Марина и Сергей Дяченко

У зла нет власти

Глава 1

Король звонил на прошлой неделе

Я сидела на деревянных мостках, опустив ноги в воду по косточки. Казалось, я обута в эту речку — на ногах прохладные туфли из текучей воды. И если встану — смогу пройтись по гладкой поверхности, выбраться на другой берег, где жуют траву три коровы, одна черно-белая и две рыжие с пятнами.

Был август. Над водой висели стрекозы, каждая над своим неподвижным отражением. Я сидела на рассохшихся деревянных мостках в маленьком пятнышке тени, и это пятнышко понемногу сдвигалось, отступало от воды. Скоро я окажусь на солнце, а это жара, жара…

Уже десять дней я в лагере. Ничего особенного, деревянные домики в редком лесу, до реки топать минут двадцать. Никто нас особенно не развлекает, но и не воспитывает тоже. Сколько угодно можно сидеть на берегу, валяться на траве, бултыхаться в мелкой речке, глядя на коров и стрекоз, смотреть старые фильмы на кассетах, болтать ногами по вечерам на скамейке, скучать, пока девчонки пересказывают сплетни…

Первые дни мне нравилось — после целого лета в пыльном городе. Рядом был Макс Овчинин: он три недели провёл на море, вернулся загорелый и весёлый, очень довольный собой, потому что в последний день решился и прыгнул с какой-то там скалы. Эта скала в его рассказах становилась всё выше, в конце концов получилось, что Овчинин чуть ли не с Ай-Петри сиганул.

Мне скоро надоело его слушать. Да и у него нашлись какие-то новые друзья, какие-то старшие парни, с которыми они вместе ловили рыбу и ходили в посёлок, в магазин, за пивом. Я пива терпеть не могу. Овчинин тоже его не любит. Какую только гадость не станешь в себя вливать, только бы понравиться взрослым друзьям…

Я поболтала ногами в воде, и мои речные ботинки превратились в стаю пузырьков. Он хороший парень, нет между нами никаких обид… А если есть — то по моей вине, я совсем не сахар.

Девчонки загорали на берегу, на расстеленном одеяле. Дальше по течению, в воде по колено, серьёзный малыш лет двенадцати ловил рыбу, и за его спиной сидели бок о бок две полосатые кошки, неотличимые, как отражения. Солнце припекало; скоро придётся убираться с берега обратно в лагерь. Я улеглась на рассохшееся дерево мостков и надвинула кепку на глаза.

Я маг дороги. С каждым днём это моё знание становится всё бледнее, всё призрачнее. Скоро я сама поверю, что все мои приключения — выдуманные, пережитые во сне или в мечтах.

За последние несколько месяцев я выросла из всей своей старой одежды. И мне порой кажется, что я из Королевства вырастаю тоже. Я до сих пор помню каждое своё приключение — подробно, но отстранённо, будто я сама прочитала об этом, а не пережила.

Муха села мне на нос. Я отмахнулась, она для приличия взлетела и тут же защекотала лапками щеку. Я попыталась поймать её в кулак: её и след простыл. Мухи безмозглые, но прекрасно чуют, когда от них просто отмахиваются или когда всерьёз примериваются схватить.

Я снова улеглась на доски. У коровы на том берегу позванивал колокольчик — глуховато, сонно. Коровам дан хвост, чтобы отмахиваться от мух…

Трудно представить, что моё Королевство так же реально, как эти коровы, как вода, как жёсткий козырёк у меня на глазах. Трудно представить…

Наверное, я задремала.

— Лапина!

Очень громкий голос, взволнованный, резкий. Я села, стягивая с головы кепку. Прямо передо мной стояли тяжёлые ботинки, из них возвышался в небо охранник — знакомый, из лагеря. Секьюрити в лагере было два, они дежурили по очереди и были уже довольно старые, толстые. К счастью, никто на нашу безопасность не покушался.

— Лапина! Ты слышишь?!

Я поднялась.

Охранник был очень красный. Всклокоченный — бежал под солнцем всю дорогу от лагеря, это с его-то одышкой! И смотрел он на меня как-то странно. Нехорошо смотрел.

— Там тебя… спрашивают. Быстро к начальнику лагеря. Быстро!

Что-то случилось дома?!

Мама дала мне с собой мобилку, вчера вечером мы разговаривали, и всё было в порядке. А утром, собираясь на пляж, я выключила телефон и оставила у директора в сейфе — мы все так делали, у нас ведь на домиках замки совсем смешные…

— Что такое?

— Ничего не знаю. Быстро!

Девчонки, приподнявшись на локтях, глазели на меня с любопытством. Мальчишка-рыболов выдернул из воды крошечную тюльку, она блеснула на солнце…

Я сунула мокрые ноги в спортивные тапочки. Под пятку подвернулся камушек, кольнул, будто иголкой. Я зашипела сквозь зубы и, прихрамывая, на ходу переобуваясь, припустила по тропинке прочь от берега, к лагерю.

Возле административного корпуса стояла машина, синий «Опель». У скамейки топтался Макс Овчинин с белым пластиковым кульком в руках, но мне было не до Овчинина; я взбежала по бетонным ступенькам крыльца. Начальник лагеря был пенсионер, не очень старый, раньше работал прорабом. К нам он очень неплохо относился, с юмором во всяком случае. Но сейчас я его не узнала.

Он стоял посреди своего маленького кабинета — остатки волос дыбом, лицо бледное, губы крепко сжаты. Когда я вбежала в распахнутую дверь — без стука, надо сказать, в мятых шортах, тапочки и ноги по колено в пыли, — он уставился на меня, будто впервые видел. Будто только что узнал про меня, что я не девочка, а оборотень-террорист.

— Здрасьте, Игорь Борисыч… Что случилось?

— Вот она, — сказал начальник очень холодно, и вовсе не мне.

Тогда только я заметила, что у окна, в кресле, сидит ещё один человек — против света, так что я видела только его силуэт. Гладко причёсанные волосы. Плотно прилегающие к голове уши. Очень прямая осанка — как у военных в старом кино.

— Вот Лапина Елена. Я так понимаю, необходимо присутствие родителей? Адвоката? Как-то так, если по закону?

У начальника дрожал голос. То казалось, что он в ярости. То — наоборот, что он очень испуган и с трудом прячет страх.

— Адвоката? — переспросила я тупо. — Что случилось? Моя мама звонила?

— Да что ты строишь дурочку! — вдруг взорвался начальник, таким раздражённым я его никогда ещё не видела. — Не понимаешь, да? Взяли твою подельницу, с которой ты квартиры чистила! Она на тебя навела, при обыске всё нашли!

— При обыске?

Я поняла, что схожу с ума. Наверное, перегрелась на солнце. Валяюсь сейчас на берегу, вокруг хлопочут перепуганные девчонки… А я потеряла сознание как раз в тот момент, когда мне померещилось, что меня окликнул охранник…

— К нам приехал оперуполномоченный по делам несовершеннолетних, — глухо сказал начальник. — Вот, с ним разбирайся.

Я посмотрела на тёмный силуэт напротив окна. Мужчина был в штатском. Я по-прежнему не могла разглядеть его лица.

— Так что, звонить родителям? — всё так же глухо спросил начальник.

— Сперва мы побеседуем с гражданкой Лапиной, — сказал мужчина у окна. — Есть у вас свободное помещение?

* * *

Библиотека в такой час пустовала. Было очень жарко и пахло книгами. Форточка с треснувшим стеклом едва цедила свежий воздух.

— Спасибо, — сказал оперуполномоченный начальнику. — Можете идти.

Тот помялся и вышел, прикрыв за собой дверь. Я посмотрела наконец-то в лицо этому самому оперу.

Он был очень бледный. С очень светлыми волосами. С чёрными, необычно чёрными глазами на узком лице. В чёрном костюме и чёрной рубашке, перехваченной у шеи чёрным галстуком.

Он был молодой. Странно молодой для опера, пусть даже и по делам несовершеннолетних. Но одежда, повадки, манера смотреть делали его старше. А держался он так, будто у него двести лет рабочего стажа.

И он был мне знаком.

Минуту мы смотрели друг на друга. Я знала его, я его раньше видела… При каких-то не очень приятных обстоятельствах…

— Ты не изменилась. Это хорошо.

Я нащупала стул и села.

Прошло четыре месяца со времени моего последнего визита в Королевство. Там время идёт быстрее.

— Сколько тебе лет?!

— Маги вне возраста, Лена. Не мучай себя подсчётами.

— Максимилиан, — простонала я.

Это был он — мальчишка-маг, некромант, которого я несколько раз спасла от смерти. Который и меня когда-то спас, но перед этим — предал, бросил на верную гибель, даже не поморщившись. Вот уж такого гонца из Королевства мне никогда не хотелось бы здесь видеть.

Он ухмыльнулся уголками тонкого рта.

— Что, не рада?

— Нет!

— Зря. Потому что ты — опасная несовершеннолетняя преступница, и твоя судьба в моих руках.

— Ври, да не завирайся, некромант.

— Ты как разговариваешь со старшими? — Он ухмыльнулся шире, блеснул белыми острыми зубами.

Я сжала кулаки. В прошлую нашу встречу он был чуть младше меня, но уже тогда смертельно опасный. Чего от него ждать теперь, да ещё здесь, в моём обыденном мире — я понятия не имела.

— «Оперуполномоченный по делам несовершеннолетних»… — я говорила нарочито медленно, выкраивая себе время на размышление. — Такая должность в природе существует? Ты уверен?

— Главное, чтобы они, — Максимилиан кивнул на дверь, — были уверены. А я умею убеждать, — и он снова ухмыльнулся.

Я набрала в грудь воздуха — и не нашлась, что ответить. Слишком внезапно свалилось несчастье, ещё полчаса назад я мирно дремала у речки… Что некромант может мне сделать? Как мне защищаться?

Как он сюда попал?!

Только опытный, могущественный маг может ходить между мирами. Помнится, у Гарольда, моего друга, были с этим проблемы… «Только в свой мир всегда легко возвращаться», — так говорил Оберон. Король Оберон! Вот у кого есть управа на Максимилиана. Вот кого должен бояться самозваный опер!

— Его величество не предупредил, что ты явишься, — сказала я небрежно. — Что ему передать?

У него что-то изменилось в глазах. Мне на секунду показалось, что имя Оберона отрезвило некроманта, и теперь он не посмеет больше надо мной издеваться. Как бы не так; Максимилиан задрал подбородок:

— Не предупредил? Ещё бы. Его величество ничего тебе не сообщает о делах в Королевстве. Не считает нужным.

Некромант попал в больную точку. Я часто обижалась на Оберона за его, как мне казалось, равнодушие. Стоит мне оказаться в своём мире, как обо мне забывают: спасибо, Лена, свободна, можешь идти.

— А относительно «что передать», — продолжал Максимилиан, с удовольствием за мной наблюдая, — так ведь король тебе не звонит. И у тебя нет с ним связи. Он великий волшебник, ходит между мирами, как ты между ванной и кухней. Хотел бы — оставил бы ниточку.

С превеликим трудом я взяла себя в руки. «Я некромант, — сказал когда-то Максимилиан. — Где ты видела, чтобы некроманты были хорошими?» Не стоит верить чужим ядовитым словам. Даже когда они кажутся справедливыми.

— Зачем ты пришёл?

— Повидать тебя.

— Очень рада. Оболгал меня, ославил, выставил какой-то воровкой… Не думай, что это тебе сойдёт с рук.

Он поднял брови.

— Да! — сказала я с вызовом. — Здесь тебе не… не замок принца-деспота! У тебя и документов нет, ты самозванец! В любом отделении милиции тебя раскусят, как орешек!

— Ты уверена?

— Посмотрим!

Я старалась быть дерзкой и спокойной, но на самом деле боялась всё сильнее. Начальник лагеря уже наверняка позвонил маме. Рассказал весь этот бред. И мама, сорвавшись с работы, примчится… Она, конечно, моим словам поверит, но неужели мне придётся доказывать ещё кому-то, что я не грабительница… Погодите, а что он там говорил про обыск?!

— Ты врал про обыск?

— А ты как думаешь?

— Врал, — сказала я, и голос дрогнул. А что, если нет? Если некромант обуздал неведомые силы в моём собственном мире? И сейчас у нас дома в самом деле идёт обыск, и у меня из-под свитеров в шкафу вытаскивают украденные чужие вещи?!

— Твоя подельница учится в вашей школе, — мягко сказал Максимилиан. — Ты вынимала ключи из карманов пальто в гардеробе, а потом вы вместе шли и обворовывали квартиры, когда точно знали, что там никого нет. И клали ключи на место. Отлично срабатывало, пока вас наконец не увидела соседка…

— Это бред и неправда, это легко проверить!

— Легко, — он кивнул. — Соседка тебя узнает. А эта девочка, с которой ты ходила на дело, Зайцева Людмила…

— Зайцева?!

Я поняла, что сейчас зареву. Он громоздил клевету на клевету, но делал это так спокойно и уверенно, что я мало-помалу убеждалась: это правда. Некромант на такое способен.

— Если бы у нас был обыск, мать бы уже прибежала сюда…

— А если она даёт показания и не может отлучиться? Звонит тебе… Где твой мобильник, выключен?

Я маг дороги. Боевой маг. У меня нет посоха, но дать себя раздавить, как трухлявый гриб, — недостойно моего звания. А Максимилиан был близок к этому. Очень близок.

— Я тебе не верю. Ты… Чего тебе надо?!

У него были чёрные глаза. Очень чёрные на белом лице.

— Ленка, ты нужна в Королевстве. Именно сейчас. Поэтому я пришёл, чтобы тебя забрать.

— Что… Да ты что… Пошёл ты на фиг!

— Послушай, дело очень плохо. Идёт нашествие Саранчи, это такие пустынные варвары. Их сотни тысяч, они сровняют всё с землёй и камня на камне не оставят.

Он говорил очень серьёзно, глядя мне прямо в глаза.

— Что ты… опять врёшь, да?!

— Нет.

— А Оберон…

— С Обероном особая история. Он… его нет дома. Вместо него сейчас Гарольд. Я предлагаю Гарольду союз, а он не хочет.

— Потому что ты обманщик и негодяй!

— Нет, потому что я некромант. А у Гарольда предрассудки.

— Просто он умнее!

— Гарольд? Умнее? Не смеши меня. Он смотрит на мир вот так, — Максимилиан сложил из ладоней что-то вроде лошадиных шор. — Узко. Ты нужна в Королевстве, во-первых, как союзник, а во-вторых, чтобы убедить твоего друга Гарольда: я достоин доверия.

— Ты? Достоин доверия?! Да что ты делаешь-то со мной! Ты же…

— Пойдём в Королевство — сейчас. Вернёмся — всё поправим.

— Вот, — я свернула из пальцев фигу. — Вот так я купилась на твои враки.

— Зря. Потому что я говорю правду. А Саранча в трёх переходах от столицы.

— Не верю!

— Что, не идёшь в Королевство?

— Нет!

— А если я засажу тебя в колонию для несовершеннолетних?

Я сглотнула.

— Найди себе дохлую крысу и её запугивай. Я плевать на тебя хотела, Максимилиан. Я раньше тебя побеждала — всыплю и сейчас.

— Прямо-таки всыплешь?

— Иди на фиг!

— Жаль, — он отвернулся. — Тебя как по отчеству? Васильевна?

— Александровна!

— Счастливо оставаться.

Он потянул на себя скрипучую дверь библиотеки. Тут же выскочил из кабинета начальник. Я слышала, как Максимилиан говорит с ним в коридоре.

— Ошибка вышла, — сказал Максимилиан. — Приношу извинения от имени всей милиции. Та девочка — Лапина Елена Викторовна, а эта — Елена Александровна, случилось досадное недоразумение. До свидания.

И ушёл, оставив начальника стоять столбом.

Только через несколько секунд, когда внизу уже завелась машина, начальник пришёл в себя и завопил:

— Да как же так можно! Да это же… Я её родителям уже позвонил! Вы что делаете!

Машина укатила. Притормозила в воротах, чтобы дать дорогу белым «Жигулям», на которых приехала в лагерь моя мама.

* * *

Она так кричала на начальника, что мне сделалось его жалко. Мама требовала имя, фамилию, отчество опера, номер его удостоверения, ещё что-то, а начальник ничего этого не помнил, хотя опер — совершенно точно! — показывал ему документы. Мама кричала, что её чуть не хватил инфаркт, что она уехала с работы, что она заплатила водителю, что она всё это вычтет из зарплаты начальника и ещё сверх того, потому что ребёнку нанесена моральная травма. Сбежались все ребята и девчонки, и было очень неприятно, что Макс Овчинин тоже стал свидетелем этого скандала.

— На тебе, знаешь, лица не было, когда ты к корпусу подбегала, — он почему-то казался виноватым. — Я перепугался, честное слово.

— Разговор слышал?

— Нет… А опера видел. Странный мужик. Весь в чёрном — и белый-белый… На вампира похож.

— Близко, — признала я невесело. — Он некромант.

— Что?

Тут нас прервали — мама заявила, что забирает меня домой. Я хотела было возразить, но передумала — смены-то осталось два дня, а мама так расстроилась из-за этой дурацкой истории, что не хотелось с ней ещё и спорить. Начальник сопел, как побитая собака; ему, человеку честному и ответственному, досталось ни за что ни про что, но как его утешить, я не знала.

Ребята и девчонки так жалели, что я уезжаю, что мне даже сделалось лестно. История о том, как полоумный мент сперва обвинил меня в убийстве целой кучи народу, а потом сказал, что обознался, будоражила и поварих, и уборщиц, и воспитателей, и физрука. А я бросала вещи в чемодан, как в замедленной съёмке, и всё пыталась сообразить: это было на самом деле? Мне не приснилось? Максимилиан?!

* * *

Верить некроманту нельзя, даже если он говорит правду.

За десять дней в лагере я успела отвыкнуть от собственного дома. Комната показалась меньше, кухня, наоборот, больше; братья подросли и даже, кажется, поумнели. Привычный мир обступил меня, будто желая отвлечь, развеять, вытеснить у меня из головы все мысли о Максимилиане и Королевстве.

Что там говорил этот бледный сморчок?

«Идёт нашествие Саранчи, это такие пустынные варвары. Их сотни тысяч, они сровняют всё с землёй и камня на камне не оставят…»

Волшебному Королевству время от времени приходится за себя постоять. Людоеды, пираты… разбойники… враги. На то в Королевстве есть воины, есть стражники, есть маги дороги… и король Оберон, великий волшебник, умеющий летать и ходить между мирами. С ним ничего не страшно, любые враги разбегаются от одного его имени. Пусть в самом деле идёт Саранча — Оберон что-нибудь придумает…

«Он отлучился по личному делу».

Нет у Оберона никаких личных дел! Когда Королевству грозит опасность — Оберон не может его оставить! Это просто невозможно!

Врал некромант, врал. Вот только зачем? Зачем ему пробираться в наш мир, искать меня, устраивать весь этот цирк? Только затем, чтобы поиздеваться?!

Я вяло разбирала чемодан, прислушиваясь к воплям братьев, играющих на балконе в настольный хоккей. Вдруг наткнулась на железный браслет, которому завидовали все девчонки в лагере. Браслет подарила мне Стелла; как я могла о ней забыть?!

Стелла и Саша поженились в мае, и Саша чуть не провалил весеннюю сессию. Он студент авиационного института, закончил третий курс; родители сперва не очень-то радовались его «реактивной» женитьбе, но Стелла им так понравилась, что они приняли её, как родную дочку.

Я босиком прошлёпала в коридор, сняла телефонную трубку и набрала номер по памяти.

— Добрый день, можно Стеллу? Это её знакомая…

— Добрый день… Стеллочка, тебя к телефону!

Я услышала далёкие весёлые голоса и звон посуды. У Саши очень добрые, простые родители; они понятия не имеют, что их невестка — сказочная принцесса из Королевства, а сын — подменённый в младенчестве принц. Это не мешает им жить дружно и счастливо в трёхкомнатной квартире.

— Алло, — сказала Стелла. Трудно представить, что ещё недавно она понятия не имела, что такое телефон.

— Привет, это я, Лена, — пробормотала я, на всякий случай прикрывая трубку ладонью. Петька и Димка совсем уж расшумелись на балконе.

— Привет! — Стелла обрадовалась. — А мы были на море! Знаешь, там пароходы на электрических моторах!

— Ага, — сказала я. — Здорово… Скажи, из Королевства нет вестей?

— А ещё там маленький замок над обрывом, совсем маленький, но настоящий, а под ним… Из Королевства?

— Ну да.

— Ну… Его величество звонил на прошлой неделе. Просил передать тебе привет. Я тебе перезванивала несколько раз, но тебя не было дома. А мобильный не отвечал…

Мобильный не отвечал.

Ну разумеется. Пока я сидела по горло в тёплой воде, пока загорала на травке, слушая ленивый звон колокольчика, мобильник в сейфе у начальника лагеря лежал отключённый…

— Лена? Ты слушаешь? Его величество хотел с тобой поговорить, но твоя мама сказала, что ты отдыхаешь.

Оберон хотел со мной поговорить…

— Лена? Ты чего молчишь?

— В Королевстве что-то случилось?

— Нет, что ты. У них всё в порядке.

У них всё было в порядке на прошлой неделе. По меркам Королевства — несколько месяцев назад.

— Понятно, — я проглотила горькую слюну. — Спасибо, Стелла.

— Лена, ты расстроилась, что ли? Он ещё перезвонит!

— Конечно, — сказала я очень глухо. — Перезвонит… Будь здорова, Стелла. Привет Саше.

Глава 2

Плохие новости

Оберон не оставил мне телефонного номера. Никакого способа, чтобы с ним связаться в случае надобности. Хотя великий маг и ходит между мирами, как я из кухни в ванную… Ядовитые слова Максимилиана засели во мне, будто ржавый гвоздь.

Некромантам верить нельзя!

А что делать, если Максимилиан не соврал? А вдруг Королевство в самом деле окружено врагами, а Оберона почему-то нет на месте?!

Он сказал: «Саранча в трёх переходах от столицы…» Значит, пока мама орала на начальника, пока машина катилась от лагеря к дому, пока я говорила со Стеллой… В Королевстве время идёт быстрее… За эти несколько часов, наверное, столица уже пала, орда пустынных варваров раскатала её по брёвнышку, и остались только камни и пыль. Всё пропало, Королевства больше нет!

В какой-то момент мне сделалось так пусто и тоскливо, как бывало всего несколько раз в жизни. Ни о чём больше не думая, я отправилась на кухню. Что-то кричали Петька и Димка — я их не слышала…

Щёлкнул выключателем электрический чайник. Я вдруг вспомнила: Максимилиан! Когда маг переходит из одного мира в другой, в его родном мире время замирает. Если Максимилиан ещё здесь, у нас, — в Королевстве застыли мошки на лету, замерли реки и ветер, и следующее мгновение все никак не наступает…

А значит, есть шанс.

Зазвонил телефон. Я кинулась к нему в полной уверенности, что это некромант. Разумеется, ему верить нельзя, но…

— Алло! Ленка?

Весёлый хрипловатый голос в трубке. Ритка, подружка и одноклассница.

— Мне Макс звонил! Что там у тебя за история с полоумным опером?

— Да так, — промямлила я.

— Слушай, я сейчас в парк иду! Пошли со мной, а?

Зажав телефон плечом, я подошла к окну на кухне. Солнце, склоняясь, из жгучего превращалось в ласковое, и до темноты было ещё далеко. На всех скамейках сидели парочки, малыши облепили детскую площадку, как муравьи — медовый торт.

— В парк? Э-э-э… Знаешь, у меня как-то… надо чемодан разбирать, стирка…

— Брось! Убежит твой чемодан за пару часов?

Разумеется, можно никуда не ходить, весь вечер сидеть дома и горевать о Королевстве, гадать, соврал некромант или нет. Можно постучать головой о стенку — авось решение найдётся само. Можно ещё раз позвонить Стелле… Если она не ушла куда-нибудь в кино со своим драгоценным Сашей.

— Лена? Ты заснула?

— Нет, — я прокашлялась. — В парк, говоришь?

* * *

В парке было здорово, свежо, но я почти сразу пожалела, что дала себя уговорить. Ритке, видите ли, купили новый мобильник, она нащёлкала сотню фотографий и взялась мне показывать все подряд. Ритка, её брат, цветы, жуки на песке, какие-то незнакомые люди, опять Риткин брат — мне быстро всё надоело, но сказать об этом я не решалась. Ритка болтала, делала круглые глаза, давала мне прослушать мелодии, просмотреть видео, которое она сама сняла, — неплохие клипы, но очень уж длинные. Ритка объяснила, что в её мобильнике стоит чип с дополнительной памятью, и можно снимать почти настоящий фильм…

В разгар Риткиных объяснений я вдруг услышала топот.

Они налетели сзади — два пацана лет по шестнадцати. Один свистнул мне прямо в лицо, а другой в это же время выхватил мобильник у Ритки из рук. Ритка закричала, в её вопле было больше возмущения, чем страха, а грабители уже неслись дальше по аллее, и, как назло, никого больше рядом не было…

Мы, не сговариваясь, кинулись вдогонку. Добежали до места, где аллеи расходились веером, и остановились. Ритка плакала в голос. Какая-то женщина подошла спросить, что случилась; узнав, начала ругаться на чём свет стоит. Она видела, оказывается, этих бегущих парней, они перемахнули в конце аллеи через живую изгородь — и всё, их уже и след простыл.

В парке темнело. Влюблённые целовались на лавочках, компании пили пиво, на нас смотрели с интересом и сочувствием, а помочь ничем не могли. Даже не пытались.

Мы сели на скамейку. Ритка ревела, не скрывая слёз. Я сама чуть не плакала — было очень обидно и противно. Гадко на сердце от своей беззащитности.

Если бы в Королевстве кто-то посмел ограбить мою подругу! Там у меня есть посох, я умею убивать взглядом… наверное, умею, не пробовала. По крайней мере, оглушить врага мне по силам. А здесь… Я даже Ритку ничем утешить не могу. Какое может быть утешение?

В эту минуту на аллее появился ещё один гуляющий. Несмотря на тёплый вечер, он был весь в чёрном: чёрная рубашка с наглухо застёгнутым воротом. Чёрные вельветовые брюки. Чёрные кроссовки. Он остановился напротив нашей скамейки и сделал вид, будто только что нас заметил. Церемонно поклонился, как танцор:

— Добрый вечер, девушки… Что случилось?

Я обмерла. Я, оказывается, очень ждала, чтобы он появился снова, и теперь страшно обрадовалась… и испугалась. Я теперь очень боялась его, проклятого Максимилиана.

— Мобильник отобрали, — сказала я как могла равнодушно. — У Риты.

Он сел рядом — с Риткиной стороны:

— А номер ты помнишь?

Номер был простой и стильный — Ритка им гордилась. Прежде чем я успела вмешаться, она продиктовала Максимилиану десять цифр; он вытащил из кармана свой потрёпанный телефон и, что-то непрерывно бормоча, стал нажимать кнопки.

Откуда у него телефон? Откуда он вообще знает, что такое мобильник?!

— Зачем? — Я хотела промолчать, но не удержалась. — Они уже выключили трубку! В лучшем случае тебя пошлют…

— Куда? — заинтересовался Максимилиан.

— Объяснить?

— Не надо… Как говорил один человек, меня никто не может послать, это я посылаю… Как вы думаете — они в парке или уже сбежали?

Я открыла рот, чтобы сказать, что грабители не только сбежали, но и сдать успели телефон своему перекупщику. И в этот момент в глубине парка, за живой изгородью, заорали так, что мы с Риткой подпрыгнули.

Прохожие завертели головами. Многие испугались. Максимилиан тронул меня за плечо. Я обернулась и увидела парня, который летел по аллее, выпучив глаза, и орал не переставая. Он пытался сорвать с себя футболку, и на бегу разорвал её почти надвое, а за ним нёсся второй: кажется, его тошнило. Они пробежали мимо нас, один врезался в столб, другой опрокинул урну и свалился сам, вскочил, и оба умчались, топоча и воя.

— Это они? — не веря себе, спросила Ритка. — Те самые… А что с ними?

Мы переглянулись с Максимилианом.

— У них проблемы, — кротко сказал некромант. — Злодеи наказаны, но телефона, увы, не вернуть. Лена, уже поздно… Не проводить ли вас домой, девушки?

* * *

Ритка вообще-то далеко не дура. Но, по-моему, она втрескалась в Максимилиана за те двадцать минут, что мы шли от парка до нашего двора. Забытым оказался даже мобильник: Максимилиан вешал Ритке лапшу, а она радостно принимала её на благодарные уши, и сама что-то рассказывала, и даже, по-моему, цитировала какие-то стихи. На меня Максимилиан вообще не смотрел.

К счастью, во дворе нам встретилась Риткина мама. Она волновалась, потому что мобильник дочки не отвечал. Ритка принялась оправдываться, мать увела её домой, ругая и сочувствуя одновременно. Мы остались с Максимилианом.

— Присядем? — Он кивнул на скамейку перед подъездом. Памятная скамейка; на ней я разговаривала с Обероном, и он впервые рассказал мне о Королевстве. На ней встретила Гарольда, молодого королевского мага, когда тот пришёл, в свою очередь, звать меня на помощь.

И вот теперь — Максимилиан.

— Что ты сделал… в парке?

— Превратил в клопа этот несчастный мобильник. В очень большого клопа. По весу и размеру — один к одному.

— Ты можешь превратить мобильник в клопа… Что ещё ты можешь? Здесь, в нашем мире?

— Кое-что могу, — ему было приятно на меня смотреть, ему нравилось, как я борюсь со страхом. — Я ведь очень серьёзный маг, Ленка. Гарольду рядом со мной просто нечего делать.

— Ты в чужом мире…

— Я везде в своём мире. Мне везде хорошо. Только за Ведьминой печатью мне было плохо, но оттуда я, с твоей помощью, выбрался…

— И отблагодарил, — сказала я желчно.

— Ну, прости, — он улыбнулся и сразу сделался таким милым, ласковым — плюшевый зайчик, а не некромант. — Я хотел сразу тебя убедить. Без этих вот просьб и уламываний… Я думал, будет забавно. А ты почему-то не оценила.

Он ухмылялся во весь рот, и, глядя на него, я поняла: он в самом деле считает свою придумку с «оперуполномоченным» весёлой, удачной шуткой.

— Если ты такой серьёзный маг, почему бы тебе не найти телефон и не вернуть его Ритке? — спросила я, разглядывая его чёрную рубашку из очень плотной ткани, с двумя нагрудными карманами. — Если ты такой… крутой?

— Потому что это скучно, Лён. Правильно и скучно. Кроме того, если бы все украденные мобильники превращались в больших клопов, разве это не было бы справедливо? Разве это не правосудие?

Я всё больше узнавала прежнего Максимилиана. Мне было неуютно сидеть с ним рядом на скамеечке.

— Что ты там говорил… про Саранчу?

— Ах, ты всё-таки вспомнила… Королевству грозит опасность, причём на этот раз — смертельная. Сотни тысяч воинов, верхом на многоногах, во главе князь Саран, и, насколько я знаю, ещё ни одна крепость перед ними не устояла.

— А воины, стража? Армия Королевства?

— Ты же видела эту армию, — он снисходительно улыбнулся. — В Королевстве несколько десятков стражников. Это для мирного времени. В случае войны солдат приходится набирать среди крестьян, ремесленников, воров, желающих прославиться, и прочего сброда. Гарольд уже призвал под знамёна всех, кто способен держать оружие… Но что значит эта кучка ополченцев против армии Саранчи? Разумные люди разбегаются из города, вместо того чтобы выйти на бой и неминуемо погибнуть.

— Ты врёшь. — У меня пересохло во рту.

— «Врёшь» и «Не хочу верить» — разные вещи, Лена.

— Я тебе не доверяю!

— Во-от, — он вздохнул. — Говоришь в один голос с Гарольдом. Он тоже мне, видите ли, не доверяет и не ищет со мной союза. Он послал гонцов к славному королю Уйме Первому, желает заполучить его в союзники…

— Уйма — король?

— С тех самых пор, как его папаша Охра Костегрыз насмерть поперхнулся варёной репой.

У меня от сердца отлегло — чуть-чуть. Кого-кого, а Уйму я хорошо знала и доверяла ему, как себе. Он человек надёжный, хоть в прошлом и людоед.

— Гарольд прав, — сказала я некроманту. — Уйма приведёт на помощь толпы людоедов… в смысле, бывших людоедов.

Максимилиан тонко усмехнулся:

— Вот-вот. Король Оберон в своё время объяснил им, что людоедствовать нехорошо. А придёт князь Саран — и освободит их. То есть объяснит, что они свободны кушать, кого захочется. И как ты думаешь, на чью сторону эти толпы сразу же перейдут?

— Уйма не допустит.

— Конечно. Поэтому Уйму съедят первым.

Был безветренный августовский вечер. Мальчишки играли в настольный теннис — под фонарём, в пятне света, можно хоть всю ночь стучать целлулоидным мячиком. Ромка со второго этажа сидел с гитарой прямо на траве. Окна светились — люди пришли домой, ужинают… Всё так мирно, обыденно, тихо…

— А Оберон? Ты сказал…

— Оберона нет в Королевстве.

— Почему?

— По кочану! Если бы он был на месте — думаешь, я бы решился за тобой идти?!

Я потрясла головой. Максимилиан странно на меня действовал: я тонула в его доводах, как в киселе. Надо было собраться; я не маленькая девочка против взрослого человека — я маг дороги против другого мага, некроманта, у нас разговор на равных, и я не позволю сбить себя с толку.

— Первое, — я принялась загибать пальцы, — Оберон никогда не бросит Королевство без присмотра. Второе: если Оберон находится в другом мире, в Королевстве останавливается время. Третье: Гарольд — главный королевский маг, и он, когда Оберона нет, принимает решения без чужой подсказки. Четвёртое: Уйма верный союзник Королевства, а ты некромант, человек, не заслуживающий доверия. Пятое: забыл, как ты меня бросил в замке принца-деспота?

— Шестое: забыла, как я тебя потом вытащил?

Он, кажется, начал злиться. Меня это немного успокоило: вечная его улыбочка раздражала, как скрип железом по стеклу. Когда он злился, он казался моложе. Сейчас, при свете фонаря, я разглядела, что он не взрослый — ну, не такой взрослый, каким хочет казаться. Странно, что начальник лагеря вообще поверил, что парень лет семнадцати может быть старшим оперуполномоченным. Наверное, Максимилиан его околдовал… а может, просто очень уверенно держался.

— Первое, — он смотрел на меня исподлобья, — Оберона нет в Королевстве. Второе: поскольку он не ушёл в другой мир, то и время не остановилось.

— Значит, пока мы здесь с тобой говорим, там к городу подступают враги?!

— Нет! Сейчас-то я в другом мире, а я стал частью Королевства, так что, пока я тут сижу, гуляю, уговариваю тебя, разыскиваю краденые мобильники, — там время стоит. Когда ты будешь в Королевстве — остановится время здесь, у тебя дома.

— Я знаю.

— Всезнайка, — он хмыкнул. — Я прошу тебя об одном: пойдём в Королевство. Сама всё увидишь.

Распахнулось окно у нас на кухне. Выглянула мама, глубоко вздохнула, уставилась на нас с Максимилианом.

— Лена! — кажется, она даже растерялась. — Мы уже поужинали! Ты идёшь домой?

Это означало: «С кем это ты сидишь? Он не похож на приличного парня! Посмотри, какой бледный, наверное, наркоман!»

— Иду! — крикнула я. — Сейчас!

Мама прикрыла окно, но не ушла — всё поглядывала на нас. Максимилиан казался ей подозрительным. Хорошо, что она не знала, кто он такой на самом деле.

— Максимилиан, — ради мамы я старалась выглядеть беспечной, — ты себя повёл как мерзавец. Прямо сегодня. И после этого хочешь, чтобы я тебе доверяла?!

— Не доверяй, — он отвернулся, не скрывая раздражения. — Не доверяй, оставайся дома. А я могу спрятаться и пересидеть. Королевство мне не родное, чего ради я стараюсь?

— Куда девался Оберон?

— Иди в Королевство и всё узнаешь.

— Король и великий маг не может провалиться, будто иголка в щель!

— Пойдём со мной — сама увидишь.

— Ты меня заманиваешь. Не пойду.

Он обернулся ко мне. В его глазах была такая злость, что я отодвинулась.

— Ну и ладно. Поговорили, теперь иди, ужинай! Завтра утром, когда проснёшься, Королевство будет лежать в руинах. Пока!

Он поднялся и пошёл к выходу со двора. И было совершенно ясно, что на этот раз он не вернётся.

— Макс! — рявкнула я ему в спину.

Он даже ухом не повёл.

— Стой!

Он вышел на улицу. Мама снова раскрыла окно. Не дожидаясь, пока она вмешается, я бегом кинулась за Максимилианом; воображаю, как это выглядело со стороны, но в этот момент мне плевать было, кто что подумает.

— Стой, некромант!

Соседка тётя Света, проходившая мимо, посмотрела на меня удивлённо. Максимилиан повернул голову, но шага не замедлил. Я пошла с ним рядом; у меня горели щёки.

— Ладно. Проведи меня в Королевство — сейчас! И если ты обманул меня — или обманешь, или выкинешь какую-то штуку… берегись.

Глава 3

Катастрофа

В Королевстве тоже был летний вечер. Я зажмурилась: после сумерек моего родного мира предзакатное солнце слепило глаза. Мы с Максимилианом стояли на холме; под ногами пружинила изумрудно-зелёная трава, где прятались кузнечики, похожие на фей, и феи, похожие на кузнечиков. Тянулись к небу сосны. Позади, за нашими спинами, сплетались ветками толстенные дубы, их стволы казались бородатыми от буро-зелёного мха. Вьюнки увивали и землю, и ветки, в густой зелени яркими пятнами горели цветы. Впереди стоял замок, упираясь шпилями в небо, а ниже, в долине, широко раскинулся город: он стал вдвое больше с тех пор, как я в последний раз его видела. Сверху, с холмов, спускалась широкая речка, у неё было имя — Ланс. Река впадала в море, покрытое белыми барашками, а между городом и морем был огромный порт.

Моё Королевство, как же я по тебе соскучилась!

Максимилиан стоял, подавшись вперёд, и смотрел на замок. Ноздри у него дрожали, будто он принюхивался. У него было в этот момент такое хищное лицо, что я первым делом решила вернуть себе посох.

— Идёшь в замок? — Некромант будто прочёл мои мысли. — Иди. Пройдись по городу. Поговори со старыми знакомыми. Поверь своим ушам и глазам. Учти только: времени мало.

Он так странно улыбнулся, что у меня сердце защемило. Как будто впереди меня ждала какая-то скверная неожиданность.

— Да, и поговори с Гарольдом, — Максимилиан не сводил с меня чёрных неподвижных глаз. — Поручись за меня. Скажи, я дам клятву союзника.

Я подумала: это мы ещё посмотрим. И ещё: хорошо бы как-то отвязаться от Максимилиана.

— Я не пойду с тобой, — сказал он, отвечая на мой взгляд. — Всё понимаю: у вас с Гарольдом приватный разговор…

Наверное, я выдала своё смущение и страх: мне показалось, что он читает мои мысли. Во всяком случае, Максимилиан, увидев моё лицо, расхохотался.

— Что смешного?

— Ничего… Просто я рад, что ты наконец в Королевстве. Теперь дела пойдут веселее… Ну, иди.

— Где тебя потом найти? — спросила я медленно.

— Сам тебя найду. Ну, не теряй времени!

Не переставая улыбаться, он подпрыгнул, превратился в большую чёрную птицу и, подняв крыльями ветер, улетел куда-то на закат.

* * *

Вот скотина. Он ещё и оборачиваться птицей научился. Или раньше умел? Я ведь до конца не знала, что некромант может, чего не может — даже когда он был пацаном двенадцати лет. Чего ждать теперь?

Солнце опускалось всё ниже. Я двинулась к замку — широкими шагами, вниз по склону холма. На мне были джинсы, кроссовки, рубашка с короткими рукавами — как я гуляла с Риткой в парке, так и брела сейчас среди сосен, а между тем вечер обещал быть прохладным.

Или меня знобило?

Очень хотелось увидеть Оберона. Вот было бы здорово, если бы, явившись в замок, я заглянула к нему в кабинет… А он поднялся ко мне навстречу, и даже крыса в передничке, Дора, на секунду перестала мести столешницу метёлкой из связанных перьев. Он сказал бы: «Здравствуй, Лена!» И все бредни Максимилиана оказались бы враньём.

Или даже пусть так: некромант не врал, к городу действительно подступают полчища Саранчи. Оберон действительно был в отлучке… Но вовремя узнал об этом и вернулся. Тогда мы встанем плечом к плечу, как много раз вставали, и отобьёмся хоть от Саранчи, хоть от колорадского жука.

Кто такие многоноги, на которых едут пустынные воины? Забыла спросить у Максимилиана… И, если честно, не больно-то хочется знать.

Лес вокруг шуршал, звенел, пялился на меня блестящими глазами из травы, и каждый пень, казалось, провожал меня взглядом. Птицы размером с бабочку вились у меня над головой, а бабочки размером с крупную птицу замирали на цветах, расправив крылья. Я была совершенно одна и чувствовала себя не магом дороги, а заблудившейся девочкой в лесу Бабы-яги.

Потом я заметила скрюченную тёмную фигурку в кустарнике; кто-то бородатый, покрытый шерстью, объедал с куста красные ягоды. Я остановилась, готовая бежать или драться, но любитель ягод не обратил на меня никакого внимания — даже лохматой головы не повернул, а всё так же продолжал лакомиться, потихоньку бормоча под нос.

Я пошла дальше, то и дело оглядываясь, и через несколько минут выбралась на проезжую дорогу.

* * *

Я вошла в город через северные ворота. Раньше здесь всегда стояла стража. Но теперь не было ни души — ни в воротах, ни на ближайших улицах. Город, такой основательный, обжитой, теперь оказался почти пустым. Безлюдье и тишина на улицах напугали меня сильнее, чем десяток Максимилианов.

Правда, ближе к центру люди стали попадаться, причём многие, мне показалось, были пьяны. Кто крался, не поднимая головы, кто, наоборот, громко говорил и смеялся. Мне встретилось несколько повозок, нагруженных домашним скарбом, — люди, правящие лошадьми, не отрывали глаз от булыжника мостовой. Все они направлялись в нижнюю часть города, к выходу на большую дорогу, а может быть, в порт.

Я вышла на центральную площадь и остановилась перед Храмом Обещания. Я успела позабыть, какой он большой. Яркий купол почти не потускнел за прошедшие годы, сейчас он сверкал красным и золотым, отражая закатное солнце.

Но ведь королевское обещание давно выполнено. Почему до сих пор стоит Храм?

Огромные двери были приоткрыты. Вход никто не сторожил. Я поднялась на каменное крыльцо; прямо на ступеньках были высечены какие-то слова. Я присмотрелась.

«Музей Того, что Следует Помнить».

Уши мои, а не глаза, сказали мне, что внутри никого нет. Там царила особенная тишина очень большого помещения, пахло пылью и влагой, и было совершенно темно. Я зажмурилась, призывая ночное зрение, а когда открыла глаза, весь огромный зал предстал в серо-коричневом свете — без красок, но очень чётко. Я могла различить каждую плиточку на мозаичном полу, каждую каплю влаги на бронзовом подсвечнике. Это действительно был музей, и я в жизни не видала ничего подобного.

В центре стоял макет дворца — точный, в мельчайших деталях. Напротив входа на больших рамах были натянуты гобелены. Один из них я узнала: мимо развалин, кое-где встающих из песка, шёл караван. Впереди ехал человек на белом крылатом коне. Это Королевство в пути, а впереди — Оберон; мне страшно захотелось увидеть короля прямо сейчас.

Я присмотрелась. Раньше, когда гобелен висел во дворце, он выглядел лучше. Сейчас нитки потускнели, кое-где разлохматились, гобелен казался влажным. Я помнила, что прежде лицо короля было выткано в мельчайших деталях, а теперь его и разобрать-то не получалось. Может быть, потому, что я смотрела ночным зрением?

И на других гобеленах была летопись того давнего похода: как мы ехали мимо озёр и полей, как шли через лес, и какие на нас кидались хищные твари. Для Королевства это сделалось историей, ведь миновали годы с тех пор; для меня всё это было совсем недавно. Я даже не успела как следует повзрослеть.

Здесь был портрет Ланса, вытканный шёлком; Ланс, старший маг дороги, погиб в пути, защищая своё Королевство. Какие-то гобелены сохранились лучше, какие-то вылиняли и покрылись пятнами. Чем дольше я на них смотрела, тем твёрже убеждалась: их неправильно хранили! Что за музей, где так сыро?!

А потом я увидела свой портрет: в полном облачении мага дороги, с посохом наперевес, я ехала верхом. У меня было такое гордое, такое мужественное лицо на этом гобелене, что я несколько минут не могла поверить: это правда? Это действительно мой портрет — в музее Того, что Следует Помнить?

У меня комок встал в горле. Я огляделась, смаргивая с ресниц случайные слёзы, увидела другие экспонаты на постаментах, на столах, в затейливых стеклянных витринах: щиты, мечи, какой-то дикарский наряд, обугленную железную решётку, стоптанные сапоги, носовую статую корабля — она, правда, не помещалась в витрину и висела просто в воздухе, на высоте двух человеческих ростов…

А потом я увидела свой посох.

Когда-то мне его подарил Оберон — выдал, как именное оружие. Мой посох стоял в высоком стеклянном шкафчике, красно-зелёное навершие казалось чёрным. И я сразу поняла, зачем пришла в Музей, — не на свой портрет любоваться.

Я пришла за своим оружием.

Звякнуло стекло. Шкафчик не открывался — у него даже дверцы не было. Похоже, тот, кто поставил мой посох под стекло, предполагал, что экспонат останется там навечно.

Я отступила к соседнему стеллажу, где безо всякого стекла лежала здоровенная дубина с шипами. Не знаю, что в ней было ценного и за что её нужно было помнить, но стекло она расколотила с одного удара — вдребезги. Посыпались осколки, и запрыгало эхо под огромным тёмным куполом.

Я протянула руку, взяла свой посох и сразу почувствовала себя сильной. Расправив плечи, вышла из Храма-Музея, остановилась на лестнице, огляделась; потом меня будто под локоть толкнули — я обернула посох навершием на запад…

Оттуда надвигалась такая огромная опасность, что посох, дёрнувшись, чуть не вывалился из рук.

* * *

По дороге к дворцу я встретила мародёров. Два мужичка таскали вещи из брошенного дома: один передавал другому через разбитое окно узелок, из которого свисали рукава и штанины. Другой стоял на камушке, зажав в одной руке большой медный чайник, а другой рукой пытался принять узел с одеждой. Я ударила посохом — зашипев, взвился зелёный луч в небо. Мародёры одновременно обернулись.

Тот, что был снаружи, бросился бежать вдоль по улице, не выпуская чайника, и скрылся в подворотне. Другой выпрыгнул из окна, вынеся раму на широких плечах, приземлился на четвереньки, вскочил и бросился догонять подельника. Я успела подпалить этому второму штаны — когда он заворачивал за угол.

Через секунду всё было тихо. Узел с одеждой валялся под окном. Я заглянула в дом: там было пусто, следы не то поспешного отъезда, не то грабежа, а может, того и другого разом…

Если бы Оберон остался в городе — разве такое было бы возможно?

* * *

Вот где обнаружилось полно народу — перед дворцом. Здесь толпились стражники из Королевства и ополченцы из соседних деревень. Здесь собрались горожане из тех, кто всё-таки решился защищать свой дом, вместо того чтобы драпать. Отряд землекопов с лопатами отправлялся куда-то под командованием моего старого знакомого — канцлера. Крючконосый меня не заметил. Он всем своим видом показывал, что стар для военных операций и, шагая впереди отряда, нарочно держался за поясницу.

Я едва протолкнулась к воротам замка, и вот здесь меня узнали в первый раз. Усатый стражник протёр глаза:

— Маг дороги?! Вот удача! Как вовремя! Скорее к господину Гарольду, он знает о вас? Ему уже доложили?!

Ему не доложили. Поэтому, когда я встала — в джинсах и с посохом — на пороге его кабинета, он чуть стол не опрокинул, так резко вскочил.

Он тоже сделался старше. Вот беда. Я познакомилась с ним, когда ему исполнилось семнадцать, и он был мне как брат. В прошлую нашу встречу ему было уже хорошо за двадцать, он был женат, нянчил сына… А теперь он отрастил бороду и сильно раздался в плечах. Зрелый, крепкий мужчина.

— Лена! Это точно ты?

Он уставился на меня недоверчиво. Потянулся даже за посохом, который стоял тут же, у кресла. Я попятилась. Гарольд махнул рукой моим провожатым:

— Ступайте. И закройте дверь!

У него был резкий, не терпящий возражений голос. Я обратила внимание: он привык командовать, привык, чтобы ему подчинялись беспрекословно.

— Это точно ты? — повторил он испытующе.

— Это я. Не морок, не привидение.

— Откуда ты взялась?

— Меня привёл Максимилиан.

— Некромант?!

Я сжала зубы. Казалось, передо мной совсем незнакомый человек. Властитель. Суровый. Чужой.

— Добрый день, Гарольд. Рада вас… тебя видеть, дружище.

Он помолчал. Потом с силой провёл рукой по лбу:

— Извини. Видишь, что происходит…

Этот жест напомнил мне Гарольда-прежнего. Молодого. Друга.

— Вижу, — сказала я через силу. — Я пришла, чтобы помочь.

Он поднял глаза. Я испугалась, увидев этот взгляд.

— Ленка…

Он что-то хотел сказать, но не решался. И эта его нерешительность напугала меня до холодных мурашек.

— Гарольд, — я старалась, чтобы голос у меня не дрожал. — Дружище… Ты опять вырос, я тебя не узнаю, а как поживает твой сын?

Он помотал головой и снова уселся за стол. Поставил рядом посох. Кивнул мне, предлагая садиться в кресло для гостей.

— Ленка, очень мало времени. Ты — вот что… Если я дам тебе мальчишку и проведу вас обоих туда… в твой мир… Ты обещаешь о нём позаботиться?

— Что?!

Он смотрел на меня, будто издалека, — мутноватым, напряжённым взглядом.

— Мы собираемся достойно умереть здесь и дать возможность нашим женщинам уйти подальше… Моему сыну пять с половиной лет, у него есть свой меч, он хочет идти на бой… Слушай, забудь. Я ничего тебе не говорил.

Я поперхнулась несказанными словами. Мне не раз приходилось выполнять в Королевстве опасную работу, сражаться, рисковать… Но такого я не ждала от моего доброго, прекрасного Королевства.

И я задала вопрос, который волновал меня сильнее всего:

— Где Оберон? Где его величество?

Он чуть сдвинул брови:

— Кто?

— Оберон!

Он смотрел, будто припоминая. Потом властно поднял руку:

— Извини, у меня нет времени на ребусы. Через полчаса военный совет… Уйма ещё не прибыл?

— Гарольд, это не ребусы, — я задохнулась от возмущения. — Где Оберон? Мне-то можно сказать? Он жив, что с ним?

— Я не знаю, о ком ты спрашиваешь, — признался он, и в голосе его проскользнуло раздражение.

У меня пол закачался под ногами.

— Да что случилось здесь у вас?! Что Оберон мог сделать, чтобы ты его так…

— Я не понимаю, о ком ты говоришь! — Он злился. — Я не могу помнить всех твоих знакомых!

— Гарольд! Я говорю об Обероне!

Он резко поднялся:

— Всё, хватит. Я должен готовить совет. Пошли.

* * *

Несколько минут после этого разговора я ничего не слышала, кроме гула в ушах. Вокруг лязгало железо, топали сапоги, хлопали двери. Весь замок шумел, как лес во время бури, меня узнавали, окликали, о чём-то спрашивали. Я кивала в ответ, не понимая ни слова.

Потом стала подходить ко всем, кого помнила, и спрашивать: где король? Где Оберон?

Они смотрели непонимающе, будто никогда не слышали этого имени!

Это было как в страшном сне. Я села на ступеньку лестницы и укусила себя за руку. Захотелось проснуться. Я в Королевстве, где нет Оберона! Где никто его даже не помнит!

Это была ловушка. Какое-то другое, изменённое Королевство. Максимилиан привёл меня сюда обманом. Значит, Гарольд — не Гарольд… Замок — не замок… А как же Музей Того, что Следует Помнить? Мой портрет на гобелене — тоже не мой портрет?!

Люди разбегаются из города. Мародёры грабят покинутые дома. Гарольд просит меня увести его сына в мой мир и спасти. Они все сошли с ума. Сошли с ума — и забыли Оберона.

Совершенно потерянная, я вышла на лестничную площадку у входа в одну из башен. Витражное окно было распахнуто настежь — на запад. Там горел закат, алый и золотой, и длинные фигурные облака светились пурпуром и золотом. Это зрелище завораживало; не верилось, что в мире, где есть такой закат, Оберон мог исчезнуть навсегда. Это какое-то злое волшебство; может, ещё не все потеряно?

Закат перечеркнула чёрная птица. Бесшумно ударила крыльями, зависла прямо напротив окна. Я отшатнулась. Птица присела на подоконник. Скрежетнули когти по мрамору, и в ту же секунду превратились в пальцы, вцепившиеся в край окна. Максимилиан повис снаружи, на руках, глядя на меня снизу вверх.

— Убедилась? Всё поняла?

У меня за спиной бегали люди, переговаривались. Некроманта, висящего за окном, никто не замечал. Мне было страшновато смотреть на него: под нами было метров двадцать отвесной стены, а потом ещё ров, утыканный заострёнными кольями.

— Почему ты мне не сказал…

— А ты бы поверила?

Я прижала к себе посох, как любимую куклу.

— Что это значит, Макс? Что с ним… случилось?

— Расскажу всё, что знаю… потом. Начинается военный совет. Уговори Гарольда взять меня в союзники.

И он разжал пальцы. Я поперхнулась; чёрное тело Максимилиана полетело вниз, на лету съёжилось и обернулось птицей. Птица взлетела на уровень заката, каркнула что-то в мою сторону и умчалась.

* * *

Бальный зал, где когда-то праздновали свадьбы сразу четырёх принцесс, превратился теперь в зал военного совета. Королевский трон стоял пустой. Я посмотрела на него — и сразу отвела глаза. Вокруг собиралась толпа, вдоль стен теснились стражники и придворные, быстрым шагом вошёл Гарольд и сел справа от пустого трона.

— Его величество король Уйма Первый Вегетарианец! — провозгласил слуга надтреснутым, но громким и торжественным голосом.

Рявкнули трубы. Двумя колоннами в зал двинулись обросшие бородами, лохматые дикари в одеяниях из грубо выделанной кожи, с браслетами и ожерельями из звериных зубов, а кое у кого болтался на шее птичий череп. Лица их были покрыты шрамами; разве что на лбу у каждого не было написано «людоед», а так всё ясно.

Потом вошла туземка. Какая-то островитянская красавица: в пышной юбке из пальмовых листьев, в меховом лифчике, украшенном иглами дикобраза (во всяком случае, так мне показалось). Её чёрные волосы торчали вверх — уж не знаю, каким образом их закрепили, но из-за них туземка была похожа на жёсткую щётку, поставленную стоймя. На босых ногах у неё звенели браслеты с колокольчиками, руки, обнажённые до самых плеч, были расписаны узорами. В каждом ухе блестело по огромному драгоценному камню, правую ноздрю украшал камень поменьше. Лицо её, раскрашенное белой и чёрной краской, показалось мне странно знакомым.

Последним вошёл Уйма. Трубы рявкнули совсем уж нестерпимо. Уйма был гладко выбрит, аккуратно подстрижен и одет в какой-то элегантный шёлковый балахон, чёрный с серебром. А в остальном — он не изменился.

А когда он встал рядом с островитянкой, она небрежно оперлась на его локоть и Гарольд, поднявшись, приветствовал их обоих, я узнала Филумену, коварную и капризную принцессу, которую выдали замуж за дикаря — и, как видно, это пошло ей впрок…

Гарольд оглядел толпу, увидел навершие моего посоха и поманил меня пальцем. Я подошла. Уйма обернулся, и его жёлтые глазищи вдруг стали круглыми, как чупа-чупсы.

Он ничего не сказал. Мы обнялись на глазах всего зала. Филумена, конечно, тоже узнала меня и выдавила что-то вроде улыбки.

— Ты в самом деле вегетарианец, Уйма?

— Я создаю себе репутацию, — он оскалил желтоватые острые зубы. — Главное в политике — правильно себя поставить, жритраву!

И он так лихо подмигнул мне, что у меня стало легче на душе.

— Уйма, ты помнишь Оберона?

Вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела удержать его.

Он не успел и рта раскрыть — а я прочла ответ по глазам.

— Это кто-то из ваших?

Тяжесть, чуть отпустившая меня от его улыбки, снова навалилась на плечи — стократ хуже.

* * *

Начался военный совет. Как по мне, здесь было слишком много людей; советоваться посреди большого зала, среди толпы людей, не очень-то удобно.

Канцлер, напоказ держась за поясницу, доложил о подготовке замка к обороне. Столько-то выкопано рвов такой-то глубины, такой-то ширины. Столько-то вбито колышков, чтобы многоноги о них спотыкались. Столько-то приготовлено каменных ядер, столько-то катапульт установлено на стене. Столько-то крупы, свёклы и солёного мяса запасено в замке. Его скучный, очень подробный доклад то и дело перемежался жалобами на то, что людей мало, средств недостаточно, замок — это жилище, а не крепость, то есть не оборонительное сооружение, и он, канцлер, старый больной человек: как он может в таких условиях за что-то отвечать?

Я смотрела, как шевелятся волоски в его крючковатом носу, и вспоминала, как этот же самый канцлер допрашивал меня, перепуганную до смерти, когда я впервые попала в Королевство. Потом он отвёл меня к королю… Мне захотелось зажать уши руками, как будто тысячи голосов кричали мне, что есть силы: «Оберон! Оберон! Оберон!»

Уйма тем временем сообщил, что привёл две тысячи бойцов. Я вспомнила, что говорил об этих бойцах Максимилиан — «Уйму они съедят первым»… Надо было заговорить о Максимилиане, но я никак не решалась открыть рот.

— Лена, ты хочешь что-то сказать? — отрывисто спросил Гарольд. У него появилась новая манера — он говорил очень резко и сухо.

Я начала, стараясь держаться как можно спокойнее. Правда, долго разглагольствовать мне не пришлось.

— Наши люди не станут сражаться рядом с некромантом, — оборвал меня Гарольд. — Говорить об этом не следует. Дальше…

— Погоди, — я крепче сжала посох. — Почему — говорить об этом не следует? Если наше положение так плохо — почему не принять помощь от…

Уйма покосился жёлтым глазом. Гарольд очень медленно повернул голову. Обдал меня взглядом, как кипятком.

— Младший маг дороги, — произнёс, сделав ударение на слове «младший». — У меня нет сейчас времени, чтобы объяснять тебе общеизвестные вещи. Если в этом городе остался кто-то, кому ты доверяешь, иди и расспроси его… Пока мы решим очень важные вопросы: с боеприпасами, с водой и кто будет заниматься ранеными на поле боя!

«Если в этом городе остался кто-то, кому ты доверяешь». Меня резанули, как бритвой, эти его слова. «Общеизвестные вещи»… Я крепче сжала свой посох, поднялась и отошла от них. Пусть совещаются.

Огромный зал плыл перед моими глазами. Я заметила Эльвиру, принцессу: она сильно изменилась за те несколько лет, что я её не видела. Рядом с ней стоял принц Александр — только я во всём Королевстве знала, что он подкидыш, его подменили в колыбели, а настоящий сын Оберона — тот самый Саша, что закончил третий курс и женился на Стелле… Эти двое тоже забыли короля?

Я вышла из зала и остановилась на лестнице. Собственно, вот и всё. Просьбу Максимилиана (или это было поручение?) я не выполнила. Армия Саранчи стоит в трёх днях пути от города. Оберона нет. Такое впечатление, что никто не слышал его имени.

Я снова присела было на ступеньку, но в этот момент перед замком грянули трубы — не хрипло, как во время появления Уймы, а полнозвучно и очень грозно. Я подскочила; звук труб сменился мерным топотом идущих в ногу людей. Сбегая вниз по лестнице, я подняла посох; казалось, что опасность везде.

Снизу, навстречу мне, бегом поднимался мальчик лет шести, в бархатном костюмчике, высоких сапогах, с маленьким мечом на боку. Пробежал мимо меня, потом обернулся и посмотрел внимательнее. Он был вылитый маленький Гарольд.

— Что там? — спросила я.

Он нахмурился, будто решая, достойна ли я доверия.

— Я Лена Лапина, — сказала я.

Он улыбнулся — широко и недоверчиво.

— Что там? Кто трубил?

— Это принц-деспот, — сказал мальчик, не переставая улыбаться. — Он привёл большое войско.

* * *

Военный совет возобновился после короткой паузы — в новом составе. Принц-деспот искренне обрадовался, увидев меня. Это был высокий, статный, чёрноволосый мужчина; когда я увидела, что он на свободе и, более того, привёл Гарольду подкрепление, — меня чуть удар не хватил.

Он был мой давний враг. В прошлую нашу встречу победа осталась за мной — честно говоря, это было редкостное везение. Я знала, что он не упустит случая отплатить, хоть сто лет придётся выжидать удобного момента. Оберон прекрасно понимал это и потому не собирался выпускать из удобной, хорошо обставленной тюрьмы. А теперь Оберона нет и принц-деспот на свободе.

— Кого я вижу! Маг дороги Лена Лапина собственной персоной! Вы отлично сохранились, миледи, и, кажется, не подросли ни на вершок.

— У нас в мире время идёт медленнее, — проронила я сквозь зубы. Принц-деспот смотрел на меня цепким — нет, цепенящим! — взглядом. Я старалась не поворачиваться к нему спиной.

Гарольд произвёл смотр войск. Они выстроились перед замком — три тысячи солдат, все в железных нагрудниках, с копьями наперевес, и на каждом копье — упор. Это чтобы останавливать наездников на многоногах, пояснил принц-деспот, и по его команде первая шеренга ощетинилась копьями, уперши их в землю.

— Славно, — сказал Гарольд, и ноздри его раздувались. — Саранча подавится нашим Королевством, здесь они встретят отпор, какого не видели нигде и никогда! Остановим их!

— Остановим! — взревели войска.

Гарольд кричал, задрав бороду, вскинув к небу руку; он кричал, что Саранча захлебнётся, будет отброшена, раздавлена, — а глаза у него были такие же, как в тот момент, когда он просил меня увести из Королевства его сына.

Он не верит в победу, поняла я. Все эти войска, может быть, помогут продержаться несколько дней… Но Саранчи неисчислимые полчища.

Прячась за спинами плечистых вооружённых мужчин, я незамеченной вернулась в замок. Во всяком случае, мне хотелось верить, что меня не заметили. Верхние этажи ещё хранили хотя бы внешний порядок — не громоздилась как попало мебель, не летали подхваченные сквозняком бумаги, не валялись в углах кучки обглоданных птичьих костей. Я искала кабинет Оберона, и я его нашла — хотя он выглядел совсем не так, как мне помнилось.

Тяжёлая штора прикрывала книжный шкаф. В углу стояла тренога с чёрной доской, похожей на школьную. На деревянной скамейке лежала клетчатая шкура — я вспомнила, Оберон называл её шкурой бебрика. На ней хорошо бы играть в шахматы…

В стене темнела полукруглая нора. Видно было, что и там никто не жил — проём был затянут паутиной. Где сейчас Дора, крыса-уборщица с подвязанным к спине хвостом…

О чём я думаю? Где сейчас сам Оберон, да что же здесь случилось, кто мне ответит на этот вопрос?!

Я опустилась на колени, коснулась щекой шкуры и погладила её трясущейся рукой. Очень хотелось реветь, слёзы подобрались уже к самому носу; я с преогромным усилием взяла себя в руки.

Быстро темнело. Из окна город был как на ладошке. Тёмный город, только где-то горел пожар. Последние отблески заката отражались на куполе Храма-Музея. С трудом открыв раму, я распахнула окно.

Почти сразу, не дожидаясь приглашения, на подоконник плюхнулась чёрная птица. Покосилась на меня глазом-бусинкой, оглядела пустую комнату и, соскользнув с подоконника внутрь, обернулась Максимилианом.

— Он не хочет тебя в союзники, — сказала я без предисловий. — Или ты мне здесь, сейчас объяснишь, что случилось, или…

Он и глазом не моргнул.

— Видала, кто пришёл?

— Да…

— Теперь-то Гарольд точно меня не примет. У него есть другой, хороший и приятный союзник — принц-деспот. — Максимилиан беззастенчиво поковырялся в носу.

— Он сошёл с ума, — пробормотала я. — Гарольд рехнулся.

— Лена, признайся: Гарольд никогда не был очень умным.

— Зато он всегда был порядочным… — Я хотела добавить «в отличие от тебя», но удержалась. Я поймала себя на том, что разговариваю с некромантом, как с другом; он единственный из всех помнил Оберона. И он не заключал, подобно Гарольду, союза с принцем-деспотом, который много раз пытался меня убить и ещё попытается. Он был какой-то… человеческий.

— Кто выпустил принца-деспота из тюрьмы? — спросила я отрывисто.

— Никто. Он сбежал. Надо сказать, принцесса Розина моментально расторгла их брак и удрала с каким-то бывшим пиратом.

— Как Оберон допустил, чтобы принц-деспот… — Я поперхнулась. — Послушай, я не могу больше ждать. Если ты знаешь, что с ним случилось, — говори!

Он с готовностью кивнул:

— Я затем тебя и позвал… Давай переберёмся ко мне в замок.

— У тебя и замок есть?!

— Ну… маленький. Это недалеко, только надо лететь по воздуху.

Я подпрыгнула. Повисела над полом, медленно опустилась. При мысли о том, что придётся лезть в окно и взлетать — впервые после перерыва — прямо над пропастью, надо рвом со вбитыми кольями, — делалось очень кисло.

— Что я забыла в твоём замке? Мы здесь не можем поговорить?

— В моём замке, во-первых, спокойно и никто не помешает. Во-вторых, там полно хорошей еды и питья. В-третьих… Я-то отлично помню, как к тебе относится принц-деспот. Ты не боишься ночевать с ним под одной крышей?

Он сидел в оконном проёме, устроившись так удобно, что при взгляде на него тоже хотелось сесть, раскинуться, расслабиться; внизу, в темноте наступающей ночи, горели костры, грохотали сапоги, кто-то командовал, кто-то ругался.

— Не боюсь, — сказала я, нарочито поигрывая посохом. — Я ничего не боюсь, так и знай.

— Тогда полетели, — он перекинул ноги через подоконник, свесил их из окна. — Держись за мной, сейчас темно, никто нас не заметит…

И соскользнул с подоконника.

У меня заныло в животе. Я вспомнила, как последний раз мы летали с Обероном; я держалась за его руку, сперва висела, как мешок, а потом выправилась…

Когда решаешься на что-то, в какой-то момент надо перестать думать. Принял решение — и вперёд; я взобралась на подоконник. На мне по-прежнему были кроссовки, джинсы, рубашка с короткими рукавами, ночью в небе я замёрзну…

На горизонте собирались низкие облака. Из них наполовину высунулась луна, огромная, как купол Храма-Музея. В свете луны кружила чёрная птица — удобно распластавшись в воздухе, ждала меня.

Я посмотрела вниз…

Вот ерунда. Сколько взлетаю — столько боюсь. Душа в пятки уходит.

— Оберон, — прошептала я, глядя на луну. Собрала в кулак всю свою волю и чуть приподнялась над подоконником — на пару сантиметров. Почувствовала себя лёгкой, как шарик; пыльный сквозняк тянул меня наружу, навстречу луне, как будто я была струйкой дыма, а не девочкой…

И я полетела.

Наверное, со стороны это выглядело не очень изящно — я летела, раскорячив руки и ноги, будто ухватившись за воздух. В правой руке у меня был посох, по его навершию пробегали искры, красные и зелёные. В небе оказалось не так холодно, как я ждала, но всё равно кожа моя покрылась мурашками, а зубы застучали.

