об обширных масштабах упомянутой катастрофы, причинившей полису большой ущерб. Работавший в ту пору Диодор не щадил своих сил и средств, чтобы помочь жителям острова, (стк. 29–31). Употребленный в постановлении термин κακοπαθία явно подразумевает тяготы, которые выпали на долю самого доктора, которому во время этих событий было уже немало лет: ведь он начал работать еще до землетрясения 227 г. Правда, заслуженный самосский эскулап трудился у себя на родине, следовательно, находился в собственном доме, на попечении своих близких, устранявших многие бытовые неудобства, столь обременительные для старых людей. Напомним, к примеру, что даже доставка питьевой воды в древней Греции составляла известную проблему для каждой семьи.

Можно предполагать, что эскулапам, практиковавшим во время военных действий в чужих полисах, приходилось много труднее. Уже упоминавшийся уроженец Коса Гермий, сын Эмменида, направленный своим полисом в Гортину и успешно лечивший гортинян и их союзников во время ожесточенной войны двух групп критских полисов в 221–219 гг., смог выдержать только пять лет такой напряженной деятельности. Около 218 г. он обратился к народному собранию Гортины с просьбой отпустить его на родину[377]. Гортиняне уважили просьбу Гермия и выделили ему для сопровождения двух граждан, Соарха и Киданта. Обстоятельно комментировавшая эту надпись М. Гвардуччи полагает, что спутники были даны Гермию honoris causa. Возможно, однако, что Гермий уезжал с провожатыми не только «ради почета», но и в связи с ослабленным состоянием здоровья самого лекаря.

Оба названных врача были полисными медиками, призванными оберегать здоровье гражданского^населе-ния на базе стационарных лечебниц. Военные врачи, сопровождавшие войска в походах, находились в еще более тяжелых условиях. Передвижение медицинского пункта и частая смена окружающей обстановки ставили перед эскулапами сложные задачи. К сожалению, древние авторы не оставили сколько-нибудь детальных описаний трудов военных, особенно инополисных, лекарей. Можно лишь догадываться, что среди этой группы медиков было немало преданных своему делу тружеников[378], хотя они и не могли удостоиться официальной похвалы в виде почетного декрета полиса.

Самоотверженное исполнение долга и человеколюбие были не единственными достоинствами греческих медиков, получавших публичное одобрение в эллинистическое время[379]. Надо сказать также и об их бескорыстии.

Упомянутый самосский врач Диодор, как уже говорилось, не жалел сил и личных средств для помощи нуждавшимся гражданам[380].

На Делосе в начале II в. практиковал врач Никандр, сын Пармениска, уроженец Галикарнаса. Делосцы восхвалили его за многие добродетели, в том числе и за то, что он помогал жителям острова собственными средствами[381]. Не раз врачи, находившиеся на государственной службе, в трудные для полиса времена отказывались полностью или на какой-то определенный срок от причитавшегося им жалованья.

Наиболее раннее известное нам свидетельство происходит из самих Афин: в 304/3 г. граждане этого города почтили врача Фидия, сына Аполлония, уроженца Родоса, за то, что он всегда усердно оказывал помощь нуждающимся афинянам, ныне же добровольно предложил работать на народ даром, выказывая то благорасположение, которое он имеет к полису афинян[382]. Примечательно, что срок безвозмездного служения родосского врача в документе не назван. Это естественно — Фидий пришел на помощь Афинам в чрезвычайно тяжелое для них время. Опустошительная война за обладание Элладой, которую с 307 г. вели между собою Кассандр и Деметрий Полиоркет, принесла немало бедствий полисам Средней Греции, в том числе и Афинам. С начала июня 307 г. Афины были захвачены Деметрием[383], который заставил афинян согласиться на ряд мер, унизительных для всего государства. Владычество Деметрия тяжелым бременем легло на плечи афинян. Достаточно упомянуть мобилизацию граждан в армию Полиоркета, который привлекал боеспособное население из подчиненных ему полисов Греции. Этот решительный полководец не останавливался перед большими потерями своих войск ради завоевания всей страны. Афиняне, по-видимому, терпели значительный урон в эти годы — недаром в 302 г. пританы филы Акамантиды совершали жертвоприношение «во имя спасения сражающихся граждан», находившихся тогда вместе с Деметрием в Пелопоннесе[384].

Декрет в честь врача Фидия был принят в месяце Гамелионе (январь — февраль) 303 г., следовательно, документ относится ко времени вскоре после осады Афин Кассандром осенью 304 г., когда поля Аттики были основательно опустошены сначала македонскими войсками, а затем вытеснившими их значительными силами Деметрия[385]. Естественно, что тогда финансовое положение Афин должно было быть очень тяжелым. Постановление афинского народа о восхвалении врача Фидия, который «ныне предложил, что он будет служить безвозмездно» (και νδν έτηδέδω[κε]ν εαυτόν δημοσιευειν δωρε[ά]ν), ясно показывает, сколь бедственным было состояние казны полиса: афиняне не имели средств даже для выплаты жалованья одному врачу. А ведь это было время войны и сопутствовавших ей лишений, что резко усиливало необходимость медицинской помощи для населения большого города. Напомним, что уже в 330 г. в Афинах обитало около 50 тысяч одних только граждан[386], к которым следует добавить не меньшее число людей иных социальных групп — инограждан, метеков и особенно рабов. Даже учитывая усилившуюся в военные годы смертность[387] и уменьшение числа рабов, которыми в 307–304 гг. владело сильно обедневшее афинское гражданство[388], все же можно предположить, что родосский врач оказывал благодеяние городу с населением не менее 30 тыс. человек. Деятельность Фидия свидетельствует о полной разрухе экономики афинского полиса, к которой привело владычество македонян над Аттикой с 322 г., когда эллины были разбиты Антипатром при Кранноне.

Известны и другие примеры высокой гуманности врачей, приходивших на помощь неродным полисам[389] в тяжелые времена и остававшихся работать без вознаграждения. Около 188 г. во время эпидемии на острове Теносе уроженец Милета Аполлоний, сын Гиерокла, предложил полису безвозмездно служить в качестве врача в течение полугода[390]. Вероятно, средства находившегося в чужом полисе доктора не позволяли ему оказывать благодеяния теносцам более длительный срок[391].

Встречаются врачи, отказывавшиеся от полагавшихся им гонораров в особых случаях, причем размеры филантропии колебались довольно значительно.

Источники сообщают и о бескорыстном лечении отдельных лиц. Так, между 167 и 146 гг. из Акарнании в Македонию было отправлено посольство, и на чужбине несколько членов его подверглись какому-то заболеванию. Находившийся в Македонии пергамский врач Диоген, сын Диогена, который ранее практиковал в акарнанских полисах, пришел на помощь послам-акарнанянам и лечил их бесплатно, за что был удостоен хвалы и вознагражден разными правами[392].

Во время эпидемии бесплатно лечил обращавшихся к нему граждан врач Полигнот, сын Дейнона, практиковавший в III в. в полисе Юлиде на Кеосе[393]. Примечательно, что в декрете говорится о «многих издержках» врача — возможно, Полигнот не жалел своих средств для лечения пациентов.

Достойно внимания то обстоятельство, что ветеринары также выказывали свое великодушие: около 130 г. в крупном полисе Ламии (на западе Фессалии) был принят декрет в честь уроженца Пелинны Метродора, сына Андромена. Будучи «лошадиным врачом», Метродор бесплатно оказывал помощь и принес большую пользу полису. За это ламияне постановили восхвалить его и даровать ему проксению с самыми широкими привилегиями[394]. Уже А. Г. Вуудхэд отметил, что лексика декрета в часть ветеринара не отличается от языка постановлений о бескорыстных врачах[395]. Этот факт говорит о том, сколь уважаема была профессия ветеринара в Фессалии, издавна славившейся прекрасными лошадьми[396].

Можно было бы привести еще несколько документов[397], но и упомянутых фактов достаточно, чтобы утверждать: во многих случаях врачи приходили на помощь пациентам и даже всему полису, отбросив в сторону материальные расчеты. Так реализовывались на практике те идеи гуманизма, которые прививали своим ученикам медицинские школы гиппократического направления.

Но взаимоотношения врача и пациента были отнюдь непростыми. Для общества эллинистической Греции характерен рост индивидуалистических тенденций, приводивших к обособлению, а иногда и к противопоставлению интересов личности и интересов полиса. Но если приверженцы процветавшей тогда стоической философии выдвинули идеал мудрого мыслителя, стремящегося быть добродетельным независимо от принадлежности его к тому или иному полису (эти представления оказывали самое благотворное влияние на развитие гуманизма), то для людей, проникнутых алчностью, отмеченные выше веяния служили оправданием их стремления к наживе. Некоторые особенности медицинской профессии открывали широкие возможности для мздоимства. Обычно честно практикующий лекарь получал плату за свой труд от самого больного или его семьи. Такой порядок мог быть использован недобросовестным специалистом. Например, в крупных городах некоторые профессионалы старались практиковать в среде богатых клиентов, не снисходя к больным из беднейших слоев населения. Судя по Аристофану, в Афинах уже в конце V в. сложилось мнение о пристрастии врачей к деньгам[398]: отсюда следует заключить, что не каждый афинянин имел средства для оплаты услуг некоторых лекарей.

Углубление социальных противоречий в обществе не могло не сказаться на жизненной философии хотя бы части медиков. Моральные установления «устаревших» гиппократических учителей вызвали такую же острую критику, как и их научные принципы. В эллинистическое время эти тенденции особенно ярко выразила эмпирическая школа медиков. Эмпирики отказались от филантропической этики Гиппократовой науки. Они открыто провозгласили, что обогащение является основной целью человека, избравшего своей специальностью медицину[399]. Эта точка зрения отражает те глубокие трещины, которые появились в общественной идеологии в связи с ослаблением полисного строя: личное благо ставилось выше интересов государства и сограждан[400].

Но как бы ни были часты отступления от традиционной морали медиков, идеи филантропии были столь тесно вплетены в само существо греческой медицины, что они оставались руководящим принципом для лекарей[401]. Недаром в клятве Гиппократа формировалось обязательство «чисто и непорочно проводить свою жизнь и свое искусство». Эти идеи, отвечавшие идеальной сущности полиса, должны были быть весьма созвучны идеологии эллинов изучаемого времени, когда греческие государства боролись за свою независимость и использовали любое оружие из своего идейного арсенала.

Врач, гражданин полиса или его проксен, был столь тесно связан с гражданским коллективом и всем государством, что иногда приходил им на помощь не только своим квалифицированным трудом, но и денежными дарами.

Как известно, в эллинистическое время возросшие экономические трудности заставляли полисы неоднократно обращаться к денежной помощи отдельных преуспевающих граждан. Почетные декреты в честь благодетелей сообщают о крупных, а иногда и умеренных затратах некоторых представителей имущего населения, пополнявших дефицит казны своего полиса. Так было в государствах материковой Греции и в самых отдаленных от Эллады полисах. М. И. Ростовцев, рассматривая указанное явление, особо подчеркнул фактор принудительности, которым были обусловлены щедрые жертвы богатых граждан[402]. Не отрицая определенного значения данного принципа в политике властей полиса по отношению к богатым гражданам, заметим все же, что нельзя забывать и о других аспектах названного вопроса. Сложная система внутриполисных и межполисных отношений выработала в древней Греции весьма четкое понимание того, что именно полис является основным гарантом жизни, свободы и имущества каждого его гражданина. Сколь бы ни было значительно богатство ольвиополита Протогена[403] или богатых граждан Афин, Коринфа и других полисов, каждому из этих богачей было ясно, что гибель его родного полиса несет ему самому и его семье неисчислимые беды, равно как и потерю имущества. Поэтому достаточно проницательные представители господствующего класса могли и без особого принуждения прилагать усилия к сохранению государства, которое охраняло их, давало возможность быть богатыми и продолжать накапливать свое состояние[404].

Источники сохранили известия о крупных материальных пожертвованиях богатых эскулапов. В 322–319 гг. в Афинах таким благодетелем был врач Евенор, уроженец Аргоса, что в Амфилохии (южный Эпир). Он подарил афинской казне талант серебра, за что его увенчали оливковым венком и дали права афинского гражданства[405]. Стоит вспомнить политическую ситуацию тех лет, и сразу станет понятно, что столь щедрый дар был предназначен афинянам как лидерам антимакедонского движения.

Следует упомянуть известного косского врача Филиста, сына Мосхиона, принимавшего большое участие в судьбах родины во время войны, которую вели островные греки под главенством Родоса с Филиппом V: в 201 г. богатые косские граждане собирали деньги на провиант для солдат, и Филист вместе с сыновьями внес 4 тыс. драхм[406].

Приведенные факты указывают на ревностное исполнение гражданского долга отдельными врачами. Эти лица выступают в ряду активных членов своего социального слоя; пользуясь всеми привилегиями зажиточного гражданства, они добросовестно несли сопряженные с ними финансовые тяготы.

Гораздо меньше известно нам о филантропии лекарей в отношении отдельных лиц. В повседневной работе врачей случалось, что лекари пользовали больных, не думая о гонораре, а также не делая различия между свободным или несвободным пациентом. Такие факты не получали широкой известности, в лучшем случае они становились достоянием устной традиции той или иной области страны. Вопрос о том, сколь часты подобные случаи в III–II вв., не может быть разрешен на основании имеющихся источников. Правда, уже в предшествующее время медицинская наука Греции изучала проявления различных болезней вне зависимости от того, каково было социальное положение человека, пораженного недугом. Гиппократ в своих «Эпидемиях» описывает истории болезней свободных и рабов, не делая никакого различия между пациентами обоих социальных статусов. Этот вывод Ф. Кудлиена, основанный на детальном анализе труда знаменитого медика[407], позволяет понять общую направленность медицинской теории гиппократической школы и в эллинистическое время. Несомненно, однако, что в реальной жизни могли быть отклонения от этого общего положения. Гуманность или отсутствие ее в практике того или иного врача могли обусловливаться весьма различными факторами.

В эллинистической Греции широкое распространение получили идеи стоической философии. Школа стоиков проявляла интерес к рабам и признавала за ними человеческое достоинство[408]. К тому же среди свободного населения Эллады в изучаемое время появился достаточно многочисленный слой отпущенников. Вышедшие из рабства, эти люди и их семьи хотя бы косвенно содействовали усилению гуманных тенденций в вопросе о лечении рабов. И хотя полисы часто в общей форме восхваляли медиков за то, что они оказывали одинаковую помощь всем, кто к ним обращался[409], все же можно полагать, что в категорию «все» иногда включались не только граждане, но и представители угнетенного класса.

Доводом в пользу данного предположения является упоминавшийся уже декрет города Гифия, принятый в 70 г. до н. э. в честь врача Дамиада[410]. В постановлении гифиатов специально указано, что восхваляемый эскулап лечил равным образом всех обращавшихся к нему «бедных и богатых, рабов и свободных». Хотя упомянутый документ относится уже к раннеримскому времени, все же его можно считать выражением тех гуманных тенденций, которые существовали в греческой медицине III–I вв. Их развитию во многом способствовали не только умозрительные соображения, но и те тяжелые обстоятельства, в которых не раз оказывались греческие полисы в эллинистическое время. Например, во время войн и других чрезвычайных событий полисные власти должны были прилагать самые энергичные усилия к тому, чтобы не допустить распространения эпидемических заболеваний. Это достигалось организацией эффективной медицинской помощи вне зависимости от того, нуждался ли в ней свободный или раб. Ликвидация очага заразы была бы невозможна, если бы лечение не распространялось на всех без исключения опасных больных. Таким образом, конкретные условия деятельности полисных врачей постоянно подтверждали целесообразность филантропической этики, которую со времен Гиппократа предписывал медикам их профессиональный кодекс. По-видимому, эти моральные установления греческой медицины вполне отвечали задачам сохранения здоровья населения, благодаря чему они постоянно повторялись в теоретических руководствах.

Проблема филантропии в античной медицине весьма широка, и исчерпать ее можно лишь в специальном исследовании. Нам важно лишь подчеркнуть, что понятие «человеколюбие», выработанное эллинскими мыслителями, находило свое выражение и в конкретной действительности полисной Греции. Здесь уместно также напомнить, что греки наделили бога Асклепия качеством высшей филантропии[411], что особо отличало его от всех членов олимпийского пантеона.

Филантропия медика могла быть наиболее действенной в том случае, если врач отвечал и тем требованиям, которые полис обычно предъявлял к своим добропорядочным гражданам. Как известно, в рабовладельческих государствах Греции вопрос о репутации гражданина был немаловажен. Для врача-профессионала мнение современников было тем более важно, что не заслуживший всеобщего уважения лекарь терял доверие своих пациентов. Это неизбежно вело к снижению эффективности его предписаний и, естественно, к сокращению практики.

Дидактическая литература греческих медиков специально обращала внимание на то, как именно лекарь должен вести себя в жизни и при исполнении своих обязанностей. Примечательно, что разрабатывавшие данную тему наставники эллинских лекарей проявили глубокое понимание психологии врача и пациента. Основной принцип этой стороны деятельности медиков был четко изложен в клятве Гиппократа: врач должен вести образ жизни, достойный искусства медицины. Осуществить это обязательство помогали врачу подробные специальные наставления, изложенные в пропедевтических трактатах гиппократовского сборника.

Приведем некоторые наставления.

От врача требуется благоразумие, которое должно помочь ему правильно устроить свою жизнь[412]. Это наставление отражает чрезвычайно тонкое понимание психологии человека и особенностей его душевного строя. Ведь удрученный тяжелыми обстоятельствами неустроенной жизни, лекарь не сможет достаточно полно мобилизовать свои знания и проницательность для того, чтобы оказать наиболее эффективную помощь больному. Особенно важно это было в тяжелых случаях, когда заболевание грозило жизни пациента[413]. Вполне естественно, что больной не может испытывать полного доверия к врачу, умственные силы которого истощены неправильным образом жизни.

Врач должен быть выдержан, особенно в отношении с женщинами. Точно так же медику предписано избегать любостяжания — эта мысль повторена в трактатах «О враче» и «О благоприличном поведении». Вообще в гиппократовском корпусе неоднократно говорится, что истинный врач честен, порядочен и не алчен. Вместе с тем врачу подобает быть скромным, сосредоточенным и неболтливым[414].

Греческая теория медицины придавала большое значение среде, в которой находится пациент и которая воздействует на него. А так как сам врач являлся одним из важнейших внешних факторов, оказывающих влияние на пациента, то эллинские медики разработали подробные рекомендации, касающиеся поведения, манер и даже внешнего вида и одежды лекаря.

Врач должен быть здоров и хорошо выглядеть[415]. Столь же обязательной была опрятность, тем более что греки всегда придавали очень большое значение индивидуальной[416] и общественной[417] чистоте. В трактате «О враче» указано, что доктор должен иметь хорошую одежду и даже натираться душистыми мазями, так как это приятно больным.

Другие наставления касаются выражения лица врача: пусть оно отражает размышления, но облик доктора не должен быть суровым, дабы врач не казался гордецом или мизантропом. Точно так же врачу не следует быть смешливым и чрезмерно услужливым: последнее может вызвать у больного презрение к врачу.

Приведенные предписания Гиппократа и его ближайших последователей показывают, что греческая медицинская теория развивалась в тесной связи с эллинской мыслью V–IV вв., направленной на выработку норм общественной жизни. Сложная действительность полисного строя рабовладельческой Греции рано поставила вопрос о создании определенных правил, которые помогали бы гражданам полиса в различных сферах их деятельности. Сначала это были общие законы и судебники[418], но уже в V в. софисты брались учить, как следует поступать в отдельных практических вопросах. Например, Протагор обучал своих слушателей ораторскому искусству, тому, как стать хорошим государственным деятелем, как лучше управлять своим домом[419]. В IV в. мыслители Эллады разрабатывали важнейшие вопросы жизни общества — назовем хотя бы концепцию государственного устройства, изложенную Аристотелем в его «Политике» и других сочинениях[420]. Но наряду с этими принципиальными проблемами[421] продолжали трактоваться и совершенно конкретные темы. До нашего времени сохранились руководства по военному делу, по сельскому хозяйству или специальные наставления по выращиванию лошадей и собак. Известные труды Ксенофонта, особенно его «Домострой», показывают, что дидактическая литература греков занималась самыми разнообразными сферами деятельности человека, причем пристальное внимание уделялось тогда не только коренным общим вопросам, но и сугубо практическим[422].

Неудивительно, что ученые медики озаботились включить в свои пропедевтические сочинения подробный свод норм профессионального поведения. Искусство медицины не имело права отставать от других наук, например от полиоркетики или агрономии. А сохранение и восстановление здоровья граждан всегда оставалось животрепещущей проблемой не только для каждого отдельного индивидуума, но и для всего государства.

Как известно, физическая полноценность входила в перечень качеств, которыми должен был обладать совершенный гражданин полиса. К достижению этого идеала древние эллины стремились по-разному. В Спарте обращали самое серьезное внимание на физическое воспитание здоровой молодежи обоих полов (хилых младенцев убивали). В других полисах ограничивались гимнастическим образованием для мальчиков и юношей, не лишая, однако, жизни больных детей, хотя лишь здоровые лица могли иметь доступ ко всем областям государственной жизни (например, увечные или умственно отсталые люди не допускались к исполнению общественных богослужебных обрядов).

Важная социальная роль личного здоровья свободного жителя полиса придавала медицинскому искусству общегосударственное значение. Полис, осуществлявший защиту своих граждан во всех сферах их жизни и деятельности, не мог оставить без внимания организацию целесообразной системы медицинского обслуживания. Но поскольку вопрос этот решался в рамках рабовладельческого полиса, ответ на него был обусловлен состоянием общества того времени. Правда, республиканский образ правления открывал перед греческой медициной многие возможности, которых были лишены лекари в рабовладельческих монархиях соседних стран. Именно поэтому развитие медицины в эллинистических полисах достигло такого уровня[423], при котором даже рядовой профессиональный лекарь был обязан иметь достаточно обширные познания и отличаться определенной культурой поведения.

Как уже говорилось, греческая пропедевтическая литература уделила последнему вопросу очень большое внимание. Такое место правил общения врача с больными в медицинской теории эллинов диктовалось насущными интересами самих лекарских кадров. Ведь практиковавшим в полисах врачам приходилось иметь дело с пациентами, в общем достаточно развитыми в интеллектуальном отношении — без этого рядовой гражданин не смог бы активно участвовать в жизни своего полиса (например, при обсуждении в народном собрании доходов и расходов государства). Даже посещение театральных представлений, где исполнялись произведения великих греческих трагиков, оттачивало мысли и чувства всех зрителей независимо от полученного ими образования. Умудренный богатым социальным опытом, свободный грек легко улавливал промахи или небрежность лекарей и тяжело переносил грубость и бессердечие пользовавшего его врача.

Особо тонкого подхода требовали пациенты, обладавшие некоторыми познаниями в медицине. Этот слой населения был достаточно многочисленным в эллинистическое время, чему способствовало распространение сети гимнасиев, где юноши знакомились с начатками медицины[424]. Женщины из зажиточных кругов населения также должны были иметь простейшие познания в терапии и уходе за больными, как указывают наставления Ксенофонта хозяйке дома[425]. Добавим, что интеллигентные круги городского населения, вероятно, охотно посещали те публичные лекции по медицине, которые вызывали неодобрение уже у авторов Гиппократова свода[426] и еще более порицались Полибием[427]. Все это значительно усложняло лечение пациентов, особенно имевших образование[428].

Рост медицинских познаний среди читающей публики был облегчен расширением книжных фондов городских библиотек, в которых каждый любознательный человек мог найти труды, повествующие об исцелении от известных тогда недугов. Так как еще Сократ говорил, что врачи написали много книг[429], то вполне закономерно предположить, что в эллинистическое время литература по лекарскому делу и по фармакологии должна была значительно увеличиться. Но это усложняло установление тесного контакта с больными — не так-то просто было лекарю завоевать полное доверие эрудированного пациента. К тому же малейшее подозрение в некомпетентности врача весьма отрицательно сказывалось на эффективности предписываемых им приемов лечения.

В условиях постоянного активного общения граждан внутри каждого полиса и оживленных межполисных связей достоинства или недостатки того или иного врача быстро становились достоянием гласности. Настоящему специалисту молва служила хорошим помощником, укрепляя его авторитет и особенно способствуя лечению им заболеваний невротического характера, приводивших к различным функциональным расстройствам. Живой отклик общественного мнения был столь же действен и по отношению к невежественному или неудачливому лекарю. Порицание таких медиков тогда не ограничивалось устной формой, в нем принимали участие и писатели, иногда достаточно известные. Например, поэт Гедил, живший в III в., сочинил острую эпиграмму на одного из современных ему медиков — Агида[430]. Такое сатирическое стихотворение могло положить конец врачебной практике незадачливого лекаря.

Но самым серьезным фактором было внимание полисных властей к деятельности медиков, особенно тех, кто занимал официальную должность врача. Небольшие размеры греческих государств облегчали наблюдение полиса за работой практиковавших в нем врачей. Все удачи или промахи лекаря были на виду у граждан, поэтому оценка складывалась в прямой зависимости от действительных результатов его труда. Конечно, иногда лекарь мог встретить преднамеренно враждебное отношение, особенно если он имел влиятельных личных врагов. Но вопрос о здоровье был животрепещущим для каждого человека, поэтому естественное стремление больных получить помощь у знающего лекаря создавало условия для выявления наиболее квалифицированных врачей. Со временем накапливалось все больше достоверных данных, подтверждавших репутацию каждого медика.

Совершенно очевидно, что подобный путь отбора лекарей был достаточно сложен, но он был единственным: античная медицина не знала системы официальных дипломов, присваивающих звание врача и разрешающих вести самостоятельно медицинскую практику[431]. Вероятно, в крупных лекарских школах закончившие обучение молодые врачи торжественно приносили свою присягу, повторяя клятву Гиппократа, и только после этой церемонии считались достойными звания врача. Но, по-видимому, никаких письменных свидетельств они не получали. Существовала, конечно, устная рекомендация врача-учителя, но она, вероятно, сохраняла силу лишь в том случае, когда мастерство бывшего ученика росло непрерывно[432]. В противном случае положительный отзыв постепенно забывался, и печальные результаты практики неумелого или безответственного лекаря полностью уничтожали благоприятное мнение о его деятельности в годы ученичества.

Следует сказать, что полисные власти внимательно относились к репутации и деятельности своих медиков. Такой подход не являлся чем-то исключительным, он вытекал из традиционной, требовательности полиса к лицам, претендовавшим на замещение официальных магистратур[433]. К тому же военные и стихийные бедствия, часто обрушивавшиеся на государства эллинистической Греции, делали вопрос о качестве медицинского обслуживания чрезвычайно острым: в случае отсутствия знающего лекаря гражданский коллектив мог понести большие потери. Поэтому попечение о медиках входило в круг обязанностей различных представителей государственного аппарата, а юридическая мысль полисной Греции выработала законоположения, оберегавшие граждан от недобросовестности врачей. О том, что это имело место в действительности, писал еще Платон: врач может лечить жестокими приемами или назначить завышенную плату за курс лечения, причем на самого больного из этих средств шло очень мало или совсем ничего — остальное врач тратил на себя и на своих домашних, следовательно, Платон говорит здесь о плате за пребывание в частной лечебнице. Наконец, получив деньги от родственников больного или его врагов, врач даже может убить пациента[434].

РИС. 5. Голова Асклепия. О-в Мелос. Около 340 г. до н. э.

К сожалению, в сохранившихся источниках не отражены правовые нормы, которые регулировали деятельность врачей в полисах. Имеющиеся отдельные сведения освещают экстраординарные случаи, которые рассматривались в судебном порядке. Видимо, именно суд определял невиновность, «чистоту» врача, если его пациент умирал вопреки усилиям лечившего медика. Преступные деяния врачей наказывались по всей строгости закона — Платон указывает, что если врач уличен судом в отравлении больного, то его надлежит казнить[435].

Но особенностью врачебной профессии было то, что лекарь мог принести непоправимый вред больному по незнанию или по небрежности. Сами медики хорошо понимали эту опасность, недаром в Гиппократовом своде неоднократно указывается, что лекарю весьма полезно консультироваться со своими коллегами в особо трудных случаях. Вероятно, такие консультации, о которых говорит Аристотель, иногда принимали характер отчета врача о проведенном им курсе лечения, так как консультанты должны были знать все применявшиеся способы и медикаменты. Но самые квалифицированные советы не всегда могли исправить допущенные лекарем ошибки. Кроме того, и больные иногда так запускали свой недуг, что позднее обращение к врачу не могло уже принести пользы. В таком случае вопрос о том, кто же виновен в неудачном исходе лечения, представлял неразрешимые трудности. Разбиравшие конфликты между больными (или их родственниками) и лекарями полисные магистраты уже в V в. имели какие-то законоположения, которые устанавливали ответственность врача или необоснованность претензий к нему. Но эти правила касались лишь наиболее ясных казусов, как позволяет заключить указание аттического оратора Антифонта[436]. В действительной жизни часто возникали ситуации, когда небрежность лекаря выступала достаточно четко, но результаты ее не давали оснований для возбуждения прямого уголовного преследования. Однако полис стремился не допустить продолжения практики медика, деятельность которого приносила вред гражданам.

Юридическая мысль греков со временем нашла выход из такого положения. Специально для врачей в полисах была выработана форма наказания, именовавшаяся αδοξία — бесчестие[437]. Автор «Закона» сетует на то, что невежественных и вредоносных лекарей подвергают только адоксии, применяемой к одним лишь медицинским работникам. Высокоэрудированный знаток практики современных ему лекарских кадров, каким был автор «Закона», имел, вероятно, много оснований требовать более суровых наказаний лже-врачам и обманщикам[438]. Но даже то обстоятельство, что полисное законодательство определило адоксию как специальное наказание для врачей, делало упомянутую юридическую санкцию особо эффективной. Она, несомненно, создавала атмосферу недоверия, отчужденности и презрения вокруг осужденного лекаря. А это означало, что он полностью лишался практики, так как всякий здравомыслящий больной избегал обращаться к обесславленному врачу.

Конечно, наказание адоксией было несколько мягче, чем те кары, которым подвергались неудачные врачи, практиковавшие при дворах эллинистических монархов. Здесь усилия медиков не ограничивались лечением недугов, возникших естественным путем, приходилось бороться и с тайным применением ядов. Уже М. И. Ростовцев, отметив, что жизнь придворного медика не была сплошным удовольствием, привел рассказ Диогена Лаэртского о судьбе врача-родосца Хрисиппа, который был вовлечен в заговор против Птолемея II Филадельфа, за что и был казнен. Не только очевидные преступления, по и недостаточный эффект лечения высокого пациента мог грозить карой эллинскому лекарю на чужбине. Напомним смерть на кресте врача Главка, которого Александр приказал распять за то, что лекарь не смог излечить его молодого друга Гефестиона[439]. Все же в условиях полисной жизни адоксия не была легким наказанием, тем более что она пятнала не только самого провинившегося, но и его потомков[440]. О значении адоксии можно судить отчасти по тому, что властолюбивые и честолюбивые граждане полисов весьма ее опасались[441].

Конечно, материальное положение осужденного медика влияло на то, как он воспринимал наказание. Если провинившийся лекарь принадлежал к богатым людям, адоксия оборачивалась для него преимущественно моральными лишениями, в частности потерей доверия и уважения сограждан. Возможно, что наказанный адоксией был как-то ограничен в гражданских правах[442]. Для медика, обладавшего средним или небольшим состоянием, адоксия становилась причиной полного упадка доходов — ведь практика тотчас исчезала. Отсюда было недалеко до крайней бедности и даже превращения в обездоленного неудачника.

Хотя источники не сохранили сведений ни о самой процедуре адоксии, ни о важнейших ее последствиях, все же можно предположить, что наказание виновных медиков было достаточно суровым. Следует помнить, что юристы древней Греции тщательно разработали систему правовых санкций против лиц, наносящих вред полису. Разнообразие и многостепенность тех наказании, которые известны ныне исследователям древнегреческого нрава, позволяют думать, что и адоксия была достаточно эффективным орудием для борьбы полиса с лжеврачами и невеждами[443].

Существование специальной правовой нормы, оберегавшей полис и его граждан от плохой работы врача, несомненно оказывало влияние на медицинские кадры. Прежде всего, боязнь адоксии заставляла каждого рядового лекаря относиться к своей работе с большим чувством ответственности. Далее, добросовестные врачи, заслужившие публичную благодарность полисов в виде почетных декретов или декретов о проксениях, стали заботиться о том, чтобы изъявление признательности государства не носило общего характера, по честно обрисовывало их профессиональную безупречность. Достичь этого уважаемому эскулапу было нетрудно, так как уже в V–IV вв. полисы часто отмечали в псефисмах заслуги чествуемых лиц, а в эллинистический период такие постановления стали еще более пространными. Получая официальное признание полиса, восхваляющего его безукоризненную работу, врач не только вооружался против возможных необоснованных обвинений, но и получал в свои руки дополнительное свидетельство о высокой квалификации. Естественно, что каждый чествуемый полисом лекарь не упускал возможности принять участие в подготовке текста псефисмы, посвященной его заслугам. В пользу реальности высказанного нами предположения говорит весьма специфическое изменение формулировок почетных псефисм, заметное в начале эллинистического времени.

Действительно, еще в IV в. тексты декретов о врачах сравнительно мало отличаются от псефисм в честь лиц иных профессий. Можно привести в качестве примера уже упоминавшийся декрет афинян в честь родосца Фидия от 304/ /3 г., в котором говорится о том, что он предложил работать даром и тем проявил свое благорасположение к городу. Афиняне указали на великодушие врача, но не останавливались подробно на прочих его качествах[444].

Уже в III в. декреты в честь врачей и некоторых других работников интеллигентных профессий приобретают более конкретный характер благодаря довольно пространному изложению заслуг восхваляемого лица. Но характерной чертой декретов о медиках становится то, что в текст этих документов часто включали весьма квалифицированное перечисление профессиональных достоинств лекарей. Создается впечатление, что составители псефисмы учитывали те обязательные требования, которые предъявлял полис к лекарю и которые постулировала для врача специальная пропедевтическая литература. Вряд ли полисные власти знали так основательно труды ученых медиков. Более вероятно предположить, что сами чествуемые лекари, заинтересованные в получении хорошо аргументированной оценки[445], оказывали помощь магистратам, писавшим текст псефисмы, в выработке формулировок. Так постепенно в эллинистической Греции складывалась традиция выдачи полисом официального отзыва о практиковавшем в нем враче. Упомянутое явление было необходимым орудием полисной государственности, в которой точная и ответственная документация различных событий в жизни общества играла весьма важную роль.

Положительные аттестации врачей высоко ценились и самими медиками, и специально приглашавшими их на работу полисами. В качестве иллюстрации можно привести документы из Амфиссы, где врач Менофант в первой половине II в. заслужил горячую благодарность полиса и проксенические права. После Амфиссы Менофант был приглашен на службу в Скарфею. Власти этого полиса и сам врач написали в Амфиссу послание с просьбой выслать копию почетных документов, касающихся Менофанта. Высшие магистраты Амфиссы не ограничились посылкой своего ответа и копии проксении в Скарфею, но выставили у себя в городе на всеобщее обозрение стелу с обоими официальными документами, отправленными в Скарфею (IG, IX, I2, 3, № 750). Обстоятельность всей процедуры выправления свидетельств Менофанта ясно показывает, с какой ответственностью относился эллинистический полис к выдаче положительной оценки государственному врачу.

Иную картину рисует источник периода римского владычества, когда греческим полисам было оставлено лишь ограниченное внутреннее самоуправление. Мы имеем в виду неоднократно упоминавшийся декрет из Гифия, подробно излагающий заслуги врача Дамиада. Постановление народного собрания заканчивается указанием эфорам города высечь текст на стеле и поставить его на самом видном месте на агоре; если же эфоры не сделают этого, то сам Дамиад или любой желающий могут взять с эфоров штраф в две тысячи драхм (IG, V, 1, № 1145). Столь высокая сумма пени заставляет полагать, что теперь городские власти относились к своим обязанностям достаточно прохладно, не придавая большого значения постановлениям народного собрания. Зато благодарные Дамиаду гифиаты понимали, сколь важна для него публикация этой псефисмы, и постарались обеспечить выполнение своего постановления. Возможно, что в гифийском акте получило отражение то захирение институтов полисной жизни, которое явилось неизбежным следствием порабощения Эллады римлянами. Правда, пассивность городских магистратов в Гифии встречала неодобрение народной массы, причем достаточно действенное в финансовом отношении[446].

Пристальное, как показывают документы, внимание эллинистических полисов к тому, достойный ли образ жизни ведет лекарь, свидетельствует, сколь живуч был созданный еще Гиппократом и его учениками свод правил моральной безупречности врача. Теперь к этому образцу обращались не только в кругах профессионалов, но и гражданские власти рабовладельческих государств Греции[447].

Не так давно В. Пеек составил перечень декретов, содержащих указания о добродетельном поведении врача[448]. Примечательно, что такие документы происходят как из отдельных, даже небольших, государств, так и из крупных политических объединений полисов.

Среди документов единичных полисов назовем постановления Амфиссы в честь врача Менофанта, сына Артемидора[449], декрет Астипалеи, восхвалившей врача Идриарха, сына Карпона[450], а также псефисму Элатеи, отмечающую заслуги врача Аск[лепиодора?], который вел благопристойный образ жизни наряду с ревностным исполнением обязанностей (SEG, III, № 416). Особенно весомым было суждение брикунтян на острове Карпафе — чествуемый ими Менокрит, сын Метродора, прослужил в их полисе свыше 20 лет, так что их мнение следует считать весьма обоснованным (IG, XII, 1, № 1032).

Довольно многочисленную группу составляют псефисмы, принятые совместно несколькими отдельными государствами или же постоянным союзом полисов.

Несомненно, что столь высокую аттестацию получали особо выдающиеся специалисты, достигшие широкого признания за пределами своей родины. Поэтому вполне правдоподобно, что столь авторитетные доктора действительно отличались образом жизни, безупречным с точки зрения рабовладельческого общества того времени.

Таков был врач Гермий, сын Эмменида, которого около 222 г. его сограждане, жители Коса, специальным голосованием избрали для отправки на Крит по просьбе Кносса. Самоотверженный труд косского медика в качестве военного врача был особо отмечен кноссянами и их союзниками в Гортине, пославшими на Кос копии своих постановлений в часть Гермия[451].

В 216/5 г. в Дельфах специальным постановлением амфиктионов были отмечены заслуги и добропорядочный образ жизни практиковавшего там уроженца Коса врача Филиста, сына Мосхиона (Syll. 3, № 538). Это было мнение не только самих дельфийцев и контролировавшего их тогда Этолийского союза, но и представителей Афин, Хиоса, Танагры и еще двух трех полисов. Совершенно очевидно, что чествуемый Филист получил столь широкое признание в силу своего выдающегося мастерства и действительной порядочности.

Аналогичную оценку около 188 г. получил от острова Теноса и от союза Островитян врач Аполлоний, сын Гиерокла, милетянин (Syll. 3, № 620). В союз Островитян входило много полисов Эгейского моря, следовательно, названный доктор широко прославился как гуманный специалист.

Уроженец острова Андроса врач Героид, сын Неона, во II в. был почтен за те же добродетели полисом Стратом, всем Этолийским союзом, а затем и родным полисом[452]. В декрете особо отмечалось, что он надолго уезжал с Андроса и много времени служил на чужбине.

Союз Акарнанов около середины IL в чествовал пергамского врача Диогена, сына Диогена, который практиковал в полисах Акарнании и вел там образ жизни, который был достоин и его самого, него родины (IG, IX, I2, № 209а).

С копией такого декрета чествуемый медик имел все основания претендовать на штатную должность врача в любом полисе, как бы далеко он ни отстоял от его родины[453]. Вероятно, официальная документация помогала греческим врачам успешно выдерживать конкуренцию с иноземными лекарями, которых мы почти не встречаем в качестве государственных врачей. Исключение составляет лишь Хартад, сын Филоксена, уроженец Береники (в Киренаике), который около 240–230 гг. занимал должность врача на Калимне[454]. Возможно, что здесь сыграли роль внешнеполитические факторы: как отметил М. Сегре, остров находился тогда под властью Птолемея III Евергета и кроме Хартада туда прибыли и другие уроженцы Береники[455]. Но это свидетельство остается пока единичным: врачи в эллинистической Греции были или аборигенами, или выходцами из греческих городов Малой Азии — Милета, Галикарнаса, Кизика. Пример уроженца Македонии Менофанта, работавшего в Амфиссе, не может изменить основного вывода[456].

Государственные документы о медиках имели значение не только для чествуемых врачей. Они ставили надежный заслон различным шарлатанам и лже-лекарям, которые выдавали себя за врачей. Судя по словам Полибия, в его время было много лекарей-болтунов, которые странствовали из города в город и собирали вокруг себя толпы легковерных слушателей[457]. Следует думать, что бродячие лекари чаще всего подвизались в полисах, не имевших достаточного медицинского персонала. Вряд ли они решились бы появиться на Косе или на Книде, славившихся своими медицинскими кадрами[458]. К сожалению, источники почти ничего не сообщают о странствующих лекарях, хотя они были хорошо известны Псевдо-Гиппократу[459].

Здесь уместно было бы коснуться вопроса о греческих медиках, выезжавших в соседние страны. Однако эта тема столь обширна, что требует специального исследования. По-видимому, немалое число лекарей уезжало из Эллады на запад и восток. Вероятно, не все эти специалисты работали безупречно, среди них могли быть и неучи, и неспособные к врачеванию люди. На последнее указывает враждебное отношение Катона к греческим врачам, практиковавшим в Италии. Однако авторитет эллинских медиков стоял в Средиземноморье весьма высоко, и многие эллинистические монархи стремились заполучить в качестве врачей именно греков[460]. Возможно, что и в чужих странах документальные свидетельства безупречной работы врача на государственной службе могли укреплять авторитет медика-грека.

Псефисмы, в которых полисы воздавали должное лекарям-практикам, защищали этих работников от конкуренции со стороны медиков-книжников. По-видимому, их было довольно много, теоретиков, которые хорошо знали медицинскую литературу, но были совершенно неискусны в практике. Часто пациенты, страдавшие лишь простым недомоганием, от лечения у таких врачей заболевали еще серьезней. Об этом говорит Полибий, видимо, знакомый с печальными результатами практики лекарей-книжников. Крупнейшие умы греческой науки издавна хорошо понимали опасность таких псевдоспециалистов не только для общества, но и для всего искусства врачевания[461]. Во многих трудах Гиппократова сборника содержатся указания на вред необоснованного теоретизирования, приносящего часто гибель тем, к кому прилагаются методы дедуктивного лечения[462].

Приведенные документы убеждают в том, что полисная государственность выработала удачные формы официальной апробации специалистов-медиков[463]. Для своего времени, в условиях рабовладельческих республик эллинистической Греции, это было весьма плодотворным, так как стимулировало качественную работу лекарей.

Остановимся теперь на некоторых конкретных сторонах врачебной деятельности в эллинских полисах III–II вв.

Как и прежде, в эллинистическое время врачи оказывали помощь больным на дому или в специальных лечебницах. Посещения лекарями пациентов неоднократно засвидетельствованы специальной литературой и речами ораторов[464], и многими произведениями искусства[465]. По-видимому, это был наиболее распространенный способ лечения недугов — недаром в Клятве Гиппократа так подробно говорится о поведении врача в доме больного.

Осмотрев пациента, врач обычно оставлял подробные предписания относительно приема лекарств и применения лечебных средств, причем это делалось в устной форме. Иногда же врачи оставляли письменные инструкции, особенно в тех случаях, когда они уезжали и оставляли своих подопечных надолго[466].

Эффективность указанных лекарем мер определяла, естественно, отношение к нему со стороны пациентов и их близких. Уже Ксенофонт устами Исхомаха (Oec., 13, 2; 15, 9) говорит о бесполезности врача, который заботился бы о больном, приходя к нему утром и вечером, но не знал бы, что именно необходимо для излечения болящего.

Правда, пациенты иногда своевольничали и не выполняли лекарских наставлений. В серьезных случаях это могло привести к опасным последствиям, и потому врачи оставляли Дежурить у больных своих учеников, которые тщательно проводили курс лечения. Указание на это имеется уже в Гиппократовых трудах[467].

В небольших полисах, где обычно практиковал один врач, население должно было довольствоваться знаниями своего лекаря. Опытный и мудрый врач в таких условиях мог иметь длительную постоянную практику, как свидетельствует декрет брикунтян в честь Менокрита, сына Метродора, лечившего жителей острова Карпаф около 20 лет[468].

Но и в больших государствах зажиточное гражданство стремилось иметь постоянного врача, искусство которого не вызывало сомнения. Бесспорно, что завоевавший доверие клиентов лекарь принадлежал к числу лучших медиков данного полиса. О таком враче упоминается в Псевдо-Демосфеновой речи «О лжесвидетельствах Еверга и Мнесибула», которая связана с событиями в Афинах после 354 г.[469] Истец говорит, что для лечения своей кормилицы, которую побили его враги, он сам пригласил врача, искусством которого пользовался уже много лет[470].

Многолетнее лечение обитателей одного дома, часть которых была связана кровным родством и имела одинаковую наследственность, создавало благоприятные условия для домашнего доктора. Это несомненно способствовало дальнейшему росту его авторитета.

Однако не каждый гражданин полиса имел достаточно средств для вызова врача на дом. К тому же ряд острых случаев, например переломы и вывихи, требовал применения специального медицинского оборудования, которое трудно было установить в частном доме — в городах средние и мелкие домовладения занимали небольшие участки, а жилые помещения имели скромные размеры. Многие процедуры также были возможны лишь в лечебнице, где врач имел удобное рабочее место и обширный набор применявшихся тогда медикаментов. Неудивительно, что практика оказания медицинской помощи в лечебницах, именовавшихся ίατρείον, возникшая в Греции еще в классическое время, в III–II вв. получила дальнейшее распространение.

Известны лечебницы государственные и частные.

Государственные лечебницы, которые, надо полагать, создавали лишь самые крупные республики, были, вероятно, не только постоянными, но и временными. Например, по словам Платона, в Афинах в IV в. при значительных эпидемиях открывалось много лечебниц[471]. Поэтому можно думать, что в спокойной обстановке, при отсутствии эпидемий и войн, в полисах функционировало лишь ограниченное число лечебниц.

Государства, устраивавшие у себя лечебницы, начинали с того, что отводили им подходящее место и помещения, возможно строго изолированные от соседних жилых домов. Что таков был обычай, позволяет заключить рассказ Плиния о приезде в Рим около 220 г. врача Архагафа, сына Лисания[472]. Римляне дали Архагафу право квирита и купленный на государственный счет дом для лечебницы. Очевидно, устраивая в Риме первую государственную лечебницу, этот уроженец Пелопоннеса создавал здесь такие же условия для работы, которые были приняты в греческих полисах.

О размерах полисных лечебниц в III–II вв. нет точных данных. Вполне вероятно, что в тяжелые периоды войн и эпидемий там открывали не только амбулаторные, но и стационарные отделения. Каковы были ассигнования полисов на устройство больниц, также остается пока неизвестным.

Частные лечебницы принадлежали врачам, уже достигшим известности и твердого материального достатка. Называли их обычно по имени врача-владельца[473], и, видимо, они существовали лишь во время его практики. Детальные наставления Гиппократа в сочинении «О враче» показывают, что медицинская мысль греков четко выработала условия, которые врач должен создать больным в своей лечебнице. Например, кабинет врача должен быть расположен в удобном месте, в нем должны быть хорошие освещение и вода, удобные стулья, мягкие полотенца, мягкие повязки.

Все эти требования можно было осуществить, лишь имея достаточно просторный дом и усадьбу при нем, а также средства для содержания обслуживающего персонала. Даже если он состоял только из учеников врача, их все равно нужно было кормить.

Еще Гиппократ указал, что для обучающегося медицине работа в лечебнице имеет первостепенное значение. Поэтому врачи широко использовали учеников в своих лечебницах и для курирования больных на дому. Иногда крупные врачи имели помощниками и врачей, уже завершивших у них свое обучение. Сведения о подобных отношениях дает декрет косского дема Галисарны в середине II в. до н. э., который восхвалял своего врача Онасандра, сына Онесима, помогавшего также и врачу-учителю[474]. Возможно, что иные врачи специально готовили себе помощников из числа способных к медицине рабов. Свидетельством этого может служить отпуск на волю раба Дамона врачом Дионисием в Дельфах в 155 г., обусловленный пятилетним обязательством Дамона «соврачевать» с отпускающим его владельцем[475].

Правда, Дамон мог быть не рабом-учеником, а квалифицированным врачом, в силу каких-то обстоятельств попавшим в рабство. Его социальное положение, видимо, не препятствовало хозяину-врачу пользоваться его помощью.

Отсутствие сведений об условиях пребывания больных в стационарных отделениях частных лечебниц заставляет воздержаться от каких-либо предположений[476]. Однако несомненно, что такая форма лечения стоила немалых затрат, и это составляло один из источников благосостояния умелых врачей.

Остановимся на вопросе об оплате труда частных врачей. Судя по наставлениям Гиппократа[477], уже в V–IV вв. установилась практика определения гонорара путем частного соглашения лекаря и пациента в каждом отдельном случае. Выше уже были приведены заветы Гиппократа, призывавшего врачей взимать плату в зависимости от материальных возможностей больных. Отсюда следует заключить, что тогда каких-либо твердых норм не существовало. Видимо, такое же положение сохранялось и в III–II вв.

Во времена Аристотеля врачи обычно получали плату после излечения больного[478]. Но сохранялся ли этот порядок полностью и в эллинистический период, сказать трудно. Возможно, что в случаях особо длительного заболевания пациентов медики взимали плату по частям во время курса лечения.

Но каковы бы ни были условия вознаграждения частного врача[479], этот вид медицинской помощи был недоступен беднейшему гражданству.

Не все врачи были бескорыстны и соглашались лечить бедняков даром. Слова Хремила: не будет платы — не будет помощи лекаря[480] — отражали положение и в IV–II вв.

Но дело было не только в деньгах частного лица. Как правило, полис придавал большое значение боеспособности, а следовательно, и здоровью гражданского коллектива. Причем это типично не только для многолюдных центров, но и для сравнительно небольших городов[481]. В III–II вв. потребность в доброкачественном и постоянном врачебном обслуживании населения полисов значительно возросла. Естественно, что возросло значение и государственной медицинской службы. Институт полисных врачей, созданный в предшествующие столетия, в эллинистической Греции получил большое распространение[482].

Государственная забота о здравоохранении, как свидетельствует Геродот[483], осуществлялась в какой-то организованной форме многими полисами уже в VI в. По мере развития и совершенствования аппарата полисного управления видоизменялась и система медицинской службы. Указанный процесс происходил в первую очередь в крупных демократических республиках Греции. Источники достаточно полно освещают установления, касающиеся полисных врачей, которые существовали в Афинах в V–IV вв. и в основных чертах сохранялись и в Hill вв.

Служившие в Афинах врачи входили в число государственных наемных магистратов, исполнение обязанностей которых было обязательным и определялось термином δημοσιεύω. На это указывают Аристофан[484] и другие авторы. Замещение должности врача происходило путем голосования в народном собрании. Судя по сообщениям Ксенофонта и Платона, в их времена обычно выступало несколько претендентов на вакансию медика[485]. Каждый из соискателей рассказывал народному собранию о том, когда и у кого он учился, как добивался того, чтобы его учителем стал хороший врач, кого он лечил. Речь заканчивалась просьбой о предоставлении работы государственного врача. После этого претендент выбирался большинством голосов. Такой порядок сохранялся в Афинах и позднее; данных о других установлениях пока нет.

Основной принцип этой процедуры соблюдался во многих демократических республиках эллинистической Греции — кандидатуры открыто обсуждались и народном собраний и голосование граждан определяло выбор того или иного медика. В практике бывали иногда ошибки: философ-киник Телес (акмэ около 23Г) г.), происходивший, по-видимому, из Мегар[486], говорит, что если граждане проголосовали за лекаря-шарлатана, то это бесчестит их самих, вручивших заботу о здравоохранении полиса невежде, и не порочит хорошего врача, которого они забаллотировали[487]. Если вспомнить сетования Полибия на легковерность толпы, слушающей красноречивых лекарей-шарлатанов, то можно заключить, то не раз бывали случаи, когда скромный труженик оттеснялся болтливым конкурентом.

Многообразие политической жизни эллинов в III–II вв. вносило ряд дополнений в изложенную систему выбора государственных врачей. Сказывалась прелюде всего разница экономического потенциала полисов. Не всякий полис имел своих уроженцев-врачей. Для многих инополисных медиков более привлекательной была служба в богатых центрах, где государственное жалование было выше и где было больше зажиточных пациентов. Известное значение имела возможность общения со старшими коллегами, у которых можно было получить профессиональную консультацию. Поэтому в некоторых полисах медики были сравнительно многочисленны, другим же республикам, особенно расположенным в суровых горных районах, приходилось затрачивать усилия для того, чтобы найти полисного врача. Иногда военные ситуации создавали большие препятствия к приезду в полис врача-иногражданина.

Процедура обсуждения и избрания государственного врача в III в. обозначалась термином ή εργολαβία[488]. Впервые этот термин в лапидарной эпиграфике встречается в самосском декрете 201–197 гг. в честь врача Диодора, сына Диоскурида[489]. В эпиграфических документах неоднократно указывалось, что должность врача была предоставлена народом(самосский декрет) или полисом[490], а сама работа медика именовалась to ίατρίκόν έργον[491] или το?>Ί(ΐόϊ№Ί έργον των ιατρών[492]. Эта терминология четко подчеркивает государственное значение работы врача, взявшего на себя обязанность ведать здравоохранением полиса, пригласившего его на службу.

Народные собрания рассматривали также вопрос о возобновлении договора с врачом по истечении установленного срока службы медика[493]. В таких случаях на эрголабиях выступали многие из граждан, свидетельствуя о знаниях и добросовестности врача (например, врача Диодора самосцы хвалили на нескольких народных собраниях, причем прямо отметили, что он работал по всем правилам медицинского искусства).

Несомненно, что прием на работу уже известных врачей проходил достаточно просто, особенно в тех случаях, когда медик сам вызывался помочь полису, где он раньше работал[494], или когда он работал в пределах того же государства[495].

Известны случаи, когда народное собрание и власти полисов рассматривали вопрос о найме государственного врача без участия последнего. Это происходило в мирное время, если полисы не находили знающих врачей среди своих жителей. Тогда народное собрание постановляло отправить посольство со специальным приглашением к врачу, предварительно уже названному самим государством[496]. Такой способ привлечения на работу применялся по отношению к хорошо известным медикам. Упоминание о посольстве полиса к врачу в псефисмах позволяет думать, что подобная форма приглашения справедливо считалась особо почетной.

Иногда государство приглашало инополисного врача для чтения публичных бесед и лишь после такого предварительного знакомства доверяло ему должность государственного врача. Такой эпизод имел место в первой половине II в. до н. э. в Истрии, как обстоятельно свидетельствует постановление совета и народа в честь врача из Кизика Диокла, сына Артемидора[497]. Допустимо предположить, что в некоторых полисах материковой Греции существовала подобная практика. Так, фокидский полис Элатея во II в. чествовал врача за лекции и за хорошую службу[498].

Проблема обеспечения полиса квалифицированной медицинской помощью иногда решалась путем дипломатических переговоров на основе межполисных соглашений. Как известно, греческие республики в IV–II вв. учитывали не только имеющиеся материальные ресурсы, но и общепризнанную квалификацию своих образованных граждан. Отправка дефицитных специалистов в дружественные государства (например, моряков, архитекторов или судей) являлась важным актом взаимной помощи полисов. В эллинистическое время в Элладе существовали не только устойчивые постоянные союзы, но и временные содружества полисов. Данные о движении медицинских специалистов в пределах того или иного объединения могут доставлять интересные сведения о политических позициях полисов…….

Естественно, что косский полис играл самую выдающуюся роль в эллинской системе межгосударственного откомандирования врачебного персонала. Найденные в Асклепиейоне на Косе эпиграфические документы[499] весьма рельефно рисуют направления политики властей названного полиса.

Небесполезно остановиться на отношении Коса к междуусобицам полисов на Крите, происходившим около 225–215 гг. Как сообщает Полибий[500], в те годы объединившиеся Кносс и Гортина подчинили все остальные критские города за исключением Литта. В 221–219 гг. Кносс с союзниками вел войну против Литта. В ходе ее на сторону литтян перешла часть критских полисов, а в Гортине вспыхнуло социальное движение. Консервативная часть гортинских граждан (Полибий называет их πρεσβύτεροι) сохраняла верность Кноссу, более радикальные круги — νεώτεροι — перешли на сторону Литта[501]. Этот στάσις в Гортине кноссяне смогли подавить лишь с помощью тысячи воинов, которых прислал им Этолийский союз. Не останавливаясь подробно на перипетиях этой ожесточенной социальной схватки, заметим лишь, что она доставила медикам массу работы.

Найденные в Асклепиейоне Коса тексты писем Гортины и Кносса о деятельности у них врача Гермия, сына Эмменида[502], хорошо освещают помощь Коса проэтолийской группировке на Крите. Поскольку Кос в то время обладал высоким экономическим потенциалом[503], следует говорить о сугубо политических мотивах, руководивших властями названной республики.

Упомянутые документы двух критских полисов рисуют любопытные детали процедуры посылки косского квалифицированного медика. Критские письма сообщают, что около 223 г. гортиняне отправили на Кос посольство с просьбой выбрать для них врача. Власти Коса быстро поставили вопрос в народном собрании полиса, и там голосованием был избран Гермий, сын Эмменида. Не только оперативность совета и демоса Коса, но и избранная ими кандидатура[504] свидетельствуют, сколь важным делом считали косцы просьбу Гортины.

Следует особо отметить, что назначение путем голосования означало для выделенного косского врача строгое обязательство — по-видимому, он должен был отправлять врачебную службу безоговорочно, как бы выполняя магистратуру в своем государстве. Принудительный, если можно так выразиться, характер труда Гермия на Крите ясно раскрывает гортинское письмо, повествующее о трудных условиях работы медика. В письме кноссян говорится о самоотверженной работе Гермия с ранеными кноссянами и их союзниками, когда они сражались против гортинских «молодых» в Гортине и из-за Феста. Следовательно, Гермий обслуживал не только гортинян, но и их союзников, по крайней мере во время военных действий.

Государственный характер откомандирования врача Гермия на Крит подчеркивается и тем, что власти Гортины и Кносса направляли свои письма прямо совету и народу Коса. Совершенно очевидно, что труд Гермия являлся одним из видов помощи, которую оказывал Кос своим единомышленникам, полисам проэтолийской ориентации.

В этой связи следует отметить, что Л. Коун-Хэфт недостаточно глубоко вник в суть дела с отправкой Гермия на Крит. Американский ученый считает, что основным мотивом в процедуре избрания Гермия было официальное подтверждение полисом Коса того, что данный врач является действительно квалифицированным медиком[505]. Нет сомнения в том, что в действиях полиса Коса присутствовал и момент апробации знаний Гермия, но главным содержанием упомянутого эпизода были тесные политические связи Коса и Гортины. Сводить все к тому, что граждане Коса «повышали свою собственную репутацию и авторитет той профессии, которая давала им право на славу, принимая на себя ответственность за доставку врача, чьи профессиональные знания они таким образом подтверждали…», неправильно, так как это означает абстрагирование от сложной межполисной политики, которую вел Кос. Дело шло о крупных политических действиях, а не только об аттестации того или иного косского врача.

Прямое подтверждение сказанному находится в декрете критского полиса Аптеры, копия которого во II в. была послана в Асклепиейон Коса[506]. Аптеряне чествовали косского врача Каллиппа, сына Аристокрита, который был им прислан Косом, и особо подчеркивали в стк. 23–24 своего постановления дружественное отношение к ним полиса Коса.

