Светись своим светом

Моему доброму другу, жене — Р. Р. Ф.

Часть первая

ПИТЕРСКИЙ ЗЕМЕЦ

Глава I

На землю опустились тяжелые, как ямщицкий овчинный тулуп, сумерки. Справа от большака — заиндевевшие леса, по другую сторону, во всю ширь, — белые пологие холмы да равнина. За сорок верст промелькнул лишь один выселок: утонувшие в сугробах избенки. Рядом бор, роща, а они, будто всем назло, взяли да и вылезли на середину пустоши: дуй, чертова вьюга, а мы, как хошь, не уйдем.

В вечернем небе — блеклый диск луны, студеный, как сам январь в здешних местах. Кучер, рыжеватый парень с шершавыми от мороза щеками, изредка чуть взмахивает кнутом. Зборовский курит, прислушиваясь к заунывному вою ветра: вот она — девственная глухомань, вот она — Русь сермяжная, с ее ухабистыми дорогами, кулачными боями, поножовщиной…

Дорога незаметно перешла в широкую, пустынную улицу. Вдоль нее хребтом тянется наметенный снег. Курятся трубы, и в холодном воздухе дым над крышами поднимается розоватыми вениками.

Кучер подкатил к избе на три окна:

— Принимай, фершал, барина!

— Доктора, Фома, а не барина, — поправил Зборовский. Выволок припорошенный сеном чемоданчик и вылез из саней.

Взвизгнула промерзшими петлями дверь. Кто-то засуетился на крыльце.

— Фонарь давай сюды, Дашка! — Голос фельдшера, как всегда, сиплый.

— На, держи, Андреян Тихныч! — Вспыхнувший огонек осветил женские руки.

Приплясывая на снегу, Фома разминает затекшие ноги. Потом, припадая на одну, с детства усохшую, неторопливо взбирается обратно на козлы.

Доктор спохватился, вынул кошелек и протянул ему двугривенный.

— Зря балуете. — Фома все же снял рукавицу и, подбросив монету на ладони, насмешливо скривил губы. — Чаевыми житьишко не сдобришь. — Потом распахнул свой широченный тулуп, сунул деньги в карман штанов и хлестнул лошадь.

— Ну и морозец! — покрякивая, Андреян разложил возле русской печи подбитую лисой шубу приезжего. И пока тот стягивал с себя валенки, любовно поглаживал мех.

В избе тепло и тихо. Слабо тикают ходики с гирей на ржавой цепочке. Горница заметно разнится от черной половины избы. На крашеном полу — домотканый полосатый половик. На столе — керосиновая лампа с пузатым стеклом. Она освещает, образа с голубой лампадкой, обеденный стол на крестах, высокую кровать с горой подушек и зубчатым кружевом подзора.

— Милости просим. Присаживайтесь куда хочете, без разбору, — усердствует Андреян.

Доктор опустился на широкую лавку.

— Так-так… А я-то ужо порешил, что недосуг вам нынче приехать. Аль к Леонтию в Мушары завернули?.. — любопытствует хозяин. — У него, сказывают, дифтерит в двух деревнях объявился?..

Андреян и Леонтий — фельдшера смежных участков. Они не то чтоб враждовали, но ревностно подмечали друг у друга малейшие изъяны в лечебных делах. И хотя заразные болезни непрошеными гостями забегали то в одну, то в другую деревню, каждый непременно бахвалился: «Гляньте, у Леонтия нынче корюха, а у меня нету». Или: «Андреян-то оспу проворонил, мрут у него, а нас обошла — ни единой рябинки».

Андреян сосредоточенно роется в комоде и ворчит себе под нос:

— Да пропади она пропадом! Да где ж она, скатерка?.. Дашка! — Наконец извлекает сверкающий белизной кусок льняного полотна и расстилает поверх голубой, местами потертой, клеенки. — Дашка, самовар подавай! — Долго копошится, тяжело ступая то на черную половину, то в горенку. Уставляет стол яйцами, пышками, картошкой, квашеной капустой. Достает из-за иконы заветную бутылочку монопольки.

Выпили. Почувствовав в крови хмельное брожение, Зборовский вдруг вспомнил слова матери: «Смотри, Сергей, сопьешься в глуши».

— Ну как у вас тут, в Комаровке, пьют?

— Пьют-с, доктор, отменно-с пьют.

— И дерутся?

— Всяко случается. Уряднику делов хватает. Водка белая, а душу чернит.

Вошла Даша. Принесла наполненный до краев глиняный горшок варенца под красной запеченной пенкой. Поставила на стол медный шипун-самовар и присела у двери. Всё молча, будто в горнице никого, кроме нее.

— Слышали, — продолжает Зборовский, — по волостям идет запись в союз христиан-трезвенников? Найдутся у вас в Комаровке охотники вступать?

— Вряд ли, — махнул рукой Андреян. Неожиданно мясистый нос его задергался, на глазах проступили слезы, но чих не состоялся.

Зборовский знал, что Андреян Степнов, хотя и слыл самым радивым фельдшером, имел слабость к спирту, который получал для амбулатории. И не раз потому грозили его сместить.

— За… христиан-трезвенников, — пошутил доктор, опрокинув еще одну стопку. — А что ваш помещик… как его, Кутаевский, не приехал?

— Обещают пожаловать. Да, видать, не тянет. Сами всё больше по заграницам. Летось наведался на две недели, ан не сидится дома, жуть его берет с тех пор, как в шестом году мужичье станового убило.

— За что?

— Наслышались манифесту и вздумали меж собой поделить барскую землю. Ну а пристав — закон!.. Подвернулся под злую руку на сходбище, и показали ему «закон»… — Андреян повременил и, в свою очередь, спросил: — Сюда вести дошли, будто потребительские общества учреждают. Верно?

— Да. Учреждают. В Рубцовской волости, в Заозерье. Кстати сказать, председателем там поставили фельдшера. В Гречихине лавку свою открыли. По сему случаю молебен отслужили. С водосвятием! Сам видел: товары там всякие — сахар, соль, чай, керосин — дешевле, нежели у лавочников.

— О-о-иньки! — вдруг протяжно вздохнула девушка, отдавшись, видимо, каким-то своим мыслям.

Лампа приходится наискосок от фельдшера, и его седая, не очень короткая борода заслоняет часть угла, где уселась Даша, прислонив голову к стене. Русые, на прямой пробор, промасленные волосы слегка прикрывает белый шерстяной полушалок. Длинная темно-синяя, в клетку, домотканая юбка. Ситцевая, в обтяжку, кофта.

Хозяйки у фельдшера нет. Три года назад овдовел и вскоре потерял десятилетнего сына: их унес тиф. В ту весну во многих губерниях косил он людей. Оставшись один, Андреян переложил все домашние хлопоты на Дашку — круглую сироту, с малолетства приютившуюся у них на подмогу хозяйке не то в роли няньки, не то батрачки.

Зборовский, щурясь, посмотрел на Дашу. Оттого ли, что выпил лишнего или разговоры иссякли, фамильярно спросил ее:

— Почему замуж не выходишь?

Ни слова в ответ.

— Чего молчишь, будто язык отсекли? — набросился на нее Андреян. — Раз спрашивают доктор — положено отвечать. Эх, деревня!

Девушка исподлобья взглянула на фельдшера. Чуткие брови ее сдвинулись.

Андреян с досадой оторвал клочок от газеты, набрал из железного коробка щепотку табаку и скрутил цигарку. В пальцах — мелкая дрожь.

— Невеста! За душой ничего, а туда ж… го-ор-дая! Намедни объявился жених, сваху Степанидовну заслал. Вроде бы я ей, Дашке, отец. Приходит сваха да по старинке: «Не было, мол, снега — не было следа, снег выпал — и след к невесте выпал». И не то чтоб жених из бедных — из богатых. Дашка, она, конечно, девка справная, не кривая. На такой не зазор жениться. Домовитому мужику в крестьянстве без бабы никак невозможно. Хоть и хуже мне без Дашки будет, да ладно, думаю, не резон девке засиживаться. Угощенье поставил, зазываю ее в горницу. А она сразу и брякни: «Нечего зря языками чесать. Не согласна!» Хотя бы для виду, как положено, покуражилась. А у нас в деревне как? Раз жениху откажет, два откажет, и пойдет слух: «Бракует». Роняет себя этим девица. Гордость в жене ни мужу, ни свекру, ни золовкам не любы. Время Дашке закон принять, семьей обзавестись. А то, смотришь, перестаркой станет: чай, восемнадцатый уже…

Сидя все на том же месте у дверей, она безразлично слушала их беседу, будто речь шла о ком-то другом. Слушала, слушала, потом рывком встала и с усмешкой бросила:

— Калякают, судачат, жалеют меня, ровно не о чем им больше… А ище грамотные люди!

Закуталась в стянутый с головы полушалок и вышла, хлопнув дверью.

— С норовом!.. — не сразу нашелся что сказать Андреян.

Доктор перевел разговор. Увидев берданку, висевшую на стене, хотя сам в охоте не понимал, спросил, далеко ли глухариные тока, забегают ли в село волки. Потом вынул из жилетного кармана массивные мозеровские часы. Зевнул, прикрыв пальцами рот:

— Батюшки, уже одиннадцать!

Андреян оставил доктора в горнице, где ему была приготовлена постель.

Зборовский разделся, погасил свет. Комната словно опустилась на днище глубокого колодца. Лишь огонек лампадки под иконой, потрескивая, часто мигал. Но даже в самой кромешной тьме порой видится очень многое. Не верится, что только год назад бродил по шумной, беспокойной столице… Другой мир, который так далек теперь от него… Мать пишет письма, подробные и длинные, поразительно похожие одно на другое. Шлет их ему в захолустный Нижнебатуринск пунктуально раз в неделю. Она считает его отъезд в такую даль блажью, сумасбродством, глупейшей ошибкой. Она вразумляет, взывает к сыновней добропорядочности. Между строк всякий раз напоминает о его кратковременном пребывании в Московском университете… о разгоне студенческой сходки, после которой он попал в список смутьянов… Оставался единственный путь — Юрьев: там принимали чуть ли не бывших ссыльных. «Если бы не Юрьев, не хлопоты отца, разве стал бы ты доктором? И в благодарность за все — пошел служить мужикам!»

Мелкая, въедчивая опека родных. В конце концов в двадцать пять лет человек вправе сам распоряжаться своей судьбой!

Прошло много месяцев после его бегства из Петербурга. Возможно, там бы и остался, если бы… А мать — как она не понимает? — почти в каждом письме: «Верочка просто переиграла», «Верочка была у нас и все время говорила о тебе», «Верочка, я не сомневаюсь, любит тебя». Любит. Готов уничтожить, выбросить из всех словарей это фальшивое, затасканное слово — «любовь»…

Время ведет свой счет человеческим отношениям. Та маленькая девочка с розовым бантом в реденьких белокурых волосах — тоже была Верочкой? Когда ее подвели к сверкающей золотым дождем елке, ей было, кажется, лет шесть… А ему? Десять. Она смотрела не на елку. Нет. Отталкивая ручонками юбку своей матери, капризно лепетала: «Мамочка, мамочка, отодвинься! Я так хочу смотреть на него, на этого мальчика!» Взрослые улыбались… Может быть, только в то время Верочка и была по-настоящему искренней? Потом, спустя годы, Верочка вдруг сказала, что у нее есть другой. Неужели самой не ясно, что третий, незваный — лишний? Нельзя было там оставаться. Нет, нельзя!

…Из соседней комнаты доносится храп Андреяна. Тяжело спит он. Но ведь спит! А тут…

Задремал только под утро. Проснувшись, услышал за стеной потрескивание дров, шипение и стук сковороды, чьи-то шаги и приглушенный говорок: грубоватый мужской и певучий девичий.

— Дровец привези, Фомка.

— Опосля, к вечару.

— К веча-ару!? В амбулатории — ни полена. Сейчас вези. Живо!

— Таперича у меня другие дела. С тобой покалякать надо.

— Не горлань, — повысила голос Даша. — Доктора разбудишь. А со мной калякать не об чем.

Кто-то из них переставил табурет. Зборовский вытянулся в постели, деревянная кровать под ним заскрипела. За стеной стало тихо. Ненадолго, впрочем. Снова голос Фомки, только теперь уже воркотливый, улещающий.

— Даш, а Дарья, соглашайсь моей женой стать! Сватов зашлю. Честь по чести… Ну чего ломаешься? Погляди на меня.

— А чего ради глядеть на тебя? Поди ж ты, картина писаная! Жених!

— А чем не жених? — протянул Фомка, и вслед послышалась легкая возня.

— Ей-богу, ухватом огрею. Ну?! — прикрикнула Даша.

— Ишь сурьезная какая. Ладно, не буду… Только слово дай: на посиделки придешь?

— Нечего мне там балясы точить. Проваливай!

Стукнула тяжелая дверь. Потерпевший поражение Фомка, видимо, вышел. Вот тебе и молчунья! Зборовский дождался, пока посветлеет, потом поднялся с постели.

Окна горницы глядят на унылую деревенскую улицу, на покосившиеся избенки, вросшие в глубокий снег. От холодной, отдававшей болотом воды, которую плескала ему на руки из железного ковшика Даша, лицо и шея покрылись красными пятнами. Хотелось фыркать, как, умываясь, делал до него Андреян.

До амбулатории — рукой подать, саженей сто. Размещалась она в избе у самого края села. Зборовский немало колесил по уезду. В каких только волостях не побывал. В Комаровку, как правило, наведывался два раза в месяц — по четвергам второй и четвертой недели. Чаще приезжал на земских лошадях.

Село ничем примечательным не выделялось. Убогое, как и соседние деревни на этой скудородящей земле. Разве что дворов побольше да церквушечку деревянную имеет. До уездного городка Нижнебатуринска верст семьдесят. И, к слову сказать, ездили туда только в базарные дни, и то те, кому было что продавать.

Собственно в Комаровке была одна достопримечательность — юродивый старик Пронька. Да и где на Руси нет их, ему подобных, господом и людьми обиженных, не имеющих крыши над головой, бредущих по улице с протянутой Христа ради, костенеющей на холоду ладонью?