Птица летела впереди, указывая дорогу. Улетала вперёд — и возвращалась, кружила, ожидая. Я прибавляла и прибавляла ходу, и скоро ветер засвистел у меня в ушах, а полы рубашки захлопали, как парус; немного успокоившись, я решилась посмотреть вниз.

Внизу проплывали скалы. Я видела их ночным зрением — серые и коричневые хребты, поросшие лесами, оплетённые ручьями, как человеческая рука — синими венами. Мы летели прочь от моря и прочь от города. Воздух становился всё холоднее.

Показалось большое озеро. Чёрная птица описала над ним круг, а потом начала снижаться. И я увидела на берегу этого озера, в неприступном месте — угловатый, чёрный, островерхий замок.

Глава 4

В гости к некроманту

— Это вход.

Замок был окружён высоченным частоколом из скал. Две скалы, выше прочих, упирались верхушками в небо, между ними темнел проход такой примерно ширины, как въезд в гараж. Дорогу преграждали железные прутья с заострёнными концами, они торчали, как лес, во много рядов.

— Ну вот, войди без разрешения. Попробуй.

Я перевела дыхание — после полёта у меня щёки горели и руки тряслись.

— Ничего не буду пробовать. У нас каждая секунда на счету, открывай!

Он щёлкнул пальцами. Железный «лес» втянулся в землю — был, и нет.

— Ты меня привёл развлекать — или говорить о деле? — осведомилась я сквозь зубы.

— Ты мой первый гость, — сказал он немного обиженно. — Вот будет у тебя свой замок — тоже небось захочешь немного похвастаться.

И он пошёл по узкой дороге, вдоль которой горели факелы на чёрных столбах. Это было красиво и жутковато; я шла за ним, немного озадаченная. «Вот будет у тебя свой замок»… а ведь неплохая мысль. Я не отказалась бы от замка, только строила бы его не среди гор, а на берегу моря, чтобы были песчаные пляжи, и…

Максимилиан остановился перед запертой дверью. Справа и слева темнели вырубленные в камне ниши. Я разглядела железные кольца, вмурованные в стену, и обрывки цепей.

— Это зачем?

— Здесь у меня будут скелеты, — сказал Максимилиан немного смущённо. — Два больших скелета, справа и слева, открывать-закрывать двери, спрашивать, кто пришёл… Это ведь замок некроманта, ты не забывай.

— Да? — Я прокашлялась. — А почему… почему их сейчас нет?

— Не успел. Не всё сразу, ты пойми… Ну, добро пожаловать.

Дверь заскрипела. Я сдержала ухмылку; в детстве Максимилиан боялся всяких там мертвецов просто панически. Оказывается, и с возрастом его страх не пропал. Хорошо, что я знаю эту его тайну.

Тем временем дверь распахнулась, открывая полукруглый проём, и мы вошли.

Максимилиан кокетничал, когда говорил — «маленький замок». Изнутри он казался куда больше, чем снаружи. И выглядел довольно зловеще — особенно если смотреть ночным зрением.

По высоким чёрным сводам бегали искорки. Воздух был на удивление свежий, как после грозы. Вслед за некромантом я поднялась по винтовой лестнице, миновала какой-то коридор и снова оказалась под открытым небом — это был внутренний дворик с чёрной беседкой, похожей на растопырившегося паука. Здесь же помещалась цветочная клумба, на ней росли крепкие, незнакомые растения — бледные цветы кое-где зацветали, кое-где осыпались, а дозревающие плоды были похожи на тяжёлые волосатые кулаки.

Максимилиан пошевелил пальцами. Я зажмурилась: над беседкой загорелся огненный шар размером с футбольный мяч. Сразу сделалось светло.

— Что ты будешь есть? — Максимилиан кивнул мне на кресло с высокой спинкой.

Я уселась. Есть хотелось ужасно.

— Учти, что я не ем лягушек, нетопырей, червяков, всякую гадость…

Максимилиан кротко улыбнулся:

— Как насчёт блинчиков с вареньем?

— Блинчики я ем, — сообщила я сурово.

Максимилиан свистнул. Сверху — мне показалось, с неба — спустился на паутине большой мохнатый паук. Судя по тому, как тяжело он раскачивался, весу в нём было килограммов пять.

— Накрыть на стол, — сказал ему Максимилиан. — Блинчики, варенье, фрукты, чай.

На ходу сворачивая паутину, паук бесшумно скользнул в открытую дверь. Я проводила его взглядом. Максимилиан молчал; на секунду сделалось так тихо, что я услышала голоса гор вокруг. Где-то — очень далеко — срывался со скалы водопад. Шумел лес на неприступном склоне. Ночная птица пела тонким и чистым голосом — похоже на перезвон деревянных колокольчиков.

— А сюда ведь Саранча не доберётся, — сказала я ни с того ни с сего.

— Возможно.

— Тогда зачем? Зачем набиваться Гарольду в союзники? Зачем тащиться в другой мир и вытаскивать меня? Ты ведь и так пересидишь здесь, за каменной стеной, жуя блинчики!

— Ищешь, в чём моя выгода?

Я глубоко вздохнула. Воздух здесь был как молочный коктейль.

— Максимилиан… где Оберон и что с ним случилось?

Огненный шар медленно поворачивался в воздухе. По его поверхности бегали сполохи, это было по-настоящему красиво. Максимилиан смотрел на огонь, прищурив глаза.

— Его забыли, Лена.

— Где он?!

— Я не знаю. Может быть, он сам ушёл. Может быть, его вытеснило из этого мира… как вода вытесняет надувной мячик. Но уже совершенно ясно, что Королевство, в котором забыли Оберона, обречено и начнёт разваливаться. Уже начало, — Максимилиан кивнул, будто сам с собой соглашаясь.

Меня охватил новый приступ паники. Огненный шар то разгорался, то чуть угасал. Тени от беседки, от кресел, от цветов дрожали и прыгали.

— Рушится тонкий мир, — продолжал некромант. — Разрушается волшебная оболочка неволшебных предметов. Обыкновенный, обыденный мир ещё не успел окостенеть, он колеблется, теряет устойчивость. А когда мир теряет устойчивость, всегда приходит Саранча.

При свете огненного шара его белое лицо казалось жёлтым; передо мной сидел угрюмый, взрослый, совершеннолетний некромант.

— Саранча… я плохо понимаю, что это такое. Одно знаю точно: она снесёт здесь всё. Сровняет с землёй постройки вместе с жителями. Все земли, до которых успело дотянуться Королевство, — острова с бывшими людоедами, далёкие берега, угодья этих смешных тварей — бебриков… Всё опустеет, и пространство начнёт сжиматься, как пузырь, из которого потихоньку выходит воздух. И сольётся в точку, — Максимилин сжал большой и указательный палец, будто давя между ними комара.

Я сидела, застыв на месте, а он посмотрел на меня — и вдруг рассмеялся:

— Да, так будет… И бедному некроманту останется только бежать обратно за Ведьмину печать. А там плохо, Лена, ты знаешь. Там теперь царствует принц-чума.

Из тёмного проёма двери выбежал паук. Я еле удержалась, чтобы не заорать во всё горло: нервы у меня были как перетянутые струны на игрушечной балалайке.

— Поэтому во что бы то ни стало надо выкручиваться, — бодро завершил Максимилиан. — Прежде чем мы сядем за стол, я тебе хочу что-то показать.

Он подошёл к клумбе. Жёсткие стебли замерли будто неживые. Максимилиан взял созревший плод, похожий на волосатый кулак, и тот с готовностью отделился от куста.

— Что это такое, по-твоему?

Я пожала плечами. Максимилиан тряхнул плод, послышался глуховатый стук семечек.

— Это семечки правды, — сказал Максимилиан с торжеством. — Я нашёл у себя одно и вырастил, собрал урожай и снова посадил… Ты помнишь, как они действуют?

И разломал сухую оболочку плода. Я увидела десяток кругляшек, похожих на горошины, — жёлтых, зелёных и серых.

* * *

Трапеза ждала нас в большом чёрном зале. Огненные шары висели в воздухе, будто огромные ёлочные игрушки, и пламя текло по ним, как вода, — только не сверху вниз, а наоборот. Лепестки огня срывались и уносились вверх вместе с дымом — под потолок, украшенный тонкой резьбой.

Прежде чем сесть, я повела посохом будто невзначай. Опасности не было.

— Боишься, что отравлю тебя? — От Максимилиана ничего не укрылось.

— Привычка, — ответила я коротко.

Травить меня ему не было резона. Но некроманты иногда делают гадости безо всякой для себя пользы — просто так.

Блинчики выглядели замечательно — тончайшие, как кружево, маслянисто-нежные, они совершено не вязались с мрачным обликом замка. Максимилиан сразу принялся за еду — с таким аппетитом, будто не было Саранчи и Оберон, как ни в чём не бывало, по-прежнему правил у себя в замке.

Нам никто не прислуживал, мы сами брали из большой тарелки блины и из вазочек — варенье, и это было замечательно: во-первых, потому, что я вообще не люблю, когда мне кто-то подаёт. Во-вторых, здоровенный паук, разливающий компот, способен испортить любой аппетит — даже тот волчий, что разгорелся у меня в эту минуту. А блинчики таяли на языке, их вкус заливал и нос, и гортань, и даже, кажется, уши. Варенье было чуть кисловатое, я такого в жизни не ела.

— Спасибо, — сказала я, переводя дыхание.

— На здоровье, — Максимилиан ещё жевал, его подбородок был вымазан маслом и вареньем. Я подумала: как странно, я только что узнала страшные вещи. Такие невозможные, что я их и понять-то до конца не могу. А вот сижу и ем блинчики, и кажется очень важным: варенье больше похоже на смородиновое или всё-таки на кизиловое?

— Хватит болтать, — сказала я мрачно. — Рассказывай, что знаешь.

И он рассказал.

* * *

Пробравшись в Королевство из-за Ведьминой печати, он забрался в горы и сидел тихо-тихо, как муравей. Оберон, разумеется, знал, что вблизи города разгуливает некромант, но, поскольку Максимилиан вёл себя примерно, Оберон не спешил его вылавливать.

Максимилиан понемногу осмелел и занялся, по его выражению, хозяйством. Разумеется, он не собирался сначала строить замок — это ему было не под силу. Тёплый дом вместо сырой пещеры — вот чего он хотел, но и дома не построить было без серьёзных магических усилий.

Максимилиан «занялся собой», и после долгих упражнений у него обнаружилась власть над мёртвыми насекомыми. В горах, особенно летом, полным-полно было бабочек, пчёл, жуков, муравьёв, и все они, прожив свои короткие жизни, издыхали и поступали под начало некроманта. Правда, долго служить ему они не могли, да и толку от них было не очень много.

Некромант, которому тогда исполнилось четырнадцать, жил в пещере у подножия гор. Однажды, гуляя по берегу озера, он встретил дракона. Раньше некромант ничего подобного не видел и здорово струхнул, но дракон был молодой, любознательный и — как потом понял Максимилиан — круглый дурак.

Он долго забивал мальчишке голову всякими загадками, ребусами и прочими каверзными вопросами, но Максимилиан — так, во всяком случае, он мне рассказывал — оказался не промах и отвечал правильно. Тогда дракон, раззадорившись, предложил сыграть в какую-то игру, Максимилиан согласился и выиграл у дракона желание.

И вот тогда он пожелал настоящий некромантский замок. Дракон долго возмущался, кипятил воду в озере и плевался кипятком, но деваться было некуда. Максимилиан нарисовал план — как умел, наспех, со множеством ниш, тайных подземных ходов и помещений для нежити, которые он собирался когда-нибудь заселить. Дракон построил всё очень приблизительно, объясняя это тем, что проект Максимилиана не в ладу с законами физики.

— Он мне будет заливать про законы физики! — говорил Максимилиан, оттопырив губу и здорово напоминая мне белобрысого мальчишку, которым был когда-то. — Вот ты умеешь взглядом камни ворочать?

— Пока нет. Потом научусь.

— А он ворочал так, что только пыль летела! Мои дохлые мухи так и разлетались кто куда… А потом он выплавил ключ и вручил мне. Правда, забыл остудить, — Максимилиан потёр ладони. — Вон он, этот ключ, на стенке висит.

Я повернула голову. Ключ был размером с бадминтонную ракетку, на вид очень тяжёлый.

— Рассказывай дальше, — потребовала я.

И он рассказал.

Став хозяином замка, Максимилиан осмелел ещё больше. Дракон не беспокоил его — всё драконье семейство, обитавшее в скалах, куда-то перебралось, некромант не знал куда. Максимилиан ощутил себя хозяином этих земель и хозяином положения. В один прекрасный день он обернулся чёрной птицей и полетел в город — разведать, как дела.

К тому времени минуло уже почти три года после нашего триумфального возвращения из-за Ведьминой печати и после четырёх свадеб, сыгранных одновременно. Принцессы вышли замуж: Розина за принца-деспота, Ортензия за принца-пленника, Алисия за принца-саламандру и Филумена за Уйму, бывшего людоеда. Ортензия с мужем уехали почти сразу: долгое заточение в замке у брата, принца-деспота, подточило здоровье пленника. Они поселились в какой-то отдалённой деревеньке и там, «на лоне природы», были вполне счастливы.

Алисия родила двойню, и детки удались в отца, принца-саламандру. Посмотреть, как они играют в разожжённом камине, сбегалось чуть не всё Королевство. Впечатлительные дамы падали в обморок. А дети всё равно часто простужались, сам принц-саламандра мёрз и чихал. В конце концов, эта семья уехала тоже — на далёкие острова, в такие тёплые края, где в полдень на разогретых камнях можно жарить яичницу.

Уйма отлично поладил со злюкой и стервой Филуменой. Она у него ходила в дикарском национальном наряде, пела людоедские песни, танцевала возле костра и повиновалась не просто слову мужа, но каждому движению его бровей. Удивительно, но и эти зажили душа в душу.

И поскольку Уйма с Филуменой поселились у себя на островах, в городе остались только принц-деспот со своей женой Розиной. Принц-деспот обитал в удобной, хорошо обставленной тюрьме, и Оберон велел начальнику стражи не спускать с него глаз. Я хорошо понимала короля: принц-деспот меня чуть не убил. Не говоря уже о том, сколько лет он мучил в темнице родного брата!

Всё это Максимилиан узнал, болтаясь по городу, подолгу зависая на базаре, гуляя в порту. Город в те дни кипел — большие корабли приходили и уходили каждый день, пылили по дорогам обозы и караваны, из окрестных деревень валом валили люди, а каждый месяц возникал новый городской квартал.

И ещё: в те дни король издал указ о превращении бывшего Храма Обещания в Музей Того, что Следует Помнить. Раньше огромное здание пустовало — только время от времени там устраивались праздники для горожан. А теперь Максимилиан стал свидетелем того, как из дворца переносили гобелены, как плотники и стекольщики мастерили витрины и полки, а ваятели — модель королевского замка. Каждый житель города мог принести в музей Важную Вещь — разумеется, требовалось доказать её настоящую важность…

Максимилиана притягивала бурная жизнь Королевства. Ему мало было кружить над городом птицей, не хватало места за столиком таверны; пусть он узнал всё об этом городе — ему хотелось, чтобы город узнал его. Узнал — и содрогнулся.

Он отправился на местное кладбище (а кладбище, как ни печально, росло вместе с городом) и там, поздней ночью, решил попрактиковаться в некромантии. В рассказе Максимилиана всё выглядело вполне зловеще: он огляделся, приноровился, решил, кто из покойников может быть наиболее полезен, и взялся за своё чёрное дело. Которое, впрочем, так и не довёл до конца, потому что появился Оберон.

В этом месте своего рассказа Максимилиан сделал паузу, как бы для того, чтобы хлебнуть компота. Но я-то видела, как у него дрожат пальцы. Он, конечно, не рассказал всего, но, зная Максимилиана, я примерно представляла, что там случилось.

Максимилиан до ужаса боялся покойников. И стыдился этого страха. Будучи пятнадцати лет от роду, он напился пьяным (в его рассказе упоминалась какая-то таверна, куда некромант заглянул перед операцией на кладбище). И так, залив глаза, явился колдовать на могилу. Уж не знаю, получилось у него что-то и могло ли получиться вообще, но Оберон успел, как всегда, вовремя.

— Мы славно поговорили, — сказал Максимилиан, ставя на стол кружку из-под компота. — Он меня… убедил, что в этом Королевстве — он главный… Я и раньше это подозревал, — некромант печально улыбнулся. — Он, вообще, такой… Ты права, он великий король.

Мы замолчали. Сидя в замке, выстроенном драконом, над остатками ужина, приготовленного пауками, мы оба думали об Обероне. О том, как много он для нас значит — для нас обоих, оказывается. И о том, что его больше нет.

— Что было дальше? — спросила я наконец.

— Дальше много всего случилось. Я-то после встречи с Обероном сидел у себя в замке… отдыхал, — Максимилиан вздохнул. — Наладил себе шпионскую сеть… из летучих мышей в основном, они, правда, бестолковые, но кое-какие новости до меня доходили. Оберон уехал в гости к принцу-саламандре и его семье. А начальник стражи прохлопал ушами принца-деспота, и тот сбежал из тюрьмы. Хватились, стали ловить, искать. Гарольд даже меня к ответу потребовал. Я ему объяснил, что я тут ни при чём. Воля Гарольда — он бы придрался, очень ему не нравится, что я некромант. Но, видно, Оберон ему не велел меня трогать… А потом…

Максимилиан плотнее сплёл руки на груди. Насупился. Огненные шары отражались в его чёрных глазах.

— Я сам до конца не понял, как это случилось. Я ведь сидел в замке, выращивал семечки правды, практиковался в магии… понемногу. А потом прилетаю в город и вижу — всё изменилось. Всё. Ходят слухи о Саранче, которая разоряет далёкие земли, но вроде бы всё ближе. И никто не помнит Оберона — как будто его не существовало.

— И ты…

— Я поначалу решил подождать. Мало ли, может быть, Оберон сам всё это и устроил.

— Очень мудро, — в голосе моём звучала желчь.

— Ты полагаешь, я должен был ходить, как городской сумасшедший, по улицам и кричать во всё горло: «Вспомните Оберона! Вспомните вашего короля!»?

— Дальше.

— Чем ближе подходила Саранча, тем страшнее делались слухи. Гарольд посылал разведчиков, они не возвращались. Гарольд вспомнил наконец, что он маг, отправился на разведку сам и, вернувшись, призвал на защиту города всех, способных держать оружие… Но разные люди, которым удалось увидеть войско Саранчи хотя бы издали, сходятся в одном: одолеть его невозможно.

— Гарольд тоже так думал, — сказала я осторожно. — Но людоеды Уймы… Пополнение, которое привёл принц-деспот… Ополченцы…

— …по-твоему, что-то изменят?

— Не знаю, — призналась я. — Замок всё-таки укреплён… Пусть в чистом поле Саранчу никто не побивал — стен на её пути пока не встречалось?

— Ты доела? — деловито спросил Максимилиан.

— Да, — я посмотрела на пустую тарелку, перемазанную вареньем. — А что?

— Ты должна увидеть эту Саранчу. Они идут ночами, днём отдыхают… Сейчас они снялись с места. Первый переход из тех трёх, что им остались до города.

Я повернула свой посох навершием на запад.

Оттуда напирала, как горячий ветер, не опасность даже — смерть.

Глава 5

Саранча

Чёрная птица неслась, почти не шевеля крыльями, и по её перьям скатывались синеватые искры.

Я научилась не отставать. Ветер драл лицо, будто наждаком, слезились глаза. Я летела, вытянувшись в струнку, прижав посох к груди, чувствуя, как молниеносно сменяются пласты тёплого и холодного воздуха. Мы пролетели над широким лугом, над полоской степи, где белели камни и лошадиные черепа, потом начались пески. Я смотрела ночным зрением, и хорошо, что луна окончательно утонула в облаках. В полной темноте мне открывались застывшие гребни песчаных холмов, серые, коричневые, как на очень чёткой старинной фотографии.

— Далеко… ещё?

Могла бы и не спрашивать. Ветер свистел в ушах, унося назад мои слова и слёзы, сорвавшиеся с ресниц. А Максимилиан в облике чёрной птицы не умел разговаривать. Надо и мне научиться оборачиваться чем-то летающим… Хоть драконом… Хоть соколом…

В свист ветра вплёлся теперь другой звук. Я повертела головой, пытаясь понять, что это. Сбросила скорость, позволяя Максимилиану унестись вперёд… Хоть бы не потерять его в этом чёрном небе.

Звук… будто глухой рокот. Я с разгону приземлилась в дюну — с виду мягкая, она оказалась твёрже дерева. И очень холодная.

И она дрожала.

Вся земля содрогалась. Гребни дюн медленно оплывали, хотя здесь, внизу, царило полное безветрие. А земля дрожала, издавая тот самый глухой звук: уммм… уммм…

Я снова поднялась в воздух, на лету стряхивая песчинки. Мой посох будто прирос к ладоням. Впереди, на горизонте, струился воздух. Я посмотрела обычным зрением; это было зарево!

Вернулся Максимилиан, принялся кружить надо мной, призывно каркая, требуя, чтобы я летела вперёд. Будь я одна — наверное, вернулась бы. Но оказаться трусихой в глазах Максимилиана не соглашусь никогда в жизни.

Мы снова полетели. Снова засвистел ветер. Моё лицо горело, я чувствовала, как скатываются капли по спине, как прилипает к коже рубашка. Ну, маг дороги, держись, и не такое в жизни видывали…

Нет. Такого — не видывали.

Зарево становилось всё ярче. Скоро я различила отдельные огни… они шагали. Это были факелы, светильники, каждый величиной с огромный костёр.

Земля дрожала, этот грохот поглощал теперь все звуки. Можно было говорить, кричать — внизу всё равно бы не услышали. Огни тянулись во все стороны — направо, налево, вперёд, сколько хватало глаз. Вся пустыня светилась, рокотала и шла — медленно, шаг за шагом, повинуясь неторопливому ритму, неуклонно, неудержимо.

Я поняла, что сейчас упаду. Огни были уже прямо подо мной; меня будто тянули за щиколотку вниз, желая сдёрнуть с неба. Резко закружилась голова, огни бросились навстречу. Я вцепилась в посох, силой воли замедлила падение — балансируя, будто на проволоке, будто снова разучившись летать.

Я зависла на высоте, наверное, пятого этажа. Подо мной шли, грохоча пластинами, панцирные твари, похожие одновременно на быков и огромных гусениц. Сверху я не видела, сколько у них ног; спины их, высокие костяные горбы, покачивались, в сёдлах восседали всадники, одинаковые, будто размноженные на ксероксе. У них не было шеи: круглые, чуть приплюснутые головы вырастали прямо из широких плеч, и за спиной у каждого было оружие. Их факелы были похожи на шагающие костры. В свете пламени блестели иззубренные лезвия, острия, пики, волнистые клинки, трёхгранные иглы. Я поняла, что сейчас упаду сверху прямо на голову какому-нибудь варвару, и в этот момент меня заметили.

Ритм похода не сбился ни на секунду. Вместо макушек я увидела запрокинутые к небу плоские лица. В грохот шагов вплёлся радостный вопль, сорвались с плеч арбалеты, в меня нацелились одновременно десятки стрел; не успев опомниться, я рванула вверх — свечкой.

Они успели выстрелить — в то место, где я висела мгновение назад. Я рвалась, как пробка со дна, вверх, вверх, и море огней подо мной становилось всё более тусклым. Костры факелов превратились в огоньки, потом в искорки. Пустыня подо мной светилась от края до края — только на востоке, куда двигалась Саранча, было ещё темно…

Я закашлялась, оказавшись в липком тумане. Оказалось, это облако; удирая от стрел, я забралась слишком высоко. Уши мои сразу же превратились в ледышки, в голове шумело, не хватало воздуха. Осталось только потерять сознание — и убить нескольких варваров своим свалившимся с неба окоченевшим телом…

Мне сделалось стыдно. Стыд сменился злостью, а злость наконец-то победила страх. Опрокинувшись в воздухе, я стала снижаться; вы хотели войны? Вы её получите!

Снова нарастал рокот. Искорки становились огнями, огни росли и росли, пламя факелов рвалось в небо. Тяжело ступали многоноги, покачивались в сёдлах всадники. Мне навстречу повернулись сотни плоских лиц — они меня ждали!

Клубок огня зародился у меня в животе, поднялся в грудь, по левой руке, как по каналу, перелился в посох. Навстречу взвилась сотня стрел; я ударила в ответ потоком трескучего, злого пламени. Криков не было слышно, всё поглощал рокот, но там, внизу, случилось замешательство — несколько всадников вывалились из сёдел. Я ударила ещё раз, метнулась в сторону, уворачиваясь от стрел, и снова ударила. Какой-то многоног встал на дыбы и оказался ростом с трёхэтажный дом — я увидела, как месят воздух его тяжёлые, с круглыми копытами ноги…

Но Саранча продвигалась, не останавливаясь и не сбиваясь с ритма. Над упавшими сомкнулись головы, плечи, бронированные пластины. Многоноги шли бок о бок, один за другим, никого не волновала судьба сбитых и раненых — их подмяли, растоптали и продолжали идти. Саранча ступала по упавшим товарищам, не испытывая ни страха, ни сожаления, текла, как бронированное стадо, как армия роботов. Я почувствовала себя комаром, бьющимся в лобовое стекло машины…

Уходя от стрел, я поднялась повыше, развернулась и полетела на восток.

* * *

Я долго летела над тёмными песками, пока не стих рокот шагающей Саранчи: уммм… груммм… Одежда моя вымокла не то от пота, не то от росы, пальцы онемели. От усталости я не могла больше держаться в воздухе, земля начала притягивать меня, противиться полёту. Я опускалась всё ниже, пока не зачерпнула кроссовками песок и не шлёпнулась на верхушку дюны.

Пустыня молчала. Далеко на западе продолжалось шествие Саранчи. Я теперь отлично понимала Гарольда: он готовится встать на пути этого равнодушного, совершенно безжалостного потока. Гарольд наверняка знал, что не удержит замок и город, что непременно умрёт — и всё-таки шёл, и вёл за собой людей.

Вернуться бы сейчас в город, войти в замок… Взять маленького Елена — не зря Гарольд назвал сына в мою честь. Увести его в наш мир — подальше от Саранчи…

Не только у Гарольда дети. Я представила, как возвращаюсь домой, увешанная ребятишками… А потом они вырастут, и я буду объяснять им — мол, я, маг дороги, оставила ваших родителей накануне последней битвы, потому что всё равно они были обречены, и нет никакой разницы, сражалась я рядом с ними или нет.

А может быть, и Гарольд пусть уходит? Тогда время в Королевстве замрёт, и Саранча никогда не уничтожит замок, построенный Обероном…

Где сейчас Оберон?

Над головой каркнула птица. Через секунду на песок рядом свалился Максимилиан — его рубашка выбилась из чёрных вельветовых штанов. Приземлившись, он аккуратно заправил её на место.

— Разведчик из тебя… своеобразный, Лена. Ты специально их дразнила, что ли?

— Извини, — пробормотала я сквозь зубы. — Я думала…

— Ты думала, пару раз грохнешь молнией из посоха — и они разбегутся?

— Они первые напали…

— Иногда мне кажется, что ты думаешь не головой, а навершием посоха, — Максимилиан усмехнулся. — Ну, чего ты? Тихо, тихо, я пошутил…

Я отодвинулась. Он был прав; в пустыне царила тишина, будто в склепе, и только земля чуть подрагивала. Или мне казалось?

— Максимилиан, что, если остановить в Королевстве время?

— Навсегда? — Он соображал очень быстро. — Кому-то из магов перейти к вам?

— Ну… тебе-то всё равно где жить!

Я перевела дыхание. На самом деле мне вовсе не хотелось, чтобы Максимилиан оставался в нашем мире навсегда. Лучше бы он нашёл себе какое-то другое место для обитания.

— Мне-то, допустим, не всё равно… Ну ладно: я навсегда перейду к вам. Всё здесь перестанет двигаться, расти, жить… Зависнет, замрёт…

— Это лучше, чем верная гибель, — сказала я не очень уверенно.

— Не получится, Лена.

— Почему?

— А почему Стелла живёт у вас, а время здесь не остановилось?

— Она перестала быть частью Королевства…

— Вот и думай.

У него был вид учителя, изрядно утомлённого тупостью ученицы. Я почувствовала, как краснеют уши; конечно же. Маг, сбежавший накануне испытаний, недолго останется частью Королевства. Когда некромант окончательно приживётся в нашем мире — время здесь потечёт опять, и орды Саранчи двинутся к городу…

— Ладно, Максимилиан. Я всё поняла. — Язык во рту казался чужим и жёстким, как плохая конфета. — Похоже, у меня нет выхода… Я встану с ними на стене. Вместе с Гарольдом. Какое-то время продержимся.

— Идиотка, — сказал он удивлённо.

— Что?

— Ничего, это я о своём, — он ухмыльнулся. — Это к тебе не относится.

— Не относится?!

Он примиряюще поднял руку:

— Извини. При виде благонамеренных дураков я забываю о хороших манерах, это правда.

Я направила посох некроманту в грудь.

— Тихо, тихо, я ведь извинился! — Он опять ухмылялся, очень довольный. Было бы чему радоваться.

Песок хрустел у меня на зубах. Поднимался слабый ветер, по дюнам ползли, извиваясь, змейки летучих песчинок. Кажется, приближался рассвет; я только теперь поняла, до чего устала. Не то что взлететь — на ноги встать не смогу.

— Ты хочешь героически погибнуть — или всех спасти? — деловито осведомился Максимилиан.

— Разумеется, погибнуть, — я отвернулась.

Максимилиан зачерпнул в горсть песок. Поднял руку; песок полился из его кулака тоненькой струйкой.

— Мы с тобой выяснили, что Оберон стал жертвой злого, по-настоящему большого колдовства. Его все забыли…

Я не удержалась:

— Он привёл нас сюда. Он построил город и замок. Как они могли?!

Максимилиан снова зачерпнул песок:

— Если они виноваты — возмездие не за горами.

Я против воли оглянулась. Посмотрела на запад, откуда неуклонно надвигалось войско Саранчи.

— Меня другое интересует, — продолжал Максимилиан. — Почему мы с тобой его не забыли?

Я подняла голову:

— Что?

— Когда я шёл между мирами, — ровно сказал Максимилиан, — меня интересовало одно. Помнишь ли ты Оберона.

— Я его не забуду никогда.

После этого мы долго молчали. Максимилиан сидел, скрестив ноги, песок вытекал из его кулака, снова становился частью дюны. Наконец разошлись облака, показывая кусочек луны.

— Послушай, Макс. Ты ведь не просто так меня привёл. У тебя есть план, да? Ты знаешь, как вернуть Оберона? И без меня не можешь справиться?

Он посмотрел искоса:

— Ты вышивать умеешь?

— Чего?!

— Вышивать. Крестиком. Или гладью.

Когда-то давно, в третьем классе, я в самом деле немного вышивала. Мама покупала мне кусочки ткани с уже нанесённым рисунком — надо было только понаставить крестиков цветными нитками мулине…

— При чём тут вышивка?

— При том, что у мира, как и рукоделья, есть лицевая сторона и есть изнанка. Все это чувствуют, но немногие знают. И уж совсем немногие могут туда пробиться.

— На изнанку мира?!

Я представила своё детское вышивание со свисающими нитками, с неаккуратными узелками, с петлями. Неужели на изнанке мира творится подобное безобразие?

— Оберон тебе ничего не рассказывал об изнанке? — спросил Максимилиан, наблюдая за моим лицом.

Оберон мне много чего не рассказывал, подумала я грустно.

Ветер усиливался. Я могла уже не смотреть ночным зрением: впереди над песками поднималось зарево, звёзды гасли. Еле слышно содрогалась земля — грумм, грумм.

— Насколько мне известно, ты не из трусливых, — сказал Максимилиан задумчиво.

Я сжала посох:

— Ну?

— Пошли, — он поднялся. — Надо добраться до замка раньше, чем начнётся жара.

Я попыталась встать — и снова села на холодный песок:

— Не могу. Погоди.

— Довоевалась? — спросил он едко. — Напарилась в небесной высоте?

На его месте Оберон — или хотя бы Гарольд — протянули бы руку у меня над головой и поделились собственными силами. Максимилиан делал вид, что понятия не имеет о таком простом заклинании «Оживи!». А может быть, и в самом деле не знал; так или иначе, просить у него помощи я не собиралась.

Я мысленно прикинула расстояние до замка — над песками, над скалами, над озером. Сжала кулаки, чувствуя, как струятся песчинки между пальцами. Нет, не долететь. Через час начнётся жара, а мы не взяли с собой даже фляги…

— Так и будем сидеть? — Максимилиан широко зевнул. — Я тоже спать хочу… Но не дрыхнуть же посреди пустыни, под солнцем, под носом у Саранчи?

— Нет, — я лихорадочно соображала. — Вот что… Давай перейдём ко мне. В мой мир. Здесь время остановится… А мы отдохнём, выспимся… и ты мне расскажешь подробнее про изнанку мира.

* * *

— Мама, это Макси… Максим. Ему негде ночевать, можно, он переночует у нас одну ночь?

Я проговорила всё это, глядя в пол. Мама будет не просто удивлена — она будет шокирована; только усталость заставила меня пойти на поводу у Максимилиана и явиться домой с незнакомым парнем под ручку.

Первые несколько секунд всё шло, как я предполагала: мама глубоко вздохнула, посмотрела на меня, на Максимилиана… и вдруг замерла. Я обернулась; за моей спиной стоял парень лет пятнадцати, худющий, лопоухий, в тонких очках, очень смущённый. Он попятился, будто испугавшись, и скороговоркой пробормотал:

— Нет, извините, Лен, не надо, я же говорил… Я лучше на вокзале…

У мамы расслабилось лицо. Неожиданно для меня она вдруг улыбнулась:

— Ну, почему же нет? Бывают в жизни всякие случаи… Правда, у нас тесно, но можно поставить раскладушку на кухне, будет удобно…

Братья, Петька и Димка, глазели на Максимилиана, разинув рты. Я прошла в комнату, стянула с себя одежду и рухнула на кровать; всё провалилось в яму, стоило мне закрыть глаза. А когда я их открыла, за окном высоко стояло солнце, и несколько секунд я была абсолютно уверена: это сон, странный, страшный, дурацкий…

Потом я резко села на кровати.

На кухне разговаривали. Я узнала голос Максимилиана — негромкий, очень мягкий, он журчал, как ручеёк. Что-то говорила мама, ласково смеялась. Потом она сказала: «Петя, давай чашку», — значит, Петька и Димка тоже на кухне… Но их, против обыкновения, не слышно.

Я протёрла глаза. Конец августа, солнце за окном, скоро в школу…

Это не сон. Оберона забыли в Королевстве.

Из зеркала в ванной на меня глянуло бледное, растрёпанное чудище. Я убила пару минут на то, чтобы привести себя в порядок. Постояла, прислушиваясь к голосам; Максимилиан заливал так, что любой соловей утопился бы от зависти. Мама у него главный бухгалтер на какой-то там фирме, отец — компьютерный дизайнер, и вот сейчас они оба в Крыму, а он вернулся из Англии, где был по обмену, там белки с чёрными хвостами, вороны, полисмены, он потерял ключи на вокзале, придётся ехать в Крым к родителям…

Не могу сказать, что он врал уже совсем неправдоподобно. Я заглянула на кухню; Максимилиан, в чёрной футболке и джинсах, восседал на лучшем месте за столом — месте отчима, спиной к двери. Мама, Петька и Димка смотрели на него как зачарованные — я видела их горящие глаза и разрумянившиеся щёки. Им будто показывали любимое кино — до того они выглядели увлечёнными и довольными.

Мне стало неприятно. В моём мире, у меня дома некромант морочил головы моим родным — и морочил блестяще.

— Максим!

Он обернулся: улыбка от уха до уха, ямочки на щеках, на носу всё те же тоненькие очки.

— Доброе утро, Лена!

— Доброе утро, — благодушно подхватила мама. — Ты уже умылась? Садись завтракать, остывает курица…

Максимилиан смотрел на меня, по-прежнему улыбаясь. Вчера я, наверное, лишилась рассудка от усталости: как можно было привести в родной дом некроманта?!

— Нам с Максимом надо идти, — сказала я деревянным голосом.

— Куда это? Ты ещё не ела! Петя, Дима, подвиньтесь, пусть Лена сядет… А Максим пусть погостит ещё, дождётся родителей из Крыма…

Я запихивала в себя горячие ломти тушенной с картошкой курицы и слушала, как Максимилиан втирается в доверие к моим родным. Впрочем, в доверие он втёрся ещё вчера, а теперь обманным путём пробирался маме в душу. Непостижимым образом он чуял, какие слова ей приятно будет услышать, и раз за разом попадал в яблочко:

— Очень люблю читать. Не понимаю этих геймеров — всё бы сидеть носом в экран… Спина колесом, сколиоз вырабатывается…

— Совершенно верно, — мама смотрела на него, будто он был её любимым старшим сыном. — В наши времена…

Я запила картошку крепким горячим чаем. Мельком глянула на часы на стене: уже почти десять. Долго же я валялась в постели.

— Вот это была жизнь, — некромант вздохнул. — Не было этой очумелой беготни, как белка в колесе: работать на трёх работах, чтобы как-то тянуть семью, а на жизнь уже и времени не остаётся…

Я разинула рот: Максимилиан повторял собственные мамины слова, которые она, бывало, в плохом настроении говорила соседкам. Мама не насторожилась — наоборот, закивала с готовностью.

— А этот гламур, — продолжал Максимилиан, глядя маме в глаза. — Эта пошлость… Невозможно стало включить телевизор…

— Нам пора, — я встала, чуть не опрокинув табуретку. — Максим, пошли.

— Лена, что за командный голос? — Мама нахмурилась. Петька и Димка исподтишка перебрасывались куриными костями за её спиной.

Я выразительно посмотрела на Максимилиана.

— Извините, Евгения Павловна, — Максимилиан поднялся. — Мне надо сегодня сдать книгу в библиотеку. Прямо сейчас.

* * *

— Никогда не смей так делать.

— Как?

— Не смей колдовать у меня в доме! Не смей издеваться над моими родными!

— Издеваться? Колдовать?! Лена, такому колдовству обучен любой разумный младенец…

— Ты понял, о чём я говорю, — сказала я, как отрезала. — И хватит!

В пустыне светало. На песке виднелись, не занесённые ветром, наши вчерашние следы; впрочем, какие они вчерашние, ведь здесь, в пустыне у границ Королевства, время не сдвинулось ни на секунду.

Саранча ещё заканчивает ночной переход. Но скоро уже остановится, чтобы разбить лагерь — днём варвары отдыхают, укрывшись от солнца в шатрах и палатках.

— Хватит так хватит, — пробормотал Максимилиан, обернулся чёрной птицей и взмыл в небо.

Я взлетела за ним, тяжеловато, но уверенно. Лететь навстречу рассвету — приятно; из-за горизонта показался край солнца, я прищурилась. Ветром меня подбрасывало, как лодку на волнах, впереди показалась зубчатая кромка гор, пески внизу сменились лугами, потом перелесками…

Какое оно красивое, моё Королевство. Какие синие горы, какие жёлтые и синие луга. Как живописно бегут ручьи по камням, будто нарисованные. Какими яркими белыми лентами тянется прибой вдоль морского берега… И какая страшная опасность надо всем этим нависла.

Замок некроманта щетинился башнями. Я приземлилась на самую высокую — как божья коровка на кончик чёрного пальца. Перевела дыхание.

Горело под солнцем озеро. Вода у берега волновалась. Присмотревшись, я различила колоссальное белое брюхо, то всплывавшее, то снова уходившее в глубину.

— Что там?

— Рыба-зомби, — Максимилиан на лету превратился из птицы в человека, шлёпнул подошвами кроссовок о каменный зубец. — Страж озёрных ворот.

— Почему вверх брюхом?

— Потому что дохлая!

— Где ты взял эту гадость?

— Где взял, там больше нет!

Вниз с башни вела узкая лестница. Из стен справа и слева торчали стальные штыри.

— Это зачем?

— Тут у меня будут живые мертвецы прикованы.

— Как тогда развернуться на такой узкой лестнице? Как в автобусе в час пик?

— Прикованные мертвецы нужны не для удобства, а для того, чтобы останавливать врагов. И устрашать вассалов.

— У тебя есть вассалы?

— У меня и мертвецов пока что нет, — миролюбиво согласился Максимилиан. — И хватит меня упрекать, ты ведь знаешь, кто я такой, и всё равно со мной водишься!

А что мне остаётся делать, подумала я грустно, но вслух ничего не сказала.

Глава 6

Оборванные нити

Мы спустились в пиршественный зал. Стояло солнечное утро; огненные шары погасли. Свет пробивался из витражных окон, узких, будто цветные ленточки. На мозаичном полу, приглядевшись, можно было различить орнамент из черепов и костей.

— Завтракать будем?

— Ты у моей мамы полхолодильника сожрал! А теперь нет ни минуты лишней!

— Хорошо. — Максимилиан уселся на трон с высокой чёрной спинкой, закинул ногу на подлокотник. — Первое: изнанка — не другой мир. Это часть нашего мира. А значит, когда мы уйдём на изнанку, здесь время не остановится. Саранча всё так же будет топать и к послезавтрашнему утру встанет у замка.

— Ясно, — пробормотала я сквозь зубы.

— Второе: на изнанке можно отыскать потерянные нити. Забытые, спутанные. Если где-то можно найти следы Оберона — только на изнанке.

— Ясно, — отозвалась я куда с большим энтузиазмом.

— Третье: долго оставаться на изнанке нельзя. Портит характер.

— Да ну? — Я не сдержала нервный смешок. — А если у кого уже испорчен?

— Тот сам себе злобный домовой, — отозвался Максимилиан без улыбки. — Если долго пробыть на изнанке жизни, всё на свете начинает казаться отвратительным, мерзким… Кругом мерещатся враги. В конце концов человек захлёбывается в собственной желчи.

— Весело, — сказала я, никакого веселья не чувствуя.

— Поэтому мы будем входить на изнанку и возвращаться обратно так быстро, как только сможем.

— Согласна.

Максимилиан покачал ногой в чёрной кроссовке:

— Для того чтобы пройти на изнанку и вернуться, нужны двое. Два мага.

Я кивнула. Разумеется: если бы Максимилиан мог обойтись без меня — обошёлся бы.

— Ты готова?

— Хоть сейчас, — сказала я так громко и уверенно, как только смогла.

Он серьёзно глянул мне прямо в глаза. Взгляд у него был сумрачный — мурашки по коже.

* * *

Через полчаса мы приземлились на широком пыльном подоконнике кабинета Оберона. Я бы не нашла его среди многих окон замка — но Максимилиан, кажется, бывал здесь не раз. Он птицей впорхнул внутрь; я сперва повисла на руках, посмотрела вниз на ров с острыми кольями, потом, ругаясь, залезла в окно.

В комнате было по-прежнему пусто. Темнела крысиная дыра в полу. Штора, прикрывавшая книжный шкаф, белела размытыми пятнами — извёстка?

— Начнём отсюда. — Максимилиан хищно огляделся. — Поднимись на скамейку.

— Зачем?

— Чтобы мы были одного роста, — терпеливо объяснил Максимилиан. — Вот так.

Прежде чем забраться на скамейку, я отвернула край клетчатой шкуры, чтобы не запачкать. Мне не хотелось ничего портить в кабинете Оберона — даже теперь, когда кабинет разорён, а король пропал. Встав кроссовками на светлое дерево, мысленно попросив у Оберона прощения, я обернулась к некроманту.

Покидая свой замок, он переоделся. Теперь на нём были кожаная куртка, короткие штаны, мягкие сапоги выше колен — всё аспидно-чёрное. Тонкий плащ крепился у горла чёрной эмалевой застёжкой.

— В чёрном-пречёрном лесу… — пробормотала я с нервным смешком. — На чёрной-чёрной поляне…

— Что?

— Ничего…

— Боишься?

— Кто, я?!

— Ну вот и ладненько.

Он стоял передо мной, и теперь мы действительно были одного роста. Максимилиан поднял руки ладонями вперёд — будто собираясь поиграть со мной в «ладушки». Я повторила его жест, и наши ладони встретились. Я невольно вздрогнула: у некроманта были очень холодные руки.

— Когда почувствуешь, что пора, просто шагни вперёд, — пробормотал Максимилиан. — Всё имеет изнанку, Лена. Всё имеет изнаночную сторону…

Его белое лицо заколебалось, будто отражение в воде, будто марево над костром. У меня зашумело в ушах; кожа Максимилиана становилась темнее, глаза светлее, волосы из белых сделались ёмно-русыми…

Я узнала себя. Это я стояла передо мной, и мои руки касались моих ладоней…

Я шагнула вперёд — и свалилась со скамейки.

* * *

Мы оказались стоящими посреди той же комнаты — кабинета Оберона. Той самой, но здорово изменившейся; пол был затянут густым ковром из переплетающихся цветных корешков, нитей, петелек, а поверх него накрыт слоем тумана, зыбкого, неровного. Сгустки его чередовались с почти прозрачными «окнами».

Я посмотрела на Максимилиана. Вопреки моим страхам, некромант остался прежним, в меня не превратился. Надо думать, и у меня белые патлы не отросли.

— Ищем, — сказал Максимилиан. — Шкаф.

Из-под портьеры, прикрывавшей книжный шкаф, тянулись целые гроздья, жгуты ярких, мерцающих в тумане ниточек. Максимилиан сорвал ткань раньше, чем я успела крикнуть: «Осторожно!» Взвилась туча пыли, но больше неприятностей, к счастью, не случилось: открылись книги на полках, опутанные, пронизанные нитями.

— Вот они, изнаночные связи, — пробормотал некромант. — Давай разбирать.

Он принялся снимать с полок том за томом. Яркие нити тянулись за книгами, тусклые рвались, будто сгнившие тонкие корешки. Максимилиан брал в руки одну верёвочку за другой, ощупывал их, пытаясь отделить от общей путаницы. Нити шевелились, как струи дыма в воздухе, как волосы утопленника под водой, тянулись за его руками и пытались ускользнуть из его рук; мне стало не по себе.

Я взялась за посох и, ощутив его в ладонях, немного осмелела. Навершие мерцало красным. Смутная опасность грозила отовсюду.

Я огляделась. По всему кабинету Оберона, вдоль стен и на потолке, тянулись нити, толстые и тонкие, целые и рваные. Казалось, тут поработал сумасшедший электрик или безумный паук. Большей частью нити были собраны в пучки и протянуты аккуратно — наверное, потому, что указы и решения, принимавшиеся в этом кабинете, были правильными и справедливыми. И только вокруг книжного шкафа царила путаница. Может быть, в этом были замешаны авторы книг? Или читатели, когда-то использовавшие их мудрость не по делу?

Три или четыре лёгкие нитки, будто шерстяная пряжа, обвивались вокруг моей шеи. Двигаться не мешали. Я взялась за них — от прикосновения они истончились и пропали, но стоило мне разжать руку — появились снова.

Немного освоившись в комнате, я выглянула в окно. Изнаночное Королевство казалось блеклым, сумрачным, вовсе не таким, как настоящее. Я видела людей, суетящихся на крепостной стене, и знала, что каждый из них опутан нитями и узелками, хотя разглядеть их с такого расстояния невозможно…

— Ты будешь мне помогать или нет?!

Максимилиан сгрузил с полок уже половину книг, больших и маленьких, в кожаных и матерчатых переплётах. Я не сразу заставила себя взяться за светящиеся нити; на ощупь они оказались очень разные — шершавые и заскорузлые, скользкие, как шёлк, пульсирующие, как трубочки с горячей водой; иные расползались в руках, как гнилые травинки. Это были причины, следствия, обрывки когда-то прочных связей. Две книги, одинаково большие и толстые, оказались прочно пришиты друг к другу — автор одной был учеником автора другой, оба жили в незапамятные времена…

Подсвечивая себе навершием посоха, я заглянула в самую глубь шкафа. Туда, как в тёмную пещеру, уходили нити; я нащупала странный томик. Чёрный кожаный переплёт местами будто истаял, из-под него проглядывал то картонный, совсем простой, то медный с прозеленью, то жёлтый из непонятного материала. Вся книга казалась слепленной из фрагментов и лоскутков, и непонятно, как всё это держалось вместе.

— Книга-оборотень, — сказал Максимилиан. — Испорченная.

Он бесцеремонно выхватил мою добычу. Лопнули две-три старые нитки, другие потянулись за книжкой, будто лазерные лучи, — откуда-то с потолка, с пола, от двери…

— Ого, — сказал Максимилиан.

Он плюнул на палец и потёр обложку. Чёрный кожаный переплёт на миг сделался серым и снова вернул себе прежний цвет, картонные «заплатки» потемнели. Проступило название — «Чердак Мира», частью тиснённое золотом, частью отпечатанное типографской краской на картоне. Совсем недавнее воспоминание проскользнуло, будто солнечный зайчик, по дну памяти — и пропало раньше, чем я успела его ухватить.

— Здесь свежие нити, — пробормотал Максимилиан. — Молодец, Ленка.

И он принялся пролистывать страницы, то жёлтые, то белые, украшенные старинными гравюрами и аляповатыми детскими иллюстрациями. Эта книга напоминала модницу, нацепившую одновременно бальное платье, лыжную шапочку, звериную шкуру, бикини и рясу. От каждой страницы тянулись нити, и они путались, свивались в клубок, рвались, но одна нитка выделялась среди всех. Она прошивала книгу, она держала на себе весь спутанный клубок других нитей, и даже на ощупь была тугой, как струна. Максимилиан ловко выделил её, ухватился и, скользя по нити пальцами, проследил до самой двери. Там нитка уходила вниз, в полный узелков «ковёр», и пропадала в тумане.

— Начало есть, — пробормотал Максимилиан. — Давай распутывать дальше.

* * *

Выбравшись на лицевую сторону мира, мы несколько минут сидели на подоконнике, глядя на солнце и ничего не делая. Всё-таки приятно осознавать, что настоящий мир, не изнаночный, такой яркий и светлый.

— Ты раньше бывал на изнанке?

— Нет, — нехотя признался Максимилиан. — Чтобы туда войти, надо в ком-то отражаться.

— И чтобы выбраться?

— Обязательно.

— А можно выйти на изнанку — и не суметь вернуться?

Максимилиан помолчал, глядя на крепостную стену. Там блестела сталь, время от времени начальственно взрёвывала труба.

— Там люди принца-деспота.

— На изнанке?

— На стене… Всё можно, конечно. Можно поскользнуться на гнилой сливе и шею сломать.

— Тускло, серо и запутанно, — я поёжилась. — Противненькое место для прогулок.

Максимилиан вертел в руках книгу. При солнечном свете она выглядела ещё более нелепо: из неё торчали перья и неопрятные куски пакли, зато корешок теперь горделиво поблёскивал золотом: «Чердак мира. 9861 год». Я вспомнила, как много нитей тянулось к этой книге на изнанке — и старых, и новых, и прямых, и запутанных.

— Это книга-оборотень, — сказал Максимилиан. — Я видел одну такую, давным-давно, у своего деда. Это был томик романтических стихов, который превращался в лекарский справочник с картинками. На месте поэмы «Томление страсти» появлялся трактат о кровавом поносе.

— Какая гадость, — сказала я.

— Ну да. Мой дед был тем ещё некромантом… А эта книга давно испортилась. Не понимаю, зачем Оберон её хранил.

— Люди хранят вещи, которые им дороги.

— Ну да, — он кисло поморщился. — «Музей Того, что Следует Помнить»… Сборище хлама.

Я неожиданно с ним согласилась. Купол Храма-Музея горел на солнце; уж сколько там хранилось ценных незабываемых вещей, и ни одна из них не помешала всем забыть Оберона.

— Всё не так плохо, — я старалась не терять оптимизма. — Теперь у нас есть нитка.

— Ага, — Максимилиан поморщился ещё кислее. — Будь у нас месячишко-другой в запасе, я сказал бы, что дело сделано.

Я покосилась на некроманта. Он криво улыбался.

— Тогда давай не терять времени, — предложила я.

Будто подтверждая мои слова, на стене пропела труба — на этот раз мелодично и властно.

— Пошли, — я соскочила с подоконника. — Только, прошу тебя… Пока я буду говорить с Гарольдом — не попадайся ему на глаза.

* * *

— Где тебя носит? — Гарольд не был злым. Просто смертельно усталым и, как мне показалось, равнодушным. Даже разговаривая, он не смотрел на меня — вокруг было множество предметов, занимавших его внимание.

— Я летала смотреть на Саранчу.

— Посмотрела?

— Гарольд…

— Нет времени для разговоров. Если решишь уходить к себе — я тебе слова не скажу. Если будешь биться — готовься. Мы наполняем бочки смолой, их придётся поджигать на лету.

— Хорошо.

— Ты умеешь укреплять стены? Щиты?

— Мне не приходилось…

— Лечить-то ты точно умеешь. За тяжёлые раны не браться, только лёгкие — так, чтобы воин мог сразу вернуться в строй.

— А тяжелораненые пусть погибают? — не удержалась я.

Гарольд наконец-то обратил на меня взгляд.

Мы разговаривали перед воротами замка; на восток, вдоль берега, уходил последний караван беженцев. Уезжали женщины и дети. Я узнала мать Гарольда, она подсаживала на повозку каких-то рыдающих девочек. Потом наклонилась, чтобы подсадить мальчика — я узнала маленького Елена. Теперь он одет был просто, как все дети, меча при нём не было, но, когда бабушка попыталась водворить его на телегу, Елен вырвался и кинулся к отцу.

— Оставь меня! Я буду сражаться!

Канцлер, будто не слыша его, бубнил про морской путь, который, мол, легче и дешевле; седоусый и сгорбленный начальник стражи велел ему заткнуться. Высокая женщина в тёмном платке догнала мальчика и схватила его под мышку; я с трудом узнала жену Гарольда, которую видела всего несколько раз. Что-то втолковывая на ходу, женщина несла сына обратно к повозке; Гарольд посмотрел на них — и потом на меня. В свете полуденного солнца лицо его казалось серым.

Мы все погибнем, говорили его ввалившиеся воспалённые глаза. Но мы будем сражаться до последнего.

Я потупилась. Может быть, в глубине души Гарольд надеялся, что кто-то потом напишет об этом сражении героическую песню; он не знал того, что знала я. После поражения некому будет петь. Королевства не станет.

— Хорошо, я буду лечить, — еле слышно согласилась я.

— Постарайся вспомнить всё, что знаешь и умеешь, и хорошо отдохнуть. Они будут тут послезавтра с рассветом.

— Гарольд…

— Что?

— Ты когда-нибудь видел эту книгу?

Вокруг толпились посыльные, каждый со своим срочным делом, грохотал наспех склёпанными латами начальник ополченцев, расталкивал всех комендант. Караван тем временем тронулся. У Гарольда не было ни секунды, чтобы попрощаться со своей семьёй, а я совала ему под нос уродливую книжонку, при свете дня совершенно невзрачную. Стоило ли удивляться, что он с раздражением оттолкнул мою руку?

— Хватит. Хватит докучать мне глупостями!

И, отстранив плечом ополченца, зашагал к каравану.

Свита побежала за ним. Я осталась стоять, опираясь на посох. Мимо проплывали повозки, рядом шли мужчины, самые храбрые пытались шутить. Я видела, как Гарольд догнал повозку, на которой ехали его родные, как обнял жену и мать. Сын бросился ему на шею, а дальше их заслонила от меня толпа.

В тени опрокинутой, лишённой колёс телеги меня ждал некромант — чёрный на чёрной земле, скрючившийся по-птичьи. Не говоря ни слова, я вскарабкалась на пыльный валун. Максимилиан поднялся. Наши ладони соприкоснулись.

— Всё имеет изнанку…

Я увидела, как его лицо превратилось в моё, и шагнула вперёд.

На изнанке воняло. Туман стоял по пояс, в сплетении цветных волокон шли люди, и удивительно было, как у них не спутываются ноги. Нитки между уходящими и остающимися рвались с треском. Звук был негромкий, но от него хотелось зажать уши.

От книги в моей руке по-прежнему тянулась красная нить. Мы с Максимилианом уцепились за неё одновременно; нитка провела нас несколько шагов по направлению к замку и снова пропала в общем клубке, и выдернуть её оттуда никак не получалось.

Я зацепилась ногой за какую-то петлю и упала в туман. Поднялась, отряхиваясь, пытаясь отдышаться. Люди на изнанке были измождённые, белые, они шли, будто не замечая меня. В какой-то момент мне показалось, что они мёртвые — ходячие мертвецы…

— Выходим, — сказал Максимилиан, и я была ему благодарна. Секунда — мы снова стояли под солнцем, грохотали в отдалении колеса, кричали люди, плакал ребёнок…

— Лена!

Я обернулась. Принц Александр, которого всё Королевство считало сыном Оберона, тоже изменился и постарел.

— Ваше высочество, — я поклонилась.

— Кто это с тобой? Некромант?!

Максимилиан криво улыбнулся:

— Доброе утро, принц.

Я торопливо встала между ними. Не хватало ещё здесь выяснять отношения.

— Ваше высочество, — я смотрела принцу в глаза, — принцесса Эльвира уехала?

Принц посмотрел мне за спину. Я обернулась. Рядом с Максимилианом стояла принцесса, на ней было ярко-бирюзовое, кружевное, вызывающе праздничное платье.

— Добрый день, маг дороги. Мы видели тебя вчера, но ты не подошла поздороваться.

— Простите, — сказала я. — Дело в том…

Эльвира не изменилась. По-прежнему молодая, по-прежнему блестящая, она смотрела на меня знакомым снисходительным, чуть презрительным взглядом. Бирюзовое здорово шло к её голубым глазам; у меня мелькнула сумасшедшая мысль: уж она-то никогда, ни при каких обстоятельствах не могла забыть Оберона! Она его когда-то предала, а он простил. Такие вещи не забываются.

На ходу пытаясь обуздать надежду, я протянула принцессе книгу:

— Вы не знаете, что это? С ней должно быть что-то связано… Что-то важное.

— Вы нашли странное время, чтобы совершенствовать знания, — принцесса взяла книгу со снисходительной брезгливостью. — Это дохлая книга-оборотень, она умела превращаться в четыре… даже, кажется, в пять разных томов. Чаще всего она превращалась в «Чердак мира», детский учебник, по которому и меня когда-то учили. Где вы взяли эту рухлядь?

— В кабинете Оберона, — вырвалось у меня.

Некромант возвёл к небу глаза. Я, не отрываясь, смотрела на Эльвиру. Она чуть нахмурилась; на короткое мгновение мне показалось, что вот сейчас, сейчас-то она вспомнит…

Эльвира сделала вид, что ничего не расслышала. Зато принц решил показать образованность:

— Оберон — это что-то из истории?

Я чуть не заплакала.

* * *

Людоеды встали лагерем в стороне от замка, в порту. Я оробела, увидев их так близко — и в таком невероятном количестве. В какой-то момент чуть не повернула назад: возможно, Максимилиан был прав. Он терпеть не мог Уйму и, по-моему, до сих пор его боялся.

Дымили костры, сложенные из порубленных заборов. В щелях мостовой торчали воткнутые в землю кривые клинки, пики, вилы. Палатки из разноцветных шкур стояли посреди дворов, людоеды осваивались в покинутых домах. Они безо всякого стеснения примеряли забытую одежду: кто повязал голову женской шёлковой рубашкой, кто натянул на мощные плечи полотняный кафтан, оторвав для удобства рукава, кто расхаживал в хороших кожаных сапогах с железными подковами. Портовые улочки, площадь перед главным причалом выглядели незнакомо и дико; я шла — и чувствовала на себе нехорошие, оценивающие взгляды.

На кострах жарилось мясо. От запаха меня начало мутить. Проворачивались пики-вертёла, скворчала поджаристая корочка, жир капал в огонь, и капли его сгорали на лету. На меня смотрели, прищурившись, утонувшие в бороде глазёнки — много глаз, голодных, стосковавшихся по человечине.

Я повыше подняла посох. По навершию пробежала зеленовато-красная молния. Стоявшие поблизости людоеды отвернулись — чтобы тут же, за моей спиной, нервно сглотнуть слюну.

Оберон научил их, что есть человечину нехорошо. Но Оберон теперь забыт — кто или что удержит этих огромных, волосатых, хищных островитян от привычного занятия?

Шатёр Уймы стоял перед главным причалом. У входа скучал, поигрывая костяной рогаткой, стражник с бородищей до пупа. Из бороды и кожаных штанов состояло всё его одеяние.

— Король у себя? — спросила я, сжимая посох. — Уйма Первый Вегетарианец?

— Ты парень или девка? — Бородатый почесался.

— А тебе что за дело? — ощетинилась я.

В широкой ухмылке борода его раскрылась, как веер.

— Знать надо. Вот. Всегда надо знать.

— Уйма! — позвала я, повысив голос.

Из шатра никто не вышел. Бородатый спрятал рогатку за пояс и пошёл ко мне, шевеля волосатыми пальцами:

— Знать, ага. Вот. Всегда надо.

Я направила посох ему в грудь, надёжно укрытую бородой, и щёлкнула тонкой молнией. Жёсткие волосы задымились, людоед на секунду остановился, посмотрел на меня с удивлением — и вдруг протянул лапу, намереваясь забрать посох:

— А ну давай!

Я ударила его почти всерьёз, он отлетел, отброшенный толчком, и взвыл, но не жалобно, а яростно. Тут же площадь вокруг шатра оказалась заполнена народом: людоеды стояли бок о бок, их голые плечи лоснились, и жилы вились, как змеи, по толстым рукам.

— Мясо! — ревел бородатый, отряхивая с груди палёные волосы. — Мясо!

Толпа ответила ему ворчанием в десятки глоток. Я приготовилась биться не на жизнь, а на смерть, но тут полог шатра откинулся, и наконец-то появился Уйма. Таким разъярённым я его никогда не видела.

— Жритраву! — От звука его голоса людоеды, кажется, присели. — Корососы, порву, нишкни всем!

Он ревел и грохотал, и одновременно в его голосе слышалось змеиное шипение: Уйма привычно разговаривал и на выдохе, и на вдохе.

— Девка… — начал было бородатый, но Уйма обернулся к нему и заревел совсем уж нечленораздельно. Бородатый отступил и пригнулся, втянув голову в плечи. Толпа быстро начала редеть — на замешкавшихся Уйма орал и сверкал глазами, и среди этой толпы людоедов он был, конечно, самый страшный, самый свирепый и опасный людоед.

Толпа рассосалась. Бородатый отступил подальше и, пятернёй расчёсывая остатки бороды, невнятно жаловался на судьбу. Уйма кивнул мне и откинул полог шатра.

* * *

Внутри воняло топлёным жиром. В темноте посреди яркого дня горела масляная лампа. У лампы сидела за грубым верстаком принцесса Филумена — та, которую я запомнила разодетой в пух и прах, заносчивой гордячкой. Теперь, в кожаных штанах и меховом лифчике, она постукивала камнем по железному стержню — чеканила что-то на медной пластине.

— Привет, Филумена, — сказала я.

Она склонила голову:

— Мой повелитель разрешит мне говорить?

— Говори, — позволил Уйма. Он всё ещё выглядел очень злым.

— Здравствуй, Лена, — сказала Филумена, не поднимая глаз. — Отлично выглядишь.

Я знала, что это неправда. Как может выглядеть человек, которого только что едва не съели? Разве что принцесса, став женой Уймы, научилась смотреть на мир с людоедской точки зрения.

— Уйма, нам надо поговорить… — начала я.

Он кивнул:

— Они будут сражаться. Даже если для этого мне придётся своими руками удушить каждого третьего. Ты увидишь: послезавтра перед рассветом я приведу их в замок.

Мне показалось, что Уйма преувеличивает свои лидерские способности. Сегодня они слушают его, хоть и с неохотой. А завтра съедят, потому что Оберона не существует и все дозволено.

— Послезавтра, — повторила я механически. — Уйма… ты когда-нибудь видел эту книгу?

— Я не большой охотник до чтения, — заметил он равнодушно.

Я попыталась вспомнить, умеет ли Уйма вообще читать, — и не вспомнила.

— Филумена, а ты?

Она вопросительно посмотрела на мужа. Уйма кивнул. Получив разрешение открыть рот, Филумена почти слово в слово повторила сказанное Эльвирой:

— Это книга-оборотень. Но она сломалась. «Чердак мира» — учебник, книга премудрости для самых начинающих мудрецов.

— Ты никогда не видела эту книгу… у Оберона?

— Нет. Я не знакома с этим господином.

— Моя жена незнакома ни с кем, кроме меня, — подтвердил Уйма с мрачным самодовольством.

Я задохнулась:

— Уйма… неужели даже ты не помнишь короля?!

Принцесса продолжала своё дело — чеканила по меди, постукивая металлом о металл. Уйма свёл брови, мне на секунду показалось, что сейчас он опять заорёт: «Жритраву!»

— Короля? Моего папашу, Охру Костегрыза?

— Оберона. Вспомни: ты служил ему. Это он сделал тебя правителем островов. Он научил твой народ не есть человечину…

— Я никому не служу, — глухо пророкотал Уйма. — Я сам сделал себя правителем… когда папаша Костегрыз насмерть подавился вареной репой. Что до человечины…

Он нахмурился и долго молчал. По лицу его бродили тени, он пытался вспомнить и не мог. Это был Уйма, которого я знала и любила, — но это был совершенно другой человек. Людоед. И не «бывший», как я всегда считала.

— Ты будешь сражаться, маг дороги? — спросил он наконец.

— Обязательно, — сказала я устало. — А теперь извини — я пойду.

* * *

Солнце заливало улицы покинутого, пустого города. Даже мародёры ушли. Вокруг замка горели костры, пестрели шатры; я издали узнала лагерь принца-деспота. Неподвижно высились часовые, торчали в небо пики со штандартами, и даже дым от полевых кухонь повиновался, казалось, приказам командующего.

Рядом стояли ополченцы — у тех всё было по-другому. Вчерашние горожане расположились вольготно, как на пикнике, в центре каждой компании имелся бочонок. Не знаю, где они взяли столько вина.

Ополченцы пили, пели и надсадно хохотали. От этого веселья мурашки бегали по коже; люди надеялись залить вином свой страх, но получалось у них скверно.

Я вспомнила Саранчу в пустыне, обращённые ко мне плоские лица. Захотелось подойти и сказать пьяным ополченцам: разбегайтесь, вас всех убьют, Королевство обречено…

Вместо этого я спросила громко:

— Вы помните Оберона?

Кто-то не расслышал. Кто-то повернул голову:

— Ого, маг дороги…

— Привет, девчонка!

— Вы помните Оберона?!

— Кого?

— Был у нас такой рыбак, рыжий… Только звали его Оребон…

— Выпей с нами, маг!

Я на секунду заколебалась. Может, и вправду выпить? Вино не такое противное, как пиво, но от него кружится голова и тянет в сон…

— В другой раз. До встречи в бою, друзья.

Трава вокруг замка была вытоптана до голой земли. Смешные крылатые существа, жившие здесь со дня основания Королевства, разлетелись или попрятались. Тень от моего посоха сделалась длиннее. Полдень миновал.

Глава 7

Алхимик

Максимилиан сидел на подоконнике кабинета Оберона. По его ладони кругами бегал паук. Паук был давно дохлый, высохший, лишившийся трёх лап, но быстрый и бодрый.

— Тьфу! — Я не удержалась.

Некромант молча выбросил паука за окно.

— Пока ничего нового, — начала я. — Людоеды готовы взбунтоваться, мне это не нравится, и…

— Зачем ты врала Гарольду, что будешь защищать замок?

— Врала?!

Он гипнотизировал меня своим пристальным, черным взглядом.

— Откуда ты знаешь, вообще-то? — пробормотала я. — Подслушивал?

— Лена, ты, вообще-то, понимаешь, что такое настоящее сражение? С Саранчой?