Данный документ интересен тем, что, как отметил Л. Робер, в нем не говорится о длительном пребывании Каллиппа в Аптере, хотя в декретах о работе медиков этот факт обычно упоминается. Поэтому Л. Робер убедительно полагает, что косский врач был призван на короткий срок для борьбы со вспыхнувшей эпидемией. В пользу такого понимания говорит и сравнительно скромная[507] сумма — 300 статеров, которую Аптера выдала Каллиппу на «венок и дорогу».

Кратковременная отправка врача Косом в Аптеру по случаю возникшего мора позволяет предполагать, что эта акция Коса также относится к сфере его межполисной дипломатии, весьма интенсивной в III–I вв. до н. э.

Приведенные источники позволяют сделать бесспорное заключение, что Кос практиковал откомандирование своих специалистов в дружественные полисы и во II в. Но имеющиеся свидетельства вовсе не говорят о том, что Кос установил государственную монополию на рассылку своих лекарей в другие полисы. Эта теория была высказана Р. Герцогом[508]. Убедительные сомнения по этому поводу высказал уже Л. Коун-Хэфт[509], однако он апеллировал лишь к тому, что еще не опубликованы многие надписи Коса, которые знал Р. Герцог.

Между тем имеется эпиграфический документ, который бесспорно опровергает гипотезу Р. Герцога. Это постановление членов дельфийской амфиктионии[510], принятое около 216/5 г., следовательно, близкое по времени к письмам Гортины и Кносса. Амфиктионы восхваляли косского врача Филиста, сына Мосхиона, за то, что он лечил в Дельфах усердно и достойно полиса Коса, и опубликовали ряд детальных предписаний для прославления врача в Дельфах и на Косе. Но в Декрете нет даже намека на то, что Филист был послан Косом. Если бы этот факт имел место в действительности, амфиктионовские дипломаты обязательно вставили бы в текст псефисмы указание на дружественное содействие полиса Коса в том, что Филист прибыл в Дельфы. Отсутствие упоминания о роли косского полиса в направлении Филиста на работу в Дельфы может свидетельствовать в пользу того, что этот косский врач получил свое место в Дельфах не по назначению полиса Коса.

Следует полагать, что косские лекари, выехавшие за пределы своею острова, имели полную свободу в выборе места работы. Те же врачи, которые оставались у себя на родине, могли быть посланы для выполнения государственного поручения точно так же, как любой гражданин Коса или иного полиса должен был нести те или иные тяготы, входившие в круг обязанностей граждан полиса. Как известно, государственные повинности в эллинских полисах иногда были весьма тяжкими.

Вопрос о числе государственных врачей — δηχό^οι iaтрoi — в каждой республике зависел от размеров городов и от ряда политических факторов. Не только войны, но и экстраординарный наплыв инограждан и прочих приезжих мог вызвать временное увеличение числа магистратов-врачей. Например, около 200 г. на острове^Паросе во время праздника Новых Панафиней вспыхнула эпидемия, и один из тогдашних агораномов срочно доставал врача для лечения заболевших[511]. Очевидно, этот лекарь был дополнительной единицей в обычном штате паросских врачей[512].

Внимание исследователей было обращено на изучение числа полисных лекарей в Афинах, но до сих пор единогласного мнения нет. Можно согласиться с Л. Коун-Хэфтом, что в IV в. в Афинах было не меньше трех государственных лекарей[513]. Вероятно, в III–II вв. число их не уменьшилось, а скорее увеличилось. Теперь Появилась потребность в специальных врачах в открывавшихся крупных гимнасиях, да и населения стало гораздо больше.

Можно предположить, что наибольшее число служащих медиков было на Косе — приток больных паломников в Асклепиейон увеличивал скученность населения города, что способствовало частым вспышкам болезней[514]. Декрет III в. в честь врача Ксенотима, сына Тимоксена, указывает на то, что там было несколько государственных врачей[515]. Штатные врачи работали не только в главном городе Коса, но и в мелких городках. Так, в III в. «народ Эгелиев» принял почетный декрет в честь врача Анаксиппа, сына Александра, который несколько лет самоотверженно служил в их городке[516]. Специфика косского полиса определила исключительное положение врачебных кадров в этом государстве.

Уже в IV в. на Косе имелась особая священная территория врачей, где ставили копии старинных законов[517]. В установлениях косского полиса врачи рассматривались как важная для государства профессиональная группа — около 300 г. в росписи раздачи мяса жертвенных животных врачи упомянуты перед флейтистами[518]. Примечательно, что врачам и флейтистам выдавали лучшие части, чем следующим за ними в списке кузнецам и гончарам.

И в менее крупных республиках в штате состояло два-три полисных врача. Так, в Амфиссе в первой половине II в. чествовали врача Менофанта и подчеркнули в декрете, что он один взялся выполнять медицинскую работу в городе[519]. Это позволяет с уверенностью утверждать, что до Менофанта здравоохранением Амфиссы ведало во всяком случае не меньше двух врачей[520].

Очевидно, что внутри врачебного штата полисов существовали какие-то градации. Прямых данных пока нет, и приходится лишь принимать во внимание те оттенки в отношении к искусству врачей, которые можно заметить у некоторых авторов.

Так, Аристотель называет три категории медиков: ιατρό; δη uojpyo;, ιατρός αρχιτεκτονικό;, δ πε τα ι δε υ;/ivo; περί την τέχνην[521]. Последнее, видимо, подразумевает лишь ознакомившегося с врачебным делом человека, а два первых разряда указывают на серьезные квалификационные различия. Важно то, что врача-демиурга (практика) Аристотель ставит на первое место, перед ученым-медиком, исследователем. Платон также проводит разницу между подлинным врачом, ученым специалистом, и его помощником[522].

Несомненно, что власти полисов достаточно внимательно вникали в вопрос о квалификации нанимаемого врача, так как она имела прямое отношение не только к качеству медицинской службы, но и к государственным финансам — ведь с успешно прошедшим процедуру эрголабии медиком полис заключал специальное соглашение. Этот юридический акт оформляли в виде контракта, где были изложены конкретные условия. К сожалению, ни одного текста такого договора не сохранилось. По отдельным упоминаниям в надписях известно, что в названных документах оговаривались сроки работы врача, его воз-награждение и, возможно, тот контингент населения, который врач обязан лечить.

Срок службы государственного врача, по-видимому, в большинстве полисов был равен одному году[523] — обычно в демократических республиках магистратов избирали именно на год. Известно, однако, что во II в. на острове Теносе, где полномочия выборных должностных лиц длились лишь полгода, служба государственного врача также исчислялась шестью месяцами[524]. Не приходится много говорить о пользе периодического повторения эрголабии врачей для качества медицинской службы в полисах — добропорядочные специалисты получали заслуженное одобрение, невежественного лекаря полис отстранял от работы.

Важным пунктом контракта было определение Жалования (μισθός) врачу. По-видимому, оплата труда государственных медиков выражалась в значительных суммах, что ложилось серьезным бременем на государственные финансы. Стоит вспомнить, как чествовали Афины в в 304/3 г. врача-родосца Фидия за то, что он взялся служить без жалования (Syll.3, N 335). Также и врач-самосец Менокрит, сын Менодора, во II в. заслужил горячую благодарность тем, что лечил родосцев во время какой-то эпидемии[525]. Но таких случаев было немного[526]. Поэтому полисы должны были тщательно изыскивать средства на оплату государственных медиков[527].

По-видимому, в небольших республиках проблема оплаты наемных специалистов, в том числе и врача, стояла достаточно остро, и всякие изменения выделенных сумм были весьма нежелательны. Красноречивое свидетельство о такой ситуации содержит договор о симиолитии Миании и Гипний, небольших полисов в Средней Греции[528]. Заключив около 190 г. соглашение об одинаковых законах и общем управлении, оба полиса детально разработали ряд вопросов, которые могли бы вызвать недоразумения — об участии в жертвоприношениях, о посольствах, о службе воинов, о праве выпаса и др. В стк. 30–33 указано, что врачу и всем остальным государственным служащим в Гипниях установлено то яге самое жалование, что им прежде выплачивали гипниоты. Видимо, увеличение объема работы врача могло побудить его требовать большей платы, что заранее предусмотрели магистраты, ведавшие скудной казной обоих небогатых полисов.

Однако даже такой богатый полис, как Делос, строго учитывал суммы на государственное здравоохранение. Так, гиеропеи в 179 г. отметили, что врачу было выплачено 250 драхм и выдано квартирных денег 25 драхм[529]. К сожалению, в отчете не указан срок, за который врачу полагалась названная сумма[530]. Достойна внимания забота делосцев о жилье (или месте работы?) этого врача-инополита, которому установили довольно большой ένοίκιον.

При отсутствии прямых данных о годичном жаловании государственного врача в республиках эллинистической Греции приходится ограничиться предположением, что оплата медиков была сравнительно высокой. Приведен ные выше косвенные данные позволяют это утверждать с уверенностью[531].

По-видимому в полисах с повышенным спросом на медицинскую помощь труд врачей оплачивался из разных фондов. Известно, что в Дельфах около 263 г. существовал налог τό ίατρικόν, который, согласно объяснению Диттенбергера, взимался с метеков для содержания государственных врачей[532]. Возможно, что средства от этого налога шли на оплату медицинского обслуживания именно дельфийских метеков и прибывавших в святилище Аполлона паломников. Более определенно сказать ничего нельзя[533].

Следует полагать, что если договор заключали с инополитом-врачом, то, помимо условленного жалованья, государство выплачивало ему еще и квартирные. Судя по делосской надписи Inscr. de Delos., 2, № 442 А, эта сумма могла достигать 10 % от оклада полисного медика[534].

Здесь необходимо сделать небольшое отступление, обратившись к вопросу о том, взимал ли находившийся на жаловании врач плату с пациента в каждом конкретном случае. Иными словами, создавал ли греческий полис практику бесплатной медицинской помощи? На этот вопрос дается положительный ответ во всех работах по истории греческой медицины, начиная с первой работы А. Веркутра, выдвинувшего мысль о бесплатном медицинском обслуживании в полисной Греции[535], вплоть до середины текущего столетия. В 1945 г. Е. и Л. Эдельштейны утверждали, что врачи — служащие полисов взимали гонорар со всех своих пациентов[536], а несколько позднее Л. Коун-Хэфт более развернуто старался доказать это же мнение[537]. Следует отметить, что авторы двух последних работ усердно стремились привлечь все имеющиеся данные, которые могли бы пролить свет на изучаемый вопрос. Однако их подход к источникам в значительной мере продиктован современными условиями и, к сожалению, непониманием особенностей того сложного социального организма, каким был греческий полис, в частности его демократический вариант.

Как известно, только два источника сообщают прямо о том, что служившие в полисах врачи лечили бесплатно. Одно сведение дошло от Диодора, писавшего в I в. до н. э. о деятельности древних законодателей, установивших, что врачи должны лечить за государственный счет боль-пых из числа частных граждан. Примечательно, что Диодор передает это известие без каких-либо дополнительных замечаний — видимо, для него это установление не представлялось чем-то необычайным, по крайней мере для полисов Великой Греции[538]. Другое свидетельство сохранено в схолиях к «Ахарнянам» Аристофана[539]. Схолиаст кратко говорит: «избранные путем голосования в народном собрании государственные врачи лечат бесплатно» (οι δη;αο3ία χειρο;ονούμενοί ιατροί και 8шЬзкн προΐ α έθεράπειον). Нельзя согласиться с Л. Коун-Хэфтом, который полностью отбрасывает этот комментарий схолиаста лишь потому, что окончательная редакция схолий относится приблизительно к 400 г. н. э. Следует обратить внимание на лексику данного текста, весьма далекую от тех времен, когда работали поздние редакторы схолий. И если многие источники V–III вв. подтверждают правильность сообщения схолиаста о выборности полисных медиков, то это заставляет предполагать, что и вторая часть приведенного известия — о бесплатном лечении — также отвечала действительности, тем более что приведенное выше указание Диодора полностью согласуется со словами схолиаста.

Надо сказать, что в практике греческих полисов фактор традиционности играл большую роль. Ломка такого обычая, как бесплатное лечение граждан У полисного медика, не могла произойти незамеченной и должна была бы найти отражение в многочисленных источниках о государственных врачах, в том числе и в поздних схолиях — ведь комментаторы усердно повторяли своих предшественников[540]. А между тем не только нет таких сведений, но напротив, эпиграфические документы, говорящие часто о жаловании государственного врача, ни разу не упоминают о какой-либо официально установленной так се на обслуживание отдельного гражданина. Врачей, служивших в полисах, восхваляли или за отказ от жалованья, установленного в контракте, или за то, что они не ограничивали свою деятельность только пациентами гражданского состояния. Например, афиняне в 318 г. чество вали Евенора, сына Евения, и подчеркнули, что он лечил усердно и качественно больных из граждан и из прочих обитателей города[541]. Но так поступали не все. В 304/3 г. в Афинах врач Фидий, взявшийся служить бесплатно, лечил одних только афинских граждан, судя по декрету Syll.3, № 336. Врач же Дамиад, которого так горячо восхвалил демос Гифия, не делал различия между рабами и свободными, бедными и богатыми[542]. Акцент на гражданский статус пациентов государственных врачей, который заметен в эпиграфических текстах[543], находит полное подтверждение в сведениях Платона о том, что свободные врачи лечат преимущественно больных того же социального слоя[544].

Свободное население полисов включало, помимо полноправных граждан, ряд категорий ограниченной правоспособности.

О деятельности государственных врачей среди свободного негражданского населения красноречиво свидетельствует декрет из Карпафа о враче Менокрите, сыне Метродора. Его восхваляли за многое, в том числе и за лечение жителей пригородной слободы[545]. Очевидно, эти катойки были свободными, хотя и не входили в состав брикунтского гражданства. Следует полагать, что вокруг небольшого Брикунта обитало немного катойков и служивший в деме врач был в состоянии заботиться и об этом разряде населения.

На Самосе также считали похвальным, если врач курировал не только граждан, но и прочих жителей. Так, отличавшийся высоким пониманием врачебного долга Диодор, сын Диоскурида[546], излечил «многих из граждан и прочих в полисе». По-видимому, эти «прочие в полисе» относились к числу постоянно проживавших на Самосе неграждан.

Специальные упоминания об обслуживании свободных жителей-неграждан заставляют думать, что труд служащих лекарей рассматривался тогда как одно из благ, пользование которыми составляло преимущественную привилегию граждан. Но обслуживание государственным врачом постоянного слоя неграждан часто поощрялось, так как это улучшало санитарное состояние полиса.

Есть основания полагать, что инополисные граждане, прибывавшие ненадолго, или не имели права обращаться к государственному медику, или несли большие расходы. Указание на это содержится в двух документах.

В декрете в честь Диодора отмечено, что он по специальному распоряжению народного собрания излечил инополисных судей, прибывших на Самос и там заболевших. Возможно, конечно, что забота о здоровье особо приглашенных полисом законоведов рассматривалась самосскими властями как дело государственной важности.

Союз акарнанов в середине II в. чествовал уроженца Пергама Диогена, сына Диогена[547], за то, что, живя в Македонии после службы в полисах Акарнании, он лечил прибывших в Македонию акарнанских послов бесплатно — άνευ [дзОо'З. Вероятно, инополисные пациенты даже в Македонии должны были платить очень высокие гонорары за лечение.

Иное отношение было к иногражданам — военным союзникам. Так, гортиняне хвалили своего врача Гермия за то, что он усердно заботился о гражданах и катойках, и за лечение раненых воинов-союзников. За это же тогда же хвалил Гермия и Кносс[548]. Конечно, воин-союзник несколько приближался к категории граждан полиса.

Есть основания полагать, что в отдельных полисах, куда постоянно стекалось множество свободных неграждан, принимались специальные меры для оказания медицинской помощи ипополитам. Так, дельфийская амфиктиония почтила декретом косского врача Филиста за то, что он лечил всех, прибывших в Дельфы[549]. Видимо, забота о благополучии паломников (следовательно, и о поступлениях в казну храма) побудила названное объединение полисов иметь в Дельфах медика, задачей которого было попечение только о приезжих — ведь о гражданах священного полиса в декрете не говорится совсем.

Приведенные выше свидетельства позволяют считать бесспорным, что обычные полисы нанимали врачей именно для граждан. Но если полис для блага граждан платил врачу жалованье, то необходимо решить вопрос: какие виды врачебной деятельности при этом оплачивались, должен ли был гражданин особо платить за свое лечение в каждом отдельном случае. Л. Коун-Хэфт считает, что полисы нанимали врачей не для оказания бесплатной помощи[550]. По его мнению, институт государственных врачей имел своей целью: 1) гарантию пребывания врача в данном полисе; 2) официальное государственное признание квалификации данного врача достаточной для ведения врачебной практики в данном полисе; 3) гарантию пребывания в данном полисе врача, профессиональное искусство которого публично подтверждено. Иными словами, «государственный врач был только доктором, установленное пребывание которого в полисе было гарантировано в течение определенного срока»[551]. Но такое решение вопроса не согласуется с общими тенденциями полисной государственной жизни. Греческий полис всегда очень придирчиво следил за состоянием государственной казны, все поступления и расходы тщательно учитывались. В демократических полисах финансовые магистраты детально отчитывались перед народом о своей деятельности. История финансовой жизни Афин в IV–II вв. ясно показывает, как строго ценился там каждый обол, не только драхма. В небольших захолустных полисах граждане еще более внимательно следили за государственными расходами — все пополнения казны шли только за счет уплачиваемых ими налогов и повинностей. Предположение, что коллектив налогоплательщиков согласился бы выплачивать жалование лишь за гарантированное пребывание врача в полисе, малоправдоподобно. Кроме того, зачисление на оклад врача согражданина, живущего постоянно в том же полисе, для того, чтобы он оставался на договорный срок у себя дома, также выглядит необычно и непрактично. А уж в нехватке практицизма древних греков упрекнуть нельзя.

Некоторый свет на изучаемый вопрос проливает упоминавшийся выше текст симполитии Миании и Гипний[552]. Установленное в стк. 30–33 правило, что врач и все остальные служащие полиса Гипний должны получать то же самое жалование, какое установили им раньше гипниаты, показывает, что упомянутые наемные работники могли добиваться изменения своих окладов, по-видимому, в сторону повышения — ведь число лиц гражданского статуса увеличилось за счет союза граждан обоих полисов. Следовательно, гипнийский врач мог ожидать увеличения спроса на его труд и соответственно мог ставить вопрос о пересмотре размеров оклада. Этот казус, имевший место около 190 г., позволяет предположить, что на эрголабиях речь шла не о гарантированном пребывании врача в полисе, а о том, что врач обязуется обслуживать. δη·χο3ίω μισθω определенный контингент граждан, за что государство выплачивало ему жалование, μισθός, предусматривавшееся обычно на годичный или полугодичный срок. Следует думать, что существовала какая-το приблизительная норма врачебной нагрузки — ведь очень, крупные полисы нанимали двух и более врачей.

Забота гипниатов о том, чтобы оклад врача оставался прежним, показывает, что эта выплата составляла серьезный расход для их полиса. Аналогичное положение встречаем и на Делосе в 179 г. — в записях гиеропеев говорится о наличии в одном казначейском сосуде 250 драхм, так как «врач взял меньше». Судя по тому, что в той же кассе остались также и «квартирные» деньги медика — 25 драхм[553], можно полагать, что врач уехал с Делоса раньше предполагавшегося контрактом срока. Если выяснить, на сколько времени хватили бы медику 25 квартирных драхм, то мы бы узнали размер его годичного жалования. В тех же записях гиеропеев, в стк. 140–141, упоминается арендная плата за сданные на год дома на Делосе. Здесь указаны различные суммы, от 50 до 163 драхм. Наиболее вероятно, что врач нанимал не очень дорогой, но удобный дом, который мог стоить 100–120 драхм. Если наше предположение верно, то остаток в 25 драхм указывает на 1/4 или 1/5 часть годичной аренды дома. Соответственно остаток в 250 драхм означает, что полная сумма годичного оклада делосского медика равняется 1000–1250 драхмам. Стоит вспомнить, что в богатой Селевкии во II в. врачу платили 1000 драхм в год[554]. Более высокая плата на Делосе в 179 г. вполне закономерна. Толпы паломников на священный остров Аполлона приносили с собой различные болезни, что весьма усложняло задачу медиков. Поэтому власти Делоса не останавливались перед затратой столь крупных сумм на государственное медицинское обслуживание.

РИС. 6. Асклепий излечивает больную. Посвятительный рельеф из Асклепиейона в Пирее. Около 400 г. до н. э.

Близость исчисленной нами цифры[555] заработка делосского врача к окладу медика в Селевкии позволяет высказать некоторые соображения.

Очевидно, труд врача в богатых полисах оплачивался выше, чем, например, труд архитектора, — на том же Делосе зодчий получал 720 драхм в год. Финансово маломощные республики платили меньше, но для небольших гражданских коллективов найм врача был все же весомым расходом, как показывает стремление гипниатов сохранить неизменным лекарский оклад. Отсюда можно предположить, что небогатые полисы нанимали государственных врачей даже не постоянно, но от случая к случаю — в зависимости от потребности и состояния финансов полиса.

Высокий уровень оклада полисного врача должен был делать эту должность весьма популярной[556]. Однако ответственность и широкий круг обязанностей государственного лекаря были столь велики в эллинистическое время, что не всегда можно было найти подходящего кандидата. Выше мы уже упоминали о различных путях приглашения медиков[557] — все эти данные наводят на мысль, что спрос и предложение лекарского труда в Греции в III–II вв. были весьма неравномерны и постоянно колебались в зависимости от многих факторов.

Заканчивая обзор свидетельств о контрактах врачей с полисами, остановимся на одном позднем тексте с Коса, относящемся уже к I в. до н. э., но, вероятно, тесно связанном с административной практикой полиса в предшествующий период. Это документ Syll.3, № 1000, где говорится о профессиональных пошлинах и в стк. 15–16 упомянут взнос того, кто торгует лекарскими товарами (καΐ ό εχων τάν ώνάν του (ί)ατρικοδ). Этот сбор Μ. И. Ростовцев, справедливо относя его к профессиональным и индивидуальным пошлинам, склонен считать обложением каждого жителя Коса для нужд государственной медицинской службы, но не налогом на врачей[558]. Однако контекст указывает на то, что обложению подлежат не все граждане Коса, а одно лицо, заключившее контракт на «лекарское». К тому же перед ним непосредственно упомянуты продавцы ладана, бобов и сухой рыбы, а после — изготовители весел. Более вероятно, что речь идет о продавце врачебного инвентаря и снадобий. Во всяком случае, здесь трудно ожидать упоминания о налоге, обязательном для всех граждан Коса, или о контрактах государственных врачей — образованных работников достаточно высокого общественного положения, чтобы их не ставить рядом с продавцами бобов.

Приведенные выше отрывочные сведения позволяют составить некоторое представление о той детально разработанной юридической процедуре, посредством которой осуществлялся найм врача на государственную службу. Обе договаривавшиеся стороны подписывали официальный документ, контракт, в котором были определены обязательства государства и его врача. Таким образом полис, охранявший в принципе жизнь и имущество своих граждан, выполнял свои функции в сфере здравоохранения.

Говоря о врачебном деле, нельзя не коснуться и медицинского обслуживания рабов. О лечении государственных рабов пока ничего не известно, но следует думать, что полисы каким-то образом заботились о сохранении этого вида своего «имущества», тем более что государственные рабы в Афинах находились в лучшем положении, чем основная масса частных рабов. Что касается последних рабов, то медицинское попечение о них целиком лежало на их хозяевах. И здесь царил полный произвол. Хозяева, особенно скупые и самоуверенные хозяйки, часто лечили больных ойкетов сами. Недаром Ксенофонт указывает, что хозяка дома должна знать некоторые врачебные приемы лечения, чтобы исцелять своих домочадцев. Но это было возможно в небогатых домах, где рабов было немного. В хозяйствах, где было более 9—10 рабов, дело обстояло сложнее. Об этом можно судить по ряду высказываний Платона, отражающих реальную ситуацию[559]. В частности, он говорит о врачах-рабах, которые лечат больных невольников. Философ относит их ко второму разряду специалистов, так как они занимаются врачеванием на основе опыта, а не исходя из науки. В его словах чувствуется некоторое пренебрежение к таким врачам, и он четко противопоставляет методы лечения, применявшиеся врачами-свободными и врачами-рабами. Свободный врач-ученый детально исследует больного и терпеливо разъясняет ему способы лечения его болезни. Напротив, врач-раб не входит в долгие разговоры со своим пациентом-рабом, но, безапелляционно прописав известные ему из практики средства, оставляет больного и самодовольно мчится к следующему больному[560]. Нарисованная Платоном картина ясно обнаруживает ту пропасть, которая отделяла больных рабов от больных свободных и которую не могла уничтожить деятельность отдельных гуманных врачей типа Дамиада из Лаконии[561].

Здесь хотелось бы возразить некоторым историкам, которые преувеличивают реальное значение филантропических идей в эллинистической действительности, в частности в деятельности тогдашних лекарей. Например, И. Фохт исследуя развитие представлений о том, что между свободными и несвободными нет пропасти, предположил, что они должны были отразиться на отношении к больному рабу как к человеку[562]. Гораздо дальше идет Ф. Кудлиен[563]. Исходя из Гиппократовых «Эпидемий», он утверждает, что уже в классическое время для авторов упомянутого труда не существовало разницы между свободным и несвободным пациентом. Это наблюдение справедливо, и оно, безусловно, говорит о передовых взглядах Гиппократа и его соавторов. Во имя истины эти ученые, знатоки своего дела, не считались с социальными перегородками и рассматривали только болезнь человека и способы ее лечения. Однако сколь всеобъемлющим был этот подход среди широких кругов медиков, и особенно среди владельцев рабов, сказать очень трудно.

Конечно, часть рабовладельцев лечила своих ойкетов у знающих частных врачей, каким был и Гиппократ, исходя не только из экономических соображений, но и из филантропического отношения к своим невольникам. Особенно пеклись, вероятно, о доморожденных рабах и красивых рабынях, служивших иногда хозяину источником немалого дохода[564]. Но такие случаи не могли составлять большинство, особенно когда в полисах не хватало врачей для обслуживания свободных граждан. Тогда-то и выступали на сцену врачи-практики, часто сами находившиеся в рабском состоянии.

Нам представляется, что Ф. Кудлиен недостаточно учел, что для Гиппократа главной темой были недуги и методы их лечения, «социолог» же Платон вглядывался в жизнь современного ему общества и подмечал то, что ученый врач не считал достойным внимания. Сведения Платона о рабе-враче, несущемся от одного больного ойкета к другому, и о том, что такие медики вели прием и в своих лечебницах, полностью укладываются в рамки афинской действительности IV в. Известно, что в то время рабовладельцы проводили большую разницу между квалифицированным и малознающим невольником. Владельцы получали гораздо большие выгоды от хорошей работы искусного в каком-то деле раба и нередко отпускали его на заработки. Считалось полезным поощрять таких рабов и относиться к ним лучше[565]. Раб, усвоивший начатки лекарского дела и обладавший природным дарованием врачевателя, несомненно, представлял собой весьма доходное имущество, которое корыстолюбивый хозяин предпочитал использовать самым эффективным способом — пустить его на заработки в качестве медика. У такого раба-лекаря могло быть и специальное помещение, где он вел прием своих пациентов[566].

Реальность сведений Платона подтверждает дельфийская манумиссия SGDI, № 1899 (155/4 г.). Этот документ оформил сделку двух медиков — хозяина и раба. Владельцы — врач Дионисий, сын Асандра, и его брат, принадлежали к весьма зажиточной дельфийской семье, члены которой отпустили на волю нескольких рабов[567]. Выкупающийся раб — Дамон. Он платит большую сумму за отпуск — 6 мин., что вдвое дороже средних выкупных цен[568]. Другим условием отпуска является «соврачевание» с хозяином в случае необходимости в течение пяти лет. Приведенные пункты манумиссии позволяют заключить, что Дамон был врачом, достигшим не только известного материального достатка, но и обладавшим значительным авторитетом. Недаром в документе о его работе после выкупа употреблен термин συνιατρευω, а не поставлены глаголы типа υπερετέω или δουλεύω. Как отметил К. К. Зельин, в дельфийских документах часто употребляются эти термины и ряд других, отчетливо выражающих некоторые черты прежнего, рабского статуса отпущенника при определении отношений выкупившегося на волю и его бывшего владельца[569]. Выступающий в документе оттенок профессионального равенства Дионисия и Дамона весьма примечателен — видимо, сильный и одаренный раб-врач добился такого успеха, что его владельцу не оставалось иного выхода. Однако, продавая Дамону его свободу, Дионисий официально утвердил свое право на пятилетнее сотрудничество искусного отпущенника-лекаря.

Интересно, что другие детали изучаемого акта указывают на то, что у Дамона еще не было своего угла вне дома хозяина: на время «соврачевания» ему полагалось получать от Дионисия все для питания, одежду (видимо, профессиональное чистое одеяние) и постель[570].

Итак, общий характер дельфийской манумиссии 155/4 г. позволяет заключить, что тенденции, обрисованные довольно бегло Платоном, за прошедшие 200 лет не только не исчезли, но приобрели еще большую силу и одаренный раб-лекарь в исключительных случаях мог даже стать почти вровень со своим владельцем-врачом[571]. Зная о том, как много рабов-лекарей было в Средиземноморье в римское время[572], можно предположить, что и в Греции в эллинистический период лекарская работа невольников и многих отпущенников была обычным явлением[573].

Заметим также, что в среде греческих медиков III–II вв. какую-то роль, пусть весьма скромную, продолжали играть женщины-лекари. Уже в середине IV в. в аттическом деме Ахарнах врачевала Фанострата, которую в эпитафии именовали | μαία και ιατρός. На ее могиле был поставлен рельеф с трогательной надписью[574]. В сельских местностях такие акушерки-лекари, особенно обладавшие большим опытом, могли оказывать помощь при простейших заболеваниях.

К лекарскому делу тесно примыкает искусство изготовления лекарств. Многие врачи сами изготовляли некоторые медикаменты, используя рецепты ученых лекарей и опыт народной медицины[575]. Однако весьма распространена была и профессия изготовителей лекарств, продававших свои снадобья каждому пылающему. Эти фармакополы, о которых упоминает и Феофаст[576], в эллинистическое время развили большую активность[577]. Часто среди фармакополов встречались и шарлатаны. О них косский врач Никий, друг Феокрита, писал в середине III в. обличающие стихи. Видимо, борясь с этими лягеаптекарями, крупные медики выпускали лекарства собственного изготовления в сосудах со своими именами[578] — здесь полная аналогия с клеймами на амфорах.

* * *

В заключение остановимся на некоторых частных вопросах положения врачей в эллинистической Греции.

Греческие республики избегали загружать врачей административной работой, не связанной с их профессиональными обязанностями. Среди множества надписей с упоминанием полисных магистратов нам известен лишь один текст из Дельф, датируемый 346–337 гг., в котором записано, что врач Ментор занимал должность неопея[579]. Члены этой коллегии ведали в Дельфах финансами и пожертвованиями. Последних в названное время было весьма много в связи с тем, что шло восстановление здания храма Аполлона, рухнувшего при землетрясении.

Зато в обязанность государственных врачей, по крайней мере в Афинах, входило регулярное принесение жертв в честь божеств, ведавших здоровьем граждан. Так, в надписи IG, II, I2, № 772 от 252/1 г. говорится, что в Афинах издавна установлено, чтобы служащие врачи дважды в год приносили жертвы Асклепию и Гигиейе. Можно думать, что аналогичные официальные обряды совершали медики Коса и других известных центров медицинской науки. В мелких полисах, вероятно, такие ритуальные обязанности врачей носили менее торжественный характер.

Хотя врачей редко привлекали к исполнению государственных магистратур, они, как граждане полисов, несомненно участвовали в политической жизни своих государств. Как известно, в IV–II вв. рабовладельческие республики Эллады часто нуждались в материальной помощи состоятельных граждан. Врачи могли отвечать на эти запросы не только денежными взносами, но и своим квалифицированным трудом. Что так было в действительности, сообщают несколько источников.

Оба вида помощи оказывали выходцы из богатых семей. Ярким примером является самосский врач Диодор, сын Диоскурида. Хр. Габихт высказал убедительное предположение, что этот медик был внуком именитого самосского гражданина Диодора, сына Диоскурида, который около 260 г. в качестве неопея поставил посвящение, исполненное скульптором Фемистоклом[580]. Так как Фемистокл был сыном известного ваятеля афинянина Ксенократа[581], то, вероятно, заказать ему работу мог лишь весьма состоятельный человек. Деятельность врача Диодора хорошо согласуется с предположением о принадлежности его к этой старинной богатой самосской семье. Восхваляя его, самосцы отмечают, что медик Диодор не останавливался ни перед какими расходами во имя общего блага (стк. 29–31) и что он из собственных средств предоставил Самосу какую-то сумму[582]. Если вспомнить, какие бедствия переживал остров во времена деятельности Диодора, то сразу станет ясно, что этот гражданин обладал весьма значительными средствами[583].

Аналогичным образом исполнял своей гражданский долг врач Ксенотим, сын Тимоксена, на Косе: не являясь государственным врачом, он оказывал медицинскую помощь всем согражданам, пораженным какой-то страшной эпидемией[584]. По-видимому, оставаясь частнопрактикующим лекарем, он лечил равным образом пациентов, не только плативших обычный гонорар, но, может быть, даже и не имевших достаточных средств. Недаром в тексте декрета подчеркнуто, что он, заботясь равным образом обо всех гражданах, многих спас. И так как в сохранившейся части псефисмы нет и намека на денежное вознаграждение Ксенотима, то можно полагать, что он был достаточно состоятельным гражданином, но помогал полису врачебной работой, которая тогда для Коса была нужнее денег. Помощь квалифицированным трудом греческие медики оказывали не только родным полисам, но и другим республикам. Так, родосский врач Фидий, сын Аполлония, в 304/3 г. предложил служить в Афинах даром[585]; около 188 г. уроженец Милета врач Аполлоний вызвался служить даром на острове Теносе в течение полугода[586]. Его служба даже приравнивалась к исполнению гражданских обязанностей с затратой личных средств — в декрете употреблен глагол λειτουργέίο.

Богатые врачи участвовали в различных сборах на текущие нужды государства. Иногда они вносили очень крупные суммы. Так, косский врач Филист, сын Мосхиона, пожертвовал своему полису 4 тыс. драхм, тогда как другие сограждане вносили по три-пять сотен драхм[587]. Заметим, что Филист имел успешную практику в Дельфах, за что был почтен декретом амфиктионян в 216/5 г., отметивших его попечения о паломниках, «прибывающих к богу»[588]. Видимо, эта работа приносила ему значительный доход[589].

Мояшо полагать, что, возвращаясь на родину, разбогатевшие медики становились членами городской аристократии. Таков был путь Архиппа, сына Полихара, гражданина Юлиды на Кеосе. Между 220 и 200 гг. Архипп служил на Делосе и был почтен там декретом[590]. Позднее он вернулся на родину и вместе с отцом Полихаром стал играть выдающуюся роль в политической жизни своего полиса. Уже около 200 г. жители острова Тенедоса провозгласили обоих юлидян своими благодетелями за благожелательство к их государству, даровав им проксению и различные привилегии[591]. Начало псефисмы, принятой гражданами Андроса во II в. в честь своего компатриота Героида, сына Неона, позволяет предположить, что и этот врач, вернувшись после долгой службы на чужбине[592], также входил в высшие круги своего полиса и был активным гражданином.

Почетные декреты отражали деятельность наиболее заметных и влиятельных медиков. Но в полисах было немало лекарей среднего достатка[593], вероятно, не выделявшихся из общей массы имущих обывателей. Об их роли в качестве граждан можно лишь догадываться. Например, в начале III в. в Пафосе, на Кипре, практиковал уроженец Тенедоса Фаид, сын Дамассагора. В его стихотворной эпитафии сказано, что предки Фаида издавна считались потомками Атридов, гегемонов Эллады. В. Пеек отметил, что Фаид возводил свой род к легендарным основателям полиса Тенедоса — Оресту и Пейсандру, сыну и внуку Агамемнона[594]. Видимо, этот представитель старинного тенедосского рода предпочитал (или был вынужден предпочесть) профессиональную деятельность и ради нее покинул родину даже на склоне лет[595]. Вряд ли он был активным гражданином своего Тенедоса.

Точно так же выехал из родного Сикиона врач Филон, сын Филократа. Он практиковал в Афинах, где и скончался в середине III в. в преклонном возрасте[596]. Будучи инополитом в Афинах, Филон составил там состояние, позволившее его сыну Филократу стать афинским гражданином, членом дема Хамаксантейя. Судя по истории надгробия Филона[597], его семья и спустя полстолетия имела средний достаток. Естественно, что врач Филон не мог принимать участие в политической жизни сикионян.

Вероятно, совсем иную роль, правда, много позднее, играл врач Никий, гражданин ахейской Димы. В конце II в. он принадлежал к весьма состоятельному слою жителей города, что позволило ему поставить внушительную рельефную стелу со стихотворной эпитафией на массивной базе своей умершей супруге Клеопатре[598]. Однако благополучие Никия и его потомков было разрушено очень скоро наступлением римлян — уже в середине I в. до н. э. надгробие Клеопатры было снесено и база ее стелы была пущена на постройку усыпальницы нескольких римских отпущенников, имена которых сообщает латинская надпись, высеченная на первоначально нижней стороне базы[599]. Столь основательная расправа римлян с памятником, возведенным сравнительно недавно, позволяет заключить, что Никий, а затем и его близкие принадлежали к тем демократическим слоям жителей Димы, которые неприязненно относились к латинизации их родного города[600]. Судьба этой семьи, видимо, была печальной, и надгробие Клеопатры оказалось беззащитным.

Оставляя в стороне некоторые разрозненные свидетельства о врачах среднего достатка[601], заметим лишь, что свободные лекари выступают перед нами типичными представителями своего класса, усердно работавшими на благо своих республик, полисов эллинистической Греции.

Остается сказать несколько слов о том, как именно чествовали полисы заслуженных медиков. Если сравнить формулировки декретов с конца IV в. до 146 г., то можно заметить, что возрастало материальное вознаграждение чествуемых и более пространными становились сами псефисмы.

Например, Афины в 304/3 г. восхвалили родосца Фидия за то, что он взялся служить государственным врачом без жалования, и увенчали его оливковым венком, а стелу с декретом поставили в Асклепиейоне[602]. Ни проксенических привилегий, ни денег на написание псефисмы дано не было.

В III–II вв. греческие республики стали обращать большее внимание на служащих врачей. Об этом убедительно свидетельствуют документы с Делоса, власти которого энергично заботились о санитарном благополучии священного острова. В середине III в. делосцы поставили мраморную стелу с декретом в честь врача Ксенодема, сына Демоклея, гражданина острова Спроса. Чествуемый медик помог своим искусством многим из граждан ж проявил себя благожелательным к святилищу и народу Делоса[603]. Спустя лет 30–40 на Делосе чествовали врача Архиппа, сына Полихара, кеосца. Его и его потомков провозгласили проксенами и евергетами святиища и на рода Делоса[604]. Им были даны права приобретения земли и дома на Делосе[605], проэдрия на агонах, право обращаться к совету и народу сразу после священных дел, а также все прочие привилегии, которые даровали обычно проксенам и евергетам. По-видимому, заслуги Архиппа были весьма значительны[606], так как тексты декрета было предписано поставить: совету — в булевтерии, гиеропеям — в святилище. Во II в. делосцы почтили аналогичным образом врача из Галикарнаса Никандра, сына Пармениска, причем привилегии также распространялись и на его потомков[607].

Некоторым врачам делосский полис ставил даже статуи. В III в. была воздвигнута статуя Ксенофонта, сына Пифонакса 435, причем в надписи на ее базе было указано, что он практиковал весьма достославно. В 195 г. делосцы поставили мраморную статую уроженцу Коса Филиппу, сыну Филиппа[608]. Видимо, еще до установки статуи делосцы постановили увенчать Филиппа золотым венком и послали на Кос специального посла для возвещения об увенчании. По этому поводу полис Кос принял декрет: возвестить об увенчании Филиппа на гимнастических состязаниях во время праздника Асклепией, а стелу с псефисмой Делоса поставить в святилище Асклепия. Кроме того, власти Коса пригласили делосского посла в пританей и выдали ему 50 драхм на совершение жертвоприношения[609]. Столь сложная и торжественная процедура чествования врача обоими полисами говорит о том, что это был выдающийся специалист. Его практика на Делосе, по-видимому, принесла большую пользу святилищу Аполлона — возможно, им была подавлена вспышка какой-либо инфекционной болезни.

Можно думать, что высшая администрация не только Делоса, но и других полисов, куда стекалось множество паломников к общеэллинским святилищам, стремилась подчеркивать и постоянно напоминать, что у них работают прославленные врачи с Коса, обеспечивающие избавление от недугов.

Эта тенденция ясно выступает в декрете Дельфийской амфиктионии, принятом около 216/5 г. в честь уроженца Коса врача Филиста, сына Мосхиона[610]. Добросовестно и усердно лечивший всех прибывавших в дельфийское святилище и показавший себя достойным гражданином Коса, Филист получил многие награды: его увенчали золотым венком и возвестили об этом на состязаниях во время праздника Сотерий, а также даровали права продикии и асфалии во время войны и мира. Текст декрета был поставлен в храме Аполлона Пифийского. Копию постановления амфиктионов вручили посланцам Коса, прибывшим в Дельфы на Пифийские игры, с тем чтобы на Косе обнародовали увенчание Филиста на Дионисовых[611] и Асклепиевых праздниках, и поставили стелу с текстом в святилище Асклепия. Прославление Филиста по месту работы и на его родине преследовало не только общеполитические цели. Оно должно было оказать немалое психологическое воздействие на самого врача и на его пациентов.

Тексты декретов в честь врачей являются весьма поучительными источниками, отражающими некоторые стороны общественной жизни того или иного полиса. Крупные и богатые республики типа Делоса и Дельф устраивали торжественные чествования заслуженных медиков, которые становились широко известными по всей Элладе. Полисы небольшие и менее богатые не могли позволить себе таких пышных церемоний, но зато они чаще заботились о житейских удобствах и благополучии своих лекарей.

Приведем несколько примеров из практики критских полисов.

Между 222 и 218 гг. Кносс и Гортина послали на Кос письма, в которых излагали заслуги Гермия, сына Эмменида[612]. Примечательно, как обстоятельно власти Кносса рассказали о ходе военных действий в Гортине и в Фесте и о том, как искусно лечил множество раненых врач Гермий, несмотря на большие опасности. И гортиняне писали на Кос об опасностях, которым подвергался сам Гермий, когда оказывал помощь раненым. Целых пять лет служил у них косский врач, затем он обратился в народное собрание Гортины с просьбой отпустить его восвояси. Демос постановил дать Гермию в дорогу домой двух провожатых[613] и даровал ему и его потомкам ряд привилегий (перечисление их не сохранилось). Приведенные документы показывают, что хотя Кносс и Гортина были ослаблены войной, они все же выполнили достаточно сложный ритуал чествования, включая и письма на родину врача.

Во II в. критский полис Аптера столь же заботливо чествовал врача с Коса Каллиппа, сына Аристокрита[614]. Совет и народ Аитеры постановили именовать Каллиппа евергетом полиса[615], послать копию декрета на Кос и увенчать врача золотым венком. На венок и на дорогу казначеям было указано выдать Каллиппу 300 статеров[616]. Это распоряжение говорит о предусмотрительности аптерян: официально отбывающий врач увенчан, но деньги Каллиппу нужнее, чем венок[617]. С практичным отношением аптерян можно сравнить другой подход: полис Астипалея в III–II вв. восхвалил и увенчал золотым венком врача Идриарха, сына Карпона, гражданина Родоса. Пританам было поручено позаботиться о том, чтобы увенчание было обнародовано на Дионисиях, во время трагедийных агонов[618]. Видимо, чествование Идриарха носило более торжественный характер, не оставлявший места для частной заботы о финансах врача[619]. Указание астипалеян на «установленный законом» золотой венок чествуемому медику не умаляет значения акта[620] — экономное расходование государственных средств побудило тогда многие полисы ограничить и установить разную стоимость присуждаемых золотых венков. Например, демос Коса увенчивал врача Ксенотима в III в. золотым венком самой большой ценности, определенной законами, о чем должно было быть возвещено священным вестником на Дионисиях[621].

Некоторые полисы продолжали увенчивать оливковым венком и во II в., причем его присуждали самым заслуженным медикам. Так, около 188 г. Тенос повторно чествовал милетского врача Аполлония. Подтвердив декретированные ему ранее почести и дары, теносцы постановили теперь увенчать Аполлония масличным венком в храме Посейдона и Амфитриты и там же поставить мраморную плиту с текстом декрета[622].

Большинство декретов указывает, что почетное постановление должно быть возвещено на больших религиозных праздниках или на агонах[623]. Несколько отличен самосский декрет в честь Диодора: совет решил, что хвалы и почести этому славному врачу должны быть возвещены на народном собрании, посвященном выборам полисных властей (έν ταις άρχαφεσίαις). Видимо, в те трудные для Самоса времена оглашение почестей на самом представительном собрании демоса было наиболее широковещательным[624].

Помимо особо торжественных постановлений известны более простые декреты, которые присуждали тому или иному медику звания евергета и проксена и даровали обычные проксенические привилегии[625]. В эти документы полисные магистраты целиком вписывали обычный[626] перечень присуждавшихся привилегий.

Итак, сколь ни отрывочны и разнохарактерны источники, повествующие о лекарях эллинистической Греции, они все же позволяют осветить некоторые стороны жизни и деятельности этого отряда квалифицированных специалистов, оценить их роль в государстве. Источники свидетельствуют, что отдельные граждане и полисы в целом высоко ценили медиков, с большим уважением относясь к их знаниям и их искусству. Становятся очевидными и трудности, с которыми сталкивались представители этой профессии в условиях античного рабовладельческого общества.

Высокий моральный уровень, который считался обязательным для греческого врача, был тем критерием, на основе которого происходил отсев наименее квалифицированных лекарей. Это способствовало прогрессу греческой медицины — как практической, так и теоретической. Греческая медицина со времен Гиппократа стала самостоятельной отраслью науки. Светский характер позволил ей успешно служить интересам эллинского общества. Солидная масса умственного и физического труда, которую вложили сотни эллинских медиков в развитие своей специальности, определила вес и значимость медицины в общественной жизни. Государственные медики являлись звеном аппарата управления в греческих республиках и тем самым вносили свой активный вклад в укрепление полисной государственности.

Создавшая богатейшее теоретическое наследие эллинская медицина базировалась, тем не менее, на рациональной основе. Опыт лечащих врачей чрезвычайно обогатил медицинскую практику той поры. Медицинская служба греческого полиса явилась первым опытом организации государственной заботы о здоровье гражданского коллектива[627]. Успеху ее в немалой степени способствовала высокая культура государственной жизни полиса.

Наконец, следует сказать о немаловажной роли медицины во всей умственной жизни Эллады — врачи внесли серьезный вклад в создание методики подлинного научного исследования. Известно, что работа самого ординарного лекаря требует нешаблонного, творческого подхода к каждому пациенту. Выдающиеся деятели греческой медицины детально разработали этот принцип, чему, разумеется, способствовал светский характер их науки. Открытые медиками исследовательские приемы благодаря широкой доступности знаний были взяты на вооружение и другими отраслями науки. Самые яркие примеры мы находим в сочинениях Платона и Аристотеля, у которых содержится немало указаний на использование методов исследования, применяемых медиками. Таким образом, медицинская мысль способствовала обогащению исследовательского арсенала всей греческой науки.

Глава пятая

ЗОДЧИЕ

В эллинистической Греции архитекторы принадлежали к той части образованного населения полисов, труд которой имел первостепенное значение как для отдельных лиц, так и для успешного функционирования всего государства. При частых и изнурительных войнах интенсивный творческий труд зодчих неоднократно помогал греческим республикам избежать разрухи, выдерживать осады и отражать неприятеля. В мирные дни деятельность архитекторов была тесно связана со многими сторонами жизни полиса.

Знания, художественный вкус и трудолюбие ставили зодчих в ряд тех интеллигентов, которые создавали материальные и духовные ценности, столь необходимые полисам в их напряженной борьбе за сохранение независимости. И если раньше архитекторы должны были творить во имя возвеличения полиса и утверждения гражданских идеалов и добродетелей среди его населения, то теперь полис нуждался больше всего в мощных оборонительных сооружениях и добротных гражданских постройках, необходимых для нормальной экономической жизни государства.

Античная традиция весьма скудно освещает условия работы архитекторов в III–II вв.[628], на что указал еще В. П. Зубов[629]. Поэтому неудивительно, что в новой историографии деятельность рядовых архитекторов исследована еще очень слабо[630]. К тому же очень многие из имеющихся данных относятся к работе греческих архитекторов за пределами своей страны[631].

Между тем археологические источники могли бы значительно дополнить сведения письменной традиции. Особенно много фактов из истории греческого зодчества стало известно благодаря раскопкам за последние сто лет. Однако до сих пор материальные источники используются недостаточно. Причина кроется в неправильном взгляде на строительную деятельность эллинистической Эллады. По мнению некоторых исследователей, III–II вв. были временем «скромного строительства и общего архитектурного упадка» в Греции[632]. Данная оценка[633] во многом вызвана тем, что зодчество Эллады сравнивают с зодчеством эллинистических монархий. Там в крупных культурных центрах были созданы монументальные сооружения нового типа. Достаточно назвать ансамбль дворца, библиотеку и Фаросский маяк в Александрии, ансамбль Пергамского акрополя, обширный парк Дафны, величественный храм Аполлона в Дидимах. Великолепные архитектурные комплексы, появившиеся в эллинистических царствах, резко контрастировали с более скромным зодчеством материковой Греции[634]. Конечно, архитектор, работавший на Птолемеев, Селевкидов или Атталидов, имел большой простор для своей художественной деятельности. Задачи зодчих в полисах эллинистической Греции заключались не в создании пышных ансамблей, но чаще всего в постройке сугубо утилитарных зданий. Однако эта направленность творчества эллинских зодчих не является бесспорным доказательством общей ограниченности строительной деятельности греческих государств в III–II вв.

Более справедливо будет говорить об особенностях тогдашнего зодчества, порожденных сложными социально-политическими условиями, в которых оказывались независимые полисы Греции эпохи эллинизма. Изменение положения большинства греческих республик направило их зодчество по новым направлениям. Процесс этот был весьма многозначен.

Так, в изучаемое время активность в области храмового строительства заметно сократилась. К середине IV в. до н. э. самые значительные полисы уже воздвигли монументальные святилища своим богам[635]. Поэтому в эллинистическое время редкие государства строили крупные храмы[636]. Известны случаи, когда начатая грандиозная постройка оставалась незавершенной — например, около 320 г. акарнанский полис Страт приступил к возведению храма Зевса, но не смог довести строительство до конца.

Все же и в эллинистическое время в ряде полисов возводили новые храмы. Если государство не располагало достаточными средствами, оно иногда обращалось к сбору добровольных взносов самих граждан. Так, во второй половине III в. в Танагре было решено переместить загородное святилище Деметры и Коры в пределы города. Речь шла о полной перестройке сакральных сооружений, да еще на новом месте. Намечаемая сумма строительных расходов была восполнена пожертвованиями самих граждан, в особенности гражданок[637]. В иных случаях государство находило выход в том, что строили здание сравнительно небольших размеров. В качестве примера можно назвать храм в антах коринфского ордера, посвященный Артемиде, Лафрии, который в III в. построили в Мессене.

Весьма поучительны выводы Г. Ру, который недавно детально исследовал зодчество Арголиды в IV и III вв. Ученый решительно утверждает, что III век в этой области страны был временем большой архитектурной активности[638]. Отмечая, что в Эпидавре период между 300 и 200 гг. был столь же богат постройками, что и предыдущее столетие, Г. Ру называет ряд сакральных сооружений, построенных тогда же в Аргосе и Коринфе[639]. Перечень названных французским исследователем памятников архитектуры Арголиды является весьма убедительным аргументом против тезиса В. Б. Динсмуура об упадке архитектурной деятельности во всей Греции в IV–III вв. Можно надеяться, что столь же полный обзор остатков эллинистического зодчества в других областях страны еще ярче осветит действительное положе-ние зодчества Греции в IV–II вв.[640].

Следует упомянуть также замечательный храм Афины в Тегее, который, по словам Павсания, «своей архитектурой и величиною превосходит все храмы, сколько их есть в Пелопоннесе» (VIII, 45, 4–5). Сооружение это было возведено в середине IV в. архитектором Скопасом, уроженцем Пароса, взамен сгоревшего в 393 г. древнего храма тегеян.

Конечно, наиболее активная строительная деятельность разворачивалась в самых богатых полисах. Например, Делос в 172 г. завершил сооружение храма Артемиды (храм Д), но и более мелкие республики иногда предпринимали капитальное строительство. Так обстояло дело в полисе на острове Пепарефе, который вместе с полисом Скиафом в 200 г. был разрушен Филиппом V. После 196 г. римляне установили контроль над Пепарефом, дав ему номинальную автономию[641]. Вскоре полис начал восстанавливать храм Афины, о чем сообщает почетный декрет, восхваляющий подрядчика Филоксена[642].

Приведенные данные позволяют заключить, что в IV–II вв. в Элладе не прекратилось возведение сооружений чисто сакрального назначения. Надо отметить, что возведенные в изучаемое время храмы весьма точно следовали общим направлениям эллинистической архитектурной мысли. Их зодчие активно перерабатывали новые тенденции, свойственные общему духу эллинизма.

Еще более динамичная картина наблюдается в области гражданского строительства. В IV–II вв. появилась необходимость возводить много разнообразных построек, отвечавших потребностям усложнявшейся государственной жизни. Возросла строительная активность различных объединений граждан, возник спрос на труд архитектора и со стороны самых богатых граждан.

Отмечая эти тенденции, надлежит подчеркнуть то особое значение, которое приобрела теперь фортификационная архитектура. Частые военные конфликты требовали большой затраты сил полисов на оборонное строительство. Повсюду в Элладе шли работы по созданию новых укреплений, по капитальной перестройке или ремонту старых стен. Ведь широкое применение осадных механизмов[643] заставляло государства возводить особые стены — с почти полукруглыми выступами рустов, что обеспечивало рикошетирование метательных снарядов. Оборонное строительство полисов еще недостаточно изучено, так как его внушительные масштабы стали известны лишь в последние 50 лет[644]. Назовем для примера небогатую Локриду, многие государства которой именно в эллинистическое время возвели мощные каменные стены[645]. Сооружение укреплений часто превышало финансовые возможности полисов, и государства обращались к помощи богатых граждан. Например, полис Юлида на Кеосе в III в. объявил сбор добровольных взносов на постройку стен. Лишь 15 граждан, внесших от 5 до 50 драхм (или статеров? — монетный номинал не обозначен в надписи), перечислены на поставленной полисом стеле, хотя место на камне было рассчитано на более длинный список[646].

Значение крепостных стен в эллинистическое время в полной мере подтверждает и то обстоятельство, что именно в конце III — начале II в. стенами была укреплена Спарта (правда, неполным кольцом)[647]. Построили их в короткое время, что было возможно лишь при использовании труда квалифицированных зодчих — фортификаторов.

Длина оборонительных линий вокруг городов не обязательно зависела от общего экономического потенциала полиса. Например, некоторые полисы Акарнании обносили стенами столь значительное пространство[648], что длина их стен почти равнялась окружности укреплений Эфеса[649], достигавших 12 км. Умелое использование гористого рельефа делало такие мощные крепости неприступными даже для очень сильного неприятеля. Можно напомнить, как Филипп V не смог взять небольшой фессалийский полис Мелитею, так как заготовленные его военными специалистами лестницы оказались слишком короткими[650].

Необходимость защиты деревенского населения и его имущества потребовала сооружения укреплений и в хоре. Многим полисам постоянно грозили набеги пиратов, деятельность которых в III–II вв. достигла огромных масштабов[651]. Особенно страдали жители островов Эгейского моря, и на многих из них в изучаемое время были сооружены небольшие крепости. Характерным элементом этих сооружений были башни, имевшие до трех этажей.

Мояшо описать башни, открытые на острове Теносе[652]. Одна из них, стоявшая между современными селами Кардиани и Авдо, была в плане квадратом со стороною в 6,25 м. Стены, сохранившиеся в высоту до трех метров, сооружены из известняковых и мраморных плит, причем швы между рядами почти горизонтальны, а между смежными блоками вертикальны или наклонны. Прямоугольный вход в башню невысок. Сооружение имело не меньше двух этажей, как показывают остатки свода высотою в три метра.

Более монументальна круглая башня у нынешнего села Свомолоне, имеющая 10 м в диаметре. Она сооружена из ровных рядов мраморных блоков, швы между последними вертикальные или слегка наклонные. Сохранились два этажа башни, причем в верхнем этаже было устроено одно прямоугольное окно высотою в 1 м. Возведение этой вместительной башни (площадь двух ее этажей около 150 кв. м), видимо, считалось немаловажным делом. Недаром на одном из блоков сохранилась надпись, сообщающая, что соорудил ее Лисифей, сын Аристолоха. Можно предположить, что такие скромные фортификаторы работали преимущественно в пределах своего полиса[653].

Аналогичные небольшие укрепления с башнями были открыты на Фасосе[654] и других островах[655]. И в западных частях материковой Греции известны крепости, обеспечивавшие защиту деревням, и длинные стены, ограждавшие иногда довольно большую территорию[656].

Наряду с фортификационными линиями полисы должны были строить и другие сооружения, укреплявшие их обороноспособность. Лучше всего это строительство известно в Афинах: с 338 по 324 г. там, помимо укрепления стен, построили новые водопроводы, ремонтировали и возвели новые корабельные верфи, соорудили новые арсеналы для хранения корабельного снаряжения — снастей, парусов, весел[657].

Тогда же в Пирее знаменитым зодчим Филоном из Элевсина между 347 и 329 гг. был возведен арсенал — σΛευοθήκη. До нашего времени дошла надпись, в которой детально изложен проект здания[658]. В этом официальном документе самым точным образом указаны размеры всего здания и его частей, материал для изготовления деталей, способы их сочленения. Писали о нем и древние авторы[659], в современной же литературе творению Филона посвящены специальные исследования[660].

Конечно, верфи, арсеналы и склады в таком крупном полисе, как Афины, насчитывались в большом количестве, в мелких полисах число и масштаб аналогичных сооружений были много скромнее.

Особое место в оборонном строительстве занимало сооружение осадных машин. Достигавшие иногда внушительных размеров, эти механизмы требовали больших затрат, причем сооружали их и следили за их исправной работой именно архитекторы[661].

Даже беглый перечень объектов военного значения, возведенных республиками эллинистической Греции, показывает, сколь велика была активность государств в этой области зодчества. Иногда расходы полисов на эти сооружения вызывали огромное напряжение государственных финансов[662]. Современной науке еще трудно определить более или менее точно объем оборонного строительства в эллинистической Элладе, так как в труднодоступных горных районах страны многие античные памятники этого рода остаются неизученными или даже вовсе неизвестными[663].

Прибрежные полисы Эллады, имевшие свой флот, нуждались в архитекторах-кораблестроителях. Создатели военных кораблей пользовались, несомненно, особым вниманием, что явствует из сообщения Аристотеля[664] о том, как в Афинах решали вопрос постройки триеры: «народ голосованием выбрал архитектора для постройки корабля». Это голосование в народном собрании позволяет предполагать, что кандидатура архитектора всенародно тщательно обсуждалась, поскольку сооружение военного судна являлось весьма дорогостоящим предприятием[665]. Талантливые судостроители получали широкую известность. Так, уроженец Коринфа архитектор Архий был приглашен Гиероном Сиракузским (269–215) соорудить его роскошный корабль-гигант[666].

Сооружение обычных торговых судов велось, вероятно, архитекторами средней квалификации.