В селе к Проньке привыкли, как привыкают сызмальства читать «Отче», или к тому, что приходит утро на смену ночи. Тощий, длинный, он двигался, слабо опираясь на посох, и глядел в мир очень усталыми глазами. И зимой, и летом в грубошерстном латаном-перелатанном армяке и до крайности стоптанных лаптях. Пронька никогда не просил подаяний. Но получалось так, что встречные сами подносили ему: кто горбушку хлеба, кто табачок, а кто и медку. Юродивый принимал все как должное и, словно нехотя, клал в висевший на груди бездонный мешок.

Он-то и повстречался доктору, шагавшему с фельдшером в амбулаторию. Сопровождаемый гурьбой мальчишек, полоумный старик вел с ними свой обычный разговор.

— Пронька, а Пронька? Ты на небе был?

— Был, — задумчиво отвечает юродивый, не поворачивая головы и не останавливаясь.

— Бога видел?

— Видел.

— Какой он, бог-то?

— А бог его знает, — все так же незлобно и меланхолично роняет слова.

Ребятня громко смеется, продолжая неотступно следовать за ним. И снова:

— Пронька, на небе был?..

Так повторялось с утра до вечера, десятки раз за день. Так иной раз, шутки ради, донимали его и взрослые. Похоже, без Проньки, без этого дикого разговора, и нет Комаровки.

Возле амбулатории пестреет толпа: серые и желтые тулупы. У саней-розвальней отпряженные лошади понуро жуют сено. Вокруг растоптанный, унавоженный снег.

— Доброго здоровьица, господин доктор! — Крестьяне снимают шапки.

— Молодой-от какой! — разочарованно прописклявила старуха.

Комаровская амбулатория разделена тонкой перегородкой на две половины. В первой — ожидалка. Мужики и бабы, человек десять-двенадцать, сидят на лавках, кое-кто с ребятами на руках. Доктор принимает больных во второй комнате, которая одновременно служит и перевязочной. Андреян ведет записи в книге. Крупным, размашистым почерком пишет рецепты, глядя слезящимися глазами поверх стальной оправы очков, делает перевязки. И здесь, к амбулатории, приспособил Дашу. Она топит печь, подметает избу, кипятит инструменты и воду для бака. Потом, надев белый халат, — видно, по душе он ей, — подносит то бинт, то палочку с йодом, то, захватив корнцангом, пинцет. Или, будто провизор, о профессии которого имеет весьма смутное представление, выдает лекарства больным. Такая же немногословная, в платке, завязанном у подбородка, и тяжелых чоботах, Даша до смешного торжественна.

Сквозь дверь приемной слышно, как люди в ожидалке разговаривают меж собой.

— Рожь-то вздорожала, да и овес: был шестьдесят, а теперь все семьдесят копеек за пуд, — хрипло подсчитывает один.

— Ври боле!

— Вот те крест! Кум даве сказывал. Гостил у сястры в Ивановке.

— А мне все одно. Вот Митричу — барыш. Деньга к деньге тянется. У меня нонче картошку и ту мороз подшиб. Слыхано ли, мороз в пятров день! Вот и мозгуй, как зиму тянуть.

В комнату вошла молодуха. Укачивая закутанного в тряпье ребенка, однотонно, словно молитву, затвердила:

— Хворый он у меня. В лице, глянь, доктор милай, ни кровинки. Да и откудова ей, кровиночке, быть, ежели молока ни у маманьки, ни у козы? Соль и ту купить не на что.

И суровое, горькое, многотрудное крестьянское бытие обнажалось перед доктором все полнее и полнее. Может быть, потому саму хворь, человеческую немочь, начал понимать здесь иначе. Нынешний год в Комаровке особенно злой: засуха и суховей. Потом задождило, местами град величиной с волошский орех выколотил хлеба. Снимали ржи с десятины сам-два, сам-три от силы, да и то не везде.

Вошли двое. Ей лет тридцать, дебелая, рослая. А он — невидный и хлипкий, с остриженными под горшок волосами.

— Почему вместе? — удивился Зборовский.

— Жена она мне, — ответил мужичишка. — Издалеча мы, с Вантеевки. Сделай милость, погляди, доктор, бабу.

Больная присела, сняла лапоть и нерешительно раскутала обмотанную онучами голень. Чуть пониже колена желвак, а на нем кровоточащая язва.

— Давно это?

— С осени. Ушибла.

— Ушибла? — Задумался и уже решительно сказал: — В лечебницу надо ее, в Нижнебатуринск. Понял?

— Упаси бог, — воспротивилась женщина. — И так затянет. Дай снадобья какого, и ладно.

— Не поедешь — помрешь… Ты не слушай ее, вези, — строго приказал, обращаясь к мужику. — Операция нужна. — И, вырвав из тетради листок, написал несколько строчек.

— Фамилия?

— Воробушкины мы.

— Так вот: передашь эту записку доктору Соколову, Знаешь, где больница в городе?

— Знаю. На Узловой, — глухо ответил мужик, пряча записку за пазуху. — Вот как оно получается… Слышь, Марфа, чего велят?

— Саркома, — продиктовал доктор Андреяну, как только за ними закрылась дверь.

На пороге показался здоровенный детина и стал креститься, глядя в передний без образов угол. На вопрос, что болит, недоуменно пожал широкими плечами:

— Ничаво. Ничаво, господин доктор, не болит.

— Зачем же пожаловал?

— Зачем? — хитровато усмехнулся. — Тебе видней. На то ты и доктор.

Уже привыкший ничему не удивляться, Зборовский скомандовал:

— Раздевайся!

Парень стянул с себя грязную рубаху и повесил ее на крюк, вколоченный в стену. Грудь, спина, руки, вся кожа закраплена красными черточками, а меж них — расчесы. Расчесы, доходящие до сплошных ран.

— Чесотка. (Честная, как в учебниках. Даже увидевший ее впервые медик-студент и тот не ошибся бы в диагнозе.) Что же ты раньше не приходил?

Парень переминается с ноги на ногу. Очень смущается своей наготы:

— Недосуг, сам знаешь, в хозяйстве.

Два года назад, окончив Юрьевский университет и вернувшись к родителям в Петербург, Зборовский работал врачом-экстерном в Мариинской больнице. И всегда его удивляло: почему люди так поздно, неохотно обращаются к врачу? Но то, с чем столкнулся здесь, в деревнях, превзошло все его представления: запущенные болезни, леченные доморощенными, варварскими средствами. Странная вещь: те, кто в страхе избегал больниц, лекарств и прививок, безбоязненно шли к бабкам и ворожеям, пили всякое зелье, подвергали свою жизнь чудовищно преступному надругательству. Почему?

…На прием съехалось сегодня особенно много людей. По разным причинам обращались они. У одного — «лихоманка-трясучка», у другого — «живот с натуги надорвало», у третьего — «хрустнула хребтина». А комаровский дьячок притащил свою дочь-«дурочку», полечи, мол: «С думы спортилась».

Работали дотемна.

— Стекло протри, — сказал Даше фельдшер, — слышь, штоб блестело. А в переднюю выставь свечу.

Даша поставила лампу на стол.

— Сколько человек прошло?

— Шестьдесят четыре, — подсчитал Андреян. Пульс… легкие… дыши… дыши… садись… ляг… ветрянка… крупозка… экзема…

В амбулатории стало душно, накурено, грязно. Однако усталость стиралась сознанием, что твоя голова и твои руки спасают человека. Возможно, иногда он и переоценивал свой успех, но это немудрено в таком возрасте, когда уверенность близко соседствует с самоуверенностью.

Под конец приема заглянул сельский староста Кучерявый. Один из самых крепких мужиков в Комаровке. Чернобородый, в добротном полушубке, он повел широким притупленным носом, внюхиваясь в спертый воздух.

— Я за вами, доктор: не побрезгайте к нам червячка заморить. Хозяйка блинцов напекла.

Зборовский посмотрел на фельдшера: дескать, неудобно обидеть старосту, и стал одеваться.

На улице в темноте, у крыльца амбулатории, топчутся трое крестьян. В руках у каждого по пузырьку. Один светит спичкой, другой осторожненько отливает всем поровну из своей бутылочки.

— Что вы делаете? — заинтересовался доктор.

— Лекарством делимся, — равнодушно ответил разливавший.

— Но ведь одним лекарством разные болезни не вылечишь!

— Вылечишь. На то оно и лекарством зовется. Какие дикари!

Из домов, сквозь щелочки в ставнях, прижатых снаружи деревянными или железными поперечинами, просачиваются полоски света. Там, где хозяева побогаче, горят керосиновые семилинейные лампы, где победнее — ставень нет, за стеклом сальная самодельная свеча, а то и лучина.

У старосты, обитавшего в пятистенной рубленой избе с узорчатыми наличниками на окнах, частенько останавливались становой, волостной старшина, мировой судья и всякое прочее волостное и уездное начальство. Кто с ночлегом, кто просто мимоходом угощался. Так что первые, добрые и недобрые, новости шли отсюда, от кучерявинского дома, единственного в Комаровке крытого черепицей.

— Совсем умучило вас, доктор, наше мужичье! — встретила гостя хозяйка-старостиха — сутулая бабища в плюшевой кацавейке. — Вона сколько их нонче. — Загрохотала по деревянному полу кожаными ботинками.

За столом — старший сын старосты Ефим. Сидит, попыхивая костяной трубкой. Другой такой не сыскать в Комаровке, даже у самого попа, слывущего завзятейшим курителем. Она и заставила Ефима пойти против привычки — отказался от махорки.

— Пользительная настоечка! — Старостиха все подает и подает на стол. Из-под платка ее выбились седые лохмы волос, губы крупные, мясистые, брови топорщатся. Не баба — мужик.

— Лягично, стал-быть, лягично, — приговаривает то и дело Ефим, поддерживая беседу. Две зимы он занимался в церковноприходской школе, умел читать и потому считался на селе грамотеем. А младший брат его Алешка совсем далеко шагнул: гимназию кончил, сейчас в студентах в Москве. Вот она, кучерявинская ветвь, куда ростки запустила! Этим не преминул хвастнуть староста.

— Живешь тут… и не с кем душу отвесть. Невежды. Скучища, — откровенничает он и степенно застегивает ворот рубахи.

В дверь нет-нет да и заглядывают смешливые девичьи лица.

— Гляди, доктор, приворожишь моих дочек, — хохочет староста. Нагрузился. — А по мне — пожалста: скорбеть не буду.

В поздний час, держа впереди себя свечу, старостиха проводила доктора в соседнюю комнату.

Лежа в темноте, опять долго думал. Мысли, навеянные тем, что увидел за день, будоражили, щемили сердце. Но вот пробежала дремота, и по телу разлилось приятное тепло.

Ранним утром Фомка повез его к «чугунке», за пятнадцать верст отсюда, в Зарайское. Опять ухабы, бесконечные толчки, без которых не представить российских дорог.

Глава II

Городок Нижнебатуринск раскинулся по косогору у замерзшей сейчас реки Комарихи. От степных ветров его защищает высокий холм, на макушке которого разместилась трехкупольная церковь. Внизу же он упирается в дряхленький, тускло освещенный керосиновыми фонарями деревянный вокзалишко.

Вернувшись из поездки, доктор зашагал в свою холостяцкую квартиру при больнице. Лицо обжигал мороз. Субботний вечер, извозчики нарасхват, а потому и двух, обычно стоявших на привокзальной площади, не оказалось.

На столе, под белой салфеткой, ждал ужин и горячий кофейник, укутанный в ватный капор. Печь жарко натоплена.

За порядком в его комнате следила кастелянша, жившая в соседнем флигеле. Муж ее — больничный повар, в прошлом корабельный кок, в боях под Цусимой потерявший слух. Замкнутый, угрюмый человек. Зато она беспредельно болтлива. Полная, рыхлая, прозванная в лечебнице Амебой, с острым плутоватым подбородком и «ушками на макушке», она постоянно до отказа перегружена новостями и рассыпает их не жалеючи на всем пути своего следования — от бельевой до кабинета доктора Соколова.

Зборовский с жадностью набросился на газеты и врачебные журналы, которые выписывал из Москвы, Петербурга и губернского города Глыбинска. А вот и письмо. Вскрыл конверт. Обычно мать сообщала о всяких пустяках, но тут…

«Меня крайне тревожит, — пишет она, — что твой отец занялся делами, которые ни в коей мере не могут утвердить его репутацию. Он ведет нашумевшее в Петербурге «дело семи», семерых мастеровых с Выборгской стороны. Они до смерти избили какого-то деятеля «Союза русского народа». Ужас, правда?.. Твой отец весь целиком ушел в этот процесс… С чего это он воспылал нежными чувствами к каким-то мастеровым? Не все ли равно адвокатской конторе на Невском, кто кого изувечил на Выборгской стороне? Не дают ему, что ли, покоя лавры господина Кони? Только люди, не имеющие особых талантов, устремляются в политику. Пусть бы лучше увлекся картежной игрой. Самая опасная игра — игра в политику».

Неспокойно стало на Руси. С кем ни встретишься, куда ни зайдешь, всюду разговоры: террористы, социалисты, аресты, стачки. Бастуют не только в столицах — бастуют в Ярославле, Екатеринославе, на трубопрокатном заводе в Риге, на рудниках и шахтах Чиатур, в Баку, Грозном… Бастуют текстильщики, строители, железнодорожники… Даже барышни женского медицинского института. Даже господа приказчики и те стращают…

Мать верна себе: снова пишет о Верочке… Зачем воскрешает то, что перечеркнуто самой жизнью?

А все же на душе стало неуютно, будто все вокруг временное, транзитное. Что ждет его здесь? По вечерам на улице хоть глаз выколи. Разве что церквей да казенок вдосталь. Почти все свое время он посвящает фельдшерским пунктам, лечебнице, книгам. Не обязательно ведь, как пророчила мать, спиваться?

Первое время по приезде в Нижнебатуринск никак не мог освоиться с неизбывной, ничем не нарушаемой тишиной уездного городка. Она стояла повсюду: на немощеных, пыльных летом, слякотных осенью и засугробленных зимой, плохо освещенных улочках; в домишках с палисадниками и в разных присутственных местах — в земской управе, в суде, в банке, на почте… Если народ скапливался, то главным образом в церкви, на базаре, либо на ярмарке, на торгах, куда наезжал из окрестных деревень. И уж, конечно, в иллюзионе «Экспресс». Но там преобладала публика городская.