— Послушай…

— Тебе в самом деле плевать на твой мир? На твою маму? Она тебя обожает, чувствует себя виноватой по отношению к тебе, не умеет как следует показать свою любовь…

— Откуда ты знаешь? — Я опешила.

— Я с ней говорил! Пока ты спала… Если тебя убьют, время в твоём мире постоит немножко… а потом пойдёт, как раньше. Только без тебя.

Он здорово нервничал. Его белое лицо сделалось совсем восковым.

— Меня не убьют, — сказала я примирительно. — Мы найдём Оберона.

— На, — он протянул мне книгу. — Ищи.

— Максимилиан, — я помедлила и уселась рядом. — Ты ведь сам говорил, что изнанка…

— Я не знал, что так всё перепутано! Такие узлы… Петли… Ну вот нашли мы эту книгу — и что? Попробуй отследить одну нитку в такой паутине!

Надпись на корешке — «Чердак мира. 9861 год» — блестела золотом на солнце. Погода оставалась прекрасной; волновалась трава, и тихо-тихо текла речка Ланс, и белели паруса на горизонте. Далеко-далеко на дороге пылил уходящий караван; не верилось, что это люди, навсегда покинувшие родной дом, прекрасный город, которому через два дня суждено превратиться в груду тлеющих головешек…

— У тебя есть ответственность перед своим миром тоже, — сказал Максимилиан, будто прочитав мои мысли. — Прежде всего перед своим миром. Потом уже перед чужим.

Я хотела сказать, что Королевство мне не чужое, но так и замерла с открытым ртом. Потому что в этот момент воспоминание, давно уже ускользавшее, вдруг накрыло меня, как сачок накрывает бабочку.

— «Чердак мира»!

— Да? — обеспокоенно спросил Максимилиан.

Я вспомнила, где раньше видела это название.

* * *

В стекле витрины отражался большой светофор. Максимилиан стоял, скрестив руки на груди: он был в чёрном одеянии мага, на этой улице оно выглядело как маскарадный костюм. Солнце играло бликами на зеркалах машин, прохожие шли, не замечая странного одеяния некроманта.

Книги на витрине не было; я в ужасе подумала, что ошиблась. Я иногда останавливаюсь возле витрины книжного — просто посмотреть, что новенького. На особые покупки денег-то нет, читаю я в основном библиотечные, но у витрины — отчего не постоять? С месяц назад мне на глаза попался «Чердак мира», я даже входила внутрь и читала аннотацию на обложке…

Вот она!

Мы ворвались в магазин, наверное, слишком суетливо. Народу внутри было немного, следовало спокойно подойти и взять книгу с полки — но я не могла удержаться. Схватила её, блестящую, яркую, с золотыми буквами на корешке…

«Чердак мира. 9861 год». Для младшего и среднего школьного возраста. Автор — Царьков А. В.

— А ну, дай мне, — тихо сказал некромант. Продавщица за кассой смотрела на нас с подозрением.

Максимилиан понюхал книгу.

— Типографией пахнет. Новенькая. Стерильно.

— Совпадение?

— Не думаю, — Максимилиан уткнулся в книгу и быстро-быстро замелькал страницами, ноздри его при этом раздувались. — Царьков А. В. Скажи мне, Лена, а телефонные справочники в этом магазине продаются?

* * *

У кассы собралась небольшая очередь, но девушка-продавец ни на что не обращала внимания — она слушала Максимилиана. Некромант умел непостижимым образом догадаться, что хочет услышать человек, и сказать ему — много раз — именно это. Девушке казалось, наверное, что этот интересный парень в чёрном — её добрый и давний друг. Через пять минут Максимилиан знал, что Царьков А. В. — довольно известный автор, а через десять девушка добыла (из стола начальницы!) справочник Союза писателей. Через пятнадцать минут мы вышли из магазина, причём я успела заплатить за книгу в последний момент — Максимилиан считал это необязательным.

— Больше так не делай!

— Что я опять натворил? Почему страдает твоя нежная совесть? Может быть, потому, что мы в бешеном темпе получили крайне важные сведения?

И, не дожидаясь ответа, Максимилиан поднял руку. Остановилась первая попавшаяся машина — «БМВ». Мужчина за рулём меньше всего походил на таксиста или на «грача»: это был бизнесмен, который ехал куда-нибудь на заседание правления, — в костюме с галстуком, окутанный запахом дорогого одеколона, с толстой борсеткой на заднем сиденье.

— Макс! — Я вцепилась некроманту в плечо. — Что ты делаешь?!

— Садись.

Мы вдвоём уселись у мужчины за спиной. Всю дорогу Максимилиан, склонившись вперёд, плёл что-то про проценты, текущий квартал, долю рынка, конкуренцию, — какую-то несусветную чушь, от которой у меня зачесались уши. Мужчина кивал, очень довольный; мне было страшновато. Власть, которую имел Максимилиан над людьми в нашем мире, нравилась мне всё меньше и меньше. Кроме того, я ведь не каждый день влезаю в «БМВ» к незнакомым бизнесменам.

Мобильник у водителя звонил, не умолкая, но тот будто не слышал. Так, под мелодию «Прекрасное далеко», мы приехали по адресу, выбрались из машины, попрощались с водителем и нырнули в подъезд. Я перевела дыхание.

— Царьков Алексей Викторович, — пробормотал Максимилиан, глянув на список жильцов. — Лена, прошу тебя, просто молчи.

— С какой стати?!

Мимо нас прошла тётушка с собачкой. Очень подозрительно посмотрела:

— Вы к кому, молодые люди?

— К Алексею Викторовичу, — без запинки ответил Максимилиан. — По поводу встречи с читателями.

Он потряс перед носом тётушки фирменным кульком из книжного магазина.

— Вот как, — сказала тётушка чуть приветливее. — Боня, пойдём!

И вывела собачку во двор, и я только теперь увидела, что подъезд, в который мы без труда вошли минуту назад, был заперт на два огромных замка — кодовый и магнитный.

Максимилиан, не оглядываясь, двинулся вверх по лестнице, мне ничего не оставалось, как догнать его. Дом был очень старый, с высоченными потолками и без лифта. Штукатурка потемнела и растрескалась, на подоконниках лежала пыль, клочья паутины свисали с карнизов, словно на чердаке мира, где триста лет никто не убирался.

— Кто он такой, этот Царьков? Ты когда-нибудь о нём слышал?

— Не слышал. Может быть, он никто. Но кажется мне, мы верно ухватились за ниточку. Сейчас и проверим.

На пятом этаже Максимилиан остановился перед чёрной дверью, обитой пыльным дерматином. Ни секунды не сомневаясь, позвонил; я позавидовала его уверенности. Мне бы так смело звонить в чужие квартиры!

— Кто там? — послышался недовольный голос.

— Соседи снизу! — плаксиво затараторил Максимилиан. — Вы нас затопили! С потолка льётся!

— Где? — Человек за дверью растерялся.

— В ванной! В кухне! В туалете! Идите посмотрите, сейчас на третий прольётся!

— У меня ничего… — человек за дверью уже оправдывался. — У меня всё сухо…

— Зайдите к нам в квартиру! — надрывался Максимилиан. — Мать все вёдра подставила, тряпки подстелила, а у нас был свежий ремонт!

— Да что же это за…

Заскрежетал замок — один, потом другой. Дверь приоткрылась, на пороге встал человек в трикотажном спортивном костюме — не толстый, не худой, весь какой-то округлый, будто надувная игрушка. На его лысеющей макушке торчали рыжеватые волоски. Максимилиан шагнул вперёд; длинные пальцы некроманта сомкнулись на горле писателя.

Надувной мужчина слабо вскрикнул. Максимилиан, весивший в два раза меньше, втащил его в квартиру, будто котёнка.

— Лена, закрой дверь…

Теперь мне предлагалось участвовать ещё и в разбойном нападении. Я захлопнула за собой дверь квартиры — мы оказались в тёмном, тесном и узком коридоре. Меня трясло, ладони взмокли, я молча проклинала некроманта на чём свет стоит.

Но хозяин квартиры испугался ещё больше. У него подкосились ноги, он почти не сопротивлялся, пока Максимилиан волок его по коридору. В большой комнате с рассохшимся паркетом, со старой тусклой люстрой и понурой мебелью вдоль стен некромант толкнул пленника на широкий продавленный диван.

— Привет от Оберона, Алексей Викторович.

Надувной человек открыл рот, намереваясь заорать во всё горло, — и вдруг поперхнулся.

— Неправда, — сказал он, переводя испуганный взгляд с меня на Максимилиана и обратно. — Оберон не стал бы присылать некроманта. Ты врёшь!

Максимилиан удовлетворённо кивнул. Я глядела на писателя во все глаза; сама я, если честно, до последней минуты не верила, что в нашем мире может прятаться под видом обывателя настоящий житель Королевства.

— Некромант свободен врать и говорить правду, когда захочет, — Максимилиан ухмыльнулся. — А чтобы отличить одно от другого, у нас имеется вот это.

Он достал из сумки кожаный мешочек, затянутый чёрным шнурком. Вытряхнул на ладонь несколько разноцветных горошин.

— Семечки правды, — пробормотал писатель. Его молочная бледность сделалась синюшной. Я испугалась, что его хватит удар.

— Всего несколько вопросов, Алексей Викторович. И мы уйдём.

— Воды, — попросил писатель.

— Лена, принеси воды, — велел Максимилиан. Я вышла на кухню; на столе остывала тарелка гречневого супа. Мне сделалось очень жалко писателя.

Здесь же нашлась наполовину полная бутылка минеральной воды. Я поняла, что тоже очень хочу пить; глотнула из горлышка. Потом, опомнившись, нашла две чистые чашки и вернулась в комнату.

Писатель жадно потянулся к пластиковой бутылке. Максимилиан удержал мою руку:

— По нескольку глоточков. После каждого зёрнышка.

— Дай человеку напиться! — взорвалась я. Высвободилась и налила писателю полную чашку.

— Спасибо, добрая девочка, — захлёбываясь, писатель выпил всё до дна и вжался в спинку дивана. — Пожалуйста, принеси ещё… Там, на подоконнике.

Я вышла — и почти сразу услышала грохот. Бегом вернулась в комнату; тяжёлый стул валялся на боку, Максимилиан и писатель сцепились не на жизнь, а на смерть. Хозяин квартиры был мягок с виду, но тяжёл, и теперь, опомнившись от первого потрясения, навалился на Максимилиана свирепо и безжалостно. Он сбил его на пол, кинулся в угол, куда отлетел мешочек с семечками правды, но Максимилиан, лёжа, ухитрился подсечь противника, и писатель обрушился, будто карточный домик. Максимилиан навалился сверху, но писатель на этот раз оказался сильнее, подмял некроманта под себя, ухватил за белые патлы и ударил затылком об пол. Обомлев от такой жестокости, я схватила большую фарфоровую вазу со стола и разбила её о писательский затылок.

Через минуту хозяин квартиры был снова водворён на диван. Весь облитый водой, он держался за шишку на затылке и смотрел на меня злыми глазами. Осколки вазы рассыпались по комнате, будто фрагменты замысловатой головоломки.

Кто-то из соседей постучал в батарею.

— Милицию вызовут, — с тихим злорадством сказал писатель.

Максимилиан поднял с пола мешочек с семечками правды. Бережно собрал раскатившиеся цветные шарики.

— Семечки действуют во всех мирах одинаково, — сказал, потирая голову. — Придётся вам, Алексей Викторович, глотать их, не запивая.

* * *

Семечки правды действуют очень просто. Кто проглотил одну, должен ответить честно на один вопрос. Любой. Нельзя соврать или промолчать — себе же хуже. Что происходит с лгуном, даже думать неохота.

Семечки, конечно, в чём-то полезная штука. Но очень уж противная. Я безо всякой радости смотрела, как некромант готовится к допросу.

Писатель смирился со своей долей. Только попросил принести ещё воды, и я это сделала, хоть Максимилиан и шипел. Теперь хозяин квартиры сидел на диване, держа в трясущейся руке чашку, и запивал глотком воды зерна, которое одно за другим подавал ему Максимилиан.

— Кто вы такой?

— Алхимик. Учёный. Предсказатель.

— Почему вы ушли из Королевства?

— Я был осуждён. Оберон позволил мне начать жизнь сначала — в другом мире…

— За что вы были… Э-э-э! Не прятать за щекой, глотать! Вот так… За что вас осудили?

Глаза надувного человека вылезли на лоб.

— Умоляю, другой вопрос!

— Нету другого!

— Ой, — хозяин скорчился, держась за живот. — Я помогал… подменять младенцев в колыбели так, чтобы родители не узнали о подмене… Готовил и продавал подменышево зелье, младенцы засыпали, надолго… Черты их лиц стирались из памяти родителей…

— Ну ты и сволочь! — сказала я громко.

Максимилиан взглянул на меня через плечо.

— В этом мире моя алхимия не действует, — писатель виновато заморгал глазами. — Я начал жизнь сначала. Умоляю. Оберон меня осудил, но по милости своей позволил уйти…

— И ты ему отплатил! — вырвалось у меня.

Надувной человек очень натурально удивился:

— Что? Что вы имеете в виду?

Я вытащила книгу, купленную в магазине полчаса назад:

— Узнаёте?

— Да, — он захлопал глазами. — Но… это просто сказка! Девочка Викторина плохо училась, жила по принципу «Меньше знаешь — крепче спишь», однажды заснула так крепко, что во сне ей явился Сфинкс… — Он запнулся. — Разумеется, всё это выдумка. Детям нравится слушать про Чердак мира, где якобы хранятся премудрости, и каждый учёный обязательно должен посетить его, чтобы наполнить голову знаниями, как котелок водой… Никому не хочется учиться каждый день, уж лучше бродить по винтовым лестницам и тайным коридорам, обманывать сфинксов, выбираться из ловушек… Поймите, я просто сказочник. Я не таюсь, ни от кого не прячусь, публикую волшебные истории…

— Для младшего школьного возраста? — желчно осведомилась я.

— Да. — Он потёр ладонями своё мятое, одутловатое лицо.

— Что такое «Чердак мира»? — спросил Максимилиан.

— Детский учебник в Королевстве. Назван по имени этой самой легенды, о волшебном складе премудростей. Собственно, я использовал название, как использовал легенду…

Максимилиан, сузив чёрные глаза, вытащил из фирменного пластикового кулька книгу Оберона:

— А это что?

— Ой, — тихо сказал надувной человек.

Максимилиан подступил к нему с семечками правды; хозяин покорно проглотил очередную кругляшку.

— Это книга-оборотень, — сказал он как-то очень устало. — Памятник магического искусства. Она меняла обличья по своей воле, чаще всего притворялась простым учебником. Но одно из её пяти обличий было — справочник запрещённой алхимии, собственно, я впервые занялся своим делом… соблазнившись рецептами из этого справочника.

Он потёр живот. В его желудок свалилось четыре семечка подряд — это не шутки. Хотя мне, помнится, приходилось глотать и побольше.

— Что потом стало с этой книгой?

— Я передал её Оберону — добровольно, прошу заметить. Дайте мне ещё семечко, если хотите убедиться: добровольно!

Максимилиан исполнил его просьбу:

— Где сейчас Оберон?

— А? — Писатель испугался. — У меня нет сведений, полагаю, в Королевстве… Мы не виделись с тех пор, как…

Он вдруг сполз с дивана и встал перед нами на колени:

— Я вас прошу, господа маги… Я уже много лет живу тихо, мирно, я исправился, клянусь! Мне нестерпимо напоминание… о моём прошлом… Я ни в чём не виноват, я просто детский писатель!

Неприятно и неловко было на него смотреть.

— Да перестаньте! — сказала я неожиданно тонким голосом. — Никто не собирается вас…

Я запнулась. Максимилиан бросил на меня длинный, ленивый взгляд. Мне вдруг стало тоскливо.

Чего я ждала? Что этот человек объяснит все тайны и на пальцах разъяснит, где искать Оберона?

— Значит, эта книга принадлежала вам, — сказал Максимилиан тоном следователя. Как ни был противен изгнанный из Королевства алхимик, высокомерие некроманта в такой ситуации казалось мне дурацким самоутверждением. Тем более что надувной человек по-прежнему стоял на коленях.

— Принадлежала, — покорно согласился писатель.

— И превращалась туда-сюда по вашему хотению?

— По своему хотению! У неё была собственная воля… Довольно злая. Когда я передал её Оберону, она не простила… Не пожелала служить Королю… и в попытке освободиться сама себя прикончила. То, что вы держите в руках, — он попытался улыбнуться, — это памятник… вроде как мумия книги.

— Да встаньте! — не выдержала я. — Стыдно смотреть на вас.

Писатель покорно забрался обратно на диван. Некоторое время мы с Максимилианом в тишине слушали его сопение, всхлипывания и вздохи.

— А где король? — наконец робко спросил бывший алхимик. — Из ваших вопросов я заключаю… что вы его почему-то ищете?

Я посмотрела на Максимилиана. Некромант молчал. Вокруг нас высыхал паркет, залитый водой из разбитой вазы, на окне ветер трогал грязную тюлевую занавеску, большая муха монотонно постукивала лбом в стекло.

— Оберона нет в Королевстве, — сказала я. — Более того — никогда не было. Его все забыли.

Писатель неуверенно улыбнулся:

— Это шутка?

— Нет.

Его улыбка застыла. Он снова принялся тереть лицо, будто желая снять его, как маску.

— Так не бывает, господа. Я не хочу допустить, что вы сознательно меня обманываете…

С каждой минутой он казался всё более жалким. У него даже губы тряслись.

— Мы были на изнанке мира, — мрачно сообщил Максимилиан. — Главная нить, от которой тянутся все узлы, связана с этой книгой.

Он вытряхнул на ладонь пару новых зёрнышек. Писатель помотал головой:

— Я уже рассказал вам всё, что мог… Спросите, что я знаю об исчезновении его величества — и я отвечу: «Ничего». Я был когда-то неплохим учёным, составлял зелья… Но я не маг и не провидец.

— А посоветовать могли бы? — спросила я неожиданно для себя. Максимилиан поморщился.

— Посоветовать? — Он глянул на меня с неожиданным блеском в глазах. — Посоветовать… Что именно, маг дороги?

— Как найти Оберона? Где его искать? Как узнать, что с ним случилось?

— Посоветовать, — повторил он в третий раз, как будто в этом слове звучала неслышная для нас музыка. — Что же, давайте рассуждать. Оберон — величайший король из всех, кто когда-либо жил в обитаемых мирах… Кто мог одолеть его? Среди магов ему нет равных…

— Как насчёт Туманной Бабищи? — неуверенно предположила я. — То есть Королевы Тумана?

— А, — писатель потёр мягкие ладони, — это демоническое существо, которое обитает между мирами, желающее всё сущее свести к туману над пропастью… Она имеет власть, пока Королевство в пути, тебе ли не знать это, маг дороги. Но она бессильна против короля в его Королевстве… Во всяком случае, так считалось до сих пор.

Муха наконец-то отыскала форточку и вылетела наружу. Зря — на улице, кажется, собиралась гроза.

— Позвольте взглянуть? — пробормотал хозяин.

С заискивающей улыбкой он взял книгу у Максимилиана, который отдал её не без колебания, и стал просматривать страницу за страницей, не пропуская ничего.

— Значит, вы вышли на изнанку. — Казалось, теперь надувной человек чувствовал себя увереннее. — Это не каждому магу под силу… Изнанка — опасное место, опасное… Но правильно, правильно. То, о чём забыли, не существует. Только на изнанке найдутся следы… Если их ещё не успели замести.

От этих его слов меня мороз продрал по коже. А он продолжал листать, приговаривая:

— Вот как тебя перекосило… Здесь стишки для детей, здесь страницы слиплись… Бывало, оборачивалась она «Историей магического оружия», вот уж было чтиво так чтиво… А это что?

Одна из страниц вдруг вылетела, взвилась, будто подхваченная сильным ветром, и только секунду спустя я поняла, что это не страница, а вложенный листок. Он ещё не успел долететь до пола, как мы с Максимилианом схватили его с двух сторон — и чуть не порвали.

— Осторожно! Что ты делаешь!

Листок был почти прозрачный, очень тонкий и ломкий, как ледышка. Возможно, на нём когда-то было что-то написано, несколько слов в самом верху страницы, но со временем бледные чернила выцвели почти до полной невидимости. Сам лист был чистым, если не считать нескольких старинных клякс.

— Это закладка, — первым сообразил Максимилиан. — Какая страница была заложена?

Писатель протянул ему раскрытую книгу. Одна страница была жёлтая, с очень чётким старинным шрифтом — рецепт соления грибов. На другой странице, белой, потрёпанной по краям, имелась гравюра: очень длинный тонкий меч с отверстием, похожим на игольное ушко, на самом конце клинка. Мама когда-то занималась на курсах кройки и шитья — так вот, этот меч очень мне напомнил иголку на швейной машинке.

— Имя этого меча — Швея, — сказал писатель, разглаживая страницу. — Он обладает свойством соединять разорванные связи, помогает в поиске пропавшего и спрятанного, лечит от беспамятства, у некоторых народностей служит для освящения брака, сшивая узами жениха и невесту…

Мы с Максимилианом заговорили одновременно.

— Помогает в поиске пропавшего! — выкрикнула я.

— Где сейчас этот меч? — отрывисто спросил Максимилиан.

За окном громыхнул гром. С треском захлопнулась форточка, прихватив деревянными челюстями край тюлевой занавески.

Писатель облизнул губы и заговорил глуховатым, торжественным, ровным голосом, будто цитируя, повторяя заученное наизусть:

— «Швея — меч, подшивающий изнанку, соединяющий её с реальностью там, где прохудилась основа. Даётся в руки магу, никогда не совершавшему предательства, не замешанному в некромантии, раз в жизни, в крайней нужде. Попроси великого воина, давно оставившего мир живых, доверить тебе Швею — и, если твои помыслы достойны, маг, ты получишь искомое».

Новый порыв ветра вдребезги разбил форточку. Зазвенело стекло.

Глава 8

Некромант за работой

В Королевстве тоже портилась погода. На горизонте наметилась туча, пока небольшая, но очень скверного вида. Солнце медленно тонуло в дымке. Порывами налетал ветер, и по пустынному кабинету Оберона ходили сквозняки.

Мы сидели на подоконнике. Частые переходы из мира в мир действовали на меня не очень-то хорошо — голова кружилась, будто я полтора часа каталась на качелях. На стене по-прежнему копошились бойцы и строители, и столб пыли от уходящего каравана ещё не улёгся на горизонте.

— Почему некромантов никто не любит? — в третий раз жалостливо вопросил Максимилиан.

— Выходит, нам нужна эта Швея?

— Разумеется! «…обладает свойством соединять разорванные связи, помогает в поиске пропавшего и спрятанного, лечит от беспамятства…»

— Ты думаешь, Оберон планировал своё исчезновение и специально положил закладку на нужной странице?

— «Меч, подшивающий изнанку, соединяющий её с реальностью там, где прохудилась основа», — напомнил мне Максимилиан. Память у него была отличная — ему бы в институт поступить, учился бы играючи.

— Как-то это подозрительно… — опять начала я.

— У тебя есть лучший план?!

— Нету.

— Значит, надо добывать Швею. Как, мне интересно, можно обращаться к «великому воину, давно оставившему мир», не прибегая при этом к некромантии?!

Я перебирала в памяти всё, чему учили меня Оберон и Гарольд: лечить раны, видеть в темноте, летать, сражаться. Чувствовать опасность. Поиску волшебных мечей меня никто не учил, да и не нужен мне меч: зачем, если есть посох?

И ещё один маленький червячок потихоньку грыз меня изнутри: Швея давалась в руки только магу, никогда не совершившему предательства. Что, если мы найдём «великого воина», я обращусь к нему со своей просьбой, а он возьми да ответь: нет уж, Лена Лапина! Помнишь, как ты предала Оберона, когда согласилась помочь Александру оставить Королевство, сбежать из-под власти Оберона и получить свою корону?!

Король вроде бы признал, что это было не предательство, а ошибка. Но король всегда хорошо ко мне относился. А «великий воин», может статься, не будет таким великодушным.

Максимилиан между тем расхаживал по кабинету, то и дело спотыкаясь о ножку скамейки, не замечая этого, ероша двумя руками белые волосы, бормоча себе под нос:

— Великий воин, давно покинувший этот мир… Великий воин… Надо… придётся, горгона меня раздери…

— Макс, — начала я осторожно. — Можем мы обойтись…

— Не можем! — Его белые щёки лихорадочно горели, давненько я не видела его таким взбудораженным. — Сейчас же, сию минуту. Идёт гроза… Это хорошо… В грозу будет легче… Только, это самое: надо зайти на кухню. Прямо сейчас.

* * *

Кухня работала, как единый очаг, все огни горели, все котлы кипели, повара едва справлялись. Среди дыма и чада меня поразило безлюдье: не хватало поварят, которые вечно бегали здесь, сбиваясь с ног, чихая от перца, плача от лука и украдкой воруя сметану. Не хватало матери Гарольда, которая была на кухне чем-то вроде доброй феи; все они уехали, и пыль на дороге осела. Тем временем в войсках продолжался обед: голодный воин ни на что не годен, особенно если ждёт его, вероятно, близкая смерть. Чтобы накормить большое воинство, в замке опустошили все закрома; послезавтра, когда войско Саранчи встанет под стенами, пообедать доведётся не всем.

Многие просто не доживут до обеда.

Я пыталась прогнать эту мысль, но она всё лезла ко мне и лезла. Чувство обречённости — как заразная болезнь, она убивает раньше и вернее, чем стрела или меч.

Интендант принца-деспота удалился, сопровождая тележку с двумя котлами и горой свежевыпеченного хлеба на широком блюде. Грудь интенданта украшала гирлянда из сотен деревянных ложек, нанизанных на стальную цепь. Ложки звенели при каждом его шаге, и сам он выглядел важным, будто генерал. Разве этот человек чувствует себя обречённым?

Мысли мои переметнулись к принцу-деспоту. Он привёл в подмогу Гарольду огромное войско — между тем, у него не было никаких причин, чтобы Гарольда любить. Никогда в жизни принц-деспот не делал ничего ради других — только ради себя, любимого. Значит ли это, что защита замка выгодна ему? Что он верит в победу?

Мы перекусили наскоро походной кашей. Мне, собственно, есть не хотелось, я вкладывала в рот тёплое, довольно вкусное варево, а мысли мои прыгали, как клопы на барабане.

Допустим, принц-деспот верит в победу. Допустим, он хочет вместе с Гарольдом одолеть Саранчу, а потом украдкой убить королевского мага. А может быть, убивать и не придётся — Гарольд, конечно же, будет в первых рядах сражения и может погибнуть. Тогда принц-деспот получает замок, город и власть над Королевством.

Я вспомнила дороги из виселиц, которыми принц-деспот украшал свои прежние владения. Жуткий человек, тиран, убийца, который не остановится ни перед чем, который погубит Гарольда… Но ведь тогда выходит, что Максимилиан не прав, Саранча будет остановлена у стен города, тонкий мир не разрушится, Королевство не «схлопнется», как пузырь, а будет по-прежнему существовать — пусть даже под принцем-деспотом!

Голова шла кругом от таких мыслей. Максимилиан тем временем куда-то удалился; я ковыряла ложкой в остывающей каше, когда он вернулся, бледный, с огромной бутылью, наспех обёрнутой лоскутком.

— Что это?

— Пошли скорее… Гарольд отдал приказ всё спиртное запереть в погребах… За нарушение — карцер… Много он понимает, твой Гарольд, в тактике боевых действий.

— Это что — водка?!

— Это наливка… Ленка, на трезвую голову я к мертвякам не пойду, и не проси. А нам надо меч добывать. Да шевелись ты, сейчас старший повар обнаружит, что погреб вскрыт… Бегом, бегом!

Мне ничего не оставалось делать, как подхватить свой посох и рысцой догнать Максимилиана — ноги у него были длиннее моих, и двигался он стремительно, как летучая мышь. Закоулками, которых и я-то не знала, он выбрался через боковую дверь из замка; во дворе по-прежнему царили пыль и суета. Солдаты принца-деспота обедали в строгом порядке, сидя за длинными столами из свежих досок (когда только успели сколотить?). Ополченцы, сильно подвыпившие, развалились прямо на жухлой траве, держа миски на коленях. Кто-то дрался, кого-то разнимали, кто-то, не обращая внимания на гвалт, спал прямо тут же, на голой земле, и над разинутым ртом его кружились мухи. Я отвернулась.

— Вояки, — сказал Максимилиан с непонятным выражением.

Я обиделась:

— Люди собираются умереть за своё Королевство послезавтра на рассвете! А что они не солдаты, а лавочники, — так ведь не разбежались, не спрятались, пришли сражаться!

Не отвечая, Максимилиан ускорил шаг. Нас провожали взглядами, но никто не окликнул. Мы вышли за ворота, миновали несколько пустых, разграбленных улиц и свернули к лесу.

* * *

Быстро темнело. Гроза, по-видимому, собиралась хорошая, как в кино; в Королевстве вообще очень зрелищная погода: если уж солнце, так хочется всё время улыбаться. Если ветер, так крыши срывает, а если гроза…

— Очень кстати, — пробормотал Максимилиан.

В отдалении заворчал гром. Деревья, сцепившие ветки над нашими головами, затрясли сухими шишками, как кастаньетами. В полутьме между их стволами тускло светились грибы с большими, наивными глазами на шляпках.

Я редко бывала в этом лесу. В дни, когда царствовал Оберон, здесь было светло и празднично: каждый цветок населяли волшебные существа, в каждом дупле жил лесной дух, и даже маленькие дети могли гулять по лесу без опаски. Теперь всё изменилось: «тонкий» мир истончался ещё больше, лес постарел, насупился, а предгрозовая темень делала его совершенно зловещим. Я поудобнее перехватила посох: будучи магом дороги, я и не в таких местах расчищала себе путь… Знать бы ещё, куда мы идём.

— Макс, куда мы идём?

— К могиле, — отвечал он отрывисто.

— В лесу?

— А ты никогда не слышала про Лесного воина?

— Нет…

— Стыдно, маг дороги, надо летописи читать… Когда лесной народ покорился Оберону — это было через год после того, как Королевство обосновалось здесь, — Лесной воин уже едва ползал от старости. В прежние годы он был силён, говорят, выходил один против десятка лучников, сбивал стрелы на лету и мечом брил врагов налысо, не задевая кожи. Представляешь, как обидно сражаться против мечника, который тебя бреет. Ты его пытаешься заколоть — а волосы твои летят, летят… После такого оставалось либо наесться ядовитых грибов до смерти, либо идти к нему в ученики.

— Да уж, — сказала я, подумав.

Первые капли зашлёпали по листьям и по хвое, одна упала мне на лоб, мокро и звонко, будто затрещину дала. Молния «сфотографировала» лес, вспышкой выхватив переплетения веток, петли корней, выпирающих из-под земли, кольца грибов, похожие на хороводы гномов в огромных шляпах. Я вспомнила, как однажды в грозу видела огромную многопалую ладонь, протянувшуюся в блеске молний с неба — смырка-хватателя.

— Макс, как здесь насчёт смырков?

— Никак, — отвечал он беспечно. — Давно уже не было. И вообще: не стыдно ли магу бояться каких-то смырков?

Мы шли дальше. Я крепко держала свой посох — на двух магов вряд ли кто-нибудь нападёт, но смырк, насколько мне известно, неразумный. Мозгов у него не больше, чем у скарлатины, например.

— Значит, лесной народ покорился Оберону?

— Не сразу. Говорят, дело решил сам Лесной воин. Я, сказал, старею и скоро умру, а Оберон не даст наш народ в обиду. Правда, к тому времени половина лесных девушек уже была замужем в городе… Девушки у них красивые, высокие, с зелёными волосами до земли, — в голосе Максимилиана я услышала лёгкое сожаление. — А парни и мужчины — пеньки пеньками. Ну вот, мы пришли.

Очередная молния выхватила прямо перед нами курган, выраставший из земли под слоем прошлогодней хвои. Я прищурилась, поглядела ночным зрением: курган был сложен из замшелых валунов, на его верхушке стояла, как мне сперва показалось, статуя. Только присмотревшись, я поняла, что это дерево с прямым каменным стволом, небольшой кроной и огромными корнями, оплетавшими курган, как вены старческую руку.

— Каменное дерево, — сказал Максимилиан. — Большая редкость.

Гром накрыл его слова. Я на секунду зажмурилась — терпеть не могу громких резких звуков.

Дождь лил уже вовсю. Максимилиан втащил меня под раскидистый куст в стороне от кургана, на краю заросшей поляны. Навершие моего посоха вспыхивало и гасло. Молнии били одна за другой, небо рвалось с отвратительным треском, я всё время с опаской поглядывала вверх. Максимилиан зубами вытащил пробку из своей бутыли; сквозь запах мокрого леса, запах грозы и гнили пробился острый, немного лекарственный дух.

— Черничная наливка, — пробормотал Максимилиан. — В городе её подавали в одном только кабаке… Эх…

Он прижал горлышко к губам и сделал несколько глотков. Облизнулся, перевёл дыхание; на глаза его навернулись слёзы.

— Макс, — сказала я тревожно. — Что ты делаешь?

— Готовлюсь морально к допросу.

— Почему ты вбил себе в голову, что надо обязательно…

— А как ещё к нему обратиться?

— Не знаю.

— А не знаешь — не давай советов!

Он снова взялся за бутылку и одним махом отпил половину.

— Макс, — я всё больше нервничала. — Хватит.

— Почему — хватит?

Я прекрасно помнила, как у нас однажды позорно сорвался школьный вечер — потому что компания из седьмого «В» класса напилась в туалете пива пополам с водкой. Подрались, разбили стекло чьей-то голой рукой, пришлось вызывать «Скорую». С тех пор — и до сих пор — никаких вечеров в школе никто не проводит.

— Макс, ты помнишь ополченцев, которые перепились со страха? А чем ты лучше их? Ты, великий волшебник?

Максимилиан покосился в сторону кургана.

— И ведь всё равно он мне не выдаст этот меч, — пробормотал тоскливо. — Грязная работа — некроманту. Меч — магу дороги. Как всегда. Всё по справедливости.

Он снова приложился к бутылке. Я вскинула посох. Маленькая молния из навершия ударила одновременно с громом над нашими головами. Бутылка раскололась, и наливка хлынула на чёрные штаны некроманта.

Через секунду он был уже на ногах. Я тоже вскочила, держа посох на изготовку.

— Ты меня оскорбил, — сказала я, дождавшись, пока утихнет гром.

Чёрные глаза его сузились в щёлочки.

— Никогда я не презирала тебя за то, что ты некромант. Ты меня предавал, подставлял — это было. Никогда я не сваливала на тебя грязную работу. Не ври!

Вода лилась по его белым волосам, по лицу, по одежде. Целую секунду я была уверена, что сейчас он на меня кинется, — и не знала, отобьюсь или нет. Молнии лупили без перерыва, вдруг одна из них с треском воткнулась в дерево на другом конце поляны, в двадцати шагах от нас. Показалось, что весь лес горит — так взревело пламя.

Максимилиан отступил на шаг. Его лицо, по-другому освещённое, казалось высеченным из желтоватого мрамора.

— Ты слишком много на себя берёшь, — сказал он холодно. — Потом посчитаемся.

Он повернулся ко мне спиной и, освещённый древесным костром, зашагал к кургану. У меня засосало в животе — не предчувствие даже, а целая уверенность, что так делать нельзя, ничего не получится и будет только хуже.

— Макс! Погоди!

Не оборачиваясь, он поманил меня рукой:

— Подойди. Ведь это ты должна просить у него меч.

— Я?

— Или ты не хочешь вернуть Оберона?

Вокруг каменного дерева прыгали чёрные тени. Казалось, корни шевелятся, извиваются, то ли пытаясь выбраться из груды валунов, то ли, наоборот, поглубже в неё забираясь. Максимилиан остановился перед курганом. Поднял руки. Его длинные пальцы изогнулись, как когти.

Только теперь мне стало по-настоящему страшно. Удары грома отдалились, будто утонули в вате. Дерево пылало, от него занимался подлесок. Капли дождя шипели и испарялись, длинная тень Максимилиана дрожала на кургане — она жила самостоятельной жизнью, эта тень. Лес наполнился костяным скрежетом, деревья сделались похожи на скелеты, озноб продрал меня по спине — а некромант сложно шевелил пальцами, будто играя на отвратительном музыкальном инструменте.

Земля дрогнула. У Максимилиана на секунду подогнулись колени, но он продолжал своё чёрное дело. Курган заходил ходуном, задёргались каменные корни и вдруг рассыпались мелкой крошкой. Каменное дерево опрокинулось, разваливаясь на части, ужасно треща, и грохот его падения сливался с громом над нашими головами.

Могила превратилась в вулкан с чёрным отверстием наверху. Оттуда, как из настоящего кратера, взвился столб пепла, и на долю секунды я увидела при свете пламени лицо, поднимающееся из-под земли, — тёмно-коричневое, с плотно закрытыми глазами, похожими на древесные сучки. Я попятилась, Максимилиан тоже сделал шаг назад, и тут из разверстой могилы бросились наружу, как мне показалось, змеи.

Их было пять или шесть, они взвились в воздух длинными блестящими пружинами, и тогда я увидела, что это не змеи, а цепи. Стальные цепи упали на Максимилиана и вмиг опутали его. Могила тряслась, раскатывались во все стороны валуны, трещали сминаемые кусты и деревца. Мёртвое лицо пропало, и цепи рывком потянули некроманта на курган, к дыре, под землю.

Ревело пламя. В его вое и треске, в шуме ветра и дождя мне слышались злобные голоса: «Некромант! Некромант!»

Ноги подо мной размякли киселём. Я видела, как Максимилиан вскинул руки со скрюченными пальцами. Он колдовал; лопнула одна цепь, другая, третья и четвёртая истончились, как ниточки растянутой жвачки. Максимилиан перебирал пальцами, будто царапая воздух, и отползал от могилы, отталкиваясь каблуками так, что летели вверх комья земли и слежавшейся хвои. «Некромант! — всё громче шептали лес, дождь и пламя. — Некромант!»

Лопнувшие цепи срослись опять, сомкнулись вокруг его щиколоток, захлестнули горло. Максимилиан колдовал; цепи рвались и срастались заново, каблуки некроманта скребли по земле. Я вскинула посох, не зная, что делать; навершие горело, перебивая свет пожара.

Цепи волокли Максимилиана вверх по склону кургана, к разверстой дыре могилы. Лес за моей спиной осуждающе бормотал: «Некромант!»

— Не трогай его!

Уж не знаю, кому я кричала — кургану ли, лесу, какому невидимому противнику. Счёт шёл на секунды — опоздай я на мгновение, Максимилиана затащило бы под землю. Я взбежала на верхушку кургана по пляшущим валунам, по каменным обломкам и что есть силы начала бить посохом по натянувшимся цепям.

Полетели искры. Цепи раскалились докрасна и стали лопаться одна за другой, больше не срастаясь. Максимилиан шипел от боли, и шипением звучали его заклинания. Держа посох правой, я левой рукой ухватила его за запястье и потащила прочь от чёрной дыры — это было самонадеянно с моей стороны, он ведь, длинный, весил в два раза больше!

«Отдай некроманта».

Я так и не поняла, кто это сказал. Казалось, весь лес говорил в один голос — и в его шелест страшным басом вплетался голос огня.

— Не отдам! — закричала я, срываясь на визг.

«Отдай, маг дороги».

Я подняла посох. Бешено перемигивались красный и зелёный огонь на венчающем его прозрачном шаре. Максимилиан лежал у моих ног, не пытаясь подняться, спелёнатый обрывками цепей, а может быть, без сознания.

«Он некромант. Осквернитель. И ты осквернишь себя».

— Нет!

Из могилы толчками пошёл спёртый воздух — как из тоннеля метро перед появлением поезда. Я ударила посохом, раскололся камень, навершие вспыхнуло, залив светом меня и некроманта, осколки каменного дерева, курган, протянутые из леса корни и ветки, похожие на костяные ладони…

— Попробуй, забери! — закричала я и вспомнила, как сражалась рядом с Обероном, как защищала своё Королевство, когда король был рядом со мной.

Земля затряслась. Курган стряхнул нас с себя, как собака после купания стряхивает воду. В последний раз хрустнули каменные обломки…

И потревоженная могила закрылась.

* * *

Не помню, как мы выбрались из леса. Максимилиан очень быстро пришёл в себя, но не сказал ни слова — не отвечал ни на вопросы, ни на предположения, ни на нерешительные попытки его ободрить. Гроза кончилась; когда мы вышли на опушку, появилось солнце.

Я много чего могла сказать Максимилиану. Что я его предупреждала, что все некромантские опыты обычно так и кончаются. Что, кем бы ни был страж могилы, он всего лишь отвечал на вторжение. Что, вместо того чтобы тревожить Лесного воина, следовало бы подумать и найти другие возможности обратиться к давно ушедшим воителям — не поднимая их при этом из гроба. Я пережила такой страх и такое напряжение, что мне просто необходимо было излить душу в этих длинных упрёках.

Я сжимала зубы и крепче стискивала посох. Максимилиан молчал; я прекрасно понимала, что все обвинения не помогут вернуть Оберона. Только хуже сделают. Мы в молчании вышли на холм над городом, и в этот момент посох у меня в руках сильно дёрнулся.

Наверное, у магов есть инстинкт, как у перелётных птиц, — внутреннее чувство, которое вовремя подсказывает направление. Я повернула посох навершием к замку, и руки у меня вдруг сделались холодными.

— В замке опасно.

— Что? — Максимилиан заговорил впервые после случая на кургане.

— Не знаю… В замке очень, очень опасно.

— Саранча ещё далеко, — пробормотал он. — Что за…

— Принц-деспот.

Ноги мои подогнулись. Я села на замшелый пенёк.

— Это он. Больше некому. Ну почему так… почему теперь ещё и это?!

Я не пыталась даже удержать злые слёзы. Принц-деспот — великий полководец и совершенно безжалостный человек; в замке под его началом армия, хоть и уступающая войску Гарольда числом, но гораздо лучше обученная и дисциплинированная. Как можно было доверять ему, принимать его помощь, верить в добрые намерения?!

— Я иду в замок.

— Погоди, — Максимилиан сжал бледные губы. — Лена… Погоди. Надо сперва разведать.

— Заодно и разведаю. Я знаю… — На секунду я запнулась. А вдруг не сработает?

— Я знаю подземный ход, — закончила я твёрдо. — Гарольд мне показывал.

* * *

От двуглавой сосны на север к зелёному камню. Кажется, совсем недавно Гарольд учил меня находить по приметам подземный ход, и тогда в Королевстве ещё царствовал Оберон, о Саранче не было ни слуху ни духу, сам Гарольд был молод, и сын его только родился. «Положишь на камень руку, скажешь „Откройся“, откроется подземный ход»…

Земля под ногами дрогнула. Камень нехотя, со скрипом, приподнялся. Из чёрной щели под ним, как и в прошлый раз, потянуло холодом, гнильём и грибами-поганками.

Я оглянулась. Максимилиан пятился, часто сглатывая. Лицо у него было всё в синяках, на чёрной куртке ржавчина, плащ разорван.

— Мы с Гарольдом там ходили, — сказала я, успокаивая больше себя, чем его. — Ничего страшного.

— Я не пойду под землю, — сказал он раздельно.

— Боишься?

Он так на меня посмотрел, что я прикусила язык.

— Я полечу, — проговорил он, секунду помолчав. — Одна ворона разведает больше, чем ты с десятком потайных ходов.

— Давай лучше не будем разделяться.

— Почему?

Он смотрел угрюмо, как будто я была виновата во всех его бедах. Как будто это я охраняла могилу и чуть не утащила взломщика под землю.

— Ну, лети. — У меня сил не осталось с ним спорить.

Секунда — он обернулся чёрной птицей, молча ударил крыльями и взвился в небо. Оставшись совсем одна, я села на заросший мхом камень и минут пять ревела, никого не стесняясь, оплакивая и Оберона, и Королевство, и своё проклятое невезение.

Потом вытерла слёзы, умылась дождевой водой, скопившейся в чаше большой сыроежки, и полезла в подземелье.

Глава 9

Принц-деспот

В замке шёл бой. Я поняла это сразу, выбравшись, с большими предосторожностями, из тайной двери подземного хода. Где-то очень близко звенело оружие, кто-то кричал: «Ко мне! Ко мне!», и в голосе не было ни силы, ни боевой ярости, а больше страха и отчаяния. Я прижалась к стене; мимо меня, не заметив, пробежал стражник, он тяжело дышал. Я не решилась его окликнуть. На площадке винтовой лестницы лежал человек без движения. В спине у него торчала стрела.

Я на цыпочках подошла к нему; он был ещё жив, стражник из незнакомых. Я протянула руку над ним, прошептала «Оживи»; голова моя сразу пошла кругом — я передала слишком много своей силы. Навершие посоха мерцало, я вспомнила, как Оберон учил меня исцелять раны, но эта стрела засела слишком глубоко. Гарольд говорил: лечить только легкораненых, только тех, кто сможет сразу вернуться в строй…

Да будь они неладны, эти военные порядки!

Раненый открыл глаза.

— Молчи, — сказала я ему. — Твоё дело — прожить ещё час-другой, потом мы с Гарольдом вернёмся и вылечим тебя.

Он едва заметно покачал головой:

— Принц-деспот…

— Где они?

— Везде.

Он закрыл глаза. Мне ничего не оставалось делать, как только оставить его лежать на лестнице в надежде, что я ещё вернусь — и приведу с собой Гарольда.

Посох подёргивался, напоминая мне, что опасность повсюду. Кто с кем дерётся, и главное, кто побеждает? Сильнее становился запах дыма, по всему замку топали сапоги и звенела сталь, я пробиралась узкими обходными коридорами, полагаясь на чутье, желая только одного: найти Гарольда в этой каше. Немедленно найти Гарольда!

И моё чутьё меня не подвело. Я нашла потайную лестницу, вьющуюся в толще стены, такую узкую, что даже я со своим посохом с трудом могла здесь протиснуться. Один из ходов вёл в кабинет Гарольда. Там, за деревянной дверцей, таилась опасность.

Я задержала дыхание и через секунду услышала голос, который узнала бы и в бормотании многотысячной толпы. Очень спокойный, приятный, мягкий голос.

— Ты отказываешься ради приличия, я понимаю. Ты должен слегка поломаться, прежде чем исполнить мою маленькую просьбу…

Зажав себе рот ладонью, я склонилась к дверце. Она казалась плотной, ни дырочки, ни щели; я едва-едва коснулась дверцы посохом. Беззвучно выпала щепка к моим ногам, лучик света пробился с той стороны — в окнах кабинета Гарольда склонялось к горизонту солнце, счастливо пережившее грозу.

Я заглянула в открывшуюся щёлку.

Опрокинутый стол валялся посреди комнаты. Рядом на полу я увидела волшебный посох, перерубленный пополам. У меня даже сердце заболело; прижавшись щекой к двери, я увидела Гарольда — он полусидел в своём кресле, он был ранен, и, как мне показалось, тяжело.

Я удержала себя, чтобы не кинуться вперёд сразу. Принца-деспота сквозь мою обзорную щель не было видно, и я не знала, сколько человек ещё находится в комнате.

— Ты не боишься смерти, да, — снова заговорил принц-деспот. — Своей. А что, если я на твоих глазах начну казнить твоих людей одного за другим?

— Они солдаты, — сипло ответил голос Гарольда. — Они привыкли смотреть смерти в глаза.

— А если я разыщу маленькую девочку, считающую себя магом дороги?

— Ищи, — сказал Гарольд равнодушно, но за этим равнодушием даже я услышала напряжение.

Принц деспот тихо, бархатно рассмеялся:

— Не надо её искать. Она придёт сама, тебе на помощь, господин мой побеждённый волшебник… И явится здесь, в этой комнате. Думаешь, я не знаю, что время в её мире не идёт, пока она здесь? И никто из нас не сможет пробраться туда, если с нами не будет девчонки?

Содрогнувшись, я увидела, как на открытое окно кабинета Гарольда села чёрная птица. Повернулась боком, уставилась внутрь одним блестящим глазом.

— Когда вы проведёте в её мир меня и моих людей, я отпущу тебя, — принц-деспот улыбался, судя по голосу. — Ты сможешь вернуться и подохнуть здесь в ладу со своей совестью.

Мне казалось, чёрная птица смотрит через всю комнату на меня. Внутри, в животе, где солнечное сплетение, у меня разгорался клубок огня. Принц-деспот прохаживался — я увидела его на секунду, он пересёк поле моего зрения и снова исчез, ушёл вправо. Я подняла посох.

Огонь!

Деревянная дверца рассыпалась горелой трухой. Я ворвалась в комнату с грохотом и треском, готовая сразиться хоть с целым войском; вдоль стены кабинета стояли арбалетчики, которых я раньше не видела. Они, как один, вскинули оружие, но принц-деспот оказался быстрее — пока я оглядывалась, оценивая расположение вражеских сил, он змейкой проскользнул за кресло Гарольда и приставил нож к его горлу, прямо под окровавленной бородой.

— Наконец-то, — в его совершенно спокойном голосе звучало удовлетворение. — Девочка, будь добра, брось посох, если не хочешь видеть голову своего друга отдельно от туловища!

Арбалетчики у стен не двигались. Чёрная птица по-прежнему сидела на подоконнике, кося на меня блестящим взглядом. Максимилиан, мысленно взмолилась я, сделай хоть что-нибудь!

Гарольд сильно побледнел — может быть, от потери крови. Он смотрел на меня снизу вверх — жёстко и требовательно.

— Убей его, Лена. Просто убей.

Принц-деспот ласково улыбнулся. Нож плотнее прижался к шее Гарольда:

— Девочка не допустит, чтобы из-за неё погиб старый друг. Она бросит посох… никто не собирается её обижать. Девочка не имеет цены, ведь её жизнь — пропуск в её мир…

— Жизнь Гарольда — тоже пропуск, — сказала я, не опуская своего оружия. — Я не могу пройти в мой мир одна. Если он умрёт — все останутся здесь.

— Девочка лукавит, — принц-деспот смотрел ясно и прямо. — Есть ещё один маг, умеющий ходить между мирами… Это некромант из замка над озером. Некроманты — практичные люди. Он мне поможет.

Я с трудом удержалась, чтобы не посмотреть на чёрную птицу. Та сидела неподвижно, как чучело.

— На месте некроманта я бы не верила вашим обещаниям. Вы пообещаете сохранить жизнь Гарольду, а как только я брошу посох — убьёте его.

— Почему? — очень натурально удивился принц-деспот.

Его взгляд лишал меня воли. Он был очень, очень жестокий человек и совершенно бессовестный. И тем он был силён. Я чувствовала, как уходит из меня смелость, как остывает в животе огненный клубок.

— Убей его! — резко сказал Гарольд, в его голос на минуту вернулась прежняя сила. Принц-деспот, не меняя выражения лица, легонько хлопнул его по окровавленному, рассечённому плечу. Гарольд зарычал от боли, его лицо сделалось совсем белым.

— Не трогай его, сволочь! — рявкнула я.

— У девочки прорезался голосок, — заметил деспот рассеянно. — Брось посох, сопля, или мои люди превратят тебя в ёжика! С каким прекрасным хрустом арбалетный болт втыкается в позвоночник…

Новый приступ страха. Я едва сдержала дрожь в коленях. Птица, на которую я раз или два решилась покоситься, вдруг сорвалась с подоконника и пропала. Я неожиданно почувствовала себя брошенной, совсем одинокой, и огромное усилие понадобилось, чтобы собраться с мужеством.

— Если меня убьют — ты сам сдохнешь здесь. Время в моём мире остановится. Путь к спасению будет отрезан.

Показалось мне или нет, но по спокойному лицу принца-деспота впервые пробежало что-то вроде злости.

— Не огорчай меня, девочка. Твою жизнь сохранят — но ты много раз пожалеешь об этом. Брось посох! Ну!

Его приказ хлестанул, как мокрая верёвка. Я невольно пригнулась, но посоха не выпустила, и навершие смотрело принцу-деспоту в лицо.

— Жаль, — сказал он после короткой паузы. А потом взял Гарольда за бороду и резко задрал его подбородок вверх…

Я закричала. В ту же секунду в комнату влетела чёрная птица, душераздирающе каркнула, разинув клюв, развернув огромные крылья; нож резанул Гарольда по горлу, молния вырвалась из навершия моего посоха и отшвырнула принца-деспота к стене, птица кинулась на арбалетчиков, и они, не удержавшись, дали залп.

Пара тяжёлых болтов просвистела над моей головой. Один воткнулся в спинку кресла Гарольда. Ещё три навылет проткнули птицу, и она рухнула посреди комнаты в вихре чёрных рассыпавшихся перьев.

На шум из коридора явились мечники принца-деспота — целая рать. Молнии из моего посоха кого-то сбили с ног, кого-то напугали, заставили нападавших попятиться из комнаты — но этим бойцам уже случалось побеждать магов. Арбалетчики в задних рядах перезаряжали оружие, мечники их прикрывали; вспомнив былые дни, я стукнула посохом об пол, как Дед Мороз на ёлке.

Стены вокруг затрещали. Замок пошатнулся. Каменная кладка над дверью покосилась и обрушилась, забаррикадировав дверь и, кажется, кого-то придавив. Я осталась одна в комнате, не считая принца-деспота, Гарольда и истыканной болтами птицы.

Я кинулась к Гарольду.

Вдоль его горла шёл длинный порез; глотая слёзы, я прижала к нему навершие посоха. Крепко зажмурилась; ни о чём не думая, вспоминала уроки анатомии, которые давал мне Оберон, книги по медицине, которые я брала в библиотеке и читала после уроков… Наверное, рука принца-деспота дрогнула в последний момент, когда он увидел птицу. А может быть, мой удар немного опередил время, пробившись на полсекунды в прошлое и отбросив убийцу прежде, чем рана Гарольда сделалась смертельной. Мой друг был жив — и мог выжить, если, конечно, я помогу ему, а принц-деспот не сможет помешать…

Я заставляла волоконца тянуться друг к другу, срастаться, я заставляла кровь сворачиваться, я восстанавливала рассечённый хрящ. Гарольд дышал — прерывисто, слабо, но он дышал; принц-деспот, наоборот, лежал без движения.

Я бросилась к чёрной птице.

Она лежала, растопырив крылья, глядя на меня мутным глазом. Длинные когтистые пальцы скрючились. Три арбалетных болта прошили её навылет. Лёгкое тело было разорвано в клочья.

— Макс, — у меня потемнело перед глазами. — Нет… Макс!

Не веря себе, я водила рукой, бормоча: «Оживи! Оживи!» Птица не отзывалась; я гладила когда-то блестящие перья и рыдала в голос. Навершие посоха ничем не могло помочь — крылья птицы однажды конвульсивно дёрнулись и обмякли.

— Макс! — Я ничего не видела от слёз. — Макс, Макс!

— Чего тебе?

Вскрикнув, я отшатнулась.

Максимилиан сидел на подоконнике верхом, свесив одну ногу в комнату, а другую — наружу. На лице у него было написано крайнее удовольствие.

— Как?! — прошептала я.

Он ухмыльнулся с видом превосходства:

— Вот музыка — твои рыдания, слушал бы и слушал… Но у нас враг на пороге, принц-деспот вот-вот очухается, и Гарольд не в лучшем виде. Так что придётся мне довольствоваться тем, что сохранит навсегда моя память: «Макс! Нет! Макс!»

Я посмотрела на дохлую птицу. Вокруг неё суетились муравьи.

— Какая ты сволочь!

— Я? Который спас жизнь тебе и заодно Гарольду? Который, может быть, весь твой мир спас от визита принца-деспота?

Я не могла на него, мерзавца, смотреть.

* * *

Разумеется, он подобрал дохлую ворону под стенами замка и наполнил её своей волей, превратив в зомби. Мне, перед лицом принца-деспота и с арбалетчиками за спиной, было недосуг играть в игру «найди десять различий». За горой кирпичей на месте двери перекрикивались голоса; Максимилиан спрыгнул с подоконника, подбежал к принцу-деспоту и скрючил над ним пальцы, снова заводя свою магию. Гибкие ремешки обвили принца, как верёвка — колбасу.

Я склонилась над Гарольдом. Рана в его плече оказалась глубокой, меч повредил ключицу; не позволив себе испугаться, я занялась обезболиванием, чисткой, соединением тканей. Посох нагрелся у меня в ладонях. За баррикадой, образовавшейся на месте двери, шло крикливое вражеское совещание.

— Интересно, когда они найдут потайную дверь? — спросил Максимилиан с задумчивым видом. Он совершенно, казалось, позабыл своё поражение у кургана и вёл себя так, будто ничего особенного в лесу не случилось.

Гарольд открыл глаза.

Сейчас он выглядел даже старше, чем был на самом деле. В бороде у него ясно видны были седые волоски. Глаза смотрели угрюмо.

— Спасибо, Лена… Ты всё-таки стакнулась с некромантом?

— Он спас нас обоих. — Меня неприятно поразил этот упрёк.

— Уходи к себе, — сказал Гарольд. — Никакой надежды больше нет. Принц-деспот привёл своих людей не на помощь, а на предательство…

— Ты же знал его! — вырвалось у меня. — Как ты мог ему поверить хоть на секунду?!

— У меня не было выбора. — Гарольд смотрел отрешённо. — Теперь всё кончено. Предательство, удар в спину… Многие погибли… Это безнадёжно, но мы всё равно будем сражаться…

Мне показалось, что он бредит. Ничего удивительного — без магической помощи он десять раз уже мог умереть.

— Оживи! — Я протянула руку над его седеющей макушкой.

Он еле заметно вздрогнул. Его глаза открылись шире: он смотрел на меня, будто впервые видел.

— Ты стала хорошим магом… Помнишь, как я учил тебя этому заклинанию? Не очень умный был из меня наставник…

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: Гарольд прощается. На его белое лицо постепенно возвращался цвет, тени под глазами разглаживались, он казался здоровее с каждой секундой, но глаза оставались больными. Он уже улыбался, уже сел прямее, уже готов был встать — но он был обречён, знал это, и обречённость окутывала его, как шлейф.

— Сколько твоих людей осталось в замке? — резко спросил Максимилиан. — Что нам делать: пробиваться к своим или драпать, пока не поздно?

— Лена, попроси его уйти. — Гарольд с трудом поднялся. — Пока ещё я командую этой крепостью и не потерплю здесь некроманта.

Тонкие губы Максимилиана сжались в шнурочек. Носком сапога он поддел половинку разрубленного посоха на полу:

— Где твоё оружие, маг? Это?

Не слушая его, Гарольд выглянул в окно. Огляделся; тяжёлым шагом пересёк комнату, открыл шкаф; я увидела знакомый беспорядок из книг, склянок, засушенных ящериц, светильников и пергаментов в свитках, свечных огарков, ещё какого-то мелкого мусора; в углу шкафа стоял, как всегда, большой скелет, приложив к зубам костяной палец в знаке молчания.

— Ого, — Максимилиан оживился. — А ещё некромантом ругается…

Гарольд не глядел на него. Из глубины шкафа он вытащил свёрток, стряхнул пыльную ткань, обнажая меч в ножнах. Скелет предупредительно закрыл двери изнутри.

Гарольд сбросил ножны на пол. Меч, если его упереть остриём в землю, рукояткой доставал мне до подбородка.

— Вот моё оружие, — сумрачно сказал Гарольд. — Я не сдамся без боя. Лена, отбрось в сторону эти камушки, — он кивнул на заваленную дверь.

— Гарольд! — рявкнула я. — Послушай!

Он обернулся ко мне — удивлённый на этот раз моим тоном.

— Мы не должны умирать! Мы должны выжить, спасти этот замок и этот город, мы должны всё это отстоять, я знаю как! Мы найдём и вернём Оберона, ты вспомнишь его, и всё Королевство вспомнит его, тогда нам потребуются люди, чтобы сражаться с Саранчой! Когда придёт Оберон…

— Лена, — сурово прервал меня Гарольд. — Не будь малодушной. Ты выдумала себе какого-то Оберона… чтобы во что-нибудь верить. Его нет и не было никогда. Надо иметь мужество, чтобы посмотреть в глаза этой правде.

Он шагнул в узкую дверь потайного хода и исчез с глаз. Несколько секунд у меня уши были будто ватой заложены, и в этой глухой тишине повторялись и повторялись его слова: «Оберона нет и не было никогда». А ведь он прав…

Я помотала головой. Слова Гарольда сделали меня слабой. Не удар врага — а простые слова друга, который к тому же убеждён, что говорит чистую правду…

Максимилиан тем временем дёргал дверцу шкафа, в то время как скелет тянул её же на себя. Молчаливая борьба шла с переменным успехом.

— Какой чудный скелет, — пробормотал Максимилиан задумчиво. — Как бы перетащить его ко мне в замок…

— Это не во власти некроманта, — сказал глубокий, насмешливый голос.

Мы одновременно обернулись. Скелет воспользовался замешательством Максимилиана и с грохотом захлопнул дверцу шкафа. Принц-деспот лежал, не пытаясь освободиться, и смотрел на нас снизу вверх.

— Как удивительно всё повторяется, — теперь он обращался только ко мне. — Было время, эта девочка уже однажды меня побеждала… Но пользы это ей не принесло.

— Ещё как принесло, — огрызнулась я. — Предатель!

— Неудачник, — с нехорошей улыбкой добавил Максимилиан.

Глаза принца-деспота остро блеснули.

— Посмотрим, кто из нас неудачник.

— И смотреть не станем, — Максимилиан вытащил из-за пояса кинжал. Рука его вдруг замерла; он резко обернулся ко мне:

— Лена, а что, если убить его — и сразу же попросить принести нам Швею?

— Такого попросишь, — пробормотала я сквозь зубы.

Максимилиан помрачнел:

— Сказано — великий воин, который давно покинул этот мир. Давно, а не минуту назад… Тем проще.

И, с кинжалом в опущенной руке, он шагнул к принцу-деспоту.

— Погоди, — нервно сказала я. — Ты собираешься его прямо сейчас прикончить?

— А что с ним делать? Уж конечно, не сажать в темницу, откуда он опять убежит, а уж в третий раз ты его точно не одолеешь.

Принц-деспот молчал.

— Погоди. — Мне очень не хотелось, чтобы он убивал связанного.

— Чего годить?

Переговоры за горой кирпича на месте двери сменились вдруг криками и звоном оружия. Оставалось только надеяться, что Гарольд напал на предателей не в одиночку.

— Иди, полетай за окошком, — сказал Максимилиан, не обращая на крики никакого внимания. Он остановился над лежащим; я отвернулась.

— Погоди, — сказал принц-деспот, и голос его чуть заметно дрогнул. — Оберон бы так не поступил.

* * *

Я так думаю — дело было в том, что принц-деспот никогда не забывал обид. Несколько лет, проведённые в заточении у Оберона — пусть и в удобной, достойной принца тюрьме, — были достаточным поводом для его памятливости. Это я сообразила потом; когда принц, уже под занесённым ножом некроманта, назвал короля по имени — меня будто молотком по темечку огрели.

Я прыгнула к Максимилиану и перехватила его за руку с ножом. Но некромант, оказывается, был поражён не меньше меня.

— Оберон бы так не поступил, — повторил принц-деспот, и в голос его вернулось обычное спокойствие. — А ведь ты, девочка, хочешь быть похожа на своего короля?

— Ты помнишь Оберона?

Принц-деспот ласково улыбнулся.

— Это ничего не меняет, Лена, — мрачно сказал Максимилиан. — Он умрёт сейчас, даже если мою родную бабушку вспомнит.

— Это меняет… — У меня путались слова и мысли. — Нас уже трое, тех, кто помнит.

— «Нас»?!

Максимилиан вытащил мешочек с семечками правды. Принц-деспот больше не улыбался; Максимилиан зажал ему нос, и почти целую минуту мы ждали — принц, казалось, предпочитал задохнуться, но рта не раскрыть.

Потом он не выдержал. Максимилиан воспользовался мгновением и ловко засунул ему в рот обломок деревяшки, валявшийся рядом. Лишив таким образом принца возможности кусаться, он с превеликой осторожностью прижал его язык лезвием кинжала — как доктор ложечкой, чтобы посмотреть горло. Принц зарычал; Максимилиан положил семечко ему на основание языка, и деспоту ничего не оставалось, как глотнуть.

— Что ты сделаешь, если получишь свободу?

Принц-деспот дёрнулся; Максимилиан убрал кинжал и выдернул деревяшку. Принц деспот молчал, на лбу его большими каплями выступил пот, ремешки, стягивающие тело, напряглись. Принц молчал — и молча извивался, глядеть на это было так страшно, что я попятилась. Неужели деспот решил умереть, но не сказать ни слова, не поддаться, не уступить принуждению? С него бы сталось; когда я окончательно в этом уверилась, принц взвыл так, что эхо запрыгало по комнате:

— Убью вас обоих! Убью!

Он орал и плевался, но семечко правды у него в животе снова превратилось в безобидную горошину. Принцу, видимо, стало легче, однако его ненависть к нам от этого только окрепла.

— Ты видишь, Лена, — устало сказал Максимилиан. — Проще его прирезать.

Камни, завалившие дверь, зашатались, будто кто-то с той стороны пытался разобрать завал. Потом я услышала приглушённый голос Гарольда:

— Лена! Ты жива?

— Да!

— Убери завал… Мы их оттеснили.

Принц-деспот закашлялся, болезненно морщась. Играть с семечками правды — дурная затея; поднявшись на колени, я коснулась его живота навершием посоха. Сосредоточилась, почувствовала, как немеют ладони. Убирать боль Оберон научил меня чуть ли не прежде всего.

Навершие слабо вспыхнуло. Принц замер, посмотрел на меня, будто не веря глазам. Я тем временем поднялась, вышла на середину комнаты, направила посох на завал из кирпичей. Вспомнила ветер, ощутила напряжение в груди, мягко перелила его через левую руку — в посох.

— Отойдите там! Бе-ре-гись!

Посох дрогнул, я ощутила отдачу. Камни раскатились, будто башню в песочнице пнули огромной ногой. Свод задрожал, по потолку побежали новые трещины, но второго обвала не случилось; открылся пролом, и сквозь облако пыли я увидела Гарольда в окружении пяти или шести замковых стражников.

— Умный маг сперва проверил бы прочность свода, — пробормотал Максимилиан.

Гарольд кивнул мне буднично, словно я простую дверь перед ним открыла:

— Спасибо… Я собираю своих людей. Замок кишит предателями. — Взгляд его упал на связанного принца-деспота на полу. — Я позову дворцового палача… Если отыщу. Впрочем, это уже не имеет значения.

Он поднял свой меч и двинулся прочь по коридору, а за ним, прихрамывая, неуверенно переглядываясь, потянулось его воинство.

Я взвесила посох в руках и снова обернулась к принцу-деспоту:

— Ваше высочество, как нам лучше провести время до появления дворцового палача?

Он молчал. Я сдержалась:

— Может быть, вы не будете разыгрывать из себя гуся на откорме? Мы с Максимилианом можем воткнуть вам в глотку столько семечек, сколько захотим. Неужели так трудно ответить на пару вопросов?

Он по-прежнему молчал. В его глазах стояло безграничное презрение. Я избавила его от боли в животе — в его глазах это было проявлением слабости и, наверное, страха.

— Мало времени, — Максимилиан, прищурившись, посмотрел в окно. Солнце вышло из-за кружевной тучки, тени вытянулись, близился вечер. — Осталось чуть больше суток, а мы ещё с места не сдвинулись, меч не добыли, врага не нашли…

— Я отвечу на ваши вопросы, — вдруг сказал принц-деспот. — Но не обещаю, что вы обрадуетесь.

* * *

— Где сейчас Оберон?

— Нигде. Его забыли в Королевстве. Его забыло Королевство, сам мир забыл его.

— Почему это случилось?

— Маг, который сильнее его стократ, пожелал ему зла… — Принц-деспот облизнул сухие губы. — Я в этом уверен.

Он в самом деле был уверен, и семечко «засчитало» его ответ как правдивый.

— Где находится этот маг?

— Не знаю, — принц-деспот злорадно ухмыльнулся.