Если обратиться к сведениям о чисто гражданском строительстве греческих республик в III–II вв., то и здесь источники не позволяют говорить об очень скромных размерах архитектурной деятельности. Конечно, крупное строительство могли позволить себе лишь богатые полисы, причем по качеству и размаху тогдашнее греческое зодчество уступало монументальным сооружениям, которые возводили цари соседних эллинистических монархий[667]. Однако даже сколько-нибудь преуспевающий полис выделял значительные средства для постройки необходимых ему общественных сооружений.

Можно привести факты из истории Фасоса, полиса, сумевшего сохранить свою самостоятельность, несмотря на попытки македонских и других эллинистических монархов подчинить его[668]. В конце IV — начале III в. в главном городе острова был сооружен пространный гипостильный зал[669], в III в. на границе агоры был возведен монументальный северо-западный портик[670]. Тогда же фасосцы построили квадратный в плане булевтерион[671]. При этом они не оставили вниманием и оборонительные сооружения. Стены города Фасоса были дополнительно усилены[672].

Перечень монументальных строек на Фасосе служит убедительным доказательством огромной работы, которую проделали там архитекторы за какие-нибудь 150 лет. Конечно, полисы с меньшими материальными возможностями вели более умеренное строительство. Но количество возводимых по всей стране сооружений было все же достаточно велико. Рост числа городов и их размеров вызывал необходимость строить такие специальные здания, как булевтерии, экклесиастерии, рынки[673], гимнасии, театры, портики[674]. Не столь монументальные, как аналогичные сооружения в столицах эллинистических монархий, эти здания встречались довольно часто[675]. Например, в первой трети III в. в близко расположенных Эпидавре и Аргосе были сооружены сцены театров, в Коринфе возведено здание над источником Пейрене[676]. Архитектурное обрамление источников и колодцев также получило очень широкое распространение в эллинистическое время[677]. Иногда это были довольно крупные сооружения с шестью колоннами или пилястрами по фасаду[678]. Вообще в полисах эллинистической Греции кварталы, где располагались общественные здания, получили более яркое архитектурное оформление, чем в предшествующие века[679].

Гражданское строительство полисов не ограничивалось пределами каждой республики.

В тех случаях, когда полис являлся членом союза нескольких государств, он должен был принимать участие в стройках, которые предпринимала вся федерация. Иногда, как это бывало и раньше, греческие государства возводили собственные строения в дружественном полисе, где находилось особо почитаемое крупное святилище. Интересные факты подобного рода сообщала одна из недавно найденных надписей[680]. Этот документ, датируемый временем вскоре после 217 г., представляет собою текст соглашения союза акарнанов с одним из входивших в него полисов, Анакторием. Обе стороны договорились о том, что принадлежащий Анакторию храм Аполлона Актийского станет общесоюзным святилищем акарнанов. При этом был оговорен ряд обязательств, которые взял на себя Акарнанский союз. В частности, он должен был содержать в порядке и ремонтировать храмовые строения (стк. 26–27). Далее указано, что остается в силе старинное право полиса Анактория на здание Эленейона и на строения в священной роще Актия, а также права других полисов и племен на сооруженные ими там же строения (стк. 38–41). Нет сомнений, что упомянутые в договоре сооружения[681] были достаточно вместительны, представляя тем самым материально ценные архитектурные объекты. Использование этих построек во время ежегодных ярмарок, видимо, представляло определенный интерес для соорудивших их акарнанских полисов и соседних автономных племен.

Приведенные факты показывают, что в III–II вв. полисы Эллады вели достаточно обширную строительную деятельность[682], которая могла осуществляться лишь при использовании немалого числа квалифицированных архитекторов. О качестве работы этих зодчих говорит то обстоятельство, что многие из созданных ими сооружений, сохранившиеся до наших дней, в полной мере служат эстетическим потребностям современного человека[683].

Следует отметить, что уровень требований, которые греки предъявляли своим архитекторам, был весьма высоким. Тонкий артистический вкус великих мастеров прошлого, создателей прославленных сооружений, в течение многих столетий формировал представления эллинов о прекрасном в архитектуре.

Направленность греческой теоретической мысли на утверждение полиса как наилучшей формы государства определила особую черту в культурной жизни древней Греции: полисы издавна придавали большое значение художественному облику своих монументальных зданий. То же характерно и для эллинистического времени, когда обширные общественные ансамбли занимали даже большее место в общей площади полиса, чем раньше. К тому же такое капитальное строительство предпринимали теперь многие, ранее незаметные полисы. Сказанное относится в равной мере к светским и сакральным сооружениям не только крупных полисов, но и небольших государств[684]. Благодаря этому рядовые граждане постоянно общались с произведениями архитектурного искусства, открытыми для обозрения всему населению[685]. Таким образом, архитекторы имели самые широкие возможности для формирования художественного вкуса населения. Сила этого воздействия была особенно значительной потому, что такое эстетическое воспитание граждан полиса начиналось с детских лет.

«Потребителями» творчества зодчих в изучаемое время выступали не только государства Эллады. Обладатели крупных состояний стремились теперь возводить роскошные жилища с большим количеством искусно отделанных помещений. Эта тенденция ярче всего проявлялась в городах, тогда как сельское население предпочитало дома сравнительно скромные, но зато хорошо приспособленные к требованиям земледельческого быта[686].

Многие богатые горожане в эту эпоху роста индифферентности, аполитизма и индивидуализма[687] предпочитали тратить свои средства на великолепные жилища. Известно, что еще в начале IV в. в Афинах появились частные дома, украшенные лепниной и росписью — практичный Ксенофонт сурово осудил такие ухищрения[688]. В III–II вв. наблюдается дальнейшее развитие дорогостоящего жилищного строительства. В качестве примера можно назвать двухэтажные дома богачей на острове Делосе, характеризующиеся наличием внутреннего перистильного двора и богатой отделкой парадных помещений[689]. Примечательно, что в некоторых из этих домов верхние этажи отличались даже более роскошной отделкой, чем нижние парадные комнаты.

Дорогостоящее частное строительство известно и в некоторых других полисах[690]. Но оно разворачивалось преимущественно в тех государствах, где заметен быстрый рост благосостояния верхушки зажиточного гражданства. Даже в Афинах, не говоря о небольших республиках, общий вид жилых кварталов в III в. производил весьма безотрадное впечатление[691].

Частные заказчики обращались к архитекторам в связи с сооружением алтарей, посвятительных колонн, а чаще всего — погребальных памятников. Обычно эту работу выполняли простые домостроители, но иногда к ней привлекали и высокоодаренных зодчих.

Даже беглый перечень разнохарактерных сооружений, которые возводили греческие республики, позволяет думать, что в целом их архитектурная деятельность в эллинистическую эпоху была не столь уж скромной[692]. А если вспомнить, что отдельные полисы вели весьма значительное строительство, то становится совершенно очевидно, что греческие зодчие в III–II вв. имели достаточно широкое поле деятельности.

Следует отметить, что в эллинистическое время их труд стал гораздо более разносторонним, чем в предшествующие столетия. И связано это прежде всего с развитием техники, со все более широким использованием всякого рода механизмов. Речь идет не только об осадных машинах. Сложные конструкции применялись в строительном деле[693] и в театрах[694], в морском деле и в организации городского благоустройства[695]. Все это проектировали архитекторы, так как в Элладе с давних пор зодчий соединял в себе архитектора и инженера. Сколь значительное место в архитектурной науке занимала тогда инженерная деятельность, видно из труда Витрувия, в котором нашли отражение теоретические положения греческих зодчих классического и эллинистического времени.

Правда, уже в. конце эллинистической эпохи появилась тенденция к обособлению чистых механиков от зодчих. Интересным свидетельством этого является проксения от 128/7 г., которую получил Сосидам, сын Сосидама, амбракиот, механик, в Дельфах[696]. В римское время античная традиция четко разграничивала ученых механиков и зодчих[697].

Развитие инженерных знаний архитекторов было необходимым условием для выполнения ставившихся перед ними задач. Можно указать на сложнейший комплекс портовых сооружений Делоса, создание которых могло быть под силу только очень опытным в инженерии специалистам[698].

Поскольку в эллинистическое время значительно увеличились флоты и их оснащенность в крупных государствах, то возросла и роль архитекторов. Можно полагать, что, как раньше в Афинах[699], корабли, доки и арсеналы возводились в полисах по проектам архитекторов и при их личном наблюдении за ведением строительных работ[700]. Особенный размах эти работы получили в государствах островной Эллады, благосостояние которых зависело от состояния их морского транспорта[701]. Эксплуатация этих сооружений частично также находилась в ведении архитекторов[702].

Рост городов и численности их населения ставил особенно остро проблему водоснабжения.

Постройка водопроводов, колодцев и фонтанов[703] входила в круг обязанностей архитекторов. Особенное внимание уделялось тогда художественному виду архитектурных сооружений над источниками.

О гидротехнических сооружениях эллинистического времени известно очень мало. Возможно, что в тех или иных местах велись крупные работы по возведению плотин, мостов и каналов, но данных об участии архитекторов в этих стройках пока нет[704]. Несомненно, и при сооружении доков полисы обращались к архитекторам гидротехнического профиля. Следует заметить, что еще в классическую эпоху греки создавали очень сложные гидротехнические системы. На эту мысль наводит сообщение Диодора о том, что в 410 г. беотяне по требованию Афин возвели плотину через морской пролив с сильным течением. Плотина, соединившая Беотию с Эвбеей, была возведена быстро. На обоих концах сооружения были построены высокие башни, а над оставленными протоками для воды перебросили деревянные мосты; через единственный проход могло пройти одно судно[705]. То, что столь смелый замысел был удачно претворен в жизнь, несмотря на сильное течение в проливе, говорит о совершенстве расчетов гидроархитекторов и высоком качестве работы строителей.

Надо сказать, что греки давно умело использовали разрушительную силу воды, примером чего является маневр лакедемонского царя Агесиполида. Осаждая Мантинею в 385 г., он перегородил плотиной реку Офис, протекавшую через город. Вода размыла основание сырцовой стены города, что вынудило жителей его прекратить сопротивление[706].

Следует упомянуть и другие виды архитектурных работ.

Сложные задачи стояли перед зодчими, проектировавшими гимнасии, палестры, ипподромы и стадионы. В эллинистическое время гимнасии были местом не только спортивного обучения, но и школами, где велось серьезное преподавание многих наук. Оставивший описание греческого гимнасия Витрувий пишет о многочисленных помещениях различного назначения, в том числе и о банях, входивших в гимнасии. Даже стадион при гимнасии должен был быть рассчитан на большое число зрителей[707]. Интенсивная культурная жизнь, протекавшая в гимнасиях, накладывала отпечаток на внешний и внутренний[708] вид этих комплексов. Это требовало от зодчих тонкого понимания особенностей духовных традиций того гражданского коллектива, для которого они строили гимнасии. Раскопанные археологами XX в. остатки городских гимнасиев свидетельствуют, что эти сооружения действительно представляли собою сложные комплексы[709].

По-видимому проектировщики спортивных сооружений в изучаемое время уже несколько выделялись из общей массы архитекторов. На это предположение наводит специальное упоминание о строителе ипподрома, которое встречается в одной из дельфийских надписей[710].

Данные о разносторонности труда эллинистических зодчих относятся, конечно, прежде всего к наиболее известным архитекторам, работавшим по крупным заказам. Строители обычных частных жилищ выполняли более однообразные проекты. Эти зодчие, составляющие довольно многочисленную группу специалистов средней квалификации, должны были хорошо знать основы своего дела и уметь успешно их претворять. Ведь в столь сейсмичной стране, какой является Греция, недобросовестность зодчего в любой момент могла привести к гибели людей в случае разрушения здания во время землетрясения.

Именно эти рядовые работники выполняли повседневную архитектурную работу, в которой постоянно нуждались крупные города Греции, разросшиеся теперь в обширные урбанистические комплексы. Чтобы поддерживать городское благоустройство и обеспечивать нормальную эксплуатацию больших общественных комплексов, зодчие должны были затратить много труда и изобретательности. Некоторые полисы нанимали на один год или на иной срок штатных архитекторов.

С давних пор городские архитекторы заботились о внешнем виде города не только при планировке его[711], но и в дальнейшем. Особое внимание уделялось центральным кварталам, где располагались святилища и государственные здания. В одной из афинских надписей, датируемой 420/19 г., указано, что архитектору нужно иметь попечение о наилучшем украшении Акрополя[712]. Немногие документы IV–II вв. позволяют заключить, что аналогичные задачи стояли перед зодчими и в многонаселенных эллинистических полисах.

На территории ряда городов и крупных святилищ издавна стояли многочисленные статуи, рельефы, обелиски, стелы с различными декретами, договорами и списками, солнечные часы и прочие сооружения. Старинные памятники ветшали от времени и требовали ремонта. Иногда они получали большие повреждения во время войн и междоусобиц. Известно, например, что около 333 г. в полисе Эрифрах на острове Хиосе после восстановления демократии совет и народ вынесли постановление о починке статуи Филита, убившего тирана. Памятник был попорчен во время захвата власти олигархами, и теперь его должны были ремонтировать магистраты вместе с архитектором, имя которого не обозначено[713].

В некоторых случаях памятники требовалось переставить или восстановить на прежнем месте, и в этих работах принимали участие городские архитекторы.

Напомним, что после 196 г. полис Пепареф заново отстроил разрушенный македонянами храм Афины. По окончании постройки в святилище была передвинута статуя богини и ее база. Вся эта операция была проведена под наблюдением полисного зодчего[714].

Архитектору вменялось в обязанность назначать место для вновь устанавливаемых стел, статуй, колонн и других подобных сооружений в общественных местах. Поскольку на городских площадях, а особенно на территориях святилищ, в эту эпоху оставалось уже не так много места для новых памятников, то речь шла не только о сохранении эстетического облика того или иного архитектурного ансамбля — необходимо было ставить новые сооружения так, чтобы они не препятствовали проходу и проезду в данной части города или храмового подворья. Проблема эта была тем более остра, что в старых городах улицы часто были узкими[715]. Естественно, что решение данного вопроса принадлежало именно архитектору[716]. Можно полагать, что содержащийся в упомянутом декрете родосцев запрет ставить в святилище посвящения в тех местах, где они «воспрепятствуют круговому обходу», был внесен по требованию архитектора, наблюдавшего за святилищем. В Аргосе незадолго до 251 г. архитектору вместе со стратегами было поручено заказать исполнение текста постановления полиса на стеле, которую затем они должны были поставить в храме Аполлона Ликийского[717].

Полисные зодчие часто подготавливали проект и организовывали изготовление каменных досок для публикации важных государственных документов[718]. Такие поручения, данные архитекторам, включали в текст публикуемого акта, как показывают специальные указания в надписи критского полиса Гиерапитны[719] и в дельфийской надписи от 235/4 г., в которой восхвалялись гиеромнемоны[720].

По роду своей должности городским архитекторам приходилось выполнять отдельные указания высших государственных органов[721] и магистратов или вместе с магистратами проводить в жизнь распоряжение демоса[722].

Не следует думать, что зодчий всегда находился в полной зависимости от полисных и городских властей. Судя по отрывочным свидетельствам источников, мнение архитектора по таким вопросам, как возведение стен и устройство гаваней и верфей, было достаточно весомым при обсуждении этих вопросов в полисе[723].

Особенно заметную роль играл ведущий зодчий в тех государствах, политическая роль которых зиждилась не столько на военной силе, сколько на авторитете их святилищ.

Это особенно ясно прослеживается в Дельфах, для которых вопрос об архитектурном облике храма Аполлона и других общественных зданий был исключительно важен. Не только сам полис Дельфы, но даже получивший в III в. преобладание в амфиктионии Этолийский союз ревностно заботились о сохранности дельфийских монументальных построек. Весьма красноречиво постановление этолийских синедров, принятое около 241 г. в честь Афаниона, сына Патрона, дельфийца. Последний, будучи одним из высших магистратов дельфийского полиса, старательно заботился о размещении паноплии амфиктионов, о большом портике, о гимнасии, об эргастериях и об отделке храма. Попечение о постановке стелы с этим текстом было поручено синедрам и архитектору[724]. Постановление этолян говорит о силе давней дельфийской традиции оберегать и сохранять архитектурные богатства своего полиса. Этолийский союз не мог с этим не считаться.

Естественно, что крупнейший архитектор святилища занимал выдающееся положение. Об этом можно судить по постановлению амфиктионов, принятому около 230 г., во времена, когда права Дельф в амфиктионии были сильно ущемлены. Тем не менее на осеннем собрании амфиктионии было решено, чтобы Дамону, сыну Агасикрата, были предоставлены права продикии и асфалии, распространявшиеся и на его имущество. Чрезвычайно поучительны мотивы этого решения. Сначала амфиктионы указывают, что дед Дамона, Агафон, будучи архитектором храма, заботился о всех тех делах, которые предписывали божество и амфиктионы, что после него преемником был его сын Агасикрат, а ныне архитектором является Агафокл, так как Агасикрат умер. И вот теперь амфиктионы даруют Дамону те же права, которые были даны его брату Агафоклу[725].

Текст амфиктионовского решения демонстрирует то благожелательное внимание, с которым относились в Дельфах к храмовым архитекторам на протяжении более чем ста лет.

Вопрос о том, почему Дамон получил упомянутые привилегии, еще не нашел окончательного разрешения: В. Диттенбергер считал, что этим решением амфиктионы стремились вознаградить заслуги его брата архитектора Агафокла[726]. Помтов же полагает, что Дамон лишь унаследовал привилегии брата[727]. Более правдоподобным нам кажется иное объяснение. Дамон в какой-то момент вошел в состав архитектурного штата Дельф и в силу этого получил те же привилегии, какие имел его брат Агафокл, постоянный архитектор. Недаром в амфиктионовском решении такое большое место занимает указание на архитектурную деятельность старших членов семьи Дамона. Если бы стоял вопрос о подтверждении наследственных прав, то мотивировка могла быть изложена много короче и проще, как показывают декреты самих Дельф[728].

Говоря о работе полисных архитекторов, укажем еще одну важную сферу их деятельности — реставрацию. Восстановление обветшавших сооружений было отнюдь не легкой задачей[729], особенно в изучаемое время, когда финансы полисов подчас находились в очень плачевном состоянии. Кроме того, сложность и разнохарактерность некоторых реставрируемых объектов требовали очень высокой квалификации восстанавливавших их зодчих. Архитекторы должны были принимать во внимание не только основные идеи создателя сооружения, но и учитывать изменившиеся задачи, которые вставали перед обществом, использовавшим данное здание. Многие монументальные постройки, возведенные в VI–V вв., сильно пострадали от войн, землетрясений, пожаров и т. п., так что в эллинистическое время возникла настоятельная необходимость в их капитальном ремонте[730]. Особо важны были реставрационные работы в крупнейших религиозных центрах Эллады, куда ежегодно устремлялись толпы паломников, приток которых в эллинистическую эпоху резко возрос. Усиленная эксплуатация храмовых помещений вела к быстрому их износу — отсюда необходимость постоянной деятельности архитектора-реставратора. Еще Аристотель писал, что в Афинах избиралось десять магистратов, которые, получая 30 мин от аподектов, ремонтировали наиболее нуждающиеся в этом храмы[731]. Конечно, афиняне избирали столь многочисленную коллегию потому, что в их обширном городе было много сакральных зданий. В небольших городах о сохранности и ремонте священных зданий заботились сами жрецы, тогда как в средних полисах эти обязанности возлагали на специально избираемых магистратов — гиеропоеев, наофилаков или хреофилаков[732].

Светские постройки также требовали ремонта и всякого рода восстановительных работ. Греческие полисы издавна возложили контроль за состоянием городских зданий, общественных и частных, на астиномов. Именно астиномы следили за тем, «чтобы эти здания были в надлежащем порядке, чтобы дома не грозили обвалом», как сообщает Аристотель[733].

Таким образом, текущие ремонтные и реставрационные работы в полисах были повседневной заботой государственной администрации. Недаром Аристотель указывает на опасность обвала домов — греки с давних пор хорошо учитывали сейсмическую слабость своей страны, что побуждало полисные власти принимать различные меры предосторожности. Разрабатывать их, вероятно, должны были именно штатные государственные архитекторы.

Иногда крупные сейсмические катастрофы наносили такой ущерб зданиям, что приходилось почти заново возводить все сооружение. Весьма интересные данные о таких восстановительных работах дошли из Дельф. Сохранившиеся надписи, относящиеся к IV в., дают представление о сложности задач, стоявших перед архитекторами-реставраторами. Вкратце остановимся на этих документах[734].

В 373 г. дельфийский храм Аполлона настолько пострадал от землетрясения[735], что возникла необходимость полностью восстанавливать его наземную часть[736]. Сохранившийся фундамент старого храма был укреплен, причем архитекторы передвинули проходивший издавна под самим зданием водопровод, питавший источник Муз[737].

После составления проекта и полной сметы оказалось, что требуемая для восстановления храма сумма столь велика, что всем членам дельфийской амфиктионии пришлось растянуть уплату своих взносов на много лет. Финансовая сторона дела была разработана и утверждена на панэллинском собрании в 371 г., в котором приняли участие многие полисы, даже не являвшиеся амфиктионами.

Перестройка велась в течение почти полувека — в 371–357 и 353–328 гг., причем, по мнению Г. Ру[738], только около 320 г. были закончены основные строительные работы.

Тщательная и детальная отчетная документация о расходах на восстановление храма[739] позволила современным исследователям проследить основные этапы этой стройки[740].

Ввиду особенного значения дельфийского святилища реставрация его происходила в условиях, весьма затруднявших деятельность зодчих-реставраторов. Дело в том, что дельфийские власти не могли допустить молчания Пифии, так как это привело бы к резкому сокращению обильных доходов всего полиса. Поэтому в первую очередь была восстановлена внутренняя часть святилища, сравнительно небольшое помещение, где происходил обряд прорицания. Монументальные звенья стройки (два ряда колонн, перекрытия, фронтоны и крыши) выполнялись тогда, когда оракул уже действовал[741]. Можно даже предполагать, что реставраторам приходилось планировать очередность строительных операций с учетом расписания притока паломников.

История здания дельфийского святилища показывает, что проводившие восстановительные работы зодчие не копировали механически первоначальный проект, но вносили свои изменения.

Так, Г. Ру считает, что именно реставраторы IV в. сдвинули внутреннюю колоннаду ближе к стенам святилища[742], следуя канонам своего времени. Еще более показательно произведенное реставраторами изменение размеров угловых блоков фронтона, которые, как убедительно показал Г. Ру, были сделаны более массивными за счет примыкавших к ним плит. Этот прием позволил зодчим добиться более прочной связи угловых элементов антаблемента, сохраняя его общие размеры[743].

Столь удачный маневр позволяет заключить, что в то время в Дельфах работали мастера самой высокой квалификации, умевшие сохранить первоначальный замысел автора проекта и вместе с тем улучшить некоторые детали здания. Имена некоторых из этих зодчих сохранились в финансовых документах. Например, в 345 и 343/2 гг. стройкой ведал архитектор Ксенодор[744], позднее эту должность занимал Агафон. В подчинении главного зодчего был ύπαρχιτέκτων. Известно и имя такого помощника[745].

Особой функцией эллинистических архитекторов была починка городских стен. Стены и башни страдали не только во время военных действий. Сильные землетрясения неоднократно вели к разрушениям фортификаций[746]. Для того чтобы привести в порядок оборонительные стены, полисам нужны были значительные суммы, которыми они не всегда располагали. В таких случаях некоторые республики объявляли сбор добровольных пожертвований[747], иногда обращались за финансовой помощью к своим союзникам, Например, между 249 и 244 гг. Аргос взялся за восстановление своих оборонительных сооружений. По-видимому предварительная смета дала в итоге очень крупную сумму, которой не было в государственной казне. Аргивяне послали посольство в дружественный Родос, и родосский народ постановил одолжить им 100 талантов без процентов для восстановления стен и увеличения конницы[748]. К сожалению, остается неизвестным, сколько денег было потрачено на ремонт стен. Но если даже только 50 талантов, то и эта сумма свидетельствует о крупных строительных работах.

Приведенные факты не исчерпывают всего многообразия строительных работ, выполнение которых входило в круг обязанностей архитекторов эллинистической Греции.

Особенно сложны были задачи полисных зодчих, работавших в крупных греческих республиках. Они не только ведали практическими и теоретическими вопросами строительства и благоустройства, но и должны были наблюдать за аккуратным исполнением установленных полисами законов, касающихся возведения домов, стен, храмов и других сооружений.

Судя по основательности известных эллинских юридических норм[749], правила строительства фундаментальных сооружений должны были быть также весьма точными. К сожалению, тексты строительных установлений не дошли до нашего времени. Однако они существовали — за соблюдением этих правил следили астиномы, обладавшие широкими полномочиями, в том числе и в отношении контроля за жилищным строительством. Само название должности астиномов (άίτυνό'ΐοτ) указывает на то, что они осуществляли контроль за исполнением законов городской жизни. Действительно, уже с ранних времен полисные власти принимали меры к тому, чтобы строительная деятельность одних граждан не наносила ущерба другим. Даже такая мелочь, как то, что открывающаяся наружу дверь может ударить проходящего по улице человека, заслуживала осуждения. Недаром афинский тиран Гиппий в VI в. до н. э. обложил налогом двери, открывающиеся наружу[750].

В IV в. в Афинах существовал ряд юридических установлений, касавшихся городских домов. Астиномы следили за тем, чтобы граждане не застраивали улиц, чтобы не перекидывали через улицы балконы, чтобы не строили открывающиеся на улицу окна и водосточные желобы, выходящие на улицу[751].

Все эти правила обеспечивали безопасность находящихся на улицах людей. Несомненно, что существовали законы, регулировавшие размежевание владений в городах и сохранение твердо установленных границ того или иного земельного участка. Дошедшие до нашего времени документы о сдаче в аренду или о продаже домовладений свидетельствуют о детальных юридических гарантиях домовладения[752].

Естественно, что Платон исходил из обычной правовой практики афинян и других полисов, когда устанавливал обязанность астиномов и агораномов заботиться о постройках, чтобы все они возводились согласно законам[753]. Архитекторы должны были знать эти законы и соблюдать их при проектировании, возведении или ремонте зданий[754].

Однако возможно, что при постройке крупных общественных объектов зодчие несли юридическую ответственность лишь частичную. Ведь важнейшие вопросы решало народное собрание или высшие власти полиса, предпринимавшего стройку. Кроме того, избиравшаяся обычно специальная строительная комиссия, возглавлявшая те или иные монументальные строительные работы, также обладала значительными полномочиями.

Приведем некоторые примеры.

В Афинах в IV в. для постройки триеры избирали специальную комиссию из 10 членов совета[755]. В Танагре в III в. для постройки храма Деметры и Коры были избраны три гражданина старше 30 лет, которым надлежало строить святилище, «советуясь с полемархами и с архитектором»[756].

В таких особо ответственных работах, как постройка или приведение оборонительных стен в боевую готовность, попечение о работах часто имели и высшие военачальники полисов. Они лично следили за работами, о чем сообщает афинский декрет в честь стратега Аристофана, сына Аристомена[757]. Во время войны афинян с Деметрием II Македонским (239–229) Аристофан был избран вторично стратегом Элевсина и заботился тогда о ремонте стен.

Правда, для возведения стен заново в полисах избирали коллегию стеностроителей, которые известны в Афинах и в других городах. Несомненно, что такие магистраты в своей деятельности руководствовались общими законами своего государства и специальными предписаниями, составленными опытными зодчими. Самым известным трактатом было сочинение Филона из Византия «О фортификации», в котором весьма детально изложена теория фортификационного строительства. Написанный во второй половине III в., этот труд отражает многообразие фортификационной практики греческих полисов[758] и позволяет судить о высоком уровне научной мысли эллинистических архитекторов-фортификаторов[759]. Но использование теоретических положений в каждом конкретном случае требовало от зодчего умения учесть все касающиеся стройки вопросы, в том числе и правовые.

Участие греческого зодчего в различных процессах, связанных с осуществлением его архитектурного замысла, сопровождалось весьма скрупулезным контролем за всеми частностями. Эта особенность его труда не привлекла к себе еще достаточного внимания исследователей. Между тем имеющиеся источники позволяют заключить, что высокая эффективность творчества греческих зодчих была результатом их напряженной работы в период всего строительства. Конечно, это справедливо лишь в тех случаях, когда стройка завершалась еще при жизни автора проекта. Однако наличие подробной строительной программы и модели здания, созданных архитектором-проектировщиком, позволяло в случае его смерти вести работы почти с той же тщательностью и, главное, без ущерба для основной идеи достраиваемого памятника.

Подчеркивая огромный вклад зодчих в дело реализации своих проектов[760], следует отметить одну особенность реальных условий деятельности изучаемой группы интеллигенции. Эллинский архитектор являлся одной из важных фигур в большом коллективе лиц, ответственных за возводимое здание. Эта ответственность, требовавшая исключительно точной и всеобъемлющей публичной отчетности в затраченных средствах, заставляла администрацию стройки самым аккуратным образом выполнять все требования архитектурного искусства.

Для пояснения сказанного полезно осветить некоторые стороны организации крупных архитектурных работ в полисах в III–II вв. Не все звенья этого процесса хорошо известны, к тому же многие внутренние и внешние факторы временами могли оказывать решающее воздействие на отдельные этапы строительства.

В большинстве демократических полисов вопрос о возведении крупного общественного здания решался в народном собрании. В олигархических государствах, по-видимому, дело обсуждалось лишь высшими властями полиса. Судя по одному указанию Платона, народное собрание иногда обращалось за советами к зодчим[761]. После того как принималось принципиальное решение возводить то или иное здание, для управления строительством избирали специальную комиссию. Состав строительных коллегий в разных полисах был различен, но в большинстве случаев в комиссию входили полисные магистраты, ведавшие тем или иным строительством (военным, гражданским, храмовым). Естественно, что когда речь шла о ремонте или продолжении уже начатой стройки, в строительную комиссию включали и архитектора[762]. В небольших полисах состав комиссий был обычно невелик.

Если речь шла о совершенно новой постройке, то городские власти объявляли свое постановление, с тем чтобы заинтересованные архитекторы могли выступить соискателями заказа. По свидетельству Плутарха, отражающему, несомненно, практику очень большой давности, в такой полис собирались архитекторы и представляли свои проекты, λόγοι, и модели зданий, παράδειγμα.а. На основании представленных работ народные собрания полисов выбирали того зодчего, который обещал им построить дешевле, лучше и скорее[763].

Вероятно, подготовка предварительных проектов занимала какое-то время. Возможно, что тогда же власти собирали сведения о малоизвестных претендентах на архитектурный заказ — ведь речь шла о капитальных затратах средств из государственной казны[764]. Более молодые конкуренты называли также имена своих учителей и приводили в пример удачные постройки, возведенные ими или вместе с выучившими их мастерами, или самостоятельно[765]. Все же в иных случаях красноречие зодчего, добивавшегося заказа или штатного места полисного архитектора, могло играть некоторую роль в окончательном решении народного собрания[766].

Избранный полисом архитектор вместе с проектом представлял и смету всего сооружения, которая также утверждалась в народном собрании[767]. Есть основания полагать, что зодчий нес какую-то материальную ответственность за правильность произведенных им расчетов. Возможно, что сумма допущенного им перерасхода учитывалась при определении размера вознаграждения архитектора при окончательных расчетах полиса с зодчим.

Витрувий рассказывает о строгом законе, издавна установленном в Эфесе: архитектор, который взялся за выполнение государственной работы, должен объявить, во что она обойдется. По утверждении сметы магистраты берут в залог имущество зодчего до тех пор, пока он не закончит постройку. Если окапается, что фактически расходы соответствуют сумме, указанной в смете, то такого архитектора чествуют почетным декретом и дают ему различные привилегии. Если перерасход не превышает одной четверти сметной суммы, полис выплачивает эту разницу и зодчий не несет никакого наказания. Если же нужно истратить больше четвертой части всей сметы, то средства на окончание постройки берут из имущества архитектора[768]. То обстоятельство, что Витрувий называет эфесский закон строгим, хотя и справедливым, показывает, что установления в других полисах были менее жестки. Но в чем они заключались, сказать трудно. Оставляя открытым решение вопроса об ответственности зодчего за соответствие реальных и запланированных расходов на стройку, все же заметим следующее. В греческих республиках денежная отчетность велась очень тщательно, что отражает, по-видимому, строгое соблюдение финансовой дисциплины полисными властями. Даже в таком богатейшем полисе, как Делос, храмовые казначеи аккуратно записывали в расходных отчетах мелкие выплаты, например: куплено от Дексия гвоздей 5 мин по цене 1,5 обола за одну мину[769], так что весь расход составлял 7,5 оболов.

При частых нехватках средств в государственной казне всякий перерасход мог нанести большой ущерб полису, и, конечно, должен был быть как-то возмещен виновным. Как известно, в греческих полисах существовала широкоразвитая система денежных штрафов за нарушение тех или иных правил. Применение пени в расчетах со строителями заставляет думать, что строительная комиссия и власти полиса жестко требовали и от архитектора соблюдения объявленной стоимости постройки, наказывая его штрафом в случае невыполнения договоренности.

По-видимому, по окончании стройки архитекторы представляли отчет о проделанной работе, и тогда-то решались окончательно все финансовые расчеты полиса и зодчего. Данное предположение мы решаемся высказать на основании свидетельства Цицерона о том, что архитектор Филон, передавая народу афинскому отчет о постройке арсенала, произнес очень хорошую речь. Постройка арсенала была закончена в 328 г., так что отчет зодчего в народном собрании Афин происходил буквально накануне эллинистической эпохи. Можно думать, что эта практика сохранялась и в III–II вв.

Имеющиеся источники свидетельствуют, что греческий зодчий должен был постоянно иметь в виду финансовую сторону строительства, осуществлявшегося по его проекту. Мнение зодчего принимали во внимание, прямо или косвенно, при решении вопроса о материальных затратах полиса на сооружаемый объект.

Начиналось это с того, что архитектор составлял подробную письменную программу строительных работ. В таком документе излагалась последовательность строительных операций, указывались материалы для сооружения и методы их обработки, размеры строительных деталей, способы их сочленения и приводились многие другие исчерпывающие инструкции, включая предписания о работах по окончательной отделке здания. Строительные программы крупных сооружений были обычно сложнейшими документами. Несколько экземпляров копий этого документа хранилось, вероятно, у членов строительных комиссий, в особо важных случаях тексты высекали на камне и ставили на всеобщее обозрение.

Дошедшие до нас тексты убеждают в том, что составляющие архитектурную программу специалисты были великолепными знатоками своего дела. Они досконально знали строительные материалы, их цены, способы обработки и назначение каждой строительной детали, физические и химические свойства применяемого сырья. Авторы этих программ обнаруживают высокое мастерство и интеллектуальный уровень, которые априори должно предполагать у создателей многих поистине художественных и вместе с тем безупречно рациональных произведений античной архитектуры.

Правильность такой оценки подтверждает текст строительной программы Арсенала в Пирее[770]. Эти συγγραφαί составлены столь обстоятельно, что можно безоговорочно согласиться с П. Фукаром, который называет авторами текста архитектора Филона и эпистата Евфидома[771].

Конечно, у Филона, сына Эксекеста, могли быть отдельные помощники[772], но автором идеи и всего текста документа был, несомненно, сам Филон[773].

Надпись «О постройке арсенала в Πиρее»

Боги.

Программа каменного арсенала для развески в нем корабельных снастей — Евтидома, сына Деметрия из Мелиты, и Филона, сына Эксекеста из Элевсина.

Построить арсенал для развески снастей в Зее.

Начать [постройку] от пропилеи, ведущих с площади, и далее, позади них, — ряды доков, у которых общая крыша. [План имеет] в длину четыре плетра, в ширину, вместе со стенами, пятьдесят пять футов.

Углубив участок на три фута, считая от высшего уровня, и расчистив все остальное пространство, на этой плотно убитой площадке выложить и вывести [фундамент] равномерно до одной высоты и все по уровню. Выложить кладку и под столбами, отступя от каждой из двух [продольных] стен на пятнадцать футов, считая толщину столба.

Число столбов каждого из двух рядов — тридцать пять, с проходом между ними посредине арсенала для посетителей.

Ширина промежутка между столбами должна быть двадцать футов, [его] фундамент выкладывается толщиной в четыре фута, камни класть в перевязку и продольно.

Сложить стены арсенала и столбы из актейского камня, а под стенами цоколь — из камней шириной в три фута, толщиной в полтора фута, длиной в четыре фута, а на углах — в четыре фута и три пяди.

И на этом цоколе, посредине его, поставить ортостаты длиной в четыре фута, толщиной в два с половиной фута с одним дюймом, вышиной в три фута, а на углах — определяя длину сообразно с размером триглифов, с промежутками для дверных отверстий, двух с каждой стороны по торцам арсенала, шириной по девять футов.

И с каждой стороны в дверных пролетах выложить стойку шириной в два фута, а в глубину в десять футов. И, повернув стену под углом, [довести ее] до первых столбов, где и будут открываться обе двери. А на ортостате сложить стены из кирпичей (камней?) длиной в четыре фута, шириной в два с половиной, на углах же — длиной в соответствии с размером триглифов, толщиной в полтора фута.

Сделать стены вышиной от цоколя, включая триглиф под карнизом, в двадцать семь футов, а двери вышиной в пятнадцать с половиной футов. И сверху положить перемычки из пентелийского мрамора длиной в двенадцать футов, в толщину стен, вышиной, равной двум рядам кладки, поставив косяки из пентелийского или гиметтского мрамора и положив в испод пороги из гиметтского мрамора. И сверху на перемычки положить карниз, с выносом в полтора фута.

И во всех стенах вокруг сделать окна, по одному в каждом промежутке между столбами, а на торцах — по три с каждой стороны, вышиной в три фута, шириной в два фута. И в каждое окно вделать плотно прилаженные (сборные?) медные рамы.

И поверх стен кругом наложить карнизы и выложить фронтоны и поверх них фронтонные карнизы.

И поставить столбы, утвердив их на стилобате, одной высоты с цоколем [из камней] толщиной в полтора фута, шириной в три фута одну пядь и длиной в четыре фута.

Толщина столбов у основания — два фута три пяди, длина (высота) вместе с капителью — тридцать футов; каждый столб составлен из семи сочленений (стержней), имеющих в длину (высоту) четыре фута, кроме первого — в пять футов. На столбы положить капители из пентелийского мрамора. И положить на столбы деревянные архитравы, точно пригнав их, шириной в два с половиной фута, вышиной в девять пядей, с более высокой стороны, всего по восемнадцати в каждом из двух рядов.

И на столбы над проходом между ними положить поперечины, в ширину и вышину равные архитравам.

И сверху положить коньковые брусья шириной в семь пядей, вышиной в пять пядей и два дюйма, не считая ската, положив [под конек] на поперечину бобышку длиной в три фута, шириной в полтора фута. И скрепить скобами коньковые брусья на поперечинах.

И положить стропила толщиной в десять дюймов, шириной в три пяди и три пальца, на расстоянии от другого на пять пядей.

И, положив на них прогоны шириной в полфута, толщиной в два дюйма, на расстоянии друг от друга в четыре дюйма, положить на них обрешетины толщиной в дюйм, шириной в шесть дюймов и, прибив их железными гвоздями и обмазав, прокрыть коринфской черепицей, пригнав одну черепицу к другой.

И поверх дверей положить на стойки внутри каменный плафон из гиметтского мрамора.

И сделать в арсенале двери, приладив их к дверным пролетам и снаружи оковав их медью.

И, выложив сплошь весь пол внутри каменными плитами плотно одна к другой, отделать его прямым и ровным. И разделить каждое междустолпие двумя каменными опорными стенками из камней вышиной в три фута и между ними поставить запирающуюся решетку.

Устроить также настилы в тех промежутках [основания], где будут лежать снасти, связав с каждой стороны здания внутреннюю грань столба со стенами посредством поперечного бруса, шириной в пять пядей, вышиной в один фут, и забрав ее в стену на три пяди, а к столбу поставить каменные столбики. И на поперечные брусья положить прогоны шириной в три пяди и толщиной в полфута каждый, по семи с каждой стороны, заполнив ими весь промежуток до столбов.

И выложить всю поверхность досками шириной в три фута, толщиной в два дюйма, пригоняя и сплачивая их.

И сделать также полки, на которых будут лежать канаты корабельного пояса, и другие снасти, вдоль каждой из двух стен в два ряда один над другим, и, сделав эти полки вокруг всего здания, вдоль боковых стен и против междустолпий, провести их за углы с обеих [торцевых] сторон. Сделать нижнюю полку на высоте четырех футов от настила, а верхнюю на расстоянии пяти футов от первой.

Утвердив от нижнего настила до верхнего стойку [шириной] в полтора фута, толщиной в шесть дюймов и укрепив к стойкам распорки такой же толщины, положить на них на всем протяжении рейки, по одной с каждой стороны, толщиной в шесть пальцев в квадрате, и на них положить сплоченные доски длиной в четыре фута, шириной в три фута, толщиной в два дюйма, и, выровнив их заподлицо с рейками, пришить к ним гвоздями.

И сделать деревянные лестницы для всхода на полки.

Сделать также лари для парусов и белых покрышек числом сто тридцать четыре по представленному образцу и поместить их у каждого столба и по одному ларю против промежутков между ними. И сделать их открывающимися — те лари, которые будут стоять у стен, открывающимися с передней своей стороны, а стоящие у столбов — открывающимися с боков, — чтобы, проходя, можно было видеть все снасти и как они содержатся в арсенале.

А чтобы в арсенале было прохладно, при кладке стен арсенала оставлять между швами кирпичей (камней?) промежутки, как то укажет архитектор.

Подрядившиеся должны все это исполнять согласно программе, размерам и модели (проекту?), которую утвердит архитектор, и сдать каждую из работ в сроки, установленные при подряде.

Инструкция о порядке постройки Арсенала позволяет судить о степени рафинированности архитектурной мысли Греции в годы, непосредственно предшествовавшие эллинистической эпохе, — Арсенал датируется ок. 330 г.

Строительные проспекты последующих столетий из других полисов весьма сходны с арсенальским — естественное следствие того, что эллинистические зодчие сохраняли и развивали научные традиции своих великих предшественников. Поэтому и Витрувий, пользуясь их трудами, смог так обстоятельно составить общее руководство по архитектуре.

Написанная архитектором строительная программа была главным документом, определявшим последующую работу всех, кто занят на стройке.

Строительные работы велись по системе подрядов, широко распространенной в древней Греции. Организация подрядов находилась в руках строительных комиссий. Но архитектор, если он и входил официально в состав комиссии, затрачивал много труда на подготовку подрядной документации. Именно архитектор расчленял весь процесс строительства на отдельные операции, которые можно было поручать различным, работавшим независимо друг от друга подрядчикам. Для этого зодчий выписывал из строительной программы соответствующий раздел, дополняя его необходимыми цифрами, сведениями о способах кладки, об инструментах, о материалах и сырье. В иных случаях зодчий также изготавливал модель, по которой выполняли детали сооружения. Вероятно, он представлял и необходимые чертежи.

РИС. 7. Колонны Парфенона. Архитекторы Иктин и Калликрат. 447–432 гг. до н. э.

После того как архитектор завершал подготовку рабочей документации, администрация стройки сдавала на торгах подряды на все части строительства. Между строительной комиссией и взявшим подряд лицом заключался договор — ή συγγραφή, в котором фиксировались условия сдаваемого строительного заказа, сроки его выполнения и — часто — санкции, применяемые к той из сторон договора, которая нарушит соглашение. Следует заметить, что выполнение работы κατά τά; συγγραφάς было четким условием, так как именно это обеспечивало успешное возведение всего сооружения.

Тексты строительных договоров, заключенных на выполнение крупных работ на важных объектах, также высекали на каменных плитах и выставляли на публичное обозрение. Так, в постановлении афинского народа о постройке стен города, Пирея и Длинных стен в 307/6 г. содержится указание секретарю притании написать на стеле само постановление и те договоры о подрядных работах, которые принесут архитекторы[774]. Видимо в эти годы в Афинах архитекторы решали вопрос о том, какие договоры публиковать на камне, а какие оставлять лишь в рукописях: ведь стоимость иного мелкого подряда могла равняться стоимости работы резчика надписи. Оплата вырезки текста договора на Делосе в III в. иногда шла не за счет полиса — там в одном договоре записано, что подрядчик сам пишет текст соглашения на стеле и ставит ее по указанию архитектора. Каменные копии строительных договоров эллинистического времени дошли из многих полисов. Особенно ценны пространные тексты из Оропа (договор о ремонте бассейна и источника в святилище Амфиарая около 333–322 гг.), из Лебадеи в Беотии (174–164 гг.), а также делосские документы. Тексты обнаруживают большое формальное сходство[775], что указывает на тщательно разработанные нормы права, касающегося сделок о строительстве[776]. Во всех этих документах подробно изложена работа, которую должен выполнить подрядчик, правила ее выполнения и оговариваются материальные условия: приводится имя взявшего подряд, имя одного или нескольких поручителей[777], сумма всего подряда и сумма задатка, полученного подрядчиком[778].

Но независимо от того, велось ли новое строительство или заключался договор о ремонтных работах, архитектор принимал непосредственное участие в проводимых строительных операциях.

Некоторое представление о совместном труде архитектора с подрядчиками дает строительный договор из Лебадеи[779], где в 174–164 гг. беотархи и храмостроители возводили храм Зевсу на средства, подаренные Антиохом IV Эпифаном. В этом тексте, касающемся обработки и кладки плит наружной террасы вокруг храма Зевса, особо подчеркнут контроль храмостроителей и архитектора за качеством работы. Например, архитектор лично наблюдает за тем, как подрядчик, натянув нить, намечает резцом линии швов на поверхности уложенных в ряд плит. Гораздо более мелкие операции доверяли помощнику… Ему подрядчик показывал швы всех плит и постели их, а также укладку каждой плиты, отсутствие пустот и многие другие детали стеностроительного дела.

Для лебадейской надписи характерно то, что здесь магистраты-храмостроители, ναοποιοί, принимали очень большое участие в непосредственном контроле за качеством работы. По-видимому, часть работ принимал архитектор, а часть — магистраты. Например, подрядчик обязан заранее заявить храмостроителям о том, что он будет заделывать штыри и некоторые другие детали и производить заливку оловом. Все эти операции подрядчик должен исполнять сам в присутствии храмостроителей. А если он что-либо заделает один, то, все подняв, сделает все заново с самого начала при храмостроителях и будет оштрафован на ту сумму, которая затрачена по его вине. Есть здесь и параграф об отстранении от работы плохого мастера; если же подрядчик не удалит такого работника, то будет оштрафован вместе с ним.

Ясно видно, что во II в. беотийские храмостроители и их архитектор стремились заранее оградить себя от недобросовестности подрядчика, от которого они ожидали разных злонамеренных ухищрений[780]. Видимо, случаи обмана со стороны строительных подрядчиков были не в диковинку, что и повлияло на формулировки соглашения администрации стройки и лица, взявшего подряд.

Детально составленные сюнграфэ позволяют обратить внимание еще на одну сторону деятельности эллинистического зодчего: помимо разрешения обычных теоретических и практических вопросов, касающихся крупного проекта, архитектор в то же время должен был вести напряженную работу с большим контингентом работавших по договорам людей. Это была сложная задача, требовавшая юридических знаний и выдающихся организаторских способностей. Ведь множество работников, упоминаемых в известных ныне строительных надписях[781], составляло весьма разнохарактерный массив, который нужно было умело направить на достижение главной задачи.

Конечно, на небольших стройках психологическое напряжение архитекторов было не столь велико. Здесь сам зодчий мог выбрать одного или немногих наиболее надежных подрядчиков. Упомянутый выше декрет из Пепарефа (Syll.3, N 587) рисует такого основательного компаньона архитектора — подрядчика афинянина Филоксена, сына Филоксена, показавшего себя честным человеком, выполнившим работу качественно ката τήν συγγραφήν. Сверх договора и за свой счет Филоксен вместе с архитектором установил в выстроенном им храме статую богини. Но следует заметить, что почетный декрет Филоксену был вынесен, вероятно, именно потому, что он работал на редкость добросовестно[782].

Особо следует сказать о взаимоотношениях зодчих с подрядчиками при ремонте зданий. Здесь не составляли обширных строительных проспектов, но архитектор вместе с соответствующими магистратами, а иногда и самолично сдавал с подряда отдельные виды работы. Так, в 279 г. по постановлению делосского народного собрания о починках в храме архитектор и попечители работ сдали с подряда довольно много ремонтных операций. Сохранилась запись казначеев об оплате работ, выполненных по указаниям или архитектора, или архитектора вместе с эпистатами. Судя по этому документу и другим аналогичным финансовым отчетам, на Делосе был принят следующий порядок расчетов с подрядчиками: перед началом работы подрядчик получал половину полагающейся ему платы; когда он выполнял половину объема своей работы, ему выплачивали еще 40 %. И только после того, как архитектор и попечители принимали всю работу, выполненную в соответствии со всеми условиями, подрядчику выплачивали остающуюся десятую часть суммы.

Примечательно, что храмовый архитектор на Делосе, видимо, не имел права сдавать сам сколько-нибудь крупные работы. В записях 279 г. казначеи упоминают лишь один раз оплату работы, сданной самим архитектором: за очистку орхестры и мест для зрителей в театре и за уборку мусора было уплачено наемным рабочим 7 драхм.

Приведенные выше документы показывают, сколь напряженно трудились зодчие эллинистической Греции. Они не только создавали проекты оригинальных сооружений, но и непосредственно участвовали в постоянной кропотливой работе на стройке. Эта работа начиналась еще в мастерских каменотесов: для изготовления фигурных частей здания зодчий должен, был дать мастерам деревянные образцы, согласно которым каменщики делали нужные архитектурные и скульптурные детали[783]. Сложность и многообразие архитектурной работы на больших стройках заставляли полисы придавать главному зодчему помощников. Таких специалистов упоминают надписи IV в. из Дельф и II в. из Лебадеи.

Но сколь бы ни был полезен δ ύπαρχιτέκτων, он выполнял лишь некоторые[784] второстепенные задания, тогда как сам архитектор контролировал все важнейшие процессы. Это включало не только осмотр представленных деталей, но и проверку того, как практически выполнена каждая часть здания. Поэтому зодчий должен был и опускаться в котлован для фундамента, и по мере роста здания подниматься на стены и на крышу сооружения, что требовало немалой физической выносливости.

Многообразие задач архитектурной службы хорошо раскрывают делосские тексты. Например, в 209 г. запись об оплате выполненных работ начинается с указания: «по постановлению народного собрания и по распоряжению архитектора Горга, принявшего работы согласно договорам и поручительским документам, копии которых находятся в храме»[785]. Следовательно, зодчий должен был проверять качество выполненных работ строго но имеющейся документации. В том же тексте в стк. 48–50 упоминается, что архитектор вымерял сданную постройку.

В 207 г. архитектор Горг помимо обычной проверки выполняемых подрядов был занят покупкой и приемом лесоматериалов для стой — в надписи сначала говорится, что Делос постановил и архитектор распорядился купить у поименованных в отчете лиц разные виды древесины, а затем, что гиеропеи вместе с архитектором и избранными лицами приняли такое-то количество леса[786]. Поскольку названы определенные сорта древесины, то, вероятно, архитектор сам тщательно выбирал нужный для постройки материал.

Приведенные сведения показывают, как тесно штатный архитектор был связан с администрацией полиса и в то же время с многочисленными исполнителями разнообразных архитектурных и подготовительных строительных операций.

Эта особенность труда эллинистических зодчих позволяет понять, почему Витрувий столь безоговорочно подчеркивает единство теории и практики в архитектурном искусстве. Ученый римлянин исходил из многовекового опыта греческих зодчих, к которым он относился с большим уважением[787].

Коснемся, однако, других сторон деятельности архитектора в Греции в IV–II вв.

По окончании стройки, если качество сооружения удовлетворяло полис, наступало время для выплаты архитектору полагавшегося ему гонорара. Это было в том случае, когда зодчий выполнял аккордный заказ и не состоял на постоянной государственной службе. К сожалению, никаких определенных сведений об аккордных гонорарах зодчих привести нельзя. Краткое указание Платона на то, что нисколько не постыдно за деньги давать советы по делам строительства[788], может относиться и к жалованью штатного зодчего, и к деятельности простого домостроителя. Последний, работавший обычно по частным заказам, мог рассчитывать на высокое вознаграждение лишь в случае особо дорогих построек.

Здесь уместно напомнить о том, что общество древней Греции проводило большую разницу между профессиональными строителями двух категорий — домостроителями и архитекторами.

Домостроитель (οικοδόμος) сооружал простые здания и, видимо, никогда не достигал новых ступеней на общественной лестнице. Недаром Платон ставит этого специалиста рядом с земледельцем, говоря о желании кого-либо избрать одно из этих двух занятий[789].

Иным было отношение к архитектору, специалисту по сооружению стен, кораблей или храмов, как определяет его Платон[790]. Ведь архитектор владел строительным искусством (τεκτονική), которое Платон, ставил выше многих других знаний[791]. Как уже отмечалось, в эллинистическое время немалые успехи были достигнуты в механике. Благодаря этому возросло значение тех архитекторов, которые имели дело с созданием различных видов гражданской и, что было особенно важно, военной техники. Такой зодчий, соединявший в себе талантливого художника, ученого теоретика и опытного практика, несомненно, был видной фигурой в обществе.

Еще в IV или в начале III в. настоящих мастеров архитектуры было сравнительно немного. В приписываемом Платону сочинении «Соперники» говорится, что отличного плотника можно напять за 5–6 мин (500–600 драхм), а архитектора не наймешь и за 10 тыс. драхм, так как этих специалистов немного во всей Элладе[792]. Поскольку в тексте нет указаний на конкретную работу упомянутых специалистов, приходится ограничиться выводом, что тогда труд квалифицированного зодчего ценился почти в 20 раз выше труда хорошего плотника. Можно думать, что Псевдо-Платон имел в виду ведущего мастера-архитектора, создателя монументального сооружения. Вероятно, таких зодчих называли уже в V в. «первыми архитекторами», как назвал Геродот Ройка, сын Фила, построившего храм Геры на Самосе[793].

Как оплачивался труд греческого зодчего, сказать трудно, ибо источники не сообщают о гонораре архитектора за подготовленный им и принятый полисом проект. Ведь работа над проектом велась тогда, когда зодчий и полис еще не были связаны взаимными обязательствами. Лишь учитывая ту скрупулезность, с какой полисы обычно рассчитывались с работавшими на них специалистами любого профиля, можно высказать предположение, что за подготовку принятого государством проекта автор получал какое-то вознаграждение.

После принятия проекта нового здания полис нанимал архитектора-проектировщика на постоянную работу на все время строительства. Так, в Эпидавре в IV в. работали на строительстве своих объектов автор храма Асклепия Феодот[794] и проектировщик театра и фолоса архитектор Поликлет[795]. В финансовых отчетах сохранились записи о выдаче Феодоту три раза годового и один раз полугодового жалования. Конечно, сооружение Асклепиейона длилось гораздо дольше, чем 3,5 года и отсутствие сведений о последующих выплатах нужно объяснить тем, что соответствующие тексты, относящиеся к другим годам, не сохранились.

Как показывает упомянутая надпись, жалованье архитектора Феодота колебалось — дважды он получал за год 353 драхмы (стк. 9 и 29), а затем ему выплачивали по 350 драхм (стк. 51, 102, 109). Таким образом, Эпидавр платил ему регулярную плату по 1 драхме за все отработанные в каждом году дни.[796] Столь скромный размер оклада ведущего зодчего храма Асклепия вызывает недоумение[797]. Возможно, однако, следующее объяснение: дошедшие до нас финансовые отчеты относятся к тому времени, когда основные архитектурные работы были уже почти закопчены и в храме велись чисто отделочные работы[798]. Возможно, что архитектор теперь не присутствовал постоянно на стройке[799].

Колебание размеров вознаграждения штатных архитекторов засвидетельствовано весьма авторитетным источником — Витрувием в его рассказе об отношении Родоса к своим архитекторам. Данные о Родосе тем более важны, что этот полис уделял особое внимание изготовлению орудий и заботился о запасах оружия и прочих необходимых предметов[800]. Естественно, что иметь большое число военных машин и всякого военного снаряжения можно было лишь при наличии квалифицированных архитекторов-строителей арсеналов, складов и орудий. Названные специалисты, вероятно, получали достаточное жалование, особо же крупному зодчему иногда устанавливали экстраординарное вознаграждение. В конце IV в. таким выдающимся мастером был родосский гражданин Диогнет, которому республика установила почетное — следовательно, повышенное — жалование за его превосходное искусство[801]. К сожалению, рассказывая подробно о Диогнете, Витрувий точной цифры не привел. Между тем зодчий класса Диогнета должен был быть материально обеспечен много лучше обычного хорошего архитектора, поскольку сложнейшее военно-строительное хозяйство Родоса требовало особо рационального попечения[802]. Стоит привести документы, содержащие сведения об оплате архитекторов, занятых только на ремонтных работах. Поскольку имеющиеся финансовые отчеты о таких видах строительства относятся к сложным объектам, можно полагать, что в этих текстах упомянуты оклады лишь заслуженных мастеров-архитекторов. В самом деле, афиняне в 307/6 г. избирали голосованием в народном собрании того архитектора, который должен был разделить подлежащие ремонту участки стен Афин, Пирея и Длинных стен[803]. Очевидно, вопрос о главном руководителе таких работ был весьма важен.

Но все же работа такого зодчего сильно отличалась от труда автора оригинального архитектурного сооружения. Эта разница не получила должного акцента в большинстве работ, в которых затронут вопрос об оплате труда архитектора[804]. В исследованиях недостаточно подчеркнуто то обстоятельство, что имеющиеся ныне источники свидетельствуют о доходах штатных архитекторов, занятых ремонтом и приведением в порядок общественных сооружений, преимущественно храмов.

Для начала приведем данные, которые содержатся в документах о восстановлении дельфийского храма. Хотя эти сведения относятся еще ко времени около середины IV в., все же их целесообразно привести, так как они отличаются большой точностью. Недавнее исследование Г. Ру, установившего соотношение расходов на стройку, произведенных из разных денежных фондов, существовавших в Дельфах[805], вносит убедительную ясность в этот вопрос.

Судя по отчетам наопойеев и дельфийского совета[806], архитекторы Ксенодор, а после него Агафон[807] получали по 1 статеру в день. Следовательно, годовое жалованье каждого равнялось 720 драхмам.

Помощник архитектора Каллиоп получал одну треть жалованья зодчего — в 343/2, 342/1 и в 341/0 гг. ему платили по 4 обола в день, что составляло 240 драхм в год[808]. Однако в то же время в Дельфах работал на другом объекте зодчий Евфорб, которому платили по 2 статера в день[809].

Г. Ру указывает, что Евфорб работал вне Дельф, и это обстоятельство, равно как и его более высокая квалификация и большая сложность выполняемой работы, обусловили такую разницу в вознаграждении[810].

В III–II вв. заработки храмовых архитекторов также были различными. Наиболее полную картину рисуют финансовые отчеты казначеев делосского святилища. Плохая сохранность документов из других государств[811] заставляет ограничиться данными из делосского архива. Эти сведения были подробно изучены Т. Омоллем[812], который составил следующую таблицу годового жалования делосских архитекторов:

Годы — Сумма (драхмы)

283……….. 506 (за 8 месяцев и 13 дней)

282……….. 1266 (плата двум архитекторам)

279……….. 720

278……….. 1170

269……….. 720

250……….. 540

246……….. 585

201………. 540

около 190……. 780

180……….. 720

Как отметил Т. Омолль, в 283 г. архитектор работал не весь год, и за 253 дня было уплачено 506 драхм, следовательно, заработок составлял 2 драхмы в день. В обычные годы, длившиеся 360 дней, архитектору платили 720 драхм, как показывают записи за 279, 269 и 180 годы[813]. В те годы, когда вставляли дополнительный месяц (μήν εμβόλιμος) к годовому заработку добавляли 60 драхм. Так, в 190 г. архитектору уплатили 780 драхм.

Однако временами из-за финансовых затруднений храмовая казна выплачивала более низкое жалование. Так, в нормальный 250 г. и в год со вставным месяцем — 246 г. — архитектор Динократ получал 540 и 585 драхм, что составляет в день 1 драхму и 3 обола[814].