Зборовский переоделся и заглянул в лечебницу.

Рабочий кабинет заведующего лечебницей — в конце коридора хирургического отделения. Щуплый, в распоясанном белом халате, доктор Соколов совсем утонул в своем большом кресле. Во всяком случае, он ничем не походит на хирурга — ничего общего со здоровенным костоправом, каким издавна многие представляют людей его трудной профессии.

Не торопясь отдавал он хозяйственные распоряжения водовозу и поварихе, стоявшим, в дверях. Но вот те вышли, и Соколов протянул навстречу обнаженную по локоть руку:

— Прошу, прошу, дорогой Сергей Сергеевич. Садитесь. Нуте-с, выкладывайте, как съездили?

— Да ничего, Варфоломей Петрович. — Зборовский стянул с этажерки какой-то журнал и вразброд стал перелистывать страницы. — Хорошо съездил. — Почесал курчавую бородку, отращенную, как коллеги посмеивались, для солидности. — Одним словом, всюду побывал. В Мушарской волости свирепствует дифтерит. Я, конечно, сорвал с пунктов двух фельдшеров и направил туда. А крестьяне детишек припрятали: боятся, не упекли б их, упаси боже, в бараки. «Воспинку» привить и то мужика на аркане не затянешь.

Хлопнул ладонью по странице журнала:

— Тут вот, извольте, Варфоломей Петрович, проповедуют новейшие успехи хирургии: транс-план-тацию, пересадку кожи. Ее, мол, индусские врачи еще четыреста лет назад применяли. А у нас? У нас полным-полно таких закоулков, где бабки лошадиным навозом «грызть»… грыжу ребенку лечат. А не то тестом ее обмажут да мышонка подпустят: «Дай бог здоровья. Аминь».

Зборовский отдернул штору. За окном черный вечер. Деревья недвижны.

— К чему, ну скажите, пожалуйста, Варфоломей Петрович, зачем мы нужны деревням? Пусть будет по-вашему: у одной я приму роды, по всем правилам акушерства приму. А другие? Другие бегут к бабкам. И те перевязывают пуповины грязными руками да простыми нитками, а то еще и прослюнявленным льном… Одной я сказал: «У бабок не рожай, а то ребенок погибнет», А она мне в ответ: «Ишь напужал: а первенькая, Феклушка? А Егорка? Не померли…» По-моему, сначала надо лечить мужицкую психологию, а потом уж болезни.

Соколов слушал, устало распластав ладони на коленях. Не перебивая и не задавая больше вопросов. Наперед знал, что́ может рассказать молодой земский врач, колесивший по фельдшерским пунктам. Потом поднялся и сказал по-отцовски:

— Эх вы, кипучка, спиритус! Какого дьявола, простите, в нашу дыру потянуло? Служить народу? А понюхали его онучи и нос воротите? Что такое народ в земской России? Му-жи-чок. В основном мужичок. Не угодно ли в столицу вернуться? Балет, балы… — Закрыл веки. — Земство, молодой человек мой, это вам не уважаемые питерские «целители» в бобровых шапках, в каретах и… — сунул под нос Зборовского согнутые щепоткой пальцы, — и ассигнация от пациента. Земство, если хотите знать мое мнение, это будущее нашей медицины! Это медицина для всех, и главным образом для тех, кто в лаптях. Тут ты на все руки мастер: и корь лечи, и тиф отличи, сегодня роды примешь, а завтра с ножом в брюхо полезешь. Помощи здесь ждать врачу некогда и неоткуда… Так что выбирайте, пока не поздно, милый Сергей Сергеевич, или народу служить да трястись по ухабам, или в каретах ездить да истеричных барынек выхаживать.

Внезапно, как это часто у него бывает, перевел разговор. Спросил:

— Куда вы сегодня?

— Не знаю.

— Не знаю?.. Это плохо. А я знаю, куда я: домой, к Катюше моей, к детям. Эх, детки, детки… Детки-то растут, папки стареют. Сорок стукнуло, в печени уже камушек вояжирует, поясница хулиганит. Бог сотворил такую совершенную машину — человека, а запасные части к ней создать позабыл. Смотришь, пришел бы к нам больной с пороком сердца, а мы ему: «Испортилось? Не беда. Пожалуйста» — и новое ввинтили. «Нефрит? Извольте взамен пару почечек…» Так что сам всевышний и то, как видите, промахи дает.

Соколов подошел к вешалке, расправил засученные рукава халата:.

— Пойдемте к нам на вечерок?

— Если разрешите, в другой раз.

— Разрешу. — Влезая в шубу, он искоса, с добродушным ехидством, посмотрел на Зборовского: — Должно быть, в иллюзион сейчас? Или к Лемпертам? Ну вот и покраснели. Мда… Бэллочка славная девица. Семнадцать лет… Мерещится — только вчера мы ее от скарлатины лечили.

Шестигранный керосиновый фонарь, подвешенный у больничных ворот, слабо колышется в студеном мареве, тускло освещая часть дороги и ближние дома. А дальше, куда, попрощавшись с Соколовым, повернул Зборовский, — густая тьма.

За поворотом, в конце второго квартала, — гордость Нижнебатуринска: двухэтажный с каменными колоннами дом, громко именуемый «общественным собранием». Из трех овалов окон, сквозь узор гардин, струится свет.

Зайти? Как-то его затащил сюда Соколов: представил приезжего коллегу местной знати. Впечатление от нее осталось крайне жалкое. Кроме картежной игры, заняться нечем. Играют на деньги, в основном купцы и чиновники, городские воротилы. Правда, имеется превосходнейший буфет…

Куда же деваться?

Его приглашали во многие «приличные дома». Всюду уютные гостиные, кадки с фикусами, в простенках до потолка трюмо, удлиняющие комнату. Плюшевая мебель, зеленая или красная. У аптекаря Лемперта — громоздкий прямострунный рояль, у купцов Кретовых, Гношилиных, Ельцовых — фортепьяно. Всюду радушие и чаи. И всюду почему-то обязательно… дочки. Скучно? Нет, зачем напраслину возводить? Там очень весело, безмятежно. Для молодежи — фанты и флирт, для пожилых — лото. Немножко смешно, немножко грустно. Милая ленивица провинция, такой ты была десятки лет назад, такой, вероятно, еще надолго останешься. Ну а до́ктора… петербургского доктора, особенно охотно принимают, хотя он не дает никакого повода папашам и мамашам иметь на него виды.

Зборовский остановился, прикрыл ладонью зажженную спичку. Закурил. Навстречу — редкие пешеходы, их лиц в темноте не узнать.

«Экспресс»… Владеет кинематографом «Экспресс» предприимчивый, недавно откуда-то прибывший армянин Арстакьян. Он открыл его в пустовавшем каменном складе с высокими сводами. Место, надо сказать, удачное, в самом центре, сразу за рыночной площадью, возле небольшого деревянного моста. Здесь дают по два сеанса три раза в неделю, в воскресные дни — утренники для детей, а в базарные — по удешевленным ценам — для крестьян. Картины привозят из губернского города Глыбинска, а до него поездом восемь часов езды. Так что мороки с доставкой кинолент у Арстакьяна немало. Этими делами ведает преданный ему подручный Харитон, сутулый, костлявый, расторопный, несмотря на далеко не молодые годы. Хозяин иллюзиона сманил этого рабочего со спичечной фабрики и чем-то приколдовал к себе. Харитон ездит за пленками в Глыбинск. Уложив свой нелегкий груз на тачку, а зимой на саночки, тащит его с вокзала в кинотеатр. Это он расклеивает афиши на улицах. Это он снует меж крестьянских возов, зазывая приезжих в «Экспресс». Раскошеливайся, мол, народ! Пятак — не потеря, а мужикам и бабам — диковинное зрелище. Распихивает по рукам билетики и цветные листки с анонсами картин на следующую неделю. Он же, вездесущий Харитон, стоит стражем у входа, возле которого толпятся детишки в нескрываемой надежде на Харитонову милость — авось-де удастся проскочить задарма.

Зрительный зал иллюзиона невелик, рассчитан человек на сто пятьдесят. Публика уже заполнила места. Сеанс вот-вот должен начаться. Движок установлен в подвале, и, когда он работает, все помещение непрестанно вздрагивает. Зато кинематограф эффектно освещается электричеством, и еще два фонаря горят у подъезда, — для городка, с наступлением ночи погружающегося в кромешную тьму, не так уж плохо.

Зборовский пробежал глазами по залу. Над двумя дверями красные, светящиеся буквы: «Выход». По бокам, свернутые змеей, пожарные рукава. Кто-то в ложе поманил доктора рукой, — ложа возвышается над партером. Вгляделся: Кедров.

— Подсаживайтесь, доктор. Здесь свободное место!

Погасли первые четыре лампочки, затем еще четыре на противоположной стороне. Из кинобудки послышался стрекот — словно тысячи кузнечиков. Аппарат крутят вручную. Над головами публики повис трепетный голубоватый сноп. Белое полотно экрана осветилось. Сегодня боевые новинки: до антракта «Красавица Давис и негритенки» и комическая — «Доска», а после «Суд Соломона». Тапер ударил по клавишам. Он удачно совмещал игру на рояле с профессией парикмахера: днем стриг, брил, делал мужские и дамские прически, а вечерами играл в «Экспрессе». Всем в городе было известно, что он «слухач», не знает ни единой ноты. Но никто, как он, не умел так связать музыкой настроение зрителя с происходящим на экране. Соответственно сюжетной ситуации переходил с мажора на минор, с минора на мажор. Клавиши рыдали, клавиши смеялись. Звуки ударялись волнами прибоя, бешеным галопом мчались вместе со всадником, пели, вздыхали… Текли немые слезы на экране, и невольно всхлипывал кто-нибудь в публике… Тапер импровизировал. О, в такие минуты он не был простым брадобреем, — он становился властелином человеческих эмоций. А если по каким-либо причинам сеанс шел без его музыкального сопровождения, тогда и море не шумело, и смех не смешил, и слезы героев не трогали.

На экране некий подмастерье, парень-пройдоха, тащит доску. Он идет по людным улицам и бульварам. Всех задевает, разбивает оконные стекла, толкает прохожих. Самые нелепые положения. И за все щедро расплачивается собственными боками.

Кедров неудержимо хохочет. Так смеяться способен только человек, у которого на душе легко и спокойно. Но ведь он судебный следователь, подумал Зборовский, профессия крайне суровая. Искренен ли он? Актерствует?

После каждой части на время, пока киномеханик перематывает ленту, в зале зажигается свет. Матерчатый экран, дабы не воспламенился, орошают из шланга струями воды.

Объявили антракт. Публика хлынула в фойе — покурить, прохладиться бутылкой лимонада, а кто и на улицу — отдышаться после духоты зала.

Длинное, как тоннель, фойе выбелено мелом. Расфранченные господа, имевшие неосторожность прислониться к стене, смущенно отряхиваются. Вначале уездный бомонд никак не мог свыкнуться с представлением, что в иллюзион вовсе не обязательно надевать нарядные платья. И пальто снимать не принято. Но когда в гостях у исправника Арстакьян объяснил, что так ведет себя даже высший свет Петербурга, все успокоились. Зато поистине в «Экспрессе» можно было открыть конкурс на лучшую дамскую шляпку. И как ни досадовали иные модницы, самые изумительные всегда были на Елизавете Андреевне Ельцовой, супруге хозяина магазина готового платья. Вот, кстати, и она, высокая, в ротонде. Косоглазая, она ловко скрывает свой недостаток приспущенной вуалеткой.

Ельцова раскланялась со следователем и с любопытством окинула взглядом Зборовского. Кто-то говорил ему, что Кедров «романится» с ней. Возможно ли?

Прохаживаясь по кругу, доктор и следователь время от времени перекидываются словами. Кедров ростом несколько ниже, зато шире в плечах. Чисто выбритый, со щеголеватым зачесом золотистых волос, он и задумчив, и весел, и деликатен, и грубоват. Его резко очерченному рту и подбородку очень не хватает пинкертоновской трубки. Зборовский, хотя и юношески стройный, с копной каштановых волос и изломом густых черных бровей, кажется, пожалуй, чуть старше.

Стены фойе облеплены анонсами картин. Тут и драма в трех частях «Так на свете все превратно». И вызвавшие фурор две серии «Ключей счастья» Вербицкой. А вот и лицо красавицы Бетти Нансен, героини драмы «Тихо замер последний аккорд».

В нише, близ входа в зрительный зал, под колоколом голубой шапочки Бэллочка Лемперт. Рядом, в палантине из норки, ее мать и крупный, с несоответственно маленькой лысой головой, отец-провизор.

Встретившись взглядом со Зборовским, Бэллочка вспыхнула, улыбнулась. Ничто не ускользнуло от наблюдательного следователя:

— Коварный искуситель, кажется, Бэллочка в вашем капкане?

— Не более, чем в вашем.

— Нет, более. — Подмигнул. — Премиленькая уездная докторша из нее получится.

— Не язвите, старый холостяк!

— Не холостяк, а свободный человек. И очень дорожу своей свободой. У нас, в роду Кедровых, никто раньше тридцати пяти лет не женился. Мне покуда двадцать девять. А во-вторых…

— А во-вторых?..

Пойманный на слове, Кедров пощелкивает пальцами в поисках ответа. И бросает, явно чтобы отделаться:

— Дикого коня не так-то просто взнуздать.

Остановились у стойки буфета. Подошел смуглый, черноволосый владелец «Экспресса».

— Ну как, господа? — спросил, сверкнув полоской белых зубов. — Довольны?

— Очень, Арам Гургенович, — ответил следователь, — тут можно хоть всласть посмеяться, стало быть, отдохнешь. Не так ли, синьор лекарь?

— Господин следователь наш постоянный зритель, — продолжал Арстакьян, — а вот вы?.. — И вопросительно взглянул почему-то не на доктора, а на следователя.

— Ему некогда, — перебил Кедров. — Он дальше человечьих «унутренностей» нигугусеньки не видит.

— А друзья на что же? Почему они не займутся доктором, не развлекут его?