— Как вернуть Оберона?

— Не знаю.

— Можешь ли ты помочь вернуть короля?

— Не знаю, — ответил он после коротенькой паузы. — Возможно, могу.

Семечко повело себя смирно. Ответ был уклончив, но прямого вранья в нём не нашлось.

Я задумалась. В голове моей толкались сотни вопросов, я не знала, какой задавать первым.

Меня опередил Максимилиан:

— Чего ты боишься больше всего?

Принц-деспот зашипел, но семечко было уже проглочено, а заставлять его ждать во второй раз его высочество не решился.

— Старости!

— Чего-чего?!

— Старости, паралича, слабости, трясущейся головы! Вот чего я боюсь, а больше мне ничего не страшно. И не смешите меня, угрожая убить. Я умру в бою, когда сочту нужным!

Мы переглянулись. В словах принца-деспота был такой напор и такая страсть, что, даже связанный, он не казался беспомощным.

— Ваше высочество, — сказала я вкрадчиво, — у моего друга некроманта есть замок в горах, как вы уже изволите знать. В замке есть рабочие места для зомби и скелетов. Думаю, вы подойдёте на должность зомби-дворецкого: красивый замок, удобная цепь и целая вечность впереди.

Принц-деспот сделал вид, что не слышит меня. Зато очень кстати оживился Максимилиан:

— А ведь точно! А когда соберутся гости, спросят: кто это у вас в гостиной на цепи? А я им так небрежно: это принц-деспот, после смерти он здорово присмирел… Жаль, мало времени, надо перетащить его в замок по-быстрому, у меня там лаборатория в подвале, я тебе не показывал…

— Дурак, — принц-деспот ухитрялся глядеть сверху вниз, лёжа на полу, буравя глазами долговязого Максимилиана. — Идиот! Ты позоришь своих предков, мальчик, ты связался с Обероном и позволил ему замусорить тебе мозги! Замок? Где будет твой замок, когда Королевство закончится? Что бы ты ни делал, как бы ни колдовал, — этот мир обречён, надо сматываться отсюда, пока не поздно! Девчонка глупа, как веник, она захочет сражаться и погибнет, чего доброго, тогда и ты, и я останемся здесь и достанемся Саранче! Чья это была идея — искать Оберона?!

Я вдруг увидела, как некромант краснеет. Его белое лицо залилось будто малиновым вареньем от лба до подбородка.

— Моя, — сказала я резко.

— Моя идея, — мрачно вмешался Максимилиан. — Мне нравится мой замок, я хотел сохранить его.

— Ты хотел найти Оберона, щенок! Не ври себе, ты этого хотел, а замок можно выстроить и в другом мире! Ты стал сентиментален, глуп, наивен — ты, некромант в сотом поколении!

Мне захотелось заткнуть принцу-деспоту рот. Максимилиан, отвернувшись, глядел в окно.

— Макс, он тебя провоцирует! Он над тобой издевается! Он…

— Ты думаешь, я не знаю? — оборвал некромант со злостью. — Всё я знаю. Приличный некромант всегда проверяет, нет ли в гробнице стража или ловушки, меня ещё дед учил… Ладно, пусть я негодный выродок и всё такое, но я уйду от Саранчи, а ты, деспот, — нет!

Он шевельнул скрюченными пальцами. Принц-деспот дёрнулся и обмяк. Его глаза закатились; он лежал, связанный, в глубоком обмороке. Я подумала с раскаянием: Оберон бы так не поступил… Как же мы боимся принца-деспота, даже связанного! Оберон бы его не боялся…

И ещё я вспомнила недоверчивые вопросы Максимилиана: неужели я в самом деле собираюсь сражаться? А знаю ли я, что такое настоящая война? И взгляды, которые он при этом на меня бросал: видно, думал о том же, что сейчас вслух проговорил принц-деспот. «Девчонка глупа, как веник»… Может быть, Максимилиан вполне согласен с принцем?!

— Макс, послушай…

— Выходим на изнанку, — отозвался он сухо. — Попытаемся распутать здесь.

* * *

Кабинет Гарольда был увит спутанными нитями, петли свисали с потолка, торчали изо всех стен, изо всех предметов. Обломки посоха терялись в коконе тонких и толстых волокон. К шкафу невозможно было продраться без ножниц — так плотно его оплело. Красная нитка, связанная с Обероном, встречалась то тут, то там, но никуда не приводила — висела обрывками.

Принц-деспот лежал на полу, в облачке сырого тумана. Я посмотрела ему в лицо и отпрянула: здесь, на изнанке, он и выглядел таким чудовищем, каким был на самом деле. Разные нитки обвивали его, толстые и тонкие, тусклые, оборванные, с размочаленными концами: принц-деспот был намертво вшит в историю Королевства.

Максимилиан вытащил из сумки книгу-оборотня. У меня от сердца отлегло, когда я увидела, что красная нить не побледнела — наоборот, будто налилась светом и на ощупь казалась тёплой. Вот только куда она ведёт? Мы с Максимилианом минут десять бродили, как в лабиринте, перебирая руками по красной ниточке, распутывая узлы и пролагая ей дорогу среди густых сетей, но самый большой узел, у входа в комнату, не смогли распутать. Нитка потерялась в ворсистом ковре.

— Дай мне посмотреть, — я взяла книгу у Максимилиана.

Томик сам раскрылся на заложенной странице. Я отодвинула закладку, вглядываясь в изображение Швеи, и вдруг меня ударило будто током: все нитки, опутывавшие книжку, и самая яркая красная нить были завязаны на листке бумаги, на этой «закладке», а не на книге!

— Макс! Смотри!

— Выходим, — сказал он отрывисто.

Наши ладони соприкоснулись. Руки Максимилиана чуть заметно дрожали.

— Всё имеет изнанку… Но изнанка — только одна сторона…

Как и в прошлый раз, мне захотелось вздохнуть с облегчением, перейдя из изнанки на лицевую сторону мира. За окном всё ниже склонялось солнце, принц-деспот лежал без движения, в замке грохотали сапоги, перекликались голоса и продолжалась своя, явно не мирная жизнь.

— Это записка, — Максимилиан поднёс лист бумаги к глазам. — Ну-ка, посвети.

В комнате было ещё достаточно светло, но я поняла, что он имеет в виду. Поднесла к бумаге навершие посоха; в зеленоватом свете на полупрозрачном тонком листе проступили выведенные от руки, с наклоном влево, слова: «Нет. Вы ничего мне не должны. Завтра я думать забуду».

Ни подписи. Ни даты. Максимилиан понюхал записку, жадно шевеля ноздрями:

— Нет колдовства. Нет яда. Духов тоже нет, либо выветрились. Записка давняя, судя по тому, как вылиняли чернила…

— Это улика! — выкрикнула я в восторге. — Это первая серьёзная зацепка, она приведёт нас к Оберону!

— Ты думаешь?

— Ты же видел эти нити! Записка напрямую связана с исчезновением его величества, мы должны найти человека, который её написал! Это женщина…

Я запнулась. Некромант заинтересовался:

— Почему именно женщина?

— Почерк женский. Кроме того… представляешь, чтобы мужчина написал такое? Королю?

— «Вы ничего мне не должны», — медленно повторил Максимилиан. — «Завтра я думать забуду». Похоже, ты права.

— И Оберон хранил эту записку столько лет! — Я волновалась, чувствуя, как разгораются щеки. — Здесь какая-то тайна, и с ней связано всё, что случилось потом!

— А у него была жена? — после паузы спросил некромант.

Я призадумалась.

— Разумеется, была, мать принца Александра… Она умерла, кажется, когда принц был маленький.

— Отчего она умерла?

— Не знаю.

— Очень странно. Оберон ведь великий маг, умеет исцелять, он бы…

Не договорив, Максимилиан почесал кончик носа. Ногти у него были длинные, острые, на носу осталась красная полоска.

— Вот только не надо всяких мутных предположений, — нервно сказала я. — Маги тоже не всесильны, даже великие.

— Не всесильны, — согласился он, разглядывая бумажку на просвет. И, помолчав, добавил: — А жаль.

Если бы у нас было время, подумала я тоскливо. Мы бы обошли всё Королевство с этой запиской, и рано или поздно узнали бы, кто её написал. Хотя бы по почерку. Почерк такой особенный, витиеватый, с наклоном влево… Но времени нет, и, может быть, автор этой записки сейчас трясётся на телеге прочь от города, в неведомые земли, в надежде, что туда не доберётся Саранча.

— «Вы ничего мне не должны», — вслух повторил Максимилиан. — А его сын? Что он не помнит Оберона — мы знаем, а мог ли он написать такую записку?

— А почерк…

— Может, его в детстве учила чистописанию какая-нибудь фрейлина, с завитушками… «Ничего мне не должны, думать забуду». Ведь Александр, насколько я понимаю, лишён наследства?

Максимилиан бил не в бровь, а в глаз, и сам не понимал, как близок к истине. Принц Александр был подменышем, ещё во младенчестве его подложили в чужую колыбель, а настоящий принц оказался в моём мире. Там он и вырос, поступил в авиационный институт и совсем недавно женился на принцессе Стелле. И никто в мире, кроме меня и Оберона, об этом не знает…

Или знает?

«Вы ничего мне не должны»…

— И ещё ведь есть Эльвира, — пробормотала я про себя.

— Это она писала?

— Не знаю. У них с королём очень сложные отношения…

Я на секунду замолчала, потому что пересказывать некроманту всю историю взаимоотношений Эльвиры и Оберона не было ни времени, ни желания. Принцесса была честолюбивой и мечтала стать королевой, но мечты её остались мечтами, потому что Александр, как оказалось, по природе своей не может быть королём. И дело не в тайне его рождения, а в слабом характере…

— Ну и что они оба выиграли от исчезновения Оберона? — спросила я вслух. — Да и кто они такие, чтобы одолеть великого мага?!

— Записка, — напомнил Максимилиан. — Нитка. Связь. Надо проверить. Надо к ним идти.

Мы одновременно посмотрели на принца-деспота, связанного и без сознания. Я вспомнила, как выглядело его лицо на изнанке, и меня ещё раз передёрнуло.

— А этого спрячем в шкаф, — решил Максимилиан. — Здешний скелет, как я погляжу, исправно охраняет хозяйское имущество.

Глава 10

Швея

Выбравшись из комнаты, я первым делом бросилась искать того раненого со стрелой в спине, которого обещала вылечить. Но его уже не было на месте — наверное, нашли и унесли товарищи. Очень хотелось верить, что он выживет и будет здоров.

Максимилиан торопил меня. Солнце уже коснулось горизонта; бои в замке утихли сами собой. Когда мы выбрались во двор, стало ясно, куда девались люди принца-деспота: стражники во главе с Гарольдом оттеснили их за ворота, в лагерь у стен замка. Но уж оттуда мятежники уходить не собирались: сдвинув кольцом телеги, ощетинившись кольями, они пускали стрелы и орали, что никуда не уйдут, пока принц-деспот не выполнит своего обещания.

Гарольд стоял, окружённый стражниками, опираясь на меч, как на клюку.

— Лена? Я так и не нашёл палача, он бежал или убит… Где принц-деспот?

— В шкафу. Его стережёт скелет.

— Очень хрупкий сторож, — Гарольд грустно улыбнулся. — Было бы правильно прикончить деспота и выдать труп его людям.

— Оберон бы так не поступил! — вырвалось у меня.

Гарольд зыркнул на меня с нескрываемым раздражением. Зато отозвался Максимилиан.

— Оберон был великий король и великий маг, — заметил он вкрадчиво. — Ты хочешь всегда поступать, как он?

— Да. — Я поколебалась и добавила тихо: — Если мы будем поступать, как он, Королевство скорее его вспомнит.

— Тогда что ты предлагаешь?

Я на секунду замешкалась, потом храбро продолжала:

— Он обещал своим людям проход в другой мир и спасение. Надо объяснить им, что их обманули, использовали как пушечное мясо. И после этого — выдать им принца-деспота, пусть сами решают его судьбу…

Я запнулась под насмешливым взглядом Максимилиана. Конечно, люди принца-деспота не будут слушать наших объяснений, зато его высочество по-прежнему имеет над ними власть. Их всё ещё много, они вооружены…

— Во всяком случае, замок им не взять ни за что, — закончила я твёрдо. — Пусть остаются под стенами, а мы закроем ворота и поднимем мост. Увидят, что дело плохо, и разбегутся, не дожидаясь Саранчи.

Гарольд помолчал, играя желваками, будто о чём-то напряжённо раздумывая.

— Лена… Дай мне руку, пожалуйста.

У меня не возникло никакой дурной мысли. Я протянула ему ладонь…

Ветер ударил в лицо. Сменились запахи, вечер обернулся поздним утром; я стояла в тени лип неподалёку от подъезда писателя, бывшего алхимика, изгнанного из Королевства Обероном. Приближалась гроза, ветер крутил столбики пыли. По двору мимо скамеек осторожно катила машина с шашечками такси на крыше — кажется, «Шкода». В трёх шагах сидела и дико смотрела на нас полосатая кошка.

— Гарольд?!

Он стоял, нахохлившись, привалившись к узловатому стволу, всё ещё сжимая свой меч — странный и дикий в этом пыльном дворе.

— Ты ведь не научилась сама ходить между мирами?

— Нет.

— Я не хочу, чтобы твоя судьба зависела от прихоти некроманта. Ему нельзя доверять.

— Гарольд! Что ты делаешь! Это против моей воли, а я ведь твой друг! — Я захлебнулась словами.

— И я твой друг. Поэтому не хочу, чтобы ты умирала.

— Гарольд!

— Я буду помнить о тебе до последней минуты.

Он прислонился к стволу и вдруг слился с ним. Со стороны, наверное, показалось, что он спрятался за деревом; стоя в тени лип, я поняла, что осталась одна, что в Королевстве снова сдвинулось и пошло, потекло в песочных часах неудержимое время…

Здесь проходили минуты. Там проходили часы.

* * *

Оберон не учил меня ходить между мирами. Это слишком сложно, требует большого опыта и сил; но Гарольд умел ходить между мирами, и некромант мог. Чем я хуже их?!

Я прислонилась к стволу липы, как за секунду до этого Гарольд. У меня не было времени ни злиться на него, ни плакать, ни отчаиваться. Мне нужно было сейчас, сию секунду, перейти тоненькую плёночку, отделяющую мой повседневный мир от Королевства.

Посох! Я совсем забыла — посох всё ещё был у меня в руках, и здесь, в повседневном мире, он казался лёгким и тусклым. Навершие превратилось в набалдашник, с виду пластмассовый. Разумеется, ни лечить, ни сражаться этой палкой нельзя — разве что врезать врагу по макушке, да и то ведь лёгкая деревяшка затрещит и переломится…

Я зажмурилась и постаралась вспомнить всё, что знала о хождении между мирами. Сколько раз я пересекала невидимую грань! В первый раз — сама, но с Ключом от Королевства, который дал мне Оберон. Теперь не было ни ключа, ни провожатого, только бесполезный посох и осознание: если я не справлюсь за несколько минут, Королевство падёт под натиском Саранчи и память об Обероне исчезнет навсегда.

«Ты выдумала Оберона… Его нет и не было никогда. Надо иметь мужество, чтобы посмотреть в глаза этой правде».

Почему эти слова Гарольда вспомнились именно сейчас, когда мне нужна была уверенность в себе?!

Пророкотал гром — далеко, но очень многообещающе. Самые жуткие звуки — те, что неуклонно нарастают: шаги каменной статуи. Музыкальная тема в «Болеро» Равеля. Поступь Саранчи. И гром, наверное, специально начинает издалека — чтобы на земле лучше ощутили надвигающуюся мощь, чтобы забились в норы и прижали уши…

Я прочертила линию в траве под липами и шагнула через неё — и осталась всё там же, хоть и по другую сторону неровно проведённой черты. Как, как туда пробиться?! Вот грань мира, вообразим, что это мыльная стенка пузыря. Делаем шаг, податливая стенка расступается…

Воображаемый пузырь лопнул. Я по-прежнему находилась в чужом дворе, и две тётушки на скамейке глядели на меня издалека — с явным интересом. У их ног крутились две собачки, нервничали, чуя грозу, но соседки были храбрее — в двух-то шагах от родного подъезда!

«Если мы будем поступать, как Оберон, Королевство скорее его вспомнит». Я повторила эти слова про себя несколько раз. Если мы будем поступать, как он, мы никогда его не забудем. Сейчас я соберусь с силами и поступлю, как Оберон…

«Нет. Вы ничего мне не должны. Завтра я думать забуду».

Ну почему всякая ерунда лезет в голову, когда надо сосредоточиться?!

Может быть, принцесса Эльвира написала эту записку или знает автора. Может быть, мы были в полушаге от открытия, когда Гарольд в своём неведении помешал нам…

«Нет. Вы ничего мне не должны. Завтра я думать забуду».

Я поняла, что значит быть мухой и биться в стекло. Стенка между двумя мирами была тут, она была повсюду, но я невидимо колотила в неё головой. Эти тётушки с собачками — что они обо мне подумают?! Хоть бы гроза скорее загнала их в дом…

Но гроза медлила.

Одна из тётушек поднялась со скамейки. Вид у неё был встревоженный; она направилась ко мне, её соседка наблюдала, вытянув шею…

«Нет. Вы ничего мне не должны. Завтра я думать забуду. Забуду, забуду…»

Выпучив от напряжения глаза, я очередной раз ломанулась через незримую границу. Раздался треск; грозовой день вдруг померк вокруг меня. Куда-то девались скамейки и липы. Пыль и гарь от проехавшей машины сменились застоявшимся дымным запахом. Не удержавшись на ногах, я упала на четвереньки — на гладкий, чисто вымытый деревянный пол.

— Кто здесь?!

Голос был женский, в нём звучали оторопь и страх.

— Всё в порядке, — я обнаружила, что посох по-прежнему при мне. — Всё в порядке…

Я сидела на полу посреди большой комнаты. Стены её были увешаны набивными ковриками, на полках стояли и висели медные чайнички, тарелки, колокольчики, фарфоровые куклы, вышитые подушки, ещё что-то, что я второпях не успела рассмотреть. Горел большой камин — вернее сказать, теплился, огонь водился только в самой глубине его, у закопчённой стены, угли то наливались жаром, то чернели, и дым уносился в трубу. У камина сидела женщина в кресле-качалке. На руках у неё была мягкая игрушка, дракон с тремя головами, с пришитыми к пастям красными лоскутками пламени. Женщина держала в руках огромную иголку с вдетой в неё красной ниткой.

— Извините, — сказала я.

Женщина глядела на меня… Ну, так глядел бы кто угодно, если бы вечером, у родного камина, вдруг стал свидетелем появления из воздуха незнакомой девочки с посохом наперевес.

— Простите! — Я поднялась, потирая коленку. — Не хотела вас напугать… Где я?

Женщина молчала. Лицо её было белым, как негустая сметана. Лет ей, казалось чуть больше сорока, цвет волос нельзя было разглядеть под тёмным платком, щеки глубоко запали, а глаза от перепуга казались неестественно огромными.

— Меня зовут Лена Лапина, я маг дороги, мне нужно в замок… Вы знаете, что идёт Саранча? Вы не уехали вместе со всеми?

Женщина уронила своего дракона, и я увидела, что он недошит — гребешок на хвосте болтался, едва прихваченный нитками.

— Я уже ухожу!

Я попятилась, нащупала дверь. К счастью, она была не заперта. Я выбралась в сени, оттуда во двор, где было темно — глаз выколи. Спотыкаясь о какие-то вёдра, я добралась до каменного заборчика, влезла на него, не тратя времени на поиски калитки — и вот только тогда до меня начала доходить ужасная правда.

Это был другой город. Совершенно другой, здесь даже воздух пах по-иному. Запах большого, людного, рабочего места: стояла ночь, но окна ещё светились, катились возы по улицам, где-то грохотало железо — очень похоже на отдалённый шум кузницы. Пытаясь самостоятельно перейти в Королевство, я угодила… куда я угодила?!

Мой посох был всё таким же лёгким и ненадёжным, и навершие его не светилось. В этом мире не было магии — только дрова и трубы, ремесла и торговля, улицы, мощённые камнем, женщина, шьющая игрушечного дракона…

Я сидела на каменной ограде, прилепившись к ней, будто сама превратившись в камень. За моей спиной открылась дверь, луч слабого света упал на грубые валуны, из которых была сложена ограда.

Я обернулась. Женщина стояла в дверях, держа в трясущейся руке свечку.

— Ты маг дороги?!

— Я не хотела вас потревожить, — пролепетала я.

— Магов не бывает, — подняв свечу повыше, она всматривалась в моё лицо. — Или… откуда ты взялась? Кто ты?

— Я… это не Королевство? Нет?

Она глядела на меня, её глаза делались всё глубже, будто проваливаясь в тень.

— Нет. Это не Королевство. Кто ты?

— У меня нет времени, — сказала я в отчаянии.

Она держала свечку левой. В правой у неё по-прежнему была зажата иголка с красной ниткой в ушке.

— Кто тебя послал? Кто тебя послал?!

Я свалилась с ограды на улицу. Распахнулась калитка — она была совсем рядом; вскинув бесполезный посох, я пыталась унять страх — напрасно.

— Говори правду, — женщина казалась безумной, глаза её горели, окружённые чёрными очками теней. — Кто ты? Кто тебя послал и зачем?!

Я попятилась. Треснула невидимая грань; налетел ветер, резкий, злой, загрохотал гром. Закачались ветки пыльных лип.

— Девочка, что случилось?

Весёлая лохматая собачка обнюхивала меня, удивлённая не меньше хозяйки. Я села. Во рту было сухо, перед глазами всё плыло. На месте женщины со свечкой и иглой стояла любопытная тётушка с поводком и продуктовой сумкой. За спиной у неё наливалось свинцом низкое небо, и вот-вот должны были упасть первые капли.

— Ничего, спасибо, всё в порядке, — пробормотала я. Тётушка не видела, как я «провалилась» в другой мир, — я появилась там же и тогда же, где и когда исчезала.

— Идёт гроза… Может быть, это у тебя от перепада давления? Ты далеко живёшь?

— Близко…

На самом деле мой дом был на другом конце города, но это было всё равно. Ещё минута-другая промедления — и незачем будет идти в Королевство, самого Королевства не станет…

Помоги мне, Оберон, молча взмолилась я — и шагнула.

* * *

Здесь уже стояла глухая ночь.

Горели костры вокруг замка. Мост был опущен, лагерь принца-деспота тёмен. Спали они или разбрелись? Что случилось за те несколько часов, пока я прыгала туда-сюда, удивляя тётушек в чужом дворе под липами? Пугая странную женщину с недошитым драконом — и иглой?

А ведь нитка-то в иголке была красная. А дракон — зелёный. Может, она ему пламя пришивала к пастям? А гребешок на хвосте — потом дошьёт, зелёными нитками?

Под ногами у меня была росистая, очень густая трава. Здесь, на берегу, не проходил караван, этот край не задели военные действия; до послезавтра, до прихода Саранчи, здесь будут всё так же сонно колыхаться травяные метёлочки, летать стрекозы, а по ночам — гореть светлячки…

Посох в моих руках налился тяжестью, навершие слабо светилось. Я была в Королевстве, и Саранча давно снялась с дневной стоянки. Многоноги идут, и дрожит земля. Они ступают медленно, с виду неповоротливо, но каждый шаг приближает их к городу и к замку.

«Нет. Вы ничего мне не должны. Завтра я думать забуду»…

Я тряхнула головой. Я сама! Сама пришла, без ключа и провожатого, первый раз в жизни прошла между мирами — сама! А значит, в любой момент могу уйти домой и вернуться, да хоть сейчас…

Ладони мои похолодели. Нет, сейчас я не буду пробовать. Это как с полётами: первый раз полетишь, а на второй грохнешься. А теперь дорога каждая секунда, куда меня выбросило? Где Максимилиан?

Пыхтя, я взобралась на холмик. Меня выбросило на берегу реки, не далеко от замка, но и не близко. Город стоял тёмный, только в порту горели костры. Интересно, знает ли Уйма об измене, которая случилась в замке?

На противоположном берегу реки мерцал огонёк. Я поглядела ночным зрением; коричневатый плоский мир, струящаяся поверхность реки, такая плотная, что кажется — по ней можно ходить, как по льду. Эта река получила своё имя — Ланс — в честь великого мага дороги, воина, погибшего в пути. Я помнила, как Оберон дал реке имя и как чуть позже река спасла меня от Туманной Бабищи — тогда границы враждебного мира проходили так близко от замка, что она, ненавидя Оберона, могла ещё вредить нам напоследок…

Сколько я ни вглядывалась — поблизости не было ни одного человека. Где Максимилиан? Остался у замковой стены? Почему он меня не ищет? Я тут же сообразила, что некромант не может искать меня в моём мире — в моё отсутствие там остановилось время, и всем гостям ход закрыт…

Что же мне, бежать за ним в замок?

Я снова посмотрела на огонёк за рекой. Там Александр и там Эльвира; может быть, мне лучше переговорить с ними без свидетелей? Если они каким-то образом посвящены в тайну подменышей… Мне бы не хотелось, чтобы некромант тоже об этом узнал.

Над рекой воздух был нестойким, восходящие потоки сменялись нисходящими, я летела, видя своё отражение в струящемся зеркале воды, стараясь держать равновесие. Даже здесь, вдали от моря, Ланс был широк. Я успела замёрзнуть и очень обрадовалась, когда моё отражение пропало наконец и вместо воды внизу оказался песок.

Огонёк теперь был совсем рядом. Его то открывали, то закрывали ветки деревьев; я припустила бегом, чтобы согреться.

Они ещё не спали.

Я видела, как плавали тени в окне, как двигался огонь фонаря — его поднимали и опускали — видимо, вешали на крюк и ставили на стол. Я замешкалась.

«Принц Александр, знаете ли вы, что вы никакой не принц, а самозванец? Что король — не отец вам? Сознайтесь, это вы писали записку? Это вы всё натворили, из-за вас Оберон забыт, а Саранча у порога?!»

Свет фонаря сделался тусклее. Наверное, они прикрутили фитилёк; я вдруг вспомнила бывшего алхимика, в изгнании сочиняющего детские повести. Он помогал подменять младенцев… Мне было так противно и жутко об этом узнать, что я даже не спросила: а кому он помогал?

Голос Оберона будто зазвучал у меня в ушах: «Есть такие существа. Да ты и раньше, наверное, слышала. Подобные случаи бывали много раз, и ещё, к сожалению, будут…»

Значит, писатель был в сговоре с «такими существами».

«В те дни на Королевство напали, — говорил Оберон, — началась война, я уехал защищать дальние границы. Мать Александра болела, а нянька проявила беспечность…»

— Кто здесь?

Дверь приоткрылась. Принц Александр стоял на пороге с огромной дубиной наперевес; был он в бархатном халате, изрядно потёртом и лоснящемся на локтях. Его всклокоченные волосы торчали в разные стороны.

— Лена, ты?!

Принцесса Эльвира за спиной принца казалась персонажем совсем другой сказки — в шёлковой ночной сорочке, в аккуратном чепце с кружевами, она держалась как знатная гостья на пышном королевском приёме.

— Простите, — промямлила я, косясь на дубину. — Я вижу, вы ещё не легли…

— Это видно прямо из замка? — холодно осведомилась Эльвира. — Острое же у тебя зрение, маг дороги.

Принц опустил своё оружие, но приглашать меня в гости не спешил.

— Дело в том, — я постаралась говорить официально, голосом школьной директрисы, — что мне надо с вами поговорить, с обоими. Это очень важно.

— Нам, может быть, осталось жить чуть больше суток, — заметила принцесса всё так же холодно. — Хотелось бы спокойно провести ночь в своём доме… напоследок.

— Принцесса, никто из нас не собирается умирать. — Я не хотела вдаваться в рассуждения, но меня будто кто-то за язык дёрнул. — Очень многое зависит от вас. Скажите…

Я запнулась. До меня как-то не сразу дошло, что записка вместе с книгой остались у Максимилиана и предъявлять мне нечего.

— …Есть записка… старая, которую король… которую один человек хранил в своей книге много лет. В записке написано изящным почерком с наклоном влево: «Нет. Вы ничего мне не должны. Завтра я думать забуду». Принц Александр, принцесса Эльвира, вы не знаете, кто это мог написать?

Принц и принцесса переглянулись. Ничего лестного для меня в их взглядах не было.

— Я писала записки только Александру, маг дороги, — голос Эльвиры готов был замёрзнуть в воздухе и упасть на пол вереницей сосулек. — И, разумеется, никогда бы не написала «вы мне ничего не должны». Это пошлость.

— Я тоже не писал ничего подобного, — угрюмо добавил принц. — Понятия не имею, кому и зачем это понадобилось.

Я попыталась справиться с разочарованием. С третьей попытки это мне почти удалось.

— Погодите… Это очень важно… Вы никогда не слышали о тех, кто подменяет детей в колыбели? Вам не известны такие случаи?

Принц и принцесса снова переглянулись.

— Нет, — сказала Эльвира.

— Очень странно, что ты об этом спрашиваешь, — пробормотал Александр, отводя глаза.

Мне вдруг очень захотелось допросить его с помощью семечек правды.

— Пора спать, — изрекла Эльвира тоном Снежной королевы. — В эти страшные дни каждый заботится о себе, маг дороги… Прощай.

* * *

Над рекой собирался туман. Мои следы на берегу оборвались: я взлетела с разбега, сильно оттолкнувшись от песка мокрой кроссовкой. Надо было найти Максимилиана с книгой, запиской и семечками. Может быть, принц Александр что-то скрывает… Может, он и Оберона помнит. Оснований для такого подозрения было ноль, но мне очень хотелось хоть за что-нибудь зацепиться.

Проклятый алхимик всё не шёл у меня из головы. Зачем подменять младенцев в колыбели? Ещё понимаю, если какая-нибудь кикимора подкладывает своего заморыша, чтобы его кормили. Но вот так просто брать — и менять детей мирами?

И ещё мне вдруг вспомнилась женщина с тряпичным драконом на коленях. Кто она такая и что это за мир? Почему я туда попала? И какой у неё был странный голос, когда она сказала: «Это не Королевство»…

Я летела над рекой, стараясь держаться выше тумана. С тех пор как меня чуть не прикончила Туманная Бабища, я эту серую мокрую вату терпеть не могу. Мне мерещились крики… или где-то кричали на самом деле? Туман обманывал моё ночное зрение, я решила, что подо мной уже берег, и спустилась слишком резко. Зачерпнула воды кроссовкой, от неожиданности дёрнулась, потеряла равновесие и шлёпнулась в воду. Сразу погрузилась по горло — вода была холодная, одежда на мне намокла и потянула вниз, и ещё посох в руках — я не решалась его выпустить… Вдруг река взяла меня, будто большой ладонью, и, устроив поудобнее, понесла вниз.

В разных местах мне приходилось купаться, и в озере, и в ручье, и в море, — но никогда никакая вода не казалась такой упругой, ловкой и совершенно домашней. Меня не тащило, не сносило — просто несло, аккуратно, удобно, я могла бы разлечься и руки за голову закинуть — клянусь, вода по своей воле не попала бы ни в глаза, ни в нос! Мимо проплыл высокий берег… Снова сменился пологим… Река несла меня от замка — к порту, мимо городских строений, мимо пустых избушек рыбаков…

— Ланс, — прошептала я.

Река чуть качнула меня, будто в гамаке.

— Ланс, ты ведь помнишь Оберона?!

Река снова качнула меня.

— Помоги мне! Помоги, я опять не знаю, что делать! Что делать, если его забыл даже Уйма? Даже Александр! Даже Гарольд сказал мне, что я выдумала Оберона, чтобы было, на что надеяться!

Река чуть замедлила движение. Впереди показался берег — пологий песчаный пляж между двумя пристанями.

«Я был великим магом и великим воином, — мог бы сказать Ланс. — Но теперь я всего лишь река…»

— Разлейся! Останови Саранчу!

Ответа не было. Он будет бороться, поняла я, но Саранча переправится всё равно; кроме того, чтобы взять замок, не надо перебираться через реку…

Берег приближался. Ланс не может мне помочь, он река…

Он великий воин.

«Попроси великого воина, давно оставившего мир живых, доверить тебе Швею — и, если твои помыслы достойны, маг, ты получишь искомое».

Я всё-таки хлебнула воды — по своей собственной вине. И закашлялась. Помыслы-то мои достойны, и некромантией я сроду не занималась. Но в прошлом у меня была история, которую, если строго судить, вполне можно счесть предательством. Когда я поддалась на уговоры Александра и Эльвиры, согласилась помочь им обрести своё королевство, а в результате в опасности оказались жизни Оберона и всех его подданных. Тогда-то Ланс и погиб — в бою, защищая своих…

И что же — теперь я попрошу у Ланса Швею?

Можно сказать, что я не хотела никого предавать, всему виной козни Туманной Бабищи, Ланс простил меня, как простил Оберон… Любой подлец всегда придумает себе тысячу отговорок.

Река тихо качнула меня. Под ногами обнаружилось твёрдое песчаное дно. Оступаясь, стряхивая воду с посоха, я выбралась на берег.

— Спасибо, Ланс. Я обещаю тебе…

Я хотела сказать ему: «Буду искать Оберона, пока не найду», — но язык не повернулся. В этот момент я совсем не была уверена, что найду короля.

— Спасибо, Ланс. Я хотела сказать…

Откуда-то донеслись крики. Туман приглушал их. Драка в порту? Уйма?!

— Ланс, — я опустилась перед рекой на колени, коснулась ладонью воды. — На всякий случай прощай… Маги не всесильны… Но я буду очень-очень стараться.

Плеснула волна. Светлая тень мелькнула на дне, будто большая рыба, и осталась лежать. Я протянула руку — и нащупала что-то твёрдое под водой.

Волна отхлынула.

Передо мной на песке лежал меч, очень длинный и узкий, с отверстием, похожим на игольное ушко, возле самого острия.

* * *

Людоеды взбунтовались.

Шатёр, в котором днём принимал меня Уйма, пылал. Я пришла в ужас — но тут же, в свете пламени, увидела моего друга, огромного, волосатого, вооружённого кривым тесаком, теснящего сразу троих соплеменников, полуголых и дико ревущих. На моих глазах он опрокинул одного и отшвырнул второго, но тут к нему подобрались сзади и огрели палкой по лохматой голове. Уйма зашатался, его враги бросились на него, как шакалы, я вскинула посох, двигаясь страшно медленно, неповоротливо, будто воздух вокруг сгустился… Но раньше, чем я успела пробиться к Уйме на помощь, откуда-то сверху вдруг скакнула тонкая фигурка в развевающейся накидке, и заблестел, описывая круги, топор на длинной ручке.

Людоеды попятились, снова сомкнули круг. Уйма стоял на одном колене, мотая головой, по лицу его текла кровь. Его защитник танцевал, вспарывая ночь вертящимся топором, и в боевой рёв людоедов вдруг вмешался тонкий, разъярённый визг:

— Назад, гиены, жирные бебрики!

Мои глаза отказывались верить очевидному — это была Филумена, явившаяся на помощь мужу. Ревел огонь и звенела сталь: каждый воин, оставшийся верным Уйме, сражался с парой-тройкой противников, и только принцесса-стерва, капризная негодяйка, стояла одна с топором против десятка озверевших дикарей.

— Женщина! — завопил предводитель бунтовщиков. — Мясо!

И добавил что-то неразборчиво на людоедском наречии. Нападающие вскинули клинки, дубины, крючья, секиры и разом кинулись на Филумену; Уйма, взревев, поднялся, как медведь, на дыбы и встретил их напор своим кривым тесаком. Топор Филумены перерубил напополам шипастую дубину; всё это длилось секунд десять, и я наконец сумела преодолеть те пятьдесят шагов, которые нас разделяли.

— Уйма!

Мой посох выплюнул шар огня. Затрещали, дымясь, курчавые волосы на голых людоедских спинах. Пробивая себе посохом дорогу, я добралась до Уймы и Филумены — оба оскаленные, лохматые, с налитыми кровью глазами, они казались братом и сестрой.

— Привет, маг дороги! — прохрипел Уйма, говоря на вдохе, как обычно. — Прости, у нас неубрано, учу короедов, жритраву!

Голова у него была разбита, и кровь текла по виску, заливая поросшую щетиной щёку. Он пошатывался, но держался уверенно.

Горящий шатёр обрушился. В небо штопором взвились тучи искр. Сразу сделалось темнее, и я смогла оглядеть поле боя ночным зрением. Людоеды ещё сражались, и в этой каше невозможно было понять, кто из них верен Уйме, а кто мятежник. Те, что разбежались при виде моего посоха, ушли недалеко и теперь снова сбились в плотную стаю, сверкали глазами, от них толчками исходила опасность.

— Откуда ты, маг дороги? — спросил Уйма.

— Случайно шла мимо…

— Случайно, — Уйма кивнул. — Что это у тебя?

За пояс моих штанов был заткнул меч по имени Швея. Без ножен, очень неудобно.

— Волшебный меч.

— Тоненький, — Уйма прищурился. — Топором перерубить — раз хрустнуть.

— Он не для сражения.

Филумена оглядывалась, раздувая ноздри. Враги перестраивались, совещались, и явно не ради мирных переговоров.

— Ступай, маг дороги, — распорядился Уйма. — Здесь дело племени, нечего тебе…

Я не успела даже возмутиться. Людоеды снова пошли на приступ, и камень, пущенный из пращи, просвистел рядом с моей головой.

— Мохощипы! — завизжала Филумена. — Листогрызы!

Наверное, эти оскорбления были совсем уж непристойными для островитян. Озверев, они обрушились на нас, как кипящая смола с высокой стены. Уйма кинулся в битву, и сразу трое отшатнулись перед его тесаком; Филумена прикрывала спину своему королю и мужу, её топор размазался в воздухе, вращаясь как бешеный. Я раз за разом заставляла посох выплёвывать молнии, но силы мои иссякали, и каждая следующая молния выходила бледнее предыдущей. По спине градом катился пот, казалось, прошло полчаса, не меньше, когда людоеды вдруг отступили, и Уйма, залитый кровью, остался потрясать тесаком посреди пустой вытоптанной площади.

Филумена тяжело дышала. Накидка слетела с неё, она стояла в кожаных штанах и меховой короткой маечке, и мускулы бугрились на голых тонких руках.

— Здорово дерётесь, принцесса, — еле выговорила я онемевшим языком. Она покосилась на меня — и царственно, благосклонно кивнула.

На пристани хрипло затрубил рог.

— Короеды, — просипел Уйма. — Они уходят.

* * *

В эту ночь корабли островитян под чёрными и красными парусами, со звериными хвостами вместо флагов, покинули город. Запрета на людоедство больше не было. Если бы Уйма первым разрешил своим воинам вернуться к традициям предков — он сохранил бы и преумножил свою власть. Но Уйма, не помнивший Оберона, всё-таки настаивал на том, что есть людей нехорошо. Это стоило ему трона и едва не стоило жизни.

Его соперника звали Турма Двахребта. Уводя флотилию вместе с войском, он поклялся съесть Уймину печень на глазах соплеменников, и, насколько я успела узнать островитян, это не была пустая похвальба.

Как назло, верными Уйме остались старые, или слабые, или покалеченные в боях людоеды. Ночь стояла тихая; обсев костры на опустевшей площади, они постанывали и тихо жаловались друг другу. Не раз и не два мой обострившийся слух ловил печальные вздохи: вот сколько убоины валяется… Хуга Проглот, копьём убитый, нестарый ещё и упитанный… Съесть бы хоть кусочек… Меня начинало трясти от этих робких жалобных сожалений.

Уйма уселся у отдельного костра. Филумена занялась поиском топлива; вытащив из соседнего дома обитое бархатом кресло, она споро разделала его своим топором, превратив в дрова.

— Уйма, — сказала я.

Низложенный король поднял голову. Кровь на его лице запеклась, стягивая кожу.

— Я их верну, — пообещал он мрачно. — Послезавтра они встанут на стене и будут защищать замок.

Он был по-прежнему огромный и грозный. Он никогда не бросал слов на ветер, но я знала, что именно сейчас он говорит впустую: потерянную власть так просто не вернёшь.

Половина ночи прошла. Теперь, когда бой кончился, возбуждение схлынуло — а сил почти не осталось. Глядя в огонь, я чувствовала, как слипаются глаза. А ведь я могу ходить между мирами; могу вернуться домой, лечь в свою кровать, вытянуть усталые ноги…

Сидеть со Швеёй на боку было неудобно. Я вытащила меч и положила себе на колени. На тонком лезвии отражался свет костра. «Он обладает свойством соединять разорванные связи, помогает в поиске пропавшего и спрятанного, лечит от беспамятства, у некоторых народностей служит для освящения церемонии брака, сшивая узами жениха и невесту…»

Лечит от беспамятства. Помогает в поиске пропавшего. Вот этот меч в моих руках, но что мне делать теперь?

Я положила ладонь на рукоятку. Никто в жизни не учил меня драться на мечах: хватало магического посоха. Швея казалась лёгкой, но со странно распределённым балансом: центр тяжести был сдвинут к острию, к «игольному ушку».

Филумена, ни на кого не глядя, подкладывала деревяшки в костёр. Догорало чьё-то удобное кресло, в котором год за годом отдыхали, вязали, беседовали, держали на коленях внуков. Точно так же догорит Королевство; стряхнув сон, я поднялась, держа меч в правой руке, а посох — в левой.

— Мне пора.

— Послезавтра на рассвете я приведу их, — сумрачно сказал Уйма.

— Береги свою печень, — я улыбнулась через силу. — До встречи, друг…

Он обнял меня, звонко хлопнул по спине. От него пахло дымом и кровью.

Глава 11

Шитьё

Печальное и страшное зрелище — город, оставленный жителями. Чернели «звёздами» разбитые окна, покачивались открытые ставни, валялись прямо на дороге потерянные, брошенные, вывалившиеся из мешка вещи. И не было ни души, не было даже крыс, даже кошек. Я шла по грязной мостовой, обходя по большой дуге все подозрительные предметы — чаще всего это были просто тюки или кучи тряпок, но два или три раза попадались и мёртвые тела.

Я не хотела смотреть ночным зрением, слишком грустно и жутко было всё это видеть. Но темнота стояла полнейшая, небо опять затянуло тучами, и даже звёзд не было видно. Я почувствовала жар в ладони, сжимающей посох, навершие разгорелось зеленоватым мерцающим шаром, и в этом-то призрачном свете я зашагала по главной улице вверх.

Меч был по-прежнему у меня в опущенной руке. На ходу, чтобы согреться и взбодриться, я взмахивала им, нанося воображаемые удары и так и эдак. Меч — это не пистолет, из которого щуплый ребёнок может застрелить умелого воина; умом я прекрасно понимала: случись что — Швея мне скорее помешает, чем поможет. Но очень приятно слушать свист рассекаемого сталью воздуха, когда идёшь один по покинутому городу…

Отражая свет посоха, лезвие слабо светилось зелёным. Я то ускоряла шаг, то, вспомнив об усталости, начинала спотыкаться. Пустыня дрожит под шагами Саранчи; у меня в руках меч, который поможет найти Оберона, надо только добраться до замка, разыскать Максимилиана, расспросить Гарольда…

Швея странно дёрнулась в моей руке — стала тяжёлой и сразу очень лёгкой, будто картонной. Я удивилась, подняла меч, всматриваясь в блики на остриё, и вдруг Швея рванулась так, что я едва не выпустила её: казалось, кто-то невидимый взялся за клинок и резко потянул на себя.

Сделалось очень сыро. Булыжники мостовой под ногами сменились мягким ворсом. Очертания домов изменились. На одно ужасное мгновение мне показалось, что я снова в непонятном мире, где женщина с тряпичным драконом истерично кричит с порога: «Кто тебя подослал?!»

Я зажмурилась — и, широко открыв глаза, посмотрела ночным зрением. Помотала головой, не веря глазам; дома, запертые лавки, дворы, брошенные телеги были опутаны тонкими цветными нитями, и целый ковёр шевелился у меня под ногами. Я была на изнанке!

Я посмотрела на Швею в своих руках. Что там говорил изгнанный алхимик… Что Швея соединяет лицевую сторону мира с изнанкой… А ведь Максимилиан был уверен, что на изнанку можно выйти только вдвоём!

Вспотев от ужаса, я принялась беспорядочно махать мечом. Со стороны это выглядело, наверное, забавно, но наблюдать было некому. Прошла долгая минута (пот катился по мне градом, меч готов был выскользнуть из мокрой ладони), прежде чем меня всё так же бесшумно и просто вышвырнуло на лицевую сторону мира. Швея дёрнулась, перед глазами помутилось — и вот, пожалуйста, разграбленный город безо всяких изнаночных ниток.

Я выдохнула. Вытерла лоб рукавом. Спасибо, Ланс, вот это подарок… Следы Оберона сохранились на изнанке. Красная нитка; отверстие в клинке — как игольное ушко… Надо только вдеть нитку в иголку…

А нитка-то у Максимилиана!

Я почувствовала угрызения совести. Некромант до сих пор не знает, где я и куда подевалась. Он не знает, что я получила меч, что людоеды взбунтовались и уплыли, что принцу Александру, возможно, известно больше, чем он говорит вслух… А как там Гарольд и надёжно ли сторожат принца-деспота?!

Я пустилась бежать, подпрыгивая, пролетая шагов десять по воздуху и снова отталкиваясь от мостовой. Я бежала, зажав в одной руке посох, в другой — Швею; дорога вывела меня на круглую площадь, где огромной тушей темнел Храм Обещания, превращённый в Музей Того, что Следует Помнить. Двери стояли настежь — наверное, и в музее похозяйничали мародёры…

Внутри мерцал огонёк. Я остановилась у каменного крыльца. Есть там кто-нибудь? Может быть, это некромант?

Оберон велел устроить этот музей для того, чтобы люди помнили. Он велел собрать там все памятные вещи… А разве сам Оберон — это не То, что Следует Помнить?!

Прыгая через две ступеньки, я ворвалась в Храм-Музей. Он был такой большой и высокий, а огонёк горел в глубине; звук моих шагов загрохотал эхом под сводами, как будто шла колонна великанов.

— Ваше величество!

Заколыхалась свечка. Она был одна, почти полностью оплывшая, похожая на толстый корчеватый пень. Я огляделась; из темноты выступали экспонаты, нависала над головой носовая фигура какого-то корабля, и на ней отчётливо были видны следы крысиных зубов. Дикарский наряд на подставке казался страшным человеком без головы, один рукав был оторван. Гобелены казались ещё тусклее, чем я запомнила их в прошлый раз, и влага оседала на старинном заржавленном оружии.

Кроме меня, в Храме-Музее никого не было. Вещи, которые должны были хранить память, оказались банкротами, потерявшими всё, что им было доверено.

Я ударила посохом о камень. Вспышка вылетела вверх, под купол, и на секунду озарила его изнутри: позеленевший, в потёках, в серых тряпках старой паутины. Я ударила ещё раз, мне хотелось снести это предательский музей, сжечь тут все, разогнать крыс и пауков… но в этой новой вспышке я увидела человеческую фигуру в темноте, в далёком закутке храма.

— Эй! Здесь кто-то есть?!

Вздох.

Я посмотрела ночным зрением. В первую секунду мне показалось, что это всё-таки Оберон — пусть не во плоти, но призрак его. Я ошиблась. Это был призрак совсем другого человека — невысокого, очень широкоплечего, с пушистой, будто веник, бородой. Он сидел, как мне сперва показалось, на перевёрнутой лодке. Присмотревшись, я поняла, что это дерево с обрубленными ветками и корнями, уложенное набок и превращённое в скамейку.

А присмотревшись внимательнее, я увидела, что дерево каменное.

— Вы не человек, — сказала я, направив на него посох.

— Я воспоминание, — сказал он и улыбнулся.

Я прочистила горло:

— Мне показалось, что здесь все воспоминания сдохли.

— Околели, — легко согласился он. — Странное место. Здесь случилась беда?

— Огромная, — я всё ещё держала посох, направив навершие ему в грудь. — Может быть, непоправимая.

— Ты водишься с некромантом?

Я вздрогнула:

— Откуда вы…

И тут же узнала его.

Это его лицо — тёмно-коричневое, ссохшееся — поднималось из разверстой могилы. Это его закрытые глаза были похожи на древесные сучки. Прочитав узнавание на моём лице, призрак слегка подвинулся, открывая для меня надпись на каменном дереве.

«Установлено в честь присоединения Лесных земель к Королевству», — было высечено на камне.

— Ох, — сказала я. Посох в моей руке дрогнул и опустился.

— Я немножко встревожен, — сказал Лесной воин. — В прежние времена ни один некромант не смел хозяйничать в Королевстве. И уж конечно, явиться вот так, со злыми намерениями, на мою могилу… Зачем ты заступилась за него? Не стыдно?

— Стыдно, — прошептала я. — Но… на самом деле…

— Он делал это ради благой цели, ты хочешь сказать?

— Ну… да.

Лесной воин покачал головой. Его лицо, полупрозрачное, казалось сложенным из песка: тронь — рассыплется.

— Никогда не верь некромантам. Даже когда они говорят, что хотят добра… тебе или тому, кого ты любишь. Оберон сказал бы тебе то же самое.

— Вы помните Оберона?!

Призрак закутался в сиреневое зыбкое покрывало, служащее ему плащом:

— Я умер много лет назад… меня самого уже почти забыли. Куцая память у этих молодых… но со мной такие штучки не проходят! — Он в раздражении стукнул кулаком по колену.

— Какие штучки?

— Слово великого забвения.

— Слово? Кто сказал это слово? — Я подобралась к нему почти вплотную. — Кого искать?

— Не знаю, — он смотрел мне в глаза своими изменчивыми, зеленовато-карими глазами. — Я воин, а не мудрец. Но у тебя в руках меч… Отыщи красную нить на изнанке и вели мечу шить этой ниткой.

— Мы уже… я уже нашла!

— «Вы» — вместе с некромантом? — Лесной воин сощурился. — Берясь за меч, всегда надевай перчатки. Никогда не выпускай рукояти и достигнешь цели… Но тебя ждёт большая беда, если не раздружишься с некромантом, маг дороги. Запомни это.

Он снова вздохнул, огладил бороду и растворился в воздухе. Я осталась стоять в темноте, одна, под высоким и пустым куполом; догорала свечка, зажжённая непонятно кем. Уж не призраки ли научились пользоваться зажигалками?

Надо было бежать во дворец и разыскивать Максимилиана, но Лесной воин совершенно меня обескуражил. «Никогда не верь некромантам»… Но Оберон верил Максимилиану!

От этой мысли у меня гора свалилась с плеч. Ну конечно, он ему верил! Он позволил Максу удалиться в замок и даже заступился за него перед Гарольдом. А мог ведь изгнать, как того алхимика, или вышвырнуть обратно за Ведьмину печать, да мало ли… А Лесной воин, понятное дело, не может простить Максимилиану вторжения в могилу. Тут старик в своём праве, нечего сказать…

Свеча погасла. Я смотрела ночным зрением, Храм-Музей больше не казался таким таинственным — он похож был на серо-коричневую чеканку. То, что Следует Помнить, громоздилось вокруг кучей хлама. Где-то здесь, мне помнится, были и перчатки…

Они нашлись быстро — старые, потёртые, но ещё годные, из добротной кожи. На полке, где они лежали, зеленел медный ярлычок: «Доставлено Аллелой, женой купца Николаса, в память о муже, потонувшем в море, его любимые перчатки из драконьей шкуры, которые он сам себе починял». Я помедлила; не обидится ли Аллела, если я возьму их? Такие дурацкие вещи и дурацкие надписи, а для кого-то память…

Мужа небось помнит, а Оберона забыла, сказала я сама себе мрачно. Столько ненужных вещей… И ведь сколько здесь может быть потерянных нитей!

Я неторопливо натянула перчатки купца. Они были мне велики, но кожа имела свойство плотно облегать. В самом деле драконья? Или купец приврал, красуясь перед женой?

Держать меч в перчатке было непривычно. Я принялась его пробовать, вертясь, как бешеная мельница. Минута прошла в пыхтении, потом Швея в моей руке сделалась тяжёлой — и сразу потеряла вес. Я стиснула рукоятку крепко, как могла, и не напрасно: меч рванулся. Миг — и меня выбросило на изнанку.

* * *

Я ждала, что окажусь в сплошном переплетении нитей, вроде как в гнезде шелкопряда или логове паука. Ничего подобного: здесь, в огромном помещении с сотнями разных предметов, изнаночных узлов оказалось меньше, чем в кабинете Гарольда. Похоже, вещи, собранные в музее, отслужили свой век правильно и просто: нити, связывающие их друг с другом, уходящие в ворсистый ковёр на полу, были прямые, не спутанные, без петель.

Зато сам «ковёр» в своих пышных хитросплетениях доходил мне до колен. Я шла, проваливаясь по щиколотку в причины и следствия, в чьи-то давние связи, привязанности, в развязки давних споров. В одной руке я сжимала Швею, в другой — посох со светящимся навершием. Приходилось балансировать; я поддевала нитки кончиком меча, осторожно, чтобы не порвать.

Связи, струящиеся с музейных экспонатов, были тёмные, давние, похожие на круглые провода, на застывший в воздухе дождь. Причудливо переплетались нити вокруг носовой фигуры корабля, подвешенного над моей головой; я засмотрелась, угодила ногой в переплетения какой-то старой тяжбы и грохнулась.

Было такое чувство, что я упала в болото — мягко, но от этой мягкости пот прошибает. Опираясь на посох, я рванулась подниматься, встала на четвереньки — и увидела красный проблеск глубоко под сплетённым ворсом.

Нитка Оберона!

Отложив меч и посох, я двумя руками принялась раздвигать узлы и петли. Нащупала нитку — она была горячей. Ни начала, ни конца, кусочек нитки, сантиметров двадцать, и как его можно «вдеть в иглу» — непонятно…

Я поднялась. Ворсистый ковёр, тихонько шевелясь, затянул красную нитку, как болото затягивает следы. Я потыкала в него Швеёй — он чуть дёрнулся, как кожа большого зверя, и мне сделалось неприятно на него смотреть.

Я подняла голову — и уткнулась взглядом в гобелены.

Раньше — я отлично помнила — они были обращены к посетителям музея лицевой стороной. А теперь я видела их изнанку: рваную, неровную, в макаронно-провисших петлях, в узелках, похожих на дохлых пауков. И нельзя было разглядеть ни людей, изображённых на гобеленах, ни строений, ни лесов, ни пустынь.

Я долго стояла, будто не веря своим глазам. На лицевой стороне подвиги и походы, слава Королевства и его красота. А на изнаночной — путаница, узлы и петли. Но ведь это две равноправные стороны, и какая из них — правильная?

Даже самое славное деяние имеет на изнанке узелок. Я пытаюсь спасти Оберона — это благородное, правильное дело, и, сознавая это, я собой горжусь. А на изнанке… что останется на изнанке?

Мне вдруг сделалось страшно. Я вскинула Швею, мысленно прося вывести меня на лицевую сторону мира — и меч послушался неожиданно быстро. Рывок — и я на поверхности, только сердце колотится как сумасшедшее.

Гобелены снова повернулись ко мне «лицом». Пусть они были выцветшие и ветхие, но ещё можно было различить и Ланса с его посохом, и молодого Гарольда, и всё те испытания, которые мы когда-то вместе прошли. Ближайший ко мне гобелен изображал пустыню; мимо развалин, кое-где встающих из песка, шёл караван. Впереди ехал человек на белом крылатом коне. Можно было различить морду коня, его выдающиеся зубастые челюсти, как у крокодила, и большие глаза — но там, где была вышита фигура всадника, нитки разлохматились, превращая фигуру короля в размытую тень.

Оберон.

Чего я испугалась?

Что там говорил Максимилиан про власть изнанки над человеком? Почему-то на ней нельзя оставаться долго?

Я помотала головой. Если идёшь над пропастью — нельзя смотреть вниз. Где-то здесь, совсем рядом, тянется красная нитка; я не могу уйти, не отыскав её.

Я взмахнула мечом. Швея слушалась меня с каждым разом всё увереннее; гобелены, да и весь мир, снова обернулись ко мне изнанкой. Красная нитка должна бросаться в глаза; вот только много здесь пыльных гроздьев, грязных сплетений, заскорузлых узлов…

Нитка мелькнула в толще «ковра» и снова исчезла. Я отыскала её на ощупь, покрепче взяла Швею и начала, сжав зубы, надрезать тусклые старые нити. Это было страшно неудобно — меч-то длинный. Перерезанные нити почти сразу срастались вновь, только самые старые так и оставались висеть обрывками.

Красная нитка показалась на поверхности. Повела меня вдоль стены, мимо гобеленов. Я держалась за неё, почти не ощущая — временами она делалась как струйка дыма или как луч света, и тогда мне казалось, что я держу в руке пустоту. Но нить вела меня, явно куда-то пыталась вывести, вверх, по ступенькам, за опрокинутые троны, к нише в стене; здесь красная нить совершенно высвободилась, повисла кольцами, сплелась узелками сама с собой, и я увидела деревянный ящик в глубине ниши.

* * *

Это были старые записки. Стопка документов, сохранившихся на удивление хорошо: я могла читать их, не выходя с изнанки. Все они были прошиты нитями, и почти все нити были обстрижены — будто кто-то взял ножницы и отрезал всё, что связывало документ с реальностью. Нити болтались короткой бахромой, лёгкие, будто корешки пожухлой травы.

«Отчёт по расходу овса для лошадей». «Отчёт по запасам зерна и овощей». «Отчёт о расположении небесных светил в день начала путешествия». «Прогноз погоды в обитаемой части мира». «Летопись первых дней путешествия».

«Летопись» была очень толстой пачкой старинных, пожелтевших бумажных листов. Именно к ней тянулась красная нитка; я осторожно высвободила «Летопись» из ящика и, облокотившись на пыльную крышку, в свете посоха стала читать.

Страницы были перепутаны. Некоторые, скорее всего, вообще потерялись.

«…Всё готово. С нами новый маг дороги, его зовут Лена Лапина. На вид девочка младше своих лет, но Его Величество уверен, что новый маг поддержит Королевство в пути…»

Моё имя — на страницах старой летописи. Я вошла в историю древнего Королевства; вот оно, моё имя, вписано в историю, вписано навсегда!

Мой восторг угас так же внезапно, как вспыхнул. Мало ли царей приказывало выбить своё имя в камне, увековечить какими-то статуями, пышными дворцами, гробницами до неба?! Статуи падали, камень трескался, имена стирались из памяти. Если забыли Оберона… то мне-то чем гордиться?!

«…Мы выступили. На торжественной церемонии Его Величество отдал мэру ключ от города… Начался путь по обжитым землям, погода хорошая, весна довольно сухая, но разведка доносит, что Ледяной фонтан непригоден для перевала…»

Летопись была написана двумя почерками. Или даже тремя; кто это писал? Я напрягла память; в дни, когда Королевство тронулось в путь, я только училась быть магом дороги, и вокруг было столько нового, странного, захватывающего… Может, это Ланс писал, уединившись в своём шатре? Или крючконосый канцлер, или оба по очереди? А может, сам Оберон приложил здесь руку?!

Я нетерпеливо пролистнула целую страницу, занятую нудным перечислением всего багажа, расхода продуктов, «добытых и растраченных ресурсов». Это точно канцлер, за каждой строчкой будто слышится его монотонный голос. А это…

«Не все, принадлежащие Королевству по праву, отправились с нами. Решение далось с трудом. Но запас прочности у Королевства высок, особенно с новым магом дороги. Решение идти или оставаться каждый принимает сам, но ответственность всё равно на мне…»

На этих словах нитка, вплетённая в бумагу, вдруг высвободилась, и я увидела её чуть размочаленный конец.

* * *

Мне приходилось вдевать нитку в иглу швейной машинки. Но в игольное ушко на мече — никогда; от волнения я даже промахнулась пару раз, хотя нитка была тоненькая, а ушко широкое.

Эти слова в летописи писал Оберон. Они были связаны с его исчезновением, связаны красной нитью. Мне казалось, король совсем близко, стоит только взмахнуть мечом; Швея отыщет спрятанное и соединит разорванное.

Нитка свободно свисала, продетая в отверстие на конце меча. Я осторожно поводила Швеёй вправо-влево; ничего не случилось. Я ткнула в воображаемого противника. Нитка натянулась, сделавшись похожей на лазерный луч, и снова повисла.

— Ищи Оберона!

Ничего. Я нахмурилась, сосредоточилась, не желая отступать:

— Слово забвения!

Меч вдруг сделался тяжёлым и продолжал тяжелеть с каждой секундой. Я упёрлась остриём в пол; меч, будто только этого и дожидаясь, глубоко вонзился в ворсистый ковёр. Он уходил всё глубже, вертикально вниз, утягивая за собой красную нитку. По моим расчётам, он должен был уже проткнуть насквозь каменный пол; перекладина утонула в ворсе, моя рука ушла в переплетение узлов и колтунов. Красная нитка исчезла из виду. Я упиралась изо всех сил, дёргала его, пытаясь вытащить, но уже через секунду испугалась: а вдруг он и меня затянет туда, вглубь, в эту слежавшуюся путаницу?! Призрак Лесного воина велел мне ни за что не выпускать рукоятку… Но много ли он понимает в жизни, этот давно умерший лесовик?

Я решила рвануть меч в последний раз — и тогда уже, будь что будет, выпустить его. За мгновение до рывка Швея вдруг сделалась покладистой и лёгкой — я выдернула её почти наполовину. Не успела удивиться; меч делался всё легче, в следующую секунду я высвободила его совсем. Красная нитка, продетая в игольное ушко, оказалась переплетённой с незнакомой чёрной.

Я выпрямилась. Меч был будто картонный. Я двинулась к выходу, и красная нитка вместе с чёрной скользили, не путаясь, за мной; Швея между тем становилась всё легче. Я совсем перестала чувствовать её вес, а потом меч потянулся остриём вверх.

Он поднимался всё выше, нитки тянулись за ним, как корабельные снасти, закреплённые на верхушке мачты. Остриё обратилось к куполу, красная нитка светилась, как новогодняя гирлянда, чёрная казалась просмолённым шпагатом. С тихим, внятным треском рвались все старые связи, все клубки и петли, высвобождая красную нить; я приподнялась на цыпочки. Через несколько секунд мои подошвы оторвались от земли, и меч уверенно потянул меня вверх.

Ладонь моя вспотела. Меч готов был выскользнуть, мне пришлось бросить посох и вцепиться в него двумя руками. Швея поднимала меня, это было похоже на жутковатый аттракцион, тем более что красная нитка празднично мерцала, а по лезвию Швеи бегали блики. Меч ли тянет нить? Нить ли поднимает меч?

Навершие посоха, оставшегося на земле, отдалялось, меркло, светило всё тусклее; под куполом я расчихалась от пыли и влаги, с ужасом понимая, что лечу не сама — меня тянет, и держаться за рукоятку уже нету сил. И в тот самый момент, когда я уже готова была упасть, Швея начала опускаться. Сперва медленно и торжественно, потом всё быстрее, так что, приземляясь, я немного отбила подошвы. На короткое время я получила возможность двигаться по своей воле — быстро схватила посох, как могла, пристроила его за поясом сзади, ужасно неудобно… Швея тем временем тяжелела, тяжелела, проломила своим весом стеллаж, на который я додумалась опустить остриё, глубоко ушла в землю… И снова сделалась легче, выскользнула, потянулась вверх, поднимая красную нитку. Я успела выскочить на порог Храма-Музея; небо светлело, и в это самое небо меня потащила, как груз на верёвочке, Швея.

* * *

Так она шила.

Как у меня не отвалились ладони — не знаю. Наверное, помогли магические умения; без перчаток мне ни за что бы меча не удержать. Швея возносила меня в небо, как флаг на флагштоке, и некоторое время я скользила над городом, видя далёкий рассвет с каждым разом всё ярче. Но это было полбеды: вытягивая за собой нитку, Швея опускалась всякий раз в другом месте. Если это была улица — меч уходил глубоко между камнями мостовой. Если это был чей-то двор — меч тонул в земле, траве, песке, в переплетении изнаночных нитей. Однажды мы приземлились на крыше чьего-то дома; Швея ушла в крышу и под своим чудовищным весом проваливалась всё дальше, кровлю разворотило, меня здорово поцарапало. Не выпуская меча, я провалилась на второй этаж, а потом на первый, а потом в подвал чужого дома. Здесь жили неладно — на изнанке царила путаница, но красная нитка уверенно тянулась за мечом, минуя петли, разрывая узлы. В подвале воняло плесенью и кислятиной, вдоль стен громоздились какие-то мешки; выдернув меч из твёрдой утоптанной глины, я едва успела выбраться из подвала по лесенке, шатаясь, выскочить на крыльцо полуразрушенного дома — и меч опять взлетел, а я болталась на нём, как живец на крючке.

Совсем рассвело. Швея подтянула меня вплотную к замку, я видела людей принца-деспота, мрачно сидящих вокруг костров в своём лагере, в круге опрокинутых телег. Они показывали на меня пальцами, на многих лицах виден был страх. Я по возможности делала мужественное лицо — не хватало ещё, чтобы могучий маг, летящий в облаках вместе со своим мечом, плакал при всех от боли в ладонях, от страха, от усталости…

На лицевой стороне мира эти люди выглядели для меня одинаково — они были воинами деспота, наёмниками, безжалостными и хищными. Теперь, на изнанке, я поразилась, какие они разные: одни казались почти детьми, маленькими и глупыми, другие выглядели уродливо, как сам деспот, третьи ничем не отличались от себя-на-лицевой-стороне… Я раздумывала над этим отрешённо, только бы отвлечься, потому что полёты-погружения Швеи измотали меня до полусмерти.

Потом Швея пожелала уткнуться в пень под самой стеной замка, в стороне от моста, у дороги к лесу. Я думала, что пеньком дело и ограничится — но вот уже перекладина ушла в трухлявое дерево, а Швея всё тяжелела. Моя рука провалилась, и сам пенёк вдруг распался, посыпались щепки, потревоженно замельтешили мокрицы, короеды, личинки насекомых… Швея безжалостно тянула меня вниз, я хотела отпустить рукоятку, но пальцы свело судорогой. Ухнули, рушась в пустоту, комья земли. Я уткнулась лицом в чернозём, подумала, что задыхаюсь, что есть силы рванулась — и задышала ртом, закашлялась и заругалась. Я сидела на дне подземного хода, над головой зияла дыра, там, на утреннем небе, гасли звёзды. А где-то совсем рядом слышались человеческие голоса, и красная нитка тянулась вдоль коридора. Я покорно ждала, что Швея сейчас опять потянет вверх, но она медлила. Вес её не менялся, только кончик чуть-чуть подрагивал, и красная нитка дрожала, будто очень большая струна. Неужели «шитьё» закончилось?!

Я поднялась на трясущиеся ноги. В волосах моих застрял большой жук, мирно дремавший в щели трухлявого пенька и неожиданно очутившийся в роли беженца без крова над головой. На изнанке этот жук выглядел точно так же, как на лицевой стороне мира, а значит, был личностью цельной, без двойного дна.

Швея уже тихонько тянула меня — вперёд и вверх — вслед за красной ниткой. Я побрела за ней, не сопротивляясь. Земляные стены сменились каменными, запахло дымом и гнильцой, запах сгустился. Направо и налево открылись ниши в стене, забранные стальными решётками. На толстых прутьях сплетались узлами изнаночные нити. Я вдруг сообразила, что нахожусь в темнице, где держали государственных преступников.

Я была здесь всего один раз, и то не в самой тюрьме, а в подземелье у входа. Когда-то Уйма сидел здесь, сперва как узник, а потом по собственной воле — воспитывал отпетых людоедов, личным примером убеждал их, что людей есть нехорошо…

Швея в моей руке дёрнулась. В одну секунду я полностью потеряла власть над мечом; заорав от боли в судорожно сжатой руке, я метнулась вперёд, туда, где горел огонь. В просторной, удобной камере сидели двое — один, с виду чудовище, был прикован цепью к стене, другой свободен, его лица я не успела разглядеть. Швея нацелилась на свободного человека и, как ни пыталась я её удержать, с разгону проткнула ему бок.