Очень редко в делосских документах встречаются записи о выдаче более высокого жалования архитекторам. Так, зодчему, имя которого не названо, платили из расчета 4 драхмы в день[815].

Видимо, сумма заработка архитектора стояла в прямой зависимости от его квалификации и сложности работы. Это очень ясно демонстрируют записи делосских гиеропеев в 282 г.: они выдали архитектору Симу в месяце Ленэе за 17 дней 34 драхмы, затем архитектору Сатиру за 10 месяцев и 13 дней было уплачено 1239 драхм. Таким образом, среднеоплачиваемый Сим был заменен архитектором Сатиром, который получал по о драхмы и 5 оболов в день. Очевидно, возникла срочная необходимость в труде мастера более высокой квалификации[816]. Также и в 278 г. делосский храм платил архитектору за год из 13 месяцев, следовательно за 390 дней, 1170 драхм (стк. 46, без упоминания имени зодчего), что составляет 3 драхмы в день. Между тем в предшествующий, 279 г. архитектор получал по 2 драхмы в день.

Данные делосских надписей тем более ценны, что позволяют иногда составить достаточно ясное представление о сложности работы, выполнявшейся архитектором. Например, записи за 279 г. показывают, что делосские магистраты сдавали тогда на подряды многие частные строительные работы, качество исполнения которых контролировал архитектор[817]. Но это была проверка выполнения деталей чужих проектов, а не собственная творческая работа зодчего. Характерно, что в текстах отчетов гиеропеев обычно имя архитектора-контролера не упомянуто.

Естественно, что такому работнику платили не больше 2 драхм в день[818]. Этот заработок нельзя равнять с оплатой дельфийских архитекторов в IV в. — за истекшие 75—100 лет курс денег сильно упал, так что реальное содержание номинально одинакового заработка в IV и в III, а особенно во II в. разнилось очень сильно.

Как всякая средняя цифра, сумма среднего заработка, равная 60 драхмам в месяц, не отражает многочисленных отклонений, вызванных конкретными обстоятельствами. Однако такой размер жалованья среднего архитектора был, видимо, достаточно распространен в III–II вв. В пользу этого вывода можно привести один, правда, весьма гипотетический расчет.

В 225 г. на Родосе произошло катастрофическое землетрясение[819]. Многие полисы материковой Греции и все соседние монархи и династы (Гиерон I и Гиерон II, Птолемей IV Филопатор, Антигон Досон, Селевк II, Прусий I, Митридат IV и некоторые другие правители) оказали большую материальную помощь родосцам. В частности, Птолемей IV, как сообщает Полибий, присылал 100 архитекторов и 350 рабочих, на ежегодное содержание которых царь отпускал 14 талантов. Поскольку Полибий употребил выражение «отпускал», то, следовательно, названная сумма выплачивалась несколько лет и обеспечивала постоянное содержание 100 зодчих и 350 рабочих. Можно полагать, что на аварийные работы по восстановлению сложных сооружений на Родосе из Египта были присланы высококвалифицированные каменщики, плотники, маляры и другие специалисты. Их можно сопоставить с «хорошим плотником», о котором известно, что в начале III в. ему платили в среднем в 20 раз меньше, чем архитектору ([Plato]. Amatores, 135b). Таким образом содержание 350 работников могло равняться оплате 17–18 архитекторов. Отсюда можно вывести, что 117,5 зодчих получали 14 талантов годового содержания, иначе говоря, 84 тыс. драхм. Если произвести расчет — 84000: 117,5, то получим цифру около 700 драхм в год. Такая сумма соответствует годовому жалованью рядовых храмовых архитекторов на Делосе в III и II вв.

РИС. 8. Башня ветров. Афины. Архитектор Андроник из Кирры (Македония). Начало I в. до н. э.

Известные ныне размеры заработной платы средних архитекторов в полисах эллинистической Греции большинство исследователей склонно считать не столь большим[820]. Заметим, однако, что сумма в 2 или 4 драхмы в день была не так уж мала — нужно помнить, что полисы платили своим служащим всегда не очень много и что оскудевшую государственную казну сплошь и рядом пополняли за счет добровольных пожертвований граждан. Греческие республики были, как правило, небогаты, и их административный аппарат должен был вести скромный образ жизни[821]. К тому же, если архитектор жил в родном полисе или в дружественном государстве, то длительная работа на твердом окладе доставляла определенные материальные преимущества.

Следует добавить и справедливое наблюдение Р. Рэнделла: архитектор, получавший небольшое постоянное жалованье за все без исключения дни в году, находился в гораздо более благоприятном финансовом положении, чем работники, оплачивавшиеся поденно. Ведь любые внешние факторы (например, бури и ливни) лишали таких тружеников возможности работать и, следовательно, получать плату[822].

Разумеется, правители соседних монархий могли предложить известным эллинским зодчим более высокое вознаграждение. Поэтому, естественно, что некоторые архитекторы покидали Элладу. Процесс этот начался еще при Александре, в войске которого находился крупнейший военный архитектор Диад. Имя его упомянуто в Laterculi Alexandrini среди семи знаменитых механиков, следовательно, во II в. слава его была общепризнана. Несколько позднее о нем подробно писал Витрувий, перечисливший многие военные машины, изобретенные Диадом[823]. И Афиней Механик уделил большое внимание Диаду[824], значение которого в военно-инженерном искусстве античного мира получило заслуженное признание и в новой историографии[825].

Широкая программа разнообразных архитектурных работ привлекла к македонскому царю большое число зодчих из Греции. Не все из них были достаточно квалифицированными специалистами и, как рассказывает Витрувий, некоторые из них старались особенно заискивать перед царем и его приближенными.

В бурное время войн диадохов, а затем и эпигонов спрос на труд эллинских зодчих, особенно военных архитекторов, резко возрос. Среди многих имен строителей, завербованных на службу к монархам, особенно прославился Эпимах из Афин, строивший гелеполу для Деметрия Полиоркета[826]. Следует упомянуть и уроженца Коринфа архитектора Архия. Гиерон II пригласил его в Сиракузы для постройки роскошного корабля-гиганта, в котором имелись бассейн, библиотека, залы для пиров и многие другие помещения[827].

Каждая династия в эллинистических государствах стремилась не только расширить, но и консолидировать свое царство. В этой политике известную роль играла строительная деятельность царей, активно использовавших достижения архитектурной мысли Эллады. Роскошные архитектурные ансамбли в столицах этих монархий, возведенные греческими архитекторами или их учениками из местного населения, также свидетельствуют о том, как много одаренных архитекторов уехало тогда из Эллады. Как уже говорилось, их заработки были намного выше доходов архитекторов не только скромных полисов, но даже таких богатых центров, как Дельфы или Делос[828].

Правда, некоторая часть архитекторов, работавших по заказам монархов, трудилась в пределах самой Эллады. Ведь северные области страны были захвачены Македонией, и там в отдельных местах шло большое строительство. Например, Деметрий Полиоркет около 290 г. основал в Фессалии город Деметриаду, славившийся великолепными стенами[829].

Крупные и интересные заказы на постройки в независимых полисах получали греческие архитекторы от тех эллинистических монархов, которые желали проявить себя как щедрые филэллины. Немалую роль также играло их стремление увековечить себя и своих близких в известном культурном центре. Показательна политика Антигона Гоната в отношении Делоса: демонстрируя делосцам свою мощь и благочестие, он организовал им роскошные праздники и в святилище Аполлона около 254–252 гг. построил Северный портик[830].

Однако известны случаи, когда цари передавали работу иностранным специалистам. Так, около 175 г. Антиох IV Эпифан решил продолжить постройку храма Зевса Олимпийского, начатую в Афинах еще Писистратом. Но тогда, в VI в., архитекторы успели заложить лишь фундамент. Для возведения всего монументального храма теперь был приглашен римский гражданин Коссутий, которому Витрувий воздал заслуженные хвалы[831].

Появление иноземных специалистов неизбежно наносило определенный ущерб интересам греческих зодчих. Примером может служить конфликт, имевший место на Родосе, о котором рассказывал Витрувий: в конце IV в. приехавший из Арада (Сирия) архитектор Каллий выступил в народном собрании с речью-лекцией, в которой расхваливал перед родосцами модель своего механизма, способного со стены захватить и вытащить наверх неприятельскую гелеполу. Поверившие приезжему зодчему родосцы постановили принять его на государственную службу и передать ему высокооплачиваемое место их знаменитого архитектора Диогнета. Однако, когда в 304 г. Деметрий Полиоркет начал осаду города Родоса и родосцы потребовали у Каллия, чтобы он построил обещанную машину, новый государственный архитектор не смог этого сделать. Пришлось властям и народу Родоса обратиться вновь к Диогнету и упрашивать его о помощи[832].

Все же такие случаи были, по-видимому, не столь часты. И хотя римлянин Коссутий пользовался большой известностью уже в первой четверти II в., однако и позднее сами римляне приглашали на работу эллинских архитекторов. Так, около 140 г. уроженец Саламина Гермодор возвел в Риме портик Метелла в храме Юпитера и храм Марса[833].

Вопрос о выезде греческих зодчих в страны Средиземноморья в III–II вв. слишком обширен и многосторонен, чтобы его можно было раскрыть детально в данной главе. Мы обращаем внимание на последствия этого явления для самой Эллады: определенная часть подготовленных специалистов покидала родину и работала в чужих государствах. Но показательно, что для срочных восстановительных работ на Родосе в 225 г. сотня архитекторов была прислана из Египта. Видимо, независимые полисы не имели средств, чтобы откомандировать на Родос столько квалифицированных зодчих, тогда как в распоряжении Птолемея IV Филопатора таких работников и денег было вполне достаточно.

Отметим, что не каждый полис мог позволить себе расходы на оплату постоянного архитектора[834]. Обычно обращают внимание на сообщение Страбона о том, что в Кизике было три городских архитектора[835]. Но это сообщение нужно корректировать другим известием того же автора: рассказывая о Родосе, Страбон особо подчеркивает заботы Родоса, Массилии и Кизика о государственной архитектурной службе[836]. Следовательно три штатных архитектора в Кизике представляют собою редкое и исключительное для греческих полисов явление.

Весьма интересны данные из Дельф, где на протяжении около 100 лет архитектурную службу несли последовательно три поколения одной семьи[837]. Этот факт свидетельствует, что в обычных условиях даже такой богатый полис материковой Греции, как Дельфы, содержал одного постоянного архитектора.

Конечно, когда необходимо было срочное строительство, полисы нанимали несколько архитекторов. Например, при возведении афинских, пирейских и Длинных стен в 307/6 г. помимо главного архитектора, избранного народным голосованием, за работой наблюдало несколько архитекторов, точное число которых осталось неизвестным.

Мелкие полисы по мере надобности приглашали архитекторов из дружественных крупных государств[838]. О такой практике свидетельствует текст с острова Самофракия[839]. В надписи говорится о том, что гражданин Кизика архитектор Микис, сын Мнесистрата, был послан демосом Кизика по просьбе демоса города Самофраки, приславшего по этому поводу посольство. Следует заметить, что все это происходило в конце II в. до н. э., когда Рим установил свое владычество над Грецией и полисы были лишены необходимости самостоятельно заботиться о своих средствах обороны. Возможно, что такая ситуация позволила властям Кизика сравнительно безболезненно откомандировать на Самофракию своего архитектора[840]. Существовала ли подобная практика в полисах материковой Греции, из-за отсутствия источников сказать пока нельзя.

Весьма неопределенным остается вопрос о сроках службы архитектора в одном полисе. По-видимому, это зависело в первую очередь от объема и характера предстоящих архитектурных работ. Вероятно, когда зодчего приглашали для возведения одного крупного объекта, то в избиравшем архитектора народном собрании уже назывались предварительные сроки окончания всей стройки. Известно, что в подрядных договорах соблюдение сроков сдачи было важным условием.

Иное дело, когда архитектора нанимали для проведения текущих ремонтно-строительных работ. Как показывают делосские тексты, в подобных случаях время занятости архитектора исчислялось иногда целым годом, иногда только месяцами и днями. Например, в счетах 281 г. записана выдача жалованья архитектору Симу за 17 дней в месяце Ленэе[841], архитектору Сатиру за 10 месяцев и 13 дней. Видимо, в сравнительно редких случаях архитектор работал всю жизнь в одном полисе. Пока что имеются данные только о дельфийских зодчих Агафоне и его сыне Агасикрате[842].

Можно полагать, что специфические условия архитектурной деятельности в большом святилище весьма способствовали длительному сроку службы храмовых архитекторов. Зодчий Аполлоний, например, работал на Делосе около десяти лет, в 190–180 гг. Вероятно, храмовые магистраты стремились нанимать архитекторов на длительный срок. За долгое время такой зодчий мог досконально изучить все сакральные сооружения, степень их ежегодного износа, последовательность необходимого ремонта, а также тщательно и со знанием дела поддерживать архитектурный декор всего религиозного центра[843].

Однако присущая строительным кадрам мобильность обусловливала сравнительно частые перемещения архитекторов. Видимо, аккордный характер работы зодчих отразился на их взаимоотношениях с эллинистическими республиками Греции. Среди множества принятых тогда полисами почетных декретов, прославлявших магистратов, дипломатов, правоведов, врачей и других работников умственного труда, нигде не говорится о заслугах архитекторов. Исключение составляет упомянутый декрет амфиктионов около 230 г., восхваляющих заслуги дельфийского храмового зодчего Агафона, уже давно умершего. Что касается его внука Дамона, то ему давалось право продикии и асфалии на том лишь основании, что эти права были даны его брату, архитектору Агафоклу[844]. Но ни Агафоклу, ни Дамону не воздается при этом никаких похвал.

Прямых свидетельств, которые могли бы объяснить отмеченное явление, пока что нет, поэтому приходится ограничиться лишь предположениями. Возможно, что сложные материальные расчеты в процессе строительных или ремонтных работ иногда сказывались на отношении полисных властей к архитектору. Просчет зодчего-проектировщика мог быть частым явлением, причем не из-за неумения автора проекта. Прежде всего стоимость проекта могла сильно меняться ввиду изменения цен на сырье и на рабочую силу. Это вело к конфликтной ситуации: зодчий, заботясь о качестве сооружения, требовал выдачи средств сверх утвержденной первоначально сметы, финансовое же ведомство полиса не могло изыскать деньги на дополнительное финансирование стройки[845]. Между тем при сдаче архитекторам построенного объекта всякие недоделки или отклонения от принятого полисом проекта могли быть поводом к очень серьезным санкциям государственных властей по отношению к зодчему. Даже если дело не доходило до суда, как это было предусмотрено в Афинах[846], разногласия между заказчиками и зодчим могли отразиться на авторитете и славе архитектора, что влекло за собой не только моральный, но и материальный ущерб в его дальнейшей работе[847].

Контакты зодчих с многочисленными подрядчиками, исполнявшими отдельные работы или строительные детали, также должны были сопровождаться неизбежными трениями. Вспомним программы сооружения террасы храма Зевса в Лебадеё — там оговорен детальнейший контроль архитектора и его помощника за качеством работы и заранее предусмотрены возможные разногласия между зодчими и подрядчиком[848]. По самой сути дела архитектор был обязан придирчиво принимать каждое изделие строителей, что вызывало массу нареканий по его адресу. А так как подрядчики были преимущественно гражданами того полиса, где велась стройка[849], то естественно, что в народном собраний и среди властей государства часто не возникало желания особо чествовать автора законченного сооружения.

Сказанное в полной мере относится и к зодчим, выполнявшим строительно-ремонтные работы. Весьма интересные сведения можно найти в отчетах делосских гиеропеев. Так, в 207 г. архитектор Горг обнаружил, что подрядчик Филоксен, завершая свою работу, не выполнил ее κα:ά την συγγραφήν, поэтому последняя часть стоимости подряда, 200 драхм, не была уплачена нарушившему соглашение. Точно так же Горг наложил штраф на подрядчиков Ктесифонта и Сотерида[850]. О последнем также сказано, что он не выполнил работу согласно договору. Правда, подобных случаев не так уж много среди общего числа выплат делосским подрядчикам, но все же формулировка του άρχίτέ/.τονος επιτιμήσαντος встречается и в другие годы. Строгость контроля архитекторов за качеством сдаваемой ему работы была непременным условием успеха его деятельности. Это делает понятной ту аккуратность, с какой гиеропеи в каждой записи об оплате договорной работы или о неуплате ее отмечали: «по распоряжению архитектора» или «наказан по указанию архитектора».

РИС. 9. Афинские суда. Вазовый рисунок. Около 500 г. до н. э.

Можно думать, что сдержанность полисов в отношении похвал и чествований архитекторов могла вызывать и некоторую обиду у высокоодаренных, прославленных зодчих. Ведь крупные мастера по праву гордились своими выдающимися сооружениями. Недаром творец маяка на острове Фаросе, зодчий Сострат, сын Дексифана, гражданин Книда, добился у Птолемея I разрешения написать свое имя на этом творении[851]. Как каждый гражданин полиса, эллин-зодчий не мог быть нечувствительным к публичному одобрению его деятельности согражданами. К тому же, как указывалось выше, в III–II вв. получила особенное значение оборонная и инженерная стороны архитектурной специальности, что имело прямое отношение к обеспечению жизнеспособности всего государства. Архитекторы, несомненно, хорошо сознавали свою необходимость для полиса, может быть, много лучше, чем рядовые граждане[852].

Отсутствие почетных декретов, прославляющих мастеров архитектуры, отчасти объясняется и тем, что монументальные сооружения нередко завершались спустя многие десятилетия после кончины их творцов.

Здесь уместно коснуться вопроса о социальной принадлежности зодческих кадров в эллинистической Греции. Существующие источники красноречиво говорят об весомом общественном положении архитектора. Находившийся на государственной службе зодчий являлся иногда юридически, а иногда лишь практически одним из членов аппарата управления полиса. Ему часто доверялось попечение об обороноспособности республики[853]. Его авторитетное мнение было решающим во многих серьезных финансовых вопросах, связанных с новыми постройками или ремонтом уже существующих сооружений. Зодчему поручали попечение об архитектурном облике важнейших общественных сооружений. Естественно, что такой специалист имел высокий авторитет в полисе независимо от того, был ли он его гражданином или инополитом. Выдающееся положение зодчего, нанятого на службу полисом, было столь прочно обосновано общегосударственными интересами, что вопрос о его гражданском или иногражданском статусе имел лишь второстепенное значение[854].

Несомненно, однако, что архитектор должен был быть свободным человеком, членом господствующего класса рабовладельцев[855]. Сложная система социальных отношений в эллинистическом полисе не допускала того, чтобы жизненно важные посты государственной администрации находились в руках раба, представителя антагонистического класса. Полное отсутствие источников о существовании штатных рабов-зодчих в Греции III–II вв. в этом смысле весьма показательно. Заметим лишь, что в зависимости от конкретных условий жизни рабовладельческого общества каждый квалифицированный зодчий мог стать рабом, попав в плен на войне или будучи захвачен пиратами[856].

Подчеркивая свободный статус архитекторов в республиках эллинистической Греции[857], нужно все же сделать одну оговорку — крупный мастер архитектуры, имевший средства, мог пользоваться рисовальщиками, изготовителями моделей и чертежниками, находящимися в рабском состоянии. Но эти труженики составляли личный подсобный штат самого зодчего (вероятно, он покупал себе рабов, уже имевших какое-то образование, — ведь в Афинах покупка умелых помощников была известна уже давно. — Xen. Mem., II, 3, 3). Такие работники в обществе самостоятельного значения не имели[858].

Заметим еще, что стать настоящим архитектором мог лишь человек, получивший глубокое и многостороннее образование[859]. Как правило, такое обучение было доступно лишь сравнительно обеспеченным кругам рабовладельческого общества[860]. К тому же крупнейшие мастера, обучавшие архитектурную молодежь, предъявляли ученикам весьма высокие требования. Уже знаменитый архитектор Пифей, работавший в середине IV в., писал, что архитектор должен во всех искусствах и науках достичь большего, чем ученый, занимающийся только одной отраслью знания[861]. Ко времени эллинизма уже накопился ряд специальных сочинений по архитектуре, в III–II вв. было создано еще немало фундаментальных трудов по различным отраслям зодчества[862]. К сожалению, многие произведения известны лишь по их названиям. И только обстоятельный компилятивный труд Витрувия может служить главным сводом греческой архитектурной мысли эпохи эллинизма, Известно, что работа Витрувия построена не столько на его личном опыте, сколько на трудах зодчих Греции[863]. Достойны внимания те требования, которые Витрувий неоднократно ставит перед архитектором и перед заказчиком, — они детально рисуют уровень позднеэллинистической архитектурной науки. Приводимые Витрувием конкретные и теоретические установления эллинских зодчих позволяют понять, каким путем греческие архитекторы в массе добивались изумительного единства художественной, конструктивной и идейно-утилитарной стороны своих творений.

Витрувий в полной мере воспринял греческий подход к архитектуре как научному единству искусства и техники. Поэтому он уделяет большое внимание инженерному и механическому аспектам зодческого труда. Крупный прогресс в этих областях архитектурной мысли позволил эллинистическим архитекторам создать сложнейшие комплексы[864].

Высокое качество массовой архитектуры эллинистического времени, дошедшей до наших дней, позволяет заключить, что не только выдающиеся мастера, но и рядовые греческие архитекторы были высокообразованными специалистами. Достижению этого уровня в немалой степени помогала система подготовки зодчих — мастер, обучавший молодежь зодческому искусству, брал в сотоварищи достойных учеников и тем самым как бы давал им свою рекомендацию. Молодой зодчий, добиваясь заказа, называл своих учителей и созданные с ними известные сооружения[865]. Такая непосредственная передача[866] знаний и мастерства от учителя к ученику была, по-видимому, обязательным условием для того, чтобы молодой специалист мог именоваться архитектором и претендовать на право строить стены, корабли, храмы, театры, портики и другие общественные здания. В эпоху эллинизма такая система помогала полисам находить квалифицированных зодчих.

Выше мы попытались выяснить некоторые особенности положения архитектурной интеллигенции в независимых полисах эллинистической Греции. Роль зодчих, специалистов весьма высокой квалификации, в III–II вв. возросла, особенно как создателей средств обороны и наступления, обеспечивавших безопасность полиса. Их знания способствовали сохранению великолепных произведений архитектуры классического времени, что имело первостепенное значение для устойчивости давних традиций полисного самосознания. Крупномасштабная деятельность зодчих[867] давала импульс производственной жизни полиса. Вместе с тем зодчие принадлежали к тому слою работников интеллектуального труда, который был самым тесным образом связано управленческим аппаратом рабовладельческого государства. Основные задачи архитекторов заключались в укреплении военного, идеологического и культурного потенциала греческих республик в те труднейшие для них времена, когда самые крупные политические силы Средиземноморья вели ожесточенную борьбу за то, чтобы подчинить себе остававшиеся еще независимыми земли Эллады. Имеющиеся исторические источники показывают, что в этих обезлюдевших и оскудевших полисах эллинистической Греции продолжалась довольно оживленная строительная деятельность и что основная масса архитектурной интеллигенции сумела поставить свои знания на службу привлекавших их полисов.

Глава шестая

ЗЕМЛЕМЕРЫ

Профессия землемеров в Элладе характеризуется рядом особенностей, порожденных как спецификой их работы, так и особенностями социально-экономического характера полиса.

Греческий межевик — γε(ομέτρες — должен был работать в условиях, весьма затруднявших его деятельность: большая часть поверхности страны покрыта горами, перемежающимися глубокими долинами и ущельями. Здесь измерение полей требовало применения самых разнообразных приемов геометрии, а также создания сложных чертежей, доступных лишь искусному графику. Таким образом, обширные теоретические и практические знания, необходимые для землемеров, ставили эту специальность в ряд сугубо интеллектуальных профессий.

Вместе с тем связи землемеров с гражданским коллективом отличались рядом особенностей, присущих только этой профессии. Она, т. е. землемерие, служила полису в самой важной области его внутренней жизни — в аграрной сфере. Земледелие занимало первостепенное место в жизни греческих полисов, громадное большинство их граждан и в эллинистическое время жило за счет трудов на собственном земельном участке. Как и раньше, земля была для них главным источником существования, а право владения ею обусловливало их социальное место в обществе.

Греки имели ясное представление о практическом значении земледелия, а небольшие размеры их полей заставляли граждан неустанно заботиться о своей земле[868]. С древнейших времен каждая республика Эллады строго и детально разрабатывала правила землепользования. Выдающиеся мыслители, особенно Платон и Аристотель, сохранили много сведений о старинных законах и правилах, определявших земельные отношения[869]. Ряд важных эпиграфических документов VI–II вв. содержит некоторые тексты установлений о земле. Традиционные порядки землепользования иногда бывали изменены в результате напряженной политической борьбы внутри свободного населения полисов[870]. Это вызывало необходимость проведения больших землемерных работ. Еще более мощный импульс развитию землемерного дела дал бурный процесс выведения апойкий, развернувшийся в VIII–V вв. Там, в отдаленных землях, переселенцы активно применяли геометрические знания, принесенные с родины[871].

Таким образом, к началу эллинистической эпохи искусство измерения земли имело длительную историю. В это время знатоки межевого дела были заметными и уважаемыми гражданами полиса. Значение профессии землемера и всей науки геометрии — γεωμετρία — очень рельефно показал Аристотель: говоря о праве выбора землемера или капитана корабля, он указывает, что избрание должно быть делом людей, обладающих специальными землемерными или навигационными знаниями[872].

В развитии древнего искусства измерения земли выступает один, совершенно своеобразный феномен, сказавшийся и на практическом применении искусства землемера: уже в VII–VI вв. произошло кардинальное отделение теории геометрии от повседневной работы межевиков. Абстрактные логические положения геометрии стали предметом умозрительных рассуждений крупнейших мыслителей Греции. Начиная с Пифагора (VI в. до н. э.) геометрия заняла почетное место среди чисто теоретических наук, и ее задачей стало изучение геометрических линий и фигур на плоскости и в пространстве. Результатом этого было то, что землемерное дело утратило свое первоначальное название и получило более конкретное обозначение — разделение земли, γεωδαισία. Совершенно ясно об этом говорит уже Аристотель, указывая в «Метафизике» (997 b 26) отличия геодесии от геометрии. Видимо, довольно скоро обозначение межевика геометром вообще исчезло из употребления. В источниках оно встречается лишь в надписи IV в. из южноиталийской Гераклеи, где γααέτρας обозначает лицо, работавшее с коллегией межевиков[873]. Но и термин «геодесист» не стал общепринятым обозначением межевика, иногда его применяли к людям, смотревшим за землею[874]. В документах III–II вв. лица, ведавшие межеванием, обычно именовались όριστής.

Одной из причин некоторой неустойчивости наименования специалистов является множество видов землевладения в эллинистическом полисе. Исконно вся земля была собственностью государства, но владельцами разных ее частей могли быть сам полис, отдельные граждане, союзы граждан, святилища, а также инополиты, получившие право покупки земли и дома в чужом полисе. К концу IV в. аграрный фонд каждого полиса был в основном уже давно измерен и разделен, а границы между участками были точно зафиксированы. На межах стояли каменные знаки[875], иногда вдоль межей тянулись стенки, сложенные полностью из камня[876] или имевшие сырцовую кладку на каменном основании[877]. В маленьких полисах, где каждый клочок земли был хорошо всем известен[878], границы участков определялись по постоянным локальным реперам (дом соседа, дорога к святилищу, источник, река и т. д.).

Неприкосновенность межей сохранялась всеми законами и религиозными постановлениями полисов. Создается впечатление, что государства обычно стремились не нарушать уже сложившиеся границы отдельных владений. Например, власти в Афинах сразу пускали в продажу конфискованные участки — поля оставались ухоженными и алчные соседи не успевали самовольно передвинуть межевые знаки.

Стабильность границ отдельных участков соблюдалась даже и тогда, когда эти хоридионы были частями одного обширного владения. Пример этому можно найти на Делосе[879]. Многолетние записи делосских гиеропеев, ведавших сдачей в аренду земель храма Аполлона, показывают, что каждый надел имел традиционное собственное название — Фиталия, Гипподром, Лиман, Эписфенея и т. д. Эти хоридионы на протяжении многих десятилетий фигурировали в документах как устойчиво обособленные участки. В начале III в. на самом Делосе во владение храма поступили еще шесть новых хоридионов. Только один из них вскоре был присоединен к старому храмовому участку. После этого приблизительно с 280 по 166 г. все десять сдаваемых в аренду владений постоянно фигурировали в отчетах о получении арендной платы[880]. Это позволяет предположить, что размежевание названных хоридионов за 114 лет не подвергалось каким-либо изменениям.

Но как бы ни были устойчивы нормы давнего землеустройства полиса, временами приходилось проводить новые землемерные работы. Обычно для проведения таких работ избирали людей, знающих землемерное дело, на это указывал и Аристотель. Скудость источников не позволяет представить, как происходила эта процедура в эллинистическое время. Некоторые сведения доставляют более ранние источники.

Например, в 418 г. афиняне приняли декрет (Syll 3., № 93) о святилище Кодра, Нелея и богини Василии. В частности, в нем указано, что архонт-басилей полиса должен сдать в аренду принадлежавшую этому святилищу землю, согласно заключенным договорам. Точно так же его обязывали послать межевиков (οι οριστείς) для размежевания сдаваемого участка. По-видимому, ранее эта территория не была разбита на хоридионы, и теперь ее надлежало разграничить в зависимости от заключенных соглашений. Комментировавший эту надпись И. Кирхнер полагал, что упоминаемая в тексте коллегия межевиков была постоянной[881]. Однако вопрос не совсем ясен — ведь в постановлении указано, что деньги на проведение операции должны быть выделены из средств теменоса. Это показывает, что землемеры выполняли здесь аккордно срочную работу. Если наше толкование верно, то очевидно, что в данной надписи речь идет о группе землемеров, временно избранных для межевых работ во владениях упомянутого святилища. Примечательно, что сведений о постоянной коллегии межевиков другие афинские источники пока не доставили.

Термин "ористес" весьма прозрачен, он указывает на практическую работу по установлению границ того или иного участка прямо на местности[882]. Это была трудоемкая задача, и иногда для выполнения ее такой крупный полис, как Афины, привлекал до 50 человек[883].

Определение границ земельных владений иногда касалось не всего государства, но лишь некоторых его подразделений. Так, около 330 г. аттический дем Сунион получил от своего богатого гражданина Левкия, сына Феокла, участок земли для собраний демотов в качестве подарка. Дем вынес специальное постановление: «тотчас же» выбрать троих мужей, чтобы они произвели межевание площади[884]. Иногда аттические демы также не выбирали специальных межевиков, а передавали наблюдение за границами участков казначеям дема: так, в упоминавшейся выше надписи Syll.3, № 966 от 346/5 г. межевые столбы поручалось поставить финансовым магистратам дема. Текст документа показывает, что здесь все землемерные работы были произведены уже давно — надел, сдаваемый в аренду Автоклу, сыну Автея, и его сыну, имел общепринятое собственное название Филлейда, так что его границы были хорошо известны всем демотам. Поэтому казначеям дема нужно было лишь наблюдать за сохранностью границ хоридиона и за тем, чтобы арендаторы аккуратно выполняли условия договора в течение тех сорока лет, на которые они арендовали Филлейду.

Оба приведенных документа свидетельствуют, что в IV в. рядовое сельское население Аттики непосредственно распоряжалось земельными делами внутри демов: оно ведало вымежеванием новых участков и поддерживало традиционные границы владений[885]. Вероятно, хорошее знание территории своего дема и школьное знакомство с началами геометрии позволяли демотам успешно справляться с локальными задачами межевания.

Можно полагать, что надзор за границами между аттическими демами и триттиями также был делом специально избираемых граждан. Они опирались в своей деятельности на те межевые столбы с краткими, но четкими обозначениями, которые уже в V в. стояли на межах между владениями фил и триттий (Syll. 3, № 917–920).

В IV–II вв. в аграрной истории Эллады происходил ряд изменений, оказывавших влияние на практическую систему землеустройства. Источники позволяют понять некоторые черты происходивших процессов. В Аттике, как отметил Дж. Файн, в конце V в. был решительно нарушен принцип неприкосновенности родовой земельной собственности. Земля стала отчуждаемым имуществом, и документы IV–III вв. свидетельствуют о переходах земельных участков от одного владельца к другому[886].

Естественно, что каждое изменение владельцев надела вызывало усиленные заботы дема о точном сохранении межей участка, менявшего хозяина, — ведь всякая неясность границ могла нанести материальный ущерб соседям или всему дему. Судя по речам ораторов, в IV–III вв. большие земельные владения состояли из многих участков, расположенных в различных демах Аттики[887]. Как известно, наделы в Аттике были в основном небольшими[888], что, несомненно, облегчало демотам проведение необходимых землемерных работ своими собственными силами. Несомненно, что демоты сами ставили межевые столбы с краткими грубоватыми надписями, извещавшими о закладе, продаже или иных операциях, связанных с данным частновладельческим участком[889]. Демархи и другие магистраты демов следили за границами земельных владений, принадлежавших всему дему и его святилищам. Тщательный надзор за этими землями был связан с получением дохода от сдачи в аренду таких участков[890]. Межевые столбы, которые ставили на демовых землях, обычно четко сообщали, кому принадлежит эта земля. Например, известна веха аттического дема Ангела с надписью: «Межа участка святилища героя Ангела»[891]. Подобные памятники были найдены и в других областях страны.

Как известно, административная деятельность сельских властей составляла важное звено в системе греческой государственной жизни. Они решали самые важные вопросы[892], и это в полной мере относилось к распоряжениям демов относительно размежевания подведомственных им земель. Однако не все вопросы местного землеустройства входили в компетенцию демов. Земельные владения родов или союзов граждан распределялись этими организациями. Для межевых работ роды или союзы граждан специально избирали отдельных частных лиц. Интересные подробности сообщают две стелы, на которых начертаны решения третейских судов относительно земельных владений рода Саламиниев в Аттике[893]. Этот большой род распался на две ветви, которые начали тяжбу относительно земли. Первый третейский суд в 363/2 г. до н. э. вынес общее решение: все владения рода должны быть поделены пополам, и каждая ветвь Саламиниев должна поставить межевые камни на своей части (стела № 1, стк. 16–19). Следовательно, тогда практическое размежевание производили сами члены рода, они же и ставили разграничительные камни. Однако спустя более чем 100 лет это решение было пересмотрено. Взаимные претензии уже четко обособившихся двух родов разбирали приглашенные в качестве «разрешителей» граждане — Антиген из дема Семахиды и Калител из дема Суния. В 242/1 г., в архонтство Фаномаха[894], эти судьи определили, что оба новых рода должны сообща пользоваться древним храмом, остальное же имущество — дома, сады, колодец и поля-делится между Саламиниями из Гептафил и Саламиниями из Суния. Но при разделе земли третейские судьи исходили из старинных межевых камней, обозначавших границы владений (стела № 2, стк. 38–43). Таким образом, эти надписи показывают, что землеустроительные работы внутри родовых территорий проводились или самой гентильной организацией, или совсем посторонними роду гражданами. Видимо, приглашение в качестве третейских судей посторонних демотов считалось обычным в Аттике IV–III вв. По-видимому, работа по размежеванию, которая считалась делом рядовых граждан, рассматривалась ими как одна из почетных, хотя и сложных гражданских обязанностей. Вероятно, эта деятельность не подлежала никакой оплате.

Земельные владения самих полисов обычно находились под наблюдением государственных администраторов. Магистраты разных ступеней ведали сохранением и размежеванием общих земель. Интересные данные содержит постановление аттической трибы Эрехфеиды, принятое между 300 и 250 гг. (Syll. 3, № 911). Этот документ специально упоминает псефисму, составленную Антисфеном, сыном Менандра, которая устанавливала правила: дабы все члены трибы знали состояние их общего имущества, эпимелетам вменялось в обязанность ходить во владение трибы дважды в год и проверять, обрабатываются ли сданные в аренду участки согласно условиям договоров[895] и стоят ли на местах межевые камни.

Греческим государствам приходилось иногда производить крупные землемерные операции для защиты своих владений от посягательств собственных отдельных граждан. Один из таких случаев хорошо известен благодаря надписям на двух медных таблицах из южноиталийского полиса Гераклеи (IG, XIV, № 645). Эти документы, относящиеся к IV в. до н. э., показывают, что город занялся упорядочиванием владений двух храмов. На таблице I идет речь о землях храма Диониса, которые оказались захваченными частными гражданами[896]. Вероятно, беды военных времен и разливы реки Акирис уничтожили официальные межи, разграничивавшие участки святилищ. Город не мог сдавать их в аренду в таком виде, следовательно, лишался доходов[897], что и заставило полис принять чрезвычайные меры. Было созвано специальное народное собрание, которое рассмотрело вопрос и избрало комиссию из пяти граждан (Филоним, Аполлоний, Дадзим, Филот и Гераклид) для точного выменивания земель храма Диониса. Эта коллегия имела обширные юридические права: выявив размеры захваченной земли, она возбудила судебные иски против тех, кто «сделал священную землю собственной». Тяжбы были рассмотрены в течение тридцати дней, и Дионис получил обратно 738,5 схойнов своих земель, пашенных участков и нераспаханных кустарниковых и лесных угодий.

Точный и лаконичный отчет гераклейских межевиков (гористов) позволяет представить, как конкретно велась практическая землеустроительная работа. Эти землемеры выделили, отграничили, обмерили и разделили на несколько частей земли святилища Диониса. Обмер был начат ими от двух дорог, отделявших священные земли от частных наделов. Владения храма они поделили на четыре части (мериды), в каждую из которых входили обработанная земли и нераспаханные угодья. После этого участки были сданы в аренду. Судя по приведенным ниже цифрам арендной платы, в предшествующее время частные лица захватили около 25 % священной территории. Комиссия гористов поставила также столбы с надписями о принадлежности участков Дионису. Описание места, где ставились вехи, составлено очень тщательно. В конце отчета Филоним и его коллеги сообщили, сколько именно межевых столбов и на каком участке они поставили. Примечательно, что иногда они ставили по два столба с надписями[898], а иногда — простые межевые вехи. После отчета землемеров на той же медной скрижали были написаны весьма подробные условия сдачи в аренду заново вымежеванных участков Диониса.

Текст арендных условий сообщает, что землю Диониса сдавали в аренду полис, полианомы и коллегия межевиков. Подписан же документ в конце секретарем Аристодамом, сыном Симмаха, и геометром Хэреем, сыном Дамона, из Неаполя. Появление подписи геометра Хэрея, являвшегося инополитом в Гераклее, указывает, что он был вспомогательным работником: ведь официально его не включали в состав межевиков. Однако его подпись была необходима; это позволяет предположить, что в данном случае геометр был наемным профессионалом, который произвел техническую опись состояния каждого из сдаваемых в аренду участков. Он отвечал за указанное им количество строений, оливковых деревьев, виноградных лоз и т. д.

Вторая медная таблица из Гераклеи содержит документы относительно земельных владений Афины Полиады. По-видимому, эти работы были осуществлены не сразу, может быть, через год после работ на землях Диониса — эпонимом полиса назван здесь другой эфор, а комиссию межевиков теперь составили только из трех граждан — тех же Филонима, Аполлония и Дадзима. В своем отчете эта коллегия сообщает, что они провели те же виды землемерных работ во владениях богини Афины, подготовили несколько участков и сдали их в аренду. Конец текста не сохранился, но все же и этот документ сообщает важные данные. Меньший состав коллегии землемеров и отсутствие указаний на проведенные судебные процессы заставляют предполагать, что земли святилища Афины не подвергались расхищению или, может быть, захватчики теперь безропотно вернули богине ее земли. Как бы то ни было, полис счел необходимым обновить всю деловую документацию и этих земель[899].

Гераклейские надписи ясно указывают, сколько усилий прилагали полисы к проведению крупных землемерных работ. Их доверяли специально избираемым гражданам, получавшим также значительные юридические полномочия. В качестве аналогии можно напомнить о деятельности херсонесского гражданина Агасикла, сына Ктесия, именитого гражданина Херсонеса. В III в. до н. э. он провел важные работы в своем полисе, в том числе и размежевал виноградники на равнине. За эти заслуги полис поставил ему статую (IOSPE, I2, № 418).

В самой Элладе в это же время можно заметить улучшение даже внешнего вида межевых камней, особенно когда это были вехи общественных владений. Так, во второй половине IV в. текст на межах одного сельского святилища в Аттике был исполнен квалифицированным резчиком; надпись на этом камне указывала и длин/ межи в 50 футов[900].

Военные и экономические трудности, которые переживали греческие государства в III–II вв., должны были вызвать особые заботы о землемерной практике и документации. Среди редких источников надлежит упомянуть сильно фрагментированную монументальную надпись из Лариссы (Фессалия), поставленную около 217 г. до н. э. Это был официальный список хоридионов различной величины с именами их владельцев — видимо, город выяснял состояние своего аграрного фонда[901]. Несомненно, опубликованию этого документа предшествовала кропотливая работа землемеров, выверивших на местности размеры канедого клера.

Участившиеся случаи продажи или закладов земельных участков должны были хоть иногда происходить при участии землемеров, точно обмерявших такие хоридионы. Однако во многих надписях[902] о таких операциях никаких упоминаний о межевиках мы не встречаем. Конечно, в истории межевого дела эллинистической Эллады остается еще много неизвестного и спорного. Например, недавно был поставлен вопрос о связях между городским и сельским межеванием[903], но вряд ли в III–II вв. архитекторы и межевики работали совместно. Нуждается в исследовании обширная тема о земельных спорах между соседними полисами. Некоторые из этих усобиц длились долго, для решения их избирались авторитетные третейские суды[904]. Несомненно, при разборе этих конфликтов должны были применяться практические приемы землемерного дела.

Приведенные выше некоторые данные о геодесии в IV–II вв. в Элладе позволяют сделать следующий вывод: полис довольно редко пользовался трудом профессиональных землемеров и не имел постоянной межевой службы. Корни этого явления восходили к малой подвижности аграрного фонда. Оба разряда земельных владельцев, полис и индивидуальные владельцы, старательно использовали уже сложившуюся систему деления полей.

Глава седьмая

ОРУДИЯ ТРУДА ОБРАЗОВАННЫХ СПЕЦИАЛИСТОВ

Углублявшаяся специализация внутри греческой интеллигенции, естественно, требовала создания разнообразных орудий интеллектуального труда. До нашего времени дошли подлинные инструменты и приборы, изображения орудий на памятниках искусства, а также упоминания о них у античных авторов. Инструментарий врача, реквизит актера, часы, навигационные приборы, письменные принадлежности, музыкальные инструменты — все известные ныне образцы этих изделий отличаются рациональностью устройства и удобством практического применения. При тогдашнем состоянии производства основные орудия были сравнительно простыми, сложных инструментов и механизмов известно не так много. Но вся техника того времени была великолепно приспособлена к возможностям применяющих ее работников, что обеспечивало высокий коэффициент полезного действия их труда.

Специалисты эллинистической Греции унаследовали много приспособлений от своих предшественников классического времени. Вместе с тем давняя богатая традиция послужила основой для крупных технических усовершенствований в IV–II вв. Конечно, прогресс орудий труда различных специальностей шел по-разному. Но эта тема слишком обширна, чтобы осветить ее в данной книге, поэтому мы ограничимся лишь кратким обзором.

Принадлежности для письма в изучаемые столетия претерпели не столько качественные, сколько количественные изменения. С давних пор[905] греки много писали на табличках и листках из самых различных материалов — глины, бронзы, свинца, дерева, кожи, полотна, папируса, камня. Способов письма было два: 1) буквы вырезали металлическим или костяным острием — γραφίς, такие письмена называли χαρακτήρες — черты; 2) буквы наносили краской с помощью кисти или писали чернилами посредством пера из тростника — κάλαμος.

Весьма распространены были деревянные доски, поверхность которых обычно покрывали белой краской или воском.

Дощечки небольших размеров служили для всякого рода кратких записей. Пространные тексты размещали на многих табличках, которые соединяли вместе шнурами, пропущенными через соответственно просверленные отверстия[906]. Так возникли первые тетради и книги. Для того, чтобы начерченные письмена случайно не стирались, края табличек вырезали в виде валика, со всех сторон возвышавшегося над поверхностью для письма. Такие дощечки сначала имели треугольную форму, откуда и пошло их название дельта (ή δέλτος). Уже в I в. до н. э. дельты делали из бронзы, судя по Syll.3, № 764. Деревянные доски больших размеров применялись в школах и в государственной практике: магистраты выставляли официальные объявления или вели на них публичные списки. Покрытые гипсом, они назывались σανίδες или λεύκωμα, левкомата[907]. Были и другие названия: например, в Оропе в IV в. полисные чиновники употребляли квадратные доски, именовавшиеся τό πέ:εορου[908]. Упоминания о левкоматах встречаются у авторов и в надписях довольно часто, причем заметно, что такие доски служили для написания временных или второстепенных объявлений и документов[909].

Широкое употребление, особенно в афинском государственном делопроизводстве, получили навощенные дощечки или доски, пинаки (ό πίναξ). На них писали разные списки, решения судей, счета и другие официальные документы. Пинаками называли также доски, которыми пользовались архитекторы, художники и чертежники. Размеры и количество чертежных досок определялись характером сооружений, планы и проекты которых на них подготавливались. Так, в 408/7 г. в надписи о строительстве Эрехфейона записано, что за 4 доски уплачено 4 драхмы[910]. Изготовление больших чертежных досок было сложным и дорогостоящим делом. В 279 г. на Делосе в отчете о расходах на ремонт храмовых сооружений записано, что для плана пропилеи куплена доска у Хресима за 12 драхм. Доску отделывал некто Феодем, за что ему уплатили 2 драхмы. Затем доску побелили с обеих сторон, что стоило 3 драхмы. Таким образом, доска для чертежа плана пропилеи стоила 17 драхм[911]. Вероятно, столь ценный инструмент готовили для специалиста высокой квалификации.

Школьники и беднейшее население издавна использовали дешевые виды писчего материала. Например, в Афинах в V в. до н. э. в школах употребляли каменные доски из мягких сланцевых пород, по которым было удобно писать и затем стирать написанное[912]. В большом ходу были обломки керамики особенно чернолаковой, на которых очень часто упражнялись в написании букв алфавита. Школьники из зажиточных семей имели навощенные доски — дельты; восковое покрытие на таких школьных досках возобновляли не реже одного раза в месяц[913].

Несомненно, что писчие материалы для школьников делались сравнительно простыми и, главное, прочными. Иной вид имели инструменты, которыми писали зажиточные люди. Уже в V в. до н. э. изготовляли роскошные орудия письма, как показывает костяная графида, найденная в одном из погребений Эретрии на Эвбее и хранящаяся ныне в Британском музее[914].

РИС. 10. Дельта — деревянная доска школьника.

Эллины издревле писали тексты, предназначенные для длительного сохранения, на кожах овец и коз[915]. Знакомство с египетским папирусом и все возрастающий ввоз его в Грецию[916] обусловили широкое распространение папирусных листов (ό χάρτης), чернил — (τό μέλαν) и перьев из камыша (ό κάλαμος). В III–II вв. листы и длинные свитки (ή βίβλος) из папируса главенствовали в писчем деле эллинов. На них писали письма, документы, литературные и научные произведения. Удобство этого материала способствовало развитию книгоиздательского дела и созданию крупных коллекций книг.

К сожалению, цены на папирус в Греции почти неизвестны. При строительстве Эрехфейона в Афинах в конце V в. была записана покупка двух листов папируса за 2 драхмы и 4 обола[917]. Но каков был размер купленного папируса — остается неизвестным.

В полисном делопроизводстве папирус потребляли в значительном количестве — на нем писали копии и проекты документов, отчеты, ведомости, разные списки. Покупка папируса производилась заблаговременно, с запасом. В отчетах делосских гиеропеев (180 г.) сохранилось интересное свидетельство о том, что в месяце Ленэе они потратили 5 драхм на листы папируса (в то же самое время эти гиеропеи купили жертвенного поросенка за 4 драхмы и 3 обола). Так как в записях расходов следующего месяца папирус не упомянут, то вероятно, что на 5 драхм был закуплен папирус на два, а может быть, и на три месяца вперед.

РИС. 11. Графида из слоновой кости. Эвбея. V в. до н. э.

Стоимость книг — свитков папируса — остается пока неизвестной. Судя по многочисленным изображениям книжных свитков на памятниках искусства в III–II вв., книги из папируса были доступны широким кругам населения полисов.

Упомянем еще об одном писчем материале — пергаменте. При царе Евмене II в Пергаме была усовершенствована выделка кожи, из которой стали изготовлять великолепный писчий материал, получивший название пергамента. Высокое качество пергамента и его дороговизна обусловили использование его для важных документов и роскошных изданий. Можно полагать, что в последние десятилетия эллинской независимости только самым богатым гражданам полисов было доступно употребление пергамента.

Попутно заметим, что для письма на пергаменте использовались такая же чернильница[918] и калам, как и для письма на папирусе.

Трудно определить, какими инструментами работали резчики надписей по камню. Многочисленные варианты лапидарных шрифтов эллинистического времени показывают, что при исполнении надписей применяли зубила и долото самых различных размеров. Кроме молотка, резчики надписей применяли еще и линейки, по которым вычерчивали линии для строк. Особенно чисто графили поверхность камней для сложных государственных текстов[919].

Архитекторы пользовались орудиями труда двух видов. Для проектной работы у них был набор чертежных инструментов — доски, линейки, прямоугольники, треугольники, циркули[920], графиды и каламы. При возведении различных сооружений требовались уровни, отвесы и самые разнообразные приспособления, именовавшиеся μηχανήματα. В их числе были подъемные устройства, катки и рычаги[921].

Выше уже говорилось об инструментарии врачей. Добавим только то, что орудия труда медиков изготовляли из кости, рога, камня, железа, но больше всего из бронзы[922].

Сложные устройства для лечения переломов и вывихов, которые описывал еще Гиппократ, сооружались из дерева и различных связывающих материалов.

Мореплаватели имели дело со сложными конструкциями и приборами. В эллинистическое время устройство кораблей достигло большого совершенства. Требования, предъявлявшиеся к каждому виду судов, будь то военные, грузовые или роскошные прогулочные корабли, строго учитывались строителями, опиравшимися на многовековую традицию эллинского судостроения. Отсылая читателя к специальной литературе[923], упомянем лишь один прибор из тех, которым пользовались греческие мореходы. Это астролябия, изобретенная Гиппархом, долгие годы работавшим на Родосе, центре греческого мореходства в III–II вв. По-видимому, астролябия очень скоро стала общепринятым инструментом. Великолепный образец, поражающий техникой его изготовления[924], был найден на римском корабле, затонувшем у острова Антикифера. Сделанный из бронзы инструмент после расчистки позволил ясно представить устройство этого важнейшего спутника мореходов в ночное время[925]. Конструкция греческой астролябии свидетельствует о глубоком знании движения небесных светил обычными эллинскими моряками. Недаром еще Аристотель подчеркнул отличие мореходной астрологии (науки о звездах) от математической астрологии[926].

В эллинистическое время дальнейшее распространение получили инструменты для определения времени[927]. Как и прежде, греческие часы основывались на двух принципах измерения времени: 1) изменение длины тени в зависимости от движения солнца с учетом времени года и 2) изменение количества воды, вытекающей из одного мерного сосуда в другой.

Солнечные часы, изготовлявшиеся из мрамора или прочного камня, были найдены при раскопках многих эллинистических городов. Изготовлялись они для каждой местности Греции, и расчеты их конструкции производили архитекторы — Витрувий указывал, что архитектура включает три части: строительство, гномику и механику[928]. Сооружение солнечных часов обходилось недешево, и не каждый город мог позволить этот расход. В мелких центрах и в селах жители определяли время старинным способом — по длине своей тени, измерявшейся длиной ступни человека.

Водяные часы — клепсидры — имели различные размеры и конструкцию. Чрезвычайно интересна открытая в 1953 г. монументальная клепсидра на агоре в Афинах[929]. Ее конструкция и дата сооружения совпадают с устройством клепсидры в святилище Амфиарая в Оропе, что позволило исследователям считать оба механизма творением одного архитектора[930]. Афинская клепсидра, показывавшая афинянам время на главной городской площади с конца IV в. до начала II в. до н. э., за время своей службы претерпела конструктивные доработки в соответствии с техническими достижениями того времени[931]. Обычно клепсидры являлись государственными сооружениями, но вполне возможно использование переносных приборов в домах богатейших граждан.

Таким образом, даже из краткого обзора ясно, сколь разнообразны были подручные средства образованного работника в эллинистической Греции[932].

Следует сказать еще об учебных пособиях, употреблявшихся в школах.

Обучение детей требовало значительного количества таких предметов — чернил, папируса, простых и навощенных дощечек и, вероятно, моделей геометрических тел — конусов, цилиндров, шаров и т. д. Особо отметим изготовление таких учебных пособий, как таблицы с примерами на четыре правила арифметики, на дроби или на более сложные математические действия. Судя по происходящим из позднего Египта табличкам 29, подобные таблицы писали на деревянных досках небольшого формата (например, 0,260 X 0,125 м.). В деревянных тетрадях-образцах, видимо, обычно писали чернилами прямо по дереву, так как текст должен был служить долго.

С давних времен в греческой школе применяли счетные таблицы — абаки. Известно несколько типов абаков[933].

Несомненно, что в серьезных гимнасиях могли применять географическую градусную сетку Эратосфена и планетарий Архимеда.

В школьный инвентарь входили также многочисленные снаряды для физических и военных упражнений — диски, мячи, луки и т. д.

Наряду с орудиями и приборами, широко использовавшимися в эллинистической Греции, существовали отдельные механизмы, не вошедшие в массовое употребление. Таков, например, был будильник, изобретенный Платоном для того, чтобы громким звуком поднимать утром учеников, спавших в различных местах сада Академии. Этот механизм работал на принципе использования водяного давления для сжатия воздуха, перегоняемого в узкую трубку и звучащего при выходе из нее[934]. Совершенно ясно, что здесь была развита давняя идея греческих водяных часов, клепсидры. Были и другие аппараты, о которых лишь мимоходом упоминали античные писатели. Сопоставление даже кратких данных создает впечатление, что творчество механиков в эллинистической Греции не ослабевало по сравнению с предшествующим периодом, они с успехом использовали достижения V–IV вв.

О внимании эллинистического общества к механическим усовершенствованиям весьма красноречиво свидетельствуют обширные экскурсы Полибия в эту область. Напомним его изложение различных систем сигнальных огней (по современной нам терминологии — систем видеотелеграфа) и весьма квалифицированную полемику самого Полибия с принципами, которые Эней Тактик (IV в.) положил в основу своего устройства связи. Стремление самого Полибия усовершенствовать применявшиеся тогда приемы оптического телеграфа говорит о том напряженном поиске, который вели эллинские механики в III–II вв. (Pol., X, 43–47).

Попутно заметим, что подобная творческая деятельность требовала и мастеров-ремесленников, специализировавшихся на изготовлении орудий интеллектуального труда. Этот слой работников не мог быть многочисленным, но существование его в полисах, где трудилось много лиц интеллигентных профессий, не может вызывать сомнений[935]. Можно предположить, что среди таких ремесленников было много одаренных от природы механиков, вынужденных ограничиться ручным трудом в силу недоступности теоретического образования. Ведь книжные науки были уделом молодежи из рабовладельческих семей не менее чем среднего достатка.

Как известно, в эллинистическое время большое значение имели библиотеки.

Уже в конце V в. Сократ отмечал, что медики написали много трудов[936], в последующие столетия расширение знаний влекло за собой рост литературы, как чисто научной, так и учебной. Пользование этим орудием интеллектуального труда зависело от многих обстоятельств. Не последнюю роль играли и чисто экономические факторы. Ведь покупка и составление обширного собрания свитков были доступны лишь состоятельным людям[937]. Между тем потребность в книгах испытывали очень широкие круги грамотного населения, а представители интеллигенции в массе своей не обладали особым богатством.

Распространенность произведений крупнейших поэтов и ученых[938] подтверждается и тем, что в первой половине IV в. мы встречаем книги в числе товаров, которыми бойко торговали в самых отдаленных уголках греческого мира[939]. Легко перевозимые в деревянных футлярах книги массами оседали не только в крупнейших центрах, но и в любом городе, где любили читать.

Для ясного представления о множестве читавшихся тогда свитков напомним, что до нас дошло лишь 26 подлинных сочинений Аристотеля, а в III–II вв., вероятно, сохранялись все его труды. Если обратиться к афинским трагикам, то число наиболее читаемых произведений оказывается уже трехзначным. Библиофильство сопровождалось составлением сначала частных собраний свитков, затем в крупнейших культурных полисах появились публичные библиотеки.

Коротко остановимся на истории возникновения общедоступных книгохранилищ. Поздняя аттическая традиция, сохраненная Авлом Геллием, называла организатором их Писистрата, дело которого было затем усердно продолжено афинянами. Когда Ксеркс взял Афины, он захватил эту библиотеку и отправил ее в Персию. Позднее, говорит Авл Геллий, все книги были возвращены в Афины царем Селевком Никатором[940].

РИС. 12. Развертываемый для чтения книжный свиток. Папирус.

Рассказ ученого римлянина остается пока что единственным свидетельством. Вероятно, в основе этой поздней версии лежали воспоминания о широком распространении в Афинах в VI в. сочинений ученых и поэтов. Предание о том, что при Писистрате в Аттике были впервые записаны поэмы Гомера, также указывает на большой интерес к чтению, на возникновение потребности иметь читаемый текст эпоса у какого-то, первоначально еще довольно узкого круга образованных афинян. Естественно полагать, что преподаватели афинских школ уже собирали тогда необходимые им труды, составляя небольшие учебные библиотеки. К концу V в. в Афинах собирание книг стало заметным явлением. Библиотеки теперь получили значение важного инструмента для приобретения образования. По-видимому некоторые ученые старшего поколения не сразу это признали, считая живое слово учителя не менее действенным. Однако книги читало все большее число людей, переписчики поставляли на книжный рынок все новые списки наиболее популярных произведений.

Уже в IV в. библиотеки стали важным фактором в научной жизни эллинов. Имеющиеся данные позволяют заключить, что огромную роль в этом деле играл Аристотель. С его именем связаны организация Специальной библиотеки при учебном центре и создание крупной государственной библиотеки.

Как сообщает Страбон, Аристотель вместе с школой передал Феофрасту и свою библиотеку, причем сохраненная в полисе Скепсисе традиция тщательно проследила дальнейшую судьбу этого собрания[941]. Видимо, это была крупная библиотека. Примечательны слова Страбона: Аристотель был, как нам известно, «первым, собравшим книги». Это сообщение, вероятно, нужно понимать не буквально, а в том смысле, что Аристотель был первым, кто собрал книги при школе. Устройство библиотеки при философской школе знаменовало качественный скачок в греческой системе высшего образования. Аристотель, как говорит Страбон, научил египетских царей «составлению библиотеки». Как известно, сам философ в Египет не ездил, так что в этом известии нужно видеть отражение той обширной библиофильской деятельности Аристотеля, которую он вел у себя на родине в Стагире и в особенности в Македонии с 343 по 336 г., когда он воспитывал Александра. Именно здесь Птолемей и другие товарищи юности сына Филиппа не только получили от Аристотеля научные знания, но и оценили значение библиофильства. Только так можно объяснить то, что идею организации Александрийской библиотеки связывают с именем великого философа. Правда, Птолемей был тесно связан и с Феофрастом, но нужно думать, что любовь к собиранию книг ему привил сам Аристотель.

Собственная библиотека Стагирита была обширным собранием — вероятно, он вложил в нее много средств, полученных от македонян. Около 285 г., после смерти Феофраста, ученик и наследник последнего Нелей перевез это собрание из Афин в свой родной город Скепсис. Судя по тому, что Нелей оставил свою библиотеку не полису, а собственным родственникам, сам он рассматривал ее больше как огромную материальную ценность, нежели как орудие просвещения.