— Эк чего захотел! Друзьям, как видите, не до доктора. Они здоровы, — похлопал себя по груди Кедров.

Арстакьян повернул голову к Зборовскому:

— Выходит, правда: доктор — что ночной горшок. Когда нужен, его ищут, а потом… забывают о нем. Извините, господа, за непристойность. Ухожу. — Легкий поклон, удалился. Сухощавый, высокий. Держит себя с достоинством и вместе с тем просто.

Проводив его пристальным дружелюбным взглядом, Кедров сказал:

— Толковейшая особь, этот Арам. Умнейшая…

Сказал так, будто его уверяли в противоположном. Помедлив минутку, добавил:

— Третьего дня встретились мы с ним в «общественном собрании». Знаете, что он надумал открыть? Бьюсь об заклад — ни за что не догадаетесь. Ну?

— Не знаю, право… Может быть, цирк? Зверинец? Фешенебельный ресторан с заморским названием «Мулен руж»? Относительно последнего не возражаю.

Откинув голову, Кедров с усмешкой уставился на Зборовского:

— Нет, друг мой, что-то небогата ваша фантазия.

— Погодите… Богадельню? Тогда, может быть… постоялый двор… бани?

— Ни-ка-кой лирики. Никакого полета мысли. Вы, я вижу, Сергей Сергеевич, обеими ногами стоите на нашей грешной земле. Это очень плохо, молодой человек. Сугубый рационализм — порок нашего века… Так вот, слушайте: Арстакьян решил издавать газету. Именно-с, газету. Обзаводится собственной типографией. И готовится принимать заказы. К вашим услугам: не нужны ли больнице печатные бланки?

— Нижнебатуринск и… газета. Чудак! — бросил Зборовский. — Зачем? Глупо, по-моему.

— Глупо? — Следователь снисходительно взглянул на него. — Возможно, вы и правы: глупо. И все же этот армянин… неужели он вам не нравится? Не будь у нас Арстакьяна, не видать бы городу и «Экспресса».

— Не будь «Экспресса», не видать бы вашему Арстакьяну и денег на типографию, — в тон ему возразил Зборовский. — Дело, я думаю, не в лирике, а в прибылях, которые сулит его новое предприятие.

Кедров чуть отстранился, кажется, взглянул неприязненно.

— Не без того, конечно, — как-то слишком быстро согласился он. — Вы, значит, не одобряете замысла Арстакьяна?

— А мне не все ли равно?

— Нет на свете ничего горше человеческого равнодушия. Если хотите, Арстакьян тем и хорош, что в жилах у него настоящая кровь, а у вас…

— А у меня? — подхватил Зборовский.

— Водичка.

В фойе прозвенел звонок: публику приглашали на свои места.

Глава III

Нигде, думалось Даше, не играют таких веселых свадеб, как в Комаровке. Богат ли, беден ли мужик, по, как говорится, где просватано, там и пропито. Гуляют до петухов. Должно, исстари так повелось, что свадебничают зимой, с крещения, а коль осенью то с покрова пресвятой богородицы. Летом — не посмей! Летом — день год кормит. Однако в нынешнюю зиму в Комаровке еще не справили ни одного венчанья. Или молодые влюбляться разучились? Вот уж январь убывает, а все не видать ни нарядной конной упряжки, ни невесты в лентах.

Даша подсела к окошку, дует на замутившееся холодное стекло, растирает на нем пальцем талый кружок: хорошо так вот, без дела, сидеть и думушке предаваться, чтобы никто не мешал тебе думать.

Живется, что и говорить, худо. Нынешний год тяжелый, бедность в округе лютая. Снегу намело ой-ё-ёй. Мороз зашершавил окна. В какую хату ни заглянешь — душно, тускло, лиц не распознать Мужики чадят махоркой. Старухи завалились на полати, на печи. Собаки стали злющие. Скотина стоит тощая, солому с крыш готова сожрать. Это только у старосты в хлеву овцы под кудрявой шерстью зады отрастили — на репке да на сене. Ему-то что! И коров, и лошадей, и свиней — всего вдосталь.

В избе пахнет свежевымытыми полами. Давно уже Даша успела вернуться от заутрени. Прикрыла овчинкой чугунок со щами — не остыли бы до прихода фельдшера. И чего он не идет?

Сквозь посветлевший кусочек стекла между рамами видны бумажные цветы, сама понатыкала их, утепляя на зиму окна. А за окнами — все та же улица. Напротив возле колодца сиротливо чернеют оголенные ветви двух лип. По дороге носится, тычась мордой в снег, рыжая дьяконова дворняга. И сам он бредет за ней скучный, редкобородый, в длинном ватном армяке. Остановился. Вытер нос синей тряпицей. Ткнул посошком в спину собаки — взвизгнула, побежала вперед. А он — себе на уме — юркнул в дом старосты.

Где ж Андреян-то? Неужто опять опоили его, как в прошлое воскресенье на крестинах? А может, тоже к старосте завернул? Прижалась виском к стеклу. Косынка сползла и повисла, зацепившись ниткой за медную, с зеленым камушком, сережку. Эти сережки из ушей мамоньки. Носила та их, носила, а когда помирать стала, перекрестила ее, Дашутку, и наказала: «На, вдень. Твой черед красоваться в них, касатка моя одинокая». Матери давнехонько нет. Могилка ее с землей сглаживается, а сережки… грошовые сережки живут себе да живут, переживают человека. Им ничего не становится.

Возле избы Кучерявого ни души. Из трубы клочьями валит дым. Должно, трапезничают. Пироги да курочки. И молодица там, верно, за столом сидит, тихая, тоненькая, беленькая, востроносенькая. Даша глянула в квадрат зеркальца, висящего на стене: синие опушенные густыми ресницами глаза; лицо загорелось румянцем. Девичье сердце! Оно повсюду верно себе: «А я? Какая я?»

Настю заприметила Даша еще с той весны, когда Ефим вернулся из Тамбова, где работал в мануфактурном деле. Помнит, как соскочила та с телеги, словно пух на ветру. На голове белым облаком газовый шарф. Вот шуму-то было в доме старосты! Сказывали, молодые — Ефим да Настя — бухнулись в ноги: простите нас, мамонька да тятенька, что без вашего спросу и благословения обручились. Старостиха взъелась, аж побагровела, а потом на всю деревню славила: «Уж я ли Ефимушку не холила, в люди вывести хотела, на то и в Тамбов посылала. А он, окаянный, опозорил, надсмеялся: нате, жалуйте, родители любезные! А на что нам городская, ни в какую работу не гожая? Хоть бы бабой-то стоящей была. А то ни алости, ни тела — одни слезы. Нешто он хворый? Вона какие у мужиков подросли ядреные невесты, мог бы взять самую что ни на есть разбогатую».

В запрошлое воскресенье подглядела Даша в церкви, как кончиком платка вытерла Настя слезу со щеки. И с той минуты глубоко запеклась в душе большая к ней жалость. Нет, ни в жисть не пошла бы невесткой к старосте.

Даша продолжает глядеть в окно, и, как бы в ответ на ее мысли, вышла из дома Кучерявых Настя, в валенках, в полушубке. Следом Ефим. Стоят у ворот. Про что меж собой толкуют? Настя слушает, ударяя носком валенка по калитке. Мотнула головой: дескать, не согласна. Ефим круто повернулся и обратно в избу. А она медленными шажочками пошла вдоль дороги.

— Не у вас ли ненароком Андреян Тихныч? — окликнула ее Даша, выскочив на крыльцо.

— Пьянехонек твой Андреян.

— Пошто спаиваете? — спросила не зло, просто, чтоб разговор завести. Но, заметив, что на той лица нет, спохватилась: — Что ты, Настенька? Аль неможется?

— Голова разламывается.

— Хошь, порошочков дам? Враз снимет.

В избе поднесла из ковшика запить порошок, выпытывала:

— Может, и ты хватила лишнего?

— Что ты, Даша, непьющая я.

— Почему ж не выпить? Закуска у твоего свекра, поди, язык проглотишь.

— А ну их всех!.. — отмахнулась Настя. — Там каждый кусок в горле застревает. — Присела на табурет и вдруг застонала по-бабьи, уткнув лицо в подол: — Моченьки больше нету! Всю, изверги, вымотали. Всю! Живого места не оставили. А за что? За что?

— Да что ты, родимая! Люди услышат. — Гладила холодные руки и белокурые волосы Насти. А сердце сжималось — хотелось самой зареветь. Ну что за жизнь! Краше вековушей быть, чем так вот. — Перестань-ка, слышь?

Но та продолжала голосить:

— И чего им от меня нужно?

Что делать? Как помочь ей? Хотя, казалось бы, кому, как не ей самой, безродной, одинокой Дашке, искать человеческой ласки? И можно ли сторонним людям встревать в чужую жизнь? Не один двор в Комаровке, в каком из них больше горя — кто скажет?

Настя наконец притихла. Расстегнула у шеи пуговки на кофточке: жарко.

— Чего только ни натерпелась я у них…

Передохнула.

Даша не торопила. Догадывалась, что та хочет душу отвести.

— Намедни Кучерявиха, — глотает Настя слезы, — говорит мне бессовестно, прямо в глаза: «Год, пустодейка, зря спишь с мужиком. Знать, помру, не дождавшись внучка, без утехи на старости». Да так глянула своими сверлами — в землю бы провалиться.

— Ох и свекровушка у тебя! Ефим-то чего молчит? Муж он тебе иль чужой?

— Ефиму-то что! Он при отце. Прежде мне добрые песни пел: «Поживем маленько у бати, потом обособлюсь, свой надел получу». Думала, ладно — сколотим с ним жизнь. Не криводушничаю, Дашенька: полюбился он мне крепко. Да не вышла линия. Им, старикам, понятное дело, нет расчету выделить сына: большая семья — больше земли. Вот я и не ко двору пришлась. Нынче Ефим говорит: «Потерпи малость. Еще разок потолкую с батей. Хватит, скажу ему, вы сами по себе, а я сам по себе». Да скажет ли? — горестно покачала головой. — Побаивается, не пустил бы отец сердешный по миру, если раздела потребует. Со старостой как будешь тягаться? Сама знаешь… — Раздумчиво отвела руку Даши со своего плеча. — Эх, не приведи бог выйти этак замуж!

Насте двадцать первый, и если она открывается ей, значит, чем-то подошли друг дружке.

Стемнело. Зимний день что падучая звездочка: мелькнет — и нет его. Долго еще сидела Даша после ухода Насти. Сидела, опустив руки, будто умаялась после тяжкой работы. Упругие губы становились то тонкими, злыми, то уныло опускались, выдавая душевное волнение. Только горестное ползло в голову. И лет-то ей немного, а сколько нагляделась разных печалей, сколько слез с малолетства пролила! Будто речка Комариха, что огибает подковой село, глубже от тех слез стала. Никого у нее нет на всем свете. Никого, кроме фельдшера Андреяна. Подай да прибери. В хозяйстве да в амбулатории. И ничего своего. В город податься боязно. Хоть и сирота, но тут все знакомое, а там? И что это за люди городские?.. Может, замуж пойти? Есть же хозяйственные парни. Однако Настенька даже за богатого шла, а счастья все одно не привалило. В чем оно, бабье счастье?

Вспомнила мать, других женщин в селе. У всех доля схожая: от зари до звезд на полях, спины — под крепкими кулаками пьяных мужиков, ребятишки грязные. А чуть подрастет девчонка — заневестится, глядишь, и у нее все те же бабьи дела…

Громко застучали в дверь. Запамятовала, что, провожая Настю, невзначай накинула засов.

Андреян не вошел, а ввалился. Пропитан холодом и винищем. Уподобясь священнику, осипшим голосом пропел:

— А свою ве-черю пожелай то-окмо ворогу своему!.. — Прошел как был, не раздеваясь. Шатнулся и, задев щекой о косяк, выругался: — Тля подзаборная! Расселась тут у меня!.. Барствуешь, Дашка? — Сошвырнул растянувшегося на лавке косматого кота и грузно опустился на его место.

Даша насторожилась: ну, началось… Поставила на стол миску. Отрезала от каравая ломоть. Хмуро взглянула на фельдшера.

— Чего глядишь? Чего зенки пялишь? Не на твои, на собственные гуляю, — измывается, громко сопя на всю хату. — Ишь ш-ш-шельма! Призрел, а она тебе… во, накось! — Показал жирный, грязный кукиш. — Сам виноват: выучил дуру грамоте.

Хватит, хватит!.. Крикнуть бы, да так, чтобы вся Комаровка сбежалась, все кто есть — от мала до велика. Но упрямо твердит про себя: «Буду молчать… Буду молчать…» Но еще обидней стало, когда он запричитал:

— Была у меня в доме хозяюшка, да нету ее. Все… все забрала ты, Дашка, в свои руки. Думаешь поживиться?.. Куда, зачем бобылю избу? Да?

— Отвяжись! — огрызнулась Даша.

— У-ух ты, змея подколодная! — Зверея, он нагнал ее на черной половине и вцепился рукой в плечо. Не помня себя, схватил кочергу, прислоненную к печи. Потом, потеряв равновесие, плюхнулся на пол. Наступила нестерпимая, тяжкая тишина. И снова ее нарушил пьяный рев:

— Лю-ю-у-ди! Лю-ди бо-жие! Помоги-ите!

Даша толкнула дверь и выскочила, не одевшись, вся в поту, на крыльцо. Пошла вдоль улицы, сама не зная зачем и куда. Все в ней кипело.

Сумерки давно сгустились в зимний вечер. Темнота проглотила избы. На задних дворах, где скотина, и то тишина. Долго ли, нет ли была на холоду, в праздничной ситцевой кофточке, но вот мороз щекотнул уши, остудил горячие щеки, дрожью пробежал по телу.

В хате солдатки Агриппины блестел огонек. Как ни тяжко жилось, не теряла вдова ни бодрости, ни расторопности, ни интереса к людям, подчас чрезмерного. Особенно тянулось ее сердце к молодым — в них вспоминала себя, шуструю, озорную.

Не дав себе времени одуматься, Даша перебежала дорогу, ступила на покосившееся скрипучее крыльцо.

Изба гуляла.