Послышался ужасный звук раздираемой ткани. Свет трёх больших факелов померк. В своём последнем рывке Швея вытолкнула меня на лицевую сторону мира; я увидела принца-деспота, подавшегося вперёд и натянувшего цепь, и Максимилиана, глядящего на меня широко открытыми, очень чёрными глазами. Его белые волосы прилипли к белому лбу; он держался за бок двумя руками, ладони были красные и липкие.

— Макс, — прошептала я. — Она сама… Это она сама! Швея!

Я попыталась отбросить меч, но пальцы мёртвой хваткой держались за рукоятку. Клинок выскользнул из Максимилиана; здесь, на лицевой стороне мира, я не видела вправленной в Швею нити, но сам меч был теперь кроваво-лаковым, и на остриё у него, как насаженный на шпильку мотылёк, трепыхался листок бумаги.

— Макс! — прошептала я.

— Ты мне всё разбила, — сказал он слабым голосом.

Он отнял ладони от бока, и я увидела сумку, распоротую почти напополам. В сумке звякнули осколки стекла. Я почувствовала сильный запах — фруктовый и спиртовой одновременно.

— Черничная настойка, — простонал Максимилиан. — За что?!

Я лизнула меч. Красная жидкость оказалась приторно-сладкой и обжигала язык.

— Как ты здесь оказалась? Где ты была вообще?! Я ткнулся в ваш мир, а там время стоит! И тебя нет нигде… Где тебя носило?!

Я наконец-то смогла разжать пальцы, вцепившиеся в Швею. Клинок упал на каменный пол вместе с нанизанной на него бумажкой. Руку мою жгло будто огнём; стянув перчатку, я мельком увидела ладонь, густо покрытую волдырями.

— Маги дороги говорят правду, только когда им это выгодно, — проницательно заметил принц-деспот.

Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, будто цепь, приковывавшая его за железный ошейник к стене, волновала его не больше, чем венок из полевых цветиков. Рядом на маленьком столе стояла тарелка с яблоками, кувшин и кружка.

Максимилиан рылся в своей сумке. Книга-оборотень была пробита, залита настойкой и, будто в шоке от случившегося катаклизма, медленно меняла свой вид: оборачивалась чёрным кожаным томом с застёжками.

— Макс… Ты ранен?

Некромант ощупал себя с видимым недоверием:

— На куртке дыра. Большая. И штаны… нет, сухие. Чудо.

— Это Швея! Тот самый меч. Она сама…

Я замолчала. Не хотелось выдавать тайну в присутствии принца-деспота. А кроме того…

В свете факелов я внимательно вгляделась Максимилиану в лицо. Прежде я не замечала, какие у него тонкие, неприятные губы, какие хитрые, бегающие глаза. Некромант; он не должен знать, что я сама умею выходить на изнанку. Не должен знать, что я научилась путешествовать между мирами; если он поймёт, что я сильнее и могу без него обойтись, — он предаст меня…

Если уже не предал.

На мой испытующий взгляд некромант ответил настороженным взглядом; я подняла свой меч. На острие была нанизана записка: «Нет. Вы мне ничего не должны. Завтра я думать забуду».

Всё ясно. Швея протянула нитку от старой летописи до важнейшего узла: записки. Если бы записка не хранилась в сумке Максимилиана, фиг бы я отыскала некроманта — в подземелье-то, рядом с принцем-деспотом…

— У вас совещание? — спросила я небрежно. — Что ты здесь делаешь, Макс?

— Выйдем, — скованным голосом предложил Максимилиан.

На пороге камеры я оглянулась на принца-деспота; тот грыз яблоко, глядя нагло и очень зло.

* * *

Вставало солнце, но день показался мне серым. Коридоры замка съёжились, будто норы червяка в увядающем яблоке. До меня дошло, хотя и не сразу: я ведь провела почти час на изнанке!

«Если долго пробыть на изнанке жизни, всё на свете начинает казаться отвратительным, мерзким… Кругом мерещатся враги. В конце концов человек захлёбывается в собственной желчи…»

Но ведь это сказал мне Максимилиан. А он мог солгать. Некроманты всегда лгут.

— Где ты была, Лена? Гарольд, тупая скотина, сказал, что отвёл тебя в твой мир…

— Не смей так говорить о Гарольде, некромант! — Я взорвалась, будто только и ждала повода для ссоры. Максимилиан, против ожидания, не подлил масла в огонь.

— Гарольд сказал правду? — спросил некромант с непривычной кротостью.

— Да, — буркнула я.

Максимилиан побарабанил пальцами по перилам балкона. Отсюда, со второго этажа, видна была только хозяйственная часть двора — здесь бродили куры, которым плевать было на Саранчу, изнанку и короля.

— Но потом он меня вернул, — соврала я, разглядывая большую белую курицу. — Я его убедила.

— Тогда он солгал мне?

— Наверное, — я пожала плечами. — Знаешь, он не считает некромантов людьми, с которыми можно вести себя по-джентльменски.

Опять я его уколола; уголки его тонких, некрасивых губ дрогнули.

— Ладно… Как ты добыла Швею?

— Мне дал её Ланс. Воин. Ну, в общем, он теперь река. Мы с ним были знакомы. — Я покусала губы. — Он дал мне меч. Вот и всё.

— И всё?

Максимилиан осторожно взял меня за запястье. Перевернул руку ладонью вверх. М-да; мне следовало взять посох и быстренько вылечить это безобразие. Но не было сил.

— Откуда это у тебя?

— Меч… натирает руки.

— А что ты делала этим мечом?

«Шила».

— Макс, я устала как собака. Времени осталось — ровно сутки, до завтрашнего рассвета… Можно, ты не будешь морочить мне голову?

Он выпустил мою руку. Я потупилась под его взглядом. Надо было срочно придумать что-то, чтобы увести разговор в сторону.

— Кстати, о чём ты беседовал с принцем-деспотом?

— Ни о чём. Я пришёл проверить, хорошо ли его заперли и приковали.

— Он очень нагло смотрел.

— Он всегда так смотрит. Даже если ты ему нож приставишь к горлу, он будет глядеть на тебя так, будто решает твою судьбу: повесить или сварить в котле…

Максимилиан говорил, склонив голову к плечу, глядя на меня испытующе. Или мне казалось? В ушах звенело всё сильнее: то ли усталость брала своё, то ли изнанка так меня измотала. И некому было протянуть ладонь над головой и сказать: «Оживи»…

— Тебе надо отдохнуть? — Некромант не то спрашивал, не то утверждал. — Может быть, зайдём в твой мир… на пару часиков?

Казалось, если сейчас не присяду куда-нибудь — повалюсь мешком. Мне обязательно надо было отдохнуть, вот только Швея…

Я боялась, что если утащить меч в мой мир — нитка, вдетая в игольное ушко, выскользнет или порвётся.

Глава 12

Предатель

Грохотал гром, теперь уже совсем близко. Налетал ветер, тревожа липы. Я снова оказалась в чужом дворе, и тётушка, спрашивавшая о моём самочувствии, не успела ещё отойти. Надо ли говорить, что она уставилась на меня, как на беглую игуану? Дважды на её глазах я уходила в другой мир и возвращалась, со стороны это выглядело, наверное, как припадок странной болезни. К тому же начиналась редкостная, немыслимая по силе гроза.

— Эля! — звала соседку тётушка у подъезда, обе собачки жались к её ногам. — Идём! Кузя боится! Мне ещё окна закрыть!

Я заставила себя улыбнуться:

— Всё в порядке, я здорова. Я иду домой…

Рухнул дождь — как будто кто-то зло швырнул на землю пригоршню мокрых горошин. Шарики запрыгали в пыли, разбиваясь, разливаясь кляксами.

— У тебя есть зонтик? — спросила тётушка всё ещё потрясённо. Как будто от такой грозы можно прикрыться зонтиком.

— Есть!

В руках у меня был только посох. Не знаю, что подумала эта женщина, но дождь уже молотил вовсю, соседка звала, собачки подвывали. И она, в последний раз глянув на меня, поспешила к подъезду — соседнему с подъездом алхимика.

Я попятилась в кусты у гаражей. Дождь молотил по жестяной крыше, а козырёк был такой маленький, что укрыться под ним мог только лист фанеры. Некромант уже успел промокнуть — его белые волосы слиплись.

— Куда теперь?

Вода текла мне за шиворот. Во дворе не осталось ни единого человека — по всему дому закрывались окна, кто-то срывал с верёвок вывешенное на балконе бельё. Где-то звонко хлопнула рама, и посыпались осколки стекла. Гром грохотал, почти не переставая, молнии казались белыми венами чёрных туч.

— В подъезд! — крикнула я. — В подъезд, а куда ещё?!

Разбрызгивая лужи, мы побежали через двор. Прямо перед нами кодовый замок открыл какой-то парень, покосился без интереса и побежал по лестнице на второй этаж, на ходу отряхивая совершенно мокрый зонтик. Дверь подъезда захлопнулась. Мы оказались в полумраке; ветер выл в оконных щелях на лестничных площадках.

— Хорошо отдохнули, — пробормотал Максимилиан.

У меня болели ноги и руки. Всё тело ломило после работы со Швеёй; привалившись спиной к стене, я сползла вниз и очутилась сидящей на корточках.

— Ленка, — сказал некромант, усевшись рядом. — А ведь ты мне не веришь.

— Верю, — промямлила я. Очень хотелось пить. Хотелось лечь, вытянуться и закрыть глаза.

— Тогда почему ты спрятала Швею, чтобы я не видел? Ещё, наверное, и заклинание поставила — стеречь…

Он был прав. Перед тем как переметнуться в свой мир, я спрятала меч в стенной нише, самой заброшенной и тёмной, которую смогла впопыхах отыскать. Мне хотелось отдать меч на сохранение Лансу, но на путь до реки уже не было ни времени, ни сил.

— Я ничего от тебя не прятала, — сказала я твёрдо. — Просто… Зачем тебе этот меч? Некромант не может им владеть, ты же знаешь.

— Некромант, — произнёс Максимилиан, будто пробуя слово на вкус. — Тебе никогда не было стыдно, что ты со мной водишься?

В его голосе промелькнуло что-то… странное. Я была слишком измотана, чтобы пытаться понять. Мысли путались, и трескались губы.

— Макс, давай выйдем… Ты поймаешь машину, как раньше… Поедем ко мне домой, родители на работе… Перекусим и ляжем спать. Времени у нас полно… Пока мы здесь, Саранча стоит, и время стоит…

Я бормотала, а глаза мои слипались. Снаружи колотил дождь по жестяным оконным козырькам. Если я засну здесь, на бетонном полу, и меня обнаружит кто-то из жильцов… Вот смеху-то будет. А ведь могут и милицию вызвать: «У нас в подъезде подросток-наркоман! Что? Не наркоман? А почему спит среди бела дня на лестничной площадке под почтовыми ящиками?!»

— Скажи, Лена: а ты мне верила хоть когда-нибудь?

Я села ровнее.

— Верила… то есть… Зачем ты вообще задаёшь эти дурацкие вопросы?

— Дурацкие? — Он усмехнулся. — Да. Ты права.

— Маг дороги!

Я резко подняла голову. Этажом выше на лестнице стоял бывший алхимик, а ныне писатель Царьков Алексей Викторович. На нём был всё тот же трикотажный спортивный костюм, и даже вода на штанинах — из разбитой вазы — не успела до конца высохнуть.

— Маг дороги… Вы можете зайти пока ко мне. Пока не кончится гроза.

Я вопросительно глянула на Максимилиана. Тот потянулся и встал:

— На бедного некроманта ваше приглашение распространяется? Или мне в прихожей перетоптаться?

— Да хватит тебе, — буркнула я. — Пошли… Следи только, чтобы он нас не отравил.

* * *

Продавленный диван показался мне удобнее любой королевской перины. Бывший алхимик споро притащил из кухни табуретку, поставил на неё поднос с дымящимися чашками:

— Я завариваю травяные настои. Никакой магии, клянусь. Поддерживает силы, согревает… Вы промокли до нитки! У меня есть фен, я сейчас принесу…

И в самом деле принёс мне старый фен для волос. Я включила его в розетку; струя горячего воздуха прошлась по моему лицу, по шее, затылку; волосы быстро высыхали. Я протянула фен Максимилиану — тот отрицательно покачал головой.

— Выпейте чаю, — хлопотал тем временем алхимик. — Самый обыкновенный чай, а это малиновое варенье.

Я понюхала чашку, поводила над ней рукой, лизнула чайную ложку. В самом деле, обыкновенный чай. Он пролился ко мне в живот тёплым водопадом, я выпила три чашки подряд и бессильно откинулась на спинку дивана.

— Где тут у вас туалет? — громко спросил Максимилиан.

Когда он ушёл, алхимик приблизил губы к моему уху:

— Вы нашли Швею?

— Откуда вы знаете?

— Ваши руки… Когда-то я видел мага, долго владевшего Швеёй. У него были не ладони, а сплошная мозоль, он менял перчатки каждые несколько дней, крепкие перчатки из драконьей кожи. У меня есть мазь, быстро заживляющая раны…

— Спасибо. В Королевстве я это вылечу за три минуты.

Алхимик смотрел на меня грустно и преданно, как собака боксёр.

— Некромант знает про Швею?

— Знает… Какого лешего! Мы с ним товарищи, мы вместе ходили на изнанку…

Я осеклась.

— Как только он узнает, что вы можете ходить на изнанку без него… — Алхимик сокрушённо покачал головой. — Не говорите ему. Не надо.

Я не ответила. Этот человек повторял мои мысли; он был опытен и мудр, хоть и преступник. Значит ли это, что я тоже становлюсь мудрее?

— Я хочу вам кое-что рассказать, — прошептал алхимик. — Вы с некромантом очень меня напугали сегодня. Я был напуган… Потом поразмыслил… У меня есть для вас ценная информация, но — только для вас. Чтобы он не знал.

Алхимик тут же отодвинулся от меня и с невинным видом стал смотреть в окно. Вошёл Максимилиан, вытирая руки о мокрую рубашку. Уселся рядом. Хмыкнул.

— Льёт, — озабоченно сказал алхимик. — Всё ещё льёт как из ведра, и гремит, гремит! Как бы свет не погас…

— Алексей Викторович, — вежливо начал Максимилиан, — нельзя ли попросить у вас несколько часов покоя? Лена могла бы поспать на этом диване, я — на ковре… Если у вас есть ковёр. Или раскладушка?

— Да, — сказал алхимик после крохотной паузы. — Разумеется. И раскладушка у меня есть… Без матраса. И я вообще на время могу уйти из дома, — он снова взглянул за окно, где дождь лил ручьями.

— Уходить не надо, — великодушно согласился Максимилиан. — Хочу напомнить: даже здесь, в чужом мире, я могу доставить вам колоссальные неприятности. Поэтому вы уж будьте осторожнее, да?

— Раскладушку, — пробормотал алхимик, не глядя на него. — Кладовка… Сейчас.

Он ушёл. Я стала думать, как бы уйти вслед за ним — чтобы в недрах большой и пыльной квартиры он выдал мне свою «ценную информацию».

— Я скоро вернусь, — я поднялась. Мокрая одежда не до конца просохла, липла к телу. Раздеться бы… Но не в чужой же квартире, в присутствии мужчин!

Туалет у писателя был старинный, но очень чистый. Я посмотрела на себя в зеркало — ввалившиеся щёки, круги под глазами, лицо исцарапано — это когда Швея протаскивала меня сквозь незначительные для неё препятствия…

Я умылась, но краше не стала. Выйдя, поискала алхимика — но он забрался на стремянку в каком-то узком коридорчике, и я никак не могла переговорить с ним, не вызывая подозрений у некроманта.

Я вернулась в комнату. Максимилиан сидел на диване, ловя и подбрасывая мешочек с семечками правды — вполовину похудевший мешочек, весь какой-то потрёпанный. Я невольно вздрогнула, столкнувшись взглядом со своим приятелем.

— Сыграем перед сном? — небрежно предложил некромант.

— Во что?

— В честные ответы, — Максимилиан улыбнулся. — Помнишь, как мы когда-то играли?

Мне очень не понравилась его улыбка.

— Макс, я спать хочу.

— Минута времени разве что-то решит? Если ты откажешься — я совсем уверюсь, что ты мне не доверяешь.

— Я не люблю семечки правды. Они противные.

— Это если долго держать во рту. А ты сразу глотай.

— Слушай, что за разговоры… Доверяешь, не доверяешь… Спроси у меня что хочешь, я и без семечек отвечу. А то получается, ты сам мне не доверяешь, вот и валишь с больной головы на здоровую!

Он похлопал по диванной обивке рядом с собой:

— Сядь.

Я присела — от него подальше.

— Ты ведь тоже сможешь задать мне вопрос. С семечком. Я согласен. Хочешь, я первый?

Он смотрел очень серьёзно. Где-то в кладовке грохотал тазами, или вёдрами, бывший алхимик. За окном стеной стоял дождь. Молнии вспыхивали теперь реже, и шум грома отдалился.

Я лихорадочно соображала, о чём он может меня спросить. Где спрятана Швея? Но всё равно меч не покорится некроманту… Умею ли я сама ходить между мирами? Вот беда, об этом нетрудно догадаться, есть ведь свидетель — Гарольд… Он очень редко врёт… Зато я бы спросила некроманта… У меня есть для него вопрос!

— Ладно, — согласилась я нервно. — Ты первый.

Он выкатил семечко правды на ладонь, проглотил и запил остывшим чаем:

— Спрашивай.

— Могу ли я, — у меня голос дрожал, — могу ли я…

Я хотела спросить «могу ли я тебе доверять». Если он скажет — «нет», что же… На нет и суда нет. Но тогда получается, что я совсем одна, Оберона не вернуть, рядом враг и предатель… Что я тогда буду делать?!

А если он скажет — «да»? Что же, выходит, я зря его подозреваю всё время, зря оскорбляю недоверием, он честный человек, а я тогда кто?!

— Спрашивай, — повторил Максимилиан с нажимом. — Время!

— Могу ли я… знать, о чём вы говорили в подземелье с принцем-деспотом?

— Сейчас не можешь.

— Что?!

Он засмеялся с видимым облегчением:

— Лена, кто же так спрашивает? Ты спросила — «могу ли я знать», я ответил правду. Когда допрашиваешь с семечками, надо вопрос продумывать так, чтобы ответ был прямой и точный!

— Я тебя не допрашиваю, — сказала я безнадёжно.

Усталость навалилась с десятикратной силой. Почему я не спросила… то, что должна была спросить? И зачем он надо мной издевается?

— Твоя очередь, — напомнил Максимилиан.

Ни о чём не думая, я взяла зёрнышко с его ладони. Проглотила. Ну и гадость.

— Что ты сделаешь, если увидишь, что Оберона не вернуть?

Я ждала чего угодно, только не этого вопроса.

— Что значит — не вернуть? Он вернётся, он…

Внутри у меня что-то болезненно сжалось. Я испуганно прижала руки к животу.

— Лена, ты что?! Отвечай, это не игрушки!

В дверях комнаты встал бывший алхимик с пляжным шезлонгом под мышкой. Испуганно уставился на меня. Не обращая на него внимания, я лихорадочно пыталась сообразить… Что я сделаю, если увижу…

Зёрнышко начало медленно терзать мне кишки. На мгновение вспомнился принц-деспот, грызущий собственные губы. Алхимик с грохотом выронил шезлонг.

— Я встану на стену замка и буду сражаться… вместе со всеми…

Семечко правды растворилось, будто его не было. Сглотнув, я откинулась на спинку дивана.

Максимилиан задумчиво расчёсывал пальцами спутанные белые волосы. Алхимик тяжело дышал.

— Спасибо, Алексей Викторович, — пробормотал некромант, будто только что его увидев. — Будьте добры, приготовьте ещё чаю. Лена плохо себя чувствует.

Алхимик молча вышел. Некромант подобрал с пола шезлонг:

— Кстати, да, ты хотела узнать насчёт принца-деспота. Он знает много об устройстве Королевства, больше, чем я. Начитался книжек в тюрьме. Я с интересом его слушал… У него нет предрассудков насчёт некромантов. Это приятно.

Я вытянулась на диване. Максимилиан возился с раскладушкой, куда-то ходил, потом вернулся вместе с алхимиком; тот протянул мне чашку тёплого сладкого чая.

Я выпила её до дна — и заснула мёртвым сном.

* * *

Мне снился Оберон. Он падал, проваливался, звал на помощь. Мой сон был полон шахт, тоннелей метро, ям в асфальте, и король срывался, падал, я хотела схватить его за руку, но в последний момент опаздывала.

Потом всё пропало, я погрузилась в мутное, без сновидений, пространство. Я спала наконец-то спокойно и во сне хотела только одного: чтобы меня не трогали. Не будили. Мне так хорошо…

— Лена! Вставай!

— Ещё минутку, мамочка, ещё минутку…

— Вставай…

— Ещё секунду… Я не опоздаю…

— Маг дороги, проснись! Проснись!

Я села на продавленном диване.

Не было утра, спальни, мамы, братьев. Передо мной стоял бывший алхимик с чашкой в руках.

— Маг дороги… Выпей это. Это придаст силы. Выпей!

На вкус это было что-то вроде газированного вишнёвого сока. Приятно. Но кисловато; я выпила — и остатки сонной мути улетучились у меня из головы.

Алхимик кивнул:

— Так лучше… Он велел приготовить для вас сонный настой. Но я приготовил просто чай…

— Что?!

Алхимик приложил палец к губам:

— Он ушёл… Только что. Он ушёл в свой мир… Я уверил его, что вы проспите здесь до вечера…

У меня подкосились ноги, и я снова уселась на диван.

— Он предал вас, а я обманул его. Он может вернуться и… он страшный человек, некромант… Пожалуйста, не говорите ему, что я вам помог.

— Не скажу.

— Я знаю, что дорога каждая минута, — он нервно потёр ладони. — Там ведь идёт время… Вот, что я хотел вам сказать. У короля Оберона есть сын, но это не его сын. Мальчика подменили в младенчестве.

— Я знаю. Король мне говорил.

— Он доверял вам, — алхимик мигнул. — Я принимал участие… в этом отвратительном деле. Но не я его затеял. Подменить ребёнка решила женщина.

— Кто?!

— Женщина по имени Эдна, служившая при дворе экономкой. Это случилось незадолго до смерти несчастной королевы. Были тяжёлые времена, кругом война, Оберон жил в седле по многу месяцев… Эдна нашла меня и заплатила мне. Я отыскал тёмных существ, подменяющих младенцев, и заключил с ними сделку. Это было глупо, очень глупо. На совести у меня тяжкий, тяжкий груз… Я хочу помочь вам, чтобы хоть капельку облегчить свою совесть. Эта женщина любила Оберона и готова была на всё, чтобы стать его новой королевой. Но Оберон, едва вернувшись, сразу всё узнал… Я не знаю, где сейчас эта женщина и что с ней стало. Но если короля забыли… Есть несколько человек, которые могут затаить обиду: его приёмный сын, его настоящий сын в другом мире… И эта женщина, которую он наказал за её преступление. Но не убил. Если он не убил меня — то её и подавно.

Я нащупала на полу свой посох. Выпрямилась; питьё, которым угостил меня алхимик, действовало потрясающе. Теперь я чувствовала в себе достаточно сил, чтобы перенести предательство некроманта.

— С-спасибо. Мне надо идти, время…

— Ради всего святого, не говорите некроманту, что я вас разбудил!

— Не скажу.

Я вышла на середину комнаты, готовая сделать шаг за грань мира. И вдруг замешкалась.

— У вас есть телефон?

— А? Есть… Одну минуточку…

Бежали драгоценные секунды. Там, в Королевстве, проходили часы. Алхимик поднёс мне старый пластмассовый телефон, я схватила трубку и поняла, что не помню номера Стеллы. Двести сорок пять…

Я зажмурилась. Номер вспыхнул перед моим внутренним зрением — на миг. Я заколотила пальцем по старым клавишам.

Гудок. Гудок.

— Алло? — весёлый молодой голос. Саша; настоящий сын Оберона. Он так похож на короля…

— Добрый день, — сказала я скованно. Посмотрела за окно — в самом деле день, я проспала несколько часов, и гроза давно закончилась. — Саша? Это Лена, подружка Стеллы.

— Здравствуйте! — В голосе искренняя радость. — А Стеллочки нету дома, она пошла в спортивный клуб записываться!

— А… как ваши родители?

— Спасибо, хорошо, — он нисколько не удивился вопросу. — Вчера вернулись из Крыма. Папа меня обыграл в теннис, представляете?

Он ничего не знал. Чист и ни в чём не замешан. Его родители были уверены, что их сын — родной, и все вместе, с невесткой-принцессой, жили спокойно и счастливо.

— Здорово, — сказала я сквозь ком в горле. — Ну… до свидания, Стелле большой привет.

И повесила трубку.

* * *

Максимилиан меня предал. Я поняла это сразу, но осознавала медленно, шаг за шагом.

Пока я сплю в своём мире — мой мир открыт для посещения. Приходите, маги, приводите всех желающих — хоть принца-деспота с войском. А вот если я, глупая девочка, решу остаться в Королевстве во время налёта Саранчи… Тогда никто не сможет удрать в мир, где остановилось время. Так не лучше ли усыпить меня, неразумную, чтобы я не спутала чужие карты своим решением?

В Королевстве светило солнце. Я перешла в чужой мир сама, с замиранием сердца, но без приключений, как в прошлый раз. Моя Швея была спрятана в стенной нише, в одной из галерей замка. Где теперь некромант?

С пригорка, где я очутилась, было видно волнение у ворот. Лагерь солдат принца-деспота стоял пустой; люди роились у замка потревоженным ульем, от многих костров поднимался чёрный дым. Как там Уйма, подумала я с тоской. Жив ли? Его соперник, Турма Двахребта, обещал сожрать его печень, а ведь людоеды слов на ветер не бросают…

Я провела посохом. С запада давила тугая стена опасности, но поблизости, в замке и рядом, мой посох не чуял ничего необычного. То есть ничего такого, что счёл бы необычным вооружённый маг дороги. Дезертиры, мародёры, беглые дикари — дело житейское, да и не ищут они меня. А я и подавно их не ищу.

Я бегом побежала к замку. Только бы нашлась Швея; только бы она лежала в той же стенной нише, где я её оставила.

Чем ближе я подбегала, тем меньше народу становилось у замка. Люди, построившись в колонны, шли через мост, исчезали за воротами; я не хотела, чтобы меня узнали.

На куче брошенного добра у дороги валялся рваный, старый плащ. Я накинула его на плечи, спрятав по возможности посох, а через несколько шагов подобрала и ржавый шлем, похожий на ведро с прорезью. Мне бы немного роста… А то ведь по росту меня легко узнать, особенно среди здоровенных солдат принца-деспота.

Они тоже шли в замок! Стражники косились на них неодобрительно, но пропускали. Кажется, я разглядела даже нескольких людоедов…

Куда они все идут?!

Я пристроилась в конце процессии, где среди ополченцев попадались и высокие, и низенькие, и худые, и толстые. Среди этого разношёрстного народа я прошла по коридорам в большой зал дворца — туда, где совсем недавно Гарольд проводил военный совет, а раньше, давным-давно, Оберон собирал гостей, и выходили замуж четыре принцессы.

Здесь толпились люди, и стояли они так плотно, что мне с моим ростом нечего было и надеяться что-то разглядеть. Там, на возвышении, что-то происходило; меня прижали в толпе. Я испугалась.

— Слушайте, люди Королевства! — прозвучал под сводами мощный, глубокий голос принца-деспота. — Или вы забыли, что вами должен править король?

Я обмерла.

— Король! — со значением повторил невидимый мне принц-деспот. — Могучий владыка, мудрый, великий маг! Только король сможет защитить вас от Саранчи. Только под его рукой битва станет победоносной! Королевство будет стоять, пока на троне сидит король-маг! А если владыки нет — Королевство обречено!

В зале установилась тишина. У меня сердце выпрыгивало, дух забивало крепким запахом многих солдатских тел, я шептала имя Оберона, сама того не сознавая.

Но неужели принц-деспот…

— Сейчас, на ваших глазах, я короную нашего великого правителя, и он займёт своё место на троне. На колени!

Они послушались, как дети. Те, кто ещё недавно сражался друг против друга, кто убивал и ранил, кто мародёрствовал и не прочь был смыться с поля боя, — все они опустились на колени, и я, оставшаяся стоять, вдруг получила возможность видеть происходящее.

Принц-деспот стоял у возвышения перед троном.

По ступенькам, укрытым бархатом, поднялся Максимилиан, одетый в чёрное. Его белые волосы стояли дыбом.

При виде его я присела, чтобы не выбиваться из толпы. Принц-деспот положил некроманту на голову корону… перекованную из железной цепи!

В полной тишине Максимилиан уселся на трон Оберона. Оглядел собравшихся; в зале начался тихий ропот. Многие его не знали, кто-то знал как некроманта, кто-то поразился его молодости…

Максимилиан щёлкнул длинными пальцами. У входа началось движение, толпа отхлынула, меня придавили так, что я чуть не закричала. Послышались тяжёлые шаги; по образовавшемуся проходу, волоча ноги, прошествовали два мёртвых воина. Один был истыкан стрелами, как ёж; другой щеголял перерезанным горлом. Они встали по обе стороны трона. На бледных висках Максимилиана выступили капельки пота.

— Я некромант, — начал он хрипло, кашлянул и продолжал другим голосом, спокойно и звучно: — И я достаточно силён, чтобы защитить вас. Рядом со мной мои слуги. Может, кому-то они не нравятся?

Все молчали.

— Может, кого-то смутит, если рядом с живым в общем строю выступит мертвец? Или скелет? Или ещё кто-то, кого я призову на службу? Может, кого-то смущает само слово «некромант»?

Все молчали; они измучились ожиданием смерти, поняла я. Они готовы служить кому угодно, лишь бы он дал им надежду.

— Хорошо, — тихо сказал Максимилиан, и его голос шорохом разлетелся под сводами. — Столица Королевства переносится в мой чёрный замок в скалах. Этот неприступный замок Саранче не взять. Нам понадобится запас продовольствия, чтобы выдержать небольшую осаду. Нам понадобятся люди, чтобы измотать и прогнать врага. Мой первый приказ: все, способные носить оружие, должны прибыть сегодня до заката к чёрному замку.

Он встал. Его чёрные глаза фанатично горели.

— Королевство! Мы разобьём Саранчу, мы раздавим её! Раздавим!

— Да! — исступлённо закричали люди вокруг меня.

Все поднялись с колен. Волна истерической радости подхватила и меня.

— Мы нашлём на них ужас и ночь!

— Ужас и ночь! — в единую глотку ревели солдаты, стражники и ополченцы.

— Смерть врагу!

— Смерть врагу! Смерть! Раздавим!

Я поняла, что меня саму сейчас раздавят. В последний момент, прижатая толпой к стене, я нащупала нишу, прикрытую длинным флагом.

И я забилась в эту нишу и сумела удержаться там, пока разгорячённая толпа валила прочь из зала.

* * *

Несколько минут я не знала, куда бежать и что мне делать. По замку шныряли люди, меня могли узнать каждую минуту и донести — или случайно проговориться — Максимилиану. Пробираясь тёмными коридорами, я слышала обрывки разговоров: люди шептались с оглядкой, всё время обрывали друг друга, боясь сказать лишнего.

— А король-то… Мертвяки…

— Т-с…

— Как налетит Саранча и всех положит…

— А король-то поднимет! — Нервный смешок. — Поднимет, и будешь служить, хоть живой, хоть мёртвый…

Мне нужно было узнать, где Гарольд, но я не решалась спросить напрямую. Слишком свежим было впечатление, слишком явственно помнилась картина: Максимилиан на троне Оберона, железная корона и два мертвеца по бокам. Жив ли Гарольд? Мёртв?

Прижимаясь спиной к стене, укрыв навершие посоха краем старого плаща, я пробиралась вниз, в подвалы. Дверь, ведущая в темницу, была закрыта, но не заперта. Я стала спускаться по узким ступенькам, ежесекундно прислушиваясь, останавливаясь, водя перед собой посохом, распознавая ловушки. Воняло гарью; в камере, где недавно Максимилиан беседовал со скованным принцем-деспотом, чадно догорал последний факел.

На низкой широкой скамейке, устланной соломой, лежал человек. По его лицу растекался такой свинцовый покой, что в первую минуту мне показалось, что Гарольд умер.

— Гарольд…

Решётчатая дверь камеры была заперта. Я приставила навершие посоха к огромному висячему замку; скважина лопнула. Замок развалился пополам и грянулся на камни, грохот повторился эхом в тесных коридорах, но Гарольд не шевельнулся.

— Гарольд!

Прижав ухо к его груди, я услышала стук сердца. Из полураскрытых губ вырывалось дыхание — он спал, и во сне своём был похож на мёртвого.

Я потрясла его за плечо. Он не просыпался. На нём не было ни свежих ран, ни цепей.

— Гарольд!

На секунду мне стало жалко его будить. Конечно, он ведь не спал много дней, организовал оборону, собирал людей, вёл строительство… Отбивался от мятежников и каждую секунду знал, что всё напрасно.

Я села на край скамейки. Взяла его тяжёлую, натруженную руку; это был парень, который учил меня первым шагам в магии, с которым мы вместе сражались, мёрзли и мокли в пути. Это был молодой мужчина, назвавший моим именем своего новорождённого сына. Это был мой старый друг, пусть уже седеющий и бородатый, ведь в Королевстве прошли многие годы, а у нас в мире — всего несколько месяцев. Настоящие друзья не бывают бывшими, сколько бы времени ни прошло.

— Гарольд, просыпайся, — сказала я мягко. — Это я, Лена. Это я!

Он открыл глаза. Мутно посмотрел на меня. Сел, нащупывая оружие, которого, конечно, не было.

— Отойди от меня, оборотень. Я хочу покоя после смерти.

— Ты не умер. Я не оборотень. Я Лена Лапина, ты что, ослеп?!

— Да, — он растянул губы, но улыбки не получилось. — Я помню, кто ты. Подруга некроманта. Ты будешь стоять у его трона?

От возмущения у меня перехватило дыхание.

— Я?!

Он смотрел мне в глаза. Я в ужасе поняла: да, конечно. Я водилась с некромантом… Гостила в чёрном замке… Ходила вместе с ним на могилу Лесного воина, нас много раз видели вместе, мы сообщники.

— Как ты…

От возмущения и обиды у меня дыхание перехватило.

— Как ты мог поверить!

Молния сама по себе вырвалась из моего посоха и ударила в закопчённый потолок. Запахло дымом, в тюремных коридорах запрыгало эхо.

— Я верю тому, что вижу, — сказал он тихо. — Теперь будет Чёрное Королевство, и чёрный замок во главе его. Может быть, некромант одолеет Саранчу. Пусть Чёрное Королевство, только не пепелище… Но не подходи ко мне, не говори со мной и не стой рядом.

По моим щекам побежали слёзы — такие горячие, что чуть кожу насквозь не прожгли. Если всю мою ярость растворить в этих слезах, получилась бы серная кислота.

— Принцу-деспоту ты поверил, — заговорила я дрожащим голосом. — А мне не веришь. Ты… идиот. Ты… — Я захлебнулась. — Но я тебе докажу. Когда вернётся Оберон… ты увидишь!

Я выскочила из камеры и заметалась по тюремным коридорам. Здесь было пусто, сыро, стояла вонь; только мысль о Швее, спрятанной в нише стены, заставила меня собраться с мыслями и не пасть духом.

— Ладно, — сказала я вслух. — Посмотрим, что ты запоёшь, когда увидишь, кого забыл.

Потом мои мысли переметнулись к Максимилиану:

— Посмотрим, что ты скажешь, когда Оберон встанет под твоими стенами!

Камни замка, казалось, дышали. Где-то капала вода. Я нашла наконец-то путь наверх и через несколько минут с замиранием сердца запустила руку в нишу, где была спрятана Швея.

В первую секунду мои пальцы схватили пустоту. Ослабев, я потянулась глубже — и нащупала рукоятку.

На острие меча был наколот тонкий лист бумаги, смятый и залитый черничной настойкой, так что разобрать текст нельзя было даже с лупой. Но я-то знала, что там написано: «Нет. Вы ничего мне не должны. Завтра я думать забуду».

* * *

Руки я вылечила, водя тёплым навершием посоха по запёкшейся корке на месте лопнувших волдырей. Вымыла водой у родника. На ладонях была теперь розовая нежная кожица, и жутко было представить, как такими руками снова браться за Швею.

Новых перчаток негде было взять. В замке царила неразбериха, к скалам тянулась будто муравьиная тропа из поспешно шагающих, плетущихся, едущих верхом, катящих двуколки людей. Это были новые подданные некроманта, новые жители Чёрного Королевства; я велела себе не отвлекаться.

Роясь в кучах брошенного скарба, я нашла короткий кожаный плащ, лёгкий, дамский. Швеёй я раскромсала его на ленты и плотно обвязала ладони. Чьи-то старые ножны переделала в портупею — чтобы посох надёжно крепился за плечами и чтобы до него можно было дотянуться в случае надобности. Швею я боялась оставить и на минуту — то и дело бралась за рукоять, трогала игольное ушко. Мне становилось всё страшнее: а вдруг, пока я шаталась между мирами, красная нитка с изнанки куда-то делась?!

Приближался полдень. Солнце укрылось за тонкой плёнкой облаков, тени от всех предметов то появлялись, то пропадали. Я подумала, что, если Швея сейчас поднимет меня в небо, это заметят с лицевой стороны мира, меня разоблачат и, возможно, обстреляют. Что Максимилиан умеет оборачиваться птицей и кем-то ещё; отступать было некуда — я не могла ждать ночи.

Желая спрятаться от посторонних глаз, я обошла замок по краю рва. Остановилась, глядя на отдалённый лес. Сжала Швею ладонью в чёрной обмотке. Теперь, когда я знала, чего от неё ждать, начинать было страшно. Но ещё страшнее была мысль о том, что во второй раз меч может не покориться.

Я задержала дыхание и взмахнула Швеёй.

Меч стал тяжёлым. Потом лёгким, как пёрышко, я по инерции вскинула его над головой — и в следующую секунду Швея сама провернулась у меня в руке, чуть не вывихнув запястье. Я едва смогла её удержать; меч рванулся ещё раз — и я разглядела нитку в игольном ушке. Туго натянутую нить, оба конца которой уходили в хитросплетения изнаночных волокон.

Швея проколола реальность насквозь. Я снова была на изнанке, меч в моих руках занялся шитьём, и шов этот соединял небо и землю.

Глава 13

Тайна королевы

Если меня и видели с дороги, нападать никто не решился. То становясь на колени перед мечом, по рукоятку ушедшим в землю, то возносясь к облакам, как Руслан на бороде Черномора, я добралась от замка до берега Ланса. Швее было наплевать, что я не умею дышать под водой. Посреди реки меч начал тяжелеть; я коснулась ногами воды, когда до берега было ещё метров двадцать. Пока вес Швеи был мне под силу, я пыталась плыть, но меч всё увереннее тянул меня вниз.

«Никогда не выпускай рукояти», — сказал Лесной воин.

Я нырнула. Глубины в этом месте было всего-то метра полтора. Вода оказалась прозрачной, очень прозрачной для реки с песчаными берегами. Швея подняла со дна облачко ила, но его почти сразу унесло водой.

Меч вонзался всё глубже в илистое дно; отовсюду сплывались рыбы — поглядеть на такую невидаль. Они были очень смелые, с зеркальными боками, с круглыми жёлтыми глазищами. Я считала про себя: двадцать один, двадцать два… лучше не двигаться, так меньше расходуется кислород… Тридцать девять, сорок.

Крестовина меча погрузилась в переплетение водорослей. Рыбы тыкались мне в щёки, я отражалась в их боках и бессмысленных спесивых зенках.

Пятьдесят. Шестьдесят.

Далеко за силуэтами рыб, больших и маленьких, я на секунду увидела лицо. А может, мне померещилось; это был Ланс, сухой, неулыбчивый, строгий. Такой, каким я его запомнила.

Меч чуть-чуть двинулся. Сейчас он сделается легче; мою грудь распирало и резало изнутри. Перевернувшись, я упёрлась в дно ногами — перед глазами красные круги — и потянула что есть сил…

Счёт прервался. Задыхаясь, я вынырнула, закашлялась, задышала, а Швея уже тянула красную нитку со дна — в небо, и я взлетела на ней, роняя тяжёлые капли и шёпотом повторяя: спасибо, Ланс.

Но что, если на пути попадётся болото?!

* * *

Владеть Швеёй — значит час за часом исполнять тяжёлую монотонную работу. Лучше полы мыть. Нет, лучше носить по лестнице полные вёдра воды. Лучше полоть свёклу, копать тупой лопатой заросший огород, лучше, лучше…

Я считала, так мне было легче. Меч с хрустом уходил в землю, в камень, в песок, в поваленное дерево — он не знал преград, когда делался тяжёлым. Раз, два, три, четыре, пять; на счёт «сорок» я обычно чувствовала, что Швея становится легче. Я вытаскивала её, или она сама себя вытаскивала, и красная нитка тянулась, не прерываясь. Швея поднимала нитку вверх, вытягивая из тысяч прочих нитей, время от времени сплетая с другими — чёрными, синими, бесцветными.

Меч поднимал меня над верхушками деревьев. Я держалась правой за рукоятку, левой за перекладину: десять, одиннадцать, двенадцать… Подо мной проплывали леса; длина стежков менялась разительно, были длинные, когда я успевала досчитать до ста и приготовиться падать. Были короткие, когда Швея, будто сжалившись, чуть приподнимала меня и ставила обратно. Всё чаще меч выбирал для приземления сырые лощины, где стоял туман среди бела дня. Погода портилась: при полном безветрии собирались тучи. Я погружалась в туман и взлетала в туман, моя мокрая одежда никак не желала высыхать. Кожаные полоски, которыми я обмотала руки, стёрлись и размотались, и розовая нежная кожа на ладонях взялась новыми кровавыми мозолями.

Я сто раз готова была отчаяться. Я плакала от боли и от злости. Но мысль, что Максимилиан сидит на троне Оберона, подстёгивала меня и не давала раскиснуть.

Позор предателю. Смерть некроманту!

Я в очередной раз приземлилась и не удержалась на ногах. Упала на мягкое, не выпуская меча. Клинок Швеи вдруг звякнул о камень: Швея вонзилась в основание высокой гранитной плиты, как нож в кусочек сыра, и потащила красную нитку вглубь.

Стоя на коленях, я могла разглядеть только край плиты; вокруг, очень близко к ней, стояли рябины, согнутые, будто сгорбленные, в гроздьях зелёных, едва-едва желтеющих плодов.

Швея сделалась неподъемно-тяжёлой. Крестовина её коснулась одним концом камня, другим — земли. Я ждала; здесь, на изнанке, было отчётливо слышно, как сухо шелестят рябины.

Швея вдруг рванулась, высвободилась из камня одним движением, будто её выхватил из ножен великан. От неожиданности я вскрикнула; в игольное ушко были вправлены, сплетясь, две нити — красная и белая. Я видела их одно мгновение — потом Швея выдернула меня на лицевую сторону, как выдёргивают из земли тонкую морковку.

* * *

Плита оказалась надгробием.

На сером с прожилками камне лежала женщина, такая же каменная, как её ложе. Глаза её были закрыты, лицо усталое, будто ей наконец-то дали отдохнуть после трудного дня. На волосах плотно сидела каменная корона. Скульптор тщательно изваял каждую складку платья, узор на кружевном воротнике и манжетах; руки женщины были сложены на груди, пальцы сплетены, между ладонями зажата рукоятка меча. Странно, ведь эта королева — не воин…

Прошлогодние листья покрывали фигуру, как одеяло, до талии; я осторожно смела их на землю.

Из-под широкого каменного подола выглядывали носки лёгких туфель. И почти до этих носков доставал конец клинка с продолговатым отверстием — игольным ушком.

Каменная королева держала в руках Швею.

Волосы мои поднялись дыбом. Попятившись, я разглядела надпись на камне — она почти полностью заросла мхом. Трясущейся рукой я ободрала зелёное покрывало.

«Вам, заблудившимся в темноте… вам, не вернувшимся с изнанки… посвящается…»

Больше я ничего не смогла прочитать.

Швея валялась тут же, в траве. Я размотала остатки кожаных лент со стёртых ладоней и потянулась за посохом — лечить. Сперва не поняла, что не так, а догадавшись, разом села на траву: посох оказался лёгким и бесполезным.

Меня опять вынесло из Королевства?! Где я в таком случае?

Вокруг был лес, густой и хмурый. В нём едва виднелась заросшая тропка. Я осталась совершенно одна, мой посох превратился в смешную палку, меч я едва могла удержать в руках, не то что сражаться. У меня понятия не было, куда забросила меня предательница-Швея; впрочем, иного и ждать не стоило. Так бывает всегда: хорошие порывы, самые благородные, заканчиваются в глубокой заднице. Только негодяи торжествуют.

Негодяи торжествуют. Я почему-то вспомнила, как Зайцева из десятого «Б» садится в шикарную машину её папаши. Как брезгливо поджимает ноги в блестящих белых сапожках, отороченных мехом. Идиотка, троечница, пустое место — хозяйка жизни! Пока я кисну в городе всё лето, она раскатывает по Италиям да по Грециям…

Потому что так устроен мир!

И в Королевстве он устроен точно так же: я буду работать, как вол, а Максимилиан усядется на троне поудобнее, и всё у него будет о’кей.

И у Зайцевой всё будет о’кей. Что бы она ни сделала — толпы воздыхательниц будут пищать и хлопать. А за моей спиной будут шептаться, разносить гадкие сплетни, поливать меня грязью…

Потому что мир устроен подло, мерзко, несправедливо. Зайцева будет работать в банке, ничего не делать и получать кучу денег. А моё место — в какой-нибудь пыльной конторе: целый день буду сидеть и пялиться в экран, а как только посмею поднять голову, заявить о себе, жизнь огреет меня так, что мало не покажется…

Я встала. Во рту стоял горький привкус желчи.

Рябины уродливо изгибали стволы, будто больные рахитом. Лес пах гнильём. Надгробие, пышное и безвкусное, казалось совершенно заброшенным: ага, статую положили, а никто даже цветочек не принесёт! Нужна она кому-то, эта мёртвая королева; я наступила на Швею. Мне хотелось сломать проклятый меч, услышать его хруст, я в ожесточении начала топтаться по нему, выкрикивая угрозы.

— Ненавижу! Ненавижу! А чтоб вам всем пропасть… Чтоб вы все сдохли! Сдохли!

«Сдохли… сдохли…» — эхом отдалось у меня в ушах.

И почему-то вспомнился грязный трактир, дымный, вонючий, тёмный. На тряпочке в углу сидел нищий, смотрел на меня с лютой ненавистью, из его раскрытого рта летела слюна и проклятия: «Чтоб вы все сдохли… сдохли…»

Я остановилась. Меня трясло, горячий пот лился по спине. Вокруг по-прежнему стоял лес, чужой, уродливый…

Почему уродливый?

Что со мной?!

«Вам, не вернувшимся с изнанки… посвящается…»

Что такое говорил Максимилиан о свойствах изнанки?!

Имя некроманта снова запустило у меня в голове будто огромный маховик. Предатель, ему достанется всё… А мне помои… об меня он ноги вытер, так всегда, всё несправедливо, ужасно, гадко…

Я снова вспомнила нищего, его великую злость и великое омерзение. Ужас облил меня мурашками с головы до ног — и на секунду прояснил сознание. Я прошептала, защищаясь из последних сил:

— У зла нет…

«Узла нет», — издевательски повторило эхо.

— У зла нет власти…

Перед глазами у меня колыхалась мутная пелена. Уродства набухали, все остальное скукоживалось и пропадало. Мир так устро…

— У зла нет власти!

Двумя руками вцепившись в пелену, я разорвала её перед своим лицом, как ветхий занавес.

И повалилась без сил.

* * *

— Господин! Госпожа?!

Передо мной стояла девочка лет восьми, в мешковатом платьице, босая, с корзинкой в тонких руках.

Я села. Девочка отпрыгнула; на «господина» я мало походила, на «госпожу» тоже, а о магах дороги малышка, наверное, никогда не слышала.

— Вам плохо? — участливо поинтересовалась она, продолжая пятиться.

— Уже нет, — сказала я, подумав. — Ты кто?

— Улейка, девочка, дочка городского ваятеля. — Она оказалась очень обстоятельной и добросовестной собеседницей. И ещё — её не научили бояться чужих. Она понятия не имела о Красной Шапочке — иначе с чего бы выкладывать всё-всё-всё по первой просьбе?

— Как называется город?

— Большая Столица.

— Далеко до него?

— Не очень, — девочка почесала левую пятку о носок правой ноги.

— Ты что же, тут одна?

— Одна. А чего?

— Ну, — мне не хотелось её пугать. — Лес всё-таки. Могут быть дикие звери, и…

— Нету зверей, — уверенно отозвалась девочка. — А какие есть, те маленькие.

— А разбойники?

— Разбойников нет, — ответила она уже не так уверенно. — Правда, отец говорил…

Она заметно поскучнела.

— Иногда… в последнее время… пошаливают.

Будто вспомнив, зачем сюда пришла, она зашагала к надгробию. Быстро поклонилась:

— Мёртвая королева, подари мне ягодок…

И деловито принялась обирать зеленовато-жёлтые рябинки.

— Они же неспелые!

— Спелые, — девочка складывал ягоды в корзинку. — Это не обычная рябина, а королевская. Мальчишки к мёртвой королеве идти трусят. Говорят, она привечает только девочек. А этим дылдам — как пройти через лес? Они улицу перебежать боятся!

Обернувшись ко мне, она протянула пригоршню ягод:

— Возьми, господин… или ты госпожа?

— Спасибо… А кто она, мёртвая королева?

— Как кто? — Девочка нахмурила лоб. — Королева. Мёртвая. Жена короля.

— А король тоже умер?

— Нет. Он увёл своё Королевство из нашей страны… Королевство ушло. А страна осталась.

— Как… скажи мне, как звали этого короля?!

— Никто не помнит. — Девочка споро наполняла корзинку. — Ведьма сказала слово забвения. Никто не помнит, как его звали.

Дотягиваясь до верхних ягод, она вскарабкалась на надгробие босыми ногами.

— Я не боюсь мёртвой королевы. Её изваял мой отец. Он много чего изваял, одних надгробных памятников — кучу! Красивая, правда?

Я механически бросила в рот одну из дарёных ягодок. Она показалась мне такой тёрпкой — язык в трубочку свернулся.

— Королева очень давно умерла. Меня ещё на свете не было. Что она мне сделает? — Жуя и облизывая пальцы, девчонка соскочила на траву. — А ты, госпожа, кто ты такая?

Я наклонилась и подняла Швею. Поцеловала клинок, запачканный землёй и глиной.

— Я маг дороги, Улейка.

Она замерла, будто её подстрелили. Серые глаза округлились, щёки покраснели, перепачканные ягодным соком губы раскрылись.

— У тебя такой меч, как у королевы!

Она глядела на Швею в моих руках.

* * *

Город разросся, несколько раз выплеснулся за стены, и предместья тянулись до самой опушки. Я шагала по той самой дороге, по которой когда-то выезжала в поход вместе с Королевством, и рядом на белом крылатом коне ехал Оберон. Девочка Улейка согласилась, чтобы я проводила её из леса — хотя непонятно, кто кого провожал, я ведь совсем не знала дороги, а она шастала по невидимым тропкам, будто в голове у неё был точный указатель. По дороге она болтала без умолку — её отец изваял статую мэра, он самый знаменитый в городе, на последней ярмарке в толпу бросали монетки желаний, Улейке досталась одна, она пожелала большой кусок шоколада, но отец подарил ей всего лишь сахар на палочке. С тех пор как ушло Королевство, сказки стали скучнее, и монетки желаний почти не работают…

Я слушала её вполуха: внутри меня стучал огромный секундомер. Я не знала, сколько времени прошло в Королевстве, может быть, всё уже потеряно, бороться поздно — но Швея вела меня по красной нитке, как пёс по следу, и мне ничего не оставалось делать, как продолжать погоню.

Наконец мы пришли к девчонкиному дому; ваятель был на месте, к моей радости и к неудовольствию Улейки. Корзинка в руках девчонки оказалась вещественным доказательством, а отец был настроен решительно.

— Ты ходила в лес?! — Огрубевшей ладонью он сорвал стебель крапивы, росшей в углу двора.

Улейка попятилась:

— Я недалеко, только на опушке…

— Врёшь! Ты была у мёртвой королевы! Я говорил, что за такое высеку?!

— «Высеку, высеку», — Улейка отступала. — Ты же ваятель, тебе лишь бы высекать!

— Шуточки, да? А ты знаешь, что в лесу появились разбойники?

— Со мной был маг дороги! — нашлась Улейка.

— Кто?!

Я вышла из-за створки ворот. Ваятель, немолодой уже мужчина с узкими плечами и непропорционально большими кистями рук, уставился сперва на мой меч, а потом уже на меня.

— Я маг дороги, — голос мой звучал хрипло, — и очень спешу. Мне надо задать вам один вопрос.

— Этот меч…

— Да. Вы изваяли памятник мёртвой королеве?

— Я, — он сжал губы.

— Она… она была похоронена с этим мечом?

— Нет, — он смотрел мне в глаза. — Я никогда не видел этого клинка… раньше.

И, прокашлявшись, продолжал:

— Король пожелал, чтобы каменная королева держала в руках меч. Он нарисовал мне эскиз. Я вылепил меч сперва из глины, а потом высек в камне. Меня, помнится, поразило, что клинок с дыркой… Госпожа, магов дороги больше нет в нашем мире. Королевство ушло… остались только старые сказки. — Говоря, он механически обрывал листья с крапивного стебля, будто гадал.

— Остался ещё кое-кто. Женщина, которая принадлежала Королевству, но не захотела уйти из вашего мира. Вы её знаете?

— Эдна, — ваятель помрачнел. — Она ведьма.

— Мне надо её видеть. Где она живёт?

Улейка потихоньку проскользнула вдоль бревенчатой стенки, радуясь, что о ней забыли. Шмыгнула в дом. Тихонько хлопнула дверь.

— Она ведьма. Насылает порчу. Она может…

— У меня нет ни минуты, — я прервала его. — Мне надо видеть её как можно скорее.

— Она живёт в черте города, за второй стеной, на Торговом тракте. Его ещё называют Парадом Королевства. У неё большой двухэтажный дом с жестяным драконом на крыше.

— Спасибо, — я обернулась, чтобы уходить, но замешкалась. — Вы знали короля?

— Да.

— Как вы его звали?

— Я обращался к нему «ваше величество», — сурово ответил ваятель. — Больше ничего не помню.

* * *

Я не узнала этот дом, даже подойдя вплотную. Но запах — запах заставил меня насторожиться.

Конечно, есть огромная разница между тем, как пахнет город днём и ночью. Но разница всё же меньше, чем между запахом этого города — и, например, луга или реки. Или запахом Королевства; я стояла на людной и пыльной улице, в которую вливались, как речные притоки, тёмные переулки. Грохотало железо — работала кузница. Катились возы, шагали купцы и рабочие. На меня поглядывали, кто с любопытством, кто с опаской. Некоторые перешёптывались.

На дорожке перед домом ведьмы росла трава — здесь никто давно не ходил. На крыше ловил ветер жестяной дракон. Забор был каменный, невысокий, через него легко и удобно перелезать…

Вот тут-то я и вспомнила этот дом.

Женщина сидела у камина. Шила дракона из тряпок. «Кто тебя послал? Кто тебя подослал?!»

Вот, оказывается, куда меня забросило в тот первый раз, когда я училась самостоятельно ходить между мирами. Вот с кем мне довелось встретиться. Знать бы наперёд…

Но в ту первую встречу со мной не было Швеи.

Я выхватила меч из ремённой петли на боку. Продолжая моё движение, клинок рванулся вперёд и вверх, выдернул меня на изнанку, как рыбак вытаскивает карася из воды. Я увидела красную нить в игольном ушке; нить уходила в дом.

Калитка открылась без скрипа.

* * *

Одни изнаночные нити здесь были обкромсаны, как неровная бахрома на скатерти, другие свалялись в жгуты, похожие на дреды. Нигде раньше я не видела столько уродливых петель и затянутых узлов; они провисали и натягивались, пульсировали, рвались. Я пробиралась, будто сквозь огромную паутину, брезгливо отводя от лица размочаленные отростки. Сквозь тугое безумное кружево едва проглядывала комната, коврики на стенах, полочки и чашечки, фарфор и бронза, подушки, кофейники, — а красная нитка тянула меня дальше, вверх по лестнице, на второй этаж.

Ведьмы не было дома.

Я каждую секунду боялась, что она появится из какой-нибудь двери, но дом пустовал; я мельком увидела спальню с одной большой кроватью, с ночным горшком, расписанным цветами. Красная нитка тянулась дальше и выше, по крутой деревянной лестнице на чердак. Здесь было темно и пахло пылью, слежавшейся ветошью, сухими травами. Я посмотрела ночным зрением: просторный чердак был завален хламом, стояла огромная бочка в толпе бочонков, будто свинья с поросятами. Вдоль стен штабелями громоздились сундуки, коробки, шкатулки. Трав, вывешенных на просушку, было куда меньше, чем я ожидала встретить на чердаке у ведьмы, зато имелись ожерелья сушёных грибов, ссохшиеся в тень вяленые рыбины, рыбачьи сети, дамские панталоны, вывешенные на просушку с полгода назад — судя по пыли, которая их покрывала. Красная нитка терялась среди всего этого безобразия, а Швея, кажется, не собиралась мне помогать.

В этот момент я совершенно чётко услышала хлопок входной двери.

— Кто здесь?! — вскрикнули внизу.

Я помнила этот голос.

Меч дёрнулся в руке, перенося меня на лицевую сторону мира. Я покачнулась, удерживая равновесие. Прямо над головой у меня обнаружилась длинная полка, заваленная тряпичными драконами, чёрными, жёлтыми, зелёными, большими и маленькими.

— Ты, наверное, чужак, — говорила женщина, и голос её звучал всё ближе. — И ни с кем здесь не толковал, если влез ко мне в дом… Ты не знаешь, кто я.

«Знаю».

Швея задрожала у меня в руке. А может, это рука затряслась от напряжения? Под тяжёлыми шагами ведьмы скрипела уже лестница на чердак.

— Я знаю, что ты здесь…

Я увидела её голову, потом грудь, потом руку. Она держала мясницкий нож; сколь бы кровожадно он ни выглядел — его тусклое лезвие было гораздо короче Швеи.

Ведьма выпучила глаза. Она плохо видела в темноте. Наконец глаза её привыкли к полумраку, она хищно оскалилась:

— Ты не так велик, чтобы грабить ведьму… Или ты не знал, кто я?

— Добрый день, Эдна, — сказала я.

Она резко отдёрнула голову, будто в нос ей ткнули горящим факелом:

— Ты кто?!

— Вы меня знаете. Королевство уходило, вокруг толпились горожане, а вы — вы стояли на холме, вдали от всех, в длинном плаще. Вспоминаете?

Её глаза сузились в щёлочки.

— Ты маг дороги. Та девчонка, что появилась из ниоткуда и стала служить королю. Это он тебя послал?

Была минута страшного соблазна — сказать «да».

— Нет. Я пришла по своей воле. Расспросить тебя о слове забвения.

— О чём, о чём?

— О слове забвения.

— Я понятия не имею, о чём ты спрашиваешь! — Она повысила голос: — Думаешь, я не знаю, что в нашем старом мире совсем не осталось волшебства? Ты здесь не маг, ты девчонка из подворотни. Убирайся, пока я не повыдергала тебе патлы!

Она шагнула на меня, угрожающе подняв нож. Я невольно отступила в глубь чердака:

— У зла нет власти.

— Это у тебя нет власти, соплячка! — Она обходила меня, ступая на полусогнутых, как бывалая фехтовальщица. Над головой у неё оказалась полка с драконами, за спиной — башня из сундуков и шкатулок, поставленных друг на друга; ведьма была выше меня на голову, тяжелее примерно вдвое и очень, очень зла: — Вали отсюда, пока цела! Пошла вон, потаскуха!

Швея рванулась у меня в руке. Я не смогла её удержать; описав в воздухе петлю, меч ринулся на женщину. Ведьма отпрыгнула. Меч просвистел мимо её щеки и врубился в шкатулку красного дерева, стоявшую на самом верху штабеля.

Шкатулка треснула. По всему чердаку разлетелись полированные щепки, металлические уголки, пряжки и пуговицы, свитки старой бумаги. Швея с хрустом отдёрнулась назад; я попятилась, чуть не свалившись навзничь.

На острие Швеи был насажен, как гриб на верёвочку, вчетверо сложенный бумажный листок. Я сняла его; ведьма отступала, бессильно грозя своим тесаком, прочь с чердака, на лестницу.

Чернила прекрасно сохранились. Почерк я узнала — мне приходилось видеть бумаги, написанные рукой Оберона.

«Сударыня, — это крупное слово стояло посреди строчки, будто заголовок. — Как вы знаете, завтра Королевство отправляется в путь. Я предлагаю вашей милости присоединиться к нам. Таков мой долг перед вами и Королевством».

Подписи не было.

— «Таков мой долг перед вами и Королевством», — повторила я вслух. — А вот и ваш ответ.

Я вытащила из кармана пробитое Швеёй письмо. Удивительно, но пятна от черничной настойки почти сошли, а буквы, наоборот, стали ярче.

— «Нет. Вы ничего мне не должны. Завтра я думать забуду», — прочитала я вслух. — Это вы писали?

Несколько секунд ведьма смотрела на меня — в ужасе.

Потом выронила нож и заскрипела лестницей, торопливо спускаясь вниз.

* * *

— Я ничего тебе не скажу. — Ведьма повалилась в кресло, из корзинки с рукоделием вытащила трубку и кисет. Руки у неё тряслись. — Я ничего не знаю! Можешь на месте зарезать меня своим проклятым мечом.

— Вам знаком этот меч?

— Нет! Ничего не знаю. Всё забыла.

— А имя короля — помните?

— Забыла! Все его забыли. — Она смотрела мимо меня, лицо её осунулось, казалось, у неё что-то сильно болит. — Все забыли…

Рассыпая табак, она набивала трубку. Пальцы у неё были длинные, белые, с коротко остриженными ногтями. Она избегала смотреть мне в глаза; я подумала, что в молодости она была красивая. Даже очень.

— Что стоишь? Убирайся. Я больше не скажу тебе ни слова. Или у тебя есть семечки правды?!

В её голосе была истерическая насмешка. С такими же интонациями она могла спросить, есть ли у меня ковёр-самолёт или скатерть-самобранка.

Я сунула левую руку в карман штанов. На самом дне, где шов, лежали несколько «рябинок» — подарок девочки Улейки. Я вытащила их; в кармане они потеряли блеск и немного сморщились. Зеленовато-жёлтые, круглые, они лежали на моей ладони; я подняла глаза и увидела, что ведьма тоже смотрит на ягоды. И в глазах у неё — ужас.

— Вы угадали. — В животе у меня будто пружина сжалась от рискованного вранья.

— Я не стану их глотать! — заверещала ведьма.

Швея в моей правой руке дёрнулась.

— Мой меч считает иначе.

Она отбросила уже набитую трубку:

— Ну давай, давай! Убей старуху, от которой все отреклись! Убей, если сможешь!

На глазах у неё показались слёзы.

Я невольно вспомнила Максимилиана. Некромант бы не смутился ни на секунду. Он прирождённый следователь, беспощадный и совершенно бесстрастный; не зря он впервые явился в мой мир под личиной «оперуполномоченного»…

Мысль о некроманте, восседающем на троне, придала мне злости — и сил.

— Я подозреваю вас в страшном преступлении, — от волнения у меня сдавило горло, но я всё равно продолжала, — в очень чёрном колдовстве.

— Меня?! — Она с натугой изобразила смех. — Я не ведьма! Так думают простаки из города! Я никогда не была колдуньей!

Шаг за шагом я пересекла комнату. На меня смотрели фарфоровые куклы, цветными пятнами плыли вышитые подушки на полках, отражался дневной свет на боках кувшинов и подсвечников. Швея, вытягивая невидимую нитку, поднималась всё выше, целя остриём ведьме в грудь. Я с усилием заставила клинок опуститься: «Ты орудие. Я хозяйка. Не наоборот».

— Возьмите семечко. Если вам нечего скрывать.

Она затравленно вжалась в спинку кресла. Я протянула ягоды на ладони, ежесекундно ожидая, что она подобьёт мою руку снизу; ей очень хотелось так сделать. Я видела по глазам.

— Я очень долго к вам добиралась. И не оставлю вас в покое.

Что-то в моём голосе заставило её втянуть голову в плечи. Она схватила самую маленькую ягодку с моей ладони, забросила в рот и с видимым усилием проглотила.

— Как зовут короля?

Прошло несколько секунд. Женщина молча скорчилась, двумя руками вцепилась в свой тощий живот. Я пришла в ужас; на секунду мне показалось, что я скормила человеку настоящее семечко правды.

— Отвечайте! Скорее!

— Оберон, — выдохнула она. — Будь ты проклята, девчонка… Его зовут Оберон!

* * *

Прошло всего минуты три. Хотя мне показалось — часы.

— Это вы сказали слово забвения?

— Не слово. Я загадала желание. На монетке.

— Какое желание? На какой монетке?!

Она молчала. Мне пришлось потратить по «семечку» на каждую часть вопроса.

— На каждой ярмарке фокусники раздаривают такие монетки. Я поймала её на лету… Монетку судьбы надо бросить на землю и загадать желание. У меня одно желание вот уже много лет! Я хотела забыть его навсегда, забыть его имя, забыть его лицо. Но эти монетки — один обман…

Она нашла свою трубку и заново начала набивать. Долго щёлкала огнивом, наконец закурила. Огромная трубка очень не шла ей, торчала у женщины в зубах, как пароходная труба над туристской байдаркой.

— Я не виновата. Я хотела просто забыть его. Но случилось так, что все забыли его имя. Только я — одна из всего города — помню. Я готова разбить голову о камень, лишь бы вытрясти оттуда это имя… Но я знаю: мозги мои, может, и разлетятся, а имя останется.

Она курила, выпуская целые тучи дыма. Я открыла входную дверь, потому что окно было слишком плотно заколочено.

Новое «зёрнышко» выкатилось на мою ладонь.

— Вам кто-то помогал? Могучий волшебник? Тот, кто сильнее Оберона?

Она хрипло рассмеялась:

— Могучий, да… Говорю тебе — это была простая монетка желаний! Фокусница разбрасывала пригоршнями. Для детей… Это игрушка, никакого волшебства здесь нет.

— Вы в самом деле ведьма?

— Нет! Во мне нет ни капли волшебной силы.

— Тогда как вы могли загадать желание? Если монетка, как вы говорите, не волшебная?

— Да, я загадала… — Она смотрела на меня сквозь дым воспалёнными лихорадочными глазами. — Это игра… Но я в неё поверила. Потому что очень хотела его забыть. Забыть его, забыть, забыть. Я мечтала об этом утром, вечером… Ночью… Когда шила своих драконов, и видела его лицо перед глазами, и хотела забыть его, забыть…

Мне показалось, что она бормочет заклинание — столько силы было в её исступлённом голосе:

— Я схожу с ума, он снится мне по ночам, каждую ночь, много лет… Зачем ты здесь? Это он тебя послал?!

Я села на коврик перед камином, вытертый, кое-где прожжённый углями, и рассказала ей всё. У меня будто гора свалилась с плеч — не надо больше угрожать, запихивать в неё фальшивые семечки правды, крепче сжимать Швею; ниточки сходились — или вот-вот должны были сойтись.

Трубка в её длинных пальцах погасла.

— Ты врёшь, — прошептала она. — Съешь семечко, чтобы я тебе поверила!

— Это не семечки, — я вытащила из кармана последние несколько кругляшек. — Это ягоды из леса. Вроде рябины. Дети их едят.

Она долго смотрела на меня. Потом поднялась с кресла, взяла у меня с ладони рябинку, долго разглядывала её, не веря своим глазам.