Греческие полисы периода эллинизма, являвшиеся центрами науки и искусства, подняли библиотечное дело на очень высокий уровень. Отдельным полисам было трудно, конечно, соперничать с Птолемеями или Атталидами, но деятельность каждого города содействовала самому широкому распространению научных знаний.

Государственные библиотеки находились под неусыпным наблюдением всего гражданства городов.

Обратимся к весьма яркому документу, повествующему об основании библиотеки во II в. до н. э. на острове Косе, изданному еще в 1935 г. Л. Робером[942]. На мраморной стеле (сохранившаяся высота 0,34 м., полная ширина 0,20 м.) начертано объявление о том, какие граждане сделали пожертвования на библиотеку.

Текст документа позволяет заключить, что на Косе[943] в начале II в. до н. э. была основана заново библиотека полиса. Маловероятно, чтобы в этом крупном центре медицинской науки до такого позднего времени не было государственной библиотеки. Напрашивается предположение, что какая-то катастрофа, вероятнее всего, пожар, уничтожила прежнее городское книгохранилище, и в этих чрезвычайных обстоятельствах граждане объединились для воссоздания полисной библиотеки[944]. Самые крупные дары сделали Диокл, сын Аполлодора, и его сын Аполлодор — они построили здание библиотеки и, кроме того, внесли 100 книг. Четверо граждан внесли по 200 драхм и по 100 книг. Только деньги (по 200 драхм) подарили еще 5 человек. К сожалению, плита внизу обломана и совершенно неизвестно, сколько строк погибло. Суммируя имеющиеся цифры, получаем следующее: деньгами было внесено, не считая стоимости библиотеки, не менее 1200 драхм, возможно даже, 1400 драхм[945], книг было подарено 500 свитков. Если учесть, что в Афинах в 117/6 г. пожертвование 100 книг делал сообща целый выпуск эфебов[946], состоявший из более чем 90 человек, то станет ясной ценность подарка, который вносил каждый из граждан[947]. Вместе с тем крупные размеры пожертвований говорят о необходимости каких-то особых мер по восполнению библиотеки на Косе.

Косский текст позволяет заключить, что библиотеки полисов обычно насчитывали сотни, а может быть, тысячи свитков, и поэтому для воссоздания приличной государственной библиотеки нужны были щедрые дары[948].

Крупные полисы, такие, как Кос, Смирна[949] или Эфес, строили специальные здания для публичных библиотек. Античные библиотеки с самого начала имели особую архитектуру, так как свитки хранились в особых футлярах в нишах или на полках шкафов. Огромный опыт эллинистических зодчих был обобщен Витрувием[950], и в его предписаниях о качестве помещения для книгохранилища нужно видеть отзвуки эллинистической теории[951].

Не только здания, но и расположение книг и система комплектования библиотеки были предметом исследований эллинистических ученых. До нас дошла, правда, только одна работа «О собирании книг» (Περί συναγωγής βιβλίων), принадлежащая Артемонту[952], уроженцу Кассандреи (Македония), написанная во II или в I в. до н. э. Этот труд свидетельствует о большом прогрессе в теории библиотечного дела.

Помимо общегосударственных книгохранилищ в полисах эллинистической Греции существовали ведомственные библиотеки — собрания учебной литературы при гимнасиях. Известны многие города, в гимнасиях которых имелись библиотеки: Родос, Коринф, Дельфы, Афины. Объемы этих собраний колебались достаточно сильно. Например, в гимнасии Родоса во II в. обычно книги имелись в одном экземпляре, лишь в трех случаях из известного нам списка в 17 названий стоят цифры 5, 4 и 2 экземпляра. Это труд Диогена Лаэртского об афинском законоустройстве, «Технэ» писателя Феодекта и безымянная речь «Против Евагора»[953].

Любопытны сведения о количестве книг в библиотеке гимнасия полиса Теоса: в относящейся к I в. до н. э. надписи SEG, II, N 584 встречается цифра 185. Однако плохо сохранившийся текст не позволяет решить, о всех ли книгах идет речь или только о тех, которые нуждаются в ремонте. Нам кажется, что второе предположение больше отвечает действительности.

Гимнасиальные библиотеки комплектовались не только за счет государственных средств (как можно предположить), но и иными способами. Как всегда, пожертвования частных граждан были наиболее распространенным источником. Интересные данные содержат родосские надписи[954], датируемые II в. до н. э.

Родосский полис с большим уважением относился к гражданам, проявлявшим заботу о библиотеке гимнасия: в конце ее каталога, высеченного на мраморных плитах, была начертана просьба к желающим подарить книги, чтобы они записали свои имена у гимнасиархов, затем стояли имена даривших[955]. К сожалению, сохранность этой части текста[956] очень плохая, и практически ничего из него почерпнуть нельзя.

Более подробные сведения содержат надписи из Афин — постановления демоса в честь эфебов, их наставников и косметов, правда относящиеся уже ко времени римского владычества.

Следует прежде всего подчеркнуть, что, судя по имеющимся документам, афинское государство в II–I вв. особо заботилось о пополнении библиотек своих гимнасиев — народ, по крайней мере, дважды принимал специальные псефисмы о том, чтобы заканчивавшие курс обучения эфебы вносили книги в библиотеку Птолемеева гимнасия[957]. Необходимость в подобных псефисмах го ворит и о больших потребностях гимнасиев, и о том, что эфебов нужно было специально побуждать к восполнению книжного фонда своего гимнасия.

Как известно, в эллинистических Афинах имелось пять гимнасиев, из которых гимнасии Птолемея и Диогена были организованы лишь в III в. Возможно, что другие гимнасии также расширяли свои книгохранилища за счет обязательных даров[958] заканчивавших обучение юношей. Гимнасии, основанный Птолемеем II Филадельфом недалеко от афинской Агоры[959], получал во II в. и в начале I в. по 100 свитков от ежегодных выпусков эфебов[960]. Поскольку в декрете IG, II2, № 1009 сохранилось более 90 имен юношей, можно полагать, что каждому эфебу приходилось тратить не очень большую сумму на покупку книг[961]. Позднее размер книжного взноса эфебов, видимо, стал менее определенным, в декрете IG, II2, № 1042 от 41/40 г. говорится только, что эфебы «сделали книжный вклад» (τ[ή]ν των βυβλαον άνάθεσιν έποή5[αντο]). Слово άνάθεαις, прилагавшееся в особенности к посвящаемым богам подаркам, хорошо передает важность для города эфебской книжной повинности. Вместе с тем интересна тесная связь книжного дара с сакральными обязанностями юношей: в IG, II2, № 1009 эфебы посвятили фиалу Деметре, Коре и Матери богов и совершили вклад в 100 книг; в IG, II2, № 1029 дарение книг также упомянуто сразу после исполнения всех религиозных обязанностей.

РИС. 13. Стела со списком греческих наемников. О-в Мелос. Около 340 г. до н. э.

Возведение книжных вкладов в ранг гражданских актов, угодных богам, во второй половине II–I в. в Аттике более чем закономерно — лишенные военной и политической мощи, Афины сохраняли свое значение крупнейшего культурного центра, и для города чрезвычайно важно было поддерживать свой научный авторитет.

Введение книжной повинности для молодых граждан обеспечивало качественное восполнение фонда учебной литературы — руководившие эфебами наставники лучше всех знали потребности библиотеки гимнасия. Возможно, что часть юношей охотно выполняла свой долг[962]. Состав школьных библиотек был более или менее однородным во всех полисах. Обычно каталоги высекали на мраморных плитах, так что входивший в библиотеку мог сразу определить наличие нужного ему свитка.

Каталог родосского гимнасия обнаруживает наличие строгой систематизации книг. М. Сегре, подробно осветивший этот вопрос, отметил, что опись состояла из отдельных столбцов, которые содержали имена авторов или названия сочинений, расположенные по алфавиту, в каждой колонке текста перечислялись труды, относящиеся к одной отрасли знаний. Так, в первом столбце текста № 11 указаны речи Феопомпа, труды Диогена Лаэртского, сочинения Феодекта Фаселидского и ряд безымянных политических трактатов[963]. Во втором столбце были начертаны названия многих философских работ и труд некоего Дамоклида. Этого автора М. Сегре убедительно идентифицирует с афинским оратором конца IV в., который был учеником Феофраста[964]. Таким образом, вся перечисленная здесь литература относится к разряду политических и философских сочинений, служивших пособиями для обучения риторике.

Такую же систематичность обнаруживает и каталог библиотеки афинского гимнасия, составленный в конце II — начале I в. до н. э. До нас дошел угол мраморной стелы с аккуратно высеченными убористым шрифтом двумя столбцами каталога[965]. В левом столбце перечислены авторы преимущественно литературных произведений — Эсхил, Софокл, Ахей, Менандр, Никомах, тогда как в правой части стоят имена Демосфена, Гелланика[966].

Сходным был состав библиотек в греческих школах Египта — здесь учились по произведениям Гомера, Гесиода, Бабрия, читали изречения, философские труды Диогена Лаэртского и других авторов[967].

В учебных библиотеках учет и хранение книг велись также достаточно строго. Так, мраморная плита с аккуратной надписью из гимнасия на острове Теосе содержала предписание ставить книги в ряды соответственно их названиям[968]. На каждом свитке снаружи был прикреплен ярлык — силлиб. Обычно это был кусок пергамента, на котором писали имя автора и наименование его сочинения.

Как известно, учебные книги быстро ветшают, и в теосском гимнасии начальство предусмотрело особые расходы на восстановление старых изданий. По-видимому, реставрировались лишь части свитков, так как в надписи SEG, II, № 584, в стк. 8—12 идет речь об оплате труда переписчиков соответственно количеству стихов[969].

Сведения об учебных библиотеках ценны тем, что проливают некоторый свет на организацию книжного дела в крупных государственных и частных книгохранилищах.

Последние также заслуживают внимания. Библиофильство в эллинистическую эпоху достигло уже большого развития. Древние книги тогда высоко ценились, как показывает судьба библиотеки Нелея — его неученые наследники прятали книги даже в погребе, с тем чтобы продать их потом за большие деньги Апелликонту из Теоса.

Составление частных библиотек распространилось по всему эллинистическому миру. Например, в Египте к чтению приобщились многие жители не только полисов, но и хоры[970].

Приведенные данные о состоянии библиотечного дела в полисах эллинистической Греции позволяют понять те огромные успехи, которых добились просвещенные правители эллинистических монархий, в первую очередь Египта и Пергама.

Итак, огромный труд эллинистических ученых, библиофилов и лиц разных интеллигентных профессий позволил не только собрать и сохранить, но и значительно умножить достояния науки предшествующих столетий. Можно сказать, что Греция велика не только тем, что она впервые в истории Европы создала научную мысль, но и тем, что вооружила своих ученых полноценными средствами труда. Вместе с тем массовость и содержательность эллинистических библиотек способствовали тому, что до нас дошло значительное количество произведений греческих авторов — множество лиц читало и сохраняло свои любимые книги. Греки везли с собою книги в дальние страны и даже уносили с собою в загробный мир: великолепный список поэмы Тимофея (ок. 450 — ок. 360) «Персы» был найден в могиле эллина, похороненного между 330 и 320 гг. в Египте[971].

РИС. 14. Бронзовая таблица с текстом проксении. Выс. 22, 5 см Коркира. Около 200 г. до н. э.

Следует кратко упомянуть об одном виде сооружений, которые относятся к области интеллектуальной деятельности полисов. Это хранилища государственных и частных документов, о которых упоминают многие авторы и эпиграфические источники. В эллинистическое время роль архивов возросла очень сильно — они выдавали массу копий документов по требованиям магистратов и по просьбам частных лиц. Вероятно, в это время создавались новые типы оборудования и футляров для хранения оригинальных документов.

Большой сдвиг в архивном оборудовании нужно связывать с важным шагом Афин: в середине IV в. все государственные акты были собраны в одном хранилище — в святилище богини Матери. Метроон находился среди важнейших административных зданий, так что государственным чиновникам доступ к официальным актам прошлых времен был весьма прост. В Метрооне хранились не только оригиналы декретов, финансовых отчетов, протоколов обсуждений важных государственных дел, договоров с другими государствами, судебных дел и т. п. По предложению оратора Ликурга в этот государственный архив был сдан на хранение точный текст сочинений великих трагиков — Эсхила, Софокла и Еврипида. Актеры были обязаны выверять свои рабочие тексты с официальным списком, и только после этого они могли ставить пьесы трагиков в театре[972].

Указанная мера, принятая в тяжелую эпоху, когда над всей Элладой нависла угроза со стороны македонских царей, свидетельствует о том, как ответственно относились Афины к сохранению духовных сокровищ своего народа.

Заметим попутно, что в Афинах культура административного делопроизводства стояла на высоком уровне. Например, на каждый день составлялись ведомости полагающихся в этот срок взносов арендной платы[973]. Такая система предполагала высокую образованность даже низших государственных чиновников.

Полисная администрация также пользовалась различными орудиями. Например, магистраты, ответственные за соблюдение мер и весов, употребляли для контроля государственные эталоны, на которых обычно стояли официальные надписи и клейма[974]. Следует упомянуть и об известных инструментах афинских юристов: каждому из избираемых ежегодно по жребию 6000 судей (гелиастов) полис выдавал бронзовый пинак (жетон) с его именем и номером судебной палаты, также определенной жребием. По жребию устанавливали и ежедневный состав судов, причем теперь пинаки комбинировали с особым устройством — клеротерием. Известный ныне афинский клеротерий III–II вв. представлял собою массивную каменную плиту с внутренним каналом для баллотировочных шаров и с одиннадцатью столбцами (в каждом из них было 50 отверстий для пинаков). В конце заседания каждый судья получал для голосования по два бронзовых диска с трубочкой посредине. Диск для оправдания имел сквозную трубочку, у диска для осуждения трубочка была запаяна наглухо. Голосуя, гелиаст опускал соответствующий диск в особую бронзовую амфору, а неупотребленный диск вкладывал в специальный ящик. Соотношение вынутых из бронзовой амфоры дисков определяло постановление суда. Этот инвентарь мог служить многие десятки лет, не требуя особых расходов[975].

В данной главе речь идет лишь о некоторой части орудий и приспособлений, которые употреблялись работниками умственного труда. Крупные технические достижения и механизмы эллинистических греков уже описаны и исследованы в ряде монументальных трудов.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Попытка осветить некоторые конкретные вопросы положения интеллигенции в независимых греческих полисах в силу ограниченности источников носит во многом предварительный характер. Однако уже имеющиеся данные могут доставить некоторые существенные сведения по истории образованных слоев древнегреческого общества. В полисе, этом весьма своеобразном типе государства эпохи рабовладельческих отношений, роль образованной части населения заслуживает особенного внимания ввиду того уровня, которого в нем достигло развитие античных республиканских институтов.

Ограниченность древнегреческой демократии, распространявшейся лишь на свободное население полиса, имело следствием особенно глубокое воздействие полиса на миропонимание его гражданского населения. Усложнение социально-политической обстановки в IV–II вв. до н. э. ставило перед греческими полисами все более трудные задачи. Это повышало их требования к своим гражданам.

Как известно, греческая мысль эпохи классики выработала идеал активного гражданина, самоотверженная деятельность которого была подчинена прежде всего интересам государства. Подробно сформулированные правила указывали гражданину, как должен он выполнять свои обязанности в народном собрании или на поле битвы. Философские учения о наилучшем гражданине предусматривали полную самоотдачу личности во имя блага и величия родины. Эти положения официальной полисной идеологии энергично пропагандировались в эллинистическое время, о чем свидетельствуют многочисленные документальные источники. Привлекая к активному участию в государственной жизни значительный контингент своих граждан, полис опирался при этом на деятельность различных образованных профессионалов. Более того, полис нуждался в расширений знаний рядовых своих граждан, так как выполнение многих государственных магистратур в этих республиках требовало определенной суммы знаний от исполнявших эти обязанности лиц. Таким образом, в греческом полисе развитие общественной жизни стимулировало подъем интеллектуального уровня различных слоев его гражданства. Ясное представление об этом феномене затруднено тем, что дошедшие источники освещают преимущественно деятельность состоятельных кругов образованного эллинства. Все же и эти, часто очень отрывочные сведения позволяют представить то, каким образом полису удавалось плодотворно использовать труд своих интеллектуальных работников.

Данные о конкретной деятельности врача, учителя и других образованных работников полиса бросают некоторый свет на общую проблему взаимосвязи полиса и его граждан. Можно заметить, что, ставя себе на службу труд обширного круга интеллектуалов, полис создавал одновременно наиболее благоприятные в условиях рабовладельческого общества предпосылки для развития своих граждан. Среди свободных эллинов существовала издавна тяга к знаниям — огромный успех софистов в конце V — начале IV в. был возможен лишь потому, что образованное эллинство активно стремилось расширить свои научные, философские и этические знания.

Это интенсивное распространение знаний продолжалось и в эллинистическую эпоху, захватывая все более широкие круги, что должно было сказаться на положении выделившихся интеллигентных профессий среди свободного населения страны. Некоторые черты общественного положения и конкретных условий труда этих работников стали достаточно известны. Однако многие стороны жизни и работы этого слоя населения полиса остаются еще неясными.

Но даже и неполные сведения о работниках умственного труда позволяют составить некоторое представление о роли науки в производственной жизни и в мировоззрении тогдашнего греческого общества. Конкретное применение знаний каждым специалистом характеризует те условия, при которых эллинистическая Эллада сохраняла и развивала творческое наследие прошлых веков, что имело огромное значение для всей жизни страны.

Высокий уровень знаний оказывал определенное влияние и на политический климат Эллады. Например, необходимость использовать труд профессионалов-инополитов способствовала ослаблению традиционной полисной изоляции. Появление высокообразованных специалистов-рабов, пусть пока еще весьма малочисленных, наносило удар по рабовладельческой идеологии. Важно и то, что интеллектуальный потенциал эллинистической Эллады использовали не одни греки, к нему обращались и соседние народы. Всестороннее освещение названных явлений еще далеко от завершения, для этого требуются новые источники и новые исследования.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ВДИ — Вестник древней истории

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения

ЗРАО — Записки Русского археологического общества

CA — Советская археология

АА — Archäologischer Anzeiger

AJA — American Journal of Archaeology

AM — Mitteilungen des Deutschen Archäologischen Instituts, Athenische Abteilung

AP — Epigrammatum anthologia Palatina. P., 1894—1906

3Αρχ. Έφ. — ^Αρχαιολογική Έφημερίς. 3Αθ·ήναι

BCH — Bulletin de correspondance hellenique

Bengtson. Griechische Geschichte2 — Bengtson H. Griechische Geschichte von den Anfängen bis in die römische Kaiserzeit2. Munich, 1960

BS A — Annual of the British School at Athens

Dareste — Haussoullier — Reinach. Recueil — Dareste D., Haussoullier B., Reinach Th. Recueil des inscriptions juridiques grecques. P., 1891-1898

Daux G. Delphes — Daux G. Delphes au I Ie et au Ier siecles av. J.-C. P., 1936

Dessau. I LS — Dessau H. Inscriptiones Latinae selecte, 1892–1916, I–III

Durrbach. Choix — Durrbach F. Choix d'inscriptions de Delos. P., 1921—1923

Ferguson. Hellenistic Athens — Ferguson W. S. Hellenistic Athens. L., 1911

FD — Fouilles de Delphes

Guarducci M. Inscr. Cret. — Guarducci M. Inscriptiones Creticae. Roma, 1935–1950, I–IV

Hill I. The Ancient City — Hill I. Th. The Ancient City of Athens. L., 1953

Holleaux. Etudes — Holleaux M. Etudes d'epigraphie et d'histoire. P., 1938, I

ID — Inscriptions de Delos

Inscr. of Cos — Paton W. K., Hicks Η. L. The Inscriptions of Cos. Oxford, 1891

IG — Inscriptiones Graecae

IOSPE — Latyschv B. Inscriptiones Antiquae orae septentrionalis Ponti Euxini. Petropoli, 1916

Inschriften von Olympia — Dittenberger W., Purgold K. Die Inschriften von Olympia. В., 1966

J DAI — Jahrbuch des Deutschen Archaeologischen Instituts

J HS — The Journal of Hellenic Studies

Jaeger W. Paideia — Jaeger W. Paideia. В., 1954, I–III

Launey Μ. Recherches — Launey Μ. Recherches sur les armees hellenistiques. P., 1949–1950, I–II

OGIS — Dittenberger W. (Mentis Graeci Inscriptiones selectae. Lipsiae, 1902–1905, I–II

RE — Pauly — Wissowa — Kroll. Realencyclopädie der klassichen

Altertumswissenschaft REG — Revue des etudes grecques

Rostovtzeff M. SEHHW — Rostovtzeff M. The Social and 'Economic History of the Hellenistic World. Oxford. 1941, I–III

Schwyzer — Schwyzer E. Dialectorum Graecarum Exempla epigraphica potiora. Leipzig, 1923

SEG — Supplementum epigraphicum Graecum. Leyden, 1923—

SGDI–Collitz H., Bechtel F. Sammlung der Griechischen Dialectinschriften. Leipzig, 1884—1915

Syll. 3 — Dittenberger W. Sylloge Inscriptionum Graecarum3. Lipsiae, 1915–1924, I–III

Tod. Selection — Tod M. N. A Selection of Greek Historical Inscriptions. Oxford, 1946–1948, I–II

Welles. R. C— Welles С. B. Royal Correspondance in the Hellenistic Period. New Haven, 1934

Will. Histoire politique — Will. E. Histoire politique du Monde Hellenistique (323—30 av. J. C). Nancy, 1966, I

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ

АВТАРКИЯ — полная независимость полиса.

АДОКСИЯ — бесчестие, вид особого наказания гражданина греческого полиса.

АКАДЕМИЯ — сад в пригороде Афин, где находился гимнасии, в котором учил Платон (427–347); отсюда — название научной философской школы Платона.

АКМЭ — возраст (ок. 40 лет) наивысшего развития физических и умственных способностей человека.

АМФИКТИОНИЯ — союз независимых полисов для попечения об общем святилище и, позднее, для решения споров, возникавших между автономными полисами.

АРЕОПАГ — Ареев холм, на котором в Афинах заседал высший судебный орган, ведавший делами об убийствах. По местопребыванию этот суд называли Ареопагом.

ВОТИВ, ВОТИВНОЕ ПРИНОШЕНИЕ — предмет, посвященный богам в силу данного обета.

ГИЕРОПЕЙ — выборный магистрат, наблюдавший за правильной процедурой жертвоприношения.

ГЕЛЕПОЛА — букв, «берущая город» — название осадной машины, изобретенной Деметрием Полиоркетом (337–283).

ГОРИСТ — магистрат-межевик, избиравшийся для установления границ земельных владений.

ДИДАСКАЛЕЙОН — училище, школа.

ДИЭТЕТИКА — врачебная наука о разумном образе жизни, особенно питания.

ИНОПОЛИТ — свободный греческий гражданин, обитающий в чужом полисе.

ИСОПОЛИТИЯ — союз двух полисов, заключивших соглашение об одинаковом положении их граждан в государственно-правовой, религиозной и судебной сферах.

КАТАГОГИОН — гостиница, постоялый двор.

ЛИКЕЙ — гимнасии в пригороде Афин у храма Аполлона Ликейского. Руководил этой научной школой Аристотель (384–322), а затем его ученики Феофраст, Стратон и др.

ЛУТЕРИЙ — ванна, открытый сосуд для воды.

НЕОКОР — наемный служитель в храме.

НЕОПЕЙ — храмостроитель: магистрат, избранный для строительства или ремонта храма.

ОЙКЕТ — домочадец; чаще употребляется в значении «раб».

ПАЙДАГОГ — букв, «ведущий мальчика»: сначала раб, смотревший за ребенком и водивший его в школу, позднее — воспитатель, свободный или несвободный.

ПАЛЕСТРА — место для спортивной борьбы; отсюда — гимнастическая школа.

ПАНОПЛИЯ — полный комплект вооружения гоплита.

ПЕРИОХА — краткое изложение сочинения греческого автора.

ПЕРИСТИЛЬ — крытая колоннада вокруг здания или внутреннего двора обширного сооружения.

ПОЛИТЕЙЯ — система государственного устройства, государство.

ПРОКСЕН — гражданин, представляющий в своем государстве интересы дружественного ему другого полиса и оказывающий покровительство гражданам из этой республики, приезжающим в полис своего проксена.

ПРОПЕДЕВТИКА — предварительное обучение, вводные знания.

СИЛЛИВ — карточка с именем автора и названием его сочинения, которую прикрепляли к книжному свитку.

СИНЕДР — букв, «совместно сидящий»: один из членов совета или другого коллегиального органа.

СТОЯ — крытая галерея с колоннами, служившая в городах местом прогулок. В Афинах в таком портике стал преподавать философ Зенон (ок. 336–264), отсюда его философское учение получило название стоицизма.

СОМАТОФИЛАК — телохранитель.

СЮНГРАФЭ — запись, договор, контракт.

ТЕХНИТ — искусник, мастер, ремесленник, художник. Дионисовы техниты — профессиональные сообщества актеров.

ЭНКОЙМЕТЕРИОН — помещение в храме Асклепия, где больной проводил ночь, надеясь получить во сне совет бога-врачевателя.

ЭПИСТАТ — руководитель, наставник, начальник.

ЭРГОЛАБИЯ — публичная процедура, во время которой демос решал вопрос о найме того или иного специалиста на службу в полисе.

Примечания

1

В древние времена первые интеллигентные профессии возникали еще в период развития ранней металлургии у совсем молодых классовых обществ. Эпоха бронзы в Греции датируется III–II тысячелетиями до н. э., и тогда численность интеллектуальных работников была весьма невелика. Однако творческие успехи этой ранней интеллигенции, судя по памятникам архитектуры и техники, уже достигали высокого уровня. Позднее, в I тысячелетии до н. э., творческая деятельность большого числа образованных специалистов обеспечила создание в Греции уже в VII–VI вв. до н. э. настоящей науки — искусства теоретической мысли. Научное знание греков в V–IV вв. включало многие отрасли умственной деятельности и было представлено гениальными мыслителями. О возникновении европейской науки именно в Греции писали уже давно, по большей части ученые-физики. См.: Любимов Η. Λ. История физики. СПб., 1892, ч. 1. Период греческой науки, с. IV: «Греция есть колыбель науки вообще. Знания были и до Греции; науки не было». Ту же мысль высказывает и Э. Шредингер, утверждающий, что наука является греческим изобретением и что она возникала только у тех народов, которые испытали греческое влияние. См.: Schrödinger Ε. Nature and the Greeks. Cambridge, 1954, p. 88. См. также: Рожанский И, Д. Античная наука. М., 1980.

2

Farrington В. Head and Hand in ancient Greece. L., 1947; Idem. Greek Science: its Meaning for us. I. N. Y., 1944; IL N. Y., 1949; Idem. Science and Politics in the Ancient World. N. Y., 1966.

3

Farrington B. Greece Science…, II, p. 164.

4

Поэзия в целом, однако, имела весьма широкий круг ценителей в Греции VI–V вв. Достаточно вспомнить о пифейских состязаниях, каждое четырехлетие привлекавших значительную часть населения Греции: на них соревновались поэты, певцы и музыканты, ставили трагедии драматурги. Поэзия владела театрами, а ведь греческие театры, имевшие колоссальные размеры, были рассчитаны на самого массового зрителя. Сошлемся также на многочисленные стихотворные эпитафии, которые иногда состояли из одной лишь строки (см., например: Реек W. Griechische Versinschriften. В., 1955, № 137–141, 330), но все же были истинно поэтическими творениями.

5

См.: Рожанский И. Д. Анаксагор. М., 1972, где весьма обстоятельно охарактеризована естественнонаучная направленность мышления Анаксагора, одного из крупнейших философов Греции в V в. до н. э. Говоря о роли Платона, И. Д. Рожанский отмечает: «Атомистическая концепция Платона («Тимей») представляет собой поразительное и в каких-то отношениях провидческое явление в истории европейского естествознания». См.: Рожанский И. Д. Платон и современная физика. — В кн.: Платон и его эпоха. М., 1971, с. 171.

6

Эта мысль четко проводится в работах нынешних физиков. См., например: Шредингер Э. 2400 лет квантовой теории. — Избр. труды по квантовой механике. М., 1976, с. 254–260.

7

Любимов II. А. История физики, ч. 1, с. 197–264.

8

Число их постоянно растет, причем особенно интенсивно расширяется список скульпторов за счет подписей на базах статуй. Но даже очень обстоятельный «Словарь античных художников (скульпторов)», изданный А. П. Чубовой в 1972 г., уже теперь требует дополнений. Например, в 1957 г. среди надписей из раскопок театра в Аргосе опубликована сигнатура скульптора Евклида, работавшего в III в. до н. э.

9

Достаточно вспомнить о внимании Платона к знанию, к науке, которое нашло особенно яркое выражение в его трудах «Протагор» и «Государство». Столь же интересно мнение Аристотеля о том, что приобретать знания приятно не только философам, но и всем остальным людям, хотя они уделяют мало времени расширению своего образования (Arist. Poet., 1448 b). Примечательна уверенность Аристотеля в том, что все люди стремятся к знаниям (Arist. Metaph., 980 а).

10

Взыскательное отношение греческих специалистов к своим обязанностям нашло отражение в ряде рассказов, которые были известны и римлянам. Например, ритор Квинтилиан (I в. н. э.) сообщает об упорном труде Демосфена, который, составляя речи, проверял эффективность своего ораторского искусства, глядя на себя в большое зеркало (Quint. De inst, orat., XI, 68, 3).

11

Сколь тяжкие испытания претерпевала тогда Эллада, позволяет понять наблюдение М. Лонэ, который высчитал, что за 93 года (с 322 по 229 г.) Аттика была свободна от постоя чужих гарнизонов только на протяжении 12 лет — с лета 307 г. по весну 295 г. до н. э. (Launey Μ. Recherches, p. 634).

12

Гегель Г. В. Φ. Собр. соч. т. VIII. Философия истории. М.; Л., 1935, с. 20–42. Ф. Энгельс высоко оценивал цитированную работу Гегеля: «…ее титанические идеи страшно захватывают меня», — писал он в 1840 г. (Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956, с. 335).

13

Гегель Г. В. Ф. Указ. соч., с. 23, 42.

14

Из этого круга приходило пополнение, поднимавшее еще выше умственное развитие Эллады: например, Сократ был сыном повитухи; на приемы повивального искусства он даже ссылался в своих философских рассуждениях.

15

Thuc, IV, 105.

16

Еще поэт Архилох Паросский (вторая половина VII в.) добывал хлеб тяжким трудом воина-наемника (Archil. Eleg., f. 2).

17

Ярким примером может служить декрет самосцев, которым они около 200 г. до н. э. даровали полное гражданство философу-перипатетику Эпикрату из Гераклеи за то, что, пребывая долгое время в их полисе, он принес большую пользу юношеству благодаря своему образованию, и за другие заслуги по распространению знаний. См.: SEG, I N 368; Tod Ν. Μ, Sidelights on Greek Philosophers. — JHS, 1957, LXXVII, p. 135–136.

18

Syll.3, N 309; Ferguson. Hellenistic Athens, p. 214, 296–297.

19

Кессиди Φ. X. От мифа к логосу. М., 1972, с. 25.

20

Согласно общим представлениям того времени, Асклепий выучился врачеванию не сам, а получил знания от существа божественного происхождения, кентавра Хирона, сына Кроноса. Мудрый Хирон был сведущ и в других отраслях знаний.

21

Примечательно, что Фукидид рассматривает отход образа жизни эллинов от сходных обычаев варваров как процесс в хозяйственной деятельности народа, занявший длительное время (Thuc., I, 5–6).

22

Процесс Фидия в Афинах (Plut. Per., 31; Diod., XII, 39) является одним из ярких ранних примеров.

23

В этом сказывается многообразие понятия «свободный гражданин греческого полиса». Как отдельная личность работник умственного труда подчинялся требованиям своего государства. Как активный участник в государственном управлении он осуществлял на практике эти же требования.

24

Bengtson Η. Griechische Geschichte. München, 1960, S. 448.

25

Чубова А. П. Словарь…, № 319.

26

Ряд художников, расписывавших вазы в Коринфе, писали свои имена еще в VII в. — Аристоноф, Тимонид, Харес. См.: Блаватский В. Д. История античной расписной керамики. М., 1953, с. 300–302.

27

Guarducci Μ. Epigraphical Appendix. — Τη: Richter G. Μ. Α. The Archaic Gravestones of Attica. L., 1961, p. 155–172, N 34, 35, 53, 67.

28

Syll.3, N 1.

29

Уже Аристофан рисует в «Облаках» Стрепсиада глубоко убежденным во всемогуществе образованного человека.

30

Необходимо отметить, что не только античные поэты, но и прозаики неоднократно высказывались о творениях своих современников. В этих суждениях ярко раскрывается не только содержание памятников, но и глубина восприятия художественных образов лучшими умами того времени. Например, бронзовая скульптура Мирона, изображавшая телку и стоявшая в Афинах, была воспета многими поэтами древности. Цицерон также причислял это произведение к выдающимся произведениям ваятелей (Cic. In Verr., III, 60).

31

В приписываемом Платону диалоге «Эриксий» развивается мысль о том, что высокообразованный человек, например грамотный капитан корабля или знающий врач, гораздо более ценен и полезен, чем самые большие материальные ценности ([Plato]. Erys., 394е). Следовательно, вопрос о знающем или невежественном профессионале занимал общественное мнение эллинистической Эллады в то время, когда неизвестный философ писал «Эр иксия».

32

Напомним эпиграмму самосского поэта Гедила (акмэ около 270 г. до н. э.), в которой высмеивался лекарь Агид: он только вошел к пациенту и даже его не трогал, но больной тотчас умер (AP, XI, 125).

33

Конечно, материальная обеспеченность придворных ученых была выше, чем полисных интеллигентов, но это положение могло иногда быстро меняться.

34

Пожалуй, одним из самых ранних документов этого рода следует считать довольно простой критский договор о найме писца в VI в. до н. э. (Effenterre H. Van. Le contrat de travail du scribe Spensitios. — BCH, 1973, XCVII, p. 31–46). Но уже в IV в., как свидетельствует надпись из Беотии — эрифрейский договор об осушении болота в Птехах (Dareste-Haussoullier. Recueil, Ν 144), правовые нормы, регулировавшие отношения полиса и нанимаемого им специалиста, были разработаны очень детально и отличались большой точностью. Такие документы нередко публиковались на монументальных стелах.

35

Активная деятельность греческой интеллигенции в соседних монархиях сыграла большую роль в том конкретно-историческом процессе, который происходил в ряде древних обществ в конце IV — конце I в. до н. э. — периоде, именуемом эпохой эллинизма. О сути этого периода см.: Зельин К. К. Некоторые основные проблемы истории эллинизма. — CA, 1955, XXII, с. 99—108.

36

Судя по вопросам, которые Сократ задавал юному собирателю книг Евфидему, в Афинах в его время наиболее частыми профессиями, требовавшими книжного знания, были врач, архитектор, землемер, астроном, рапсод (Xen. Mem., IV, 2, 10). Примечательно, что в этом перечне отсутствуют судья и учитель.

37

Aly W. Geschichte, Methode und Aufgabe der Palimpsestforschung. — Forschungen und Fortschritte, 1935, Jg. XI, S. 301–303; Rostovtzeff M. SEHHW, p. 1379–1380.

38

Rostovtzeff. М. SEHHW, р. 1108–1115.

39

Ibid., р. 210.

40

Весьма показательно то, что в представлениях греков эллинистического времени защита города и его сельской территории стали почти равновеликими задачами. Например, в афинских декретах второй половины III в. несколько раз встречаются упоминания о сборах средств для охраны хоры. Наиболее красноречиво постановление афинян около 232/1 г., в котором объявляется сбор пожертвований для спасения отечества и охраны хоры (Syll.3, N 491). Поскольку в этом декрете прямо говорится об урожае с полей, термин «хора» здесь должно понимать не как «страна» вообще, но как «поля». О датировке надписи см.: Соколов Φ. Ф. Афинское постановление в честь Аристомаха Аргосского. — Труды Φ. Ф. Соколова. СПб., 1910, с, 228–232.

41

Rostovtzeff М. SEHHW, р. 625–627.

42

Ранович А. Б. Эллинизм и его историческая роль. M.-Л., 1950, с. 242, 275.

43

Rostovtzeff М. SEHHW, р. 211–247.

44

Ранович А. Б. Указ. соч., с. 276–285.

45

Bengtson Р. Griechische Geschichte. München, 1960, S. 442.

46

Ibid., S. 443–460.

47

Rostovtzeff M. SEHHW, p. 676–693.

48

Pouilloux J. Recherches sur l'histoire et les cultes de Thasos. T. De la fondation de la cite a 196 avant J.-C. P., 1954, p. 435–437.

49

Ведущая роль Коринфа в Ахейском союзе и его энергичная борьба против Рима, прекратившаяся лишь после 146 г., когда полис был взят и разрушен консулом Луцием Муммием (Paus., VII, 11–17), убедительно свидетельствуют о большом внутреннем потенциале республики коринфян.

50

История Афин в эллинистическое время получила весьма детальное освещение в труде: Шевелев С. А. Из истории Афин, 229 — 31 годы до Р. X. СПб., 1898. Автор отмечает, что Афины сохраняли почетный нейтралитет по отношению к Риму в некоторые периоды изучаемой эпохи. Но и в этот период заметны усилия полиса упорядочить свою систему управления. В. Фергюсон указал на серьезные изменения в афинской администрации в 323–294 гг. и особенно после 166 г. до н. э. См.: Ferguson. Hellenistic Athens, p. 471.

51

Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 1505.

52

Bengtson H. Op. cit., S. 448.

53

Ранович Л. В. Указ. соч., с. 280.

54

Правда, не все исследователи готовы признать широкое финансирование ученых в эллинистических монархиях. Серьезные и убедительные сомнения по этому вопросу высказал Г. Ллойд (Lloyd G. Ε. R. Greek Science after Aristotle. L., 1973, p. 2–6).

55

Достаточно вспомнить принципиальность Эпикура, доверившего значительную роль в своей школе рабу Мису.

56

В этих республиках ученые и преподаватели, работая по много лет, создавали солидные местные научные традиции. Из этих очагов знания образованность широко распространялась и становилась доступной значительному числу граждан. Тем самым умножался культурный потенциал всей страны. Особо заметим, что труд в Ликее ученого такого класса, как Феофраст, помноженный на 36 лет его деятельности, должен был иметь исключительную эффективность для развития глубоких научных знаний.

57

Нам представляется весьма интересным вывод Г. Ллойда о политике Птолемеев в области науки, основанный на сообщении Филона Византийского. Ученый убедительно доказывает, что Птолемеи обращали большое внимание на необходимые им прикладные науки и лишь на те отрасли знания, которые могли принести им славу. Не каждый ученый мог получить покровительство этих венценосных меценатов. См.: Lloyd G. Ε. R. Op.cit., p. 4–5.

58

Называвшийся κοινή ειρήνη χαί συμμαχία договор постулировал незыблемость существовавших в полисах политических институтов и запрещал полисам производить передел земель, отпускать на волю рабов, возвращать на родину изгнанников или изгонять провинившихся граждан, а также осуществлять ряд других государственных акций без предварительной санкции созданного в Коринфе Союзного совета. См.: [Dem.] De foed. с. Alex., 10, 15, 16. Это было столь кардинальное нарушение исконной элевтерии и принципов автономии греческого полиса, что никакие экономические выгоды, вроде права свободного плавания, не могли смягчить утрату эллинов.

59

Острота восприятия происходивших тогда в Афинах событий тем более показательна, что македонские гарнизоны были поставлены Филиппом очень близко к Аттике: в Акрокоринфе, в Фивах и в Халкиде на Эвбее.

60

Meritt В. D. Greek Inscriptions. — Hesperia, 1952, v. 21, Ν 5, p. 355–359.

61

Характерно, что уже в 336 г. Александр пытался придать македонской гегемонии черты традиционности: после смерти Филиппа он обратился прежде всего к фессалийцам, убеждая их поручить ему оставленную его отцом гегемонию над Элладой (Diod., XVII, 4, 1).

62

К сожалению, подлинный текст договора греков с Александром не дошел до нас в целом виде. Кусок его, найденный в 1897 г. в Афинах (Tod. Selection, II, № 183), показывает, что фразеология документа была выдержана в духе греческой дипломатии. Что касается договора, заключенного с эллинами еще Филиппом осенью 338 г., то этот документ (Syll.3, № 260) в стк. 11–13 ставит царскую власть Филиппа на первое место, а греческие политейи — на второе.

63

О персидском золоте, полученном Демосфеном, сообщают Эсхин (III, 239), Диодор (XVII, 48), Динарх (I, 10, 18). По сведениям Плутарха (Demosth., 20), афинский оратор выдал расписку в получении этих денег, и этот документ в Персии был передан Александру. П. Клоше, рассмотрев все данные, пришел к выводу, что окончательно решить вопрос нельзя и что в деле с этими деньгами Демосфен совершил ложный шаг (Cloche Р. Demosthenes et la fin de la democratie athenienne. P., 1937, p. 264–298).

64

Так можно заключить на основании: Diod., XVII, 9, 5.

65

Нам кажется, что Г. Бенгтсон преувеличил роль персидских денег (Bengtson Н. Ор. cit., S. 325).

66

Вместе с ними выступили аркадяне, элейцы и этоляне, Афины же не успели из-за деятельности промакедонских сил вступить в войну.

67

Diod., XVII, 15; Arr. Anab., I, 10, 4–6.

68

Этот талантливый полководец, уже в 360-е годы служивший различным политическим деятелям и впоследствии много раз воевавший против Филиппа II, был вполне достоин личной неприязни Александра.

69

Arr. Anab., I, 9, 10.

70

Diod., XVIII, 18; Plut. Demosth., 27; Phoc, 26.

71

Cloche Р. Ор. cit., р. 300–305.

72

Однако вполне возможно, что в период ожесточенной схватки диадохов за господство над Грецией сменявшиеся довольно часто владыки ее энергично устраняли приверженцев своих врагов. Показательна судьба Демада, этого давнего македонофила в Афинах: во время подчинения Афин Антипатру Демад вступил в переписку с Пердиккой, побуждая его как можно скорее переправиться в Европу и напасть на Антипатра. Последнему стали известны эти письма, найденные после убийства Пердикки в 321 г. И когда в 319 г. афиняне отправили послами в Македонию Демада и его сына Демея хлопотать о выводе македонских войск из Мунихия, Антипатр казнил обоих (Diod., XVIII, 48). По сведениям Плутарха, казнь была совершена по приказанию Кассандра (Plut. Phoc, 30).

73

Rostovtzeff М. SEHHW, р. 24–43.

74

Ibid., р. 1077–1097.

75

Эллинистические монархи стремились создать самые благоприятные условия для работы греческих специалистов. Это касалось не только основных государственных привилегий, но и более мелких вопросов. Например, Птолемеи освобождали от соляного налога в Александрии ряд лиц интеллигентных профессий, явно эллинов. Это преподаватели грамматики, гимнастики и Дионисовы мимы, так же как и победители на играх, названные в Pap. Hal., I, 260–265. См.: Dikaiomata. Auszüge aus alexandrinischen Gesetzen und Verordnungen. В., 1913, S. 167.

76

Rostovtzeff M. SEHHW, p. 1080.

77

Очень глубоким представляется нам следующее наблюдение М. И. Ростовцева: греки в ранних эллинистических монархиях отличались оптимизмом. Занятые творческой работой, создающие новые материальные и духовные ценности, эти архитекторы, ученые, музыканты, художники и скульпторы были далеки от пессимизма. Они работали и испытали радость от успехов своего труда. (Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 1095–1096). Здесь, как нам кажется, тонко обрисована психология интеллигента-профессионала, имеющего возможность широко развернуть свои творческие силы. К тому же более стабильное внутреннее положение в таких царствах, как Египет или Пергам, по сравнению с опустошаемой войнами Элладой могло особенно способствовать расцвету творческой энергии греческой интеллигенции в эллинистических монархиях.

78

Вопрос о том, является тот или иной специалист подданным царя или приехавшим из Эллады греком, имел значение лишь при каких-то особых обстоятельствах.

79

Примечательно, что Тацит рассказывает о появлении греческой письменности у этрусков уже в VII в. — ее принес им грек Демарат (Tac. Ann., XI, 14).

80

RE, s. v. Xanthippos, N 9, Sp. 1348–1351.

81

Известные ныне источники позволили М. Лонэ высказать мнение, что Спарта поставляла в чужие армии в основном командиров, а не рядовых воинов (Launey Μ. Recherches, p. 118).

82

В периохе XVIII книги Ливия об этом позорном для римлян событии говорится кратко, но выразительно: «Атилий Регул… после того как карфагенянами был приглашен спартанский военачальник Ксанфипп, был разбит в сражении и взят в плен» (Liv. Perioch., XVIII).

83

Polyb., I, 35, 4–5; Кораблев И. Ш. Ганнибал. М., 1976, с. 34.

84

Tzetzes. Hist., III, 356–388.

85

Appian. Bel. Pun., IV.

86

Polyb., I, 36, 4. Примечательно, что Полибий, говоря об отъезде Ксанфиппа, употребляет термин ή απαλλαγή — «избавление спасение, удаление». Следовательно, у историка имелись какие-то данные об опасностях, от которых Ксанфипп спасся. Дройзен предположил, что Ксанфипп в 246 г. служил у Птолемея III Евергета (Дройзен И. Г. История эллинизма. М., 1873, т. III, с. 165).

87

Polyb., I, 39, 11–15.

88

Полибий несколько раз останавливался на опасности, которую представляют наемники для государства (например, I, 65).

89

Rostovtzeff М. SEHHW, р. 703–705; Bengtson Н. Ор. cit., S. 481–484.

90

Этот факт недавно установлен Хр. Габихтом (Habicht Chr. Der Stratege Hegemonides. — Historia, 1958, S. 376–378)· Мнение Хр. Габихта получило полное одобрение Л. Робера (Bull., ep., 1959, N 174).

91

Bingen J. Inscriptions d'Acüaie. — BCH, 1954, LXXVIII, p. 396, № 8 — надпись на базе статуи, поставленной на родине чествуемого в Диме (Ахайя). Ср.: Robert L. — Bull, ep., 1955, Ν 113).

92

Подробное изложение запутанных внутренних и внешних дел царства Селевкидов в 164–162 гг. см.: Бокщанин А. Г. Парфия и Рим. М., 1960, с. 236–242.

93

OGIS, N 252.

94

Египетские цари также ценили греческих командиров. Например, во II в. уроженец Родоса Селевк, сын Бифия, был назначен военным правителем Кипра. Эту должность получил позднее и его сын Феодор. См.: Launey Μ. Recherches, p. 244–245.

95

В задачи нашей работы не входит изложение суммы знаний, требуемых для достижения определенной квалификации в той или иной интеллигентной профессии. Но хотелось бы отметить, что эллинистическая военная наука включала изучение очень многих дисциплин. Весьма поучительны замечания Полибия (IX, 12–21) о необходимости изучения геометрии, астрономии (которую историк называет астрологией, подразумевая знание движения всех небесных тел — Солнца, Луны и звезд), географии и многих других наук тому лицу, которое собирается быть военачальником. Несомненно, здесь историк излагает общепринятые тогда требования.

96

Plin. NH, XXIX, 12.

97

Как изменилось воззрение римлян на эллинскую науку спустя 200–300 лет: даже сами римляне стали заниматься преподаванием греческого языка, как показывает эпитафия Домиция Исквилина, учителя греческой грамматики, умершего в возрасте 101 года (Dessau. ILS, N 7766).

98

Надо заметить, что в греческом мире образованные специалисты издавна пользовались большим уважением. Сошлемся хотя бы на то, что Дионисий Старший в 399 г. в Сиракузах щедро задаривал военных инженеров, механиков и судостроителей (Diod., XIV, 41–42). Эллинистические монархи в этом смысле могли следовать уже хорошо известной и проверенной практике.

99

Sext. Emp. Adv. gramm., 13.

100

Athen. Deipnosoph., I, p. 19 (= I, 34, d).

101

У Полибия упомянуты имена нескольких соматофилаков, игравших большую роль в политике.

102

Athen. Deipnosoph., I, р. 19.

103

Весьма многочисленны эпиграфические документы из Дельф. См.: Daux G. Delphes, p. 358.

104

Ассоциации имели, например, свои дома (см. ниже).

105

Мы старались опираться преимущественно на источники III–I. вв., поскольку свидетельства современников, как нам представляется, больше отвечают действительности, чем данные римского времени.

106

Педагогическая мысль древних греков привлекла внимание многих исследователей. Назовем лишь некоторые работы: Тихое А. Образованность и наука у древних греков и римлян. — Гимназия. Журнал филологии и педагогики. Ревель, 1891, раздел 15, с. 1—19; Бузескул В, Школьное дело у древних греков по новым данным. Харьков, 1918; Жураковский Г. Е. Очерки по истории античной педагогики. М., 1940; Girard P. L'Education athenienne au Veet IVe siecle avant J.-G. P., 1889; Ziebarth E. Aus dem griechischen Schulwesen2. В., 1914; Jaeger W. Paideia3. В., 1954, Bd. I–III; Marrou H. J. Histoire de l education dans l'antiquite. P., 1950; Lynch P. J. Aristotle's School: a Study of a Greek educational Institution. Berkeley, 1972.

107

Сразу подчеркнем, что речь шла всегда об обучении мальчиков. Только во II в. встречаются редкие указания на то, что иногда учили и девочек.

108

Jaeger W. Paideia, Bd. I3, S. 1—20.

109

Aesch. In Tim., 6—12. Озорные надписи школьников на скалах острова Фера в VIII–VII вв. показывают, сколь необходимы были правила поведения и тогда.

110

В Катане (восточная Сицилия) в VI в. законодатель Харонд также внес в систему учения много нового. См.: Diod., XII, 11–12. Правда, у Диодора высказываются некоторые мысли, больше отвечающие его эпохе, а не времени Харонда.

111

Arist. Pol., 1309b 27.

112

Plato. Protag., 326с.

113

Эпитафии эллинистического времени показывают, что высокое гражданское понимание Пайдейи было доступно гражданам в самых захолустных землях Эллады. Примером может служить надгробие акарнанского воина Тимокрита (II в.), который, предпочтя доблесть жизни, не утратил добродетелей Пайдейи. См.: Peek W. Griechische Grabgedichte. В., 1960, N 130.

114

Достижения греческой мысли в одной лишь области естествознания детально рассмотрены в труде: Рожанский И. Д. Развитие естествознания в эпоху античности. Ранняя греческая наука «о природе». М., 1979. Перечисление библиографии по философии, математике, литературе и других разделах знаний не входит в нашу задачу.

115

Еще в последней трети V в. в Афинах чтение книг стало очень распространенным занятием. Аристофан говорит, что у каждого есть книга (Ran., 1113–1114). Примечательно, что в то же время автор Псевдо-Ксенофонтовой Афинской политии, весьма враждебный демосу, отмечает, что демос строит для себя многие палестры и бани и что в Афинах этими сооружениями простой народ пользуется больше, чем немногие и зажиточные ([Xen.]. Ath. Pol., II, 10). Уже давно было замечено, как много внимания уделяли аттическая наука и литература конца V в. вопросам обучения. Специальный очерк об отношении Аристофана к обучению см.: Okäl Μ. Aristophane et l'education. Neue Beiträge zur Geschichte der Alten Welt. В., 1964, Bd. 1, S. 203–233.

116

Известно, что владельцы школ высшего уровня в Афинах в IV в. получали большие доходы от учеников. Как состоятельные граждане они были обязаны платить налоги и вносить пожертвования в пользу государства.

117

Проблема культурного воздействия Эллады на соседние страны рассматривалась во многих специальных трудах: Rostovtzeff Μ. SEHHW; Ранович А. Б. Эллинизм и его историческая роль. М., 1950; Зельин К. К. Некоторые основные проблемы истории эллинизма. — CA, 1955, XXII, с. 99—108; Блаватский В. Д. Культура эллинизма. — CA, 1955, XXII, с. 109–115; Кошеленко Г. А. Греческий полис на эллинистическом востоке. М., 1979.

118

Детальное изложение обеих систем можно найти в труде: Жураковский Г. Е. Очерки по истории античной педагогики, с. 11— 108, 252–271. Известны новые источники, дополняющие наши сведения. Например, в первой половине VI в. до н. э. на Делосе «дети» поставили посвящение защитнице полиса Афине Полиаде — видимо, эти мальчики были учащимися полисной школы (Inscr. de Delos, fasc. 1, Ν 15).

119

Polyb., IV, 20, 7—21, 4.

120

Syll.3 № 252N. 35–36.

121

Syll.3, № 672. Позволим высказать предположение, что данный акт Дельф был вызван не только нуждой в средствах, но и далеко идущими политическими расчетами. Школьное дело было лишь удобным поводом.

122

Polyb., XXXI, 25, 2.

123

Можно полагать, что полисы, имевшие в V в. государственные школы (как, например, Трезен — Plut. Themist., 10), сохранили их и в эллинистическое время.

124

Иного мнения придерживается П. Жирар, считающий, что декрет Архина был утвержден в чрезвычайно тяжелое для Афин время, когда принимались самые срочные меры для восстановления государства; таким образом, этот единичный акт нельзя считать свидетельством постоянной заботы полиса о начальном обучении. (Girard P. L'education…, р. 37).

125

Syll3., № 956. В комментарии к надписи Гиллер фон Гертрингер справедливо подчеркнул, что Деркил заботился о школьниках Элевсина не как частное, но как официальное лицо. Предположение Г. Марру о том, что Деркил выступил в Элевсине в качестве «частного благодетеля» (Marrou Η. Op. cit., p. 497), ничем не аргументировано.

126

Diog. Laert., V, 38.

127

Arist. Pol., 1337 а: каждый гражданин воспитывает своих детей по-своему и учение дает им, какое пожелает.

128

Можно полагать, что государственная организация школьного дела считалась предпочтительной формой во всем греческом мире. Во всяком случае, крупнейшие города эллинистических монархий — Милет и Теос — детальнейшим образом разрабатывали правила обучения детей в школах. См.: Sy113., № 577, 578. Ценные сведения доставляет недавно найденный почетный декрет беотийского полиса Феспии, принятый около 250–240 гг. в честь преподавателя военного дела афинянина Сострата. В своем декрете феспияне приводят закон всего Беотийского союза о том, что входящие в него полисы обязаны нанимать дидаскалов, которые преподавали бы детям граждан, мальчикам и подросткам, стрельбу из лука, метание копья и фаланговый строй. См.: Roexch /\Une loi federale beotienne sur la preparation militaire. Actes ol the V-th International Congress of Greek and Latin Epigraphy. Cambridge, 1967, p. 81–88.

129

Здесь мы следуем в основном Г. Е. Жураковскому, обобщившему выводы многих исследователей афинского образования (Указ. соч., с. 32—109, 252–271). Правда, некоторые заключения автора требуют уточнений.

130

Исократ подчеркивает первенствующую роль Афин в греческом просвещении IV в. (Isocr. Antidos., 244), но можно предполагать и некоторую долю преувеличения в его словах.

131

Мусическая школа-училище, где изучали науки и искусства, которыми ведали у греков Музы.

132

Эфебия и различные философские школы, составлявшие круг высших учебных заведений в эллинистических Афинах, не входят в число затрагиваемых нами тем. Изучение эфебии требует привлечения обширного материала. Оно осложнено и тем, что афинская эфебия в конце IV. в. претерпела коренное изменение: из обязательной системы двухгодичной военной подготовки новобранцев она стала одногодичным гражданским высшим учебным заведением. См.: Girard Р. Ор. cit., р. 54–61; Жураковский Г. Е. Указ. соч., с. 257–260.

133

Напомним, что пайдагогами греки именовали рабов-воспитателей, приставленных смотроть за детьми.

134

Teletis reliquae/Ed. О. Hense. Friburg., 1889, p. 38.

135

Girard Р. Op. cit., р. 37–38.

136

Lynch J. Op. cit., р. 34.

137

Заметим попутно, что сеть школ в маленьких городах уже в V–IV вв. была достаточно густой. Интересно свидетельство Фукидида о том, что в 414 г. в Микалессе, небольшом городке Беотии, имелось по меньшей мере две школы — отряд наемных фракийцев, захватив городок, не пощадил даже детей, которые собрались на занятия в самом большом тамошнем дидаскалейоне (Thuc, XXIX, 5).

138

Syll3., N 667.

139

Академия, Ликей и Киносарг. Все они были расположены вне города, но поблизости от его стен. Дж. Линч (Ор. cit., р. 32–33) указывает, что монументальные здания Ликея известны уже в конце V в.

140

Птолемеон был расположен где-то возле агоры. (Hill I, Т. Ор, cit., р. 66).

141

В Афинах гимнасиархия была сначала литургией, с конца IV в. она становится выборной должностью.

142

IG, XI, 4, N 1151–1154.

143

Syll3., Ν 714.

144

Весьма детально описаны тяготы и почести гимнасиархов в статьях: Glotz G. Gymnasiarchia. — In: Daremb. — Sagl., s. v.; Oehler Ι. Γυμνασίαρχος. — In: RE, VII, Sp. 1969–2004.

145

BCH, 1912, XXXVI, p. 411–412, № 10–12.

146

Syll.3, N 1068.

147

На острове Кеосе в полисе Корессии в начале III в. был издан закон о том, что гимнасиархом можно избирать лицо не моложе 30 лет (Syll.3, № 958).

148

Ziebarth Е. Ор. cit., S. 37–40. Следует заметить, что Г. Марру недостаточно внимательно рассмотрел данный вопрос (Marrou Η. J. Op. cit., p. 160–163), базируясь на точке зрения П. Жирара. Более верное освещение вопроса дает Г. Е. Жураковский (Указ. соч., с. 276–290). Данные о значении гимнасиев в культурной жизни всей Греции и отдельных полисов, а также о тесных связях гимнасиев и палестр в полисах обстоятельно исследованы Ж. Делормом: Delorme /. Gymnasion. Etude sur les monuments consacres ä l'education en Grece. P., 1960; Idem. Les Palestres (Expl. arch, de Delos, fasc. XXV), P., 1961.

149

Вероятно, временные преподаватели, которых иногда приглашали на средства «благодетелей» (евергетов), считались также работниками полиса.

150

Несомненно, что многие дети менее обеспеченных семей, пройдя обучение в мусическо-гимнастической школе, приступали к специализированному обучению у профессионалов — плотников, каменотесов, моряков, архитекторов, врачей и т. д. Вероятно, отток молодежи от гимнасиев происходил более или менее стихийно. Правда, Исократ (Areopag., 43–46) подчеркивает роль афинских законов в этом процессе, но уже П. Жирар указал, что здесь явное преувеличение значения законов (Girard Р. Ор. cit., р. 33–35).

151

В далеких захолустных местах, вероятно, сохранялось много черт старинного метода обучения, который так ярко описан Аристофаном (Nub., 961–975).

152

Нарушение его считалось весьма бесчестным делом еще в IV в., как позволяют заключить гневные слова Демосфена об алчности его опекуна, не уплатившего даже учителям (Demosth. Im Aphob., I, 46).

153

Иногда могли возникать и конфликты, но, вероятно, в сфере начального обучения размеры учительского гонорара в каждом полисе были более или менее общепризнаны. Иное дело отношения между философами и их учениками. И хотя вопрос этот выходит за рамки данной книги, считаем полезным привести колоритный рассказ Платона о том, как взимал плату софист Протагор: Протагор назначал сумму, и ученик, соглашаясь, уплачивал ее. Если же ученик возражал, то он должен был пойти в храм, принести там клятву и объявить свою цену за обучение у философа, после чего вносил эту сумму Протагору, а последний ее принимал (Plato. Pro tag., 328 b — с).

154

Diog. Laert., VI, 69. У Афинея (VIII, 348d) упоминается школа кифариста Стратоника, в которой были девять статуй Муз, одна статуя Аполлона и только два ученика.