Еще в сенях услышала топот ног и веселые вскрики. Замешкалась. Потом рывком распахнула дверь: воздух спертый, пыль столбом, табачный сизый туман. Народу, что на всенощной, не протолпиться. Девки и парни. Кто в обнимку, кто чинно на лавках, а кто и на печи. Как ни голодно, а зимой без посиделок, равно как и летом без хороводов, — жизнь не жизнь. Гармония на все лады заливается. Показалось, играет Ефим. Комаровка небогата гармонистами, а средь тех, которые есть, самый бедовый Ефим Кучерявый. Однако смекнула: с той поры как он с Настей, забросил свою гармонь: негоже женатому дешевить себя. Посреди горницы младший сын Агриппины Василий лихо откалывает присядку.

Никем не замеченная, стояла Даша, пока не подскочил к ней вихрастый Гришка-балагур.

— Робята! Гляньте: сама фершалша надумала к мам. — Обхватил ее за шею и потянул на круг. Покружил, сопротивляющуюся, под общий хохот, и тут же переключился на бойкую толстушку, старостову дочку, выряженную в красную, с бахромками, юбку.

Оттесненная пляшущими, Даша присела поближе к печи. Нащупала место погорячее и приложила к нему озябшие руки.

Дверь поминутно раскрывается. Несмотря на тесноту, народ прибывает. С шумом ввалились парни из соседней Дубровки. Они форсят своими рубахами из красного сатина, оптом купленного на ярмарке. Девки шибко дразнят местных ухажеров, визжат. Назревает петушиный бой. Но здешние отступаются: дубровские отчаянные, бродят ватагой, сквернословят, прячут при себе острые ножи, способны на всякое. В прошлую осень они избили податного инспектора. В народе говорят, что подстрекнули их к тому бунтари с лесопилки — той самой, куда мужики на приработки ходят. А комаровские — ласковые. Костьми лягут — руки на человека не подымут.

Выбраться бы отсюда. Только успела подумать, как услышала встревоженные голоса в сенях. В комнату втиснулось сразу несколько мужиков, и баб. Впереди всех — Фомка. Он раздвинул людей своими ручищами. Сразу увидел ту, которую, должно быть, искал, — ее, Дашу. И прямиком — к ней.

Объявился! Чего доброго, подумает, ради него на посиделки зашла. Подалась было в сторону, чтобы незаметно улизнуть от него.

— Андрр… ян… Ферршал… — Язык у Фомки заплетается, в горле что-то булькает. Почуяв беду, замерла. Потом цепко схватила Фомку за руку.

Позже, спустя много дней, вспоминая подробности, так и не могла отчетливо представить, как бежала со всеми по улице. Ясно лишь было одно, что с фельдшером что-то стряслось. Бежала за подпрыгивавшим на ходу колченогим Фомкой. Чем ближе к дому, тем больше робела.

В избу, вошла первая. Фомка следом. Зажгла свечу, поправила пальцем фитиль.

Андреян лежал… Лежал на дощатом полу. Поясной ремень свисал со спинки кровати. Его так и не снял оттуда Фомка, когда освобождал из петли голову фельдшера.

В первую минуту словно приросла к порогу.

— Может, жив он, а?.. — выдавила пересохшими губами и, нагнувшись, расстегнула ворот рубахи Андреяна. — Может, жив?.. — Она еще надеялась, растерянным взглядом обвела молчавших людей. — Господи… да что ж это?.. Да как же… — Стянула с постели подушку и зачем-то подсунула под голову покойника.

А за окном уже гомонила улица: недобрые вести быстрее ветра облетают деревенские дворы. Набралась полная хата.

— Прости его, владыка небесный… Отмучился на белом свете, — переговаривались бабы.

Вдруг все посторонились: вошел староста Кучерявый. Покачал головой:

— Эх, Андреян Тихоныч! Греховное дело сотворил ты. — Перекрестился. — И божья церковь тебя, горедушного, не примет. Не помилует за кощунство над своим телом. — Обращаясь к Фомке, распорядился: — Дай немедля знать уряднику! — Пробился обратно, сквозь напиравшую с улицы толпу.

Даша уходила позже всех. Уходила с таким чувством, точно саму навечно лишили всех человеческих радостей.

— К нам пойдем, — обняла ее на улице Настенька.

Постлали ей на полу. Почти до рассвета шепталась она с Настенькой. Во дворе по-зимнему белело, а на кухне черным-черно. Когда Настенька уснула, Даша еще долго лежала с открытыми глазами. Плакала без слез. Андреян стоял перед ней, каким оставила его в этот вечер: «Люди… люди божие… помогите!», — преследовал пьяный крик. Зачем ушла из дому? Прикрывала веки и снова слышалось: «Люди… люди божие…» Нет уж, ежели суждено помирать — только не так. Самым близким человеком, при всей его суровости, был для нее Андреян. Почему так получается, что иному никак не одолеть своего порока? Возьмет в свои когти этакая пакость — водка и сосет, сосет, изматывает, пока вконец не доконает. Так вот и его.

Утром Даша понуро брела по Комаровке. Ни с кем ни слова. Никому не нужная.

Сельчан взбудоражило случившееся. Повстречав ее, вздыхали, крестились, допытывались друг у друга: с чего вдруг фельдшер взял да и, упокой его душу, наложил на себя руки, удавился?

Кто ж его знает с чего!

В полдень из уезда приехали становой, следователь Кедров, доктор Зборовский и другие начальственные лица, коим надлежало выяснить обстоятельства самоубийства. Они подкатили к избе фельдшера. Спрыгнувший с повозки возница подтянул лошадей к коновязи, и все быстро зашагали в сторону крыльца.

Доктор сбросил пальто и шапку на руки Фомке. Тут же прошел в горницу, где лежал труп. Возвратился молча, снял халат, вытер руки носовым платком с зеленом каемкой.

Позже опрашивали.

Кучерявый мотнул бородой на Фомку и Дашу: они, мол, ближе покойнику, поболе скажут.

Фомка сообщил, как, зайдя в тот проклятущий вечер, увидел фельдшера шарящим что-то под лавкой. «Мышонка, что ли, цапал. Постоял я, подивился и ушел. Опосля встревожился — душа подсказала: неспроста. И бегом обратно. Да не поспел: под лавкой — никого, а на полу хребтиной к кровати — фершал. Полусидит, полувисит. Физьяномия синяя-синяя… Изо рта язык выперся. Страх!»

Опрашивали Дашу. Ее подтолкнул Кучерявый. Она подсела к столу, глянула в окошко, а там — вся Комаровка высыпала. Оно и понятно: зимой на полях делать нечего, вот и судачат.

— Вы будете Колосова?

— Я.

— Дарья Платоновна?

— Да.

— Какое имели отношение к Андреяну Тихоновичу Степнову? Сродни? Или как? — пытает становой.

Зарделась. Опустила голову, упрятав под стол руки, будто в них и была вся беда.

А он — снова:

— Отвечай!

Заплакала.

— А это уж совсем ни к чему, — вмешался следователь. Вынул из кармана пальто, висевшего на стене, коробку папирос, взял одну и сел. — Пусть она сама выскажется. Разрешите мне продолжить? — обратился к становому.

Выждал, пока Даша придет в себя.

Исподлобья взглянула она влажными, чуть покрасневшими глазами. Сперва на следователя, потом на доктора.

Кедров улыбнулся ей краешком губ:

— Вот-вот, а то… реветь! Не надо… Так что же стряслось со Степновым?

И она поведала обо всем, что касалось комаровского фельдшера: да, жил он в одиночестве, восьмилетней забрал ее к себе. Жена его приходилась ей крестной. Дальше — в помощницы приспособил. С тех пор как овдовел, запойно стал пить. Как возьмет, захватит его это, никогда пьяным в амбулаторию не явится. Так что она, Даша, как могла, старалась укрыть все от стороннего глаза. Выдавая лекарства, лукавила: мол, фельдшер велел передать. Многое переняла от него: иной раз сама не хуже перевязку сделает. Пьет Андреян, пьет, потом завалится на день-другой, отоспится, отмоет опухшее лицо, попарится в баньке, и сызнова человек. Только молчаливей станет да сельчан сторонится. Когда тверезый, хоть и груб был на слова, но душой ласковый. А коли хлебнет, не столь бушует, сколь попреками изведет. Почему так? Значит, на сердце их носил?.. Пыталась останавливать его от плохого, а он в ответ: «Помалкивай, Дашка! Противу меня идешь? Не я ее, водку, люблю — она меня любит». И, странное дело: подносят, бывало, в деревнях фельдшеру шкалик — ни за что не возьмет. Другой на его месте богател бы, а этот… Что проклятый, с утра до ночи на ногах. В Комаровке, в Зарайском, в Заготине. То с Фомкой, то со мной, то один пешим ходом. Два-три дня не возвращается. А я тут на пункте одна.

Замолчала. Про себя-то не надо бы говорить. Но слова шли сами собой:

— Последнюю неделю без просыпу пил Андреян.

Долго еще рассказывала о фельдшере. Кедров слушал и только изредка, когда умолкала, ободрял: «Ну, ну… дальше».

«Была молчуньей, а тут куда и робость девалась», — удивился Зборовский.

— Хорошие люди завсегда нескладно, не по-людски помирают. — Даша подняла свои синие, в слезинках, глаза.

Зборовский отнюдь не считал себя глубоким психологом, далеко не всегда правильно оценивал поступки людей. Но за грубо оформленной речью деревенской девушки уловил безысходное одиночество замкнувшегося от всех сердца.

После допроса еще нескольких сельчан приезжие заперлись в комнате. Долго меж собой беседовали. Пришли к выводу: причина самоубийства — белая горячка.

Заложив руки за спину, Кедров прислонился к стене:

— Опять Бахус. Еще одну хорошую душу запой погубил.

Долговязый пристав, детина с короткими черными усиками, тут же, как ему казалось, сострил:

— В общем, жил человече не столь припеваючи, сколь пропиваючи… хе-хе…

Учинили опись имущества. Получилась она прямо-таки утлой: бедновато, не в пример другим фельдшерам, жил Степнов.

К вечеру Фомка в просторном крытом возке на паре кучерявинских коней умчал начальство на станцию. А на другой день поутру тот же Фомка запряг в дровни свою лошаденку и повез Андреяна в последний путь.

Когда вынесли покойника, хатенку заколотили. Даже не спросили Дашу, все ли свое оттуда взяла? Ничего у нее нет своего.

Дорогу к кладбищу замело. Лошадь часто застревала в сугробах. Так-то, Даша: со смертью Андреяна теперь совсем пусто будет вокруг тебя. Она стала вдруг тревожиться о своей судьбе. Придет новый на место фельдшера. Возможно, не сразу, а когда подходящий найдется. Но обязательно замену в Комаровку пришлют. Какой он, тот новый, будет? А вдруг погонит ее прочь? Что тогда? Куда денется? Один путь: в батрачки к старосте. Может, прав был Андреян: «Зря в девках сидишь. Смотри, бобылкой будешь век вековать».

— Сколь годов-то было ему, касатка? — спросила Агриппина, одетая в поношенную мужиковскую поддевку.

— Не знаю. Не сказывал.

Агриппина забежала вперед:

— Не быть ему в раю. Средь православных не положуть. Попы самоубивцев не отпевають.

Прах фельдшера предали земле на самом краю кладбища, по ту сторону деревянной ограды. Никто, конечно, не отпевал — на похоронах ни попа, ни дьячка. А людей — верно, людей собралось много.

Глава IV

В восемь вечера аптека закрывается. Хозяин, Борис Маркович Лемперт, уходит к себе. А дальше остается дежурить помощник провизора. По ночам керосиновая лампочка одиноко горит за оконной витриной.

В семье провизора, занимающей собственный кирпичный дом на Рождественской улице, любят гостей и веселье. Из дефектарной, расположенной в первом этаже, в уютно убранные комнаты временами просачивается запах лекарств. Обратно же, из квартиры, прямо к пультру, пробиваются звуки рояля и смех.

Приближаясь к дому провизора, прохожий нередко замедляет шаги: музыка!.. Она несется из окон второго этажа. И хотя там изо дня в день клавиши выколачивают один и тот же мотив затасканного романса — человек на тротуаре с усладой слушает и вздыхает: музыка!.. Она внушает уважение. Там, наверху, живет не какая-нибудь обыкновенная, а «порядочная» семья.

В Нижнебатуринске знают: гости у Лемпертов не редкость. Бывать там приятно. И Лемперты отнюдь не старомодны. Особенно дает это понять мадам Лемперт. Кто только к ним не вхож в субботние и воскресные вечера! Пожилые господа, кавалеры и барышни, местные и приезжие, доктора, адвокат и даже помещики из ближайших имений. Все, кто хотите. Само собой, если вы — человек с положением. А люди без оного, по мнению провизорши Анны Евсеевны, только «дом портят»… Зато, идя с кухаркой на рынок, мадам Лемперт при встрече с приятельницами имеет все основания восклицать:

— Ах, милочка, как жаль, что вы вчера у нас не были. Господин присяжный поверенный так виртуозно играл в преферанс!

Или «между прочим» сообщала, что у доктора Соколова чудеснейший тенор и что пел он под аккомпанемент их дочери Бэллочки.

Бэллочка швырнула на кровать синее платье:

— Все что угодно надену, но это ни за что!

В зеркале шифоньера увидела себя: капризно надутые губы, на тонкой шее дымчатые волны волос. В черных, полуопущенных глазах, в юной руке, перехваченной золотой браслеткой, — нечто общее с молоденькой цыганкой из «Риголетто», оперы, которую они слушали осенью в губернском зимнем театре. Обе, и мать и дочь, подумали об этом одновременно. И обе промолчали: позволительно ли приличной девушке сравнивать себя с цыганкой-любовницей? Пусть даже любовницей герцога!

— Хватит, золотце, кокетничать! — в голосе матери строгие родительские нотки. — Одевайся, и скорее в зало!

Бэллочка вынула из шифоньера другое платье — серое с коралловой вышивкой на воротнике:

— Я в нем, как Идочка, правда?

— Ш-ш-ш… — Анна Евсеевна тут же зажала рукой рот дочери. Оглянулась на дверь. — Слава богу, папа не слышал.