Потом уронила ягоду и закрыла лицо руками.

* * *

Да, её звали Эдна. Да, она служила в замке много лет. Она отдавала все силы и никогда не требовала благодарности! Кем она только не работала: и швеёй, и вышивальщицей, и лютнисткой, и цветочницей. Она украшала королевские покои и бальные залы, ткала, вязала, придумывала одежду, равной которой не было в Королевстве. Она сочиняла платья для королевы, в которых та выглядела моложе и привлекательнее, чем обычно. А это было важно, потому что королева часто хворала, много ела и терпеть не могла прогулки.

Эдна старалась, король ценил её и сделал главной экономкой. Но королева скупилась на похвалу. Эдна была красивее и прекрасно пела и учила придворных танцевать. Платья, которые она сочиняла для себя, всегда уступали королевским — Эдна ведь не дурочка! Она шила себе подчёркнуто просто, даже бедно. Но её естественная красота, здоровье, вкус не могли укрыться от посторонних глаз.

Нет, Эдна не давала повода для ревности. Она была безукоризненно воспитана, соблюдала этикет, как честный вассал хранит свою присягу. Но король, конечно, знал, как сильно она его любит, — он великий маг и видит людей насквозь.

Эдна никогда не была колдуньей. Но её любовь обострила её зрение: она научилась понимать короля лучше, чем кто-либо другой. И она знала, что король не любит королеву. Их связывает долг. Уважение. Симпатия. Но не больше! Не больше!

Пусть принесут настоящие семечки правды. Эдна подтвердит под присягой: король не любил жену, и королева это чувствовала. Она тоже была волшебницей, хоть и маленькой, слабосильной. И вот она, эта несчастная дура, решилась прибегнуть к колдовству — сшить изнаночные нити, перекроить всю жизнь и обрести любовь короля.

Однажды Эдна нашла на ночном столике королевы странную книгу. Раскрытая, она лежала переплётом вверх, заложенная на той самой странице, где изображён был меч по имени Швея…

Королева вот-вот должна была родить. Король воевал на дальних рубежах — это было тяжёлое время. Королева завладела мечом — Эдна не знает, как ей это удалось. Слуги пугались, встречая королевскую жену, бродящую ночью по дворцу с мечом в руках — казалось, она не в себе. С каждым днём королева становилась всё более раздражительной и желчной. Глаза её запали, кожа пожелтела и сделалась дряблой. Она то рыдала на груди Эдны, исповедуясь ей в сокровенном, то вдруг становилась нервной, подозрительной, и всюду ей мерещились враги. Да, во всём она видела дурное и уродливое, и характер её, и без того сложный, сделался совсем невыносимым. Весь замок стонал от её выходок, и никто не мог слова сказать. А король, единственный, кто мог справиться с ней, был далеко, во главе воюющей армии.

В положенный срок королева родила сына. Он получился какой-то маленький, синий и очень крикливый. Королева глянула на него — и не захотела больше видеть. К ребёнку приставили няньку-кормилицу. Лекарь говорил, что младенец не проживёт и недели… Канцлер оказался таким беспомощным в насущных делах. Это она, Эдна, искала кормилицу в деревне, это она советовалась с лекарем, посылала девчонок в луга за врачебными травами, а королева целыми днями лежала на подушках и не говорила ни слова! Ей плевать было на своего ребёнка! Ленивая, толстая, вздорная, желчная, ревнивая, злая…

Эдна говорила без умолку, как будто прорвался пузырь многолетнего молчания. Она курила, выколачивала трубку, снова набивала её, рассыпая табак: королеве надоело жить, вот в чём дело, а не в болезни. Валяясь в постели целыми днями, она твердила, что жизнь несправедлива, отвратительна, что в мире нет ничего, достойного капли сочувствия, и чем скорее всё это сгорит в огне — тем лучше. Так говорила королева, в то время как рядом умирал её сын! Равнодушная, бессовестная, глупая…

— Зачем вы подменили младенца? — Я прервала Эднины излияния. Мне казалось, что я увязаю в её липкой исповеди.

— Младенца? — Она непонимающе смотрела на меня сквозь кольца дыма.

— Алхимик всё рассказал!

Эдна со всхлипом вздохнула:

— Я подменила младенца… Да. Я подменила. Алхимик помог мне. Собственно, алхимик всё и сделал… Зачем?

— Да. Зачем?

— Ради короля. Ради него… Тот малыш был не жилец. Его мамаша родила его, проклиная весь мир и захлёбываясь желчью. Она и сына-то прокляла в первые минуты после рождения. Что же, он вернётся с войны — и встретят его сумасшедшая злюка и труп младенчика в колыбели?! Нет… Я сказала алхимику: пусть для короля добудут здорового, хорошего сына. Такого, чтобы выжил. Он нашёл тех, что подменяют младенцев, те сделали своё дело, и сынок вырос крепким, красивым… Принцем. А тот, настоящий, помер, конечно, где-то в дальних мирах…

— Ерунда! Он здоров, недавно женился и счастлив! Зачем вы обманываете?

Её глаза нехорошо блеснули.

— Я?! Это ты лгала мне. Ты сказала, что у тебя есть семечки правды, а это враньё, ты солгала. Кругом ложь, ложь, я ненавижу ложь…

— Ты достойна казни на площади! Только Оберон, мог тебя пощадить! — Я кричала во весь голос. Мне хотелось бить её, расквасить в кровь это лицемерное, лживое, несчастное существо.

— Пощадить?! — взвизгнула Эдна. — Лучше бы он казнил… Лучше бы я надела на казнь своё самое красивое платье! Король не смог бы отказать мне в последней просьбе — всего-то несколько слов для несчастной любящей женщины…

Её блестящие глаза разом потускнели.

— Я его любила, — пробормотала она лихорадочно. — Я хотела его получить… стать его королевой… Я отдала бы за это правую руку. Нет, обе руки…

— И поэтому отняла у него сына?!

— Ты ничего не знаешь, — заговорила она с неожиданной силой. — Жена дождалась его и умерла. Он сказал, что она «заблудилась на изнанке». Но я-то знаю, она так сделала ему назло. Чтобы он чувствовал себя виноватым. Потому что он не любил её никогда. А меня готов был полюбить! Давным-давно во дворце был летний бал, мы танцевали… Мы танцевали с королём! Я говорю тебе: если бы не долг, он оставил бы её — ради меня!

Она встала. Отбросила назад волосы, высокая, статная; даже мешковатое коричневое платье не слишком её портило, даже годы не смыли красоту с тонкого белого лица. Казалось, она молодеет на глазах — но уже через миг наваждение прошло. Женщина сгорбилась, осела, как трухлявый гриб, и повалилась обратно в кресло.

— Он написал мне письмо, последнее… Такое холодное, что зубы сводит… «Я предлагаю вашей милости присоединиться к нам. Таков мой долг перед вами и Королевством»… Таков его долг! Перед женщиной, которая любила его больше жизни! — Она трясла и мотала головой, спутанные волосы падали ей на лицо.

— Да ведь ты подменила его ребёнка! — Мне снова захотелось взять её за патлы и хорошенько тряхнуть.

— Я думала, он не узнает, — пролепетала ведьма. — Алхимик сказал… Но король сразу увидел. Бросился искать алхимика, но уже нельзя было ничего исправить. Те, кто подменяет младенцев, текут и испаряются, как вода, они не люди… Тогда король сказал, что принимает ребёнка… До сих пор не знаю, куда девался тот алхимик. А меня… он сказал… он сказал…

Её губы затряслись. По щекам потекли настоящие слёзы.

— Он находил слово для каждого нищего, для каждого дворового мальчишки. И только для меня у него никогда не было слова. Меня не существовало для него, не существовало на свете… Это хуже изгнания. Я жила одна, на отшибе… Прошли годы… Я узнала, что Королевство уходит. Я вышла провожать…

— Я вас видела.

— Да. Ты заметила меня и о чём-то спросила его. Он глянул, будто на дерево у дороги… И проехал мимо. Меня по-прежнему не было для него — ни злости, ни ненависти, ни омерзения. Меня не было.

— Вы заслужили.

— Тогда и он заслужил.

— Что?

— Забвение. — Она зубами впилась в мундштук. — Я всего лишь хотела забыть его. Но вышло так, что я отняла у целой страны его имя. А если ты говоришь правду — я отняла его у целого мира. Он великий маг, а я бедная изгнанница. Но в своём горе я оказалась сильнее. Я победила!

Меч дёрнулся. Я ухватила его двумя руками, пытаясь удержать. Меч потянул меня вперёд, подошвы заскользили по деревянному полу, я еле устояла. Женщина подалась назад, выронила трубку; меч дотянулся остриём до ямки у неё на шее. Эдна вскрикнула, я чуть было не закричала с ней в один голос: Швея рассекла коричневую ткань от горловины до груди, платье разошлось, под ним показалась кружевная сорочка. Сквозь тонкие кружева просвечивала белая кожа — и кулон на цепочке.

— Я сама отдам! Убери меч!

Я постаралась не выдать беспомощности. Меч едва-едва поддался, но остриё его продолжало следить за кулоном, как большой магнит за куском железа.

Дрожащими руками ведьма сняла цепочку с шеи:

— Забирай!

Она бросила цепочку. Кулон упал на деревянный пол, еле слышно звякнув.

Швея потянулась к нему раньше меня. Остриё меча поддело цепочку, кулон соскользнул по клинку и закачался прямо передо мной. Монетка была треугольная, с закруглёнными гранями.

— Что это?

— Монетка желаний…

— Ты носишь её на груди?

— Что ты сделала с моим платьем?! Оно у меня одно! Моё последнее платье!

Она разрыдалась. Было противно и жутко смотреть, как она ревёт, не напоказ — безнадёжно, как забитый нелюбимый ребёнок. У меня у самой сжалось горло. Оставив её в покое, я вышла из дома во двор.

Город жил деловито и равнодушно. Стук колёс, ровные голоса, грохот кузницы. Ржание лошадей, крики торговцев, шлёпанье и смех играющих прямо на мостовой детей…

Чего только не придумает человек, лишённый волшебства, чтобы его заветные желания исполнялись. Ритка, моя приятельница, на Новый год писала желание на бумажке, сжигала её и быстро ела пепел. И потом ждала с замиранием сердца, когда случится чудо…

На ладони у меня лежала «монетка желаний». В доме всхлипывала Эдна; драгоценное время текло сквозь меня, как сквозь пальцы, а я всё никак не могла поверить в своё поражение.

И это всё?!

Я из кожи лезла, чтобы разгадать тайну записки — но эта тайна ни на шаг не приблизила меня к Оберону. Я ходила между мирами. Я управлялась со Швеёй. Я чуть было не застряла на изнанке, готовая повторить судьбу несчастной королевы; у меня мурашки забегали по спине, когда я подумала, каково ей пришлось: отвратительная серая пелена, которая закрывает мир. Всё уродливое вырастает в тысячу раз и бросается в глаза… И где был Оберон, когда его жена так мучилась?

Я шла по следу. Я готова была сразиться с самым могучим волшебником. Но не с Эдной же, подлой, несчастной и беспомощной! Вот она, её треугольная монетка, лежит у меня на ладони, и Швея указывает на неё как на крупный узел, продолжение красной нити… Ну, пойду я искать этих фокусников, узнаю, кто подбросил Эдне монетку. Кто использовал её исступлённое, единственное в жизни желание — забыть Оберона?!

А в это время, скорее всего, Саранча уже штурмует Чёрный Замок. Сколько продержится Максимилиан? И что мне делать?

Я положила монетку вместе с цепочкой в тот самый нагрудный карман, где уже лежали два письма. Эдна монотонно всхлипывала в доме. Я подумала — и вошла.

— Эдна, прости за платье. Это не я. Это меч.

Она не поднимала головы, скулила, как побитая собака.

— Ты помнишь фокусников? Тех, что раздавали монетки? Можешь кого-то узнать? Как получилось, что именно эта досталась тебе?

— Я не знаю… Ничего не знаю. Оставь меня.

— Скажи правду хоть раз в жизни: зачем ты поменяла ребёнка?

Она подняла голову. Лицо её, красное, опухшее, потеряло последние следы красоты.

— Те, кто крадёт младенцев, знают своё дело: король никогда не полюбил бы подменыша. Не испытал бы к нему настоящей отцовской привязанности. Я не хотела ни с кем делить его любовь.

— Ну ты и сволочь, — тихо сказала я.

— Да, — она подняла подбородок. — Я сволочь. Издевайся надо мной. Плюй в меня! Оскорбляй! Рви последнее платье! Убей меня и забросай дерьмом могилу! Не стесняйся! Я ведь сволочь!

Чтобы не ударить её, я ушла.

Глава 14

Его тёмное величество

Я брела по улицам города, и люди расступались, провожая меня взглядами.

Я думала о том, что Оберон в самом деле не полюбил Александра как сына. Александр чувствовал это. Может быть, он вырос эгоистом потому, что всю жизнь, не зная правды, ощущал себя подменышем. А может, он чувствовал себя подменышем потому, что эгоист? Кто теперь докопается до правды?

И ещё я думала о королеве. Которая заблудилась на изнанке, и теперь на её надгробии лежит каменная Швея.

И ещё я думала о себе. Что придётся опять идти на изнанку, распутывать красную нитку, а пелена перед глазами будет незаметно уплотняться, и, может быть, во второй раз мне не удастся вырваться из этой пелены. И что нищий, которого я видела в таверне вот в этом самом городе, уже много лет живёт во власти изнанки. И люди, которых я знаю, живут в её власти, погружаясь всё глубже. Они называют это «депрессией», или «разлитием желчи», или ещё находят какие-то слова, но суть-то одинакова: они видят мир с изнанки и верят, что лицевой стороны у жизни вовсе нет.

И ещё я думала, что за штука эта любовь, о которой все так много говорят, особенно на день святого Валентина. И что за человек Эдна, если в её исполнении даже любовь оказывается орудием пытки.

Очнулась я в предместье — около дома ваятеля.

* * *

Девочка Улейка сидела в углу двора, надув губы. Уши у неё были подозрительно красные — похоже, их недавно кто-то трепал.

— Да, — буркнула она в ответ на мой вопрос. — Их разбрасывают фокусники на ярмарках. Да, желание только одно. Нет, на них ничего нельзя купить. Да, желания исполняются! — Привычная болтовня, похоже, развеяла её плохое настроение. — Я загадала шоколад, а получила сахар на палочке, но лучше, чем ничего. А длинная Пифа на прошлой неделе загадала жениха, и вот — уже свадьбу назначили!

Треугольную монетку я не дала ей в руки — сама не знаю почему. Улейка разглядывала её, лежащую у меня на ладони.

— Нет, таких не видела. Вот так красивая! Подари, а? Или хочешь, поменяемся на что-нибудь?

Тут из дома вышел её отец, и Улейка, опять надувшись, отступила на задний двор, за поленницы, в крапиву.

Ваятель тщательно вытирал руки чистой тряпицей:

— Что же, маг дороги? Ты видела ведьму?

— Да.

— Она созналась?

— Не совсем. Она… Скажите — а фокусники в городе свои? Где их можно найти?

— Обыкновенно-то свои, — он бросил тряпицу сушиться на плетень у палисадника. — Сын скобаря, сын бондаря да девица одна приблудная — сколотили труппу, собирают с народа денежки за всякие шуточки, фокусы, неприличные трюки… А как ярмарок нет, работают подмастерьями у отцов, да. Девица в корчме прислуживает.

Он помолчал, раздумывая. Я надеялась, что он ещё что-то скажет, — и надежда моя сбылась.

— А в позапрошлый раз приезжали чужие. Наших погнали, вроде даже глаз подбили бондареву сыну. Трюки у них никчемушные… зато монеток раскидали много.

— Кто такие?

— Я откуда знаю? У меня сделка была на ярмарке с одним купцом, насчёт поставок мрамора. Вот и увидел их, век бы не видать. Два мужичка, рожи чисто разбойничьи, и с ними бабища толстенная, как шар.

— Бабища?!

— Вот такая сдобная толстуха, — ваятель развёл большими руками. — Я к ней присматривался… Знаешь, я лица схватываю в момент, работа такая. А тут… Будто туман. Не запоминается лицо, и всё. Отведёшь взгляд, и мерещится какая-то ерунда, глаза как дырки, рот как трещина. А снова посмотришь — вроде ничего себе тётка, обыкновенное лицо.

— И она-то разбрасывала монетки желаний, — сказала я шёпотом.

— Да… Народ расщедрился, настоящими монетами платил за эту ерунду. Улейка одну подобрала…

Он ещё что-то говорил, но я не слышала. Королева Тумана, она же Туманная Бабища. Извечный враг Оберона. Враг Королевства. Мой личный враг.

«У меня есть Королевство, — сказал когда-то Оберон. — А у неё — только туман над пропастью, только студень неоткрытого мира… Она там живёт. Всегда».

Как же это было давно! В день, когда я получила свой посох. Королевство только-только тронулось в путь, мы готовились вступить на неоткрытые земли, населённые чудовищами. Я была тогда глупой маленькой девочкой, но Оберон разговаривал со мной как с равной.

«А… чего она от нас хочет?» — «Ничего особенного. Она хочет, чтобы нас не было». — «Почему? Что мы ей сделали?» — «Мы связываем „тонкий“ мир — и „толстый“. А она разделяет их навсегда. Если нас не будет — ей будет вольготно…»

Тогда я не поняла его до конца. Потом очень много всего случилось, и теперь, мне кажется, понимаю.

Вот фея над цветочком — до того волшебная, что даже, кажется, выдуманная. Вот торговец в лавке — невыдуманный, деловитый, и ничего волшебного в нём нет; Королевство соединяет то, что соединить, казалось бы, нельзя. Делает волшебство реальным, а в самую обыденную повседневность привносит что-то, что нельзя потрогать руками…

Туманная Бабища, давным-давно мечтавшая уничтожить Оберона и убить меня, наконец добилась своего. И бесполезно гоняться за ней по окраинам мира, искать на неоткрытых землях, угрожать мечом или посохом: дело сделано, великое желание Эдны переплавилось в большое и страшное колдовство…

— Так что же ведьма? — напомнил о себе ваятель. — Я-то надеялся, маг дороги, что ты её выгонишь…

— Та женщина не ведьма. Она всего-то загадала желание на монетке.

Ваятель поднёс к глазам цепочку; монета-кулон покачивалась, бросая блики на его суровое лицо.

— Я не знаю, что это, — голос ваятеля дрогнул. — Я не маг и не учёный, но скажу тебе сразу: это не просто монетка желания. Ведьма обманула тебя.

— Её обманули. Или она обманулась.

Он недоверчиво покачал головой.

— Всякое бывает, — заметил неопределённо.

Оглядел меня с ног до головы с сожалением; вот какие бывают глупые, доверчивые маги, говорил его взгляд.

— Спасибо вам, — сказала я. — Мне пора.

Я по инерции торопилась. Мне всё ещё казалось, что надо быстро, очень быстро сделать важное дело — найти следы Оберона; а между тем, было совершенно ясно, что время для поисков истекло.

* * *

Чистый воздух Королевства ударил мне в лицо — чистый воздух с чуть заметной ноткой дыма. Я стояла перед замком, возле самых ворот. Маслянистая вода во рву была подёрнута рябью — такая рябь появится в полном ведре, если стукнуть по нему ногой.

В Королевстве дрожала земля. Содрогалась, будто от страха: грум. Груммм. По глинистым стенкам рва скатывались камушки. Вокруг стояла плотная темень, но близился рассвет. Саранче осталось до цели, может быть, тысяча шагов. Может быть, меньше.

Замок был брошен, нигде не виднелось ни огонька. Я подумала о Гарольде — где он, что с ним? Вспомнила, как он назвал меня пособницей некроманта, и стиснула зубы. Разбежалась и взлетела в тёмное, закрытое тучами небо.

В темноте замок казался чеканкой на сером металле. У мага, который смотрит ночным зрением, глаза светятся, как два зелёных фонаря. Если меня заметят шпионы нового короля — узнают и донесут; впрочем, я найду некроманта раньше.

С тех пор, как Максимилиан стал взрослым, мы ещё никогда не сходились с ним в поединке. Я чувствовала, что время это приближается. И хорошо бы поединок был честным… Хотя надежды на это мало.

Полёт помог мне на несколько минут успокоиться. Прежде, зависая на рукоятке Швеи, я чувствовала себя щенком над пропастью. Теперь не я болталась на мече, а меч, продетый в ремённую петлю, покачивался у меня на поясе. Сверху земля казалась спокойной, мирно спящей накануне нового дня. На востоке еле-еле светлел горизонт…

А на западе разгоралось зарево, как будто накатывал большой пожар. Я заворачивала всё восточнее и восточнее, пока не очутилась над скалами.

Там горели огни. В сравнении с факелами Саранчи они казались крохотными и слабыми, как светлячки рядом с костром. Спустившись ниже, я могла различить суетящихся людей: все проходы и тропки, сквозные пещеры, ведущие к озеру, заваливались валунами и целыми обломками скал. Бывшие стражники, бывшие солдаты принца-деспота, бывшие ополченцы работали как заведённые, и не было видно ни пьяных, ни лентяев. Уж что-что, а дисциплину в рядах некромант организовать сумел.

Меня не заметили. Под покровом темноты я долетела до самого замка. Здесь стало труднее: на дороге, ведущей от ворот ко входу, двумя рядами горели факелы. Прежде безлюдное место ожило — здесь собрались, наверное, лучшие воины деспота: все молчаливые, все с оружием, ни намёка не было на возню или раскол. Все готовились к обороне; чем-то это походило на ту суету на стенах, которой два дня назад руководил Гарольд. И не походило: к этим неприменимо было слово «суета», они просто делали своё дело, как роботы.

Или как зомби.

Меня пот прошиб, несмотря на холодный ветер поднебесья. Я присмотрелась к солдатам: нет, они были живые, хоть и очень бледные. Зато на возвышениях, на выступах скал, окружавших дорогу, я увидела мёртвых арбалетчиков.

Клянусь: при жизни это были те самые, что целились в побеждённого Гарольда, когда принц-деспот его допрашивал. Это они утыкали болтами дохлую ворону, подосланную некромантом. Теперь они сами сделались как эта ворона: поднятые чужой волей, покорные одному только приказу — стрелять в чужаков и смутьянов.

Они заметили меня секундой позже, чем я их. Вскинулись арбалеты. К счастью, у меня уже был опыт воздушного боя и удачный финт, однажды сработавший против Саранчи: я свечкой рванулась вверх, туда, где выстрелы не достанут.

Иней осел у меня на ресницах. Лезвие Швеи сделалось матовым. Он пересилил себя, думала я; Максимилиан с детства боялся мертвецов. До судорог. Теперь мальчик вырос. Мертвяки у него на службе, и скелеты встречают гостей у двери. «Это ведь замок некроманта, ты не забывай»…

Я могу, упав сверху коршуном, посшибать их огнём из посоха. Мне это вполне под силу. Но тогда получится, что я воюю на стороне Саранчи?

Если один твой смертельный враг сцепился с другим — кто из них тебе друг?

Саранчи полчища. Тьма. Но если войско некроманта будет расти с каждым убитым врагом… Если он поднимет павших в бою многоногов, и те обернутся против живых хозяев… Болтаясь высоко в небе, где лёд и нечем дышать, я думала в отчаянии: что же лучше? Королевство некроманта — или без Королевства навсегда?

И мне захотелось домой.

Уйти отсюда. Ладно уж, всё погибло, торжествуй, Королева Тумана. Глядя на все эти беды, как-то лучше понимаешь, что твоя обычная скучная жизнь вовсе не так плоха. Хорошо спокойно спать по ночам, гулять с друзьями, читать книжки. Ходить в кино…

Но даже если я вернусь домой, некромант и принц-деспот рано или поздно меня навестят. В моих интересах — не злить их. Уйти сейчас и сидеть тихо-тихо…

Мои злые слёзы пролились вниз. Наверное, солдаты приняли их за дождь.

* * *

Мне повезло. Я приземлилась на широком карнизе и застыла — в рассветных сумерках меня можно было принять за горгулью. Внизу, по открытой галерее, прошёл патруль. Прижимаясь к стене, стараясь не скрежетать клинком Швеи, с посохом наперевес я придвинулась к окну.

Стекла здесь не было. Окно играло роль отдушины. Будь я тяжелее килограммов на пять, ни за что не протиснулась бы.

Внутри слышался непрерывный шелест и тихий, жалобный вой. Сердце у меня било, как в бубен; только минуты через две я поняла, что шелестят летучие мыши, носясь под потолком огромного зала, а воет ветер в деревянных трубках, специально развешенных на сквозняке. Я оказалась на узком балкончике, опоясывающем зал на высоте пятого этажа. Внизу, среди огромного пустого пространства, горели три свечи на большом уродливом канделябре. В круге света сидели двое, и я их сразу же узнала.

— …ты должен был её убить! Сентиментальность — первый шаг к поражению. Ты лучше меня это знаешь, ты ведь некромант и наследник некромантов!

Принц-деспот, разодетый в бархат и серебро, ел кровавое мясо с большого фарфорового блюда. Пауки прислуживали ему. Максимилиан, весь в чёрном, сидел напротив в высоком кресле. Правую руку он вытянул вперёд; на рукаве у него, вцепившись когтями в ткань, сидел скелет большой птицы с загнутым клювом.

— Что ты молчишь? — Принц-деспот вытер губы краем белой скатерти.

— Жду, пока ты закончишь меня поучать, — сумрачно отозвался некромант. Скелет на его рукаве присел, развернув куцые крылья.

Деспот крякнул:

— Мы потеряли пути отхода, ваше величество.

— Я не собираюсь отходить. Я сумею удержать этот замок. Ты знаешь, что это значит.

— Это значит, что через пару недель начнётся голод. Надо было определить в интенданты твоего друга-людоеда. Он нашёл бы способ добыть свежее мясцо.

— Не самая плохая идея, — Максимилиан сухо улыбнулся. Птичий скелет взмахнул костяными крыльями, пытаясь взлететь, и чуть не свалился с рукава. Максимилиан придержал его.

— Нет маховых перьев, — сказал принц-деспот.

— Нету, — согласился Максимилиан. — Это проблема.

Их голоса слышались чётко, отражались от стен, долетали до балкона, где я притаилась. Мне казалось, что моё дыхание слышится, как гром, и что они вот-вот задерут головы, чтобы глянуть, кто там шумит.

— Девчонку надо водворить в её мирок силой или хитростью, — продолжал принц-деспот. — Где она? Где её искать?

— Не имею понятия.

— Неужели ты, могучий маг, не в состоянии её учуять?

— Она тоже могучий маг. И мне плевать, где она. Я не собираюсь сдавать Королевство Саранче — я уже сказал.

Максимилиан зашептал, сложно шевеля пальцами обеих рук. Скелет встрепенулся. Крылья его подёрнулись будто газовым пламенем, удлинились — зелёный огонь, казалось, заменил птице оперение. Максимилиан щёлкнул пальцами — скелет, окутанный зеленоватыми огненными лентами, взлетел над столом, и заколебались язычки свечей.

— Разведка, — сказал Максимилиан.

Жуткая птица поднялась выше, пролетела мимо меня и вылетела в то самое окно-отдушину, через которое я влезла несколько минут назад. К счастью, она ничего не освещала — наоборот, тьма вокруг неё становилась плотнее.

Переведя дыхание, я снова посмотрела вниз. Принц-деспот отодвинул тарелку с обглоданной костью.

— Хорошо. Если я доставлю её тебе — ты согласишься перевести в её мир нас двоих?

— Да, — отозвался Максимилиан после паузы. — Мне будет спокойнее, если ты уберёшься… Только учти: через несколько лет здесь будет огромное, процветающее Чёрное Королевство. И я десять раз подумаю, принимать ли обратно перебежчиков.

— Ты неблагодарный, как некромант, — деспот сыто улыбнулся. — Когда-то у меня тоже был замок. И целая рать в подчинении. И земли, стонавшие под моим гнётом… думаю, стонавшие от удовольствия, — он заржал.

— Я помню, — холодно сказал Максимилиан. — Помню очень хорошо.

— Скоро у меня опять будет замок. Куча людей, солдат и рабов. Эти, как их, шофёры, телохранители… Всё, о чём ты мне рассказывал.

— Учти: в том мире есть ещё закон, суды, тюрьмы…

— Закон любого мира я переиначиваю на свой вкус. Единственный человек, умевший встать у меня на пути, ушёл, испарился, нет его!

От воодушевления он повысил голос. «Нет его», — запрыгало под потолком.

Деспот лениво потянулся:

— Отлично. Ну что, уже рассвет? Пора поглядеть на эту хвалёную Саранчу?

— Она того стоит… — Максимилиан замешкался. — Послушай, деспот. Ты уверен, что Саранча не возьмёт по ошибке тот, другой замок? Замок Оберона?

— Чем реже я буду слышать это имя, — вкрадчиво заметил деспот, — тем крепче будет наша дружба. А Саранча ничего не перепутает, не волнуйся. Королевство подчиняется правилам тонкого мира: столица там, где король.

— Откуда ты знаешь?

— Годы в тюрьме кого угодно превратят в профессора.

— Ты уверен, что вы с Саранчой читали одни и те же книги?

— Собаке не нужны книги, чтобы грызть кости и не грызть камни. Ты вызвался быть королём. Ты занял пустой трон. Теперь, чтобы разрушить Королевство, Саранче придётся убить тебя.

— Значит, Королевство устоит.

Принц-деспот усмехнулся. Поднялся из-за стола. Выросла его чёрная тень на мозаичном полу.

— Итак, некромант, мы с тобой договорились: я приведу девчонку. Ты устроишь нам переход.

— Она маг, — отозвался Максимилиан.

— Ты говорил, в своём мире она почти не отличается от прочих. Просто переведи нас через грань. Я буду о ней заботиться, воспитывать… Ты говорил, она выросла без отца?

Меня передёрнуло. Да, Максимилиан знал многое о моей жизни, сидел на кухне, болтал с моими родными… Я сама привела его к нам домой!

— Ты не удержишь её за гранью, — негромко сказал Максимилиан. — Она в любую минуту сможет уйти в Королевство.

— Даже если в наказание я прирежу её родную мамочку?

Я заставила себя не двигаться. Навершие посоха было прикрыто краем рваного плаща, и я боялась, что ткань загорится.

— Ты видишь, некромант, — принц-деспот улыбался, — я хорошо изучил человеческую натуру. Девочка будет как шёлковая… Или я просто закопаю её где-нибудь в лесу. В том мире есть лес?

— Есть.

— Отлично. Я иду к своим солдатам, некромант. Твоё дело — мертвяки.

— Договорились.

Если бы сейчас они посмотрели наверх — наверняка заметили бы меня. Светало: окна выделялись серыми пятнами, но внизу ещё царила темнота. Принц-деспот взял одну свечу из канделябра и зашагал к двери; двигался он уверенно, как будто всю жизнь прожил в некромантовом замке.

Максимилиан вскинул руки.

В его ладонях возник белый нож, бледный, словно отлитый из льда. Длинные пальцы шевелились, будто соскабливая ногтями краску со стены. Нож распался в воздухе, исчез — и тут же появился снова в спине уходящего деспота.

Послышался жуткий чавкающий звук.

Деспот упал на колени. Что-то прошипел; хотел обернуться — и не смог. Рухнул ничком. Белый нож в его спине дрогнул и растёкся туманом. Страшный человек, мой давний знакомый, лежал лицом вниз на мозаичном полу, без движения. Без крови. Как пьянчуга на газоне.

Максимилиан по-прежнему сидел в кресле. Пальцы его подёргивались.

— Лена, — сказал он, не повышая голоса.

Я подумала: что это? Он вспоминает меня? Он думает обо мне?!

— Я чую тебя. Знаю, когда ты вошла… Уходи скорее. Уходи к себе. Здесь будет… жарко.

— Ты убил его?!

Максимилиан поднял ко мне лицо — очень белое:

— Уходи, сейчас начнётся.

Я перелезла через перила балкона. В последний момент испугалась. Неуклюже балансируя посохом, спланировала вниз — подальше от Максимилиана.

Некромант не двигался. Я направила посох на тело принца-деспота; посох молчал. Мертвец не представлял для меня опасности.

— Ты что-то узнала? — всё тем же ровным голосом спросил Максимилиан.

— Что ты убийца.

— Да. Я убиваю людей. Я поднимаю мёртвых. Я некромант.

Он сам казался в этот момент заводной фарфоровой куклой.

— Ты всегда был некромант, — сказала я неуверенно. — Но это ведь не мешало тебе…

Я чуть было не сказала — «дружить со мной».

— Что ты узнала, Лена? — В его механическом голосе наконец-то прорезались человеческие нотки: нетерпение и беспокойство.

Я колебалась. Расправа Максимилиана с принцем-деспотом потрясла меня; чего ждать дальше? Мёртвое тело на мозаичном полу притягивало взгляд. Вместе с тем нельзя было сводить глаз с убийцы.

— Почему ты убил его в спину?

— Потому что он имел глупость повернуться ко мне спиной.

— Но это же подло.

— Я некромант или Дед Мороз?

Мы смотрели друг на друга. Для ночного зрения было уже слишком светло, для обычного — слишком сумеречно. Весь этот огромный зал, пауки, бесшумно спускающиеся на нитках и взлетающие в темноту, далёкий стон ветра под крышей, стаи нетопырей, мёртвый деспот у входа — всё это было так нереально и жутко, что меня мороз продрал по коже. Настоящим некромантом Максимилиан сделался только сейчас; прежде были одни разговоры.

Я вспомнила, как он пил, собираясь поднять из могилы Лесного воина. Как он трясся, ещё мальчишкой, входя в обычный склеп. Он ненавидел себя за эту «слабость», но он ведь не был некромантом до сегодняшнего дня!

— Послушай, ты же мертвецов… — Я запнулась, не решаясь сказать «боишься». — Зачем ты…

Он молчал. Глаза у него были как шлифованный мрамор. Я пожалела о своих словах и сменила тему — но неудачно:

— Зачем ты бросил меня? Зачем опоил? Чтобы я проспала твоё предательство?

— Это не предательство. Единственный шанс спасти Королевство.

— Ты хочешь одолеть Саранчу? — спросила я безнадёжно.

— Не я. Королевство. Если я стану таким же сильным королём, каким был… Оберон, мы устоим.

Он чуть запнулся, произнося королевское имя.

— Но ты же некро…

Теперь запнулась я. Максимилиан серьёзно кивнул:

— Правильно. Это будет Чёрное Королевство. Стильный чёрный цвет к лицу великому магу, ведь так?

Я не нашлась, что сказать.

— Есть хочешь? Пить? Можно приготовить блинчики, и…

— Не хочу.

— Брезгуешь?

— Не хочу.

— Ладно… Что ты узнала? — Он сцепил свои длинные страшные пальцы. — Что короля не вернуть?

Мне померещилась надежда в его последних словах. Как будто он ждал, что я подтвержу: да, это так.

— Я…

В моменты, когда надо соображать очень быстро, иногда наступает ступор. Ты стоишь как пень, и все мысли куда-то выветриваются из башки, а ведь именно сейчас пришло время показать, на что ты способен.

— Ну почему же, — начала я, стараясь придать голосу холодную уверенность. — Наоборот. Я узнала, кто совершил колдовство и кто за этим стоял. У меня на руках орудие преступления.

— А главное? Главное — как его вернуть, ты знаешь?

Я колебалась.

Максимилиан наверняка почувствует ложь, если я скажу — «знаю». Но признаться в бессилии сейчас, после всего, что я видела и слышала… не поворачивался язык.

— Я так и думал, — тихо сказал Максимилиан. — Спасибо, Лена, я знаю, что ты сделала всё возможное. Теперь…

Снаружи что-то загремело. Послышались хриплые, далёкие звуки рога.

— Они пришли. — Максимилиан поднялся. — Горы задержат их на пару дней. Мы сделаем так, чтобы в этих горах легло побольше трупов, а ночью…

Он вдруг запнулся. Продолжил другим голосом, скороговоркой:

— Лена, пожалуйста, уйди. Я не хочу, чтобы ты это видела.

— Почему? — тихо спросила я. — Ты что же… стесняешься?

Не знаю, кто меня дёрнул за язык. Но Максимилиан вздрогнул, будто его спицей ткнули.

— Нет, не стесняюсь, — отозвался холодно и ровно. — Если у тебя крепкие нервы… Что же, оставайся. Смотри.

Далёкие трубы выли, не переставая. Максимилиан зашагал к двери. Чёрный плащ струился за ним по воздуху, как приспущенный флаг. Я благоразумно держалась подальше.

— Возьми.

Он вытащил что-то из кармана и, обернувшись, бросил мне — через всё разделявшее нас расстояние. Я позволила этой вещи упасть, «ощупала» посохом и только после этого взяла в руки. Это был железный череп на ржавой булавке — размером с крупный брелок для ключей, грубо сделанный, тусклый.

— Это охранная грамота. Пропуск.

— Зачем?

— Чтобы не бросались мертвяки. Впрочем, как хочешь.

* * *

Я пришпилила череп к штанине на уровне колена. Неохота было носить на себе такую дрянь, но мёртвые арбалетчики в скалах стреляли метко. А ещё скелеты у входа…

С карниза я выбралась на галерею. Утро было хмурое, то и дело срывался дождь, порывами налетал ветер, пронимал до костей; я не помню, чтобы в Королевстве когда-нибудь было так холодно. Рога Саранчи, чьи передовые отряды добрались наконец до скал, ревели надсадно и монотонно.

Я обернула посох навершием к себе. Тёплый зелёный свет обогрел сперва лицо, потом грудь. Тёплые потоки заструились под мышки, в живот, на секунду показалось, что чьи-то руки легли на плечи; когда-то этот посох принадлежал Оберону. Когда-то король подарил мне его — в знак большого доверия.

От ворот к замку спешили люди — наверное, те самые, что всю ночь ворочали камни на перевале. Они не скрывали страха; никто из них раньше не видел Саранчу. Никто не представлял себе до конца, с чем придётся сразиться. Многие озирались по сторонам, будто ища способ сбежать, но мёртвые арбалетчики стояли на выступах скал, глядя вниз. Наверное, у них был приказ отстреливать дезертиров.

Вдоль дороги, от ворот ведущей ко входу, в два ряда горели факелы. Латники, лучники, мечники в полной боевой готовности, ополченцы в самодельных доспехах, стражники с бледными лицами — все они вслушивались в звуки рога и чего-то ждали; те, что ночью строили укрепления, сбились в плотную толпу. Все старались держаться как можно дальше от входа в замок. Я спустилась с галереи на землю у крыльца и сразу увидела почему.

Огромные, метра два каждый, мосластые, с дырами пустых глазниц, они сидели каждый в своей нише. Один прислонился к каменной стене, опустил череп на грудь и смотрел на меня будто исподлобья. Другой просунул пальцы внутрь собственной грудной клетки и задумчиво водил по внутренней поверхности рёбер. Вокруг таза у него был обмотан кусок новой добротной ткани.

Я нащупала железный череп на своих штанах. Тот, что глядел исподлобья, устало покачал костяной головой. Другой, казалось, не обратил на меня внимания. Я очень пожалела в этот момент, что не послушалась Максимилиана и не ушла в свой мир. «Я не хочу, чтобы ты это видела»…

Дорого бы я дала, чтобы никогда такого не видеть!

Принц-деспот вышел к своим воинам через несколько минут — очень бледный. Глаза его смотрели в разные стороны — один вверх, другой вниз. Воины, выстроившиеся вдоль дороги с горящими факелами, попятились в ужасе.

Следом за деспотом вышел Максимилиан:

— Его высочество принц-деспот принимает командование над мёртвым гарнизоном крепости. Живым гарнизоном командовать буду я. Если кто-то хочет прямо сейчас перейти из-под моего командования к его высочеству — сделайте шаг вперёд.

Люди застыли. Принц-деспот притягивал все взгляды, но никто не смотрел на Максимилиана пристальнее, чем смотрела я.

Его бледное лицо отливало теперь зеленью. Он говорил звонко и чётко, его голос не дрожал, но фразы обрывались, будто некроманту не хватало дыхания. Белые волосы прилипли ко лбу. Пальцы опущенной левой руки сжимались и разжимались, но это не было колдовство — просто нервический жест.

Над неровным строем зависла пауза. Максимилиан помолчал несколько секунд — я видела, как глубоко он дышит, скольких усилий ему стоит его невозмутимость. Наконец он напрягся — как перед прыжком с высоченной вышки — и громко расхохотался. Как по мне, смех напоминал скорее лай.

— Не трусьте. Я умею награждать. Мы отправимся на бой, чтобы жить и выжить. Всем, кто переживёт эту войну, заплатят полновесным золотом. Я выделю каждому земельный надел! Мёртвый храбрец получит покой и славу. Мёртвый трус будет моим рабом. Пока не рассыплется в прах!

Воины молчали. Я не завидовала этим людям; пусть те, что пришли с принцем-деспотом, купились на обычные в таких случаях обещания — деньги, слава… Но среди них ведь были и стражники из замка, и даже ополченцы! Эти-то шли защищать своё Королевство от врага, а оказались в армии некроманта…

— За новое Королевство! — выкрикнул Максимилиан. — Смерть Саранче!

Бойцы отозвались неровным гулом. Принц-деспот механическим движением вскинул руку с зажатым в ней мечом. Только я, надеюсь, видела, как передёрнуло Максимилиана. Край глаза у него начал дёргаться, он небрежно придержал его рукой.

— Голода не бойтесь. Это озеро кишит рыбой. Экономьте стрелы. Лучники — на позиции! Капитаны мечников — ко мне на совет! Ваше высочество, — он обернулся к принцу-деспоту, — примите командование над арбалетчиками. Я надеюсь собрать в горах действительно могучую армию. С каждым днём ваши отряды будут пополняться.

— Надеюсь, не нами, — прошептал кто-то над моим ухом.

Принц-деспот отрывисто кивнул и пошёл вдоль строя; люди шарахались с его пути.

— Маг дороги…

Я обернулась. Это был усатый стражник, один из тех, кто служил ещё Оберону.

— Маг дороги, ты с нами?

В его голосе была истовая надежда.

— Я против Саранчи.

— Вот ведь как… Все мы против Саранчи… А выходит, что с некромантом, — он прерывисто вздохнул. — С Саранчой, что же, совсем нельзя договориться?

— Совсем.

— Жаль…

Его взгляд вдруг метнулся куда-то над моей макушкой. Я обернулась и увидела птицу, кружившую в воздухе. Зелёное оперение на её костях едва держалось — и, когда птица угнездилась у некроманта на запястье, истаяло чёрным дымом.

Скелет разинул крючковатый клюв. Максимилиан слушал птицу, склонив голову набок — до прочих не доносилось ни звука. Может, он играл на публику — лёгких-то у птицы не было, ни трахеи, ни…

— Ты всё ещё здесь?

В одну минуту некромант отыскал меня взглядом.

— Подойди. Есть новости. Разведка донесла… Короче, в старом замке появились какие-то люди.

Глава 15

Союзники

Сверху мне открылось захватывающее, жуткое зрелище: стан Саранчи походил не на муравейник, как можно было ожидать, а на картину облаков, заснятых из космоса. Луга на границе скал были вытоптаны в несколько минут. В полном молчании кочевники меняли походный строй на боевой.

Многоноги, улучив свободную минуту, жрали песок и глину. Не видала бы своими глазами — не поверила. Теперь понятно, как такое огромное войско так быстро перемещалось по пустыне и почему за ним не тянулись бесконечные обозы с фуражом.

Передовые отряды уже выстроились, ряд за рядом, готовые к бою, а задние все подтягивались. Саранча растекалась по земле Королевства, как нефтяное пятно по поверхности моря. Вот она захлестнула лесок… Заметались верхушки падающих деревьев, задымили костры… Через час на месте леска будет дровяной склад, а через три часа — пепелище.

Лагерь всё время пребывал в движении. У него наметился центр, вроде как глаз тайфуна. Спустившись так низко, что по мне начали стрелять, я разглядела тёмно-красного многонога, в полтора раза больше прочих, с чем-то вроде открытого цветка на спине. В этом сложном седле помещался человек без шеи, с блестящей, будто намасленной головой. В руках у него был молот, подозрительно похожий на знак власти. Может, это был сам Саран? Или кто-то из его военачальников?

Саранча не спешила. Вместо замка, подлежащего осаде, перед ней оказался целый скальный массив, и перевалы казались неприступными. Рога выли, не переставая, в этих завываниях прослеживался явный зловещий смысл; войска перетекали, как разводы бензина на воде, моментально и слаженно, явно повинуясь команде.

Нет, с Саранчой нельзя договориться. Как таракан, удирая под раковину, не может договориться с хозяином кухни; мы для этих кочевников — тараканы…

Тучи опустились так низко, что на безопасной высоте я не могла разглядеть ничего внизу, а оказавшись под тучами, тут же подставляла себя под град стрел. Измотавшись и замёрзнув, я повернула прочь от скал, к морю, к замку Оберона. Маленькая тёплая надежда жила у меня в животе. Крохотная, совсем слабенькая. Последняя.

Саранча растекалась, подминая под себя все и всех.

Я видела под собой леса и кустарники, которые скоро станут голой землёй. Видела деревушки, о которых не будет и памяти. Саранчи слишком много, она — как единое чудовище, как стихийное бедствие, которому нельзя противостоять. На что надеется Максимилиан? На мертвецов?!

Никто, кроме меня, не знает, что он боится мёртвых куда больше, чем любой его подданный. Хоть и не показывает виду. Мы все — и я в том числе — так часто называли его некромантом… Иногда не задумываясь, что говорим.

Силы мои таяли. Волей-неволей пришлось спуститься и продолжать путь пешком. Швея путалась, задевая полы плаща. В кармане лежали два сложенных листка и треугольная монетка на цепочке. Вся моя добыча.

Очень хотелось есть и пить. И спать; я валилась с ног. Начался дождь, и плащ мой, рубашка и брюки скоро промокли. Просто переставляй ноги, говорила я себе. Там, в замке, люди. Это друзья. Кто же ещё?

На стене замка Оберона горели огни. Я ускорила шаг, забыв об усталости. Дождь лил сплошной пеленой, в двух шагах ничего нельзя было разобрать.

— Кто идёт?!

Знакомый голос. Очень знакомый.

— Уйма, это я! Лена!

Мой друг вышел ко мне навстречу с факелом в руке:

— Лена! Ну наконец-то! А Гарольд врал, что ты к некроманту перекинулась!

Он был ранен — рука на перевязи — но весел и зол, как всегда.

* * *

В караульной башне горел огонь. Я промокла до нитки, и первым моим движением было — согреться.

Люди, сидящие у костра, обернулись мне навстречу. Я увидела здесь полдесятка королевских стражников и старого канцлера, похожего на крючконосую тень. Разинув рот от удивления, я увидела принца Александра в боевом облачении, принцессу Эльвиру в чёрном плаще поверх шёлкового платья, принцессу Филумену, водящую бруском по лезвию топора. Я увидела Гарольда — он сидел, держа на коленях обломки своего посоха, и единственный даже не повернул головы, когда я вошла.

— Закройте ворота, — я облизнула губы. — Поднимите мост. Саранча скоро будет здесь.

Уйма посмотрел на Гарольда. Гарольд равнодушно кивнул стражникам; через минуту снаружи послышался скрип блоков. Загремели цепи, лязгнул металл. Ворота замка, на моей памяти не закрывавшиеся никогда, сомкнули створки.

— Ты их видела? — спросил Александр. Глаза у него лихорадочно блестели.

— Да. Они штурмуют замок некроманта.

— Устоит? — проскрипел канцлер.

Я заколебалась.

— Не знаю.

Вернулись стражники, на ходу сбрасывая мокрые капюшоны. Снаружи лил дождь, вода грохотала, скатываясь в водосточные канавы. Филумена точила топор. Моя первая радость улеглась; Гарольд молчал и не смотрел на меня.

Ища поддержки, я поглядела на Уйму. Тот истолковал мой взгляд по-своему:

— Не привёл я их. Угробы сговорились с Шакалами, чтобы по-прежнему жить. Ну и наши тоже… Признаем, мол, тебя снова племенным вождём, только веди нас за свежим мясом. Ну и проклял я их, листогрызов, чтобы у них зубы повыпали, чтобы траву до смерти жрали.

— А Турма Двахребта?

— Съели его, — Уйма погладил свою забинтованную руку. — Как он к печени моей потянулся, чтобы, значит, отведать… Я ему руки-то укоротил. А наши — они как дети. Как увидели, что он упал, — ну и вот.

Я нервно сглотнула. Уйма безмятежно скалил белые зубы; по его круглым, как плошки, глазам никак нельзя было понять, что творится у людоеда в душе.

— Вернулись мы, значит, с женой, видим, замок пустой… Отыскали Гарольда, а там и ребята подтянулись. Их высочества пришли, — Уйма походя отвесил поклон Эльвире. — Плохие тут дела, Лена.

Канцлер тоскливо вздохнул. Филумена бесстрастно отложила наточенный топор и взяла Уймин тесак, изрядно выщербленный, с засохшими тёмными пятнами.

— Что это у тебя, маг дороги? — громко и холодно спросила Эльвира. Я проследила за её взглядом: принцесса смотрела на железный череп, приколотый к моим штанам.

— А, это, — я поспешно сняла железку.

Уйма склонил голову к плечу: его улыбка таяла.

— Лена? Что же, верно сказал старший маг и ты с некромантом спуталась?

Они смотрели на меня — десять пар глаз. Только Гарольд по-прежнему глядел мимо. Железный череп, выданный Максимилианом, жёг ладонь — но моё смущение очень быстро сменилось злостью.

Только что я готова была мямлить, оправдываться, объяснять, как оно было на самом деле. Теперь, в одну минуту, мне очень ясно представилось, как жил все эти годы Максимилиан. Отчуждение, ухмылки, гримасы, брезгливое понимание в голосе: а-а, он же некромант…

— Я ни с кем не «спуталась», Уйма. — Левая моя рука сжалась на посохе, правая стиснула рукоятку Швеи. — У меня есть друг. Который в большой беде. Вам не нравится, что он некромант?!

Стражники переглянулись. Филумена отложила тесак. У Эльвиры вытянулось красивое лицо; Александр глядел исподлобья. Канцлер безнадёжно качал головой. Уйма нахмурился. Гарольд даже не обернулся.

— Мне тоже не нравится, — сказала я сквозь зубы. — Но он помнит Оберона. А вы, такие благородные, — нет.

Показалось мне или нет — но Гарольд чуть вздрогнул. Как будто ему очень хотелось взглянуть на меня, но он подавил это желание.

— Вы хоть поняли, кто-то из вас, что этот некромант сделал? — Я вздёрнула подбородок. — Он отвлёк Саранчу от нашего замка, вызвал огонь на себя!

— Он изменник, — пророкотал Уйма, и его жёлтые глаза сузились.

— Кому он изменил?

— Королевству. Он захватил трон, — резко сказал Александр.

— А кому этот трон принадлежит по праву? А? Ну-ка, вспомните, принц!

У Александра дёрнулось веко. В караульной башне сделалось очень тихо, только лил снаружи дождь да трещали сырые поленья.

— Если маг дороги защищает некроманта, — всё так же холодно проговорила Эльвира, — значит, маг дороги тоже повинен в измене.

— Что?!

Навершие моего посоха налилось красным. Эльвира презрительно скривила губы. Я сдержалась; сейчас мне ни в коем случае нельзя было выходить из себя.

— Вы хоть понимаете, что такое Королевство? — начала я, переводя взгляд с лица на лицо. — Как оно устроено изнутри? Это не просто люди, не просто придворные должности, трон и всё такое прочее. Это живой организм, который связывает обыденный мир и волшебный, как вот этот меч, — я вытащила Швею, — связывает изнанку всего сущего с лицевой стороной! И в момент, когда вы забыли Оберона, — вы, все! — Королевство начало рушиться изнутри. Не Саранча его губит! Его губите вы, вот вы, которые здесь сидите и смотрите на меня! Потому что все вы знали Оберона. Вы все его забыли. Каждый из вас!

Впервые за несколько часов я взяла Швею в руки. Меч казался страшно тяжёлым и трясся, словно поручень в автобусе. Клинок был мокрый; я отстранённо подумала, что надо бы его высушить и смазать, но в этот момент понурый крючконосый канцлер вдруг подпрыгнул и завопил на всю башню:

— Швея! Это же Швея! У неё Швея!

Он смотрел на меч в моих руках, будто я держала экзотическую змею.

— Швея! Королева…

Он поперхнулся. Его глаза, и без того округлившиеся, вдруг затуманились, будто он что-то пытался вспомнить.

— Королева… Это её меч.

— Это ничей меч, — мягко поправила я. — Но его можно добыть для важного дела. Королева смогла получить его — смогла и я.

— Королева, — повторил канцлер и вдруг принялся быстро-быстро тереть виски. — Королева… Она шила этим мечом. Шила изнаночные нитки. Она умерла, маг дороги, этот меч погубил её.

— Не меч. Изнанка.

Канцлер не слушал меня. Все, сидящие вокруг костра, смотрели на него; он взял себя за остатки жидких волос и рванул, будто желая стянуть голову с плеч.

— Королева. Я помню… Но там было что-то ещё. Кто-то ещё. Швея… Королева… И ещё кто-то был!

— Король, — шепнула я. Тёплая волна мурашек подняла дыбом волосы у меня на макушке. Я от кого угодно ждала, что он первым вспомнит Оберона, — только не от канцлера.

— Король, — повторил он недоверчиво. — Да… наверное… Но я не помню. Столько ежедневных забот… Указы… Налоги…

— Но вы ведь вспомнили Швею!

Он смотрел на меня и беззвучно шевелил губами.

— Я уже старый, — сказал наконец. — У меня очень плохо… с памятью. Ноют кости… Скоро мы все умрём, зачем же мучиться напоследок…

И, весь погасший и постаревший, уселся снова к огню. Губы его шевелились, но ни слова нельзя было разобрать.

Я постаралась справиться с разочарованием.

— Слушайте меня, — голос мой начал хрипнуть. — Я расскажу вам всё. У нас очень мало времени…

Гарольд легко поднялся. Накинул плащ, подхватил обломки своего посоха и зашагал к выходу.

— А ну, стой!

Я заступила дорогу. Мой собственный посох почти упёрся навершием ему в живот:

— Я заставлю меня выслушать.

— Не заставишь, — он посмотрел на меня впервые за долгое время, и глаза у него были как подмерзающее болото. — С дороги.

— А ты сдвинь меня.

По навершию моего посоха с треском запрыгали искры. Швея тряслась, как припадочная. Гарольд был выше меня на две с половиной головы, втрое шире в плечах и весил, наверное, вчетверо больше — но его посох был сломан.

— Сядь на место, Гарольд.

Он прищурился:

— Оружие? Против меня?

Выдерживать его взгляд было непросто, но я заставила себя не отворачиваться.

— Быстро он тебя обучил, — не то сказал, не то выплюнул Гарольд. — Достойная ученица некроманта.

— Сядь! — прошипела я. От несправедливости его слов мои щёки вспыхнули почти так же ярко, как навершие посоха.

— Хорошо, — сказал он неожиданно мягко. — Попробуй. Попробуй привлечь этих людей на свою сторону. А я посмотрю.

Он вернулся на своё место. После столкновения с ним у меня почти не осталось сил на то, что я должна была сделать; десять человек смотрели на меня напряжённо, недоверчиво, возмущённо, презрительно…

— Хорошо, — сказала я. — Начнём с Королевы Тумана.

* * *

Я знала, что будет непросто, но представить не могла, что рассказ будет стоить такого труда. Я постоянно путалась, возвращалась, повторялась; я давала себе слово не размениваться на обвинения и жалобы, но эмоции захлёстывали меня, и несколько раз я чуть не заплакала.

Я рассказала им о Королеве Тумана, я напомнила, сколько бед из-за неё случилось, пока Королевство странствовало между мирами в поисках нового места для жизни. По глазам стражников я поняла: Королеву они помнят. Кое-кто вспомнил даже Эдну; Александр изменился в лице, услышав её имя. Мне очень хотелось прерваться и расспросить его, но я боялась остановиться — боялась, что закончить мне не дадут.

Я рассказала, как Ланс, после смерти ставший рекой, подарил мне Швею, и как я странствовала на изнанке, и как попала в старый мир, откуда когда-то отправилось в дорогу Королевство, и как нашла там Эдну, и о «монетке желаний». Я вытащила из внутреннего кармана треугольную монетку на цепочке и отдала её Уйме; тот долго вертел её в ручищах, потом передал Филумене. Принцесса всмотрелась в рисунок, покачала головой и отдала монетку Эльвире. Та не стала смотреть; монеткой завладел канцлер и стал её ощупывать, обнюхивать, даже попробовал на зуб. Александр поковырял рисунок ногтем, стражники рассматривали монетку, передавая один другому, а Гарольд всё это время сидел спиной к огню, складывая, как головоломку, обломки своего посоха — то так, то эдак. Я замолчала, измученная и потерявшая голос, и все остальные тоже молчали… как мне показалось — сочувственно.

— Видишь ли, Лена, — начал Уйма, — ты очень складно всё говоришь… Но как же так может быть, чтобы ты одна помнила — а все забыли?

— Не одна. Ещё… Максимилиан.

— Некромант, — уронила Эльвира.

— Ещё принц-деспот.

— Этот-то? Предатель? Убийца? Кто ему поверит?

— А мне вы не верите?

Опять зависла долгая пауза. Я смотрела на канцлера; тот скрючился на низкой скамеечке, опустив нос ниже колен.

— А может такое быть, — начал Александр, — что ты, маг дороги… выдумала этого человека? Что он тебе привиделся? Не с тем, конечно, чтобы нас сознательно обмануть, а…

— Дай мне, — сказал чужой незнакомый голос. Я не сразу поняла, что говорит Гарольд.

Александр, помедлив, передал монетку стражникам, а те — из рук в руки — Гарольду. Эльвира переглянулась с мужем.

Долгую минуту в тишине Гарольд разглядывал монетку. Я видела только его затылок: волосы с нитками седины выбивались из-под чёрного, с блеклым серебром, головного платка.

— Здесь надпись: «Заперто». Древний магический язык. Это монета из забытой сокровищницы в пустыне Времени. Я помню: мы там шли.

Гарольд обернулся к огню. Щёки его ввалились, борода стояла торчком.

— Вещи из неоткрытых земель… из её владений… теряют силу там, где живут люди. Чаще всего. Но в соединении с сильным желанием… с твёрдой волей… могут утроить могущество. Удесятерить. «Заперто»… В старые, стародавние времена… Я знавал алхимика, который мог прочитать любую надпись, на любом языке. Говорят, в молодости он ходил на Чердак мира…

— Ясно, — я сжала монету в кулаке. — Я знаю, о ком речь. Он в моём мире! Я иду к нему, прямо сейчас, только…

Я обвела глазами обращённые ко мне бледные лица.

— Только один из вас должен пойти со мной. Иначе… иначе я вернусь слишком поздно. Там время…

У меня не было сил объяснять, как различается течение времени в Королевстве и у меня дома. Ощущение, что Оберон рядом, руку протяни, подстёгивало, будто разрядами тока.

— Я, — вызвался Уйма.

— Ты, — я засомневалась. — Ты очень приметный… Там небольшой двор, тётушки на лавочках… Ты привлечёшь внимание, Уйма, а нам не надо…

— Я с тобой пойду.

И снова я не сразу поняла, чей это голос — отрешённый и сухой.

* * *

— Эй, вы кто такие?!

Старичок с красным носом, стоя у почтовых ящиков, смотрел на нас с подозрением и страхом.

— У нас здесь ролевая игра, — буркнула я, сразу же пожалев, что не оставила в Королевстве меч и посох. — Мы консультируем писателя Царькова.

На улице всё ещё был день, и всё ещё лил дождь. Здесь, на лестнице, пахло мокрым асфальтом, пылью, поздним летом. В закутке на лестничной площадке стояла детская коляска. И всё в этом чужом подъезде было таким будничным, домашним, привычным: заканчиваются каникулы, съезжаются в город друзья…

Тремя ступеньками ниже стоял Гарольд. Люди с седеющими бородами редко играют в ролевку, но Гарольд явился из Королевства в чём был, и чёрный с серебром головной платок придавал ему очень неформальный вид.

Красноносый старичок на всякий случай ретировался. Гарольд сосредоточенно оглядывал лестницу, окошко с дохлыми мухами на подоконнике, коляску, почтовые ящики внизу; казалось, он по привычке прикидывал, как можно организовать здесь оборону против превосходящих вражеских сил.

Я молча зашагала вверх. Гарольд не двинулся с места. Не слыша его шагов, я остановилась:

— Нам выше.

Он хотел что-то сказать. Уже открыл рот. Потом махнул рукой — и стал подниматься за мной. Свой сломанный посох он оставил в Королевстве. Тяжёлый меч, гораздо тяжелее Швеи, задевал о решётку лестничных перил. Звук получался, будто били в гулкий колокол. Как бы все соседи не сбежались на такой звук.

Писатель-алхимик стоял у открытой дерматиновой двери. Для него все мои посещения слились в одно: в Королевстве проходили дни, а писатель никак не мог собрать черепки разбитой вазы у себя в гостиной.

— Кто это… — он со страхом уставился на Гарольда. — Это не…

— Всё в порядке, это со мной, — пробормотала я устало. — Нам нужна ваша консультация, алхимик.

— Я больше не… — Писатель всё ещё поглядывал на Гарольда с опаской. — Добро пожаловать, господа маги дороги. Проходите… Что это у вас, неужели Швея?!

Он даже присел, желая получше разглядеть меч у меня на поясе. Я отстранилась:

— Нет. Мы играем в ролевые игры.

— Я впечатлён, — пробормотал алхимик, и на его одутловатых щеках появился румянец. — Да, да, признаться сказать… Чай? Может быть, травяной? Вы выглядите неважно…

Я хмыкнула про себя: уж чего-чего, а чая или тем более трав из этих рук я в жизни не приму.

— Спасибо. У вас есть растворимый кофе в бумажных пакетиках?

— Эта гадость?! Есть, совершенно случайно…

Гарольд стоял посреди комнаты, молча изучая старую люстру, пыльные занавески, книжный шкаф с одинаковыми тусклыми корешками. Я уселась на продавленный диван и поняла, что встать не смогу: не держат ноги.

Алхимик вернулся через пять минут, и все пять минут мы с Гарольдом молчали. На подносе, который хозяин поставил на табуретку, были две кружки с горячей водой и две яркие «колбаски» растворимого кофе со сливками. Я увидела в этом знак: алхимик догадался о моих подозрениях и напоказ выставил добрые намерения — сами, мол, распечатывайте, сами готовьте себе напитки.

Здесь, в старой неухоженной квартире, под шум дождя за окном легко было представить, что никакой Саранчи нет на свете. Что Максимилиан не убивал принца-деспота и у входа в чёрный замок не маются на цепях два унылых скелета. Я болтала ложкой в воде, глядя, как растворяется кофе.

Гарольд вертел в руках бумажную упаковку. Алхимик с любезной ухмылочкой помог ему: надорвал пакетик, высыпал содержимое в воду. Гарольд поднял брови.

— А метро, — спросил вдруг неуверенно, — метро у вас ещё работает?

— А куда же оно денется, — любезно затараторил алхимик. — Только вот народа стало многовато, в час пик не протолкнёшься, такие толпы, ужас…

— Я говорила с Эдной, — сказала я.

— Она призналась? — оживился алхимик.

— Она всего лишь орудие… Гражданин Царьков! Не вы ли мне говорили вот в этой самой комнате, что Туманная Бабища имеет власть, пока Королевство в пути? Что она бессильна против короля в его Королевстве?

— Говорил, — он нервно сглотнул. — А… что?

— Посмотрите на это.

Я вытащила из кармана треугольную монетку на цепочке. Алхимик склонил голову к плечу с подчёркнутым, театральным интересом:

— Что это у нас? Так-так…

Тусклые глаза его вдруг открылись. Торопливо, чуть ли не жадно, он схватил монетку в руки. Я удержала её — за конец золотой цепочки.

— Это… да… что это, позвольте спросить?!

— Вы ведь алхимик и мудрец. Вы должны знать, что это!

— Я скажу… Сейчас… Дайте, прошу вас, не бойтесь, выпустите наконец цепочку, я не отберу эту вещь у вас, я не посмею…

Он забегал по комнате, поворачивая монету так и эдак:

— Какой дурак повесил это на цепь? Можно повредить силовые линии… Так… Здесь написано: «Заперто… законсервировано, собрано и закрыто, срока давности нет».

— «Законсервировано»?!

— Ну, общий смысл такой. Обработано для хранения, заархивировано, если хотите. Это… Ух ты, много читал про такое, никогда не приходилось держать в руках. Это, господа, один из так называемых исполнителей желаний, они попадались людям во все времена. Принцип действия простой: воля простака-желающего плюс извращённый юмор исполнителя. Обезьянья лапа… Золотой шар… Цветок с радужными листьями…

— Монетка желаний.

— Вот-вот… Но монетка — это просто забава, детская игра.

— Где Королева Тумана могла добыть эту вещь?

— Королева Тумана? — Алхимик встрепенулся. — А при чём здесь она?

— Это она подбросила Эдне монетку.

— Вот как, — пробормотал он, и лихорадочный румянец на его щеках поблек. — Эта вещь — из владений Королевы… Проще простого… Чего, вы говорили, пожелала Эдна?

— Забыть Оберона.

— Ох, — алхимик покачал головой. — Забыла?

— Нет. Вместо этого…

— Понимаю… — Он рассеянно взвесил монетку на ладони. — Маг дороги, я начинаю беспокоиться.

— Только сейчас? — не выдержала я.

— Вы меня неверно поняли, — он преданно заглянул мне в глаза. — Много лет я сижу здесь тихо-тихо. Пишу детские книжки. Гонорары небольшие, но я ведь живу скромно…

— Мне-то что? Живите как хотите.

Он замотал головой:

— Слишком большое внимание к моей скромной персоне. Слишком много влиятельных господ, магов, ходят ко мне… Кстати, вы не говорили некроманту, что я его предал?

— Я ничего не говорила некроманту. — Я сжала зубы, чувствуя, как напрягся рядом Гарольд. Проклятый алхимик: проверяет он меня, что ли?! Или он Гарольда так проверяет, или… поди узнай, чего он хочет, скользкая душа!

— Но он всё равно узнает, — шёпотом пожаловался алхимик. — Граница между нашими мирами сделалась такая тонкая… Если господин некромант явится, чтобы отомстить… Что делать бедному учёному?

Я вспомнила равнину, запруженную Саранчой, осаждённые скалы и мертвецов-арбалетчиков.

— У господина некроманта сейчас хватает забот и без вас. Не тряситесь!

— Вам легко говорить… А Королева Тумана?

— Думаете, она сюда дотянется? Руки коротки!

— Коротки, — алхимик прерывисто вздохнул. — Она мне снится, господа, в последнее время очень часто… Ежели она смогла дотянуться до короля в его Королевстве… То до меня, скромного изгнанника?!

— Королевство гибнет, — я через силу поднялась с дивана, — а вы ноете. Трясётесь за собственную шкуру!

— Моя шкура мне очень дорога, — он проникновенно хлопнул короткими ресницами. — Вы молоды. Вам этого не понять!

— Вы жалкий трус, — вдруг сказал Гарольд.

— Да, — алхимик поклонился. — А вы, должно быть, Гарольд. Я был знаком с вашей матушкой… Когда она была ещё ребёнком. Это были славные времена…

— Кто вы такой?!

— Жалкий трус, как вы уже знаете. Только… после всего, что случилось, я храню верность королю. А вы его забыли, насколько я понимаю. Вы, маг дороги, забыли своего короля… Вы беспамятная овца, вот вы кто. Но, разумеется, вправе презирать такого жалкого…

— Гарольд! — рявкнула я.

Его руки уже потянулись к горлу алхимика. Тот отпрыгнул в дальний угол и побледнел сильнее — видно, понял, что перестарался. Мой окрик заставил Гарольда вздрогнуть — и остановиться.