155

Polyb., XXXVII, 5–9. Вероятно, отмеченное явление наблюдалось и в греческих городах, подчиненных монархиям. Так, В. Тарн исследовал эпиграфические данные из Милета между 228 и 200 гг.: среди получивших гражданство 79 новых милетян, состав семей которых упомянут в текстах. Эти 79 семей (= 158 человек) имели только 146 детей (сыновей — 118, дочерей — 28), следовательно, во втором поколении часть новых семей уже не существовала. См.: Tarn W. W. Hellenistic Civilisation3. L., 1941, p. 86.

156

Сколь велик контраст с числом учеников (120 мальчиков), которое приводит Геродот (VI, 27), рассказывая об обвале крыши в школе на Хиосе в 494 г. Правда, то мог быть государственный дидаскалейон. Вероятно, и в Астипалее, где в 496 г. в дидаскалейоне училось t0 учеников, также была школа полиса (Paus., VI; 9, 6).

157

Ziebarth Ε. Op. cit., S. 35–36. Durrbach. Choix, Ν 117.

158

Поучительно описание подсобных рабских работ, которые, по словам Демосфена, выполнял Эсхин, будучи мальчиком в дидаскалейоне своего отца Атромета (Demosth., XVIII, 257).

159

Наполним, что отец Эсхина, учивший грамоте в Афинах, дожил до 95 лет, что было возможно при наличии более или менее благоприятных материальных условий.

160

Сопоставление учителя с магистратом наиболее четко дано М. И. Ростовцевым (SEHHW, р. 1087).

161

Arist. Ath. Pol., 42 — об избрании демосом учителей для эфебов путем поднятия рук. Это сведение об афинских установлениях относится приблизительно к 325 г., но, вероятно, такой порядок существовал очень давно. Ведь когда Платон писал об избрании учителей государством (Leg., VII, 804d), он, конечно, учитывал афинскую практику в этом деле.

162

Такой порядок известен на Теосе во II в. (Syll.8, № 578). Примечательно, что здесь этих временных наставников нанимали пай-доном и гимнасиарх, но с условием доложить об этих кандидатурах в народном собрании (стк. 22–23).

163

Лучше всего о деятельности пайдономов свидетельствуют милетский и теосский декреты, но, вероятно, многие черты этой магистратуры были присущи всем школьным администраторам того времени.

164

Ziebarth Ε. Op. cit., S. 16, 39.

165

Оно известно сравнительно поздно в Приене, в I в. до н. э. См.: Hiller von Gaertringen F. Inschriften von Priene. В., 1906, N114.

166

Упомянут в тексте из Эгиал (полис Аморгоса) в конце II в. (IG, XII, 7, № 515 — γυμνασΓοφγικόν νδμον). Вероятно, в Афинах аналогичные правила были выработаны много раньше. См., например: [Plato]. Eryxias, 399а.

167

Многие авторы V–IV вв. оставили свидетельства о наказаниях в школах Греции. К изучаемому времени относится свидетельство Герода (Mim., III).

168

Яркой иллюстрацией является трогательное мраморное надгробие со стихотворной эпитафией, поставленное на Родосе учителю Гиерониму, который преподавал там грамоту 52 года. См.: IG, XII, 1, № 141.

169

Эти цифры из теосского документа (Syll.3, № 578), но они, вероятно, близки к общепринятым. См.: Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 1088. В Феспиях в III в. учитель военного дела получал 400 драхм в год. См.: Roesch P. Ор. cit., р. 82–84.

170

Дельфы (Syll.3, № 739).

171

Месембрия (Velkov V. Les rapports cultureles entre Mesambria et Callatis… — Studia Balcanica. Sofia, 1970, II, p. 55–62).

172

История греческой медицины давно привлекает внимание антиковедов. Особо отметим значение работ врача и ученого Ш. Дарембера. Обратившись сначала к переводу и научному комментированию сочинений Гиппократа и Галена, а затем и к анализу медицинских теорий древности, Ш. Дарембер подверг глубокому исследованию медицинские сведения греческого эпоса: Daremberg Ch. Exposition des connaissances de Galien sur l`anathomie, la Physiologie et la pathologie du Systeme nerveux. P., 1841; Idem. Fragments du commentaire de Galien sur le Timee de Platon. P., 1848; Idem. La Medicine dans Homere. P., 1865. Заслуживает быть отмеченным то, что в основанном Ш. Дарембером монументальном издании Dictionnaire des antiquites grecques et romaines. P., 1886–1919 известные тогда реалии медицинской профессии были описаны весьма детально и с большим знанием дела. Яркая работа С. Рейнака убедительно показала, что греческая медицина была рационалистической, с самого начала основанной на эмпирических знаниях и независимой от сакрального врачевания. Весьма важно и то, что С. Рейнак уделил большое внимание разносторонней деятельности рядовых врачей (Reinach S. Medicus. — In: Daremberg — Saglio, s. v., p. 1669–1700). Тогда же А. Веркутр аргументированно обосновал тезис о том, что именно в греческих полисах впервые была создана государственная медицинская служба. Его выводы были дополнены Р. Поолем. См.: Vercoutre A. La medicine publique dans l'antiquite grecque. — RA, 1880, n. s., v. 39, p. 99–100, 231–246, 309–321, 348–362; Pohl R. De Graecorum medicis publicis. В., 1905. Указанной проблеме посвящен ряд работ. Не останавливаясь на беглых очерках (такова, например, статья: Woodhead A. G. The State Health Service in Ancient Greece. — Cambridge Historical Journal, 1952, v. X, p. 235–253), укажем на обширные исследования Л. Коун-Хэфта: Cohn-Haft L. The Public Physicians of Ancient Greece. North. Mass., 1956. Автор привлек большое число источников для освещения различных сторон проблемы: понятие полисного врача, его социально-экономический статус и т. д. Отдавая должное большой эрудиции автора, отметим, что принципиальным недостатком его работы является недостаточное понимание кардинальных особенностей мировоззрения гражданина полиса, что сказывается в перенесении в античное общество некоторых представлений более поздних эпох. Отсюда излишне критическое отношение Л. Коун-Хэфта к ряду взглядов предшественников или недостаточно аргументированное решение остающихся еще спорными вопросов. Надлежит отметить, что сакральная медицина греков исследовалась в XIX–XX вв. многими антиковедами и специалистами-медиками. Укажем важнейшие труды: Жебелев С. А. Религиозное врачевание в древней Греции. — 3 Ρ АО, 1893, н. с, VI, с. 368–429; Herzog В. Ко-ische Forschungen und Funde. Leipzig, 1899; Edelstein E. /. and L. Asclepius. A Collection and Interpretation of the Testimonies. Baltimore, 1945, I–II.

173

Daremberg Ch. La medicine dans Homere. P., 1865.

174

Любопытно отметить глухое упоминание в эпосе о том, что египтяне имели врачебные познания, потому, что они произошли от Пеана (Od., IV, 232). Сам же Пеан является мудрым целителем ран эллинских богов (IL, V, 401, 899–904). Видимо, еще во второй половине II тысячелетия греки ставили знания своих лекарей выше врачебных познаний египтян.

175

С. Рейнак в статье Medicus (Daremberg — Saglio, s. v., p. 1670–1671) очень живо и убедительно доказывает, что история греческой медицины с древнейших времен является доказательством плодотворного могущества рационализма. Лишь со времени развития медицины в птолемеевской Александрии отмечается воздействие магических и сакральных приемов на эллинскую науку.

176

В VI–V вв. слава греческой медицины распространилась далеко за пределы Эллады. Даже Дарий I (521–486), страдавший от вывиха ноги, призвал на помощь пленного врача-эллина Демокеда, после того как египетские врачи не смогли излечить его (Her., III, 130).

177

Свод Гиппократа издан полностью лишь в 1839–1861 гг. (Littre Ε. Oeuvres completes d'Hippocrate. P., v. I–X). E. Литтре выделил многие несомненные труды Гиппократа, в последующее время было уточнено происхождение некоторых Псевдо-Гиппократовых сочинений. Например, трактат «О пище» был написан в римское время. (Deichgräber К. Pseudhippokrates über die Nahrung. Mainz, 1973). На русском языке в переводе В. И. Руднева труды Гиппократа были изданы в 1936–1941 гг. См.: Гиппократ. Соч. М.; Л., 1936–1941 — Т. I–III, причем т. I озаглавлен: «Избранные книги».

178

Нет сомнений в том, что окружавшие Гиппократа ученики доставляли ему ряд конкретных наблюдений. К сожалению, нам мало известен его ученик и зять Полибий, много сделавший для сохранения трудов Гиппократа.

179

Hippocr. De locis in homine, 2, 42–43; Руднев В. И. Гиппократ. О природе человека. Казань, 1913.

180

Поздняя традиция, сохраненная в лексиконе Свиды (Suid., s. v. Nikomaxos), передает, что Никомах написал сочинения по медицине и биологии.

181

Zeller Ε. Die Philosophie der Griechen in ihrer geschichtlichen Entwicklung. II, 2. Aristoteles und die alten Peripatetiker. Leipzig, 1879 S. 563–607.

182

Ibid., S. 4–6.

183

Jaeger W. Diocles von Karystos. Leipzig, 1938.

184

Plin. NH, XXVI, 10.

185

История античной диалектики. М., 1972, с. 226–228.

186

Lloyd G. Ε. R. Greek Science after Aristotle. L., 1973, p. 89.

187

История античной диалектики, с. 219–225.

188

Lloyd G. Ε. R. Op. cit., p. 89.

189

Plin. NH, XXIX, 5, 1.

190

Xen. Mem., III, 13, 2.

191

Например: Plato. Leg., 933b.

192

Bonitz H. Index Aristotelicus. В., 1955, s. v.

193

Возможно, что уже в эллинистическое время зародилась та специализация медиков по возрастным категориям населения, которая хорошо известна в греческих городах во II–III вв. Тогда работали врачи при гимнасиях. (Тегея — IG, V, 2, № 50; Афины — IG, II2, № 2237, — 2243, 2245) и при герусиях (Магнесия на Меандре — Кет О. Die Inschriften von Magnesia am Maeander. В., 1900, № ид, 19).

194

Polyb., XII, 25 e (пер. Ф. Г. Мищенко).

195

Polyb., XII, 25d, e.

196

В ценнейшем трактате о вывихах суставов (De articulis) Гиппократ детально анализирует неверные представления врачей и вред от этого для больных.

197

За этими словами шла фраза о том, что во времена Демокеда кротонские врачи считались в Элладе первыми, на втором месте были врачи из Кирены. Но уже К. Абихт считал это место поздней вставкой. См. его комментарий к Her., III, 131.

198

Hippoer. De diaeta…, 1; Ducatillon J. Sur un passage d'Hippocrate. — REG, 1968, t. 81, N 384–385, p. 1–4.

199

См.: Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 237.

200

Ibid.

201

Иногда больной передавал решение этого вопроса на усмотрение самого Зевса: в IV или III в. в святилище Додоны некая Никократия запрашивала об этом оракул. См.: Syll.3, N 1161.

202

Ibid., N 144, 1—23.

203

Strabo, VIII, 6, 15.

204

Welles. R. C, N 25, 26, 27, 28.

205

Косское святилище Асклепия производило огромное впечатление на посетителей даже своим великолепным убранством: судя по восторгам экспансивной Коккалы, одной из героинь Герода, перед храмом и в самом святилище стояли статуи и рельефы (раскрашенные), отличавшиеся тонкостью исполнения и необыкновенной жизненностью представленных персонажей (Herod. Mim., IV). При раскопках были найдены обломки некоторых упомянутых Геродом произведений искусства.

206

Ниже будут приведены данные о деятельности врачей с Коса в разных полисах Греции.

207

Ibid., XXIX, 3, 1.

208

Plin. NH, XX, 33, 1.

209

Suid., s. ν. 3Αριστογένης.

210

Учение Эрасистрата детально изложено в кн.: Lloyd G. &. R. Op. cit., p. 80–85.

211

Эта ошибка присуща Г. Ллойду, очень бегло касающемуся событий доегипетского периода жизни Эрасистрата. Напротив, М. Велльманн в своей обстоятельной статье об Эрасистрате (RE, s. v.) уделил должное внимание сведениям традиции о самом Эрасистрате и его семье.

212

Plin. NH, VII, 123.

213

Wellmann Μ. Op. cit.

214

Жена Клеомброта Кретоксена была сестрой известного врача Медия (Wellmann Μ. Op. cit.).

215

Strabo, X, 5, 6.

216

Lloyd G. E. R. Op. cit., p. 77–80.

217

Например: Strabo, XII, 8, 20.

218

Судя по замечанию Плиния о неблагоприятной судьбе направления герофилистов: Deserta deinde et haec secta est: quoriiam necesse erat in ea litteras scire (Plin. NH, XXIX, 5), эта группа медиков большое значение придавала чисто книжному знанию. Только так можно понять необходимость «знать науки», о которой говорит Плиний.

219

Πολίτης Α. Δύο επιτύμβια επιγράμματα έκ Αμοργού. —?Αρχ. 5Εφ., 1953–1954, II (1958), σ. 27–29; Peek W. Griechische Grabgedichte. В., 1960, S. 76, Ν 82.

220

Настроения этой эпохи нашли яркое отражение на Делосе. Спустя лишь 14 лет после освобождения от афинского владычества делосцы возвели около 300 г. храм Асклепия (Marcade J. Au Musee de Delos. P., 1969, p. 361). Это отвечало самым насущным потребностям острова, посвященного богу Аполлону и быстро превращавшегося теперь в средоточие торговли и религиозного паломничества (Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 230–236). Масса приезжего временного населения нуждалась в лечении, и управлявшие Делосом архонт и гиеропеи, сочли необходимым развивать не светскую медицину, но именно сакральное врачевание под сенью святилища Асклепия. Эта целеустремленность политики властей тем более ясна, что даже почитание названного бога на Делосе в эпоху архаики не засвидетельствовано источниками (Gallet de Santerre Η. Delos primitive et archaique. P., 1958, p. 270, № 9). Делосский Асклепиейон очень скоро стал весьма популярным местом лечения, и около 248 г. он был дополнен специальными больничными сооружениями. А именно: храм был обнесен двухэтажной колоннадой, из галерей которой открывались двери в небольшие помещения (Lawrence A. W. Greek Architecture. Harmondsworth, 1957, p. 208). Таким образом здесь появилась стационарная лечебница.

221

Жебелев С. А. Религиозное врачевание в древней Греции. — ЗРАО, 1893 н. с, т. VI, с. 369–429.

222

Несомненно, что психотерапия в Асклепиейонах была разработана не менее тонко, чем, например, хирургия в государственных амбулаториях полисов.

223

Жебелев С. А. Указ. соч., с. 425–426.

224

Жебелев С. А. Указ. соч., с. 427. Полезно привести мнение Л. Эдельштейна об особенностях лечения в Асклепиейонах: получавшие там предписания больные выполняли процедуры, которые мог бы назначить им и обычный врач (например, соблюдать диэту, заниматься физическими упражнениями, употреблять капли и мази и т. д.). Но предписания бога-целителя выполнялись пациентами особенно аккуратно, что придавало еще большую силу лечебным средствам и процедурам в тех случаях, когда сама природа — способность организма побороть болезнь — способствовала успеху назначенного лечения. См.: Edelstein L. Asclepius, II, p. 163–166.

225

Например, в комедии «Плутос» Аристофана рассказывается, как слепого старика Плутоса привели в храм Асклепия трое мужчин, его знакомых, и как они сами совершали очистительное омовение пациента, как затем положили его на ночь в святилище Асклепия и как после исцеления уводили его из святилища. Конечно, все это они делали согласно точным указаниям служителей храма.

226

Жебелев С. А. Указ. соч., с. 391–395.

227

Hesych, s. ν. ίατρα· μισθοί θεραπείας.

228

Жебелев С. А. Указ. соч., с. 395: «Вообще бог строго наблюдает за тем, чтобы ему выплачены были ΐατρα — деньги за лечение».

229

К уже давно опубликованным эпидаврийским надписям следует прибавить текст, обнаруженный в 1948 г. Это отчет о строительстве здания вокруг родника, которое велось в середине IV в, См.: Παπαοημητρίου I. Έπιγραααι έξ Επιδαύρου. — Αρх. Έφ. 1948–1949(1951), σ. 135–143.

230

Латышев В. Календарь Мегар и их колоний. — ЖМНП, 1882, июнь, с. 243–254; Syll.3, N 1009.

231

Этот документ четко подтверждает приведенную выше мысль С.А. Жебелева о том, что жрецы в Асклепиейонах не были врачами.

232

На острове Делосе возле самого Асклепиейона было найдено посвящение Асклепиева жреца Сострата, сына Гермия, из Пирея, который благодарил, однако, не своего патрона Асклепия, а Артемиду Сотеру (Inscriptions de Delos, Ν 1909). Видимо, богиня спасла Сострата от каких-то бед, возможно, связанных с его деятельностью в качестве магистрата Асклепиейона. Например, родники в Эпидавре, как показали современные анализы, доставляли минеральную воду, полезную при заболеваниях почек и желудочно-кишечного тракта. См.: RE, s. v. Epidauros.

233

Восторги простодушных посетительниц в святилище Асклепия (на Косе, как полагают все ученые) очень тонко передал Герод в своем IV мимиамбе.

234

Строгое соблюдение этой тайны явилось причиной полного молчания эллинистических источников, что вводило в заблуждение многих исследователей. Например, Л. Коун-Хэфт категорически отрицает применение медицинских знаний в святилищах Асклепия вплоть до римского времени. Поэтому он резко противопоставляет приемы сакрального исцеления в эллинистических Асклепиейонах научным методам, открыто применявшимся в сакральных лечебницах в первых веках н. э. См.: Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 28–29. Однако сложная структура эллинистических сакральных здравниц позволяет заключить, что там несомненно использовались научные принципы медицины, хорошо известные медицинским работникам, находившимся в Асклепиейонах.

235

Strabo, IX, 5, 17.

236

Греческая мифология называет Трикку родиной Асклепия (Strabo, XIV, 1, 38).

237

Ibid., VIII, 6, 15.

238

Они даже не получили освещения на страницах «Archaeologischer Anzeiger».

239

Камень был вделан в мост через реку. См.: Leake W. Μ. Travels in Northern Greece. L., 1838, v. IV, p. 285.

240

Всеобщая история архитектуры. Μ., 1949, т. II, ч. 1. Архитектура древней Греции, с. 230–234; Noack F. Die Baukunst der Griechen. В., 1910, S. 61–62; Burford A. The Greek Temple Builders at Epidauros. Liverpool, 1969.

241

Paus., II, 27, 5.

242

Строительная деятельность в эпидаврском Асклепиейоне хорошо освещена подробными отчетами о производившихся работах, многие из которых дошли до нашего времени.

243

Paus., II, 27, 3: в периболе храма стоит шесть стел с именами исцеленных и описанием их болезней, а в прежние времена их было много больше.

244

Syll.3, № 1168–1170. Исцеления приписывались Аполлону Малеатскому и его сыну Асклепию, так как верховным божеством Эпидавра считался именно Аполлон.

245

Таков рассказ в Syll.3, № И 68-Х II о том, как у заснувшего в энкойметерионе Евиппа бог вынул из щеки наконечник копья и положил ему в руки.

246

Или его родственников, особенно в тех случаях, когда речь шла о лечении детей. Ведь каждой матери хотелось, чтобы Асклепий был так же благосклонен к ее ребенку, как и к мальчику Евфану. И уж конечно, каждая собиралась отблагодарить божество не 10 астрагалами, а гораздо большими ценностями.

247

IG, IV, № 577. Уже В. Пеек отметил, что это первая надпись врача здесь (Реек W. Inschriften aus dem Asklepieion von Epidaurus. В., 1969, S. 112, N 242).

248

Полезно привести довольно позднее посвящение жреца Диогена (IG, IV2, № 420), выполненное очень четко, как бы в назидание каждому пришедшему в святилище.

249

Papadimitriou J. Le sanctuaire d'Apollon Maleatas ä Epidaure. — BCH, 1949, LXXIII, p. 361–383, особенно p. 366–370.

250

Предположение И. Пападимитриу, что ή πρό&υσις была посвящена именно Аполлону, было принято Л. Робером (Bull, ep., 1951, N 99).

251

Например записи об участил в όλοκαύτησις («всесожжении»).

252

См.: JG, IV2, N 97. 81 IG, IV2. N 73.

253

Уже С. А. Жебелев рассматривал эпидаврские тексты о чудесных исцелениях (ιάματα) как средство поддержать славу святилища. См.: Жебелев СЛ. Указ. соч., с. 402–403. Он также отметил, что тексты об исцелениях были вырезаны на стелах из особо прочного камня в расчете на сохранение их на возможно более продолжительное время.

254

Здесь мы склонны не согласиться с С. А. Жебелевым, полагающим, что в текстах «несомненно идет дело о чудесах, и притом вымышленных» (Жебелев С. А. Указ. соч., с. 402). Например, текст Syll.3. № 1168-111, рассказывающий об излечении неподвижных пальцев руки, мог основываться на реальном событии.

255

Надписи IG, IV2, 121–127 дают ценнейшие сведения о подобных предписаниях.

256

Robert J. et L. — Bull, ep., 1948, Ν 172; Sokolowski F. Lois sacrees des cites grecques. Suppl. P., 1962, № 107. Только Соколовский приводит дату.

257

Syll.3, № 110; Колобова К. М. Из истории раннегреческого общества (о. Родос IX–VII вв. до н. э.). Л., 1951, с. 260–266.

258

Жебелев С. А. Указ. соч., с. 398.

259

Paus., I, 34, 3–5.

260

Syll.3, № 1004. Сохранившаяся часть устава излагает обязанности жрецов, точно указывая даже количество дней их дежурства в святилище в течение месяца. Жрецы должны заставлять неокоров (служителей, или, вернее, блюстителей святилища) заботиться о храме «по закону» (следовательно, существовало установление и относительно обязанностей неокоров) и о людях, прибывших в святилище. Жрец должен штрафовать каждого, кто совершал нечестивый поступок в храме, а также следить за правильным принесением жертв богу: храм получал с каждого жертвенного животного шкуру и сырое мясо.

261

Спустя некоторое время сумму «начального приношения» уменьшили, поэтому слово «драхма» было стесано, а на его месте вырезана вдвое меньшая цена — такое объяснение дал У. Виламовиц-Мёллендорф, как указал Ф. Гиллер до Гертрингер в комментарии к Syll.3, № 1004. Вероятно, снижение платы за исцеление было вызвано ослаблением платежеспособности самого большого контингента посетителей. Можно думать, что рост числа паломников сохранил на прежнем уровне или даже увеличил доходы сакральной лечебницы.

262

Подсчет поступавших в кассу крупного святилища денег, вероятно, представлял сложную процедуру, которую выполняли несколько магистратов. Известно, что полис Коса около 300 г. вынес специальное постановление о сооружении сокровищницы для бога Асклепия в его храме. Текст этого постановления и нижняя часть самого сооружения были открыты археологом Р. Герцогом. От сокровищницы сохранился большой прямоугольный ящик, сложенный из массивных плит черного мрамора. Ящик был впущен в пол святилища таким образом, что его крышка находилась на уровне плит пола. В середине накрывающей плиты находилось прямоугольное отверстие. Р. Герцог предположил, что над этим отверстием в храме был установлен деревянный ящик с соответствующими отверстиями вверху и внизу. Опушенные паломниками в это верхнее отделение деньги постепенно скатывались вниз в мраморное хранилище, недоступное огню и ворам. См.: Herzog Η. Vorläufiger Bericht über die Koische Expedition im Jahre 1903. — AA, 1903, S. 190. Естественно, что вскрытие такой кассы было сложной операцией.

263

Можно полагать, что этот вид врачевания развился в Амфиарайоне очень рано, возможно, одновременно с его оракулом, который уже в VI в. пользовался большой популярностью. Недаром лидийский царь Крез (560–546) обращался к Амфиараю за предсказаниями π послал в его храм богатые дары (Her., I, 49–52).

264

Athen., 11, 46 с.

265

Хеп. Mem, 13, 3. Ссылка Сократа на температуру воды Амфиарая показывает, что в конце V в. афиняне хорошо знали оропский источник; см. также: Aristo ph., fr. 32 К (о водах Амфиарая).

266

Bethe. Amphiareion. — In: RE, s.v.; в 1890 г. среди прочих сооружений здесь были раскопаны монументальные купальни.

267

Осенью 338 г. царь Филипп, взяв Фивы, отдал Ороп афинянам (Paus., I, 34, 1). Получив этот важный центр, Афины развернули энергичную деятельность но приведению в порядок сооружений сакральной здравницы и позаботились о том, чтобы все хорошо знали о попечениях о святилище.

268

IG, VII, N 4255.

269

Syll.3, N 281.

270

Точное наименование — κρηνών επιμελητής. Эта должность названа Аристотелем (Ath. Pol., XLIII, 1) в числе магистратур, избираемых на четыре года голосованием в Афинах. Данное обстоятельство, как отметил Дж. Сэндис в комментарии к приведенному месту «Афинской политии» (Aristotle's Constitution of Athens. L., 1912, p. 167), указывает на важное значение «попечителя об источниках». Декрет в честь Пифея свидетельствует о том, что полномочия этого магистрата распространялись на всю территорию Аттики.

271

Syll.3, N 287.

272

IG, VII, N 4255.

273

IG, VII, Ν 4252; см.: Жебелев CA. Религиозное врачевание…, с. 397.

274

Syll.3, N 373. Конечно, для царя это было средством для завоевания симпатий Греции.

275

На эту мысль наводит статья о наказании лица, совершившего проступок в храме Амфиарая, сохраненная в уставе святилища (Syll. 3, № 1004). Нарушить благочестие такого места мог лишь психически неполноценный человек.

276

Syll.3, N 675; IG, VII, Ν 414.

277

Bengtson Η. Griechische Geschichte, S. 451–452.

278

Достаточно вспомнить шутки Аристофана или некоторые вазовые рисунки IV–III вв. Но вместе с тем боги оставались для греков теми же высшими защитниками и помощниками, к которым постоянно обращались.

279

Заметим попутно, что стелы с записями о «божественных» исцелениях при инкубации были рассчитаны не на темную массу, а на читающую публику. Следовательно, храмовый персонал стремился поддержать репутацию своего центра среди достаточно широкого круга людей, знающих грамоту пли относящихся с уважением к написанному тексту.

280

По словам Φ. Ф. Зелинского, «живучесть этой сакральной медицины не должна нас удивлять: она ведь даже не лишена известной психологической обоснованности» [Зелинский Φ. Ф. Религия эллинизма. Hr., 1922, с. 103). Интересно его мнение о результативности инкубации: «… по исполнении требования сна больной выздоравливал — таково было правило, исключения не записывались» (Там же, с. 103).

281

В свою очередь успехи сакральных лечебниц должны были как-то учитываться светскими медиками.

282

Полезно было бы составить свод данных о всех здравницах Асклепия в Греции. Обстоятельная книга П. Жирара об афинском Асклепиейоне уже порядком устарела (Girard P. L'Asclepieion d'Athenes. P., 1881), о других святилищах нет и таких работ. Между тем эпиграфика приносит все новые сведения о культе Асклепия в разных местах Греции. Например, еще в XIX в. на Фасосе были найдены надписи, свидетельствующие о почитании Асклепия фасосцами (IG, XII, 8, № 364–365, 367), причем бог-целитель имел здесь свой храм, в котором врачевал различные недуги (Pouilloux J. Rocherches sur Phistoire et les cultes de Thasos. I. De la fondation de la cite ä 196 avant J.-G.P., 1954, p. 331–335, 337, 404). А недавно, в 1954 г., была найдена большая плита с текстом фасосского закона, перечисляющего государственные праздники, в дни которых было запрещено обвинять (в суде) или заключать кого-либо в тюрьму. Список таких праздничных дней очень длинный, на 15-м месте в нем упомянуты Большие Асклепиейи (Salviat F. Une nouvelle loi thasienne, institutions judiciaires et fetes religieuses ä la fin du IV-e siecle av. J.G. — BCH, 1958, LXXXII, p. 193–267). Отсюда следует, что почитание Асклепия на Фасосе не ограничивалось его святилищем-лечебницей, государство проводило большие и малые праздники в честь бога, причем расходы на эти торжества оплачивались из казны полиса. Можно полагать, что со временем роль фасосского Асклепиейона в области религиозного врачевания станет много более ясной. Интересно было бы получить данные о контактах Гиппократа, практиковавшего на Фасосе около 411 г., с сакральными медиками фасосцев.

283

Syll.3, N 144, 23–40; IG, II2, Ν 47. Правда, афиняне просили заботиться о «здоровье и спасении совета и народа афинян, и их детей, и их жен, и всех остальных владений афинян» также и Диониса и других богов. См.: IG, II2, N 410, надпись около 330 г.

284

Сооруженное на мысу в южной части острова, это святилище состояло из ряда помещений: первый перистильный двор, за ним, через 20 шагов, второй перистильный двор, где, как полагают, производился обряд инкубации; отсюда через мраморные пропилеи проходили в ойкос, дом площадью 10,40 X 8,50 м., где хранились некоторые посвящения и архивные документы. За ойкосом возвышался храм Асклепия — здание дорического ордера с четырьмя коллонами по западному фасаду. Между колоннами было расположено по одному триглифу (Bruneaux Ph., Ducat J. Guide de Deles. P., 1265, p. 14, 166, № 125).

285

В этом отношении весьма поучительно расположение пергамского Асклепиейона в нижней части герода в отличие от остальных монументальных сооружений полиса, стоявших на различных террасах высокого холма.

286

Plato. Protag., 311 b — с.

287

Plato. Men., 90 с — d.

288

Например, Аристотель говорит, что тот человек является врачом, который лечит и возврашает здоровье больному, страдаю тему недугом (Arist. Pol., 1281b).

289

Α eschin. In Timarch., 40.

290

Reinach S. Medicus, p. 1673.

291

Так было в семье врача Майандрпя, практиковавшего на острове Аморгосс в первой половине IV в. (Реек W. Griechische Grabgedichte, Ν 82). Там же практиковал во II–I вв. самосский врач Улиад, сын Улиада (IG, XII, 7, № 231). Можно назвать и косского врача Филиппа, сына Филиппа, известного по надписи с Делоса (IG, XI, 4, Ni 1078).

292

Об изучении медицины с детства упоминает и Платон (Philo. Rep., 408 d). Можно думать, что особенно устойчиво держались за медицинскую профессию семьи преуспевавших медиков. Например, известный косский врач Эмменид, которого почтили в Галикарнасе особо торжественным декретом (копия его была прислана на Кос — См.: Inscr. of Cos, Ν 13), имел сына Гермия, также врача. Деятельность Гермия была столь же славной, что и работа его отца, как показывают документы о его практике сначала на Косе, затем, между 222 и 218 гг., на Крите, в Кноссе и Гортине (Syll.3, N 528; Guarducci Μ. Inscr. Cret., IV, N 168*).

293

Plato. Rep., 599 с: речь идет о том, что Асклепий передал своим потомкам познания в медицине. Возможно, что Платон подразумевает здесь не только сыновей бога, но и все последующие поколения этой семьи. Генеалогия Асклепиадов детально разобрана в статье Фремсра (RE, s.v. Asklepios).

294

Plato. Rep., 405 d.

295

Весьма важны сведения Платона о том, что до Геродика из Селимбрии (а происходил он из Мегар) Асклепиады не пользовались гимнастикой для поддержания организма, пораженного недугом. Платон даже порицает Асклепиадов за то, что они под воздействием Геродика отказались от принятого у них раньше принципа: лечить того больного, которого можно исцелить, а безнадежных предоставлять их судьбе (Plato. Rep., 406а — b). Отсюда видно, что во времена Платона ассоциация Асклепиадов выработала собственные положения, определявшие и теорию, и практику их врачебного искусства.

296

Arist. Pol., 1287а.

297

Таков, например, трактат «О суставах» (De articulis).

298

Комментировавший перевод этого трактата В. П. Карпов считает, что «конспект этот сделан с полным знанием дела лицом, вполне владеющим предметом, и содержащий местами ценные дополнения и пояснения» (Гиппократ. Соч. М.; Л., 1941, т. III, с. 88).

299

Так сказано в его эпитафии, поставленной в начале III в. в Пафосе, на Кипре (Peek W. Criechische Grabgedichte, № 138).

300

Например, Страбон (XII, 8, 20) упоминает врача Гикесия, который во времена предков географа основал в Смирне школу врачей эрасистратовского направления. Можно полагать, что в материковой Греции такие школы возникали уже при жизни Эрасистрата и Герофила, следовательно, еще в первой половине III в.

301

Изготовление лекарств и продажа их очень рано отделились от медицины — в Афинах в V в. весьма популярны были фармакополы, продавцы лекарств, торговавшие, судя по Аристофану (Nub., 767–769), не только снадобьями, но и всякими диковинками.

302

Peek W. Griechische Grabgedichte, Ν 215.

303

RE, s. v. Mantias, N 4.

304

Сведения Плиния о лечебных свойствах многих растении и различных веществ были почерпнуты из обширной фармакологической литературы эллинистического времени, как указывают его ссылки на Эрасистрата и других врачей.

305

Xen. Mem., IV, 3, 1.

306

Plato. Leg., 933 d.

307

Ibid., 865 b.

308

Кечекъян С. Ф. Учение Аристотеля о государстве и праве. М.; Л., 1947, с. 81–90.

309

Многочисленные постановления полисов о порядке проведения различных государственных мероприятий позволяют понять, как внимательно власти входили в детали каждого дела. Самым ярким документом, конечно, остается «Афинская полития» Аристотеля, содержащая во второй части весьма подробные указания об обязанностях магистратов. Например, астиномы в Афинах должны были следить даже за тем, чтобы граждане не строили в своих домах окон, открывающихся на улицу (Arist. Atli. Pol., 50, 2.)

310

Обстоятельный разбор мнений ученых до начала XX в. можно найти в статье Госсена (RE, s. v. Hippokrates, Ν 16, Sp. 1801–1852). Сам Госсен склоняется к тому, что текст клятвы изначально был выработан Гиппократом.

311

В. П. Карпов возводит текст Клятвы к великому врачу (Гиппократ. Избранные книги. М., 1936, с. 85).

312

Кессиди Φ. X. От мифа к логосу, с. 18–24.

313

Клятва Гиппократа в несколько измененной редакции живет в медицинских кругах и поныне, следовательно, ее основные мысли выдержали суровую проверку временя.

314

Самое раннее упоминание — у Ликурга (умер в 324 г.). — Lycurg. Adv. Leocr., 76.

315

Первая публикапия: Robert L. Etudes epigraphiqnes et philoloffiques. P., 1938, p. 296–316. Утоненный текст, см.: Όαιιχ G. Deuxsteles d'Acharnes. — In: Χαριστήριονв\с 5A. К. OpXcr'Scv. Άθηναι, τ. Α', σ. 79—SA;Daux G. T.e serment des ephebes atheniens. — REG, 1971, t. 84, p. 370–383.

316

Сравнительно недавно было опубликовано эпиграфическое известие о существовании офебяи в Аттике уже в 351/50 г. (Reinmuth О. W. The epnebic inscriptions of the fourth century B.C. — Mnemosyne, 1971, Suppl. XIV, N 1, так что уже тогда формула афинской клятвы должна была существовать).

317

IOSPE, I2, N 401.

318

Нам представляется неправильной точка зрения В. Джонса и Т. Хита, считающих, что выработка медицинской этики произошла лишь в III в., когда философы сконцентрировали свое внимание на вопросах морали (Jones W. Η. S., Heath Т. L. Hellenistic Science and Mathematics. — САН, 1954, VIT, p. 288). Нет сомнений в том, что выработка этических норм медика шла параллельно с кристаллизацией полисных установлений в классическое время. Упомянутые авторы справедливо отмечают, что целью медицинской этики было скорее поднять этический уровень врача, чем защитить деловые интересы профессии. Эта направленность может отвечать тенденциям не только эпохи эллинизма, но и более раннего времени, когда греческий полис энергично создавал необходимые ему нормы гражданского самосознания.

319

Jones W. H. S. Philosophy and Medicine in ancient Greece. Baltimore, 1946, p. 33.

320

Гиппократ. Избранные книги, с. 87–88 (пер. В. И, Руднева)

321

Достойно внимания употребление такой схемы в столь важном документе, как договор эллинских полисов с Филиппом II зимой 338/7 г (IG, IP, № 230). Несомненно, что эту присягу членов Коринфского союза вырабатывали самые авторитетные юристы Греции, правда, из числа законоведов, вольно или невольно одобрявших союз с Македонией. И если они поставили имена богов в начало клятвенной формулы, то это значит, что данный порядок считался наиболее приличествующим каждой торжественной клятве, независимо от того, присягал ли весь полис или лишь один гражданин.

322

Такая формулировка встречается часто в самых различных клятвах. Ее должен был, например, произносить гражданин аттической фратрии Демотионидов, выступавший свидетелем (Syll.3, № 921, стк. 113–114; декрет был принят вскоре после 396 г.). Употреблялась она и в международном праве, как показывает договор киренского царя Мага с западнокритским союзом Орейев, заключенный между 280 и 250 гг. Он включает формулу клятвы Орейев, заканчивающуюся словами: «да будет много блага тем, кто верен клятве, а преступающим ее да будет противоположное». См.: Guarducci Μ. Inscr. Cret., t. II, p. 211–214, XVII, N 1.

323

См.: Комментарий В. П. Карпова к Клятве в кн.: Гиппократ. Избранные книги, с. 88.

324

В Греции даже в XIX в. лифотомия часто передавалась как наследственная специальность многих поколений одной семьи. См.: Reinach S. Medicus, p. 1677.

325

В Афинах государственные врачи приносили жертвы Асклепию и Гигиене два раза в год. См.: IG, TT2, Ν 772; Deubner L. Attische Feste. В., 1956, S. 210–217.

326

По аттическому закону V — начала IV в. право на прокормление имели отец, мать, дел, бабка, прадед и прабабка. См.: Isaeus, VIII, 32.

327

Kohler J., Zieharth Ε. Das Stadtrecht von Gortyn und seine Beziehungen zum gemein griechischen Rechte. Güttingen, 1912, S. 71–72, 117–119.

328

С. А. Жебелев уже давно выяснил, что Асклепиады не были жрецами бога Асклепия, по составляли профессиональную ассоциацию, члены которой передавали врачебные знания от отца к сыну. См.: Жебелев С. А. Асклепиады и жрецы Асклепия. — Филологическое обозрение, 1893, III, с. 60–63. Л. Эдельштейн, рассматривая связи Асклепиадов с Асклепием, отметил, что покровительство божественного патрона было особенно важно для врачей в раннем греческом обществе. См.: Edelstein L. Asclepius, II, p. 53–64.

329

Следует подчеркнуть, что греки, четко сформулировавшие понятие монополии в сфере торговли, очень хорошо понимали выгоды исключительности во всех видах деятельности.

330

Как свидетельствует Эсхин (I, 40), обвиняемый им Тимарх начал учиться медицине, выйдя из детского возраста, что по афинским нормам того времени (начало 345 г.) соответствовало 14–15 годам.

331

В «Наставлениях» (Praecepta), составленных в IV — начале III в. (это произведение было известно уже Хрисиппу, жившему в 280–207 гг. См.: Карпов В. П. Указ. соч. с. 118), врач-наставник критически отзывается о «позднем обучении медицине» и о лекарях, которые, не имея собственного опыта, вынуждены обращаться к чужим мнениям. Здесь ясно сказывается антагонизм между наследственными профессионалами и лицами, недавно пришедшими в медицину. Следует согласиться с мнением Л. Коун-Хэфта о том, что репутация лекаря начинала складываться еще тогда, когда он заканчивал свое ученичество (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 18).

332

Уже Геродот (III, 131) аккуратно исчислял рост гонораров кротонского врача Демокеда.

333

Этот принцип нашел отражение в надписи из Дельф (380— 360-е годы), в которой идет речь о сакральных привилегиях ассоциации Асклепиадов Коса и Кии да: этими льготами могли пользоваться только мужские отпрыски рода Асклепиадов. См.: Bousquet 7. Inscriptions de Delphes. — BCH, 1956, LXXX, p. 579–590, Ν 7.

334

Среди последних в греческой юрисдикции немалое место занимали религиозные интердикции и заклятия, ставившие нарушителей законов в положение святотатцев. В качестве примера сошлемся на изданный коллегией астиномов делосский документ середины III в. о краже рабов со священного острова. См.: Vallois R.?Αραί. — BCH, 1914, XXXVIII, p. 250–271.

335

IG, XI, 4, № 633 — декрет долосцев в честь Ксенодема; Syll.8, N 943 — декрет косцев в честь Ксенотима; N 538 Λ дельфийская надпись в честь Филиста.

336

Arist. Pol., 1281b —1282а.

337

Аристотель употребил термин η ευθύνη, означавший отчет государственных магистратов. Здесь Аристотель ставит вопрос о контроле за работой того или иного специалиста и полагает, что правильно судить об этом могут только люди, сами знающие это дело, или тэхнэ. Поэтому и врачу следует отчитываться перед своими коллегами. Поскольку философ излагает здесь некий идеальный порядок, трудно сказать, осуществлялся ли на практике именно такой контроль. Однако естественно полагать, что при наличии в полнее частнопрактикующих врачей-граждан их суждение об отчете государственного врача имело решающее значение для должностных лиц и для всего народа.

338

Hippocr. Praecepta, 8.

339

Hippocr. Da habitu, 17.

340

Вместе с тем многие распоряжения врача должны оставаться скрытыми от самого больного, чтобы состояние пациента не ухудшилось от ожидания назначенных лечебных мер (Hippocr. De habitu, 16).

341

Hippocr. De medico, 3.

342

Hippocr. De habitu, 5 (пер. В. И. Руднева).

343

Недаром начало сочинения посвящено чисто философским рассуждениям.

344

Hippocr. De medico, 1.

345

Hippocr. Praecepta, 6.

346

Hippocr. De medico, 1.

347

Греческая медицина уделяла очень большое внимание проблеме света, столь важной в условиях ослепляющего южного солнца. Например, освещение оперируемого пациента рассмотрено самым детальным образом в гл. III сочинения «О врачебном кабинете», которое, по мнению В. П. Карпова, принадлежит самому Гиппократу. См.: Гиппократ. Избранные книги, с. 515–516.

348

Hippocr. De medico, 2.

349

Hippocr. De habitu, 5.

350

Сам Гиппократ придавал огромное значение влиянию природы на человека. Его точка зрения была широко известна в образованных афинских кругах, как показывает реплика Федра в диалоге Платона (Phaedr., 270 с). Наиболее полно мысли Гиппократа изложены в трактате «О воздухах, водах и местностях», который все комментаторы с древнейших времен и доныне считают подлинным произведением Гиппократа. В этом сочинении приведены обстоятельные указания, как воды, ветры, характер местности и времена года влияют на состояние людей и возникновение тех или иных болезней (Hippocr. De aero, aquis, locis, 1—11).

351

Достаточно вспомнить роскошное убранство святилища Асклепия, которое так подробно описал Герод. Рост значения бога-врачевателя, хранителя здоровья каждого человека, был обусловлен том, что в широких слоях народа издавна набирало силу поклонение богам, не столь великим, как жители Олимпа, но зато более близким отдельному человеку. Μ. II. Нильссон в ряде работ показал, что тенденции к индивидуализму появились в греческой идеологии уже в V в., причем культ Асклепия был одним из ярких проявлений такого направления эллинской мысли. См.: Nilsson Μ. Р. Geschichte der griechischen Religion. München, 1941, I, S. 759–760. Его взгляды полностью разделяет и Л. Эдельштейн, показавший, что самой существенной чертой Асклепия была филантропия. Народ видел в нем бога, который быстро и благожелательно помогал каждому просящему помощи в его даже самых мелких делах и заботился о здоровье отдельного человека, независимо от его средств и положения в обществе. См.: Edelstein L. Asclepius, II, p. 108–118. Естественно, что культ Асклепия, бога-спасителя, настолько укоренился в античном мире, что позднее он стал одним из самых сильных соперников христианства.

352

Весьма интересно употребление здесь термина τό σώμα, подчеркивающего попечение врачей прежде всего о теле больного.

353

Schwyzer, N 369.

354

IG, V, 1, Ν 1145.

355

Правда, надпись из Гифия относится к тому времени, когда Греция уже более 75 лет находилась под властью Рима и подчиненный чужеземному владычеству народ в усердном почитании отеческих богов стремился найти хоть какое-то возмещение своему попранному достоинству. Но истоки приведенного отношения к Асклепию восходят, конечно, еще к доримским временам.

356

Со времен статьи С. Рейнака (Reinach S. Medicus, p. 1669–1671), горячо и удачно защищавшего рационалистические пути сложения греческой медицины, в историографии преобладает тенденция к резкому отделению обеих отраслей практического врачевания. Нам кажется, что иногда границу проводят слишком прямолинейно.

357

Л. Коун-Хэфт поставил вопрос в новой плоскости: можно ли рассматривать центры сакральной медицины как источник квалифицированной лекарской помощи населению эллинистической Греции. Подвергнув профессиональной критике эпидаврские ϊάματα, автор делает вывод, что в храмах Асклепия не применялись методы рациональной медицины. См.: Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 26–31. Но Л. Коун-Хэфт не учел «пропагандистского характера» подбора и изложения рассказов об исцелениях, которые публиковали жрецы Асклепиейонов в Эпидавре или Трикке.

358

Уже П. Жирар, рассматривая афинский текст предписаний о жертвах врачей, отметил тесную связь государственных врачей со святилищем Асклепия, где и была найдена стела с надписью. См.: IG, II2, N 772 (Girard P. L'Asclepieion…, p. 86). Позднее P. Герцог в работах о косской медицине также уделил большое внимание контактам косских врачей и тамошнего Асклепиейона. См.: Herzog R. Koische Forschungen und Funde. Leipzig, 1899.

359

Слава священных лечебниц распространялась легко и быстро еще и потому, что туда обращались ходячие больные (по крайней мере в большинстве), а эти случаи легче поддавались лечению. Исцелившийся в Эпидавре житель дальних областей по пути домой рассказывал об этом множеству людей, способствуя тем самым распространению молвы.

360

Нельзя упускать из виду и ряд частных факторов, как, например, любознательность того или иного врачевателя, работавшего в Асклепиейоне. В условиях общего подъема научных знаний в стране и уважения к науке со стороны самых широких кругов населения персонал сакральных лечебниц не мог оставаться на низком интеллектуальном уровне. К слову сказать, те, кто работал в крупных святилищах Греции, принадлежали, несомненно, к образованнейшим людям своего времени. Например, жрецы храмов с оракулами должны были не только понимать психологию своих клиентов, но и разбираться в политической ситуации, в отношениях между полисами, обращавшимися к помощи прорицателей.

361

Интересно замечание Л. Эдельштейна о том, что в эллинистическое время предписания от имени Асклепия обычно были ясными и простыми, понятными пациенту без каких-либо дополнительных консультаций и разъяснений. См.: Edelstein L. Asclepius, II, p. 152.

362

Жебелев С. Л. Религиозное врачевание…, с. 404–416. Сходной точки зрения придерживается и Л. Коун-Хэфт (The Public Physicians…, p. 28–29).

363

Можно думать, что широкое распространение таких философских трудов, как «О природе вещей» Лукреция, с их критикой религии побуждало сакральную медицину опираться на научные знания, дабы не потерять своих приверженцев.

364

Необходимо все же заметить, что понимание человеколюбия у каждого лекаря было индивидуальным. Поэтому нельзя согласиться с В. Тарном, когда он использует совершенно исключительный пример врача Дамиада (декрет Гифия — IG, V, 1, № 1145) для характеристики деятельности многих государственных врачей (Tarn W. W. Hellenistic Civilisation 3. L., 1.941, p. 109). Дамиад, не делавший различия между бедным и богатым, рабом и свободным, был, несомненно, самоотверженным человеком, придерживавшимся, вероятно, ряда этических положений стоической философии.

365

Так, публичные чтения медиков школа Гиппократа считала недостойными славы. См.: Hippocr. Praecepta, 12.

366

Schwyzer, Ν 369.

367

В декрете острова Теноса (Syll.3, N 620), принятом около 188 г., говорится прямо о том, что большинство народа подверглось заболеванию.

368

Syll.3, N 943.

369

Guarducci Μ. Inscr. Cret., II, p. 16, Ν 3*.

370

Порядок погребения умершего определялся у греков детальными правилами. В эллинистическое время в больших городах покойника несли специальные носильщики, но если умерший был уважаемым лицом, то его несли сограждане.

371

Peek W. Inschriften von den dorischen Inseln. — Abhandlungen der Sächsischen Akademie. Leipzig, 1969, Bd. 62, Η. 1, S. 5–9, N 2; Robert. — Bull, ep., 1971, N 466. В надписи упоминается какое-то препятствие, возникшее на похоронах врача Менофила. В. Пеек полагал, что это было связано с тем, что умершего лекаря не любили сограждане. Однако нам представляется, что дело заключалось в отсутствии достаточного числа носильщиков. Возможно, что кто-то из приглашенных носильщиков-профессионалов не явился на работу, а быстро найти замену не удалось, так как все боялись заразы. Видимо, Хрисипп, пришедший на погребение уважаемого им эскулапа, решился, дабы похороны Менофила прошли как следует, пренебречь опасностью и помочь в переноске саркофага. Недаром в декрете так детально описано, что именно сделал Хрисипп на этих похоронах.

372

Guarducci Μ. Inscr. Cret., I, p. 249, Ν XIII.

373

IG, XII, 5, N 600.

374

Декрет был поставлен в святилище Геры, покровительницы Самоса. Левая часть этой мраморной стелы была найдена еще в 1925 г. и опубликована Г. Клаффенбахом с весьма удачными дополнениями. Klaffenbach G. Samische Inschriften. — AM, 1926, 51, S. 2—33, N 2. Лишь в 1952 г. была найдена при раскопках правая половина и весь текст издан полностью: Habicht Chr. Samische Volksbesch lasse der hellenistischen Zeit. — AM, 1957, 72, В., 1959, S. 233–241, N 64.

375

Polyb., III, 2, 8; App. Maked., 4, 1; Liv., XXXIII, 20, 12; Habicht Chr. Samische Volksbeschlüsse…, S. 237–238.

376

Klaffenbach G. Samische Inschriften, S. 32–33.

377

Guarduccu Μ. Irscr. Cret., IV, Ν 168*. Нагрузка Гермия была весьма обременительна еще и потому, что он оказывал помощь не только в Гортине, но и в отдаленном Фесте, где также происходили тяжелые сражения (Ibid., I, р. 62, N 7*).

378

Единственным свидетельством является дельфийский декрет около 210 г. в честь врача Меланкома, который, видимо, сопровождал военный отряд мессенян. См.: Launey Μ. Recherches, I, p. 123.

379

Л. Робер отметил распространенность формул с упоминанием «помощи», «спасения» и «счастливого излечения» в декретах о деятельности врачей. См.: Robert L. Decret de Delphes pour un medecin du Coronee. — BCH, 1954, LXXVIII, p. 68–73. Заметим, однако, что спасительная роль врача особенно подчеркнута именно в тех документах, где идет речь об эпидемическом заболевании. Стандартность выражений в названных текстах зависит от того, что данная категория источников рассказывает об однотипных опасных случаях в полисах, имевших место неоднократно.

380

К сожалению, конец декрета не сохранился и текст обрывается именно на этом месте.

381

IG, XI, 4, N 775.

382

IG, Π», Ν 483 — Syll.3, Ν 335.

383

Plut. Demetr., VIII–XIV; Diod., XX, 45–46.

384

Ferguson W. S. Demetrius Poliorcetes and the Hellenic Ligue. — Hesperia, 1948, XVII, p. 112–136. Чтение текста было значительно дополнено Л.Робером, которому мы и следуем (Bull, ер., 1949, N 51).

385

Plut Demetr., XXIII.

386

Gomme A W. The Population of Athens in the Fifth and Fourth Centuries В. C, Oxford, 1933, p. 37–48.

387

Отчасти ее компенсировал приток жителей из сельских демов Аттики: Гомм отметил, что в IV–III вв. из хоры в Афины переселилось много семей (Gomme Α. W. The Population…, p. 44).

388

Примечательно, что в 322 г. лишь 9 тыс. афинских граждан владели имуществом стоимостью в 2 тыс. драхм и выше, а 12 тыс. афинян, не имевших этой суммы, были лишены права гражданства и высланы Антипатром из Аттики (Diod., XVIII, 18).

389

Лекарь — инополисный гражданин находился всегда в более трудных условиях, чем врач, практиковавший у себя на родине. Последний, помимо полной гражданской правоспособности, мог пользоваться наследственным имуществом и помощью родственников.

390

Syll.3, N 620.

391

Значительно позднее, около 70 г. до н. э., лаконский город Гифий вынес почетное постановление о полисном враче Дамиаде, который отказался от положенного ему жалованья в текущем году, так как налоги истощили городскую казну (IG, V, 1, N 1145). Приведенный случай ясно указывает на живучесть традиций Гиппократовой школы среди эллинских медиков и в эпоху римского господства.

392

IG, IX, 2, N 209а.

393

IG, XII, 5, N 600. Правда, слово «даром» не сохранилось на камне, оно восстановлено Гиллером де Гертрингером в стк. 21-й декрета. Но весь контекст этого места надписи говорит в пользу такого восстановления.

394

IG, IX, 2, N 69.

395

Woodhead A. G. The State] Health Service in ancient Greece. — The Cambridge Historical Journal, 1952, Χ, Ν 3, p. 249–250.

396

Фессалийские кони считались лучшими не только в Греции, но и в Македонии. Напомним Букефала, приведенного из Фессалии и проданного македонскому царю за 13 талантов (Plut. Alex., VI). Только Александр смог объездить его, и Букефал служил сыну Филиппа целых 30 лет (Arr. Anab., 19, 4). Длительный срок службы этого коня свидетельствует о большой выносливости лошадей, выращивавшихся в Фессалии. Конечно, там были великолепные знатоки не только лошадей, но и их недугов.

397

О бескорыстии самосца Менокрита, сына Менодора, говорится, например, и в декрете с острова Карпаф (IG, XII, 1, N 1032).

398

Aristoph. Plut., 407–408; Nub., 331–334.

399

Это детально прослежено К. Дайхгребером. См.: Deichgräber К. Die griechische Empirikerschule. В., 1930. На него же ссылается и Л. Коун-Хэфт [Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 39).

400

Затронутый вопрос весьма труден для решения, так как в распоряжении историков отсутствуют необходимые источники. Все же нам представляется слишком категоричной точка зрения Л. Эдельштейна, полагающего, что в целом доктора были дельцами и никакие моральные установки или профессиональные правила не могли быть использованы государством, ассоциацией или религиозными организациями для того, чтобы принудить лекаря оказать помощь бедняку (Edelstein L. Asclepius, II, p. 175). Этот взгляд не учитывает всех особенностей мировоззрения полисной Греции.

401

Читателю может показаться недостаточным число приведенных эпиграфических документов. Но сколько постановлений полисов до нас не дошло! А еще больше было случаев, когда скромный, проявлявший постоянное самопожертвование врач не успевал или не мог добиться почетного декрета. И в рабовладельческой Греции должно было быть немало честных тружеников, даже не помышлявших об официальных почестях.

402

Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 618–621.

403

IOSPE, I2, N 32.

404

Некоторая часть богачей с помощью щедрых взносов и затрат на нужды полиса добивалась расположения демоса и тем самым освобождалась от наказания за совершенные ранее неблаговидные поступки. Так бывало в Афинах в IV в., как убедительно показал Э. Геза: Hesa Ε. Le citoyen et la polis. L'attitude exemplaire cTun citoyen d'Athenes du IVe siecle av. п. ё et lesbesoins financiers de Fetat. — Zeszyty naukowe Uniwersitetu M. Kopernika w Toruniu. Nauki humanistyczno — spoleczne, 32. Historia, IV. Torun, 1968, p. 5–20.

405

IG, II2, N 373–374.

406

Inscr. of Cos, N 10b; Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 607, 1339.

407

Kudlien F. Die Sklaven in der griechischen Medizin der klassischen und hellenistischen Zeit. Wiesbaden, 1968, S. 14–25.

408

Блаватский В. Д. «Рабский вопрос» в идеологии эллинизма… — » В кн, Античное общество. М., 1967, с. 13–14.

409

Иногда отмечали заботы лекаря именно о «всех гражданах», как, например, в декрете Астипалеи в III–II вв. в честь родосского врача Идриарха. См.: Реек W. Inschriften von den dorischen Inseln, S. 38–40, N 87.

410

IG, V, 1, N 1145.

411

Farnell L. R. Greek Hero Cults and Ideas of Immortality. L., 1921, p. 275.

412

Hippocr. De medico, 1.

413

В трактате «Наставления» прямо указано, что врач должен приступать к лечению, обращаясь к опыту, соединенному с разумом (Hippocr. Praecepta, 1), иначе лекарь упустит время и удобный случай для благоприятного излечения болезни.

414

Hippocr. De habitu, 7, 12.

415

Hippocr., De medico, 1: народ не считает способным заботиться должным образом о других того человека, который сам плохо выглядит.

416

Высокие нормы личной гигиены были выработаны эллинами с древнейших времен. Уже по II тысячелетии омовение совершали не только в естественных водоемах, но и в удобных ваннах. Особенно роскошными они были у аристократии, как показывает расписная ванная пилосского царя, датируемая приблизительно 1240 г. См.: Блаватская Т. В. Греческое общество II тысячелетия до новой эры и его культура. М., 1976, с. 129 и рис. на с. 177. Ахейский эпос сохранил красочные описания купаний героев не только в море, но и в ваннах (II, X, 572–577). Для более позднего времени известны бани, частные и общественные, в которых даже устраивали особые парильные отделения (Her., IV, 75). Молодежь любила принимать душ, и эти сцены запечатлела ранняя вазовая живопись. См: Pfuhl Ε. Malerei und Zeichnung der Griechen. München, 1923, Bd. III, S. 76, Abb. 286; S. 79, Abb. 295; Ginouves R. Balaneytike. Recherches sur le bain dans l'antiquite grecque. P., 1962. Бытовые древности греков включают обширный разряд умывальных принадлежностей. Например, тазы — глиняные и мраморные лутерии, причем в каждом доме их имелось несколько штук. Весьма интересны данные из городища Олинфа, разрушенного Филиппом II в 348 г. Раскопавший город Д. М. Робинсон отметил, что наиболее частым предметом обстановки в домах олинфян были, судя по многочисленным находкам, мраморные или терракотовые умывальники, представлявшие собой большой неглубокий таз, стоявший на массивной ножке. В одном из домов (Дом А IV 9), принадлежавшем хозяину среднего достатка, было найдено четыре таких сосуда (Robinson D. Μ. Excavations at Olynthus. P. VIII: Robinson D. M., Gracham J. W. The Hellenic House. Baltimore, 1938, p. 85–88, 316–320).

417

В греческих полисах издавна возводили монументальные сооружения, призванные обеспечить чистоту самих граждан и всего города. Это водопроводы, колодези, водостоки, фонтаны, бани, туалеты. Полисные магистраты, в первую очередь астиномы, строго следили за соблюдением норм городской санитарии. Детальная инструкция астиномам Пергама, составленная в начале II в. (OGIS, № 473), позволяет судить о том, насколько серьезно греки того времени понимали необходимость подобных установлений в интересах здравоохранения всего полиса. Справедливо отметивший это обстоятельство Л. Коун-Хэфт, однако, склонен считать пергамскую инструкцию уникальным документом, вовсе не типичным для независимых греческих полисов (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 22–23). С этим мнением согласиться трудно. Среди многочисленных эпиграфических источников можно найти указания различным должностным лицам о поддержании чистоты на вверенных им объектах. Так было повсюду, не только в самой Греции, но и на окраинах — стоит вспомнить лаконичное и четкое предписание насчет чистоплотности в одном из святилищ Нимфея, которое относится еще к V в. См.: Корпус боспорских надписей. М.; Л., 1965, с. 520–521, № 939. Разнохарактерные и достаточно многочисленные сведения позволяют полагать, что пергамские установления имели многочисленные параллели в полисах самой Греции. Конечно, в маленьком полисе с небольшим контингентом граждан задачи городской санитарии разрешались значительно проще, чем в обширных Афинах или Коринфе, но в принципе забота о санитарии была повсеместной.