Бэллочка стала причесываться. Опять не выдержала… Опять назвала имя Идочки. Уж если сравнивать кого с красавицей цыганкой, так только сестру! Какие романсы пела Идочка!.. Романсы? Они, должно быть, и виноваты во всем.

Хорошо помнится тот последний вечер. Терраса. На небе звезды. Много-много звезд. В кресле-качалке полулежала Ида. А позади стоял Александр Иванович Вихров. Ида грустно смотрела на звезды. И вполголоса пела.

Все было замечательно! Красивый вечер, красивая Ида, красавец Александр Иванович с шевелюрой золотистых волос. Тогда еще мама и папа им восторгались: «Настоящий аристократ!» А как все кончилось?.. Утром на тумбочке мама нашла записку: Ида ушла! Крестилась. В церкви венчалась. Папа тогда долго сидел в столовой, обхватив руками голову. Потом вдруг повернулся к ним:

«Всё! У провизора Лемперта старшей дочери больше нет! Нет и не было. Запомните. Имени ее не произносить при мне! Слышали? Всё».

Снова приходят гости, пьют чай, играют в лото, веселятся. Идочки будто и не было. Даже все ее фотографии сожгли. Из Саратова доносятся вести: ее там называют Лидой, Лидией Михайловной. Счастлива? Возможно. Но Лемперты такими подробностями не интересуются. Два письма, полученные от нее, разорваны и брошены в помойку нечитанными.

В центре гостиной на бронзовых цепях тяжелая висячая лампа. Матовый абажур ее развернут тюльпаном. Громкие голоса играющих в лото. Щелканье орехов — скорлупа их горкой растет возле каждого. Пепельница до отказа забита окурками. Все здесь создает то благодушное настроение, при котором на лицах хозяев невольно читаешь: а у нас гости!

— Тридцать два.

— Семьдесят восемь.

— Сорок три.

Цифры называет Зборовский. Бэллочка прислушивается к мягким перекатам его голоса.

— Шесть. Сорок восемь. «Дедушка» — девяносто!

— Виват, «квартира»! — вскакивает со своего места Арстакьян и выхватывает из пальцев Зборовского этот бочоночек — «дедушку». Он горячится больше всех: удрученно вздыхает, если кто выиграет, бурно радуется, когда везет, острит, и всем его шутки нравятся, все почему-то ему симпатизируют.

Зборовский немного хмур и рассеян. Играет в лото, хотя не любит эту игру — правда, не утомительную, но бездумную.

Игра закончилась. Преклонных лет круглячок, преподаватель коммерческого училища Нефедов, смущенно отказывается взять деньги с кона:

— Да нет же, господа!.. Помилуйте-с, неудобно…

— Выигрыш — дело чести! — смеются гости, рассовывая по карманам его жилета серебряную мелочь.

На стол положили белую хрустящую скатерть, расписанные золотом десертные тарелочки. Губы Анны Евсеевны съежены кругленькой рюшечкой, — не устают источать радушие. Столько в ней любезности, что хоть сахара в чай не клади.

Жена Нефедова, молодящаяся блондинка, хвастает:

— Мой товар, господа, не залеживается: три дочери — всех замуж выдала! Разбирали охотно… Приходили и спрашивали: не найдется ли еще одной?

Намек? На щеках и шее провизорши проступают багровые пятна.

Звенят чашки кузнецовского фарфора.

— Какой изумительный! — воскликнула, увидев сервиз, постоянно и всем восторгающаяся Нефедова. — Прелесть! Ах, как хорошо!

— У Лемпертов не бывает плохо, здесь всегда и все только хорошо, — менторски, то ли шутя, то ли с иронией перебил ее Арстакьян и тут же заговорил о другом. О том, что где-то в Новгородской губернии — в январе! — прошла гроза: сильный гром, дождь и небывало яркая молния; что на одном из островов Японии произошел воробьиный бой. Место схватки усеяли тысячи птичьих трупиков… — Трагикомедия, господа! — горько усмехнулся он. — Пташки воюют. Но это что!.. То ли дело балканская баталия. — Его продолговатое смуглое лицо стало неподвижным, голос притих, будто шел издалека. — Птички… Им-то хоть можно простить: мозги крохотусенькие. А люди? На кой черт люди перегрызают друг другу горло?..

— Горло?.. А-а-ра-ам Гургенович! Я вас не узнаю. Что с вами? — Анна Евсеевна передает ему чашку чая и нос ее деликатно морщится. — Какие дурные, совсем не ваши выражения!

— Миль пардон… — И Арстакьян продолжает, видимо в плену нахлынувших мыслей. — Главные силы болгар подходят к Константинополю. Обошли саталджинские укрепления. Константинополь горит. Это вам не воробушки воюют.

Зборовский, недолюбливавший владельца «Экспресса», на сей раз слушает его с интересом. Впервые заметил: шутит ли, смеется Арстакьян, а глаза серьезные. Глаза не смеются, что-то таят в себе.

Арстакьян вдруг ни с того ни с сего рванулся со стула, подхватил стоявшую в стороне Бэллочку и закружил ее в вальсе, напевая:

— Отцве-ли-и уж давно-о хризантемы в саду-у… Ах, Бэллочка, Бэллочка, вы самая чудесная чернушечка! — услышал Зборовский за своей спиной банальный комплимент. Пара пронеслась, искусно лавируя среди беспорядочно отодвинутых стульев. При каждом повороте Бэллочка улыбалась Зборовскому. Далеко не так, как остальным. Потом не сразу, а несколько выждав, вроде бы случайно, подсела рядом. Это явно привлекло внимание госпожи Нефедовой. Не оттого ли, что доктор из Петербурга всегда на примете, к тому же молод?.. Любопытно, чем все это кончится? В городе еще не забыли про старшую лемпертовскую.

Борис Маркович, с любовью наблюдавший за дочерью, кажется, и сам узрел то, чего прежде не замечал. Неужели с Бэллочкой он тоже что-то проглядел? И сердце провизора сжалось отцовской болью.

Гости перешли в другую комнату. Соколов довольно громко начал рассказывать Нефедову и Лемперту о вычитанном вчера во врачебной газете:

— Пишут, что в мире ежегодно умирает тридцать миллионов человек. Что половина из них не доживает до семнадцати лет, а четверть — до семи. Россия наша, страх сказать, по общей смертности на особом счету. — Гневно тряхнул головой. — В ней гибнут тридцать два на каждую тысячу!

— И еще, Варфоломей Петрович, добавьте к своим данным, — неожиданно вмешался Арстакьян. — В переводе на хлеб немецкий крестьянин потребляет тридцать пудов пищи в год, а у нас только восемнадцать. Мяса российский землепашец съедает четырнадцать — шестнадцать фунтов в год. Только-то! А во Франции — сорок девять, в Германии, Англии и того больше. Вот она, непогрешимая голая статистика! — И снова закружил Бэллочку. — От-цвели уж давно-о… хризанте-е-мы…

Цифры ошеломили. Зборовский удивился: откуда все это знает он, этот инородец?

А «инородец» уже чем-то забавным развлекает охочую до новостей Анну Евсеевну. Подчеркнуто вежливый, в меру язвительный, весь он какой-то горячий, знойный, совсем не здешний.

Вскоре гости сгрудились вокруг Нефедова и Арстакьяна — кто сидя, кто стоя. Разговор, который велся теперь, интересовал в какой-то мере каждого. Даже хрупенькая Бэллочка, стоя позади отца, слушала, выстукивая что-то тонкими пальчиками на его плече. Раз тут все, куда же денешься?

— Откровенно говоря, я, Арам Гургенович, уверен, что Нижнебатуринску ваша газетка не нужна. «Бу-диль-ник»… Анекдот! Для каких таких надобностей? Писать в нее некому. — После каждой фразы челюсти учителя под небогатой растительностью продолжают шевелиться. — Да и читающей публики в нашем городе раз-два и обчелся. С нас достаточно «Биржевых ведомостей» и «Глыбинской жизни». Уж не помышляете ли вы конкурировать с ними?

Арстакьян терпеливо слушает, щурится. И когда тот смолкает, сухо говорит, почему-то поглядывая на Зборовского:

— У меня другое мнение. Ну, к примеру, Варфоломей Петрович открывает в Нижнебатуринске школу сельских сестер. Захочет он об этом написать? Рассказать, как и кого готовить будут? Или… — учтивый, округлый жест в сторону дам, — о благотворительном вечере в пользу сирот, который был на той неделе. Разве не интересно?! Или, скажем, — в упор к Зборовскому, — Сергей Сергеевич мог бы написать о предстоящем съезде земских врачей?..

— Обратитесь лучше к доктору Соколову, — откликается Зборовский. — Он на съезде будет.

— Буду. И обязательно, Арам Гургенович, напишу. — Соколов зажег потухшую папиросу. — Ваша затея мне по душе. Только берегитесь: отцы города могут устроить вам темную, ежели будете разводить в газете крамольные мысли.

— Бог с вами, Варфоломей Петрович! Не будем, раз нельзя. Направление у «Будильника» определенное: печатать только дозволенное. Никаких статей, враждебных правительству. Никаких ложных сообщений, касающихся должностных лиц. Никаких слухов, возбуждающих общественную тревогу. Ни-ка-кой политики!

— А так можно? — вдруг спросила Бэллочка, и сразу осеклась: все посмотрели на нее.

— Можно. Почему не можно? — Лицо Арстакьяна смягчилось: ах ты, дитятя. И снова стало строгим. — В России, в нашей стране чудес, все можно.

Соколов поднялся, дружески похлопал его по плечу:

— Таких бы живчиков на Руси, да числом поболе, смотришь — и народ подтянулся бы!

Зборовский был немало озадачен: судя по всему, Арстакьян не фантазер. Сам замысел свидетельствует о том, что человек он неглупый, жизнедеятельный и способен осуществить задуманное.

Разговор продолжался. Теперь речь зашла о деревне. Неожиданно для себя, Зборовский тоже принялся распекать смиренника Нефедова:

— Экое у вас дамское представление о русских крестьянах. Им, говорите вы, легче жить: мучица… огородец, коровенка — значит, сыты?

— Сыты? — подхватил Арстакьян и раскрыл портсигар: угощайтесь. — Надеюсь, не от хорошей жизни мужик идет на зимние приработки? На лесопилку, чугунку… За каждую кубическую сажень вынутой земли железная дорога обязуется уплатить подрядчику два рубля шестьдесят пять копеек. А мужику дай бог за то же — восемь гривен. Дешевая сила! Сыты… Вы, господин учитель, утверждаете, что мужичок добрый. Скажите лучше: терпеливый. И все-таки до поры: самый смирный может в зверя превратиться. Все разнести.

— Может быть… может быть… — пошел на попятную Нефедов.

Спорили еще долго. Часто нельзя было понять, когда Арстакьян шутит, а когда говорит серьезно. К тому же Соколов то и дело подтрунивал над будущим «редактором-вестосплетником».

Бэллочка слушала, ничего не слыша. Думала о чем-то своем. Зборовский пересел к ней. В глазах ее мелькнул испуг. Не сказав ни слова, она вышла и больше уже не показывалась. Анна Евсеевна часто уходила в комнату дочери и возвращалась с плохо обозначенной любезной улыбкой. Кривили в этом доме неумело, прозрачно. Зборовскому стало ясно: следует уйти и не бывать здесь более. Зачем мучить девочку? Но он сидел. Сидел, сознавая, что стоит захотеть ему, и Бэллочка, вопреки неумирающей патриархальности семьи, будет с ним.

Говорят, в уездных городишках — чиновничье захолустье, скука, чуть стемнеет — все на бок. Ничуть не бывало. Мало ли что говорят! Не удивляйтесь, если в поздний час вам встретится одинокий прохожий или даже несколько человек. Это не забулдыги, это гости расходятся по домам.

Лишь в провинции умеют так долго засиживаться. Зимняя ночь давно раскинулась над тихими улочками. Сторожа, охраняющие купеческие амбары и лавки, перестукиваются колотушками. Драгунскую улицу, ту, что в лощине, совсем снег упрятал. Трещат от мороза деревянные ворота, плотно сдавленные засовами. А чуть повыше, на Троицкой, где постоялые дворы, ворота всю ночь нараспашку. Каждый час там церковный колокол застуженно отбивает время — вместо курантов, которых в Нижнебатуринске сроду не водилось. Правда, иной раз звонарь спросонья сбивается со счета: то часок недодаст, то в полночь отбухает тринадцать ударов, — бог ему судья…

Из парадной дома провизора вышли доктор Зборовский и Арстакьян. Согретые комнатным теплом, оба приподняли воротники своих шуб.

В окнах столовой купца Гношилина горит розовый огонь. Там начальник станции, супруги Ельцовы и, конечно, следователь Кедров… В зеленоватой полосе света, льющегося из кабинета городского головы, мельтешат снежинки. Там тоже засиделись. Голова любит преферанс. Его партнеры — акцизный надзиратель, владельцы лесопильного завода братья Жуковы и наезжавший из Глыбинска шурин — губернский попечитель детских приютов.

Скованная льдом река Комариха рассекает Нижнебатуринск надвое. Подходя к мосту, Зборовский спросил:

— Куда вы, на ту сторону? Или на этой — в «Экспрессе» переночуете?

— На ту сторону, — рассмеялся Арстакьян.

— Чему вы?

— «Этой стороне» да «той стороне». Видимо, из поколения в поколение те, кто жил здесь, называли левый берег «той стороной», а жители того берега нарекли «той стороной» правобережье. Обычный диалог: «Ты, братец, откудова?» — «На ту сторону в гости ходил». Или: «Замуж дочку выдала, все б ничего, только живет далече, у супруга, на той стороне». И никто до сих пор не додумался дать более точное наименование этим половинкам. «Та сторона», и ладно… Какая леность мысли!

«Он не просто делец», — опять мелькнуло у Зборовского.

— Откуда вы родом, Арам Гургенович?

— Из далеких краев, господин доктор. — Приостановился, вздохнул и снова зашагал. — Есть в Закавказье долина Аракса. Не слыхивали?

У входа в иллюзион электрические фонари погашены.

— А как же сегодня «Экспресс» во время сеансов был… без хозяина?

— Там Харитон, — ответил равнодушно.

По всей вероятности, Харитон щедро оплачивался Арстакьяном. Во всяком случае, пользовался его полным доверием.