— Король защищал меня, — плаксивым голосом начал алхимик. — Я изгнанник… но честный изгнанник! Я сполна расплатился за прежние грехи… Теперь, когда нет короля, — кто оградит меня от Туманной Королевы? От некроманта, если тот пожелает использовать мои знания во зло? Кто…

— Тихо! — рявкнула я.

И — удивительно! — они меня послушались. Оба. Я стояла посреди комнаты, держа наперевес бесполезный лёгкий посох; в ушах у меня тонко звенело, а перед глазами метались искорки. Алхимик снова разглядывал монетку, Гарольд отошёл и сел на диван. У него подёргивалось веко.

— Мы здесь не затем, чтобы болтать. А чтобы вернуть Оберона! Этот исполнитель — можно его заставить отменить желание?

— Нет, — алхимик скорбно поджал губы. — Это основа магии — обратного хода нет… Что пожелал — за то и отвечаешь…

— Вы сказали, там написано…

— Да. «Заперто, закрыто». После исполнения желания предмет переродился. Теперь это сейф. Если бы Эдна пожелала никогда не знать страха — в сейфе хранился бы её страх. Если бы Эдна пожелала разбогатеть — в сейфе оказалась бы её бедность…

— Она пожелала забыть Оберона!

Алхимик покачал головой:

— Прошу прощения, но Оберона… его величество нельзя запаковать в столь тесную тюрьму. Где моя лупа?

Он потянул на себя ящик стола, и тот выпал, рассыпав по паркету бумаги, фотографии, пуговицы и скрепки. Не обращая ни на что внимания, алхимик выхватил из общей кучи лупу и, сощурив глаз, уставился на монету.

— Это имя, — сказал он вдруг севшим голосом. — Это имя… Да. Одно. Имя короля! — провозгласил писатель, благоговейно глядя на монетку. — Вот что она здесь спрятала. Забвенье прокатилось по многим мирам, и в Королевстве, где волшебный мир очень развит, сила забвения оказалась сильнее всего…

— Как открыть сейф? — быстро спросила я.

Алхимик внимательно поглядел на меня. Потом на Гарольда. Вдруг улыбнулся — как-то очень сладко:

— А это вам, господа маги, виднее. Я ведь всего лишь учёный. Насколько мне известно, отпереть сейф нельзя, взломать тоже, но можно призвать то, что находится внутри, другим магическим способом… Решайте сами!

* * *

В караульной башне горел костёр — ни одно поленце не успело прогореть за наше отсутствие. Уйма мигнул круглыми жёлтыми глазами:

— Так вы идёте или нет?

— Мы уже вернулись.

Ноги меня не держали. Я села на шкуру бебрика у самого огня. Посох в моих руках опять налился тяжестью и силой, навершие посверкивало. В кулаке была зажата треугольная монета.

— Гарольд, вы в самом деле куда-то ходили?!

— Да, — отозвался он глухо. — Лена, мне надо с тобой поговорить.

Он назвал меня «Лена» — или мне послышалось?!

Узкая крытая галерея вела из башни в замок. Поднявшись по винтовой лестнице, мы прошли, один за другим, по тёмному коридору и остановились в комнате отдыха стражи. Здесь, как и везде в замке, царил бедлам — но среди хлама на полу, пустых бочонков, щепок, тряпок, почти не осталось ничего пригодного: уходя, новые подданные некроманта вынесли всё, что смогли.

Гарольд минуту помолчал. Потом протянул руку у меня над головой:

— Оживи.

Я давно забыла это ощущение. Чужая сила, делаясь моей, хлынула, заполнила, подбросила вверх, заставила спину распрямиться. Разом пропали искры перед глазами, перестали гореть веки, утих звон в ушах. Я чувствовала себя как солнечным утром в воскресенье после длинной, спокойной ночи.

— Ты слишком много отдал, — пробормотала я.

— Я ещё силён, — отозвался он сухо. — Расскажи мне о короле.

— Сейчас? Но ведь Саранча… Каждая минута…

— Я должен знать! Я не могу поверить… Я помню, как мы шли по неоткрытым землям, ты была с нами… Помню Ланса. Помню, как он погиб…

Гарольд замолчал, беззвучно шевеля губами. Потом заговорил глухо, очень низким голосом, будто заклинание читая:

— Мы шли. Ядовитый туман, смерчи, лихорадка… А потом налетела она. Королева Тумана. Мы с тобой и с Лансом встали, держа защиту, между нами — все люди… И стояли так трое суток без передышки. Всех сохранили. Но гора, под которой мы стояли, не выдержала. Пошла лавина. На Ланса. Он её посохом придержал… Пока мы спасали людей… А как только всех вытащили — он упал. Там и остался…

— Гарольд! Меня не было с вами, когда погиб Ланс! Мы с Александром и Эльвирой отбились от Королевства в пути… Ты помнишь?

— Помню, — он стянул с головы чёрный с серебром платок и вытер вспотевший лоб. — Но нас было трое. Держать такую защиту вдвоём невозможно.

— Так кто же был с вами третий, а?

Гарольд молчал.

— Ты не помнишь?!

— Но ведь никто не помнит, — пробормотал он, оправдываясь. — Никто в Королевстве…

— Некромант. Принц-деспот.

— Проклятье!

Он изо всех сил поддал сапогом треснувший бочонок. Подгнившее дерево разлетелось щепками.

— Это какое-то наваждение, — прорычал Гарольд. — Я привык тебе верить. Я всегда тебе верил. Но почему на твоей стороне столько мерзавцев?! Этот алхимик… Некромант. Принц-деспот. Почему они помнят, по твоим словам, а я — нет?!

Я сжала зубы:

— Ты когда-нибудь был на изнанке мира?

* * *

Чтобы сравняться с ним в росте, мне пришлось залезть на стойку для оружия. Мои ладони, все в шрамах после Швеи, соприкоснулись с его кожаными перчатками.

— Всё на свете имеет две стороны…

Я не успела закончить формулу, как черты Гарольда дрогнули и поплыли перед глазами. Пропала борода, укоротились волосы, я узнала себя и шагнула вперёд; всё-таки со Швеёй выходить на изнанку приятнее. А так — тошнота подступает, будто с высоты прыгаешь.

Туман перед глазами разошёлся.

В комнате стражи, похоже, никаких особенных решений не принимали, судьбы не ломали, даже заметных ошибок не совершали: ниток у стен было мало, петли небольшие и аккуратные. Туман, напомнивший мне неприятное, клубился над самым полом. Зато Гарольд стоял, весь опутанный нитями, будто жертва сумасшедшего паука. Чёрные, цветные, какие-то белесые, они прошивали его насквозь — руки, лицо, шею, грудь; мне сделалось жутко.

Гарольд молча перебирал спутанные петли. Руки у него всё сильнее тряслись.

— Лена. Это какое-то злое колдовство.

— Это изнанка.

— Тогда что со мной?

— Это изнанка… Смотри.

Я сняла с пояса Швею. В игольном ушке красным ручейком струилась нитка Оберона, светилась в тумане, подрагивала и пропадала без вести в опутавшем Гарольда огромном колтуне.

— Ты забыл короля. Даром такое не проходит.

— Это ложь, — сказал он резко. — Наваждение!

Швея в моей руке сильно дёрнулась. Остриё, подскочив, указало Гарольду в лицо — в правый глаз.

— Ты не умеешь владеть мечом, — сказал он глухо.

— Это Швея. Она сама…

Меч в моей руке трясся, почти как отбойный молоток.

— Опусти оружие, — сухо сказал Гарольд.

— Не могу!

— Разожми пальцы.

— Нельзя. Когда Швея шьёт…

Я не договорила.

В сказках нередко рассказывается о мечах, имеющих собственную волю и силу. Швея на самом-то деле не была мечом — это я позже поняла. Она была Швеёй — иголкой, соединяющей разорванные нити на изнанке. Всякий, кто держал её за рукоятку, превращался в швейную машинку.

Швея тащила меня за собой, как ребёнок волочит утку на колёсиках. Фехтовальные приёмы у неё строились больше на уколах, чем на ударах — неудивительно при её-то занятии. Я поняла, что если не соберусь сейчас, не призову на помощь всю свою физподготовку — запястье мне сломают, руку вывихнут, а при случае и отрубят.

Первый удар был направлен Гарольду в лицо. Гарольд уклонился, выхватил свой меч, но всё ещё недооценивал противника: драться со щуплой девчонкой ему, здоровенному мужчине, никогда ещё не приходилось.

Он зазевался и в следующий миг чуть не поплатился ухом. Пролилась первая кровь — тонкой струйкой из пореза; Швея не разменивалась на уступки, она колола и колола, метя Гарольду в живот, в грудь, в шею. Он уклонялся, отступал, и остриё Швеи вонзалось в переплетение нитей, и нитка Оберона струилась в игольном ушке. Я видела, как извиваются верёвочки-нервы, белесые спутанные струны, как они рвутся, соединяются снова, ворочаются клубком ошпаренных змей. Швея атаковала непрерывно, и я испугалась, что Гарольд сейчас умрёт.

— Нет! Стой! Подожди!

Посыпались искры — скрестились два наших клинка. Швея была вполовину меньше Гарольдового меча, удар должен был обезоружить меня — но пальцы не разжались. «Никогда не выпускай рукоятку…»

Вокруг сгущался туман. Мы сражались уже по пояс в его тягучих струях. Я успела подумать: Королева Тумана присутствует здесь, на изнанке, по крайней мере, изнанка ей видима…

Швея клюнула Гарольда в грудь. Он не успел ни уклониться, ни отбить удар. Послышался треск; Гарольд отлетел к стене. Швея, мгновенно потеряв к нему интерес, потяжелела, ткнулась остриём в пол и вывалилась из моей руки. Красная нитка исчезла в тумане.

Гарольд стоял, глядя на меня.

— Ты ранен?!

Он молчал.

— Гарольд!

С ним что-то творилось. Нитки, оплетавшие его, частью облетели, как осенние листья, частью затянулись, вместо петель образовав тугие узлы. Он стоял, покачиваясь, глядя прямо на меня.

— Руки! — закричала я. — Дай руки! Всё имеет две стороны… Выходим, выходим, ну?!

Его лицо расплылось, превращаясь в моё.

* * *

Обыкновенная темнота на лицевой стороне мира показалась мне светлой после изнанки. Швея валялась на полу, чистая, без единой щербинки. Рядом лежал меч Гарольда — я испугалась. Он был весь изрубленный и со свежими следами крови.

Моя правая рука повисла, как набитый песком чулок. Плечо мозжило, будто его молотком разбили.

— Гарольд, ты меня слышишь?!

Левой рукой я подхватила посох. Навершие разгорелось, освещая голые стены с выбитыми кирпичами, тёмный камин, два меча на полу, лицо Гарольда…

И тут случилось самое страшное из всего, что когда-нибудь видела. Его волосы и борода, тёмные, с дорожками седины, начали белеть у меня на глазах. От корней растекалась белая молочная волна; через несколько секунд Гарольд был полностью седой.

— Гарольд…

— Всё в порядке, — сказал он тихо. — Всё хорошо… Не бойся. Ты всё сделала… Не бойся.

Он сел на пол. Глаза у него были задумчивые.

— Оберон, — сказал он, будто пробуя слово на вкус. — Оберон… Если это было испытание — я его провалил.

— Гарольд…

— Дружище, я помню, как меня зовут… Я забыл… как все прочие. Забыл человека, который…

Он запустил пальцы в свои новые белые волосы.

— Гарольд. Ты седой.

— Правда?

— Ты весь белый!

— Ну и что же? Лена, объясни мне, немолодому опытному магу… Как это могло случиться? Со мной?!

Меня трясло от страха. И ещё от жалости. Хотелось сесть с ним рядом и реветь белугой, но я вспомнила о Саранче и осаждённом чёрном замке.

— Спроси, как это случилось с Королевством, — сказала я шёпотом. — Вставай!

Он помотал опущенной головой:

— Я не могу… После этого… я не могу, Лена.

— Слушай меня, — сказала я властно. — Пока Максимилиан держит Саранчу, мы должны сделать так, чтобы Оберон снова стал реальностью. Вставай!

Гарольд посмотрел мне в глаза снизу вверх.

Может, он и был не очень умён, как всегда твердил Максимилиан. Может, он оказался слабым правителем. Но мужества ему никогда было не занимать — моему другу Гарольду.

— Идём, — сказал он. И поднялся.

* * *

— Этого не может быть! — повторял принц Александр. — Это сумасшествие какое-то!

— Принц, где ваш отец?

— Он умер, когда я был маленьким… наверное.

— «Наверное»?! Ваш отец — король Оберон!

Александр поглядел на Эльвиру, будто прося о помощи. Эльвира молчала; появление седого Гарольда поразило её даже больше, чем всех остальных, хотя все — даже канцлер — в первый момент лишились речи.

— Ясно одно, — отрывисто сказал усатый стражник. — Это колдовство, господа, злое! Очень злое!

— Что у тебя с рукой? — спросил Уйма, насилу оторвав взгляд от Гарольда и обернувшись ко мне.

— Шила.

— Помочь тебе?

— Я сама. Я всё-таки маг дороги.

Я перехватила посох левой и, закрыв глаза, принялась «выглаживать» навершием правую руку. Запястье не было сломано, но сухожилия, кажется, всё-таки пострадали. Мысленно воображая учебник анатомии, я соединяла разорванное — как Швея, только не между мирами, а внутри своей костяной, снабжённой мышцами, опутанной жилами и покрытой кожей руки.

Спадала опухоль. Уходила боль. Я слышала хрипловатый голос Гарольда — седые волосы прилипли к его лбу, но лицо удивительно помолодело, и голос был уверенный и властный.

Неужели для того, чтобы вернуть Оберона, мне придётся «шить» каждого жителя Королевства?! Мне не хватит всей жизни. У меня отвалится рука! Сколько же нужно вспомнивших, чтобы развеялось колдовство?

Что делать с именем Оберона, запертом в треугольной монетке?

Я сжала пальцы правой руки. Рука вроде бы слушалась. Спасибо Гарольду с его «Оживи» — иначе фиг бы мне удалось хоть половину дела сделать!

— Сейчас я снова выйду на изнанку. Буду шить каждого из вас. Если получится…

Ударил порыв ветра. Вскрикнула Эльвира; в узкое окно ворвался клубок бледного света. Всё лица сделались зелёными, как у утопленников; над нашими головами кружился птичий скелет, окутанный изумрудным призрачным оперением.

Тяжёлый пакет шлёпнулся мне на голову.

— Ай!

Костяная птица вылетела в окно, не издав ни звука.

— Что это? — прошептала Эльвира. — Это…

Послышались быстрые шаги, грохнула о стену внешняя дверь; вбежал стражник, карауливший на стене:

— Над скалами дым! Земля дрожит! Там…

Он запнулся, разинув рот, впервые увидев седого Гарольда.

Я подобрала пакет, оставленный птицей. Лезвием Швеи разрезала бечёвку, развернула, сорвала конверт. Внутри было письмо, написанное от руки угловатым, некрасивым, но очень разборчивым почерком.

«Они атакуют. Ты мне срочно нужна».

Без подписи.

Глава 16

Не верь некроманту

Дождь прекратился. Над восточным горизонтом вертикально стоял солнечный луч — единственный, вырвавшийся из прохудившегося небесного покрова. Над западным сгущался дым, заворачивался огромными смерчами: там будто бродили чёрные великаны на толстых ногах. Земля дрожала, но не мерно, как под шагами наступающего войска, а судорожно, как при землетрясении. Эта дрожь передавалась фундаменту крепостной стены, от камня к камню — все выше и выше, пока не достигала моих подошв; я дрожала, как земля, но не только от страха.

Сырой ветер бил в лицо. Белая тряпка, брошенная на дороге беженцами или мародёрами, трепетала и надувалась, будто желая улететь отсюда, убраться, пока не поздно. Над городом и предместьем не поднималось ни одного дымка.

— Я только посмотрю, что там. Просто так он не стал бы писать.

— Швея слушается только тебя? — с надеждой спросил Гарольд.

— Ланс дал её мне. Значит, я её хозяйка.

— Может быть, всё-таки сперва… Пусть все они вспомнят, принц, канцлер, Уйма…

— Гарольд, если Чёрный замок падёт — всё! Можно сушить вёсла, конец Королевству!

Гарольд промолчал. Он знал законы тонкого мира получше меня.

— К тому же я не очень уверена, — пробормотала я тоскливо. — Ты маг, и то… С тобой вот как получилось. А смогу ли я «прошить» их память…

— Полетишь?

Я кивнула. Гарольд облокотился о зубец стены и посмотрел вниз:

— Послушай. Вспомни слова этого мерзкого алхимика. «Можно призвать то, что находится внутри, другим магическим способом».

— И что?

— Был когда-то воин, завоевавший полмира, а под старость у него отнялись ноги. Он сел в своём замке и стал рассылать отряды. И они сражались его именем.

— Одним только именем? Или всё-таки мечами?

— Если имя Оберона заперто, — он меня не слушал, — и мы не знаем, как его освободить… Это последний шанс. Мы должны заставить его сражаться. Мы будем сражаться именем короля.

— Как? Размахивать монеткой и кричать…

— Мы в Королевстве, Лена, — серьёзно сказал Гарольд. — Этот мир создан именем Оберона. Если бы у нас нашлось хоть сколько-нибудь умелых воинов, которые бы помнили короля…

— Гарольд, прости меня. Там, в скалах, что-то происходит. Мне надо лететь немедленно. Потом я вернусь, и мы с тобой договорим.

— Я с тобой.

— Что?!

Его белые волосы мотались под ветром. Он был похож на призрака, но не на труса.

— С-спасибо, — выдавила я. — Только… Там… Он поднимает трупы.

— Я знаю, чем занимаются некроманты.

— Но он… послушай. У него скелеты, и…

— Я догадываюсь.

— Не осуждай его… хотя бы сейчас.

— Я попробую.

Он отстегнул плащ и бросил на камни. Размял плечи, потрогал рукоятку меча на поясе, глубоко вздохнул:

— Полетели.

Я протянула ему железный череп на ржавой булавке.

— Приколи куда-нибудь. Это знак. Чтобы свои не подстрелили.

* * *

Тучи расходились.

Гарольд летел очень напряжённо, неуверенно и всё время норовил снизиться. Он боялся высоты, хоть виду не показывал; тем временем под нами появлялись уже дозорные отряды Саранчи.

— За облака! — Было трудно перекричать ветер. — Выше, Гарольд! Нас пристрелят!

В конце концов я взяла его за руку. Когда-то Оберон летал со мной вот так, и я чувствовала себя сверхзвуковым истребителем; сейчас, держа за руку взрослого, отважного седого мужчину, я вдруг поняла, что страхую его. Поддерживаю. Как меня поддерживал Оберон.

Мы поднялись над самым первым слоем облаков. Он был не очень высокий, рваный, и в прорехи нам открывалась равнина внизу; там не осталось ни рощи, ни кустика, но и Саранчи не осталось — вся её масса прихлынула к скалам. Ревели, не замолкая, рога, их рёв тонул в каменном грохоте: тряслись, обваливаясь, скалы. Над ними тучей стояла пыль — и чёрный дым.

— Что они делают?!

Саранча штурмовала хребет.

Многоноги карабкались по штабелям своих же сородичей. Всадникам не нужны были лестницы, верёвки, альпинистское снаряжение — они просто пёрли, заваливая проломы и щели телами идущих первыми. Они шли по головам, по спинам, взбирались на неприступные камни и прыгали с них, разбиваясь, выстилали дорогу тем, кто шёл следом.

А против них воевали скалы. Сдвигались, плевались огнём, кидались обломками камней. Стряхивали с себя, как огромное животное стряхивает насекомых с морщинистой шкуры. Скалы воевали, извергая из трещин пламя и дым, уничтожая сами себя, разваливаясь, а Саранча всё пёрла и пёрла.

В долине между двумя хребтами её напор немного ослабел. Как вода, прежде чем перемахнуть через плотину, собирается в большое озеро — так массы уцелевших всадников собрались в кучу, будто варево в котле, и с каждой минутой их становилось больше.

Я сжала руку Гарольда. Он ответил мне слабым пожатием; мы перелетели второй хребет, вдали показался замок, а прямо под нами открылось небольшое ущелье на подступах к воротам.

Ущелье не пустовало. У входа в пещеру, огромного, как Триумфальная Арка, неподвижно стояли десятки и сотни неживых существ — люди, звери, огромные пауки, явившиеся невесть откуда, клыкастые снежные чудовища, о которых я слышала только в легендах; глубоко в пещере горели костры и факелы, их свет отражался в тысячах мерцающих глаз. Все, до кого смог дотянуться некромант, выбрались из склепов и отправились на войну, и пещера служила им полевым лагерем.

Мне противно и страшно было на них смотреть. Но и взгляда оторвать не получалось. И я смотрела на них, облезлых, ссохшихся, будто явившихся прямиком из фильмов ужасов, когда огни в пещере вдруг погасли, заслонённые огромной тушей, и наружу вылез дракон.

Гарольд вдруг начал резко снижаться. Его полёт вот-вот грозил превратиться в падение; усилием воли я заставила себя сделаться лёгкой-лёгкой, легче дирижабля, легче одуванчика, пусть небо притягивает меня, только не земля…

Дракон с усилием вытащил из пещеры последние метры хвоста. Он умер, наверное, от старости; чешуя на нём облезла, может быть, ещё при жизни. Огромные крылья волочились по камням. Дракон отошёл к самым воротам и сел, понурившись, опустив равнодушную морду.

Пальцы Гарольда сжимали моё запястье. К превеликому моему облегчению, он не сдался, не закричал «Бросай!» или тому подобную чушь. Он выровнялся, поднялся повыше, мы миновали ворота между двух высоких скал и, медленно поднимаясь, повернули к замку.

Хорошо, что в поднебесье почти невозможно разговаривать. Ветер шумит.

Вдоль дороги по-прежнему горели факелы, у костров суетились люди — что-то варили в огромных котлах, что-то мастерили или просто жались у огня; даже сверху было видно, насколько они растеряны и подавлены. Кто-то увидел нас в небе, издали, и через секунду все работы прекратились — люди глядели на нас, кто-то махал рукой. Мёртвые арбалетчики, по-прежнему дежурившие на скалах, проводили нас тусклыми взглядами: железный череп был у Гарольда, и они решили, что раз мы держимся за руки — я тоже заслуживаю доверия.

Мёртвый дракон стоял у меня перед глазами.

Шумело в ушах. Хотелось вернуться домой.

* * *

В чёрном зале с высокими сводами всё ещё стоял обеденный стол. У стола сидел человек в железном нагруднике поверх кожаной куртки. Гарольд выхватил меч:

— Деспот!

Человек повернул голову. Его обычно грациозные движения теперь были медленными и тяжёлыми. И сам он казался тяжёлым, как отлитая из воска кукла.

— Пошли отсюда, Гарольд, — сказала я быстро.

Принц-деспот поднялся. Неуклюже поклонился — мне.

— Что ты здесь делаешь?! — рявкнул Гарольд. По-моему, это он от страха так кричал.

— Служу, — выговорил принц-деспот. — Служу моему господину.

— Гарольд, пошли отсюда…

— Кто тебя убил?

— Мой господин.

— Гарольд, это из-за меня! Идём, я тебе всё расскажу… Ну пошли отсюда!

Гарольд хрустнул зубами так, что, кажется, эхо раскатилось под сводами. Я почти силой вытащила его из зала.

— Его нельзя было оставлять в живых, он…

— Молчи. Не надо мне объяснений.

Мы вышли к парадному входу. Скелеты сидели в своих нишах, не шевелясь, будто неживые. И на том спасибо.

— Я забыла тебя предупредить. — У меня зуб на зуб не попадал. — Максимилиан убил принца-деспота, потому что тот…

— Своего лучшего друга, — пробормотал Гарольд. — Первого министра, военачальника, советчика…

— Ну, знаешь. Ты деспота тоже брал в союзники.

Он остановился, тяжело дыша, и я пожалела о своих словах.

— Некроманту нужен мёртвый полководец, — сквозь зубы выговорил Гарольд. — Справедливо, правильно. Знаешь, Лена… Я пытаюсь понять и никак не могу… Почему он помнил Оберона, когда я забыл?!

Я не нашлась, что ответить.

От костров к нам бежали стражники: кто-то узнал Гарольда и запричитал совсем по-бабьи. Сквозь тучи дыма пробилось слабое солнце, огни факелов побледнели; мёртвые арбалетчики отодвинулись глубже в щели своих укрытий. Земля содрогалась, в скалах гремели обвалы. Тусклые солнечные блики дрожали на поверхности озёрной воды.

* * *

Максимилиан сидел на берегу озера — на корточках, опустив ладони в прозрачную воду. Я бесшумно приземлилась на плоский, поросший мхом камень. Странное дело — некромант меня не почуял: сидел, напрягшись, и от его рук расходились по воде широкие круги.

— Макс, зачем ты это сделал?!

Он вздрогнул:

— Не надо так поступать.

— Как?

— Появляться тихо, из-за спины.

— Извини… Зачем ты оживил дракона?

— Я не могу оживлять. Я поднял.

— Как ты смел? Как ты…

— Тихо-тихо! — Он встал и обернулся, пряча за спиной мокрые руки. — Ему всё равно. Он мёртвый. А я воюю с Саранчой.

— Тебе его не жалко?

— А тебе людей не жалко? Только драконов? Вот какие инфантильные у нас маги дороги…

— Зачем ты меня звал? — Я сжала рукоятку Швеи, будто ища у неё поддержки. — Смотрю, у тебя всё нормально, помощь не нужна…

— Нужна, — он глубоко вздохнул. — Спасибо, что пришла.

В его чёрных глазах совершенно не видны были зрачки. То ли они сузились, как маковые зёрнышки. То ли, наоборот, расширились, заполнив очень тёмную радужную оболочку. Руки он по-прежнему держал за спиной.

— Что с тобой? Что с руками?

— Ничего… Я колдовал.

— Покажи!

Он ухмыльнулся и протянул мне ладони. Они были будто в красных перчатках; кончики пальцев почернели, кожа висела лохмотьями.

— Макс! Да что же ты… Как ты вообще… Это же… У меня посох, я могу…

— Ну что ты причитаешь, Лена. Я не младенец.

Он уставился на свои ладони. Отшелушившаяся кожа сдёрнулась, как змеиная шкура, и ошмётками полетела по ветру. Пальцы медленно бледнели, покрываясь новой розовой кожицей. Я вспомнила свои ладони после работы Швеёй; сердце у меня стучало где-то в горле.

— В жизни столько не колдовал, — отрешённо сказал Максимилиан. — Сил не хватило вовремя подлечиться. А в озере вода холодная. Очень, очень холодная.

— Я могу… Могла бы… Хотя бы обезболить!

— Обезболивать это нельзя, — он мотнул головой. — Я потом колдовать не смогу, если руки онемеют… Ты видела — скалы?

— Видела. — Я покусала губу. — Почему… почему бы тебе и дальше скалами не воевать? Огонь, дым, обвалы, лавины… По-моему, очень здорово.

— Лавины их не остановят. Видела, как прут? Не-ет, Лена, остановить Саранчу может только большой страх… запредельный ужас. Саранча не боится смерти… Но моих мертвяков она испугается. Я знаю, как расковырять страх в насекомых душонках. Я столько поднял мертвяков, сколько мой дед, наверное, в жизни не видел. А когда в бой вступит дракон…

На его белом лице горели красные пятна — как небрежный грим.

— Макс, — сказала я очень тихо. — Это отвратительно.

— А ты хотела бы, чтобы это было миленько? Миленькая победа? Над Саранчой?

— Зачем ты позвал меня?

— Ты мне нужна. Мне нужен человек, который во время их атаки прикрыл бы тылы от страха. Я буду колдовать, люди могут смутиться, мне нужно, чтобы ты выставила защи…

Он вдруг замолчал, глядя мне через плечо. Я обернулась. По узкой дорожке, выложенной речным камнем, к нам приближался Гарольд.

— И кто же это такой? — тихо спросил некромант.

— Не узнаёшь?

Гарольд остановился в пяти шагах.

— Вот как, — пробормотал Максимилиан. — Ничего себе… А что случилось?

— Ничего особенного. Мы остались втроём, кто помнит короля…

— Втроём?

— Я, ты, Гарольд.

— Да?!

Он механически потёр ладони, стряхивая лоскутки старой кожи, будто змея.

— Теперь его вспомнят все? — спросил недоверчиво. — Все, кто его знал?

— Это трудно. Но я попробую.

Гарольд молча слушал наш разговор. Ветер развевал его белые волосы.

— Этого я не ожидал, — тихо сказал Максимилиан. — И что… что будет?

— Мы будем сражаться. Именем Оберона. Вместе, ты, я, Гарольд…

Ветер закручивал над горами чёрные смерчи. Возможно, до следующей атаки Саранчи оставались мгновения.

— Именем? — Некромант мучительно сморщился, как троечник у доски. — Откуда у тебя его имя?

Я тронула монетку на цепочке:

— Это — сейф, где заперто имя короля. Рассказывать долго… Просто поверь мне на слово.

Максимилиан потянулся к монетке. Его рука замерла на полдороге.

— Ты хочешь сражаться…

— Именем Оберона. Магия имени…

— Ты предлагаешь мне, некроманту, во главе моего войска мёртвых… сражаться именем Оберона?!

Я растерялась.

— Гарольд, — Максимилиан расхохотался. — Наша подруга Лена иногда просто поражает меня своей… наивностью. Объясни хоть ты ей!

— Нечего объяснять, — сурово отозвался Гарольд. — Либо мёртвые получают покой, и тогда мы бьёмся именем Оберона… с надеждой вернуть его. Либо мы уходим отсюда, и пусть некромант сражается один.

— Я могу сражаться один, — сказал Максимилиан с вызовом. — Но я рассчитывал на тебя, Лена. Ты боевой маг… Когда Саранча ломанется через второй хребет, я буду занят мертвяками, а ведь здесь есть живые люди. Кто-то должен выставить защитную стену у замка и держать её. Кто-то должен помогать раненым, в конце концов!

Он смотрел на меня почти умоляюще. Это было странно — видеть на его вечно насмешливом лице такое выражение.

— Макс, — сказала я. — Ты ведь сам не рад. Этот мёртвый дракон…

— Я сражаюсь за своё Королевство! При чём тут мои нежные чувства?

— Королевство не твоё. Оберон король.

— Ну так пусть сам идёт и сражается! Нет его? Нет?! — Максимилиан сделал коротенькую паузу, будто ожидая ответа. — Ты пойми, — заговорил тоном ниже, — кто пойдёт в бой его именем? Три десятка напуганных солдат, которые ещё не разбежались? Гарольд со сломанным посохом? Ты со своим дырявым мечом?

Я посмотрела на Гарольда.

— Либо живые именем Оберона, — сказал тот, глядя в небо. — Либо мёртвые рабы некроманта. Вместе мы на бой не выйдем.

— Ну и не надо! — задушенно кивнул Максимилиан. — Гарольд, ты зря прилетел, я обойдусь без тебя! Лена…

Он запнулся.

— Честно говоря, я сам не рад, что втянул тебя в это дело. Я не знал, что так повернётся. Честное слово. Я просто хотел вернуть Оберона. А теперь слишком много сделано, и назад пути нет… Слушай, дай мне всё-таки глянуть на это запертое имя.

Я протянула ему монетку. Он прищурился, покачивая её на ладони:

— Это имя Оберона?

— Да.

— Его можно освободить?

— Я думаю…

Максимилиан кротко улыбнулся — и упал. Вернее, в первую секунду мне показалось, что он рухнул как подкошенный, а через миг он уже взлетел — чёрной птицей. Взвился высоко в небо, и я только тогда осознала, что монетка-сейф осталась у него; я закричала во всё горло. И, будто в ответ, за горами разревелись рога.

Дрогнула земля — Саранча пошла в последнюю атаку.

* * *

Я взмыла в небо через несколько секунд после Максимилиана. Но он — птица — был проворней.

У замка метались ополченцы и стражники, никто не спешил вперёд, на врага. Горели и чадили факелы вдоль дороги. Я развернулась к скалам, ещё отказываясь верить в предательство некроманта — и уже прикидывая, как буду его убивать.

Чёрная птица раз или два мелькнула впереди, у самых скал. Потеряв её из вида, я поднялась выше — и увидела Саранчу.

Кочевники хлынули через скальный гребень, как кипящая каша из котла. Меня поразило, как изменился порядок их движения: теперь это был не дикарский напор, не толпа, валящая по спинам и головам товарищей. Многоноги, похожие на суставчатые лёгкие танки, шли плотным строем — их панцири скрежетали друг о друга, и этот отвратительный звук пробивался даже сквозь грохот шагов. Сверху войско походило на текущую по склону чешую — каждая чешуйка знала своё место, будто влитая.

Навстречу Саранче из чёрной пещеры, из трещин и незаметных сверху укрытий выходило войско некроманта — сотни и тысячи. А вместе с ним выбирался на поверхность ужас; я затормозила. Искать некроманта сейчас, когда до схватки остаётся несколько минут? Или убраться подобру-поздорову, спрятаться, переждать?

И смириться с тем, что имя Оберона больше никто не вспомнит?!

Я раскинула руки и ноги, как парашютист, желая удержаться на одном месте. От грохота и ветра закладывало уши. Саранча текла по крутому склону, как по равнине, а войско Максимилиана, жуткое и жалкое войско, развернулось широким фронтом и замерло, покачиваясь на ветру. Бок о бок стояли мёртвые люди и дохлые чудовища. В десятке шагов перед строем медленно расхаживал принц-деспот, лезвие его тусклого меча посверкивало под солнцем, а рядом стоял другой мертвец; я не хотела на него смотреть, но не смогла отвернуться.

Невысокий, широкоплечий, с прямой, как веник, желтоватой бородой, в которой запутались прелые осенние листья. Глаза под коричневыми веками полузакрыты; истлевшая одежда, позеленевший медный доспех. Лесной воин, великий человек, стоял за спиной принца-деспота, произведённый, кажется, в ординарцы; Максимилиан добрался до его могилы, разорил, поднял и призвал. Отомстил за ужас, пережитый в лесу.

Сволочь.

— Сволочь! — закричала я в голос. — Сволочь ты!

Мой крик потонул в грохоте наступающей Саранчи. Исход боя вдруг потерял для меня всякое значение. Выхватив посох из-за спины, я взвилась высоко в небо, высматривая внизу некроманта.

Я его увидела.

Дракон держался в тылу армии мёртвых. Его крылья волочились по земле, длинная шея с трудом держала рогатую голову, красивую даже в смерти. На спине его, на костяном гребне, восседал Максимилиан, весь в чёрном с головы до пят. Некромант-полководец; я надеялась, что сидеть ему вот так очень-очень неудобно: будто верхом на остром частоколе.

Я спикировала сверху, будто коршун на ягнёнка, с посохом наперевес. За мгновение до того, как навершие плюнуло огнём, Максимилиан резко поднял голову. А ещё через миг я увидела прямо перед собой белые узкие ладони с длинными пальцами.

Бабах!

Мой посох разразился молнией. Одновременно воздух сгустился вокруг меня, я оказалась будто в трубе из воющего ветра, и этим смерчем меня подкинуло вверх и в сторону, так что я перестала понимать, где верх, где низ. Посох трясся, предупреждая об опасности, огромной опасности. Ещё бы: едва одолев головокружение, я увидела несущиеся на меня скалы.

Вверх!

Кувыркание в смерче даром не прошло. Я рванула не в небо, как хотела, — разогналась над самой землёй, как выпущенный из рогатки камень. Чуть не врезалась в какую-то скалу. Еле-еле увернулась, взлетела повыше и снова увидела Максимилиана — он по-прежнему сидел верхом на драконе, вытянув руки вперёд, как слепой. Ничего: я всё равно доберусь до него. Я доберусь.

Голова у меня всё ещё немного кружилась. Рот горел, пересохший, и слезились глаза. Саранча наступала, не сбавляя хода, и близко, очень близко были теперь их луки и арбалеты. Хорошо, что тучи разошлись, и за спиной у меня висело невысокое солнце. Я надеялась, что его лучи — прямо в лицо стрелкам — превратят меня в трудную мишень…

Залп! Лучники Саранчи одновременно выпустили — навесом — целую тучу стрел. В ушах у меня засвистело; взлетев повыше, я увидела, как тяжёлые стрелы с чёрным оперением бьют в плечи, в груди, в лица воинов некроманта. Как они на секунду теряют равновесие — но, удержавшись, продолжают стоять, утыканные длинными деревянными иглами, совершенно равнодушные.

Я искала взглядом некроманта. Мне становилось всё неуютнее в этом небе, над головами кочевников и мертвецов, я боялась опуститься ниже — а с большой высоты ничего не могла разглядеть…

Новый залп! Отвратительный визг летящих стрел. Какой-то скелет в ржавой кольчуге упал, сбитый с ног, но тут же поднялся и снова замер на своём месте. Стрела торчала у него из костлявого плеча, издали казалось, что скелет зажал под мышкой градусник.

Саранча не сбавляла хода. Кто-то в строю кочевников крикнул боевой призыв — и всадники подхватили его. В едином порыве разинулись чёрные круглые рты:

— Е-а-а-а!

Войско мёртвых не дрогнуло. Но есть ведь законы физики, растерянно подумала я, Саранча на бегу тяжелее, она сомнёт мертвецов просто по инерции…

В этот момент некромант пронзительно завыл, и его вой перекрыл даже рёв наступающей Саранчи. Войско мёртвых сделало шаг вперёд — будто в спины ударил порыв ветра.

Мамочки, спасите… Бежать… Бежать! Скорее… Отсюда…

Ужас был как иголка в затылок. Обливаясь потом, трясясь и всхлипывая, я бросилась прочь от места боя — и только через несколько минут маг дороги во мне смог взять верх над перепуганной до мокрых штанов девчонкой. К тому времени меня унесло далеко Саранче в тыл.

Максимилиан завыл снова. Я вцепилась в свой посох, загораживаясь от него, укутывая себя в защитный кокон: это магия. Чужая враждебная магия, она пробирает до костей, но я сумею устоять. Я ведь маг дороги!

Серый ветер ужаса дул в спины мертвецов. Покачиваясь, как пластмассовые игрушки, они шли вперёд, шаг за шагом, и впереди шагал принц-деспот. Саранча всё ещё наступала — на секунду я удивилась нечеловеческой храбрости кочевников.

Они были не совсем людьми. Но всё-таки были живыми.

Движение замедлилось. Смешалось. Саранча остановилась перед преградой — впервые за много дней похода. Два войска наконец сошлись; мёртвые чудовища с тусклыми глазами, дохлые пауки и призванные из могил люди обрушили на кочевников дубины, топоры, мечи и острые камни.

Максимилиан выл, невидимая волна страха выплёскивалась из его лёгких, над головами Саранчи расползалась будто огромная прозрачная амёба: сам воздух дрожал от ужаса. Я выставила посох перед собой, пытаясь защититься; казалось, что я держу раскрытый зонтик навстречу потоку из пожарного брандспойта.

Так вот что имел в виду некромант, когда говорил о «запредельном ужасе»! Армия мёртвых созданий, страшная сама по себе, служила зеркалом-усилителем для того потока жути, который насылал Максимилиан. Это была настоящая психическая атака, и я не знаю, кто, кроме магов, мог бы устоять.

Ряды Саранчи смешались: кто-то пытался бежать. Кто-то истерически сражался, опрокидывая солдат некроманта, рубя им головы, — но мертвецы всё равно поднимались, как в фильмах ужасов, и шли вперёд. Принц-деспот вертелся, будто смерч, от его меча враги разлетались, как кегли, валились друг на друга, не переставая отчаянно вопить:

— Е-а-а-а!

А задние ряды войска Саранчи тем временем напирали. Поражённые страхом, раненные, смятенные кочевники пытались отступить — и падали под ноги своим же наступающим товарищам. Началась свалка.

И тогда над склоном медленно, тяжело поднялся дракон со всадником на спине. Тень дракона ползла по земле, накрывая живых и мёртвых, каждый взмах крыльев закручивал маленькие смерчи. Максимилиан сложил руки рупором — я видела — и издал звук, похожий на скрежет тысячи железных ногтей по стеклу. Посох в моих руках завибрировал.

— Не страшно, — прохрипела я.

В котле, кипящем на склоне среди камней, не разглядеть уже было ни принца-деспота, ни Лесного воина. Дракон тяжело парил, его крылья подёрнулись зеленоватым огнём, а тяжёлая голова всё равно клонилась к земле.

Чувствуя, как ярость разогревается в груди, я собрала её в комок и перелила в посох через левую руку. Дракон с наездником приближался. Я видела фигуру Максимилиана, будто в прорезь прицела. Ближе… Ещё ближе…

Огонь, пульсировавший в моей руке, в груди, в древке посоха, вдруг остыл. Превратился в ледяную стекловату. Новый ужас был не наведённый, не магический; это был мой собственный ужас. И ничего нельзя было с этим поделать.

Некромант страшно изменился — и продолжал меняться с каждой секундой. Кожа облепила череп и сделалась почти прозрачной. Открытый рот чернел неровной дырой. Руки жили отдельно от тела: многосуставчатые пальцы нечеловеческой длины, с шишковатыми наростами и чёрными ногтями, подёргивались и скребли воздух, кожа на тыльной стороне ладоней потрескалась и сочилась сукровицей. Он летел прямо на меня — я видела его отлично, будто в бинокль, будто в оптический прицел ружья, которого у меня никогда не было — а как бы пригодилось сейчас хорошее ружье…

Дракон и всадник пронеслись в нескольких метрах подо мной. Воздушный вихрь закрутил меня, швырнул вверх и сразу же вниз — я еле выровняла полёт. На склоне продолжалось сражение, вернее, чудовищная давка: Саранча, охваченная ужасом, в панике уносила ноги, а навстречу ей перла новая Саранча, свежая, одержимая единственной страстью: наступать на врага, сминать его, топтать, давить. Впервые, может быть, за всю историю войско Сарана уничтожало само себя. Из этой жуткой каши поднимались новые мёртвые — кочевники, перешедшие под командование Максимилиана.

Вот и конец, подумала я. Конец Саранче и заодно конец Королевству. А некроманту, может быть, только начало? Рождение? Его мощь растёт с каждой секундой. Чем больше мертвецов у него под началом — тем сильнее он сам, и шансы мои тают.

Дракон описал круг и повернул к замку. Те из мертвецов, что могли передвигаться, потихоньку отступали вниз, на исходные позиции, к пещере. На трёх лапах полз огромный дохлый паук. Роняя клочки шерсти, плелись горные чудовища. Принц-деспот, немного помятый, но в целом неплохо сохранившийся, выкрикивал какие-то команды. Я искала взглядом Лесного воина — и не могла найти, да и очень уж страшно было смотреть на войско Максимилиана, уцелевшее в первой битве…

Вставало солнце или садилось? Сколько времени прошло, утро сейчас или вечер? Я вдруг почувствовала, что сейчас упаду. Дотянуть бы до безопасного места, подальше от мертвецов и от Саранчи…

Дракон снижался у самых ворот замка. Издали он вдруг напомнил мне тряпичную игрушку, которую шила, держа на коленях, злосчастная Эдна. Огромная мятая игрушка с рогатой головой-черепом, чёрная фигурка на остром хребте…

Я поняла, что догоняю их. Преследую и не думаю отставать. Ветер бил мне в лицо, глаза слезились, щёки горели; я вытянулась, вскинув посох на изготовку. Кругом тучами висела пыль, всё было как в тумане.

Где Гарольд?

Ждёт ли он меня возле замка некроманта — или вернулся к своим?

Дракон пошёл на снижение. Чёрный плащ развевался за спиной Максимилиана. Он имел глупость повернуться ко мне спиной…

Убивать сзади — повадка некроманта. Но что же мне делать?! Сейчас — или никогда!

Воли у меня хватило. Но руки дрогнули.

Ударом молнии некроманта сбросило со спины дракона. Лапы чудища уже коснулись земли; тот, кто раньше был Максимилианом, кувыркнулся через голову с высоты метра в четыре — и сразу же встал на ноги. Я прицелилась ещё раз, но ударить не успела: некромант пошевелил своими жуткими пальцами, и посох вырвался у меня из рук, выскользнул, будто натёртый маслом.

Ладони, едва зажившие после Швеи, вспыхнули. Посох взлетел, перевернулся и ударился о камень далеко, у самого хвоста дракона. Я попятилась: Максимилиан стал выше ростом. Он был, наверное, больше двух метров, рубашка треснула у него на груди, и поверх чёрных лохмотьев висела монетка на цепочке.

Его пальцы шевельнулись снова.

Я подпрыгнула, взвилась свечкой в небо. Перекувырнулась через голову — это вышло случайно, от кувырка дух захватило и голова закружилась. Мой посох валялся среди камней; драконий хвост шлёпнул совсем рядом, поднялась туча пыли. Ничего не замечая, глядя только на посох, я рванула теперь вниз — будто прыгая с вышки «солдатиком».

Чёрный сапог Максимилиана наступил на мой посох у самого навершия. Некромант смотрел на меня; я увидела — сверху вниз — страшные руки и чёрные глаза, глядящие на меня сквозь скрюченные пальцы.

Я перекувырнулась снова. Отлетела в сторону, приземлилась в десяти шагах — очень жёстко, не удержавшись на ногах и грохнувшись на четвереньки. Швея ударила меня по ногам. Швея! У меня есть ещё оружие!

Некромант стоял, обернув ко мне новое жуткое лицо, соединив кончики непомерно длинных пальцев — так что его сцепленные руки походили на человеческий мозг. Глаза блестели, будто некроманта лихорадило. На руках, на шее всё яснее проступали жёлто-коричневые пятна. Он продолжал меняться, становился всё страшнее — хотя, казалось бы, куда ещё?

Глядя в его чёрные блестящие глаза, я потянула из петли на поясе своё последнее оружие — Швею.

— Ты никого больше не предашь, некромант.

Он сглотнул. Дёрнулись жилы у него на шее. Я никак не могла понять, с каким выражением он на меня смотрит: удивление?

— Я убью тебя, подонок. Предатель, сволочь, гад, мерзавец!

Я кричала на него, потому что ничего другого мне не оставалось. Швея не спешила мне помогать. Я ждала, что всё случится как с Гарольдом — Швея начнёт шить, соединять изнаночные нитки, и по ходу этого шитья я смогу сразиться с некромантом — на равных. Но Швея оставалась безучастной — просто меч в моих неумелых руках. Что же, подойти и ткнуть Максимилиана, будто шампуром?

Он не двигался. Со стороны казалось, что он безоружен: только руки, эти жуткие ручищи, на которые нельзя смотреть без содрогания. Взгляд его переместился мне за спину. Я оглянулась…

И присела на подогнувшихся коленях. Войско Максимилиана, потрёпанное в битве, стояло в ста шагах у меня за спиной — плечом к плечу. Во главе с принцем-деспотом.

Ладонь, сжимающая Швею, сделалась такой липкой, что захоти Максимилиан вырвать у меня и меч тоже — справился бы в одну минуту. Но он не боялся Швеи — его пальцы шевелились, и разношёрстное войско, собранное из всех окрестных могил, покачивалось в едином ритме — будто в трансе.

— За них ты тоже ответишь, — сказала я, не узнавая своего голоса. — За то, что ты с ними сделал!

Он молчал. Он глубоко сосредоточился на своём колдовстве; через несколько минут Саранча, захваченная паникой, погибнет от рук своих же собратьев, явятся свежие, не тронутые страхом полки кочевников, и некромант поведёт свою армию в новую атаку…

Войско мёртвых за моей спиной потихоньку приближалось. Со склона слышался рёв Саранчи, грохот камней, топот многоногов; надо было подняться и посмотреть, что там происходит, но у меня будто подошвы прилипли к камню. Максимилиан стоял, прижимая к земле мой посох, будто поверженного врага.

— Отдай монету!

Он еле заметно покачал головой.

— Я тебя насквозь проткну, гад!

Он снова мотнул головой. Чёрные губы шевелились. Рот выглядел так, будто его сшили суровыми нитками — а потом распороли шов.

Дракон снова шлёпнул хвостом. Повернул рогатую голову; огромная печальная морда оказалась совсем близко. От него пахло, но не падалью: это был запах остывшего пепелища.

Я направила остриё Швеи Максимилиану в глаза.

— Ты мне ничего не сделаешь, — прошелестел он. Я еле могла расслышать его в грохоте далёкого боя: голос был как шелест чешуи по бетону. Жилы на тощей шее дёргались, когда он говорил, и вздрагивала золотая цепочка; монетка с запертым именем прыгала у него на груди. Я никогда не видела, чтобы у кого-то так билось сердце.

— Отдай монету.

— Поздно! Уже… всё… я переступил черту. Я…

Он замолчал, тяжело дыша. Моего затылка коснулся ледяной ветер — войско мёртвых подступало к своему властелину, и ко мне заодно. Неужели некромант собрал всю свою армию, чтобы расправиться с одной девчонкой?!

Левая рука моя нащупала то место на штанине, где раньше был приколот железный череп. Я отдала его Гарольду! И забыла взять обратно!

Швея не желала работать. Прикидывалась обыкновенным куском стали, и вес её не менялся. Может быть, нитка выскользнула из игольного ушка?!

Максимилиан не шевелился. Его глаза казались стеклянными, бессмысленными. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем я поняла: это ужас. Максимилиан оцепенел, потерял рассудок от невыразимого страха.

— Макс?!

Он посмотрел на свои руки, будто впервые их видел. На войско мёртвых за моей спиной. Снова на руки.

— Ты этого хотел! — мстительно закричала я. — Красавец, да? Зато теперь ты никого не обманешь! Что внутри, то и снаружи! Ты некромант, хоть как посмотри, хоть на изнанку тебя выворачивай!

В моих словах вдруг послышалось эхо множества голосов. Гарольд, Лесной воин, Эльвира, алхимик, канцлер, безымянный стражник — все они на разные лады повторяли одно и то же: «Он некромант… не верь… не связывайся… Он же некромант…»

Беспорядочный грохот стихал. Сквозь него всё яснее пробивался топот наступающей армии: Саранча, положив половину войска на склоне, возобновила наступление.

— Мне надо, — выдавил из себя Максимилиан. И я поняла: ему надо поднимать своих мёртвых, гнать их опять на склон, опять колдовать вселенский страх, опять поднимать умерших кочевников… И то, что он должен сделать, приводит некроманта в ужас.

— Брось! — выкрикнула я. — Оставь! Освободи!

Его начало трясти. Монетка на груди прыгала, как мяч, тряслись многосуставчатые руки, прыгали плечи, подгибались колени непомерно длинных ног. Он смотрел на меня, как из пропасти, как из воронки, с таким ужасом и отчаянием, что у меня во рту пересохло.

— Н-не могу. Уже всё. Я-а…

Его голос сменился шипением. Он смотрел на меня, разевая страшный рот, и шипел, как водопроводный кран, в котором кончилась вода.

Дракон снова ударил хвостом. Максимилиан поддел мой посох ногой, подбросил в воздух. Посох взлетел, переворачиваясь, красно-зелёное навершие не светилось; некромант вскинул руки, примериваясь, и в этот момент Швея проснулась.

Мои пальцы сжались на рукоятке — рефлекторно. Швея, как брошенное копьё, преодолела расстояние от меня до Максимилиана и проткнула бы его насквозь — если бы не блестящая реакция некроманта.

Мой посох упал на землю, невредимый, но обоим нам сделалось не до того. Швея работала — шила, и разрывала, и снова сшивала невидимые нитки. Меня вытащило на изнанку и тут же вышвырнуло обратно: я успела только понять, что изнанка в этом месте полностью затянута туманом. Что же, Туманная Бабища готовится праздновать победу?!

Максимилиан ускользал, как бумажная фигурка на нитке, как подвешенное яблоко, которое невозможно укусить. Швея колола его, не давала ни секунды передышки, используя хитрые обманные манёвры. Войско мёртвых обступало нас кольцом, будто зрители необычного представления, и мёртвый дракон смотрел, повернув голову. Земля содрогалась под шагом Саранчи, а Максимилиан извивался, отступал, уходя от уколов и ударов, и монета болталась у него на шее…

Моё запястье хрустнуло.

Одновременно Швея со страшной силой ткнула Максимилиана в грудь, метя в треугольную монету. Это был последний, завершающий удар; Швея вывалилась из моей руки. Я заорала в голос, держась за запястье; половина монеты осталась на груди Максимилиана. Половина, отколовшись, запрыгала по камням; некромант попятился, споткнулся о камень и неуклюже свалился. Рубашка на его груди была разорвана. Чёрная жидкость, похожая на мазут, почти не была заметна на чёрной ткани.

Небо подёрнулось тучей пыли. Топот Саранчи перекрывал все звуки. Принц-деспот, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня.

— Чего смотришь? Веди своих в атаку!

— Я служу только моему господину.

Я подобрала с земли посох. Максимилиан сидел, пытаясь огромной уродливой ладонью зажать рану на груди. Половина монеты перепачкалась чёрной липкой жижей.

— Приказываю тебе, — с закрытыми глазами сказал Максимилиан. — Приказываю…

Он вдруг часто задышал ртом, как умирающая от жажды собака.

Держа посох левой рукой, я направила навершие на его рану. Соединить, срастить, остановить кровотечение; некромант оттолкнул меня.

— Я сам… — прошипели чёрные губы. — Уходи отсюда, дура! Здесь всем конец!

Обломок монетки подрагивал в такт ударам его сердца, всё слабее и слабее. Я оглянулась. Саранча была уже совсем близко. Я видела, как над головами понурых мертвецов покачиваются шлемы всадников — в такт шагам. Взревели рога; в их звуках было приказание, команда, и ритм шагов Саранчи сразу ускорился…

Моё запястье распухло, как булка. Я понимала, что не успею его вылечить, прежде чем накатит Саранча; на земле подпрыгивали мелкие камушки, будто капли на барабане.

Пальцы Максимилиана вдруг ожили, заскребли воздух, между ними запрыгали крохотные молнии. Принц-деспот повернулся, как кукла, воздел над головой огромный щербатый меч и что-то закаркал.

— Прекрати!

— Надо сражаться. Саранча…

Некромант с преогромным трудом поднялся. Обернулся лицом к наступающему войску, приложил руки ко рту — и завыл, так что у меня волосы встали дыбом. Серая морщинистая волна страха хлынула над головами мертвецов, отразилась от их войска, как от вогнутого зеркала, и затопила Саранчу.

Грохот шагов прервался. Восстановился. Прервался опять, превратившись в беспорядочный топот. Пот ручьями тёк у меня по спине, левая рука тряслась, правая висела плетью. Некромант сел на землю.

— Макс, отпусти их!

— Не могу.

— Можешь!

— Они уже… Часть меня… Зачем я… если бы я только знал! Нет надежды…

— Отпусти их!

— А Саранча?

— Отпусти, скотина, или я тебя на месте прикончу!

Я упёрла навершие посоха в его бледный, с зеленоватыми пятнами лоб.

— Но я ведь некромант, — прошептал он. — И надежды нет…

— Именем Оберона — отпускай!

Он зажмурился. Я всё равно продолжала видеть его глаза — веки так истончились, что через них просвечивали глазные яблоки. Страшные многосуставчатые пальцы задёргались.

Меня вдруг будто ударили по голове очень тяжёлым, очень мягким молотком — воздух вокруг сгустился. Задрожала земля, я еле устояла на ногах. А в следующую секунду мёртвый дракон вдруг расправил крылья, вскинул голову и взмыл в небо, превращаясь в тень.

Саранча топтала собственных воинов, поддавшихся панике, и не сразу заметила исчезновение противника. Склон наполнился тенями — бывшие воины Максимилиана бежали, скрывались, возвращались в могилы, и только Лесной воин стоял какое-то время посреди битвы — будто раздумывая.

А потом исчез и он.

Некромант лежал, свернувшись на камнях, как младенец в утробе, сцепив искорёженные, шишковатые пальцы. Кожа его медленно очищалась — сходили пятна, заживали трещины, кажется, и рост стал нормальным — во всяком случае, так казалось, пока он лежал…

— Макс, вставай. Уходим, пока они не опомнились!

Он не отвечал.

— Макс!

Из тучи пыли над моей головой вдруг вынырнула огромная тень. Я вскинула посох; передо мной на камни тяжело приземлился Гарольд.

Я бросилась к нему. Ткнулась лицом ему в живот, в пряжку кожаной перевязи:

— Помоги… Помоги нам, пожалуйста…

— Что здесь… ты цела?

— Да.

— А монета?

— Нет… Её разбили…

— Некромант?!

— Швея… Гарольд, скорее, уходим к замку, надо готовить оборону… Из тех, кто остался живой…

Гарольд перевёл взгляд на скорчившееся тело Максимилиана.

— Ты его убила?!

— Нет! Он сам… Он отпустил всех мёртвых… Он жив!

— Что у тебя с рукой?

— Потом… Гарольд, берём его — и полетели!

Он смотрел, не понимая. Белая борода опять почернела — от пыли и копоти.

— Лена. Прости, что не пришёл раньше. Я… — Он запнулся. — Я собрал всех людей. Они готовы к обороне — у самого замка… Уходим, скорее!

Ритм шагов возобновился. Саранча пёрла теперь прямо на нас — в тучах пыли покачивались тяжёлые головы и широкие плечи.

С трудом, левой рукой, я пристроила посох за поясом сзади.

— Гарольд, помоги мне с некромантом.

— Не буду! — Его глаза сверкнули. — Он предаёт тебя снова и снова, и снова и снова ты веришь, а теперь…

— Гарольд. Я прошу тебя именем Оберона.

— Именем…

Я не слышала его — скорее понимала по движениям губ. Взревели командные рога — первый ряд Саранчи, ощетинившийся копьями, был уже в нескольких десятках шагов.

Гарольд сжал зубы.

Мы вдвоём подхватили некроманта под мышки. Нам едва удалось оторвать его от земли.

Гарольд летает плохо. Моя правая рука не служила мне; мы тащили некроманта низко над землёй, он задевал пятками об уступы, и на камни капала кровь, и чёрные капли постепенно сменялись красными.

Глава 17

Именем Оберона

У двух высоких скал, подпиравших небо, Саранча угодила в ловушку. Прямо из земли выскальзывали копья, преграждая дорогу, а стрелки, расставленные Гарольдом, били навесом, пока хватало стрел. На дороге между горящими факелами в два ряда стояли мечники и копейщики — все отчаянно трусили, но стояли твёрдо. Гарольд был хорошим полководцем.

Мы положили некроманта прямо на дорогу. Я прижала навершие посоха к ране на его груди и поразилась, какой глубокой оказалась эта дыра. Ведь Швея метила в монету! Монета должна была защитить… Так обычно бывает, медальон или пряжка защищает от пули, от кинжала, так ведь должно быть!

Некромант не подавал признаков жизни. Он снова изменился — белая кожа всё так же плотно обтягивала череп, но лицо сделалось человеческим, хоть и очень измождённым. Пальцы так и остались ненормально длинными, но очистилась кожа и пропали уродливые шишки на месте суставов. И главное — из него по капле вытекала нормальная человеческая кровь, а не жидкость, похожая на мазут. Швея проткнула некроманта, как скальпель…

Швея! Я вдруг вспомнила, что забыла меч на поле боя, там, где он выпал из моей руки, и у меня в глазах потемнело. С превеликим усилием я заставила себя не раскисать: и без того всё было плохо. Правую руку дёргало болью, будто её на части резали. Разумно было бы залечить себе запястье, а потом уже врачевать некроманта, но очень уж скверно он выглядел: казалось, ещё минута — и отправится следом за своим войском.

Неужели я не в состоянии затянуть такую свежую рану?!

В нишах у крыльца больше не было скелетов. Валялись обрывки цепей. С какой же силой надо было дёрнуть, чтобы разорвать стальные кольца? На треноге висел котелок с потёками каши на закопчённых боках. Прогорел костёр. Внутри у некроманта всё было запутанно и сложно, почти как на изнанке. Кровоточили большие и малые сосуды, но жизненно важных органов Швея не задела — чудом.

— Не стрелять без команды! — кричал за моей спиной Гарольд. — Целься выше на два пальца… Пускай!

Лук — ужасное оружие, бесшумное и смертоносное, и, если бы нашим врагом была не Саранча, я вздохнула бы с облегчением. Но стрелы кончаются, а Саранча казалась бесконечной. Сколько их полегло сегодня? А новые прут и прут, и нет в них страха — только некромант во главе войска мёртвых может напугать их…

Максимилиан открыл глаза. Я отшатнулась — взгляд у него был всё ещё стеклянный, полубезумный.

— Где они?!

— Разбрелись по могилам. Их больше нет.

Он помотал головой:

— Они близко. Тянутся. Зовут. Они хотят…

— Они уже ничего не хотят! Вставай, Саранча атакует твой замок. Или ты больше не король?

Он потянулся рукой к едва затянувшейся ране. Слишком длинные, нечеловеческие пальцы коснулись обломка монеты и отдёрнулись: Максимилиан в ужасе уставился на свою руку, потом на золотую цепочку у себя на груди.

— Это не я… Я не трогал монету… Я бы не мог!

— Знаю, что не ты. Это Швея.

— Зачем?!

Если бы я знала. С того момента, как Швея ткнула Максимилиана в грудь, я вообще не задумывалась о происходящем — только делала, делала, а земля тряслась под грохотом шагов, и Саранча вот-вот снесёт ворота.

— Макс! Вставай! Через пару минут начнётся рукопашный!

Быстро темнело: не то гроза собиралась, не то пыль обложила небо, не то наступал уже вечер. Залпы лучников с каждым разом были всё реже: иссякали стрелы. Саранча шагала по телам упавших товарищей, и Гарольд уже кричал первому ряду копейщиков, чтобы готовились к бою…

— У нас нет надежды, — тихо сказал Максимилиан. — Теперь, когда я струсил и отступил на полдороги…

— Нет времени на болтовню! Можешь опрокинуть эти камни, чтобы завалить ворота? Полностью закрыть проход?

— Это ненадолго…

— Делай!

Он повернулся лицом к воротам, поднял руки. Шевельнул уродливыми пальцами. Два огромных камня, охранявших единственный проход от скал к замку, зашатались, как молочные зубы. Копейщики попятились. Саранча валила, ни на что не обращая внимания. Камни зашатались сильнее, к тучам серой и чёрной пыли примешались клубы красноватой; первым рухнул тот, что был пониже, рухнул и утонул в пылевом облаке. Мгновением позже до нас донёсся грохот и хруст. Взревели рога Саранчи, запоздало командуя отступление — в это время рухнул второй камень, раскололся на три части, накрывая всех, до кого мог дотянуться.

— Браво, — прошептала я.

Максимилиан опустил руки. Рана на его груди опять открылась.

— Я сам, — он оттолкнул навершие моего посоха.

Наступление Саранчи захлебнулось. Отсюда, с дороги под факелами, я не могла рассмотреть, что творится по ту сторону от рухнувших ворот. А взлетать у меня не было ни времени, ни сил.

Я села на землю, скрестив ноги, и принялась лечить своё несчастное, изуродованное Швеёй запястье. Я ли предала меч, забыв его на поле боя? Меч ли предал меня, разбив нашу последнюю надежду? Рога Саранчи ревели, не переставая, обломки ворот начали подрагивать в такт новому ритму. Всё-таки Саранча — не войско, не армия в обычном представлении: в ней нет людей. Это как дрожжевая масса, как поток воды во время наводнения или лавы во время извержения: если её много — преград не существует.

— Почему ты не уходишь? — тихо спросил Максимилиан.

— Куда?

— В твой мир.

Я молчала.

Моё запястье онемело, и онемела левая ладонь, сжимающая посох. Зелёный свет навершия, как рентгеновский луч, высвечивал косточки, хрящики, сухожилия, я в который раз пожалела, что не занималась всерьёз анатомией. Не маялась бы теперь, гадая, что с чем соединять.

Подбежал Гарольд. Пыль и копоть лежали на его белых волосах.

— Они всё равно переберутся через завал. Стрел больше нет.

— У тебя есть меч. У меня есть посох. Макс неплохо колдует безо всякого оружия.

— Лена, это бесполезно…

— И ещё, — я набрала в грудь побольше воздуха. — У нас есть имя Оберона.

Максимилиан коснулся осколка монеты у себя на груди. Ничего не сказал. И Гарольд промолчал тоже. Они оба стояли рядом и смотрели на меня, и мне вдруг сделалось жарко.

* * *

Мечников Гарольд поставил по флангам. Копейщиков — ближе к центру. А в самом центре строя оказались Максимилиан, Гарольд и я.

У нас было в запасе всего несколько минут. Обломки ворот уже шатались: с противоположной стороны лавиной напирала Саранча. Я была очень благодарна Гарольду за то, что он ни слова не сказал о гадости и мерзости некромантов. Максимилиану — за то, что он молчал, хотя его снова начало трясти. Им обоим — что ни один не посмел больше спросить, почему я не бегу в свой мир.

В туче пыли расползался завал. Показались над его верхней кромкой головы в шлемах. Две руки одновременно протянулись над моей головой:

— Оживи.

Они сказали это одновременно! Даже не глядя друг на друга!

У меня искры из глаз посыпались. Захотелось прыгать на месте, чтобы куда-то девать энергию. Я успела подумать: дуралей некромант, он же сам едва живой… Раненый… А Гарольд…

В этот момент Саранча прорвала каменную плотину. Неровный строй её вломился в ворота: дорога была узкая, только три многонога, плечом к плечу, могли на ней поместиться. Только три в одном ряду: а за ними ещё три, и ещё три, и ещё, и так до бесконечности…

Многоноги шли на нас, грохоча пластинами, из сочленений кое-где торчали обломки стрел. Сверху они казались мне похожими на быков и огромных гусениц — сейчас, стоя прямо перед ними, я поняла, на что это похоже. На танки, безмозглые шагающие танки. На горбатых спинах, как на башнях, покачивались всадники, совершенно одинаковые: круглые, чуть приплюснутые головы, вырастающие прямо из широких плеч. Различались они только оружием: у одного была в руках пика, у другого огромный иззубренный меч, у третьего булава, утыканная шипами. Я готовила себя к бою, знала, что сейчас надо идти им навстречу — но колени мои подгибались, и я не могла сделать ни шагу.

Гарольд и Максимилиан одновременно двинулись вперёд. Я осталась стоять. Гарольд поднял свой меч, Максимилиан вскинул руки со скрюченными пальцами. Мой посох трясся; справа и слева уже шагали мечники — кто-то крикнул «Ура!», но слишком откровенный страх прозвучал в этом крике.

Гарольд обернулся к своему войску.

В грохоте его не было слышно. Я прочитала по губам: «Именем Оберона!»

Ощетинились пики. Поднялись мечи. Вокруг меня будто железный лес зашептался: именем… именем…

— Именем Оберона! — тонко закричал капитан лучников.

И в ответ ему взревели десятки голосов.

Максимилиан присел, как боксёр на ринге. С его пальцев сорвались белые хлопья, облепили всадников, послышался рёв. Передний многоног поднялся на дыбы, открывая мягкое, в мелких пластинках брюхо. Туда вонзились две стрелы. Гарольд уклонился от булавы, просвистевшей возле его уха, и ударил мечом спрыгнувшего с седла всадника. Я увидела, как другой заносит над ним клинок — струя огня из моего посоха отбросила врага, опрокинула, задымились костяные доспехи…

Наверное, прошло несколько минут. Мне показалось — годы, мы увязли в янтаре и никогда не выкарабкаемся.

Мечники и копейщики Гарольда почти сразу столпились на флангах, бросаясь на прорвавшихся всадников — впятером на одного. Мы остались в центре, втроём, спина к спине, и взять нас было нелегко, потому три мага — лучше, чем один. Именем Оберона.

Поднимался страшный ветер, небо почти прояснилось, пыль ходила смерчами. Одновременно в скалах над дорогой появились люди — в первый миг мне показалось, что это мёртвые арбалетчики Максимилиана. Но это были лучники Саранчи.

— Лена, закрой! — рявкнул Гарольд.

Он увидел их одновременно со мной. А может, раньше.