418

Надо сказать, что дидактическое творчество эллинов не ограничивалось составлением законов, уложений и прочих видов юридических актов. Отдельные лица самостоятельно выступали с предписаниями морального порядка и с наставлениями относительно практической деятельности. Достаточно назвать Гесиода, в конце VIII в. составившего стихотворный свод правил, выработанных земледельцами Беотии на протяжении многих веков. Его «Труды и дни», бережно сохраненные последующими поколениями, являются ярким свидетельством того, что древние греки всегда придавали важное значение дидактической литературе.

419

Plato. Protagor., 318 е.

420

В. П. Зубов справедливо подчеркнул, что учение Аристотеля о различных формах государства имело своей целью определить лучший при данных конкретных условиях государственный строй, но в отличие от утопических построений Платона Аристотель исходил из реальной действительности. См.: Зубов В. П. Аристотель. М., 1963, с. 44–45.

421

Не имея возможности остановиться на том, как детально дебатировались эти вопросы греческими учеными-философами IV в., мы отсылаем читателя к исследованию: Бергер А. К. Политическая мысль древнегреческой демократии. М., 1966. Особенно важен вывод автора о том, что уже в середине V в. демократическая мысль сосредоточила свое внимание «на теоретическом осознании бурного политического развития, новых форм демократического государства…» (Указ. соч., с. 351). Результаты этой творческой активности проявились во многих областях умственной жизни эллинов.

422

Ксенофонт старается не упустить мельчайших деталей в ведении домашнего хозяйства. Он даже указывает на красоту поставленных в ряд башмаков или кухонных горшков (Xen. Oecon., 8, 19).

423

Можно вполне согласиться с В. Йегером в том, что греческая медицина с самого начала была чисто практическим искусством, которое стало наукой под влиянием философских теорий (Jaeger W. Paideia. В., 1944, II, S. 12–15). Но плодотворность контактов медицины и философии была обусловлена огромным количеством эмпирических знаний, добытых самими медиками благодаря обширной практике во множестве полисов. Недаром греческая философия почерпнула столь много из искусства медицины.

424

Ibid., S. 11–58.

425

Xen. Oecon., 7, 37–38.

426

Hippocr., Praecepta, 12.

427

Polyb., XII, 25 d.

428

Уже давно медики нового времени отмечали исключительную точность Фукидида при описании эпидемии чумы в Афинах (Thuc., II, 47–54), что говорит о большом интересе и самого автора, и его читателей к медицинской стороне происходивших событий. На это вновь обратил внимание Л. Коун-Хэфт (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 15). Поэтому можно сказать, что интерес образованной публики к медицине имел в эпоху эллинизма многовековую традицию.

429

Xen. Mem., IV, 2, 10.

430

Hedylus. Epigr. — In: Epigrammatum anthologia Palatina/Ed. Fr. Diibner et Ε. Cougny, II. P., 1872, p. 307, № 123.

431

Reinach S. Medicus, p. 1676. Это положение осталось незыблемым до последнего времени (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 17, 56).

432

Каждая местная школа медиков прославляла своих бывших питомцев, достигших широкого признания.

433

Речи афинских ораторов IV в. показывают, как оживленно дискутировался вопрос о моральном облике некоторых соискателей выборных государственных постов.

434

Plato. Politicus, 298–299.

435

Plato. Leg., 865b; 933d.

436

Antiph., III, p. 127. У Антифонта речь идет об убийстве в результате побоев. Пострадавший, видимо, был в таком безнадежном состоянии, что призванный к нему врач «в силу закона» был свободен от ответственности за летальный исход. Весьма ценное свидетельство оратора, обращавшегося в своих тетралогиях к событиям из повседневной жизни, а не к вымышленным темам, как делали римские риторы (Blass F. Die Attische Beredsamkeit. Leipzig, 1887, I, S. 149–151), было неправильно, как нам кажется, истолковано С. Рейнаком. Последний считает, что приведенное место у Антифонта формально подтверждает безответственность врачей во время лекарской практики (Reinach S. Medicus, p. 1676). Но весь контекст речи показывает, что упомянутый Антифонтом закон освобождал врачей от обвинения в убийстве пациентов, уже доставленных медикам в неизлечимом состоянии.

437

Hippocr., Lex, 1.

438

Напомним, что автор этого произведения неизвестен, так же как и точное время его жизни. Видимо, сочинение было составлено в IV–III вв. См.: Гиппократ. Избранные книги, с. 91— комментарий В. П. Карпова.

439

Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 1650, п. 47; Diog. Laert., VII, 186; Plut. Alex., LXXII.

440

Платон кратко упоминает о тяжелых последствиях адоксии для семьи осужденного.

441

Plato. Phaed., 82 с. Примечательно, что Платон перед адоксией называет такое тяжкое наказание, как атимия — лишение гражданских прав. Естественно предположить, что и адоксия была суровым возмездием.

442

Это предположение можно высказать потому, что понятие адоксии несомненно отнимало какую-то часть гражданских добродетелей, обязательных для всякого полноценного члена полисного общества.

443

Какой бы орган полисного управления ни принимал решение об адоксии лекаря, оно подлежало публичному извещению. Это делало имя виновного лекаря известным далеко за пределами того полиса, в котором он практиковал.

444

Syll.3, N 335. Большое сходство с этим текстом обнаруживает фрагментированная надпись от 337/0 г., также найденная в афинском Асклепиейоне (Hubbe R. О. Decrees from the Precinct of Asklepios at Athens. — Hesperia, 1959, v. 28, p. 169–171). Издатель, соединивший опубликованные ранее тексты IG, II2, Ν 304 и 604, не уверен, можно ли считать чествуемых лиц врачами, соглашаясь в этом с Л. Коун-Хэфтом (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 76–77, № 2). Однако нам представляется, что текстуальные аналогии с псефисмой Фидия столь велики, что можно с уверенностью отнести постановление от 337/6 г. к числу документов, посвященных врачам.

445

Л. Коун-Хэфт справедливо ответил, что с точки зрения врача почетный декрет был официальным документом, свидетельствующим о его апробированной квалификации (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 66).

446

Псефисма Гифия весьма красноречиво рисует напряженные отношения между широкими слоями городского населения и правившей знатью. Постановление демоса восхваляет Дамиада за искусство целителя и за то, что он равно внимательно лечил бедных и богатых, рабов и свободных (в тексте рабы упомянуты перед свободными — явное следствие популярности стоических учений о равенстве людей!), а в тяжелое для города время предложил работать бесплатно в течение полугодия, остающегося до конца контракта. Совершенно очевидно, что Дамиад, которого гифиаты именовали «служителем Асклепия», руководствовался в своей практике идеями высокого гуманизма. Правда, отвечая нарастающей сакрализации общественного мнения, он указывал на высшую мудрость своего божественного покровителя Асклепия. Но, по-видимому, власти Гифия не разделяли народных симпатий к Дамиаду и не собирались торопиться с опубликованием восхвалявшей врача псефисмы. Поэтому демос точно указал, что поставить стелу с текстом проксении на самом видном месте должна та коллегия эфоров, которую возглавляет Биад. Тем самым был назван совершенно точный календарный срок выполнения постановления народного собрания.

447

Само сохранение этого раздела учения Гиппократа в теории медиков является достаточно весомым возражением мнению Э. и Л. Эдельшейнов, категорически утверждающих, что филантропия для врача была лишь идеальным требованием, на практике все зависело от усмотрения отдельного лица (Edelstein L. Asclepius, II, p. 174–175). Названные авторы проходят мимо реально существовавших общественных институтов, которые содействовали поддержанию моральных связей внутри гражданства полисов. Именно поэтому официальное признание порядочности и человеколюбия врача было так важно для репутации каждого отдельного лекаря.

448

Реек W. Inschriften von den dorischen Inseln, S. 38–40, N 87. Здесь упомянуто восемь надписей: IG, IX, l2, N 209a* IG XII, Sappl., N 249 — AM, 1934, 39, S. 68–70, N 23; Schwyzer, N 369; Guarducci M. Inscr. Cret., IV, p. 230, N 168 *; Ibid II, p. 16, N 3*; Syll.3, N 620; Syll.3, N 538; Wilhelm A. Neue Beitrage zur griechischen Inschriftenkunde, IV. — Kaiserliche Akademie der Wissenschaften in Wien. Phil-hist. Klasse. Sitzungsberichte, Bd. 179, Abhandlung 6, 1915, S. 53–60. Правда, последняя надпись происходит из Перги, города Памфилии, и относится ко второй половине II в. до н. э. К перечисленным В. Пееком надписям следует добавить декрет из Элатеи (SEG, III, № 416).

449

IG, IX, l2, 3, Ν 750 = Schwyzer, Ν 369. Правда, данный документ был опубликован не только для Амфиссы, но и для полиса Скарфии.

450

Реек W. Inschriften von den dorischen Inseln, S. 38–40, N 87.

451

Guarducci Μ. Inscr. Cret., I, p. 62, Ν 7*; IV, p. 230, Ν 168*.

452

Peek W. Griechische Inschriften, Ν 23.

453

Приведенные декреты показывают, что медики часто совершали выезды в отдельные государства Эллады, причем движение шло не только из крупных центров в захолустные полисы, но и наоборот. Например, в Афинах служил Евенор, сын Евепия, выходец из Акарнании (IG, II, I2, № 373, 374), на Делосе работал врач с Кеоса Архипп, сын Полихара (IG, XI, 4, № 693). Достойно внимания то обстоятельство, что имена афинских граждан не встречаются в источниках об инополисных врачах. Видимо, в III–II вв. потребность афинян в лекарях была столь велика, что этим специалистам не было смысла уезжать со своей родины. Заметим попутно, что дельфийские декреты о проксении афинянам Кассандру и Келайну, датируемые Р. Фласельером последними годами IV в. (FD, III, 4, № 140, 141), в которых Г. Стамирес восстанавливает профессию чествуемых как ιατρός (Slamires G. Л. Greek Inscriptions. — Hesperia, 1957, XXVI, p. 40. η. 32), из-за лаконичности текстов не могут служить достаточным аргументом в пользу того, что эти врачи (?) служили в Дельфах. Они могли заслужить благоволение дельфийцев своей помощью в самих Афинах.

454

Segre Μ. Tituli Calymnii. — Annuario della regia Scuola Archeologica di Atene, 1952, v. 22–23, N 58.

455

Интересно отметить, что декрет Хартада начинается довольно сухо, даже слишком официально.

456

По-видимому, иноземные врачи долгое время не пользовались популярностью у греков. Ярким примером может служить александрийский врач Дорофей. В I в. до н. э. он глубоким старцем скончался в Тифорее, фокидском городке, затерянном в горах. См.: Реек W. Griechische Grabgedichte, № 135. Видимо, даже обладая большим стажем, этот выходец из Египта не смог найти в Греции более удобного места работы. Ведь Тифорея еще во времена Павсания не имела своего водопровода, и жители ее носили воду от реки, протекавшей внизу в ущелье (Paus., X, 32, 11). Правда, практика в Тифорее могла быть не очень беспокойной и жизнь здесь шла равномернее, чем в крупных центрах. Эти обстоятельства могли привлечь престарелого александрийского медика.

457

Polyb., XII, 25, 4–6.

458

Интересно наблюдение Л. Коун-Хэфта о том, что на Косе известны служащие врачи только из числа граждан (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 64). Полная публикация всех эпиграфических источников с Коса позволит уточнить этот вывод. Но очевидно, что местные косские врачи стремились держать в своих руках всю медицинскую практику. Дело было не только в обыденных экономических интересах, но в принципиальном поддержании престижа рациональной медицины Коса. В эллинистическое время всякого рода знахарство и спекуляции на какой-то магической силе мошенников, объявлявших себя целителями, были распространены достаточно широко. Недаром тогда появился термин ίατροσοφιστής, который обозначал предсказателя, обладающего искусством магии. Несомненно, что специалисты в оккультных науках брались за лечение страждущих и душою и телом. Напомним, что сицилийская школа медиков не отказывалась от использования магии и суеверий в лекарском деле. См.: Jones W. Η. S. Philosophy and Medicine in ancient Greece, p. 11.

459

Hippocr., Lex, 4.

460

Правда, Птолемей IV Филометор (181–146) начальником над своими врачами поставил александрийского грека Хрисерма, сына Гераклита. Хрисерм носил весьма высокие титулы, как гласит посвятительная надпись на его статуе: («сородич царя Птолемея и начальник над врачами и эпистат Мусейона), которую в середине II в. посвятил на Делосе Аполлону, Артемиде и Латоне афинянин Арей, сын Памфила (Durrbach. Choix, № 90). Начальник врачей принадлежал к семье, издавна близкой к царям Египта (Plut. Cleom., XXXVI) и получавшей проксению в Дельфах (Syll.3, N 585). Имел ли Хрисерм медицинское образование, сказать трудно. Бесспорно то, что он был тесно связан с эллинским миром.

461

По-видимому, врачи-практики не стремились присоединяться к той или иной теоретизирующей группе. Плиний рассказывает о возвышении и упадке многих медицинских школ, причем от школы халкидонца Герофила, работавшего в Александрии в первой половине III в., многие отошли потому, что в ней была сильна книжность — quoniam necesse erat in ea litteras scire (Plin, NH, XXIX, 5).

462

Hippocr. De habitu, 4; Praecepta, 2; Lex, passim.

463

Любопытно отметить, что полисная знать принимала активное участие в делах, связанных с медиками. Например, в Калимне около 240–230 гг. псефисму в честь врача Хартада предлагал член весьма богатой семьи Стратоник, сын Диотима. Его отец Диотим около 260 г. посвятил статуи своих отца и жены в экседре в святилище Аполлона. Позднее, около 200 г., сын Стратоника, Диотим, внес на нужды полиса 30 драхм — сумму в два раза большую, чем те граждане, чьи имена стояли рядом с ним. См.: Segre Μ. Tituli Calymnii, Ν 58, 85, 130.

464

Например Гиппократ, приводящий в своих «Эпидемиях» (VII) истории болезней 42 пациентов, в большинстве случаев указывает точное место жилища больного («выше храма Геркулеса» или «на площади Лжецов», или «около новой стены»), так что совершенно очевидно, что он лично бывал во всех этих домах. Демосфен упоминает о приходе врача к кормилице хозяина дома ([Dem.] In Euerg., 11, 59).

465

Сохранились рельефы из Афин и других городов, изображающие самого Асклепия у постели больного.

466

Plato. Politicus, 295 с. Достойно внимания то, что наряду с врачами Платон называет поступающими аналогичным образом и преподавателей гимнастики.

467

Hippocr. De habitu, 17. Можно думать, что такие дежурства устанавливались преимущественно в богатых домах — тем самым врачи обеспечивали не только качественное исполнение своих предписаний, но и препятствовали богатому больному и его родственникам обратиться к другому лекарю. Последнее могло иметь нежелательные последствия.

468

IG, XII, 1, N 1032.

469

Дату речи и то, что она не принадлежала Демосфену, выяснил Ф. Бласс. См.: Bloss F. Die Attische Beredsamkeit, III, l2 S. 543–549.

470

[Dem.] In Euerg., 1159.

471

Plato. Rep., 405a.

472

Plin. NH, XXIX, 6.

473

Например, лечебница врача Евфидика в Пирее в середине IV в. до н. э. называлась его именем. См.: Aesth. In Timarch., 40.

474

Herzog R. Honores Antipatro medico… — Riv. di Filologia, 1942, p. 10.

475

SGDI, N 1899.

476

Сведения Диогена Лаэртского (IV, 7) об отсутствии ухода за больным философом Бионом пока не нашли подтверждения.

477

Hippocr., Pracccpta, 4; 6.

478

Arist. Pol., 1287a: здесь употреблен термин ό μισθός.

479

С. Рейнак справедливо сомневается в ценности сведения Диогена Лаэртского (VI, 86) о том, что визит врача стоил одну драхму (Reinach S. Mcdicns, p. 1694). Вряд ли была твердая такса.

480

Aristoph. Plut., 408.

481

Косвенным свидетельством является декрет от 225 г. из Рамнунта (Аттика) в честь триерарха, который выдавал юношам, упражнявшимся в гимнастике, масло для того, чтобы, «заботясь о теле, они становились более сильными». См.: Pouilloux J. Trois decrets de Rhamnonte. — BCH, 1956, LXXX, p. 57–75. N 17. 7–8.

482

Новые эпиграфические источники добавляют некоторые ценные сведения.

483

Her., III, 125–131 — рассказ о службе врача Демокеда на Эгине, в Афинах и на Самосе. История полисной медицинской службы уходит еще в VIII–VII вв., как позволяет заключить свидетельство Диодора об установлениях «ранних законодателей» относительно лечения больных граждан врачами на государственный счет (δημοσίω μισθω). Это известие дало основание Р. Поолю предположить, что ранние законодатели полисов Великой Греции следовали правилам, существовавшим в метрополиях их городов (Ρohl R. De graecorum medicis…, p. 8—10). И хотя это мнение не получило еще документальных подтверждений, его все же не следует так решительно отбрасывать, как это делает Л. Коун-Хэфт (The Public Physicians…, p. 11).

484

Aristoph. Acharn, 1030.

485

Xen. Mem., IV, 2, 5; Plato. Gorg., 455b; 456b.; 514 d — e. В названных выше исследованиях, начиная от А. Веркутра (1880 г.) и кончая Л. Коун-Хэфтом (1956 г.), указанные свидетельства приняты без каких-либо возражений.

486

Zeller Ε. Die Philosophie der Griechen. Leipzig, 1909, III, 1, S. 44–45.

487

Teles. De fuga, p. 18.

488

В словаре Лидделла — Скотта термин «эрголабия» трактуется как «контракт о выполнении работы» и дана ссылка на самосский декрет (Habicht Chr. Samische Volksbeschlüsse…, Ν 64). Однако в тексте надписи говорится, что многие (граждане) свидетельствовали на эрголабиях о высоком искусстве врача Диодора. Это позволяет думать, что вся процедура вплоть до избрания носила наименование ή εργολαβία.

489

Это было указано Г. Клаффенбахом (Klaffenbach G. Samische Inschriften, S. 31).

490

Syll. 3, N 620, 15.

491

Schwyzer, N 369, 12.

492

Habicht Chr. Samische Volksbeschlüsse…, № 64. 11.

493

Вероятно, в олигархических полисах эти вопросы ставились на обсуждение правящей верхушки республики.

494

Около 188 г. врач Аполлоний, сын Гиерокла, узнав об эпидемии на острове Теносе, где он раньше практиковал, вернулся на Тенос, явился в экклесию полиса и предложил служить бесплатно в течение полугода (Syll. 3, N 620).

495

Таков был путь самосца Менокрита, сына Метродора: он служил сначала на Родосе, а затем перешел на остров Карпаф, владение Родоса, где прослужил свыше 20 лет (Syll. 2, N 491). А Диодор, сын Диоскурида, лечил на Самосе около 30 лет, как показывает идентификация Г. Клаффенбахом землетрясения, упомянутого в стк. 17–18 декрета, с известным землетрясением на Самосе в 327 г. См.: Klaffenbach G. Samische Inschriften, S. 32–33; Habicht Chr. Samische Volksbesch lasse…, S. 237–238.

496

В первой половине II в. в Амфиссу таким образом был приглашен врач Менофант, сын Артемидора (IG, IX, I2, 3, № 750 — Schwyzer, № 369). По-видимому, этот способ приглашения врача на службу тогда широко применялся.

497

Popescu Em. Consideratii asupra educa^iei tineretului la Histria in legäturä cu trei inscriptii inedite. — Studii si cercetäri de Istorie veche, 1956, VII, N 3–4, p. 347–362. Весьма важные дополнения внесли Ж. и Л. Робер, указав на сходство фразеологии текстов из Амфиссы и Истрии (Bull, ёр., 1958, № 336). Эм. Попеску полагает, что! Диокл проводил свои беседы в гимнасии — обычно там юношеству преподавали основы медицинской культуры.

498

Термин άκρόασις в стк. 3 убедительно восстановил А. Вильхельм (Anzeiger der Akademie. Wien, 1924, S. 130, N 7 = SEG, III, N 416).

499

К сожалению, открывший названные памятники Р. Герцог успел опубликовать только небольшую часть этих источников (Herzog R. Koische Forschungen und Funde. Leipzig, 1899, а также отчеты о раскопках в JDAI).

500

Polyb., IV, 53–55; Guarducci Μ. Inscr. Cret., I, p. 48–49; IV, p. 231; Effenterre Η. van. La Crete et le Monde Grcc de Platon ä Polybe. P., 1948, p. 150–159.

501

Ахейский союз поддерживал Литт и его союзников, тогда как Кносс получал помощь это ляп.

502

Письмо кноссян издал еще Р. Герцог (АА, 1903, S. 11-Syll3., № 528); письмо гортинян было опубликовано лишь в 1941 г. (Clara Rodos, 1941, X, p. 34, Ν 3). Оба документа относятся ко времени между 221 и 218 гг.

503

Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 198–199. Огромную роль играло покровительство Косу со стороны не только греческих государств, но и многих соседних монархий.

504

Д. Робер сопоставил декрет Галикарнаса из косского Асклепиейона о враче Эммснидеидва других косских текста (Revue Philolog., 1939, v. 65, p. 163–105), и это позволило Μ. Гвардуччи заключить, что отец Гермия был врачом и известным лицом (Inscr. Cret., IV, p. 231).

505

Cohn-Haft L. The Public Physicians… p. 64–66.

506

АА, 1903, S. 198, Ν 1; Guarducci Μ. Inscr. Cret., II, p. 16, Ν 3*; Bull. 6p., 1940, Ν 124.

507

М. Гвардуччи полагает, что 300 статеров составляли достаточное вознаграждение (Inscr. Cret., II, p. 17). Ей возразил Л. Робер, утверждавший, что эта сумма не столь велика (Bull. ер. 1940, N 124). Но если речь идет о недолгой работе Каллиппа в Аптере, то высокий гонорар вполне вероятен.

508

Herzog В. Die Wunderheilungen von Epidauros. Leipzig, 1931, S. 147–148; Idem. Das Asklepieion und die Ärzteschule von' Kos. — AA, 1932, S. 274–275.

509

Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 63.

510

Syll. 3, Ν 538A.

511

Syll. 3, N 596.

512

М. И. Ростовцев полагает, что чествуемый агораном сам оплатил службу доктора (SEHHW, р. 1598). Однако в надписи высоко оценивается деятельность этого агоранома (вместе с его коллегами), но не сказано, что он затратил свои личные средства. Поэтому мы склонны полагать, что похвалой отмечены лишь административные заслуги агоранома, а оплата врача легла на государственный бюджет.

513

Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 49–51, 57–58. Нам осталась неизвестной статья: Dow S. Two families of Athenian physicians. — Bulletin of the History of Medicine, 1942, p. 18–26, в которой говорится о шести медиках в Афинах в 360–340 гг. на основании IG, II2, № 4359. Думается, это число более отвечает нуждам Афин в медицинском обслуживании.

514

В III в. карийский город Иас поставил в Асклепиейоне на Косе текст своего декрета с восхвалением косского медика Филиста, сына Никарха, за то, что он лечил посольство иасских граждан, прибывших на Кос на Асклепиевы празднества и там заболевших тяжелым недугом. Текст декрета известен лишь в изложении Р. Герцога (Vorl. Bericht, 1903; АА, 1903, S. 198, Ν2).

515

Syll. 3, Ν 943.

516

Vorl. Bericht, 1903; АА, 1903, S. 198, N 3.

517

Vorl. Bericht, 1903; AA, 1903, S. 197.

518

Syll. 3, N 1025. 54.

519

IG, IX, 1 2, 3, N 750. 12–13.

520

В толковании этого места декрета мы расходимся во мнении с Л. Коун-Хэфтом, который считает, что в Амфиссе всегда работал только один врач (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 50).

521

Arist. Pol., 1281b 12.

522

Plato. Leg, IV, 720b.

523

Судя по рассказу Геродота о Демокеде (III, 131), избрание врача на годичный срок было принято еще в VI в.

524

Sy.ll. 3, № 620. 11–12 и комментарии к ним Гиллера фон Гертрингера.

525

IG, XII, 1, N 1032-Syll. 2, N 491.

526

Заметим, что декрет Акарнанского союза в честь врача Диогена, сына Диогена (IG, IX, I2, № 209а), принятый между 167 и 146 гг., не следует привлекать к освещению рассматриваемого вопроса — Диоген бесплатно лечил акарнанских послов, находясь уже в Македонии, а не на службе в полисах акарнанов. Это пример гуманности частного врача, а не наемного медика.

527

Попутно заметим, что В. В. Тарн ошибается, говоря, что государственные врачи часто отказывались от своих жаловании (Tarn W. W. Hellenistic Civilization 3, p. 109). Всего лишь два известия из большого числа эпиграфических документов периода от 304 до 146 г. позволяют утверждать противное: государственные врачи редко отказывались от своего оклада. Вообще В. Тарн делает здесь слишком общие выводы о работе врачей в полисах эллинистической Греции, упуская из виду единичность некоторых известий о полисных медиках.

528

Обломки надписи были найдены в Дельфах в 1938 и в 1948 гг. и впервые изданы Ж. Бускэ (Bousquet J. Convention entre Myania et Hypnia. — BCH, 1965, 89, p. 665–681; IG, IX, 1 2/3, № 748 — комментарий Г. Клаффенбаха).

529

Inscr. de Delos, 2, Ν 442 Α. 82–84.

530

Вероятно, оплачиваемый период был меньше года, так как в тексте сказано ελαττον έλαβεν ό ιατρός, следовательно, весь годичный оклад был выше. Говоря об окладе врача на Делосе, следует помнить и наблюдение М. И. Ростовцева: документы магистратов свидетельствуют, что на «священном острове» были весьма низкие нормы оплаты квалифицированных и неквалифицированных работников (SEHHW, р. 236).

531

Для сравнения можно привести данные декрета города Селевкии в честь врача Асклепиада, сына Мирона, уроженца Перги (Wilhelm А. Neue Beiträge…, IV, S. 53–60), где в стк. 25–27 говорится о том, что в течение многих лет Асклепиад получал по 1000 драхм в год. В. Тарн считает эту сумму не столь большой (Tarn W. W. Hellenistic Civilization3, p. 109), однако она составляет почти три драхмы в день. Таких заработков специалисты в эллинистической Греции не имели — М. И. Ростовцев справедливо указывает, что квалифцированный работник получал в Греции в среднем одну драхму в день (SEHHW, р. 1600, № 53). Конечно, Селевкия была богатым городом, пользовавшимся покровительством монархов, поэтому ее финансовые возможности были много больше, чем средства полисов Греции.

532

Syll. 3, N 437 — ателия некоему Филистиону.

533

А. В. Никитский сначала принял предложенное В. Диттенбергером понимание το ιατρικό ν (Дельфийские эпиграфические этюды. Одесса, 1894–1895, с. 201–202). Однако в «Исследованиях…» он начал склоняться к высказанному А. Бюхсеншютцем мнению, что указанный налог был налогом на право заниматься врачеванием (Büchsenschütz А. Besitz und Erwerb. В., 1869, S. 333). В дополнение к аргументации Бюхсеншютца А. В. Никитский сослался на традиционно «врачебное» имя получателя ателии в Syll. 3, № 437. Однако согласиться с этим нельзя. Профессия врача в тогдашней Греции была столь уважаема, что трудно допустить умолчание о ней, если бы Филистион был медиком, имя же это встречается часто и не может служить весомым аргументом в пользу медицинской профессии его носителя.

534

Л. Коун-Хэфт заметил, что большинство чествуемых медиков являются врачами-иногражданами (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 50–54). Вряд ли эта пропорция отражает действительное положение. Мы склонны думать, что число врачей-граждан и врачей-ииограждан в Элладе было тогда приблизительно одинаковым. Но почетные декреты принимали чаще в честь медиков-инополитов, особо заинтересованных в таких официальных одобрениях своей работы. Врач-согражданин уже имел все те привилегии, которые давали инополитам, он оставался постоянно в своем полисе, и его слава с годами росла и без декрета. Яркий пример — длительная работа на Самосе Диодора, сына Диоскурида.

535

Vercoutre А. La medicine publique dans l'antiquite grecqiie. — RA, 1880, 39, p. 99–110, 231–246, 309–321, 348–362.

536

Edelstein L. Asclepius, 11, p. 174–175.

537

Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 32–45.

538

Diod., XII, 13,4— о древних правилах в городах Великой Греции. Р. Потоль справедливо считал, что эти установления были перенесены из метрополий (Pohl R. De graecorum medicis publicis, p. 8—10). Возможно, что при формулировке указанной нормы в новых полисах старые правила были несколько видоизменены, но принцип должен был оставаться неизменным.

539

Schol. ad Aristoph. Acharn., 1030.

540

Как известно, немалая часть схолий к Аристофану восходит к ученому компилятору I в. до н. э. Дидиму, который энергично переписывал данные более ранних авторов (RE, s. v. Didymos, 8).

541

IG, II, l2, N 374.

542

Следует воздержаться от привлечения в качестве источника по данному вопросу надписи Syll. 3, № 620 (декрет Союза Островитян от 188 г. в честь врача Аполлония), так как относящиеся к разбираемой проблеме стк. 42–43 сильно испорчены.

543

Весьма поучителен текст косской псефисмы III в. в честь врача Ксенотима, сына Тимоксена (Syll. 3, № 943), который в чрезвычайных обстоятельствах — заболели все служащие врачи — стал оказывать помощь заболевшим. В документе пациенты Ксенотима три раза названы гражданами, о других слоях населения нет никаких упоминаний. Деятельность Ксенотима, видимо, тогда была строго ограничена социальными установлениями. Надписи с Делоса также подчеркивают гражданский статус больных, которых там лечили врач Ксенодем в середине III в. (IG, XI, 4, № 633) и врач Никандр, сын Пармениска, во II в. (IG, XI, 4, № 775). Можно упомянуть и декрет III–II вв из Астипалеи в честь врача Идриарха, которого посредством посольства пригласили на службу и который заботился о здоровье всех граждан (Реек W. Inschriften von den dorischen Inseln, S. 38–40, N 87).

544

Plato. Leg., 720 d.

545

IG, XII, 1, № 1032. Заметим попутно, что Φ. Кудлиен недооценивает значение отмеченного в тексте указания на курирование Менокритом всех жителей окрестностей города (Kudlien F. Die Sklaven…, S. 39–40). По-видимому, Менокрит была действительно гуманным врачом — в декрете подчеркнуто, что он лечил многих из простых граждан (πολλο-jc των δαμβταν).

546

Habicht Chr. Samische Volksbeschlüsse…, S. 233, N 64.

547

IG, IX, I2, N 209а.

548

Guarducci Μ. Inscr. Cret., IV, p. 230, Ν 168*; I, p. 62, Ν 7*.

549

Syll. 3, N 538.

550

Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 33.

551

Ibid., p. 44, 50–55.

552

IG, IX, l2, 3, N 748.

553

Inscr. de Delos, 2, Ν 442 Α. 83–84.

554

Wilhelm Α. Neue Beitrage…, IV, S. 53–60.

555

Конечно, это лишь рабочая гипотеза.

556

Трудно согласиться с В. Тарном в том, что «полисные врачи были небогатым разрядом населения» (Tarn W. W. Hellenistic Civilisation 3, р. 109). Ведь помимо твердого государственного оклада они, вероятно, получали какие-то материальные блага от излеченных ими пациентов. О реальности этого вида доходов государственных медиков справедливо писал еще С. Рейнак (Reinach S. Medicus, p. 1694). К сожалению, остается неизвестным общественное положение аттического врача Меналка из дема Анафлюстия, который в конце IV или в III в. смог дать своей дочери Пифострате приданое в 3000 драхм. См. гарантийную надпись из Спаты: IG, II2, № 2660. Это текст из числа документов, в которых было принято указывать цену недвижимого имущества, служившего обеспечением возврата приданого, которое должно быть возвращено в семью жены при расторжении брака. Ср.: Fine J. V. Horoi. Studies in Mortgage, Real Security and Land Tenure in Ancient Athens. Baltiniore, 1951, p. 116–141. Можно думать, что, выделяя Пифострате приданое в 30 мин, Меналк оставался владельцем еще достаточных средств, возможно, даже земли в своей старинной аттической филе Антиохиде. Но даже если у него и не было многих денег, то он все же должен быть отнесен к числу богатых жителей Аттики. М. Финли считает, что суммы приданого от 3000 до 6000 драхм были общепринятой нормой в среде самых зажиточных афинян, более высокие цифры встречаются редко. См.: Finley Μ. I. Studies in Land and Credit in Ancient Athens 500–200 b. c. New Brunswick, 1952, p. 79, 266.

557

Иногда этими поисками занимались астиномы, как показывает текст Syll. 3, № 596 с острова Пароса. Ведь именно астиномы ведали вопросами санитарной жизни городов, как свидетельствует фасосский декрет IV в. о поддержании чистоты на участке перед входом в Асклепиейон (Syll. 3, N 1217; Pouilloux J. Recherches sur l'histoire et les cultes de Thasos, p. 460). Можно вспомнить и обязанности астиномов по пергамской надписи OGIS, № 483.

558

Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 242.

559

Plato. Leg., IV, 720a — с; IX, 857c — d.

560

Очевидно, раб-врач поступал наиболее честно, прекрасно зная условия жизни своих пациентов и понимая, что бессилен их изменить. Единственным его средством были снадобья, которые как-то могли облегчать страдания заболевших.

561

Данные Платона позволяют отвергнуть ряд слишком общих выводов, которые Вуудхэд основывает на декрете в честь Дамиада. Он утверждает, что: 1) рабы, вероятно, должны быть включены в категорию «прочих обитателей полиса, которых лечили государственные врачи», судя по декрету Дамиада; 2) термин «все граждане» обычно употреблялся в декретах эллинистического времени для обозначения всего населения города, в том числе и приезжих инополитов (Woodhead А. G. The State Health Service…, p. 244). Приведенные высказывания свидетельствуют, что автор не имеет ясного представления о социальном значении права гражданства в древней Греции.

562

Vogt J. Sklaverei und Humanität. Studien zur antiken Sklaverei und ihrer Erforschung. Wiesbaden, 1965, S. 10–12. Правда, на стр. 78 автор мимоходом бросает замечание о том, что Платон в данном случае рисует идеальную картину, на самом же деле источники молчат о рабах-врачах, курирующих рабов. Это утверждение неверно — в указанном тексте отражена реальная действительность, а не умозрительное построение Платона.

563

Kudlien F. Die Sklaven in der griechischen Medizin, S. 14–16.

564

Ярким примером может служить рассказ Гиппократа о том, как он прервал беременность у молодой флейтистки-рабыни?

565

Arist, Oec., I, 5, 1344а 23.

566

Конечно, раб-врач лечил дешево, но, судя по Платону, у него всегда было множество пациентов. Видимо, в Афинах часть таких лекарей-практиков из невольников держала себя достаточно свободно, если верить фразе Платона о насмешливости этого рода лекарей (Plato. Leg., IX, 857 с — d).

567

Ж. До проследил по дельфийским текстам генеалогию Дионисия вплоть до его прадеда 3'Ασανδρος Πλυγονευς, сыновья которого стали гражданами Дельф лишь в 191/90 г. Один из последних, Дионисий, сын Асандра, был дедом манумиссора Дионисия, сына Асандра, в SGDI, № 1899 (Daux G. Delphes au IIe et au Ier siccle. P., 1936, p. 443–446, 456–457).

568

Зельин К. К., Трофимова М. К. Формы зависимости в Восточном Средиземноморье эллинистического периода. М., 1969, с. 168.

569

Там же, с. 164.

570

Нам представляется возможным следующее предположение: врач Дионисий воспитал в своем доме и выучил лекарскому делу Дамона, выдающиеся способности которого позволили ему оказывать серьезную помощь владельцу, имевшему свою частную лечебнипу.

571

Л. Коун-Хэфт допускает большую ошибку, категорически утверждая, что в греческом обществе рабы-медики были лишь помощниками свободных врачей (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 14–15, 17). Помимо яркого свидетельства о враче Дамоне в IV–II вв. в Элладе известна деятельность многих образованных рабов в разных сферах жизни — в культуре, торговле, искусствах.

572

Сергеенко Μ. Е. Простые люди древней Италии. М.; Л., 1964, с. 32–50.

573

Заметим, что использование хозяином ценных качеств раба было издавна принято в Греции и рабское состояние специалиста не уменьшало эффективности его труда. Например, один из героев Аристофана собирается купить фессалиянку-колдунью, чтобы она наворожила ему благоденствие.

574

IG, II2, N 6873.

575

Plato. Leg., I, 647.

576

Theophr., IX, 17–18.

577

Известно, что греческая медицина активно искала средства для лечения недугов. Уже в V в. до н. э., как свидетельствует Платон (Charmic L, 156 b — 157 с), в Афинах были известны некоторые теории фракийской медицины. В эллинистический период греческая медицина познакомилась и с другими иноземными средствами, и здесь, конечно, многое оставалось еще неизвестным. Но молва, искусно используемая фармакополами, служила выгоде продавцов снадобий.

578

Такие сосуды были найдены вне пределов Эллады (в Приене — Wiegana Th.y Schräder Η. Priena. В., 1903, S. 428–430; в Моргантине — Sjöqvist E. Morgantina: Hellenistic medicine bottles. — AJA, 1960, 64, p. 78–83), но вполне реальна подобная же практика и в самой Греции.

579

Syll.3, N 240, 1. 5.

580

Habicht Chr. Samische Volksbeschlüsse…, S. 235.

581

Чубова А.П. Словарь античных художников (скульпторы), № 427. Время жизни Ксенократа — 280–230 гг.

582

Текст здесь обрывается, небольшое дополнение было предложено Г. Клаффенбахом (Klaffenbach G. Samische Inschriften, S. 29), но оно не раскрывает детали дела.

583

Хр. Габихт восстанавливает имя Диодора (вместо Феодора) в списке граждан Самоса, вносивших крупные суммы на покупку зерна около 188 г. (Habicht Chr. Samische Volksbeschlüsse…, S. 235).

584

Syll.3, N 943.

585

Syll.3, Ν 335.

586

Syll.3, Ν 620.

587

Inscr. of Cos, N 10b, 7.

588

Syll.3, N 538.

589

А. Никитский (К амфиктионовским надписям этолийского времени. — ЖМНП, 1905, апрель, с. 190–191) принимает идентификацию Фи листов, названных в упомянутых выше двух надписях, которую предложил А. Жарде.

590

IG, XI, 4, № 693 — мраморная стела украшена киматием и зубцами, буквы заполнены краской.

591

IG, XII, 5, № 820.

592

Peek W. Griechische Inschriften, S. 68–70, Ν 23. Утрата нижней части стелы оставляет неизвестными заслуги Героида перед своим отечеством.

593

В полисах на периферии греческого мира медики также входили в состав имущего населения. Например, еще в 363 г. в Дельфы из Гераклеи Понтийской прибыл врач Ксенотим, сын Гераклида. Он пожертвовал в храм Аполлона один золотой абидосский статер (Syll.3, № 239, С. III. 15). Этот крупный дар (рядом с ним только один обол внес некий Анаксид из Фокеи) доказывает, что гераклейский медик обладал большими средствами.

594

Peek W. Griechische Grabgeschichte, Ν 128, S. 301.

595

Судя по тексту эпитафии, он умер глубоким стариком.

596

Реек W. Griechische Grabgedichte, Ν 215.

597

Kerameikos, III; Peek W. Inschriften, Ostraka, Fluchtafeln. В., 1941, S. 28–32, N 27. Мраморная стела Филона с шестистрочной стихотворной эпитафией, над которой, вероятно, был портрет врача, спустя лет 50 была переделана — над первоначальным текстом были высечены не очень хорошим шрифтом имена самого Филона и четырех его родственников. Бережное отношение потомков к семейной усыпальнице является интересным свидетельством устойчивости родовых традиций этих средних граждан.

598

Bingen J. Epitaphe greeque et inscription latine de Dyme. — In: Melanges helleniaues Offerts ä Georges Daux. P., 1974 p. 13–17, fig. 1–2.

599

Bingen J. Epitaphe…, p. 17–19, fig. 3.

600

В 115 г. в Диме имело место сильное антиримское движение демократического направления (Syll.3, № 084. См.: Жебелев С. А Из истории Афин 229—31 гг. до P. X. СПб., 1898, с. 223–224).

601

Например, в лаконском полисе Гифии врач Феод(ор) посвятил небольшую скульптуру (высота ее мраморной базы лишь 6 см.) с краткой надписью (IG, V, 1, № 1199).

602

Syll.3, № 335. Увенчание оливковым венком в те годы в Афинах было высшей почестью, золотой венок присуждался лишь за исключительные благодеяния (таковы были заслуги абидосца Никона, увенчанного золотым венком в 303/2 г. — Syll.3, № 341). Но стелу Фидию поставили по принципу чисто ведомственному — не на Акрополе, но в Асклепиейоне. Следует заметить, что афинский декрет IG, II2, № 304 + 604 от 337/6 г. (фрагменты соединены в 1947 г. — Mitsos Μ. Т. Inscriptions from Athens. — Hesperia, 1947, XVI, p. 264, № 16; текст заново опубликован: Hubbe R. О. Decrees from the Precinct of Asclepios at Athens, Hesperia, XXVIII, 1959, p. 169–171, № 1): идет речь об увенчании каких-то лиц золотыми венками в тысячу драхм; текст по фразеологии не может быть посвящен медикам. Уже Л. Коун-Хэфт, знавший только один фрагмент (IG, II2, № 304), высказал сомнение в том, что в данном тексте идет речь о медике, и включи л его в свой каталог лишь для обоснованного исключения из числа медицинских декретов (Cohn-Haft L. The Public Physicians…, p. 6, n. 10; p. 76–77, Ν 2). Мы полностью согласны с этим мнением.

603

IG, XI, 4, № 633 — сохранилось лишь начало текста.

604

IG, XI, 4, № 693.

605

Очень важная привилегия, если учесть небольшие размеры острова.

606

Дошла только нижняя часть стелы, аргументация постановления полностью утрачена.

607

IG, XI, 4, № 775. 435 IG, XI, 4, № 1200.

608

IG, XI, 4, № 1078. Дюррбах (Choix, Ν 61) полностью согласился с предположением П. Русселя в комментарии к IG, XI, 4, № 1078, что отмеченная в отчетах гиеропеев за 195 г. выдача денег на статую Филиппа является записью расхода на чествование врача Филиппа.

609

Laurenzi L. Inscrizioni dell'Asclepieio di Cos. — Clara Rodos, 1940, v. 10, p. 36–38, Ν 4.

610

Syll.3, № 538. Надпись найдена в Дельфах.

611

Дионис имел прямое отношение к врачеванию: среди его эпитетов встречается термин ιατρός, и одно из изречений Пифии содержало указание называть Диониса «подателем здоровья» — ύγιάτης (Bruchmann С. F. Η. Epitheta deorum. Lipsiae, 1893).

612

Guarducci Μ. Inscr. Cret., I, p. 62, N 7*; IV, p. 230, N 168*. Тексты были выставлены в Асклепиейоне Коса, но от обеих мраморных стел найдены лишь верхние части.

613

Гортиняне не указали, с какой целью они выделили спутников Гермию. Возможно, что это была простая физическая помощь немолодому усталому человеку во время его длительного сухопутного и морского пути. Зато полис Амфисса в первой половине II в., провожая врача Менофанта, отправил с ним нескольких граждан (число не указано) с тем, чтобы они проводили его «с безопасностью» туда, куда он захочет (IG, IX, I2, 3, № 750), — видимо, тогда в землях Локриды Озольской и соседних областей было много разбойников.

614

Guarducci Μ. Inscr. Gret., II, p. 16, № 3*. Текст найден в святилище Асклепия на острове Косе (АА, 1903, 198, № 1).

615

М. Гвардуччи отмечает в комментарии к надписи, что аптеряне давали титул евергета редко, причем обычно значительным лицам (царям Атталу и Прусии или Сципионам).

616

Л. Робер (Bull, ер., 1940, № 124) оспаривает мнение М. Гвардуччи, считающей названную сумму значительной. Нам представляется, что для небольшого полиса, каким была Аптера, 300 статеров были большим даром. По-видимому, Каллипп работал не весь год, а лишь во время «большой болезни», так что вознаграждение следовало за меньший срок, чем обычно.

617

На стеле в косском Асклепиейоне был выбит рельефный венок.

618

Реек W. Inschriften von den dorischen Inseln, N 87.

619

Астипалейцы поставили стелу с текстом декрета и с венком, но не мраморную, а известняковую — видимо, средств было в обрез.

620

В тот же период астипалейцы увенчали отличившегося агоранома лишь оливковым венком (Syll.3, N 946).

621

Syll.3, № 943. Указание на определенный законом золотой венок встречается в нескольких декретах, например в псефисме Олунта о враче из Каса.

622

Syll.3, № 620. На вопрос о том, что следует подразумевать под словом «дары», трудно ответить — в III–II вв. так обозначали и денежные дары, и привилегии.

623

Например, во II в. на острове Карпафе декрет в честь Менокрита был объявлен на Асклепиевых агонах (IG, XII, 1, № 1032).

624

Тексты декретов ставились в Асклепиейонах, иногда еще и в храме другого божества (так постановили в Олунте на Крите во II в. См.: Guarducci Μ. Inscr. Cret., I, p. 249, Ν XIII). Если в полисе не было Асклепиейона, то избирали храмы других богов.

625

Таковы: декрет в честь пергамского врача Диогена, принятый союзом акарнанов между 167 и 146 гг. (IG, IX, I2, № 209а), декрет в честь ветеринара Метродора (IG, IX, 2, № 69).

626

Поэтому врачу Менофанту в Амфиссе было дано даже право наследования недвижимого имущества (IG, IX, I2, N 750).

627

Здесь необходимо возразить М. И. Ростовцеву, который считал систему медицинского обслуживания в монархии Птолемеев «первой государственной санитарной службой», о которой имеются сведения в истории цивилизованного человечества (SEHHW, р. 1091). Созданная преемниками Александра в Египте система лекарской помощи населению, несомненно, включила некоторые давние установления полисной медицины.

628

Античные авторы приводят имена лишь двух-трех десятков архитекторов эллинистической Греции. Ряд сведений дают эпиграфические документы, о которых речь пойдет ниже.

629

Письменные источники и их значение для истории античной архитектуры. — В кн.: Архитектура античного мира/Сост. В. П. Зубов, Ф. А. Петровский. М., 1940, с. IV–V.

630

Впервые вопрос о греческом рядовом архитекторе был поставлен в работе Г. Брунна | ограничившего свою задачу подбором и критическим рассмотрением материала. См.: Brunn Η. Geschichte der griechischen Künstler. Stuttgart, 1889, Bd. II, S. 213–265. В позднейших исследованиях по греческой архитектуре обычно рассматривается деятельность лишь крупнейших зодчих. См., например: Robertson D. S. A handbook of Greek and Roman architecture. Cambridge, 1945. В работе А. Бэрфорд {Burford Α. The Greek temple builders at Epidauros. A social and economic study of building in the Asclepian sanctuary during the fourth and early third centuries В. C. Liverpool, 1969, p. 138–145) справедливо указано, как мало еще известно о разных сторонах деятельности греческих зодчих, особенно об их общественном положении. Фундаментальный труд А. К. Орландоса, посвященный анализу строительной техники (^Ορλάνδος Α. К. Τά υλικά δομής τών αρχαίων. Ελλήνων. >Α&ήναι, 1955–1960, I–II), осветил ряд сторон технологии античной архитектуры, что позволило исследователям более углубленно охарактеризовать ряд особенностей профессии зодчего в древней Греции. См.: Martin R. Manuel d'architecture grecque. I. Materiaux et techniques. P., 1965; Coulton J. J. Ancient яггеек: Architects at Work. Ithaka, New York, 1977.

631

M. И. Ростовцев уделил большое внимание архитекторам эллинистической эпохи (SEHHW, р. 1230–1238). Однако он остановился главным образом на выдающихся памятниках, более обыденному строительству в материковой Греции он придал небольшое значение. Это же характерно для труда Г. Ллойда (Lloyd G. Ε. R. Gree^ science after Aristotle. L., 1973, p. 96).

632

Lawrence A. W. Greek Architecture. Harmonds worth, 1957, p. 223. Эту же точку зрения недавно высказал В. П. Полевой, утверждавший, что «жизнь шла мимо» материковой Греции, где многие постройки возводились на средства иноземных меценатов. См.: Полевой В. М. Искусство Греции. Древний мир. М., 1970, с. 243–244.

633

Эту оценку высказал В.1 Б. Динсмуур: Dinsmoor W. В. The Architecture of ancient Greece. London; New York, 1950, p. 265.

634

Вопрос об «общем архитектурном упадке» включает и оценку художественного уровня эллинистического зодчества. Не имея возможности подробно остановиться на этой стороне проблемы, заметим все же, что архитекторы III–II вв. стремились следовать канонам, выработанным архитектурой классической эпохи.

635

Из крупных сакральных построек второй половины IV в. следует назвать храм Матери богов в Олимпии, завершенный около 320 г. Павсаний (V, 20, 9) отмечает, что этот храм в дорическом стиле выделяется своей величиной.

636

Так, на Лесбосе в городе Месса около 280 г. было возведено святилище ионического ордера лишь в два раза меньшее, чем колоссальный храм Аполлона в Дидимах. См.: Robertson D. S. A handbook of Greek and Roman Architecture, p. 145, 333.

637

Schwyzer, N 462.

638

Rout G. L'architecture de l'Argolide aux IVe et III siecles avant J.-C. P., 1961, I–II, p. 10.

639

Ibid., p. 404, 408–409. Выводы Г. Ру относительно Эпидавра получили детальное подтверждение в упоминавшейся монографии А. Бэрфорд, Английская исследовательница смогла привлечь ряд еще не опубликованных строительных надписей из святилища Асклепия, что значительно дополнило картину архитектурных работ в IV и III вв.

640

Нельзя ограничиваться лишь заново строившимися сакральными сооружениями — следует учитывать и различного рода пристройки к старым храмам. Эти здания бывали иногда внушительных размеров. Так, в первой половине II в. на острове Теносе к святилищу Посейдона и Амфитриты был пристроен монументальный портик площадью 170 X 15 м. См.: Etienne R. Zagdoue M.-A. Le Sanctuaire de Poseidon et Amphitrite. — BCH, 1975, 99, p. 724–725. Примером расширения храмового комплекса именно в эллинистическое время может служить перестройка святилища Амфиарая возле ничем не примечательного городка Оропа. См.: Paus., Τ, 34, 2.

641

Liv.,XXXI, 28, 6.

642

Syll.3, Ν 587.

643

Военные машины того времени были весьма эффективны, как отмечал уже Филон Византийский в конце III в.

644

В. В. Тарн остроумно заметил, что в изучаемое время происходило нечто вроде соревнования между осадной машиной и стеной и даже трудно определить, кто же из них одержал верх (Tarn W. W. Hellenistic Military and Naval Developments. N. Y., 1966, p. 106).

645

Lerat L. Les Locriens de l'Ouest. P., 1952, p. 169–178.

646

Dunant Chr., Thomopoulos I. Inscriptions de Geos. — BCH, 1954, LXXVIII, p. 322–327, N 2.

647

Liv., XXXIV, 38.

648

Исследовавший укрепления Акарнании и Этолии Φ. Ноак (АА, 1916, S. 215–239) подробно описал оборонительные системы ряда полисов, отметив, что внутри укреплений находились не только городские кварталы, но и свободное пространство, на котором временами укрывались от неприятеля жители хоры со своими стадами.

649

Это отмечено В. В. Тарном (Tarn W. W. Hellenistic Civilisation 3. L., 1941, p. 309–310).

650

Polyb., V, 97,5—98, 10. Ошибка македонян была тем более заметна, что в то время были хорошо известны надлежащие размеры лестниц, предназначаемых для броска на стены города. См.: Polyb., IX, 19, 5–9.

651

Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 195–198.

652

Demoulin H. Les Rhodiens ä Tenos. — BCH, 1904, XXVII, p. 233–259, fig. 2, 3.

653

Лисифея большинство историков считает не архитектором, а владельцем-строителем башни. См.: Meier F. G. Griechische Mauerbauinschriften. Heidelberg, 1959, I, N 39. Это мнение основывается на том, что обычно греческий архитектор не водружал надпись на созданной им постройке.

654

Bon Μ. Л. Les ruines antiques dans Hie de Thasos et en particulier les tours helleniques. — BCH, 1930, LIV, p. 147–194. Фасосские башни были круглыми или квадратными, площадь их колебалась от 49 кв. м. (Палайохорион) до почти 155 кв. м. (у залива Фимония). Все эти укрепления сложены из крупных мраморных блоков, поскольку повсюду на острове добывался именно этот строительный материал.

655

М. Бон перечисляет башни еще на 21 острове, а также в Аттике и Мегариде. Сооружения на островах исследователь датирует IV–III вв. до н. э. См.: Bon Μ. Les ruines…, p. 184.

656

Noack F. — АА, 1916, S. 239.

657

Колобова К. Μ. Древний город Афины и его памятники. Л., 1961, с. 319–320. Исследовательница совершенно справедливо подчеркнула роль оратора Ликурга, в то время развившего энергичную строительную деятельность в Афинах.

658

Syll.3, N 969.

659

Strabo, IX, 1, 15. Vitruv., VII, Prooem., 12.

660

Choisy Л. L'Arsenal du Piree. P., 1883.

661

Страбон (XII, 8, 14) указывает, что в Кизике три городских архитектора ведали общественными зданиями и военными машинами. Для осадных механизмов там был отведен специальный склад. См.: Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 588.

662

В. В. Тарн справедливо подчеркнул, что осадные кампании изучаемого времени и огромное количество материалов, употреблявшихся во время войн, наводят на мысль, сколь непропорциональное количество сил должен был тратить каждый полис на сооружение военных машин и подготовку снаряжения (Tarn W. W. Hellenistic Military and Naval Developments, p. 118).

663

В 1959 г. автору этих строк удалось посетить северную часть Эпира и найти там развалины многих небольших крепостей у современных Теолого, Зимница и в других местах.

664

Arist. Ath. Pol., 46, 1.

665

Недаром за постройкой триеры наблюдали специально избранные из членов булэ 10 триеростроителей, как указывает там же Аристотель.

666

Athen., V, 4, 203с — 204d.

667

Сказанное относится и к зданиям, которые эти монархи сооружали в некоторых полисах Греции, стремясь укрепить установившиеся тесные связи. Яркими примерами являются: 1) здание стой Аттала II Пергамского в Афинах, имеющее площадь 116,5Х X 19,4 м. (Thallon Hill J. The ancient city of Athens. L., 1953, p. 62–68); 2) храм Зевса Олимпийского в Афинах, который около 174 г. начал возводить царь Антиох Эиифан. Напомним также круглый храм Великих богов, который около 280 г возвела на острове Самофракия Арсиноя, дочь Птолемея I. Эта политика была продолжена Птолемеем II Филадельфом, построившим там же здание пропилеи с роскошно украшенными ионийскими капителями. Однако на Делосе этот же царь построил небольшой храм Благой Судьбы. См.: Lawrence A. W. Greek Architecture, p. 208.

668

Не так давно Ж. Пуйю убедительно опроверг встречающееся в историографии мнение о том, что в III в. Фасос находился под властью Македонии. Анализируя данные Полибия (XV, 24, 1–5) о переговорах фасоссцев с Филиппом V в 202 г., исследователь приходит к выводу, что до этого года остров пользовался независимостью (Pouilloux J. Recherches sur l'histoire et les cultesde Thasos. P., 1954, p. 435–437).

669

Ibid., p. 224–225.

670

Martin R. Etudes thasiennes, Г Agora I. Le portique Nord-Ouest. P., 1954.

671

Lawrence A. W. Greek Architecture, p. 274.

672

Один из граждан уже уничтоженного Олинфа, Гераклеодор, сын Аристоника, в благодарность за оказанную ему фасосцами помощь возвел на свои средства башню и возле нее экседру со статуей. См.: Pouilloux J. Inscriptions de Thasos. — BCH, 1947–1948, LXXI–LXXII, p. 262–272.

673

В это время возникает практика постройки специализированных рыночных зданий, предназначенных для отдельной продажи мяса, рыбы или других товаров.

674

О большом количестве общественных зданий в крупных городах эллинистической Греции позволяет судить описание Халкиды, оставленное Псевдо-Дикеархом, жившим во второй половине III в. Указав, что город халкидян имеет 70 стадий в окружности и вполне достаточный источник хорошей воды, он пишет: «В городе много общественных сооружений — гимнасиев, портиков, святилищ, театров, а также картин и статуй» ([Die] Descript. Hell., 28).

675

Весьма впечатляющим является сравнение агоры в Афинах в классическое и эллинистическое время. Однако нам представляются более важными сведения из других полисов.

676

Roux G. Varchitecture…, p. 404.

677

Lawrence A. W. Greek Architecture, p. 236.

678

Ibid.

679

В средних полисах в V–IV вв. общественные здания сосредоточивались даже в сравнительно небольших кварталах. Примером может служить комплекс полисных сооружений в Олинфе. См.: Robinson D. Μ. Excavation at Olynthus, II. Architecture and Sculpture: Houses and other Buildings. Baltimore, 1930, p. 16–34.

680

В 1954 и 1955 гг. в Олимпии был найден текст этого договора. См.: Habicht Chr. Eine Urkunde des akarnanisehen Bundes. — Hermes, 1957, 85, S. 86—122; Klaffenbach G. — IG, IX, l2, 2, N 583; Robert J. et L. — Bull. 6p., 1958, N 270.

681

В надписи употреблен термин παρεμβολή, который, исходя из контекста документа, лучше всего перевести как «подворье», поскольку, очевидно, каждый полис и соседние независимые племена имели в Актии определенные и неизменные с давних пор места для постоя. Хр. Хабихт справедливо видит в этих паремболах жилые постройки, где останавливались делегации и паломники из союзных полисов.

682

Даже в небольшом Оропе был сооружен во II в. собственный театр весьма скромных размеров — глубина всей сцены этого театрика была менее 10 м.

683

Назовем хотя бы театр в эпирском полисе Буфроте, привлекающий строгостью и изяществом своих очертаний. Он был построен в конце IV в. и ремонтировался в римское время. См.: Ugolini L. Μ. Butrinto il mitod'Enea, gli scavi. Roma, 1937, p. 130–148.

684

Примером расширения храмового комплекса именно в эллинистическое время может служить перестройка святилища Амфиарая возле ничем не примечательного городка Оропа (Paus., It 34, 2).

685

Ведь в эллинистическую эпоху в Греции оставались в хорошей сохранности очень многие сооружения VII–IV вв. Именно они определяли архитектурный облик городов и больших ансамблей важнейших святилищ в Дельфах, Олимпии, Эпидавре и других местах.

686

Примером такого жилища является открытый в 1966 г. в Аттике сельский дом, который прекратил свое существование в начале III в. См.: Jones J. Ε., Graham A. J., Sackett L. Η. An Attic country house below the Cave of Pan at Vari. — BS A, 1973, v. 68, p. 356–452.

687

Недаром вульгарный эпикуреизм, проповедовавший необходимость усладить скоротечную жизнь, получил столь широкое распространение среди зажиточных кругов греческих полисов. Богатые слои охотно воспринимали эту идеологию, ставившую интересы частного лица много выше ею гражданского долга.

688

Xen. Memorab., III, Я, 10; Öecon.,9, 2. Однако, судя но негодованию Псевдо-Демосфена ([Demosth.], XIII, 30), уже в середине IV в. некоторые афиняне построили себе дома более великолепные, чем общественные здания.

689

Подробное описание приведено в кн.: Всеобщая история архитектуры, т. II, 1. Архитектура древней Греции. М., 1949, с. 322–328; ср.: Rumpf Α. Zum hellenistischen Haus. — JDAI, 1935, Bd. 50, S. 1–8; Rostovtzeff M. SEHHW, p. 1625.