Прощаясь, Арам Гургенович неожиданно заявил:

— А все же я недоволен разговором с вами.

— Почему? — несколько опешил Зборовский.

— Потому… потому что хотелось бы нашу беседу продолжить, чтобы она не была последней.

Глава V

Скучны и унылы пустые зимние гумна. Даша бредет задами дворов. Протерся на локтях, начисто расползается ее старенький кожушок. До дыр истоптались, не подшить, валеные сапоги. К кому ни зайдет — попотчуют, а за глаза лишним ртом назовут.

Как и при Андреяне, спозаранку приходит она в амбулаторию. Наденет свой белый халат и ждет. Чего ждет? В эти дни сюда редко кто заглядывает: должно быть, в округе прослышали, что покуда другого фельдшера нет. Что и говорить, тоска. Спасибо, невестка старосты навещает.

Доктор наезжает теперь не два раза в месяц, как прежде, а каждую неделю. Приедет — весть о том быстро обойдет окрестные деревеньки. Даша приободрится, находит желанное дело.

— Скоро ль фельдшер-то будет? Когда пришлете? — приставала к доктору.

— Подбираем, Дашенька. Запросили губернию.

И Даша снова ждет. Иной раз здесь, в амбулатории, расстелив кожушок на лавке, и заночует. Поплачет. Потом приснится ей всякое. К примеру, будто умерла, лежать в гробу неудобно, повернулась и — на пол вывалилась. Скоро панихида начнется, люди придут, а она не в гробу. Как же так?.. А то намедни представилось, что под ледовину угодила. Под ней, под ледовиной, море. Синее-синее. И волны — словно в кружевных оборках. Точь-в-точь как на глянцевой обложке книги, которую читал Андреян. На берегу — избушки; пряменькие, бревнышки гладко обтесанные, совсем непохожие на комаровские. Одна избушка ее, Дашина. Только которая из них? Эта?.. Или вон та?..

Проснется — сердце колошматится. Так уж устроен человек: то вкрай изведется, вроде над головой сплошные тучи. А то враз все по-другому — ни тучек, ни пасмури.

Время между тем не стояло на месте. Наступила предвесенняя пора. И заря стала вздыматься пораньше, и холода чуть полегчали. А тут вдруг ночью ударил морозище, а под утро — мокрая метелица, снег сочно зачавкал под ногами, словно разом зажевало коровье стадо.

Прибыл наконец долгожданный фельдшер. Бледный, рачьи глаза. По виду — в тех же годах, что и Андреян. Печальная участь предшественника, о которой, по всей видимости, был много наслышан, вызывала в нем любопытство и страх.

— Поди ж ты, какая штуковина, — покачивал головой, — не первой молодости человек, а такое содеял. А что допекло его? — выведывал у Даши.

Фельдшер провел в Комаровке сутки. Посулил вернуться на той неделе, как только уладит домашние дела. Так его и видели!

День ото дня солнце припекает все крепче и крепче. Что за вёсны в Комаровке — ух ты! Во всю мочь загалдели грачи. Потом пошел чернеть снег, все пуще, дружней. По обочинам и оврагам зажурчали ручейки. Потемнели лесочки, что поблизости раскиданы. Лишь кое-где белыми островками лепится снег. Заглянешь во дворы — кто телегу ладит, кто соху, а кто латает прохудившуюся крышу. Весна! Стоит под солнцем мужик и в небо ухмылку шлет.

Хорошие вечера пришли в Комаровку. Вроде взяли да насытили тебя до одури зельем мака. Или чьи-то сильные руки понесли тебя по чуть зеленеющим лугам, над лесочками. Гляди, какая она, неоглядная земля.

Весна! Однолетки Дашины, что брагой опоенные, заводят песни, шуточные и такие, что слезой прошибет. Почти каждая суженого имеет, а ежели не имеет, то в мыслях милого держит. Только от нее одной счастье бежит.

Одиноко стоит она у амбулатории и прислушивается к дальним голосам. Играет трехрядка, где-то тарантят, перекликаются бабы.

В этот четверг людей принимать было некому, доктор не приехал. Тех, кто прикатил на лошадях, отослала на соседний фельдшерский пункт — в Мушары, других сама, как смогла, обслужила: кому порошки дала «от живота», кому мазь «от ревматизмы», капли глазные, кого перевязала. И сейчас вот душа не на месте: сохрани бог, не то дала, повредила человеку.

— Стой, фершалша! В аккурат мне требуешься! — бежит к ней Агриппинин Василий. Взопрел. Рубаха изодрана. Придерживает рукой обнаженный локоть, а сквозь пальцы сочится кровь. Войдя в амбулаторию, побледнел, обмяк. Даша подхватила и уложила его на скамейку в передней. Смочила комочек ваты нашатырем и ткнула к носу — отвернул голову. Снова поднесла — очухался, сел и задорно подмигнул.

— Опять озоруешь, Василий?! Народ мутишь втихаря на лесопилке?

— Вранье, Дашенька!

— Не вранье, знать, коль весть дошла.

— Выдумка! А то, что хозяин три шкуры дерет с народа, всяк скажет.

— Допрыгаешься, дурень! В острог дорожку протаптываешь… А кровь эта с чего у тебя?

— Сучком распорол, — сказал, дурачась, но тут же скривился.

Внезапно вошел Кучерявый. И хотя не было греха в том, что Даша перевязывала обнаженное плечо парня, она безотчетно отпрянула. Староста прошелся вдоль половиц неторопливо, по-хозяйски. Старший сын его Ефим, хоть и ростом в отца, а вот нет у него такого твердого шагу.

— Чего спужалась, докторица? — добродушно хохотнул Кучерявый. — Валяй лечи!

Проворно начала закатывать бинтом плечо: вокруг, вокруг, крест-накрест… Ухватила зубами конец бинта, потянула его пальцами и рассекла вдоль. Может, не такой он, староста, худой человек? Это Кучерявиха злющая, ни дна ей ни покрышки. Хотя в последнюю пору и она терпимей стала относиться. Потому ли, что «фельдшерова сиротка» наделяет ее мазями? Или для какой другой корысти приглядывается? Кучерявого в Комаровке побаиваются, а его бабу люто ненавидят.

Даша завязала марлевые хвосты узелком. Взглянула на повязку, потом на старосту: умею-де?

Василий поднялся, озорно приобнял ее и вышел.

Кучерявый заглянул в открытую дверь приемной комнаты, приподнял зачем-то пальцем сосок подвесного рукомойника и вытер о штанину мокрую ладонь.

— Где ж мужички твои хворые?

— У всех враз болести посняло, как пронюхали, что я за лекаря. А про фершала не слыхать чего?

— Не слыхать. А тебе… с новым охота быть? Аль как?

— Ежели возьмет в помощницы — останусь.

— А ежели не захочет?

— Тогда уж в город подамся. В няньки, в прислуги. Руки мои никаких трудов не страшатся.

— Не страшатся-то ладно, да только, дочка, без рекомендателя ни одна барынька не возьмет. Там, не знаючи человека, не очень-то!

На ресницах Даши застряли слезинки.

— Не тужи, девка. — Кучерявый погладил ладонью ее спину. — В обиду не дадим. Прокормим, да и замуж еще пристроим.

Сумерки мигнули разок-другой и темным пологом прикрыли село. Одиноко задумалась на пригорке деревянная церквушка. В полутьме разговор докучлив, тяжел. И болтать неохота и прогнать не прогонишь: больше тебя хозяин здесь староста.

Лица его не различишь. Стоит пригнувшись. Бубнит, бубнит чего-то. Шагнул и — в голову не могло прийти такое — всем грузным телом своим привалил ее к стене.

— Молчи, Дашка.

Возле самого лица крупные зубы его, вкось и вкривь — точь-в-точь ломаный частокол. Рванулась от него и вмиг — к окну:

— Не Дашка я тебе, а Дарья, — запальчиво вздернула голову. — Вот высажу стекло и улицу кликну!

— Дура! Нешто я… Дура и есть! — ругнулся Кучерявый, не смея, однако, снова приблизиться. — Ну чего взъерепенилась? Чего орешь-то? — Нахлобучил поглубже шапку и уже тише, примиряюще, бросил: — Доброй шутки, девка, не понимаешь. — Ткнул ногой дверь, вышел.

О том, что произошло у нее со старостой, Даша утаила даже от Настеньки, хотя та перед ней открывалась во всем. Почему не рассказала? Или девичий стыд оказался сильнее? Или чутье подсказывало: так лучше? Одного не могла понять: почему Настенька, которой в этой семье все опостылело, не уходит? Ефим? Пошто привязалась к нему? За какие такие хорошести? Ведь без характеру он.

Многого не понимала Даша. Она еще не любила и жила в смутных надеждах, а Настя, хотя и любящая, но беспомощна, в семье свекра как негожая ветошь. Что могла сделать Настенька — пристегнутая, замужняя?

Прибывший в Комаровку Зборовский пришел в амбулаторию прямо от старосты, у которого после смерти Андреяна теперь останавливался. Даша подала халат и молча стала завязывать на его спине тесемки. Потом так же молча раскрыла амбулаторный журнал.

Доктор мыл руки, мурлыча песенку, — не понять какую.

Прием подвигался быстро. Даша вызывала больных, которых успела сама записать до прихода доктора.

Помогала им разуться, раздеться, меняла инструменты, бинтовала.

— Подержи! Шпатель смени! — поминутно обращался к ней Сергей Сергеевич. И если случалось назовет ее не по имени, а по привычке сестрицей, удивление сменялось у нее каким-то новым, незнакомым чувством уважения к себе, сознанием того, что, пожалуй, могла бы быть не тем, кто она есть. Сестрица. Так называют ту, которая всегда между доктором и больным.

— Что же ты? — Окрик Зборовского мгновенно возвращает к действительности. Ему и невдомек, о чем размечталась помощница. Сидя за столом, он листает амбулаторный журнал и попутно справляется о больных, прежде бывавших у него.

— Помнишь, Даша, ту женщину… почему не приехала в больницу?

— Какая?

— Да та, у которой зимой еще саркому определил?

— Марфа Воробушкина?

— Да. Что с ней?

— Известно что: померла. Поначалу по шептуньям ходила, столетник прикладывала, потом сдуру полоснула серпом желвак.

Юношеские, дерзкие замыслы. Сколько хороших напутствий давали петербургские коллеги, провожая его в земство. Говорили о высоком призвании служить простым людям, о Пирогове, Сперанском, о широком поле деятельности для врача в деревнях. Говорили… говорили… А здесь по сей день заразных больных не отделить от здоровых. Эпидемия за эпидемией. Хоть бы один барак построили! Земская медицина — силища?.. А на весь уезд всего четыре врача. На несколько волостей — один фельдшер. Зато знахаркам раздолье… Не уподобился ли сам он Дон-Кихоту, ломавшему копья о мельничные крылья?..

Народ ли к теплу поокреп, но больных сегодня оказалось поменьше, освободились ранее ожидаемого. Сидя на единственном стуле — а то все табуреты да скамьи, — доктор от нечего делать просматривал амбулаторный журнал.

Старые записи, сделанные Андреяном Степновым. Как, однако, грамотно, как правильно выписывал он по-латыни рецепты. Малознающие, невежественные фельдшера, особенно ротные, вернувшиеся из солдатчины, вели себя с апломбом и без зазрения совести брали поборы с больных. Осев на своих участках, быстро обстраивались, разводили всякую живность. Не то что комаровский Андреян.

Далее в журнале идут записи крупными буквами, Дашины: «Сименов Сирежка. Фетька Жмота… Пилагея Косоглазая». Все графы, кроме диагноза и назначений, заполнены аккуратно. Все в полном ажуре.

— Кто тебя грамоте обучал?

Вот и укорил. Обидное, несправедливое ожесточает. И все наболевшее с детства, в ее жизни у фельдшера и после него, вырвалось неожиданно:

— И не совестно вам насмешничать, господин доктор! — Намеренно не назвала его по имени-отчеству. — Где мне учиться-то было? Спасибо Андреяну Тихнычу, что буквы показал.

Зборовский недоуменно пожал плечами: что худого спросил? Какая, однако! До сих пор она восторженно следила за каждым его шагом. Это в какой-то мере было даже приятно. Да и, право, он не так уж плохо относится к этой девушке.

Даша заглянула через его плечо на страницу раскрытого журнала. Клякса. Вспомнила, когда ее поставила. Андреян — тот действительно умеючи перо держал. Тоже попрекал — рука, дескать, у тебя хорошая, да ленивой голове досталась. Но чтоб похвалить — случалось редко.

Зборовский остался еще на день, — надо обойти дома в Комаровке. Никто из докторов, наезжавших сюда прежде, ни по каким, дворам не ходил. А тут по собственной охоте подрядился, от избы к избе.

Перед отъездом стал ей объяснять:

— Ты кое-что сама здесь без меня сможешь делать. В этом шкафчике ничего не трогай. А в том — иноземцевы капли, английская соль, касторовое масло, ромашка…

Даша поддакивала: понятно, понятно. Право же, Андреян доверял ей больше. Сколько раз одна справлялась — люди знают. Не зря мужики в шутку величают ее «фершалшой».

Глава VI

Весной Комариха вскрывается гулко, с громыханьем и лязгом. Еще недели две назад, в пору ледохода, мимо проплывали тяжелые, заснеженные глыбы, а сейчас медленно-медленно движутся последние льдинки. Вода почти стоячая. Это только возле Комаровки летом речку Комариху где хочешь перейдешь и колен не замочишь, а у города, за шестью запрудами, она глубока.

Первые лучи весеннего солнца, не очень горячего, но яркого, пробились сквозь редкие сучья единственного в Нижнебатуринске городского сада. Пробились и легли на узкие аллеи, покрытые слежавшимися за зиму листьями. На деревьях почки уже открыли свои клейкие клювики и выбросили наружу зеленые язычки. Вчера еще ветки были голы, а сейчас напоены душистой влагой и вот-вот зашелестят.

В здешних краях все по-честному: лето так лето — пыль да жарища, осенью — грязь непролазная, зимой — вьюги да высокие снега, ну а весной, как ныне, — все неудержимо звенит.