Я подняла посох навершием вверх. Мысленно развернула огромный тент над собой, над Максимилианом и Гарольдом, над всем нашим маленьким войском. Защитный слой растянулся, тоненький, как мыльная плёнка, и ветер рвал его, а я силой воли затягивала прорехи, держала, удерживала, в то время как сверху сыпались стрелы. Они отскакивали от красных лоскутов моей защиты и увязали в зелёных, они не могли пробить её — но Гарольд с Максимилианом теперь сражались только вдвоём.

Поверженные многоноги и всадники лежали на дороге мешками и горами. По ним грохотали, не останавливаясь, новые и новые воины Саранчи. И ничто не могло их остановить. Я держала защиту, поднявшись на цыпочки, Саранча видела, что я делаю, и теперь мечи и копья метили только в меня. Максимилиан и Гарольд вертелись вокруг, как две лопасти пропеллера, — отбивая, отрубая, сшибая, отталкивая. В ужасе я закрыла глаза и в первый раз подумала: а что будет с моим миром? Что будет с мамой, когда время после долгой паузы потечёт, как прежде, но меня в этом мире уже не окажется?!

Мне захотелось сказать: отыграйте назад. Я так не хочу. Загрузите сохранённую игру, так не честно, я ведь не думала…

— Именем Оберона! — кричал Гарольд.

Максимилиан молчал. Не знаю почему, может быть, боялся, что язык некроманта осквернит имя короля?

Огромный шипастый шар, выпущенный из ручной катапульты, со свистом кинулся мне в лицо. Я видела, как он летит, но не могла уклониться. Гарольд в прыжке сбил шар мечом. Потерял равновесие. Булава всадника обрушилась ему на спину. Гарольд упал. Максимилиан отшвырнул нападающего, на помощь всаднику пришли сразу двое. Совсем рядом я увидела морду многонога — слепую, ничего не выражающую костяную маску…

— Именем Оберона!

Максимилиан всё-таки решился вслух назвать имя короля.

Его рубашка блестела от крови — опять открылась рана на груди. Я увидела, что он сейчас упадёт, и рывком сорвала защиту с нашей армии. К Туманной Бабище такую защиту, если некроманта и Гарольда сейчас убьют…

Молния из моего посоха протрещала в пустоте. Тот, в кого я метила, рывком подался назад — будто его дёрнули на резинке.

Исчезли лучники в скалах. Не знаю, как они нашли тайные Максимилиановы тропки — но теперь они уходили, хотя моей защиты больше не существовало; оставляя неподвижные тела многоногов и всадников, армия Саранчи втягивалась в ворота — будто кино пустили в обратном направлении. Ревели рога; я услышала их впервые с начала боя. Казалось, вся Саранча, сколько её было, получила вдруг приказ отступать…

— Получили, сволочи? Получили, да?!

В ярости я стукнула посохом о землю. В небо вырвался победный луч, будто зелёная спица. Саранча, не обращая внимания, отступала быстро — но в полном порядке. У меня хватило ума не преследовать всадников.

Гарольд даже не пытался подняться. Дышал с трудом: у него были сломаны несколько рёбер и, кажется, шипом задето лёгкое. Рядом лежал на боку многоног, похожий на опрокинутый танк в стальной броне, и ещё валялись какие-то тела, а я всё пыталась понять, что случилось. Почему они отступили? Их не могли сдержать ни горы, ни мертвецы, ни колдовство, ни мечи, так почему же, когда мы были почти что убиты, они вдруг повернули назад?!

Я никогда прежде не заживляла людям лёгкие. Это совсем особая ткань — я почуяла ладонями, как она начала отекать, набухать кровью, и перепугалась до одури. Что-то говорил Максимилиан — я не слышала. Я латала сложно переплетённые тоненькие капилляры, будто вышивала в темноте.

Дыхание Гарольда выровнялось. Рёбра ему я скрепила кое-как, зато обезболила, не жалея сил. Посох нагрелся в моих руках, казалось, плюнь на него — зашипит. Вокруг суетились мечники и копейщики, лучники торопливо собирали стрелы, не решаясь подходить близко к опрокинутым многоногам…

— Лена! Ты меня слышишь или нет?!

— Нет, — призналась я.

Максимилиан смотрел на меня с таким страхом, что я опять забеспокоилась.

— Что случилось?

— Когда ты ударила посохом… Выбила свой луч…

— Так что?

— Можешь ещё раз так сделать?

— Зачем?

— Ну, я тебя прошу.

Гарольд, кряхтя, поднялся.

— Довоевались, — прохрипел, пытаясь изобразить улыбку. — Что у этих, плоскомордых, обеденный перерыв?

Максимилиан не сводил с меня требовательного взгляда. Руки его с уродливыми длинными пальцами всё ещё подрагивали, будто судорожно. Я вспомнила, как он кричал, защищая меня: «Именем Оберона!»

Посох стукнул о каменную плиту. В вечернее небо, пыльное, ветреное, вырвался лучик зелёного света — каждый посох отличается особым лучом, по такому лучу узнают владельца…

Максимилиан вскрикнул, и почти одновременно закричал Гарольд, вытянул руку, указывая на горы…

Над их верхушками, далеко-далеко, высветился в небе яркий белый луч.

* * *

— Они ушли, потому что король на троне. Король в своём замке. В своей столице. — Максимилиана опять трясло, обломок монеты прыгал у него на груди. — Саранча почуяла это.

— Оберон? — тихо спросила я.

— Саранча безмозглая, я теперь точно знаю, это единое существо… наполовину разумное. Эта тварь чувствует тонкий мир — всё, что происходит. Король на троне, не я… настоящий. Вся Саранча теперь ломанулась в замок…

— Оберон вернулся? — Я не верила себе. Слова оставались словами.

— Там ведь нет гарнизона! — Гарольд ухватил себя за седые патлы. — Десяток стражников, Уйма, женщины… Канцлер… И вся Саранча пойдёт теперь на них?!

У меня кружилась голова.

— Скажите мне, вы… Оберон вернулся?!

Гарольд кивком указал на толпу возбуждённых, сбившихся в кучу солдат.

Выжили почти все — стражники, ополченцы, бывшие наёмники принца-деспота, даже раненых было не много. Позабыв о битве, они хватали теперь друг друга за рукава, говорили шёпотом и почти кричали, до меня доносились обрывки фраз: «Оберон… король… да как так могло… а сам-то! Слышал что-то… колдовство… Оберон…»

— Надо лететь, Лена, — быстро сказал Гарольд. — Что бы там ни было…

Я смотрела на горы. Туда, где растаял белый луч. По направлению к замку.

— Гарольд… Если это… какая-то ошибка, я просто, ну… не переживу.

— Полетели.

Я медлила.

— Ты боишься?

— Я боюсь, что это не он.

— Лена, Саранча валит сейчас прямиком на замок! Без нас там…

— Летите, — тихо сказал некромант.

— А ты?!

Максимилиан отвёл глаза:

— Если ты боишься, что это не он… Я боюсь, что это он самый и есть. Только и всего.

* * *

Гарольд был как мешок с камнями, привязанный к моим ногам.

Его рана давала о себе знать. Он мужественно держался, но земля притягивала, а у меня не было сил, чтобы тащить такую тяжесть. Наконец мы приземлились у самых гор, на равнине, где совсем недавно стояла Саранча.

Казалось, здесь проехал огромный асфальтовый каток. Невысокие холмы сровнялись с землёй, а высокие сделались заметно ниже. Земля была покрыта хрустящим слоем крупного песка, перемолотых костей и щепок — ни травинки, ни кустика, только хруст под ногами и дымящиеся горы угля. Кое-где валялись дохлые многоноги. Очень не хотелось оставаться здесь, но Гарольд не мог лететь дальше.

— Нам бы лошадей…

— И что? Пробираться верхом сквозь строй Саранчи?

Я протянула ладонь над его головой, но он перехватил мою руку:

— Сейчас не надо. Береги силы. Сам справлюсь.

Он прикрыл глаза и задышал глубоко, сосредоточенно. Земля под нами дрожала: Саранча перетекала к замку Оберона, но не прежним походным шагом. Это не был и беспорядочный топот бегства: земля содрогалась скорой лихорадочной дрожью, будто Саранча неслась во весь опор к хорошо известной цели.

Я не сводила глаз с горизонта: белый луч — знак Оберона, я помнила его. Теперь меня раскачивало огромным маятником: я рвалась туда, в замок, чтобы увидеть Оберона, засмеяться и заплакать от облегчения, сбросить с себя ответственность вместе со всем этим кошмаром… А секунду спустя вдруг начинала сомневаться. Всего только белый луч… Его можно подделать. Можно вызвать Саранчу неслышным приказом. Можно играть с нами, как кошка со стайкой храбрых мышей, чтобы Королевство умирало медленно и мы были тому свидетелями…

Но кому это надо? Кто на такое способен?!

Туманная Бабища.

Я впадала в тоску, заранее зная, что никакого Оберона в замке нет, что это иллюзия и издевательство. А через секунду снова начинала надеяться, и так меня швыряло от радости к страху, от надежды к отчаянию, а секунды текли одна за другой, и земля сотрясалась всё тише — Саранча удалялась от нас.

— Почему он не полетел с нами?

Гарольд не назвал Максимилиана некромантом, но имени его тоже не произнёс.

— Не знаю, — соврала я. — Как ты?

Гарольд открыл глаза, хотел ещё что-то сказать, но взгляд его метнулся мне за плечо.

— Смотри!

Я обернулась как ужаленная и успела заметить: ближайший к нам дохлый многоног пошевелился! Я испугалась, что он сейчас встанет, выхватила посох, но всё вышло наоборот: костяные пластины брони вдруг треснули, разошлись, из открывшейся щели посыпался песок.

Тело многонога осело. Он был похож теперь на рассыхающуюся фигурку, слепленную на берегу скучающими пляжниками: броня, потускнев, опадала. Внутри были песок и мелкий щебень.

— Это не живые существа, — изменившимся голосом сказал Гарольд. — Это… нам надо было раньше догадаться. Это что-то другое.

— Волшебство?

— Наверное. Но не человеческое.

Я сжала в ладонях свой посох. Мне очень хотелось попробовать ещё раз, выпустить в небо зелёный луч и дождаться ответа. Я собралась с духом, нашла среди хрустящего мусора камень, похожий на лоб слона, и ударила в него посохом.

Взвился луч. В полутьме наступающего вечера он был очень ярким, тёплым, изумрудным, и свет его держался несколько секунд. Зелёный отблеск упал на лицо Гарольда. Мы с ним смотрели в одну сторону — на горизонт.

Минута. Другая. Третья. Внутри у меня будто размякла пружина: я поняла, что очень, очень устала.

— У него могут быть дела поважнее, чем следить за твоими сигналами, — тихо сказал Гарольд.

— Конечно.

— Он должен готовить оборону…

— Ну да.

— Если он в замке, внутри, мог и не видеть луча…

— Ага.

Я села рядом с Гарольдом на острые камни. Между нами и замком — войско Саранчи, поредевшее, но все ещё смертоносное. Я вспомнила, как слепые морды многоногов надвигались на меня, и вздрогнула, чуть не прикусив язык. Теперь снова придётся над ними лететь…

Гарольд с трудом поднялся:

— Я готов.

— Ага.

— Вставай, Лена!

— Сейчас.

Он протянул мне руку. Я уцепилась за его большую ладонь в грубой перчатке. Поднялась — и вдруг, всхлипнув, выпустила один за другим сразу два зелёных луча.

— Не трать попусту силы!

Мы взлетели неуклюже, как два бегемота. Мы очень медленно набирали высоту, когда над горизонтом — над замком — полыхнул, как длинная молния, яркий белый луч.

Два раза.

* * *

На западе ещё стояла светлая арка, а земля уже потемнела, тени расползлись, близилась ночь. Саранча на ходу зажгла факелы — каждый размером с небольшой костёр.

— Выше, Гарольд! Пожалуйста, выше!

Саранча всё ускоряла и ускоряла шаг, будто боялась опоздать куда-то. По дороге ей попадались рощи и деревеньки, попадались — и пропадали. Дёргали верхушками высоченные стволы, валились, превращались в щепки под множеством ног. Раскатывались по брёвнышку дома, рушились крыши — я очень надеялась, что здесь не осталось ни одного мирного жителя и даже звери покинули эти леса. Поток Саранчи заливал землю, оставляя после себя дым, щебень и перемолотые кости, а впереди вставал замок Оберона и его город, столица Королевства.

В поднебесье нас болтало ветром. Для того чтобы просто поспевать за Саранчой, приходилось лететь так быстро, как мы только могли. Гарольд вдруг вытянул руку, показывая что-то впереди и внизу.

В темноте едва виднелись башни замка.

Поля, луга, рощицы вокруг были обречены. Мне не хотелось думать, что станет с городом, а Ланс… Он, конечно, разольётся, чтобы потопить Саранчу. Но всадники сложат плотину из собственных тел, задушат речку — и перейдут по сухому.

Я крикнула Гарольду, что надо поторапливаться, и в этот момент нас заметили. Сразу десяток стрел нацелился снизу, посох у меня в руке затрясся, предупреждая об опасности.

— Берегись!

Стрелы проткнули воздух в том месте, где мы только что были.

— Выше, Гарольд!

Разумеется, он не сказал — «не могу». Он сжал зубы и делал то, что требовалось, но земля притягивала его с каждой секундой сильнее. Тем временем Саранча замедлила шаг. Из-за нас?

Нет. Просто замок был уже — вот он. Поднят мост, и закрыты ворота. Огонь исполинских факелов высвечивал белые стены и витражные окна, и в этом свете замок казался нереальным — тень, эскиз, будто и не было его, будто сейчас исчезнет. А Саранча растекалась, обходила замок слева и справа, погребая под собой опрокинутые телеги, остатки лагеря, недостроенные укрепления и ближайшие к стене дома…

— Оживи!

На лету я промахнулась. Гарольд не получил моей поддержки, зато я сразу же ослабела.

— Держись!

Я протянула ему посох. Он ухватился за гладкое дерево и уверенно потащил меня вниз. Сколько я ни воображала, что меня притягивает небо — чуда не случилось, Гарольд шёл к земле, и я не могла его удержать.

Он молча разжал пальцы. Меня сразу же подбросило вверх, как воздушный шар, с которого скинули балласт. Теперь Гарольд опускался сам, раскинув руки, в последнем усилии ловя равновесие — большая, хорошая мишень, десятки лучников прищурили глаза…

Ну, не дождётесь.

Глупо было сшибать одного, двух, да хоть пятерых — Гарольду сейчас хватило бы одной-единственной меткой стрелы. Надо было обезоружить сразу всех; я вдруг вспомнила, как мы с Обероном откапывали засыпанный караван — в пустыне, где время течёт как песок.

Мой посох плюнул ветром.

Стрелы, летящие вверх, сбились с курса и завертелись каруселью. Меня швырнуло назад отдачей, я едва успела увидеть, как закружился, потеряв равновесие, Гарольд. Неужели в него всё-таки попали?!

Он боролся до последнего. Но время полёта истекло.

Головы, головы, головы, костяные шлемы, головы; Саранча была как залитая нефтью булыжная мостовая. И над этой мостовой бессильно парящее тело Гарольда казалось моей собственной тенью — тень удалялась, навстречу ей поднимались копья и пики…

Я поняла, что опоздаю. Как ни торопись — Гарольд налетит на острия раньше, чем я его подхвачу. А если успею — всё равно не сумею помочь: он слишком тяжёлый для меня, и его полёт закончен. Я сообразила всё это, уже падая вниз головой, с дикой скоростью снижаясь, как пикирующий истребитель…

Белая тень метнулась мне наперерез.

Мелькнуло огромное крыло, золотое в свете факелов. А ещё через секунду я увидела коня с длинной шеей, со страшной оскаленной мордой. Всадник стоял на стременах; поперёк седла лежал Гарольд. Конь шёл на взлёт, быстро удаляясь от земли, казалось, он взбирается по крутому склону. Вслед ему и наперерез сорвалась туча стрел — казалось, они разумные, каждая стрела метит в спину всаднику, в бок коню…

Я ударила ветром, как реактивный мотор. Смерч завертел стрелы, смешал перья и наконечники, разбросал. Внизу ревели многоноги, падали лучники. Меня отшвырнуло так, что я потеряла представление, где верх, где низ.

Ударил в нос вонючий дым от факела. Совсем близко трещало пламя. Я рванулась прочь от него и верно угадала направление: вместо вонючего дыма меня захлестнул поток холодного свежего воздуха. Надо мной снова открылось тёмное небо, и под облаками нёсся белый конь.

Он летел совсем не так красиво, как мне раньше представлялось. Полупрозрачные крылья дёргались резко, как у летучей мыши, и не раскрывались до конца. Я видела его круглое белое брюхо; конь вдруг заложил вираж и понёсся прямо на меня: белая грива развевалась, как облако, блестели зубы, и бешено сверкали выпученные глаза.

У человека в седле было непривычно яростное, жёсткое лицо. Короткая борода стояла дыбом, низко на лбу сидела корона. Летающий конь замедлил движение, и всадник протянул мне руку.

Глава 18

У зла нет власти

Мы приземлились на крепостной стене и сразу же спустились по каменной лестнице во двор — подальше от стрел Саранчи. Со всех сторон набежали стражники с факелами. Все казались радостными и суетливыми, их лица расплывались у меня перед глазами.

Гарольд шёл сам. Оберон догнал его, развернул к себе лицом, уставился в глаза; они были примерно одного роста. Гарольд слабо улыбался.

— Ранен? — отрывисто спросил Оберон.

— Лена помогла. Стакан вина, и я готов буду…

— Стой. Никуда ни шагу, пока я не скажу. Канцлер, накормите и напоите старшего королевского мага, — Оберон говорил суховато, очень официально. Я совсем не так представляла себе эту встречу.

Расталкивая стражников, к стене подбежал Уйма, схватил меня и сжал, так что кости затрещали:

— Ленка! Да ты же… Ленка!

— Ты меня задушишь, — я обняла его в ответ, сколько рук хватило. От людоеда пахло грозой, мокрыми шкурами и железом.

— Лена… — тихо сказал Оберон.

Уйма выпустил меня. Король развернул меня, как Гарольда, к себе лицом и уставился в глаза. Странный это был взгляд — напряжённый и очень цепкий.

Его глаза, серо-голубые, совсем потемнели. Губы сжались в линию: он был очень жёсткий. Очень чужой. И всё равно это был он. Наш король вернулся.

— Ранена?

— Нет.

— Что с рукой?

— Запястье…

— Сломала?

— Вроде бы.

— Где Швея?

— Я её… потеряла.

Он вскинул свой посох, смоляной, с навершием в виде древесного корня. Ощупал меня, будто сканером, от макушки до носков истрепавшихся кроссовок.

— Идём.

Снова взял меня за руку и куда-то повёл; всадники с факелами суетились, освещая дорогу, хоть оба мы видели в темноте.

Мы не дошли до его кабинета. Король привёл меня в обеденный зал для стражников, большое помещение, где валялся опрокинутый стол и горел огонь в очаге. Указал на деревянную скамейку:

— Становись.

Я сначала не поняла.

— Залезай на скамейку!

Я послушалась. Оберон говорил без раздражения, но ослушаться такого приказа было невозможно. Я знала, что король может быть суровым, но теперь…

На трясущихся ногах я забралась на скамейку. Оберон встал передо мной — теперь я была даже чуть выше его.

Он поднял ладони, будто собираясь поиграть в «ладушки». Я сделала то же самое, как в зеркале.

— Всё имеет две стороны, — мрачно сообщил Оберон. — Всё на свете.

И я увидела, как его лицо становится моим.

* * *

Меньше всего мне хотелось сейчас очутиться на изнанке.

Туман стоял очень высоко — мне по грудь. Вся комната подёрнута была изнаночными нитками, но я сразу разглядела главную — красную. Она опутывала Оберона, петлями захлёстывала его шею, будто хотела задушить.

Король небрежно взмахнул посохом — туман разошёлся, очистив пространство вокруг нас.

— Как долго ты пробыла на изнанке?

— Не помню.

— Час? Больше?

— Больше.

Он осторожно пробежался пальцами по оборванным и целым ниткам, висевшим у меня на груди, — будто я, шутки ради, намотала на себя обрывки цветной пряжи. Кивнул, будто с чем-то соглашаясь.

— Прошу тебя, просто стой здесь и ничего не делай. Положи посох. Не трогай его. Хорошо?

— Да, ваше величество, — я послушно оставила посох в углу.

Он снова кивнул, но не мне, а каким-то своим мыслям. Нащупал красную нитку у себя на шее. Поморщился, будто от боли или досады, и рванул нитку.

Послышался треск.

Оберон дёрнул ещё и ещё. Он отрывал от себя нить, как отрывают от древесного ствола лиану-паразита. Нитка извивалась как живая, и цвет её перетекал от алого — к чёрному.

Последним сильным рывком Оберон освободился. В руках у него оказалась чёрная, упругая, даже какая-то блестящая нить.

И вдруг заколебался туман по всей комнате.

За спиной короля, в нескольких шагах, соткалась из бесформенных клубов уже знакомая мне фигура. Дыры вместо глаз, струящееся туманом тело, огромный ухмыляющийся рот; Королева тумана явилась собственной персоной. И её появление сейчас, когда всё, казалось бы, должно закончиться хорошо, показалось мне чудовищной несправедливостью.

Я хотела крикнуть — «Сзади!». Я потянулась за посохом, забыв своё обещание, но Оберон опередил меня.

Секунду назад он стоял к Туманной Бабище спиной, накручивая чёрную нитку на кулак. А в следующий миг развернулся; чёрная нитка метнулась через зал, свистнула в полёте и захлестнула толстую серую шею Королевы Тумана.

— У зла нет власти, — сказал Оберон странно вибрирующим, металлическим голосом.

Он рванул нить на себя. Королева растеклась туманом, освободилась, тут же собралась снова — в другом углу зала. Оберон хлестнул чёрной нитью — она ударила, как тяжёлый бич.

— У зла нет власти, — он подхватил свой посох левой рукой. — Особенно на моей земле.

Туманная Бабища начала расти, как дрожжевое тесто. Голова её упёрлась в высокий закопчённый потолок. Глядя на неё снизу вверх, Оберон снова хлестнул чёрной ниткой — смоляная плеть вдруг сделалась страшно длинной, вытянулась на весь зал и рассекла туманную фигуру пополам.

Бабища зашипела, две её половинки слились снова, как два шарика ртути. Она выросла ещё, сгорбилась под потолком, а Оберон шёл на неё, сжимая плеть в правой руке и посох в левой. Волосы у него на голове поднялись, будто наэлектризованные.

— У зла нет власти!

Королева обрушилась на него всей своей мощью. Это было похоже на горный обвал, только вместо камней на Оберона посыпались плотные туманные глыбы. Они грохотали, как валуны, под их весом трескались каменные плиты. Я схватила свой посох, забыв о приказании.

— У зла нет власти! — Мой собственный голос прозвучал тонким хрипловатым эхом свирепого королевского рыка.

Откуда только силы взялись. Удар молнии вырвался из красно-зелёного навершия и расплющил туманное лицо Королевы, оно рассыпалось туманом и тут же возникло снова — прямо надо мной. На меня пахнуло затхлой влагой — и старым страхом. Эта бабища уже побеждала меня когда-то, она издевалась надо мной, она почти одолела меня…

Королева протянула холодные липкие руки, и сразу же одеревенело, сжалось моё горло. Туманная Бабища больше не играла в кошки-мышки — она торопливо душила меня. Я рванулась — бесполезно, я уже ни рук, ни ног не чуяла; вывалился посох, грохнулся на плиты, я поняла, что сейчас провалюсь в темноту…

Туман, из которого состояло её грузное тело, был не очень плотный — сквозь искры, летающие перед глазами, я увидела, как Оберон выныривает из серого марева, как взмахивает бичом. Чёрная нитка захватила толстую шею — это было последнее, что я видела. Через минуту, наверное, пришла в себя, стоя на четвереньках, кашляя и хватая воздух ртом. В противоположном углу колыхалась, будто студень, Туманная Бабища, а Оберон наступал на неё, бил и бил чёрной плетью, пока Королева вдруг не опала, будто карточный домик.

Прошёлся вихрь по всему залу, разгорелся огонь в печи, исчез туман из самых дальних углов. Только нитки, висящие там и сям, напоминали, что мы ещё на изнанке.

— Не удержалась? — сухо спросил Оберон.

Я молчала.

— Извини. — Он поднял меня с пола, поставил на скамейку, как ребёнка. — Всё имеет две стороны. Согласна?

* * *

Белый луч на горизонте. Факелы кочевников. Падающий Гарольд…

Я вздрогнула и проснулась.

Я лежала на широкой скамейке, на шкуре бебрика, укрытая чьим-то добротным плащом. Комната показалась незнакомой, но сквозь закрытые ставни пробивался дневной свет. Что случилось, который час?! Я помнила, как мы с королём вышли с изнанки, и ещё несколько минут после этого — горел огонь в камине… Я только на минуточку закрыла глаза!

Пробился из-за толстых стен неприятный надсадный звук. Что это? Рога Саранчи?! Да ведь это они меня и разбудили!

Я торопливо слезла со скамейки. На полу стояли рядышком мои кроссовки — и мои же кожаные сапоги; где они их отыскали?! Лежал, аккуратно сложенный, головной платок мага дороги — чёрный с серебром…

Я не верила, что всё это происходит на самом деле.

Снаружи било солнце. От каждого окна падали треугольники света, плиты пола под ними горели, так что глазам было больно. Казалось, замок освещают снаружи миллионом огромных прожекторов. Я выбежала во двор: за стенами рокотало будто море. Сквозь этот рокот слышались редкие, беспорядочные удары о камень — дождь?!

— Лена!

Они стояли в тени большого шатра — Гарольд, принц Александр, Уйма, стражники. Всего человек десять — маленькая группка людей посреди большого двора.

— Не ходи наверх! Там стреляют…

Я поняла, что за звук меня удивил. Это поклёвывали камень наконечники стрел — Саранча на всякий случай обстреливала пустые стены.

— А где…

Я замолчала. Мне вдруг представилось, что всё вчерашнее было сном: Оберона нет. Он не возвращался. У меня потемнело в глазах посреди залитого солнцем двора — и вдруг я увидела Фиалка, скромно стоящего у бочки с водой.

Он был такой белый, что в нём отражались голубое небо, красноватые плитки двора и солнечные блики. Он стоял, свернув крылья так, что они были почти незаметны, и косил на меня глазом — безумным и весёлым. На его длинных губах блестели капельки воды.

— Его величество на разведке, — деревянным голосом сообщил принц Александр. — Он велел ничего не предпринимать до его возвращения…

Он замолчал, продолжая смотреть на меня. Мне куда приятнее было бы поговорить с Фиалком — но Александр был настроен решительно.

— Лена… Можно задать тебе один вопрос?

— Конечно.

— Как вышло, что ты не забы… что ты не поддалась колдовству? Наверняка дело в том, что ты… находилась… в своём мире?

Он глядел на меня требовательно, будто я обязана была подтвердить: да, всё так и есть, ты ни в чём не виноват, Александр, а будь я в Королевстве, когда Эдна загадала желание, — поддалась бы, как все, и навсегда забыла короля.

— Я не знаю, как это вышло, — сказала я медленно. — Но Максимилиан тоже не забыл. И принц-деспот.

— Они оба из-за Ведьминой печати. — Лицо принца прояснилось. — Ну разумеется: ты — человек другого мира, а те двое тоже не наши, вот на вас и не подействовало колдовство!

Я не стала ему отвечать. Пусть себе ищет оправдание.

Гул Саранчи за стенами поднимался и опадал, как волны. Враг никуда не делся, он всё так же стоит вокруг замка, губит леса и поля — если ещё не погубил. А город — страшно представить, что там сейчас.

Уйма молча сгрёб меня за плечи. Прижал к себе и ничего не сказал. Гарольд стоял рядом, седой и почти такой же белый, как Фиалк.

— Король пришёл… появился, — сказал усатый стражник с благоговейным трепетом. — Случилось чудо… Он пришёл, будто отлучался совсем ненадолго… И тогда мы всё вспомнили и всё поняли. И тогда…

Голос его задрожал и прервался.

Гарольд и Уйма молчали. Нам не нужно было разговаривать — они просто были здесь, и я понимала без слов, о чём они думают и как горечь в их душах борется с надеждой.

Вдруг на плиты двора упала тень.

Все мы одновременно вздрогнули. Тень превратилась в точку. Бесшумно, как бумажная фигурка, с неба спланировал Оберон. Его сапоги, коснувшись плит, подняли облачко пыли. Корона горела тусклым золотом, жёлтый обруч, как и вчера, был надвинут низко на лоб.

Все вдруг задвигались. Александр бросился вперёд, Уйма прокашлялся, засуетились стражники. Гарольд положил руку на моё плечо — будто ища опоры.

— Ну что, — буднично начал Оберон, входя в тень шатра, — дело наше очень интересное. Эта тварь ещё большая, хоть и здорово потрёпанная… честно говоря, я не понимаю, как вам удалось, господа маги, так её поранить.

— Эта тварь? — вырвалось у меня.

— Саранча, — Оберон обежал глазами собравшихся.

Принц всё ещё стоял за его плечом, будто желая что-то сказать и не решаясь. Хмурой горой высился Уйма. Гарольд опустил белую голову.

— Мы догадались, — пробормотала я. — Но не сразу.

— Ага. Это не люди, не животные, не ходячие мертвецы. Это даже не огромная амёба, хоть и похожа чем-то. Это страшная сказка, порождение больного мира. О чём забыли, перестаёт существовать, во что верят — возникает из небытия. Если бы мы могли сейчас не верить в Саранчу…

— Но колдовство сильнее нас, — невпопад сказал принц. — Невозможно противиться тому, что сильнее!

Оберон внимательно на него посмотрел. Принц стушевался.

— Если бы никто не верил сейчас в Саранчу, — продолжал король, глядя на Александра, — она растаяла бы сама собой…

— Как можно не верить в стрелу, которая торчит у тебя в горле? — пробормотал Гарольд.

Оберон улыбнулся.

Впервые после своего возвращения он улыбнулся; улыбка совершенно его изменила. Я узнала его окончательно, и только в этот момент — когда он улыбнулся — поняла, что всё закончится хорошо.

— Можно. Но трудно. Поэтому сейчас мы сделаем вот что…

Он на секунду задумался. Посмотрел на Фиалка. Перевёл взгляд на Гарольда, потом на меня.

— Господа маги дороги… Я прошу вас на короткий совет.

Как только он это сказал, Уйма кивнул лохматой головой и отошёл к крыльцу замка. Там стояла, кутаясь в шкуру, принцесса Филумена — с каждой минутой делалось жарче, а она всё куталась в вытертый мех, и Уйма шёл через весь двор прямо к ней.

Стражники, поклонившись, отошли к бочке, где блестел под солнцем Фиалк. Один только принц Александр дольше всех не мог понять, что ему пора удалиться, — и в конце концов отошёл, спотыкаясь и оглядываясь, будто ждал, что его позовут обратно.

Мы остались под тенью шатра — я, Гарольд и Оберон. Совет магов. У меня на секунду дыхание перехватило.

— Вы, двое, — тихо сказал Оберон. — Сказать, чем вам обязано Королевство? Не скажу, вы сами знаете. Сказать, чем я вам обязан?

Он вдруг поморщился, как от боли. Как вчера, когда срывал с себя оплетающие его красные нитки.

— Это не так, — глухо заговорил Гарольд. — Ваше величество… Это сделала Лена. И… — Он запнулся. — И некромант по имени Максимилиан, из-за Ведьминой печати. А я забыл вас, как все. Я слишком увлёкся делами, заботами… Семьёй, воспитанием сына, бытом, мелочами, обыкновенными вещами, которые привязывают человека к обыденному миру… Я забыл вас, я перестал быть частью Королевства.

Я быстро поднесла к глазам руку с растопыренными пальцами. Когда-то король научил меня различать людей, которые принадлежат Королевству, — и всех остальных. Караван шёл по дороге из города, и в толпе у обочины стояла Эдна, я увидела её — в тот момент она всё ещё принадлежала Королевству…

Я посмотрела на Гарольда в страхе, что он говорит правду и, глядя волшебным зрением, я его не увижу. Но он стоял здесь, в тени шатра, и белые волосы падали ему на лицо.

— Гарольд, — голос Оберона вдруг сделался очень тёплым, — дружище. Такие, как ты, остаются частью Королевства, даже если они днём торгуют в лавке сыром, а вечером нянчат дюжину сопляков. Ты забыл — но ты ведь вспомнил! И не огорчай меня своим виноватым видом: я виноват куда больше, но не ношу ведь чёрное и не заливаюсь слезами!

Он снял перчатку и протянул Гарольду ладонь. Они стояли почти минуту, сжимая руки и глядя друг другу в глаза. У крыльца Уйма стоял, положив лапищи на хрупкие плечи Филумены; принц Александр переминался с ноги на ногу и смотрел в сторону.

— Далеко успели уйти обозы? — тихо спросил Оберон. — Женщины, дети?

— Далеко, — Гарольд кашлянул. — Я надеюсь.

— Эта тварь может быть опасна в агонии. Ланс затопил город, разлился очень широко, держит оборону… но ему тяжело. И ещё меня тревожит один человек… Короче говоря, или мы покончим с Саранчой быстро — или это обернётся новыми бедами.

— Значит, покончим быстро, — тихо сказала я.

Оберон искоса на меня посмотрел.

Это бы особенный взгляд. У меня дух захватило.

* * *

Фиалк повернул к нам зубастую морду. Его грива висела до земли, по острым клыкам то и дело пробегал розовый длинный язык — будто Фиалк точил зубы перед боем. Оберон, ни слова не говоря, подсадил меня в седло — мои ноги повисли, не касаясь стремян.

Я умею летать, но на спине Фиалка я ощутила себя… как на вершине мира. Заснеженной вершине, тем более что он был такой белый и тёплый на ощупь и косился на меня через плечо хоть и насмешливо, но по-дружески. У меня захватило дух, а тем временем Оберон вскочил на спину Фиалка за моей спиной. Конь щёлкнул крокодильими челюстями, нижние клыки поднялись торчком, как усы на старинном портрете. Не дожидаясь видимой команды, тронулся шагом через двор к воротам.

— Ничего не бойся, — тихо сказал король.

Мне и в голову не могло прийти чего-то бояться в такой компании.

Нас провожали взглядами. Гарольд несколько шагов прошёл рядом, глядя снизу вверх с надеждой, со страхом, немножко — с ревностью. Стражники салютовали мечами, Уйма потрясал палицей, принцесса Эльвира стояла на низком балконе, сцепив перед грудью пальцы…

Заскрежетали блоки. Дрогнули створки ворот, поползла вверх решётка. Створки плавно расходились, в щели между ними показался мост.

— Как раскрывать щит, помнишь?

— Да, ваше величество.

Оберон не видел, как перед замком некроманта я удерживала защиту над нашей маленькой армией. Правда, недолго и не очень надёжную… Но мне всё-таки захотелось, чтобы кто-нибудь ему об этом рассказал. Пусть не сегодня. Потом.

Створки разошлись. Я направила навершие посоха между ушами Фиалка и раскрыла невидимый зонтик. Посох дрожал в моих руках, обещая впереди опасность. Там, за стенами, ревела Саранча, этот рёв заглушал даже непрерывно трубящие рога; когда мы показались в воротах, слитный вой сделался таким плотным, что, казалось, уши прогибаются внутрь головы.

Не дожидаясь, пока мост ляжет на противоположный край рва, Фиалк пошёл на разгон. Простучав копытами по мосту, как по взлётной полосе, он оттолкнулся и взлетел. Рёв Саранчи сразу ухнул вниз, я перехватила посох, будто весло, направив навершие к земле. В круглый щит посыпались стрелы, камни, копья — щит вздрагивал, морщился, как полиэтиленовый кулёк, но держал, и стрелы отскакивали, а камни валились на головы многоногам.

— Отлично, — пробормотал Оберон. — Фиалк, зенит.

Мы рванули верх почти вертикально. Я чувствовала, что Оберон придерживает меня — я бы и без того не свалилась, в его жесте было что-то от чрезмерной опеки. Но всё равно мне хотелось, чтобы он подольше не убирал руку с моего плеча.

— Мне важно не отвлекаться на стрелы, — я слышала его голос сквозь свист ветра в ушах. — Это филигранная работа, понимаешь, тут рука дрогнет — и всё сначала… Даже хуже, чем сначала.

Под нами открылся замок, облитый Саранчой, будто черным морем. Ланс разлился, и город стоял под водой — только виднелись верхушки крыш, на них отдыхали вороны. Я впервые увидела птиц поблизости от Саранчи и с запозданием поняла, что раньше-то, кроме некроманта и его посыльных, пернатых не было видно. От начала нашествия птиц будто отменили вовсе. А теперь они вернулись.

Затоплены были порт и прибрежные луга, Саранча подступила к самой кромке воды, но пока не решалась форсировать реку. По воде шла мелкая рябь — мне почудилось, что я вижу усилие, с которым река удерживает оборону. Вода застаивалась, мутилась, на поверхности плавал мусор…

— Страшно? — спросил Оберон.

Я мотнула головой.

— Посмотри на них, Лена. Это миф. Чьё-то ожившее предание о войске, которое идёт, сметая всё вокруг. Кошмар множества людей, кошмар смутного времени, умирающего Королевства…

— Но ведь Королевство не умрёт?!

— Нет. Эта штука, очень страшная, на самом деле уже обречена. Мы просто легонько уколем её, намекнём тихонько, что король на месте и не стоит беспокоиться…

Мы продолжали подниматься. От высоты захватывало дух. Я теперь только разглядела, как сократилось войско Саранчи — вдвое, а может быть, вчетверо. Сверху она была похожа на облака, видимые из космоса, и в одном месте ясно просматривался «глаз тайфуна» — колечко, завихрение, центр.

— Это князь Саран?

— Да. Только он не князь, а так… нервный узел. Если убить его одним ударом — Саранча рассыплется.

— Если бы мы знали раньше! — закричала я. — Мы бы его убили, и…

— Возродился бы новый, — тихо сказал Оберон. — Ну, держи щит. И сама держись покрепче. Фиалк, надир.

Летающий конь прижал крылья к бокам. У меня в ушах засвистел воздух.

Мы падали. Навстречу летело войско Саранчи, уже можно было различить отдельных всадников. Фиалк валился, как град, на их головы в костяных шлемах. Мои внутренности подпрыгнули к горлу, я стиснула зубы и развернула щит, в него сразу же клюнули несколько стрел…

Я увидела огромного, красного многонога, и цветок-палатку на его спине, и круглое, блестящее от жира, запрокинутое к небу лицо. Кто такой был на самом деле князь Саран? Бывший человек? Волшебник? Животное? Или просто боевой мешок с песком?

Оберон вытянул руку с зажатым в ней чёрным посохом:

— Ещё. Фиалк — ещё.

Белый конь брил воздух над самыми головами Саранчи. Стрелы и копья вонзались в мой щит, прогибая его, чуть не пробивая. Оберон привстал на стременах, наклонился вправо и направил чёрный посох прямо в лоб Сарану.

Вспыхнул белый луч. Я зажмурилась, и сразу же Фиалк рванулся вверх, оставляя внизу рёв, крики, вой рогов, суматоху, давку…

Теперь уже моё горло провалилось в живот. Потемнело в глазах, кровь отхлынула от лица. Прошло не меньше минуты, прежде чем я смогла выровнять дыхание; мы снова летели под облаками — я и Оберон верхом на Фиалке.

— Ваше величество…

— Я не промахнулся, — отозвался Оберон с затаённым самодовольством.

— Он больше не возродится?

— Нет.

— Значит, мы победили?!

Он некоторое время молчал. Я даже начала беспокоиться.

— Лена, мы победили раньше.

— Когда вы прихлопнули Туманную Бабищу?

— Её невозможно прихлопнуть, её можно только отогнать на время… Я другое имею в виду.

— А что?

Он опять долго молчал.

— Вообще-то, это ваша победа. Твоя. Гарольда. И этого странного парня, некроманта. Я не могу до сих пор понять, что там случилось.

Фиалк описал большой круг над замком, над волнующимся морем Саранчи, над водами Ланса.

— Странное чувство… вернуться из забвения, — тихо сказал король.

Замок оставался позади. Чёрное кольцо Саранчи вокруг него волновалось, пузырилось, будто густой кофе на горячей печке. Я долго молчала, подставив лицо ветру.

— А что теперь будет с Саранчой?

— Она вернётся туда, откуда пришла. В страшные сказки. В легенды.

— Значит, её будто бы не было? И деревья, которые она растоптала, появятся снова, а люди…

Он сжал моё плечо.

— Нет. Она была. Всё придётся отстраивать. Заново выращивать. Оплакивать погибших.

Фиалк опускался ниже, летел над вытоптанной землёй, над горами песка на месте лугов и рощ. Мы удалялись от замка — в сторону скал.

— Куда мы…

Я замолчала. Я поняла куда.

— Он меня беспокоит, — признался Оберон.

— Он никогда больше…

— Я другое имею в виду. Расскажи, как случилось, что некромант отказался от своего войска?

Меня передёрнуло от этого воспоминания. Мёртвое лицо, пятнистые руки с шишковатыми пальцами непомерной длины. Ужас в глазах…

Пока я рассказывала, Фиалк преодолел половину расстояния до чёрного замка. Оберон слушал, не снимая ладони с моего плеча.

— Он сделал это по собственной воле?

— Что? А… да.

— Если бы ты не была свидетелем — я бы не поверил. Видишь ли, ни один из некромантов — ни моих знакомых, ни описанных в книгах — не распускал своё войско во время боя. Это против их природы. Это невозможно.

— Но Макс так сделал!

Мы уже летели над скалами — изуродованными, потерявшими половину своих гордых пиков. В расщелинах грудами лежал грязный песок — и ни одного мёртвого многонога.

— Я верю, что Макс это сделал… Думаю, до сих пор ни один некромант не боялся так панически своего войска. Они превращались в чудовищ, будучи уверены, что могущественны и прекрасны, — в голосе короля скользнул ледок.

— Ваше величество, он хотел как лучше.

— Я знаю.

— Мы думали… — Я запнулась. — Дело в том, что мы совсем запутались, мы не знали, как вас вернуть, а Саранча стояла уже у порога…

— Понимаю.

— Тогда Макс… Это от отчаяния. Чтобы хоть как-то спасти Королевство.

— Ну да.

Уже видны были ворота. Фиалк сбавил ход.

— Ваше величество, а если бы он не распустил войско? Не сдал бы назад в последнюю секунду — у него… был хоть какой-нибудь шанс одолеть Саранчу?

— Почему — «какой-нибудь шанс»? Он бы точно её одолел. Очень сильный парень, способный, с железной волей. Тонкие законы Королевства подчинились бы ему, он стал бы настоящим властителем-некромантом…

Меня затрясло от холодного ветра, хотя солнце, поднимаясь всё выше, жарило немилосердно.

— Ваше величество, он отступил не из страха. Я точно знаю. Он преодолел свой страх перед мертвецами.

— Тогда почему он отступил?

Факелы по-прежнему горели вдоль дороги. Нас заметили; от ворот замка бежали люди, швыряли в небо шапки, береты, шлемы, и радостный потрясённый рёв перекрывал шум ветра в ушах.

— Именем Оберона, — сказала я еле слышно.

Фиалк описал круг над дорогой, где ещё недавно мы втроём стояли насмерть. Внизу вопили от радости, прыгали, плакали, какой-то молодой ополченец прошёлся колесом. Они кричали «Слава королю!», «Слава Оберону!», а ведь ещё сутки назад они его знать не знали…

Максимилиана среди ликующих не было. Сколько я не искала его глазами — тщетно.

Фиалк опустился перед крыльцом, и сразу вокруг сомкнулась толпа.

— Беги, — шепнул мне король. — Найди его, быстро.

Я соскользнула с седла и, проталкиваясь сквозь толпу обалдевших от радости солдат, кинулась в замок.

* * *

Он был в большом зале — там, где погиб принц-деспот. Чёрный пол, вымытый до блеска, казался огромной грифельной доской. Некромант, похожий на тощего чёрного паука, ползал, ведя мелком, тянул одну непрерывающуюся линию. На чёрном камне белел рисунок, похожий на огромный отпечаток пальца.

Я сразу поняла, что он делает. Ведьмина печать. Максимилиан открывал проход в мир, откуда сам сбежал ещё мальчишкой, — жуткий мир, где жить нельзя.

— Стой, где стоишь, — пробормотал он, не отрываясь от работы.

— Макс, послушай…

— Я не собираюсь говорить с королём. Я не собираюсь смотреть ему в глаза. Нам тесно в одном мире. Лучше уйду я.

— Там царствует принц-чума! Ты что, забыл?!

— Отличное место для некроманта.

— Для некроманта, но не для тебя!

Его рука дёрнулась. Длинные, нечеловеческие пальцы, так и не вернувшие прежний облик, крепче сжали мелок.

— Не мешай мне… Не отвлекай!

— Я знаю, почему ты отпустил своих мертвецов! Потому что…

В этот момент он закончил рисовать, отшвырнул мелок и вскочил.

Я уже видела, как работает Ведьмина печать. Максимилиан щёлкнул своими жуткими пальцами, меловые линии задрожали и стали таять. В полу открылась чёрная дыра — будто канализационный люк.

— Макс, погоди! Одну минуту! Только минуту, пожалуйста!

Стоя на краю дыры, он повернул голову.

Его белые волосы спутались, потеряли обычную гладкость, глаза ввалились, веки распухли. Он не спал всё это время, поняла я. Не спал, думал, мучился.

— Макс… Ты ведь не забыл Оберона.

— Зато я занял его трон.

— Но ты не забыл его.

— Зато поднял войско мертвецов!

— Ты его помнил! Когда его забыли друзья, сын, всё на свете — ты его помнил! Ты пришёл за мной, потому что хотел вернуть его, и не ври!

Он помотал тяжёлой всклокоченной головой:

— Некроманта не переделать. Я останусь самим собой. За Печатью меня ждут работа, карьера…

Ему хотелось казаться спокойным и дерзким. Чёрный проём дрогнул — и потихоньку стал сжиматься, как замерзающая лужица.

— Я буду тебя вспоминать, маг дороги, — сказал он сквозь зубы. — Ленка. Друг.

И занёс ногу над пустотой.

* * *

Что я могла сделать?

Отшвырнуть его потоком ветра из посоха? Оглушить? Он бы успел, наверное, среагировать: как маг он не уступал мне, а скорее всего, был сильнее.

И вот я стояла и просто смотрела, как он последние секунды медлит на краю. Сейчас он шагнёт, его нога провалится в пустоту, потусторонний мир начнёт засасывать Максимилиана, быстро, жадно, по пояс, по грудь…

— Ты же не сделал отмычку!

Уходя за Печать, маги берут с собой ключ, чтобы вернуться, — отпечаток пальца на воске. Максимилиан не ответил, и я поняла: он специально не взял с собой оттиск, чтобы не было соблазна. И ещё потому, что обитатели мира за Печатью только и мечтают, чтобы пробраться в наш мир и переделать его по своим законам…

Максимилиан стоял. Проём смыкался. Я поняла, чего он ждёт: он хочет прыгнуть туда, не оставив себе шанса на возвращение, протиснуться сразу перед тем, как сомкнётся окно…

— Макс, — сказала я. — Это ты вернул короля, когда сражался его именем.

Он заметно вздрогнул. Потянулся рукой к расколотой монетке, до сих пор висевшей у него на груди.

— Бижутерия не имеет значения, — шёпотом сказала я. — Здесь другая магия. Совсем другая.

В его воспалённых глазах в первый раз появилась надежда.

— Именем Оберона, — сказала я так громко, как только могла, и голос мой запрыгал под сводами зала. — Отойди от этой штуки, Макс. Два шага назад.

* * *

Понятия не имею, о чём они говорили.

Уже и солнце село. Ополченцы, солдаты, стражники коротали вечер у костров: очень громко смеялись, в этом смехе слышалось, кроме радости, смущение. Я сидела одна на берегу озера — очень красиво играли блики на воде, потом погасли. Плескалась рыба. Я сидела на камне, подстелив сложенный вчетверо плащ, и ждала, обхватив себя за плечи.

Оберон и Максимилиан разговаривали один на один. С тех пор как некромант, будто зачарованный, отступил от чёрной дыры в полу — всё для меня происходило будто в дымке. Сидя на берегу озера, я прокручивала в памяти всё, что было, и понимала больше, чем раньше.

Белый луч из королевского посоха.

«Лена, мы победили раньше».

Туманная Бабища, огромная, жуткая, до потолка. Чёрный бич в руке короля.

Запрокинутое лицо князя Сарана.

«Это ваша победа. Твоя. Гарольда. И этого странного парня, некроманта. Я не могу до сих пор понять, что там случилось».

Теперь-то Оберон, наверное, знает.

Почему так долго беседуют Максимилиан и король?

За спиной послышались шаги. Я вскочила; от замка по узкой тропке спускался Оберон.

— Что же ты сидишь здесь, холодно у воды… Идём, Максимилиан обещал нам блинчики, хотя как пауки могут готовить тесто, я не совсем понимаю…

— Ваше величество?

— Лена… Ты ведь ещё не уходишь?

Мне сделалось не по себе от мысли, что один шаг — и я окажусь на тёмной лестнице старого пыльного дома, пролётом ниже от двери алхимика, обитой дерматином. Алхимик негодяй, но он всё-таки нам помог…

— Нет. Пока ещё не ухожу.

— Хорошо… Мне надо будет с тобой поговорить. Но не сейчас. Сейчас для меня это слишком… тяжело.

Это говорил король, разбивший Саранчу одним ударом, изгнавший Туманную Бабищу, король, одно имя которого оказалось великим оружием!

— Ваше величество, — тихо сказала я. — Есть вещи, о которых не надо говорить. Мы не можем их отменить, потому что они уже случились… Но помолчать о них вы можете в любую секунду. Я всегда вас пойму.

Он долго молчал. Небо совсем погасло.

— Ты стала совсем большая.

— Всё равно меньше всех в классе.

— Пожалуйста, никогда больше не ходи на изнанку. Никогда!

— У зла нет власти.

— Нет, есть. Когда человек ослаб, запутался в обыденном, увяз в себе, когда он болен или ранен, когда он попал в беду…

Я помотала головой:

— У зла нет власти.

Мы молча глядели друг на друга. Смеркалось, и наши глаза начали светиться в темноте — мы оба смотрели ночным зрением.

— Ты права, — сказал он наконец. — Знаешь, когда ты рядом со мной, мне как-то спокойнее. За Королевство. И вообще.

— Ваше величество…

— Да?

— Не может быть такого, что… чтобы у вас однажды родилась девочка, и её подменили в детстве? Забросили в наш мир?

Я сказала и прикусила язык. От стыда чуть не провалилась под землю…

Но он только рассмеялся и обнял меня за плечи.

* * *

Три дня подряд мы с Максимилианом ловили рыбу у подножия чёрного замка. Озеро оказалось щедрым, но непредсказуемым: то улов шёл горой, а то мы сидели часами, глядя на воду и на поплавки. Руки Максимилиана так и остались страшными. Я поначалу вздрагивала, а потом привыкла.

Я, конечно, не спрашивала, о чём они говорили с Обероном. Максимилиан после этой беседы сделался насмешливым и самоуверенным, почти как в старые добрые времена. Он то раскачивал лодку, чтобы напугать меня, то брызгал холодной водой, а однажды засунул мне за воротник трепещущего живого карася. Он вёл себя как мальчишка-двоечник, он был такой шумный и наглый, что я заподозрила неладное.

Мне удалось застать его врасплох во внутреннем дворике замка. Не то чтобы я специально его подлавливала — нет; просто я заглянула туда, а Макс сидел, скрестив ноги, перед клумбой, на которой раньше росли семечки правды. Перед ним из глинистой почвы торчала сухая чёрная ветка. Он смотрел на неё так напряжённо, с таким ожиданием, что мне сделалось не по себе.

Но Максимилиан уже меня заметил. Быстро поднялся, отряхивая штаны:

— Чего тебе, маг дороги?

Я ничего лучшего не нашла, как пробормотать «Извини» и попятиться к выходу.

— От твоей проклятой деликатности не знаешь куда скрыться. — Его пальцы подрагивали. Жуткие пальцы, будто скрюченные птичьи лапы.

Он помолчал минуту. Потом начал, глядя исподлобья:

— Они не отпускают меня. И вряд ли уже отпустят. Я ведь, знаешь… Когда ты пыталась пришпилить меня этой своей Швеёй, я был на самом верху мира и все кругом — мои марионетки. И одновременно я понимал, что это вывернутый мир, я-то в воронке, вроде ловушки муравьиного льва. И — всё, приехал. Все эти мертвецы — это я, а я всего лишь — сборище мертвецов…

Его пальцы задёргались сильнее.

— Макс, слушай…

— Да погоди, сейчас два слова скажу, и всё. Больше никогда не вернёмся к этой теме. Оберон… Его величество рассказал мне о некромантии такое, чего я сам никогда не знал. Я, наследник поколений великих некромантов! Потому что изнутри этого не понять. Как ты не видишь без зеркала своих глаз. Я вроде бы выплыл, в последний момент выскочил из этой истории, но вот гляну на тебя… и вижу Лесного воина. Или дракона этого. Или… Ну ладно, хватит.

Он перевёл взгляд на сухую веточку, торчащую из земли:

— По идее, эта штука когда-нибудь может зацвести.

— У неё, по-моему, и корня нет, — неуверенно заметила я.

— Нет. И не надо… Ты мне скажи: почему мы втроём не забыли Оберона? Ты, я, принц-деспот?

— Его величество объяснил тебе…

— Нет. Я и так знаю. Не забыл Оберона тот, кто помнил о нём каждый день. Не отвлекаясь на мелочи. Принц-деспот его ненавидел и каждый день мечтал отомстить. Я… как раз много думал о… короче, наш с ним разговор там, на кладбище, не шёл у меня из головы. А ты… Просто потому, что ты его помнила. Он был для тебя важнее каждодневной суеты… Как-то так.

Над внутренним двориком кружились озёрные чайки. Максимилиан снова уселся, скрестив ноги. Поглядел на меня снизу вверх:

— Я не превратился во вселенское сборище мертвецов потому, что помнил Оберона. И потому, что ты была рядом. И, короче говоря… в любое время, когда захочешь прийти в Королевство, — найдёшь меня в моём замке. Я буду рад.

— Когда эта штука зацветёт, дай мне знать, — помолчав, сказала я.

Он ухмыльнулся:

— Обязательно.

* * *

Саранча полностью рассеялась: частью убралась обратно в пустыню, частью сгинула неизвестно где, и только груды песка отмечали то место, где погибли кочевники. Вернулись беженцы, пришли с обозом женщины и дети. Сын Гарольда Елен поначалу не узнал отца: Гарольд сбрил седую бороду и очень коротко остриг волосы. Так он выглядел гораздо моложе. Я сказала ему, но он только печально улыбнулся.

Ланс вернулся в русло и сразу же обмелел: наводнение не прошло для него даром. Но пошли дожди: в верховьях речки, говорят, просто ливни бушевали сутки напролёт, и Ланс оживился.

Я пыталась найти Швею, но горы песка и пепла завалили склон, на котором я её потеряла. Оберон узнал о моих поисках и очень рассердился. Я объяснила, что ищу Швею только для того, чтобы вернуть Лансу; тогда он сообщил мне очень холодно, что волшебный меч исчезает сам, когда надобность в нём пропадает, что Лансу Швея без надобности и чтобы я выкинула это из головы.

Город сильно пострадал от наводнения, но всё лучше, чем нашествие Саранчи. День и ночь работали люди: выносили экспонаты из Музея Того, что Следует Помнить. Просушивали, чинили, вычищали от ила. Никто не сговаривался: после того, что случилось с Королевством, музей вдруг стал самым важным местом на земле.

Все чувствовали себя неловко. Время от времени приходилось слышать: «И как я мог забыть короля! Эх, колдовство, будь оно неладно!» Появилась традиция памятных досок: их выставляли у дверей дома и записывали, что в голову взбредёт: от списка покупок на день до имён давно почивших родственников.

В кабинете Оберона навели порядок и расставили мебель. Явилась, откуда ни возьмись, крыса по имени Дора и начала мести стол метёлкой из перьев. Хвост её был привязан к спине, чтобы ненароком не опрокинуть чернильницу.

Отстраивались предместья. С каждым днём поднимались новые крыши, распахивались вытоптанные поля, в порт приходили корабли с товарами, и однажды вернулся Уйма в огромной золотой короне: вспомнив Оберона, людоеды усовестились, и Уйме удалось призвать их к порядку. Теперь он снова был королём Уймой Первым — правда, прозвище Вегетарианец он потихоньку отменил, чтобы не огорчать подданных.

По случаю возвращения Уймы устроили бал — первый бал после войны. Играли музыканты, ломились столы в большом зале, горожане разоделись в лучшие одежды. В день бала меня разыскала Эльвира.

— Лена, я кое-что хочу тебе показать…

Недоумевая, я пошла за ней в дальнюю комнату, где громоздились сундуки, пахло высушенной лавандой и стояло у окна большое зеркало.

— Примерь, — сказала Эльвира.

На сундуке лежало платье из тех, что носят принцессы. Невесомая ткань потекла между пальцами, когда я коснулась подола.

— Тебе будет впору, — сказала Эльвира, пряча глаза. — Ты так выросла…

Я хотела сказать, что в штанах и кожаной куртке мне удобнее, что я маг дороги, а не какая-нибудь фифа. Но вдруг, невесть почему, мне очень захотелось надеть это платье. Один раз примерить.

И вот я пришла на бал, отражаясь во всех зеркалах и не узнавая себя. Взгляды волочились за мной, как нити на изнанке, от этих взглядов горели уши и щеки. Принц Александр поцеловал мне руку — и с этого момента всё вокруг вертелось, будто в тумане, я, кажется, даже с кем-то танцевала и даже не запуталась в подоле платья…

Оберон сказал, что я выросла. Теперь я сама это чувствовала — как человек, который в один прекрасный день ударяется головой, забыв пригнуться в дверях.

Я знала, что в любой момент могу уйти — и вернуться в Королевство по собственной воле. Но это будет другой момент. Сын Гарольда повзрослеет, Максимилиан изменится, поднимутся новые дома вместо разрушенных, в Музей Того, что Следует Помнить, принесут новые экспонаты…

Вот только посох мой сдать в музей я никому уже не позволю.

* * *

— Лена?

Фиалк вышел из темноты, белый, как молоко в густом кофе, и в первый момент мне показалось, что это он сказал: «Лена».

— Гуляешь?

Король выступил из темноты вслед за Фиалком. Я так ему обрадовалась, что не сразу сообразила, что ответить. На плечах у Оберона был серый плащ, на лбу светлела полоска от короны — после возвращения он носил её, не снимая, и ночью и под ярким солнцем, а теперь снял, и от этого лицо его неуловимо изменилось.

Отсюда, с холма, был виден весь город, огни в порту и тени лодок на поверхности Ланса. Я очень любила это место. Почему-то именно сюда меня забрасывало всякий раз, когда я возвращалась в Королевство после долгой разлуки.

— Я знаю, что мне пора, — пробормотала я, глядя, как дрожат на воде огни. — Я знаю, что задержалась… Что всё закончилось, я больше не нужна, и пора возвращаться… пора возвращаться домой.

— У нас с тобой остался недоговорённый разговор… Ты не очень устала? Можешь со мной прокатиться?

Он подсадил меня в седло, вскочил сам, и мы полетели.

Фиалк поднимался над землёй и водой. В городе там и здесь горели костры, факелы, свечи — работы продолжались день и ночь. По дороге тянулись обозы, над каждой телегой покачивался фонарь, получалась длинная цепь огней, как текучее ожерелье.

— Всё вернётся, — сказал Оберон. — Всё отстроится заново, и обыденный мир нарастёт поверх волшебного, прекрасный обыденный мир, где утром солнце, завтрак, можно строить планы на лето… И когда панцирь обыденности сделается совсем тяжёлым — мы опять уйдём.

Город медленно уплывал назад. Я мельком увидела наше отражение в водах Ланса. Под нами проплывали теперь лесные кроны: высоченные сосны, каждая высотой с Музей Того, что Следует Помнить.

— Королевство отправится в путь через неоткрытые земли, чтобы найти себе новое место, выстроить замок и город. И тонкий мир оживёт: русалки, драконы, говорящие деревья и цветы, принцессы и принцы…

— А я? — спросила я жалобно. — Мне найдётся место в этом мире?

Фиалк рывком преодолел облачную завесу. Сосны внизу вдруг сменились шпилями огромного собора, показался огромный город, весь залитый огнями. Я задержала дыхание, а Оберон спросил, и в голосе его была почти ярость:

— Найдётся ли место магу дороги?! Тому, кто спас Королевство, рискуя навсегда заблудиться на изнанке?!

Фиалк опустился чуть ниже, чтобы мы могли полюбоваться. Как реки, текли автострады, расцвеченные белыми и красными фарами, темнели бульвары, выгибались мосты. Оберон сжал моё плечо:

— Есть вещи, которые во всём Королевстве знаем ты и я. Только ты и я знаем, чего это стоило. Почему же ты боишься потерять своё Королевство, маг дороги?

Фиалк снова рванул, мы пронеслись сквозь облако. Под нами открылись снежные вершины, а между ними пропасти с чернотой на дне. На самой верхушке самой большой горы стояло, как блюдце, круглое озеро, наполовину покрытое льдом. В нём на секунду отразилась луна.

— Ты никогда его не потеряешь. Пока ты помнишь его имя — Королевство с тобой.

Фиалк сорвал новую грань между мирами, как срывают финишную ленточку. Запахло желудями и палыми листьями. Под нами открылся старый лес.

* * *

Гроздья рябины лежали на гранитной плите. Здесь была не ночь, а ранний вечер; деревья клонились под грузом плодов. Оберон бережно снял жёлтый лист со щеки каменной королевы.

— Я никогда не думал, что вернусь сюда. Не знал, что это возможно.

Женщина лежала на камне, будто отдыхала после трудного дня. На волосах плотно сидела каменная корона. Можно было разглядеть каждую складку платья, узор на кружевном воротнике и манжетах; руки женщины были сложены на груди, пальцы сплетены, между ладонями зажата рукоятка меча — рукоятка Швеи.

— У зла нет власти, пока ты не дашь ему власть, — медленно сказал Оберон. — Я считал, что поступаю по совести и во благо Королевства, когда женился на прекрасной принцессе. Хоть и не испытывал к ней ничего, кроме уважения. Королевству этого оказалось достаточно. Королеве — нет.

Отряхнув комочки бурого мха, я заново прочитала надпись на камне: «Вам, заблудившимся в темноте… вам, не вернувшимся с изнанки… посвящается…»

— Это самая моя большая вина, — продолжал Оберон. — И самое большое поражение. Она ведь была волшебница. Если бы я присмотрелся к ней повнимательнее — многое сумел бы предотвратить… Но она меня раздражала. Она требовала любви… как ростовщик требует долг с нерадивого кредитора.

— Кому же такое понравится, — сказала я, глядя на печальную королеву.

Король провёл рукой по её каменным волосам:

— Я был за неё в ответе. И я её потерял… Ты иди в город, я сейчас тебя догоню.

Я пошла, не оглядываясь, по едва заметной тропинке, которую показала мне девочка Улейка. Я была настроена на возвышенный лад и при этом слегка трусила: было ясно, что мы идём к Эдне. Но я не понимала зачем.

Король догнал меня, как и обещал, через несколько минут. Мы молча вышли из леса. Миновали дом ваятеля; у ворот прыгала Улейка, но не заметила нас или не узнала. По той самой дороге, по которой уходило из города Королевство, мы вошли в городские ворота, прошли по Торговому тракту, называемому также Парадом Королевства, и скоро остановились перед знакомым домом с жестяным драконом на крыше.

Оберон твёрдо постучал в калитку.

Я нервно сцепила пальцы. Мы расстались с Эдной не по-доброму; подумать только, из-за какой-то дрянной тётки, из-за её неистового желания случились такие беды! И всё-таки мне было страшно при мысли о том, какое наказание её ждёт.

Скрипнула дверь дома. Послышались шаги. Калитку открыла женщина — всё в том же коричневом платье, заштопанном на груди; я не удержалась и попятилась. Очень не хотелось быть свидетелем их встречи с Обероном, зачем король привёл меня, лучше бы сам…

Эдна глядела на нас не очень приветливо, но и не зло. Равнодушно.

— Кого вам, добрые господа?

Меня мороз продрал по коже. Она смотрела на Оберона, ничего в её глазах не менялось, она разговаривала с ним, как с обычным путником!

— Госпожу Эдну, пожалуйста, — вежливо попросил Оберон.

— Это я. Чего вы хотите?

Я не удержалась и взяла короля за руку. Мне сделалось жутко.

— Один вопрос, если позволите, — Оберон успокаивающе сжал мою ладонь. — Как звали короля, который увёл из города своё Королевство некоторое время назад?

Брови Эдны поднялись, как два вопросительных знака.

— Король, — сказала она не очень уверенно. — Понятия не имею. Не помню.

Она быстро захлопала ресницами, будто растерявшись. Будто мы с Обероном казались ей смутно знакомыми, но вот откуда — она не могла понять.

— Я забыла. Да. Спросите кого-нибудь другого.

— Спасибо, — сказал Оберон.

Эдна в последний раз посмотрела на него — и ушла в дом, затворив за собой калитку.

Где-то гремела кузница, по улице катились возы — Торговый тракт был оживлён днём и ночью. Прохожие глазели на нас, робко улыбались, многие кланялись, но когда с неба спустился Фиалк, блестя зубами, — все бросились врассыпную.

Мы взлетели над городом. Он очень разросся, теснились кварталы новых каменных домов, в окружении парка стоял старый дворец — тот самый, где я впервые увидела Королевство…

— Она получила, что хотела, — сказала я, думая об Эдне. — Но мне кажется, всё-таки… она по-своему вас любила.

— Ради любви совершаются великие дела, — пробормотал он задумчиво. — Но ради неё же совершаются гадкие, отвратительные дела. И ничего с этим не поделаешь.

Фиалк разогнался, как самолёт, преодолевающий звуковой барьер. Пролетел сквозь грань миров, будто сквозь плёнку, и я увидела внизу знакомую улицу, крышу дома с антеннами, автобусную остановку, парк и озеро, а потом книжный магазин, гастроном, школу… У меня захватило дух.

— Ты мне дороже сотни дочерей, — сказал мне на ухо Оберон, — подменённых в младенчестве и перенесённых в ваш мир.

— А что, у вас есть сотня дочерей?!

— Если бы, — он рассмеялся. — Если бы они у меня были.

Эпилог

Дождливым октябрьским утром мне в окно ударил мелкий камушек. Это было само по себе странно, потому что до нашего этажа не так-то просто добросить. Да и не было у меня никаких знакомых, друзей или врагов, готовых на виду у всего двора кидаться камнями!

Я выглянула в форточку.

Он стоял без зонтика под самыми окнами. Кончик его носа покраснел. Светлые волосы выбивались из-под капюшона. В руке — обёрнутая в целлофан чёрная ветка, усеянная большими белыми цветами.

Я сбежала по лестнице вниз, едва успев накинуть куртку. Мама крикнула вслед что-то предостерегающее.

— Привет, — сказал Максимилиан. — Я пришёл жить в твой мир. Насовсем!

И ухмыльнулся, показывая острые белые зубы.

Content

Марина и Сергей Дяченко
У зла нет власти

Глава 1 Король звонил на прошлой неделе

Глава 2 Плохие новости

Глава 3 Катастрофа

Глава 4 В гости к некроманту

Глава 5 Саранча

Глава 6 Оборванные нити

Глава 7 Алхимик

Глава 8 Некромант за работой

Глава 9 Принц-деспот

Глава 10 Швея

Глава 11 Шитьё

Глава 12 Предатель

Глава 13 Тайна королевы

Глава 14 Его тёмное величество

Глава 15 Союзники

Глава 16 Не верь некроманту

Глава 17 Именем Оберона

Глава 18 У зла нет власти

Эпилог