690

На Самосе (урочище Кастро, Тигани) в 1965–1968 гг. были закончены раскопки великолепного жилого здания с двумя перистильными дворами, возведенного в эллинистическое время. См.: Tolle R. Die antike Stadt Samos. Mainz am Rhein, 1969, S. 58–63. Примечательно, что Витрувий (VI, 7, 1–5) описывает роскошный греческий жилой дом, также обычно имеющий два двора.

691

Dic. Geogr., p. 97.

692

В эллинистическое время известно также частое строительство фонтанов и водопроводов, осуществлявшееся группами лиц. См., например: Le Roi Chr. Inscriptions dö Laconic Melanges Helleniques. P., 1974, p. 229–238.

693

Можно назвать механизмы для транспортировки тяжелых каменных блоков, конструкция которых детально исследована А. К. Орландосом (Τά υλικά…, II, а. 88—116). Машины использовались и при ремонте зданий — в 279 г. на Делосе для починки столба ворот привезли специальный механизм. Судя по тому, что доставка его обошлась лишь в две драхмы и четыре обола (IG, XI, 2, N 161 А), можно полагать, что это было не очень большое сооружение.

694

Вероятно, в каждом театре имелись различные машины, обеспечивавшие тот или иной сценический эффект. Сооружение некоторых из этих механизмов стоило дорого — в 279 г. казначеи делосского храма уплатили 70 драхм Антигону, сыну Каика, за постройку театральной машины (IG, XI, 2, N 161 А).

695

Например, сооружение солнечных часов в городах входило в обязанности архитектора с давних пор — ведь изобретение таких часов античная традиция приписывала еще философу Анаксимандру, родившемуся около 610 г. в Милете (Favorinus ар. Diog. Laert., 2, 1).

696

Daux G. Delphes au IIe et au Ier siecle, p. 420. Судя по словарю Лидделла — Скотта, интересующий нас термин μαχανικός встречается в греческой литературе впервые у Плутарха.

697

Так, в списках знаменитых художников, скульпторов, архитекторов и механиков, дошедших в одном александрийском папирусе (Laterculi Alexandrini/Ed. G. Biels. — Abhandlungen der Berlin. Akademie der Wissenschaten, 1904) в особом (восьмом) столбце текста перечислены пять механиков, причем четыре имени принадлежат строителям военных машин.

698

Подробное описание этого комплекса можно найти в кн.: Cloche P. Les classes, les metiers, le trafic. P., 1931, p. 100–103.

699

Arist. Ath. Pol., 46, 1.

700

Syll.3, № 969.

701

Недаром Птолемей I для постройки маяка на острове Фаросе у входа в Александрию пригласил зодчего с Книда, Сострата, сына Дексифана (Strabo, XVII, 1, 6; Plin. NH, XXXVI, 12, 18).

702

Рассказывая о Кйзике, Страбон отмечает (XII, 8, 11), что городские архитекторы ведали государственными зданиями и военными машинами. Среди этих зданий были арсенал и склад военных машин.

703

Недавно стало известно о сооружении фонтана в Спарте во II в. См.: Le Roi Chr. Inscriptions de Laconie, p. 229–238.

704

Возможно, что Херефан, заключивший договор об осушении Птехейского болота с эвбейским полисом Эретрией, был не простым подрядчиком, но инженером-архитектором. См.: Dareste Haussoullier — Reinach. Recueil, N IX=IG, XII, 9, Ν 191.

705

Diod., XIII, 47, 3–6.

706

Xen. Hell., V, 2, 4–5; Diod., XV, 1–2; Paus., VIII, 8, 7–9.

707

Vitruv., V, 11, 1–4.

708

Например, гимнасии Делоса во II в. был заставлен множеством статуй и всякого рода посвящений, которые могли получить рациональное размещение лишь в большом помещении. Описание этого имущества см.: Audiat J. Le gymnase de Delos et l'inventaire de Kallistratos. — BCH, 1930, LIV, p. 95–130.

709

Богатые афиняне уже в IV в. устраивали в своих домах гимнасии с банями и даже с подобием палестры (Xen. Resp. Ath., 2, 10). Но сколь монументальны были эти сооружения, пока неизвестно.

710

Syll.'3, № 251. II. 63. Документ относится к 335 г.

711

Уже в V в. была сформулирована идея правильной планировки города, в котором улицы пересекаются под прямыми углами. Высказал ее, согласно Аристотелю (Pol., VII, 10,4), Гипподам. С IV в. правильная, Гипподамова, планировка стала основным принципом греческих зодчих. Интересно, что сам Аристотель считал более безопасной и целесообразной правильную планировку не всего города целиком, а его отдельных частей и кварталов (Pol., VII, 10,5).

712

Syll.3, № 91. 39–42. К сожалению, текст в этом месте сильно попорчен.

713

Syll.3, № 284.

714

Syll.3, № 587.

715

Например в Платеях (Thuc, II, 3,3).

716

На Родосе в III в. было принято постановление о правилах установки посвящений в храме бога Асклепия, и текст этот решено было поставить в святилище Асклепия «в том месте, которое укажет архитектор» [Robert J. et L. — Bull., ер., 1948, № 172). Л. Робер справедливо подчеркивает обилие посвящений в святилищах богов-целителей и приводит ряд текстов, в которых есть указания на место установки благодарственных посвящений и стел с надписями. Судя по тому, что и в Милете зафиксирована аналогичная функция полисного архитектора (Syll.3, № 577), данное право было присуще официальным зодчим и в греческих городах Малой Азии. Сохранялось оно за городским архитектором и в период подчинения эллинистическим монархам. Например, две надписи из Приены около 130–128 гг. содержат поручение архитектору поставить эти почетные декреты в городе (Inschr. von Priene, № 107, 108).

717

Vollgraff G. Novae inscriptiones argivae. — Mnemosyne, N. S., 1916, v. 44, p. 64–71.

718

Изысканность очертаний ряда важных эпиграфических памятников показывает, что форма этих стел была создана высокоодаренными мастерами.

719

Syll.3, № 581 — договор Родоса и Гиерапитны, заключенный около 200–197 гг.: архитектор составляет проект стелы, а полеты заказывают ее исполнение, причем стоимость всей работы не должна превышать 100 драхм.

720

Syll.3, № 483. В стк. 29–31 предписано архитектору и секретарю гиеромнемонов приобрести и приготовить мраморную стелу, написать на ней имена чествуемых и поставить стелу возле храма Аполлона Пифийского.

721

Например, в Афинах в 302/1 г. архитектору было поручено назначать места в театре чествуемым таксиархам «всегда там же, где отводятся места стратегам» (Syll.3, № 345).

722

Иногда эти распоряжения касались самых обыденных предметов. Например, в 423/2 г. афиняне постановили соорудить в Элевсине три зерновых хранилища для посвящений богине, и устроить их надо было так, как сочтет необходимым архитектор (Syll.3, № 83).

723

Plato. Gorg., 455 b — е.

724

Syll.3, № 479.

725

Syll.3, № 494. Комментировавший эту надпись Помтов приводит указания дельфийских строительных отчетов, в которых имя архитектора Агафона появляется с 342 г. (Syll.3, № 241. 36; № 247. 18). Этот же Агафон, сын Неотела, вместе с братьями поставил стелу с текстом решения Дельф о возвращении Фуриям права иромантейи (Syll.3, № 295, от 329 г., комментарии Помтова). Совершенно очевидно, что родоначальник этой архитектурной семьи пользовался в Дельфах большим авторитетом, хотя и был там иногражданином.

726

Syll.2, № 248.

727

Комментарий к Syll.3, № 494.

728

Хотя мы говорим об амфиктионовском решении, небесполезно вспомнить замечания А. В. Никитского о фразеологии дельфийских документов того же времени, в которых прямо говорится о наследственности прав проксении. См.: Никитский А. Исследования в области греческих надписей. Юрьев, 1901, с. 37–40.

729

Несомненно, что в Дельфах отсутствовал парк военных машин, о которых обычно заботились архитекторы (как, например, в Кизике — Strabo, XII, 8,11), но в этом крупнейшем храмовом центре перед зодчими стояли особенные, чисто локальные, задачи.

730

Иногда государства отказывались от восстановительных работ и разбирали старое сооружение, используя его материал. Так, в Элевсине в 421/20 г. было решено строить мост из остатков старого храма, разрушенного еще персами (Syll.3, N 86).

731

Arist. Ath. Pol., 50,1.

732

Arist. Pol., VI, 5,11.

733

Ibid., VI, 5,3.

734

Дельфийской архитектуре посвящено много работ, из которых наиболее детальны исследования археологов французской школы: Courby F. La terrasse du temple. P., 1927; FD, II; Pouilloux J. La region nord du sanctuaire. P., I960.

735

Вопрос об изыскании средств на восстановление храма освещен детально в статье: Pouilloux J. fO έπικέααλοζ άβολος. — BCH, 1949, LXXIII, 177–200.

736

Roux G. Les comptes du IVe siecle et la reconstruction du temple d'Apollon ä Delphes. — RA, 1966, p. 245–296.

737

Ibid., p. 246.

738

Ibid., 247, 260.

739

FD, III, 5, № 22, 23; Burguet Ε. L'administration financiere du sanctuaire pythique. P., 1905.

740

Г. Ру в своей работе очень убедительно сопоставил сведения, доставляемые] дельфийскими счетами за произведенные строительные работы, с обычным для эллинских зодчих порядком возведения храмового здания, и вывод его, несомненно, заслуживает внимания.

741

Roux G. Les comptes…, p. 260–266, 286.

742

Ibid., p. 281.

743

Ibid., p. 287–294.

744

FD, III, 5, № 23 passim.

745

Это был Каллин — FD, III, 5, N 25, II А. 13–16; № 33, 3–7; № 38. 9—12.

746

Около 225 г. или около 180 г. полис Камир пострадал от землетрясения так сильно, что обвалились стены. См.: Meier F. G. Griechische Mauerbauinschriften, № 49. О таком же бедствии рассказывает и надпись с острова Тел ос, где после 200 г. произошло землетрясение, обрушившее стены и башни города (IG, XII, 3, № 30).

747

Надписей о сборе денег на восстановление стен известно несколько. Можно сослаться лишь на записи крупных взносов, сделанных гражданами Хиоса около 201 г. См.: Meier F. G. Griechische Mauerbauinschriften, N 52, 53.

748

Vollgraff G. Inscriptiones argivae. — Mnemosyne, N. S., 1916, v. 44, p. 219–238.

749

Можно напомнить, сколь скрупулезно изложены обязанности астиномов в знаменитой пергамской надписи (OGIS, № 483). Эти инструкции свидетельствуют о глубоком и всестороннем подходе к проблеме городского благоустройства. Достаточно привести параграф о точном учете всех колодцев и водосборных цистерн, которые имелись в Пергаме. Текст надписи датируется первой четвертью II в. н. э., но, по мнению большинства исследователей, в основе его лежат инструкции астиномам еще эллинистического времени.

750

Arist. Oec, И, 2, 4.

751

Arist. Ath. Pol., II, 50.

752

Тексты о сдаче в аренду земельного участка отличаются большой точностью.

753

Plato. Leg., VI, 10, 763 с-е.

754

Например, весьма важным был закон о том, что у стен внутри города должно было оставаться свободное пространство. Размер этой полосы был различен. В IV в. на острове Нисиросе ширина ее равнялась 5 футам (IG, XII, 3, № 86), но уже во второй половине III в. Филон Византийский устанавливает: стена должна находиться на расстоянии 60 локтей (40 футов) от жилищ, чтобы без препятствий доставлять камни, проходить военным силам или даже выкопать ров (Philo. De fort., II, 1).

755

Arist. Ath. Pol., 46.

756

Syll.3, № 1185. Вероятно, здание было не очень крупным, поскольку его постройку предполагали завершить в три года.

757

Syll.3, № 485. 64–66.

758

Например, Филон очень тщательно описывает различные виды укреплений, характер которых определялся особенностями территории (Philo. De fort., II).

759

Весьма интересен рассказ Диодора о том, как в 402 г. сиракузский тиран Дионисий организовал постройку стены, защитившей одну из сторон города: «… созвав архитекторов, Дионисий в соответствии с их мнением счел за лучшее укреплять» Сиракузы около Гексапил. Каждому архитектору был отдан для наблюдения участок длиною в 1 стадий (= 187 м.). Вся же стена имела в длину 30 стадиев (5610 м.) и была возведена за 20 дней. Дионисий лично руководил самыми тяжелыми работами и поощрял особо отличившихся работников — архитекторов, строителей и рабочих (Diod., XIV, 18, 2–8). Из этого видно, сколь высок был авторитет зодчих даже в глазах всесильного тирана.

760

Надо еще раз обратить внимание на исключительно глубокое проникновение греческого зодчего в общие задачи проектируемых объектов. Самой яркой фигурой зодчего-мыслителя был, несомненно, Гипподам, сын Еврифонта, уроженец Милета, который во второй половине V в. создал регулярную систему планировки городов с сетью улиц, пересекающихся под прямыми углами. Разрабатывая принципы градоустройства, Гипподам и в то же время, по свидетельству Аристотеля, был первым из частных людей, изложившим некоторые соображения о наилучшем государственном устройстве (Pol., II, 5, 1). Творчество многих мастеров греческого зодчества также отмечено высокой художественностью и гуманностью. В этом, как нам кажется, основная причина того, что многие сохранившиеся памятники античной архитектуры производят столь глубокое впечатление на современного человека.

761

Plato. Gorg., 455 b.

762

Например, в Афинах в 409 г. была создана комиссия из пяти человек для обследования состояния, в котором находилось незаконченное здание храма Эрехфейона. В нее входили: Брисонид из Кефисия, Хариад из Агрила, Дионид из Кефисия, архитектор Филокл из Ахарн и секретарь Этеарх из Кидафенейона (IG, I2, N 372).

763

Plut. De lib. et aegrit., 3.

764

Диодор, рассказывая о строительстве оборонительной линии в Сиракузах в 402 г., сообщает (ΧIV, 18, 2–8), что для возведения стены длиною в 30 стадиев было собрано 60 тыс. человек (из жителей деревень), на транспортировке строительных материалов были заняты 6 тыс. нар волов.

765

Plato. Gorg., 514, a — d.

766

Около 304 г. зодчий Каллий из Арада ввел в заблуждение родосцев, показывая им модель механизма, стоящего на стене города и захватывающего неприятельскую гелеполу. Однако изготовить такой механизм в натуральную величину Каллий не смог (Vitruv., X, 16, 5-17).

767

Возможно, что обсуждалась сначала округленная стоимость постройки, а детально расходы на каждый узел здания определялись лишь после окончательного принятия проекта.

768

Vitruv., X, Prooem., 1–2.

769

IG, XI, 2, Ν 161 Α.

770

Foukart Р. L`Arsenal de Philon. — BCH, 1882, VI, p. 540–555; Syll.3, № 969.

771

Foukart Р. L'Arsenal de Philon, p. 551.

772

Вероятно, это были ученики прославленного мастера.

773

См.: Архитектура античного мира. М., 1940, с. 361–364 (пер. В. П. Зубова).

774

IG, II2, N 463.

775

Возможно, что более ранние документы этого рода составлялись более кратко. Например, в Кизике в IV–III вв. договор о подряде на одну башню был составлен лаконично, даже без указания срока выполнения работы (Meier F. G. Griechische Mauerbauinschriften, I, N 59).

776

А. Бэрфорд заметила, что на протяжении 250 лет с середины IV в. строительные контракты обнаруживают заметное сходство (Burford A. The Greek temple…, p. 89). Эти естественно — эллинистическая Греция получила в наследство от VII–V вв. высокоразвитое право.

777

Поручатель (гарант) в заключаемом соглашении был обязан своими деньгами или своим трудом обеспечить выполнение взятых подрядчиком обязательств. На Делосе, в 279 г. был записан факт выполнения поручителями работы взамен того, за кого они ручались (IG, XI, 2, N 161 А).

778

Например, в тексте из Оропа (IG, VII, № 4255) сказано, что вся работа должна быть закончена в течение 60 дней, считая с того дня, как подрядчик получит всю сумму задатка — 325 драхм. А весь подряд стоил 900 драхм.

779

IG, VII, № 3073.

780

Например, подрядчик должен показать храмостроителям, что он применял очищенное масло и синопский сурик для плоских досок, которыми выверялась точность обработки поверхности плит, укладываемых в террасу.

781

В частных сюнграфэ упоминается много имен работников. Например, в Эпидавре около 370 г. при строительстве одной только подсобной мастерской на стройке храма было заключено семь соглашений с шестью подрядчиками — (IG, IV2, 1, № 102, стк. 25–43). Видимо, полисная администрация хорошо понимала эти затруднения архитекторов, и в текстах строительных надписей можно найти указания на стремление облегчить эти задачи. Например, в Тегее (Аркадия) где-то около 370–360 гг. знаменитый скульптор Скопас строил храм Афины, и там было установлено, что в договоре на выполнение одной работы могут участвовать не более, чем два подрядчика (IG, V, 2, № 6).

782

В Лебадее в договоре указаны даже типы долот, которыми подрядчик должен обрабатывать плиты. Там же указано, что плохого работника подрядчик обязан отстранить от работы.

783

Филон Византийский упоминает о таких моделях, когда говорит об отеске камней для пол у цилиндрических башен (IX, 3).

784

Наличие помощника у архитектора засвидетельствовано все же сравнительно редко. Зодчие средней квалификации обычно не имели помощников. Поэтому архитектору приходилось даже сдавать на подряд очистку здания от строительного мусора, как это было на Делосе (IG, XI, 2, N 161 А).

785

Inscr. de Delos, Ν 365. 23–25, 48–50.

786

Ibid., Ν 366Α, 1—44.

787

Приведенные данные об архитектурной документации и мнение Витрувия являются вескими аргументами, опровергающими предположение, будто в Греции архитектор-проектировщик и архитектор-строитель были отдельными самостоятельными фигурами. Следует отметить, что А. Бэрфорд уже решительно высказалась против этой мысли (Burford A. The Greek temple… p. 138–139).

788

Plato. Gorg., 520d.

789

Plato. Leg., I, 12.643 c — d. Платон советует: чтобы хорошо заниматься земледелием или постройкой домов, нужно обучаться этому с детства, в играх.

790

Plato. Gorg., 514, a — d.

791

Plato. Phil., 56b. Вероятно, некоторое влияние оказали давние успехи строительного мастерства у греков — сам Платон и его современники видели множество великолепных памятников архитектуры, возведенных эллинами в период между XVI и V вв.

792

[Plato]. Amatores, 135b. Так как это сочинение лишь приписано Платону, то, скорее всего, его надо датировать ближайшим полувеком после смерти философа в 322 г. Следовательно, текст отражает положение дел в самом начале эллинистического периода.

793

Her., III, 60.

794

IG, IV2, 1, № 102, 7–9, 51, 102, 109 — надпись около 370 г.

795

Paus., II, 27, 5.

796

Burford A. The Greek temple…, p. 106.

797

Следует напомнить, что ведущий архитектор достраивавшегося афинянами в 409–404 гг. Эрехфейона также получал одну драхму в день, как и его коллега (IG, I2, N 372). Но то строительство происходило в чрезвычайно тяжелые для Афин годы, и возможности государства были крайне ограничены.

798

Например, Доркон из Коринфа взял тогда подряд на то, чтобы покрыть энкаустикой храм за 540 драхм; поручитель — Клеанор (IG, IV2, 1, N 102. 28–29).

799

А. Бэрфорд особо отмечает, что плата архитектору в Эпидавре упомянута в IG, IV2, 1, № 102 впервые (Burford A. Notes он the Epidaurian building inscriptions. — BSA, 1966, v. 61, p. 254–334). Детальный анализ этой надписи см.: Roux G. L`architecture dans l'Argolide…, p. 84, 424–437.

800

Strabo, XIV, 2,5. Интересно мнение Страбона, что с Родосом могли сравниться лишь Массилия и Кизик, также особо заботившиеся о зодчих, о государственных военных сооружениях и о запасах того же назначения.

801

Vitruv., X, 16,3.

802

Как рассказывает Страбон (XIV, 2,5), некоторые сооружения в родосских гаванях были секретными и доступ в них посторонним был запрещен под страхом смертной казни.

803

IG, II2, N 463.

804

Вопрос о материальных условиях зодчих интересовал сравнительно немногих исследователей. Часто историки обращают внимание только на памятники архитектуры, как, например, В. Тарн (Tarn W. W. Hellenistic Civilisation3, Ch. TX). Но интерес к общей проблеме наемного труда в Грепии и его оплаты определил содержание ряда работ: Glotz G. Le travail dans la Grpce'ancienne. P., 1920,>. 425–432; Rortoptzeff M. SEHHWf p. 190–101, 207–208, 1600–1601. Особо пенны исследования: Homolle Th. Comptes et inveiitaires destemplcs deliens en I'annee 279. — BCH, 1890, IV, p. 389–511; Martin R. Manuel d'architectnre grecque. P., 1968, Τ—II; Roux^G. Les comptes du IVe siecle…, p. 245–296: Kurford A. The Greek temple…, p. 138–145.

805

Мысль Г. Ру о том, что в финансовых ведомостях выплаты из сумм, вносимых самими Дельфами, записывались отдельно от расходов комиссии наопойэев, доказана им весьма убедительно. К тому же она полностью отвечает практике полисных казначейств, которые записывали суммы различного происхождения отдельно.

806

FD, III, 5, № 23–46; № 19.

807

Имя Ксенодора появилось в дельфийских счетах лишь в 353 г., около 342 г. в отчетах начали упоминать архитектора Агафона. См.: Roux G. Les comptes…, p. 294, Ν 1.

808

SvllA № 245, IL 34; № 248, III. 58; № 247, II. 15.

809

FD, III, 5, № 22. 52–55 (343–340 гг.)

810

Roux G. Les comptes…, p. 268–209.

811

Например, в надписи из Эпидавра от 290—270-х годов среди записей о выплате упомянут архитектор, но цифры его заработка не могли быть прочтены (IG, TV2, 1, Ν 103 С. 45–46).

812

Homolle Th. Comptes et inventaires…, p. 477–480. Последующие эпиграфические находки подтвердили правильность выводов Т. Омолля. Поэтому Ф. Дюррбах в комментарии к Inscr. de Delos, № 290 (отчет гиеропеев за 246 г., где в стк. 107 записана выплата 585 драхм архитектору Динократу из расчета 1 драхма и 3 обола в день) повторил основные положения Т. Омолля. К сожалению, в монографии В. Лэдлова вопрос о заработках делосских архитекторов затронут очень бегло. См.: Laidlaw W. Л. A history of Delos. Oxford, 1933, p. 152.

813

Возможно, что работавший в 180 г. архитектор Аполлоний (Homolle Th. Comptes des hieropes du temple d Apollo» delien. — BCH, 1892, VI, p. 6—54. 197 = Inscr. de Delos, Ν 442A. 197) был более знающим специалистом, что и вызвало повышение оклада.

814

IG, XI, 2, Ν 287А. 87; Inscr. de Delos, Ν 290. 107.

815

IG, XI, 2, Ν 144А, 27.

816

T. Омолль, подсчитав общие цифры строительных расходов Делоса в 279, 250 и 180 гг. — соответственно 7410, 12 600 и 9703 драхмы, — полагает, что разница в оплате архитекторов определялась только их квалификацией, а не общим объемом работы строителей. Нам кажется, что критерий объема строительных работ должен быть полностью отброшен, к чему склоняется и сам Т. Омолль. Но решающим фактором был, конечно, характер архитектурной работы — крупный мастер с меньшим числом рабочих мог выполнить чрезвычайно тонкую задачу, недоступную рядовому архитектору, даже если он имел несколько сотен рабочих.

817

IG, XI, 2, Ν 161А.

818

Т. Омолль, исходя из этой средней цифры жалованья храмовому архитектору, полагает, что термин «архитектор» означал скорее ремесленника, чем художника, т. е. простого руководителя работ. (Homolle Τh. Comptes et inventaires…, p. 480). Но с этим согласиться нельзя.

819

Многие авторы сообщили об этом событии, особенно детален рассказ Полибия (Polyb., V, 89).

820

Нам представляется, что А. Бэрфорд допускает ошибку, когда, исходя из такой оплаты, говорит, что архитектор отличался от квалифицированного рабочего только тем, что он был более искусен (more skilled) и поэтому имел право командовать рабочими (Burford A. The Greek temple…, p. 139). Впервые эта мысль была высказана еще Т. Омоллем — Homolle Th. Comptes…, p. 480). Однако нельзя исходить из одних лишь цифр оплаты зодчего и первоклассного мастера-работника. В полисном строе издавна утвердилась мысль о необходимости самоотверженной работы должностного лица на благо государства, что не предполагало полного денежного вознаграждения. Кроме того, А.Бэрфорд не учла огромной моральной компенсации, которую получал архитектор от полиса, принявшего его проект того или иного сооружения. К тому же это могло оказывать прямое влияние на его дальнейшие гонорары. Весьма интересны соображения Дж. Коултона (Ancient greek Architects…, p. 40) о том, что архитекторы, часто принадлежавшие к обеспеченным слоям общества, могли быть заинтересованы прежде всего в осуществлении своих творческих замыслов и, может быть, в признании полисом их авторитета как авторов проектов первоклассных сооружений.

821

Ведь в самом конце V в., когда бедствовавшие афиняне взялись достраивать Эрехфейон, они платили архитекторам этого великолепного и трудного здания, расположенного на весьма неровной площадке (Robertson D. S. A Handbook of Greek and Roman architecture, p. 127–135), по одной драхме в день. Такое вознаграждение следовало и главному архитектору-строителю Филоклу, и его коллеге Архилоху. Оба зодчих довольствовались этим заработком (36 или 37 драхм в пританию), размер которого был одинаков с жалованием младшего писца Пиргиона (IG, I2, N 372–374).

822

Randall R. II. The Erechteum workmen. — AJA, 1953, v. 57, p. 209.

823

Vitruv. X, 13, 3.

824

Athen. Mech. De mechan., p. 10.

825

Дильс Г. Античная техника. Μ.; Л., 1934, с. 34–35; Tarn W. W. Hellenistic Civilisation3, p. 309.

826

Vitruv., X, 16, 4.

827

Athen., V, 203с—204d.

828

Уже Μ. И. Ростовцев указал на блестящие материальные условия греческих зодчих в эллинистических монархиях (Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 1233).

829

Strabo, IX, 5, 15. Эти мощные стены, сложенные из правильных блоков, были хорошо видны еще в начале текущего столетия (Kent R. G. The city gates of Demetrias. — AJA, 1905, v. IX, p. 166–169).

830

Courby F. Note sur la date du portique d'Antigone a Delos. — BCH, 1914, XXXVIII, p. 296–299.

831

Vitruv., VII, Prooem., 15.

832

Ibid., X, 16, 5-17.

833

Ibid., III, 2, 5.

834

А. Бэрфорд особо подчеркивает временный характер работы архитектора, поскольку архитектурных работ было немного (Burford A. The Greek temple…, p. 139). В этом согласиться с ней нельзя. Для специалиста-зодчего занятие архитектурной деятельностью было отнюдь не временным, а постоянным делом. Правда, постоянная штатная должность архитектора имелась лишь в крупнейших полисах, где потребность в архитекторе-профессионале возникала очень часто. В средних и мелких полисах архитектурная служба действительно носила временный характер, но зато таких государств было очень много, и, переезжая из одного полиса в другой, архитектор-профессионал всегда находил работу.

835

Strabo, XII, 8, 11.

836

Ibid., XIV, 2, 5.

837

Syll.3, № 494. Даже во время восстановления храма в IV в. дельфийский полис имел только двух зодчих. Правда, у храмового архитектора был помощник Каллин (FD, III, 5, № 25, II А. 13–16, № 33. 3–7, № 38. 9—12).

838

Можно думать, что в окраинных греческих полисах, часто ведших войны с соседним населением, потребность в архитекторах была особенно острой. Так, один из независимых полисов Западного Понта во второй половине II в. пригласил из Византия архитектора Эпикрата, сына Никобула. Этот зодчий проработал там два года столь успешно, что заслужил самые горячие похвалы и достаточно высокие материальные награды, как свидетельствует принятый в его честь почетный декрет (Syll.3, N 707).

839

Samothrace 2: Fräser P. Μ. The Inscriptions on stone. L., 1960, p. 112–116 IG, XII, 8, N. 188).

840

Возможно, что данный факт иллюстрирует существовавшую в III–II вв. систему взаимопомощи дружественных полисов, выражавшуюся не только в материальной поддержке, но и в присылке работников умственного труда. Выше рассматривая деятельность врачебной интеллигенции, мы привели несколько случаев подобного рода.

841

Видимо, это было завершение найма Сима, который служил на Делосе весь 282 г.

842

Syll.3, N 494.

843

Можно думать, что Дельфы и во II в. имели постоянных храмовых зодчих. Во всяком случае, когда дельфийцы просили пергамского царя помочь им средствами для покупки хлеба и для благоустройства святилища, то Евмен II в 160 г. прислал им деньги и работников-рабов. (FD, ИТ, 3, № 239). Следовательно, архитектурные кадры у дельфийцев были тогда свои.

844

Для архитектора, постоянно имевшего дело с договорными работами, эти привилегии были особенно важны.

845

Вспомним, какие бедствия переживали тогда греческие государства. Картина, нарисованная Полибием, может быть, и несколько преувеличена, но в основном она отражала условия, в которых часто оказывались многие полисы.

846

Так, в IV в. совет контролировал постройку судов, арсеналов и доков. Совет также подвергал осмотру все общественные сооружения и предавал суду виновных. См.: Arist. Ath. pol., 46.

847

Недаром Витрувий (1,3,2) специально указывал на щедрое расходование тщательно отобранного материала как один из факторов, обеспечивающих прочность здания. Одно это могло вызвать конфликт между архитектурными и финансовыми работниками в небогатом полисе.

848

Syll.3, № 972.

849

Подрядчики-инограждане встречаются в большом числе в IV в. в Эпидавре (Burford A. The Greek temple…, р. 1ί3—158) и особенно часто в делосских документах. В одном только тексте IG, XI, 2, № 161А упомянуты граждане Пароса, Спроса, Серифа и других полисов. Но это был пришлый контингент, не игравший никакой роли во внутренних делах островного полиса, где велось строительство.

850

Inscr. de Delos, № 366А. 14–16, 19–21 и 25–27. Филоксен взялся построить архитравы для гиполампады одной из стой — изготовление этих деталей должно было быть безусловно безупречным.

851

Strabo, XVII, 1, 6. Plin. NH, XXXVI, 12, 18. В рассказе Лукиана об этом факте (De hist, scr., 62) слишком явно проступают новеллистические черты.

852

Вопрос об общественном положении художников в греческом обществе еще весьма мало исследован. Можно встретить довольно часто мнение о том, что близость художника и ремесленника говорит о достаточно низком положении обеих групп работников. В эллинистическое время, как полагает Я. Д. Силади, когда уважение к труду в обществе падало, возникло представление о великих художниках-творцах и массе художников-ремеслеиников. См.: Szilagui J. Gy. Zur Frage der gesellschaftlichen Stellung des griechischen Künstlers. — В кн.: Античное общество. Μ., 1967, с. 123–124. Это мнение ни в коей мере не может считаться справедливым по отношению к архитектурным кадрам. Специфика архитектурного творчества не допускала отрыва зодчего-проектировщика от практического строительства. А роль рядового архитектора в государственной жизни делала его лицом, весьма важным для благосостояния полиса. Поэтому нет оснований считать, что положение рядового архитектора в III–II вв. в какой-то мере ухудшилось.

853

Напомним рассказ Полибия о Гераклиде, архитекторе Тарента (XIII, 4,6): как главный архитектор он во время ремонта городских стен имел ключи от одних из ворот города. Такие же случаи могли быть и в самой Греции.

854

Мнение о том, что штатный архитектор должен был быть обязательно гражданином нанимавшего его полиса, было давно высказано М. Лакруа (Lacroix Μ. Les architecteurs et entrepreneurs ä Delos de 314 ä 240. — Rev. Phil., 1914, XXXVIII, p. 303–329).

855

Следует заметить, что и в более ранние времена архитекторы, по-видимому, выходили из среды свободного населения. Сообщение Витрувия о том, что древнейший храм Артемиды в Эфесе строили Пеоний Эфесский и храмовый раб Деметрий (Vitruv., VII, Prooem., 16), остается единичным. См.: Westermann W. L. The Slave Systems of Greek and Roman Antiquity. Philadelphia, 1955, p. 11.

856

Примечательно, что среди многих сотен актов IV–I вв. о выкупе рабов на волю нет ни одного, свидетельствующего о том, что отпускаемый был архитектором. См.: Börner F. Untersuchungen über die Religion der Sklaven in Griechienland und Rom. II. Die sogenannte sakrale Freilassung in Griechenland und die (δούλοι) ιεροί. Wiesbaden, 1960, S. 18–97, 153–159.

857

Афинские источники называют обычно гражданскую принадлежность зодчих: Архилох из Агрилы (IG, I2, N 372), Филокл из Ахарн (IG, I2, N 372), Филон, сын Эксекестида, из Элевсина (Syll.3, N 969). В надписях из Эпидавра и с Делоса архитекторы упомянуты только по одному имени. Однако такая форма не является убедительным аргументом в пользу их иногражданства, как думает А. Бэрфорд, считающая зодчих Феодора и Поликлета гражданами не Эпидавра, но других полисов (Burford A. The Greek temple…, p. 142–143). Ее мысль очень спорна — ведь в записях о сданных на подряд работах в Эпидавре писали происхождение подрядчика, если он был гражданином другого полиса, например: Евтернид из Коринфа, Клеандрид из Коринфа. Следовательно, если бы Феодор и Поликлет были инополитами, в тексте стояло бы указание на их родные полисы. Что касается семьи дельфийских архитекторов Агафона и его потомков, то этот род зодчих, возможно, происходивших из Фурий (как полагает Г. Помтов в комментариях к Syll.3, N 295, 494), занимал в Дельфах достаточно солидные позиции.

858

К сожалению, известный пример относится к более раннему времени: афинский архитектор Филокл, работавший на завершении строительства Эрехфейона, привел на стройку двух рабов-плотников, Герия и Креза, которым выплачивали поденную плату. См.: IG, I2, N 373; Broneer О. Excavations on the north slope of the Acropolis. — Hesperia, 1933, II, p. 377–390, № 9 — обломок счета от 409/8 г. Несомненно, что дома для своего хозяина эти плотники должны были выполнять достаточно тонкие и сложные работы. А то обстоятельство, что на строительстве храма им выплачивали отдельное вознаграждение, служит веским аргументом в пользу того, что и здесь они исполняли не простые задания. Как отметил Р. Рэнделл, все рабы, занятые на возведении Эрехфейона, были квалифицированными работниками, главным образом каменщиками или плотниками. См.: Randall R. Η. The Erechtheum Workmen. — AJA 1953, 57, p. 203. Заметим попутно, что ценные данные о применении рабов на строительстве Эрехфейона почему-то совершенно выпали из поля зрения автора исследования о численности рабов в Афинах в V–IV вв. См.: Sargent R. L. The Size of slave population at Athens during the Fifth and Fourth centuries before Christ. Trbana, 1924,^ p. 94—109.

859

Витрувий, работавший в начале I в. н. э., в своем трактате сохранил представления об образовании архитектора, которые были издавна выработаны греческими зодчими: «Архитектор должен быть человеком грамотным, умелым рисовальщиком изучить геометрию, всесторонне знать историю, внимательно слушать философов, быть знакомым с музыкой, иметь понятие о медицине, знать решения юристов и обладать сведениями в астрономии и в небесных законах» (I, 1,3).

860

Даже обучение одной грамоте требовало известных средств. Ср. сетования Метропимы о необходимости платить учителю за ее сына каждое тридцатое число (Herod. Mim., III, 8,11).

861

Vitruv., I, 1,12.

862

Уже в VI в. до н. э. греческие зодчие создали трактаты о возведенных ими храмах. Составителями их были самосец Феодор, построивший святилище Геры, и уроженец Кносса Херсифрон вместе с сыном Метагеном, создавшие храм Артемиды в Эфесе. И в V, и в IV вв. литература по архитектуре продолжала пополняться. Назовем уже упомянутого Пифея и уроженца Фокеи зодчего Федора, писавшего о круглом мраморном здании в Дельфах (Vitruv., VII, Prooem., 12). Знаменитый Филон, соорудивший в Пирее около 340 г. арсенал (Syll.3, № 969), также оставил его описание, а равно и труд о симметриях священных зданий. В эллинистическую эпоху появились труды Гермогена, грека из Алабанды, во второй половине III в. возводившего на острове Теосе храм Диониса и в Магнесии — храм Артемиды. Это был выдающийся теоретик храмовой архитектуры ионийского ордера, введший принцип симметричных расстояний между колоннами храма. Его работы получили всеобщее признание, и Витрувий даже особо пишет о Гермогене: «и оставил источники, откуда потомки могут черпать научные теории» (Vitruv., III, 3, 9). Кроме того, в распоряжении архитекторов имелось много сочинений по отдельным вопросам зодчества, о которых неоднократно упоминает Витрувий (IV, Prooem., 1; VII, Prooem. 10–18).

863

Во Вступлении к книге VII Витрувий специально останавливается на значении работ ученых предшествующих поколений. Широко используя труды древних архитекторов, Витрувий сохранил имена многих из них.

864

Ярким свидетельством являются сложные портовые сооружения многих полисов. Особенно монументален комплекс делосского порта. См.: Cloche P. Les classes, les metiers, le trafic, p. 100–103.

865

Plato. Gorg., 514a-d.

866

Нередко архитектурная специальность передавалась по наследству в одной семье, как показывает дельфийская надпись об Агафоне, его сыне и его внуке. Об этой практике пишет и Витрувий (VI, Prooem., 6).

867

К сожалению, имеющиеся источники не сообщают ничего об архитекторах, работавших по крупным частным заказам. Лишь в Олимпии известно обширное сооружение, которое сам возвел и посвятил Зевсу наксосский зодчий Леонид (Inschriften von Olympia, № 651; Paus., V, 15).

868

Самое исчерпывающее изложение отношения свободного грека к обработке земли принадлежит еще Сократу (Xen. Oecon., 5).

869

Аристотель весьма положительно относился ко многим древним аграрным законам, особенно тех республик, которые устанавливали ограниченные размеры земельных наделов. Такие правила имели целью сохранить постоянную численность сельского населения, которое Стагирит считал наилучшей частью демоса (Pol., 1318b)

870

Силу традиционных земельных установлений полиса обстоятельно показал в своем труде П. Гиро: Guiraud Р. La propriete fonciere en Grece jusqu'ä conquete romaine. P., 1893.

871

Сложный вопрос наделения землей в апойкиях детально исследован в кн.: Яйленко В. П. Греческая колонизация VII–III вв. до н. э. М., 1982.

872

Arist. Pol., 1281b.

873

IG, XIV, № 645 = Schwyzer, Ν 62–63.

874

Такое словоупотребление можно найти у Герона Механика (Hero. Definitiones, 138, 3).

875

Syll.3, № 966: здесь указано, что с каждой стороны участка должны стоять по два межевых столба, каждый высотою не менее трех футов.

876

Остатки античных полевых межей лучше всего сохранились в Херсонесе (Стржелецкий С. Ф. Клеры Херсонеса Таврического. Симферополь, 1961).

877

Jones J. Ε., Graham А. J., Sackett L. Η. Op. cit., p. 370–372, fig. 4.

878

Территория некоторых полисов бывала столь мала, что она просматривалась из одного конца в другой.

879

Дж. Кент обстоятельно исследовал различные аспекты системы арендного землепользования на самом Делосе и принадлежавших ему соседних островах: Kent J. Η. The Temple Estates of Delos, Rheneia and Myconos. — Hesperia, 1948, v. 17, p. 243–338.

880

Ibid., p. 286.

881

Syll.3, N 93, comm. п… Здесь И. Кирхнер ссылается на комиссию межевиков в южноиталийской Гераклее. Но там, как мы увидим ниже, речь идет не о постоянной, а об экстраординарно избранной коллегии межевиков.

882

Интересно отметить терминологическую точность афинян — при выводе апойкии в Брею около 440 г. для раздела участков на новом месте избирали по одному геоному от каждой филы (Syll.3, 67). В самом термине «геоном» содержится указание на его юридическую правоспособность устанавливать размеры клеров (ср.: Яйленко В. П. Указ. соч. с. 164). Межевик же, видимо, только отмерял землю, следуя данному ему предписанию о размерах того или иного участка.

883

Hyperid. Pro Euxenippo, 16.

884

Syll.,3 № 913. Примечательна расторопность демотов, стремящихся немедленно вымежевать границы подаренной для агоры довольно значительной площади — около 1752 χ 876 м. Ведь дем Сунион был весьма горист.

885

Любопытно, что такой типичный представитель сельского населения Аттики конца V в. до н. э., как Стрепсиад, хорошо понимает необходимость землемерной науки — геометрии; особенно же он считал «народной и полезной» ту геометрию, которая предназначалась размежеванию не надельной, но всей вообще земли (Aristoph. Nubes, 202–205). Видимо, большинство зрителей в тогдашнем афинском театре вполне с ним соглашалось.

886

Fine J. Horoi, p. 202–206.

887

Giraud P. La propriete…, p. 400; Rostovtzeff Μ. SEHHW, p. 1180–1183.

888

Finley M. Studies…, p. 58.

889

Fine J. Horoi, p. 51.

890

Например, в 321 г. Пирей в арендных контрактах на участке святилищ прямо указал, что демоты получают то зерно, которое даст земля, запаханная арендатором в нарушение условий договора (Syll.3, 965).

891

Kirchner J., Dow St. Inschriften vom Attischen Lande. — AM, 1937, Bd. 62, S. 8, N 7.

892

Ведь юноша, достигший 18 лет, получал права гражданина именно в своем деме (Arist. Resp. Ath. 42, 1). Можно напомнить и то, как искусно оратор Исей использовал авторитет демотов в интересах своего истца (Isaeus, VIII, 18–20).

893

Эти обширные тексты, содержащие много важных данных об экономической и религиозной жизни аттического дема, стали известны сравнительно недавно (Ferguson W. S. The Salaminioi of Heptaphylai and Soiinion. — Hesperia, 1938, v. 7, p. 1—74).

894

Meritt B. D. Athenian Archons 347/6 — 48/7 В, C— Historia, 1977, Bd. XXVI, p. 161–191.

895

Обычно в арендных контрактах излагали детальные правила эксплуатации участка. Например, неоднократно встречается запрещение вывозить почву с данного хоридиона (Syll.3, № 965, 966), нарушать полевую землю канавами (IG, XIV, № 645), уничтожать плодоносящие деревья (Syll.3, № 964) и т. д. Очевидно, что эти условия вырабатывали местные земледельцы, хорошо знавшие сдаваемый в аренду участок.

896

Попытки частных лиц присвоить храмовую землю известны даже в Дельфах в конце II в. до н. э. (Syll.3, № 826, от 117 г.).

897

В отношении эллинов к своим богам всегда было очень сильно развито представление об обязанностях богов заботиться о благополучии патронируемых ими полисов. Естественно, что имущество богов должно было приносить пользу государствам, поэтому все доходы храмов поступали в казну полисов. Учет был налажен очень строгий, и жрецы каждого храма писали властям государства подробные финансовые отчеты. Ярким свидетельством являются финансовые документы делосского храма. И в Афинах сведения о храмовых доходах аккуратно сообщались всему народу. Например, хорошо сохранился отчет о продаже в 334–331 гг. остатков жертвенных животных (копыт, рогов и т. д.), средства от которой поступили в государственную казну (Syll.3, № 1029).

898

В Аттике засвидетельствована та же практика ставить по два одинаковых межевых столба (Klaffenbach G. Zwei neue Horossteine aus Attika. — AM, 1926, Bd. LI, S. 24).

899

Мне осталось неизвестным новое издание таблиц из Гераклеи: Uguzzoni Α., Ghinatti F. Le tavole greche di Eraclea. Roma, 1968.

900

Klaffenbach G. Op. cit., S. 21.

901

Salviat F., Vatin CI. Le Cadastre de Larissa. — BCH, 1974, LXXXII, p. 247–262.

902

Fine J. Horoi, p. 61—115; Finley M. Studies…, p. 21–27. Иногда полисы устраивали единовременную большую распродажу участков, и возможно, что при этом избиралась специальная комиссия межевиков. Такая операция известна в конце III — начале II в. до н. э. в Херсонесе Таврическом (IOSPE, I2, № 403; IV, № 80. Детальный анализ текста см.: Блаватский В. Д. Земледелие в античных государствах Северного Причерноморья. М., 1953, с. 29–35.

903

Boyd Т. D., Jameson Μ. Η. Urban and Rural Land Division in Ancient Greece. — Hesperia, 1981, v. 50, p. 327–342.

904

Например, Полибий рассказывает о многолетней тяжбе Мегалополя и Спарты из-за земель в верховьях Еврота. Третейские судьи около 164 г. вынесли свое решение, и в Олимпии была установлена стела с этим документом (Polyb., XXXI, 9, 7; Inschriften von Olympia, Ν 47).

905

Schubart W. Das Buch bei den Griechen und Römern 3. Leipzig, 1960, S. 7—37.

906

Две дощечки, соединенные вместе, назывались диптих, три связанные дельты именовались триптих. Оба эти термина вошли в русский язык.

907

Пользуясь документами, дошедшими до нас на камне или металле, историки иногда забывают о массе погибших актов, которые публиковались в полисах на деревянных досках и безвозвратно погибли еще в древности. О них имеются лишь разрозненные упоминания. Например, в Афинах списки оштрафованных выставлялись на таких досках (Lys., IX, 6). Такая же практика засвидетельствована в 175–172 гг. в Лебадее (Беотия) (Syll.3, № 972). На острове Косе около 200 г. левкоматы служили для записи участников священных обрядов в культах Аполлона и Геракла (Syll.3, № 1023).

908

Syll.3, № 1004. 40.

909

В надписи из Ларисы от 214 г. четко указано, что основной текст документа должен быть записан на камне, лишь часть его выставляется на левкомате (Syll.3, № 543). На острове Кеосе полис Коресия в III в. предписывал секретарю записывать по порядку имена мужчин и мальчиков, победителей на спортивных состязаниях, на левкомате, а само постановление — на каменной стеле (Syll.3, № 958).

910

IG, I2, Ν 372.

911

IG, XI, 2, № 161/Α.

912

Около сотни сланцевых досок было найдено в сбросе у стены Гиппарха в Афинах. См.: Vanderpool Ε. News Letter from Greece. — AJA, 1959, v. 63, p. 279–280, PL 75, fig. 11. Формы этих скрижалей были самые различные. На некоторых дощечках сохранились ученические записи.

913

Herod. Mim., III, 14–16.

914

British Museum. A Guide to the Exhibition illustrating Greek and Roman Life. L., 1908, p. 185, fig. 193.

915

Her., V, 58.

916

В. Шубарт считает, что массовое поступление папируса в Грецию начинается со времени Александра Македонского. См.: Schubart W. Das Buch…, S. 22.

917

IG, Ι2, № 372. На этих листах были написаны копии счетов.

918

Античные чернильницы были найдены при раскопках многих эллинистических и римских городов. Их делали из глины и бронзы. См.: Robinson D. Μ. Olynthus V. Mosaics, Vases and Lamps of Olynthus. Baltimore, 1933, p. 260, PL 194; Sßquist E. Morgantina: Hellenistic Inkstands. — AJ A, 1959, v. 63, p. 275–277, PL 71.

919

Попутно отметим, что изготовление важных государственных надписей обходилось довольно дорого. Например, Дельфы уплатили Дейномаху за написание списка победителей на Пифийских играх 2 мины (Syll.3, № 252. 42–43). Запись относится к 327/6 г. Вероятно, работа Дейномаха заняла много месяцев — ведь список был составлен Аристотелем и Каллимахом около 332 г., судя по Syll.3, № 275.

920

Применение циркуля засвидетельствовано в Греции уже около XV в. См.: Блаватская Т. В. Греческое общество второго тысячелетия до новой эры и его культура. М., 1976, с. 91. Судя по Аристофану (Aves, 1005), циркуль был непременным атрибутом архитекторов.

921

Весьма обстоятельное исследование подобных механизмов произведено А. Орландосом (Τά υλικά…, II σ. 88—174).

922

Изящные хирургические инструменты римского времени, несомненно, сохраняли традиции инструментария эллинистической Греции, что, конечно, связано с той ролью, которую эллинская наука сыграла в развитии римской медицины. См.: Сергеенко Μ. Е. Ремесленники древнего Рима. Л., 1968, с. 48. В Британском музее хранятся великолепные образцы бронзовых хирургических инструментов. См.: British Museum. A Guide to the Exhibition illustrating Greek and Roman Life, p. 179, fig. 189.

923

Casson L. Ships and Seamanship in the Ancient World. Princeton, 1971. В обширном труде Л. Кэссона глубоко исследуются конструкции античных судов и их снаряжение. Автор строит свои выводы на многочисленных письменных и археологических источниках.

924

Дильс Г. Античная техника. М.; Л., 1934, с. 33, примеч. 3.

925

Price D. de Solla. Gears from the Greeks. The Antikythera Mecanism. A Calender Computer from c.a. 80 B.C. N. Y., 1975.

926

Arist. Analyt. Post., I, 13, 14.

927

Подробное объяснение различных видов часовых механизмов приводит Г. Дильс (Античная техника, с. 137–188).

928

Vitruv., I, 3, 1.

929

The Athenian Agora, XIV. Thompson H. A., Wycherley R. Ε. The Agora of Athens. Princeton, 1972, p. 64–65, 202; Armstrong J. Α., Mck Camp. II. J. Notes on a Water clock in Athenian Agora. — Hesperia, 1977, v. 46, p. 147–161.

930

Armstrong J. E., Mck. Camp. II. J. Notes…, p. 152.

931

Клепсидры в Афинах и Оропе, сооруженные во второй половине IV в., показывают, что сведения Витрувия о решающей роли Ктесибия в изобретении водяных часов (Vitruv., IX, 8) должны быть поняты как сообщение лишь о дополнениях Ктесибия, жившего в III в., к уже давно созданной системе измерения времени с помощью гидравлического сооружения.

932

Добавим лишь то, что это были добротные изделия. В качестве примера назовем краски художников — на многих античных памятниках они и ныне сохраняют свою свежесть и яркость. Прекрасные образцы, датируемые V–VI вв. (из Египта), см.: Boyaval В. Tablettes mathematiques du Musee du Louvre. — RA 1973, p. 243–260.

933

M. Лэнг, изучая вычисления Геродота, указала на несколько ошибок «отца истории» из-за того, что он невнимательно пользовался абаком. См.: Lang Μ. Herodots and the Abacus. — Hesperia, 1957, v. 26, p. 271–287.

934

Подробнее описание будильника Платона дал Г. Дильс, предложивший убедительную реконструкцию всего инструмента. См.: Дильс Г. Античная техника, с. 172–175, рис. 78–80.

935

По-видимому, специалисты, изготовители топких инструментов, появились в Греции задолго до эпохи эллинизма. В архитектуре изготовление парадейгм должно было существовать во времена ранних монументальных строек. Об этом бесспорно свидетельствует миниатюрная дорийская капитель, датируемая серединой VI в., найденная в Коринфе. См.: Roebuck Μ. С. Excavations at Corinth: 1954. — Hesperia, 1955, v. 24, p. 152, PL 61 a.

936

Xen. Mem., IV, 2, 10.

937

Даже выделение специального помещения для хранения свитков и оснащение комнаты особыми шкафами-хранилищами требовало затраты немалых сумм.

938

Судя по аргументации Сократа во время его защиты в афинском суде в 399 г., считалось вполне обычным знакомство всех гелиастов с трудами Анаксагора (Plato. Αρ., 26 d). Возможно, конечно, что Сократ несколько преувеличил образованность судей, тем более что сам он изучал книги Анаксагора с большим рвением (Plato. Phaed., 97 b, 98 b).

939

Xen. Anab., VII, 5, 14.

940

Qellius. Noctes Atticae, VII (VI), 17, 1–2.

941

Strabo, XIII, 1, 54.

942

Robert J., Notes d'epigraphie hellenistique XLI. ΕΠΙΔΟΣΕΙΣ pour des bibliotheques. — BCH, 1935, LIX, p. 421–425.

943

Надпись находилась в частной коллекции в Париже и была куплена в 1912 г. на Родосе. Но Л. Робер на основании данных ономастики Родоса и Коса установил весьма убедительно, что камень происходит с острова Кос.

944

Начало надписи: «Следующие лица объявили о своем даре библиотеке…» — позволяет думать, что ей предшествовал какой-то текст с объяснением причин, почему нужен сбор средств для библиотеки.

945

В стк. 17 и 18 за именами Леонида и Евнома можно ожидать упоминания об одном лишь денежном даре, а не о внесении книг.

946

IG, II 2, № 1009.

947

О богатстве жертвователей на косскую библиотеку бесспорно свидетельствует тот факт, что имена многих из этих лиц известны из других эпиграфических документов, относящихся к расходам на сакральные торжества на Косе.

948

Л. Робер упоминает еще неизданную надпись римского времени с острова Кос, в которой также говорится о пожертвовании одним лицом библиотеки «Дому Цезаря» и народу (Robert L. Notes…, p. 424).

949

Strabo, XI, 1, 37.

950

Vitruv., VI, 4, 1.

951

Строительным канонам возведения библиотек посвящено исследование: Götze В. Antike Bibliotheken. — JDAI, 1937, Bd. 52, S. 225–247.

952

FHG, IV, 342 sq.

953

Maiuri A. Nuova Silloge Epigrafica di Rodi e Cos. Firenze, 1925, p. 14, N 11 = Segre M. Catalogo di libri di Rodi. — Rivista Filol., 1935, XIII, p. 215. 6, 11, 21.

954

Эти надписи были опубликованы в кн.: Maiuri A. Nuova Silloge…, p. 14, Ν И и датированы автором II в. н. э. Однако последующее изучение шрифта надписей (Segre Μ. Catalogo di libri di Rodi, p. 214–222; Idem. Ancora sulla biblioteca del ginnasio di Rodi. — Rivista Filol., 1936, XIV, p. 40; Robert L. Notes…, p. 424–425) показало, что оба текста бесспорно относятся ко II в. до н. э. См. также: RE, Suppl. V, Sp. 825, s. v. Rhodos, однако, здесь каталог неправильно отнесен к библиотеке всего полиса. Более печальную ошибку допустил А. Марру, отнесший к Косу обе родосские надписи (Marrou Н. Histoire de Г education…, p. 259–260).

955

Восстановления Φ. Гитлера φ. Гертрингена и Μ. Сегре. См.: Segre Μ. Catalogo…, p. 219–220.

956

Maiuri A. Nuova Silloge…, N 4.

957

В надписи IG, II2 № 1009 от 116/5 г. упоминается в стк. 8 псефисма, внесенная Феодоридом из Пирея; в декрете IG, II2, № 1029 от 94/3 г. в стк. 25–26 также стояло указание на такое постановление. Спустя несколько десятков лет народное собрание вновь вынесло аналогичное решение — в декрете IG, II2, № 1043 от 38/7 г. до н. э., в стк. 50 упомянута другая псефисма о книгах, внесенная гражданином Метрофаном.

958

В пользу этого предположения говорит то обстоятельство, что надписи относительно эфебов и Птолемеева гимнасия были найдены недалеко от стой Аттала, вблизи Агоры, где и был расположен названный гимнасии (Paus., I, 17, 2). В других гимнасиях могли храниться тексты псефисм, касавшихся только их.

959

Точное место здания еще не определено (Thalion Hill J. The Ancient City of Athens. L., 1953, p. 92).

960

IG, II2, Ν 1009; 1029.

961

При архонте Аристархе (107/6 г.) в Афинах закончили эфебию не менее 132 человек, судя по IG, II2, N 1011

962

Напомним, что в эллинистическое время эфебия не имела общеобязательного' характера, ее проходили только желающие дети граждан и чужеземцев.

963

М. И. Ростовцев полагает, что упомянутый здесь Феопомп, автор труда Περί βασιλείας, не идентичен знаменитому хиосскому историку Феопомпу (SEHHW, р. 1377, N 83).

964

Segre Μ. Catalogo…, p. 218–219.

965

IG, II 2, № 2363. В упоминавшихся выше афинских псефисмах II–I вв. обычно не указывали, какие книги были подарены гимнасию. В тексте IG, II2, № 1041 в стк. 24 сохранились имя Еврипида и немного далее название «Илиада», однако надпись здесь так испорчена, что ничего определенного вывести нельзя. Вероятно, списки даримых эфебами классических произведений были столь обширны, что вводить их в текст псефисмы было излишним — книги классиков были всем известны.

966

Правда, классификация выдержана не полностью — в I столбце в стк. 10 назван философ Евклид Мегарский, а во II столбце в стк. 38 бесспорно восстанавливается имя Еврипида.

967

Ziebarth Ε. Aus dem griechischen Schulwesen2, S. 132.

968

Плохо сохранившийся текст (BGH, 1922, XLVI, p. 327, № 6) в стк. 3–4 был удачно дополнен Г. Кронертом (SEG, II, № 584) следующим образом: [έπιτιθέτω Ιέ έκάστωι (seil, βιβλίωι) κατ3 ίδ]ίαν σί[λλυβον].

969

Примечательно, что переписчики именуются здесь παίδες (стк, 10) — видимо, как и в Риме того же времени, основным контингентом работников этой профессии были рабы. Весьма интересен вопрос о качестве работы переписчиков. Вероятно, были известны высококвалифицированные профессионалы, но существовала и масса работников, наводнявших рынок дешевыми изделиями. Недаром переписчики в эллинистическом мире славились своим небрежным отношением к тексту. Особенно страдали авторы сложных для обычного читателя сочинений: как рассказывает Страбон, в Александрии и Риме в его время были списки трудов Аристотеля, сильно искаженные при копировании (Strabo, XIII, 1, 54).

970

Rostovtzefj Μ. SEHHW, p. 1589, Ν 24.

971

Gerke Α., Norden Ε. Einleitung in die Altertumswissenschaft, I2, Leipzig; Berlin, 1912, S. 5.

972

Церетели Г. Ф. Архивы классической древности (Греция и Рим). — Архивные курсы. Пг., 1920, с. 7–8.

973

Arist. Ath. pol., 47, 5—48,1.

974

Эталоны мерных сосудов и гирь дошли из многих полисов.

975

Принадлежности афинских гелиастов опубликованы в кн.: Lang Μ. Athenian citizen. Princeton; New Jersey, 1960, p. 20, fig. 20–24. Описание процедур в афинском суде см.: Arist. Ath. pol., 63–69; Латышев В. В. Очерк греческих древностей. Вильна, 1880, т. 1, с. 185–193.

Content

Т.В. Блаватская
Из истории греческой интеллигенции эллинистического времени

ВВЕДЕНИЕ

Глава первая ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ В ЭЛЛАДЕ

ЗАДАЧИ ИЗУЧЕНИЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОГО ТРУДА В ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ

НЕКОТОРЫЕ ЧЕРТЫ ГРЕЧЕСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ ДОЭЛЛИНИСТИЧЕСКОГО ПЕРИОДА

Глава вторая ОБРАЗОВАННЫЕ СЛОИ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИХ ПОЛИСАХ ГРЕЦИИ

ОБЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ

ПОТЕРИ КУЛЬТУРНОГО ПОТЕНЦИАЛА ЭЛЛАДЫ В III–II ВВ

СОРЕВНОВАНИЕ И КОНКУРЕНЦИЯ

Глава третья ПРЕПОДАВАТЕЛИ — РАБОТНИКИ ДИДАСКАЛЕЙОНОВ И ГИМНАСИЕВ

Глава четвертая МЕДИЦИНСКИЕ РАБОТНИКИ

Глава пятая ЗОДЧИЕ

Глава шестая ЗЕМЛЕМЕРЫ

Глава седьмая ОРУДИЯ ТРУДА ОБРАЗОВАННЫХ СПЕЦИАЛИСТОВ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ

Примечания