Незаметно приблизилась пасха. Последняя предпасхальная неделя. Кастелянша, попечению которой со времени приезда в Нижнебатуринск отдал себя Зборовский, вовсю орудует в его квартире. Сняты чехлы, скатерти, содраны с карнизов занавески. Комнаты с оголенными окнами, неуютны, будто нежилые. Сергей Сергеевич слонялся по дому, не зная куда себя деть, не находя вещей на привычных местах.

И вот наконец наступил день, когда в квартире дыши не надышишься: свежесть, белизна, праздничный стол, куличи, крашеные яйца.

Родной дом — о нем в это время думалось. Родной, но далекий не только тысячами верст, а чем-то гораздо большим. Там в делах хозяйственных для отца незыблемым оставался авторитет матери, но и она никогда не вмешивалась в сферу интересов адвокатской конторы на Невском проспекте. О судебном «процессе семи» пишут сейчас все петербургские газеты. Судя по последним сообщениям, этому событию действительно придан политический колорит. Отец все-таки добился свидания с теми… в «Крестах». Неужели сам, лично, будет защищать их?

Завтра, как и всегда, в пасхальные дни к родителям приедут гости. И Верочка, конечно. Жизнь в Нижнебатуринске отодвинула ее куда-то в сторону. Но все же Петербурга иначе и не представлял: мосты, дворцы, туман и… Верочка.

Сбросив осточертевшую за зиму шубу, Зборовский шел с непокрытой головой, подставляя ласковому солнцу большой, с выпуклыми висками, лоб.

Поржавевшая железная ограда обегает городской сад с трех сторон и обрывается на берегу. В аллее шуршит метлой сторож. Кедров не заставил себя долго ждать: как условились, подошел к воротам точно к одиннадцати. Еще издали махнул ему светлой широкополой шляпой:

— Я здесь, милейший эскулап!

На главную, Рождественскую улицу высыпали все, кому не лень. Гуще на солнечной стороне, а та, которая в тени, пустует.

К величайшему своему изумлению, горожане сегодня прочли развешанные на улицах, на вокзале, в парикмахерских и даже рядом с вывеской «Кабинет врачебной косметики: удаление прыщей, угрей, перхоти» крупные печатные объявления о предстоящем выходе еженедельной общедоступной популярной газеты «Будильник». Явление доселе небывалое.

Зборовский усмехнулся:

— Экий размах!

— Но факт: местная куцая типография, ничего не печатавшая, кроме мелких бланков, откуплена Арстакьяном. Начаты работы по ее расширению. — Кедров приостановился и испытующе глянул в лицо: — Вас это не интересует, Сергей Сергеевич? Нет?

— Ничуть.

— А если призадуматься?

— Над чем?

— Ну хотя бы над тем… над тем… — запнулся, потом вдруг указал вперед рукой и засмеялся: — Хотя бы над тем, чтобы не прозевать…

У тротуарной тумбы, в распахнутом сиреневом жакете, стоит Бэллочка. Как и все, смотрит на витрину. Возле магазина Ельцова толкучка. По фасаду — на белом полотне — крупные синие буквы: «Получен большой выбор весенних товаров». И в скобках: «Цены без запроса». В окне — головки манекенов, светлые платья, костюмы, шляпы в цветочках и лентах.

Прихватив Бэллочку, они свернули втроем за угол на Драгунскую. Спустились к реке. Перешли мост. С холма — самой высокой части Нижнебатуринска — чудеснейший вид. Солнце золотит реку; у Козьего вала — крутого, неровного обрыва — пестро чередуются до самого низа песчаные слои, чернозем и глина. А там, внизу, тянется улочка с домами-крохотушками. Там тоже кто-то живет. Но за свои семнадцать лет Бэллочка ни разу туда не заглядывала. Доверчивая и наивная, она, в сущности, далека от всего, что творится за стенами родительского крова.

Маленькая кокетка первый год на французских каблучках. То вынет ногу из туфли, то всунет обратно. От наблюдательного взора следователя не ускользнуло ее нетерпеливое желание спровадить его. Да, да, он совсем забыл: ему ведь надо сейчас забежать ненадолго к одному знакомому, тут, близехонько.

Оставшись вдвоем со Зборовским, Бэллочка обрадовалась: так хотелось поговорить с ним. Давно он обходит их дом. Почему?

— Вы не обиделись на нас за что-нибудь, Сергей Сергеевич? Мы все в недоумении.

— Кто именно, Бэллочка?

— Мама, папа, ну и, конечно, я. — Говорит, глядя в сторону, будто обращается к кому-то третьему.

— И ваш папа — Борис Маркович?

— Да…

Смотрит на нее в упор: ничего она не знает. Не дав себе времени одуматься, выпалил:

— Мне, Бэллочка, запрещено бывать у вас.

— Кто? Кто запретил?

Следовало бы умолчать, а он:

— Запрет исходит от… провизора Лемперта. От вашего папаши.

— Почему запрет? При чем тут папа? Ну договаривайте, прошу вас.

Он вынул из кармана пиджака конверт и подал ей. Очень не хотелось, чтобы сейчас вернулся Кедров.

Узнала почерк. Пробежать письмо — дело секунд. Напуганный отец в самых изысканных выражениях просил «снизойти… быть джентльменом… не кружить голову бедной девочке…» Подпись: «Преданный вам Б. Лемперт».

Лицо у нее детски растерянное.

— Что ж, я… я знала о письме.

Теперь еще больше уверен: ничего не знала. На минуту любопытство взяло было верх над жалостью, потом жалость — над любопытством.

— Что касается этого, — снял пальцем с ее щеки слезу, — то скоро все у вас пройдет. Увидите — пройдет!

Позднее, по дороге домой, Зборовский поведал Кедрову о своем разговоре с Бэллочкой.

— Фу-ты, — Кедров вернул ему конверт, — и вы эту цидулю дали прочесть ей?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы все встало на свое место.

— Зачем же так грубо? Поймите: ее с детства растили, как говорится, в вате. В головке у нее сумбурная начинка жантильных правил для «девушек из порядочного дома». А вы?.. Ох сгорит, сгорит порхунок.

В праздничные дни Соколов, как правило, лично обходил все палаты. Поздравлял больных, сестриц и хожалок. Заглядывал в кухонные котлы — чем угощаете? Проверял запасы лекарств в аптечных шкафах, запас белья.

Столкнувшись со Зборовским, потянул его за собой:

— Как нельзя кстати!

Зайдя в кабинет, кивнул на стул.

— Земская медицина, дружок мой, не зря создавалась. Думаете, от нас требуется только глубокая медицинская ученость? Не-ет, лапушка, этого мало. Мы люди особой породы, с особенным сердцем. Чеховский Дымов — вот образец служения народу. И уж если врач однажды полечил мужиков и баб, то, кем бы он впоследствии ни стал, — профессором или академиком, смею вас заверить: годы земства ему запомнятся навсегда. На каждом шагу пригодятся… Вы мне очень, Сергей Сергеевич, нужны.

Зборовский выжидал. Соколов был дружески расположен к нему, но обладал странной привычкой — никогда сразу не приступать к объяснению по существу.

— Сельские пункты иные называют богоугодными заведениями. Сколько там безграмотных фельдшеров! Сами ведь сетуете: крестьянки доверяют повитухам. Следовательно, что нужно делать, Сергей Сергеевич? Нужно этих повитух обучать акушерству.

Зборовский привычно выключает на некоторое время слух. На жестяных карнизах окон толчея безмятежных голубей. Серо-голубые, матово-черные, они поклевывают хлебные крошки. В больничном дворе прыгает через скакалку малышка. Ее белое кружевное платьице перехвачено красной шелковой лентой. Такой же яркий бант в волосах. Сегодня праздник! Сегодня пасха!

Соколов то ввинчивает трубку стетоскопа в кружок, то вновь разнимает их. Как обычно, добирается с дальнего подъезда:

— У вас весьма существенное преимущество, по крайней мере передо мной.

— То есть? Нельзя ли уточнить — какое?

— Пожалуйста: у вас — молодость! Грех, который, как известно, предполагает некоторые качества: завидную энергию, расторопность. Так вот какое дело, Сергей Сергеевич. — Заговорил наконец о главном. — Я, как известно вам, намерен создать при лечебнице школу сестер. Рассчитываю в основном на вашу помощь. Идет? Согласны?

— Не знаю, Варфоломей Петрович, не сведущ я в подобных вопросах.

— Отговорки: «Оно бы очень можно, да никак нельзя…» Мне пошел сорок первый, но, признаюсь, сестер обучать тоже не выпадало. В земской управе дают средства и помещение. А в остальном давайте сами развертываться. Вы и я. Согласны?

— Другого пути, как я понимаю, нет?

Варфоломей Петрович откинулся в кресле, не замечая, как осыпается пепел папиросы на его праздничный, кофейного цвета, костюм. В глазах его радость: не пришлось долго уламывать, вопрос решен, все договорено, все отлично.

Ничто так не скрашивает пребывания в Нижнебатуринске, как общение с этим человеком. Сергей Сергеевич хотел было уйти и крайне удивился, когда Варфоломей Петрович вдруг, замявшись, заглянул ему в глаза:

— Как настроение?

— Не жалуюсь.

— Хитрить не буду, я задержал вас и по другому поводу. Не догадываетесь?

— Нет.

— Немудрено. Вы, полагаю, не влюблены?

— Нет, не влюблен.

Соколов погрозил карандашом:

— Эх, молодой человек! — Затем вернулся к тому, насчет чего обещал не хитрить: — Была вчера у меня одна… пациентка. Молодая особа. Очень молодая! — Оттянул пальцами нижнюю губу. — Просила, чтоб я ее вылечил, понимаете?..

— Что ж тут особенного, — недоумевал Зборовский. — Обычная просьба.

— А ну вас! — рассердился Варфоломей Петрович. — В том-то и дело, что болезнь необычная. И подобных больных мне пользовать не случалось. Я ей: «На какую тему плачете?» А она… вы догадываетесь, о ком я говорю?..

— Нет.

— О Бэллочке.

— Что случилось?

— Влюблена… Все в конечном счете ее… сугубо личное. Но для Лемпертов, считаю своим долгом предупредить, тут может разыграться вторая трагедия. Девочка страдает. Просит, наивная, вылечить… А как?

Глава VII

О посмертной бумаге фельдшера прежде других стало известно в Комаровке Кучерявому: про такие дела и положено осведомлять сельского старосту. Ну а от него, само собой, добрую весть принесла Настенька. Она прибежала в амбулаторию веселая. Давно такой не видывала ее Даша.

— Что я тебе ска-ажу! — крикнула она и принялась целовать подругу.

Таким образом, лишь три месяца спустя после смерти Андреяна, Даша узнала, что в бумагах фельдшера нашли и такую, в которой он, словно предчувствуя близкий конец, завещал по духовной свою избенку «Дарье Платоновне Колосовой, крестьянке села Комаровка, Нижнебатуринского уезда, Глыбинской губернии». Выслушав Настеньку, Даша диву далась: почему завещано ей?

— Поди ж ты, а? Каков он, Андреян… Чего намудрил!

— Правильно намудрил! По совести, — одобрила Настенька поступок фельдшера. — Кому же еще? Никакой родни у него. А ты хоть и чужая, однако всегда по-хорошему к нему. За хорошее хорошим и платят.

Даша перебралась в Андреяново обиталище. Богатство не ахти какое, но все же домишко, свой кров. Почувствовала себя как-то тверже на ногах, впервые сама себе хозяйка. В той части улицы, что на скате, возле молодого тополя — его посадил еще фельдшер, — стоит отныне ее избенка, слегка накренившаяся, крытая тесом. Обстановки, почитай, никакой. Что было в ней стоящего, согласно закону продали с торгов, вывезли. Остались ломаный стол, две лавки, которые, как смогла, сама починила, и круглое зеркальце, испещренное пятнами.

На печи нащупала старую, с отломанной ручкой, лампу. Теперь и у нее семилинейная, не хуже, чем у других. Придешь вечером домой, зажжешь — и сразу все повеселеет. Поставишь лампу на стол — так света больше, — откинешь краешек ряднины и присядешь на постель. Спит она на черной половине; в горенке, в той комнате, где удавился Андреян, не решается.

…Май, а по утрам прохлада. Земля затянута кисеей пуха: цветут тополя. Солнце в полудреме стоит над горизонтом. По полям стелется сероватый парок.

Из-за спины Даши, вильнув длинным хвостиком, сиганула белощекая синичка. И солнце, и запах тополей, лип, и синичка, и эта избенка — все нынче ее, Дашино.

Даша поджидала доктора на воле. Наконец со двора старосты выехала двухместная бричка. Поравнявшись, Зборовский подвинулся, освобождая часть сиденья:

— Едем!

Отказалась от протянутой руки, проворно взобралась и села к самому краешку. Раньше и не помышляла, что доктор прихватит ее в объезд по деревенькам. Но накануне с хутора привезли мужика в сильной лихорадке. На сгибе локтя его красноватая бугорчатая сыпь… Оспа! В тот же вечер доктор обучил ее оспопрививанию. Нетрудное дело. Оспопрививательницам платят по пять копеек с каждого двора. Хоть и малые деньги, а деньги, которых она сроду не имела.

За околицей, у самого выгона, дорога кочковатая, в яминах. Вдвоем в бричке тесно, неловко. У развилки лесной просеки, принимая из рук доктора вожжи, спросила:

— Куда поворотить?

— В Шумшино.

— В этакую-то глухмень!

До места добрались сравнительно быстро. Заброшенная деревушка запряталась в самой сердцевине лиственного леса, у небольшого древнего озерца. Избенки рассыпались по берегу, повернувшись к озеру задами: огородами, гумнами. Пойдешь от деревушки вперед — в сосновый бор угодишь, верст на десять живой души не увидишь; подашься вправо — лес заредеет, и раскинется такая выутюженная гладь… Паши да сей себе вволюшку!

Бричка загрохотала по единственной улочке Шумшина. Преют навозные кучи. Хатенки во сто крат хуже комаровских: дымушки, приплюснутые к земле. На дороге, прямо в пыли, среди лепешек коровьего помета, копаются ребятишки. Стайкой вспорхнули и припустились за бричкой:

— Доктор!! Доктор приехавши!

Так нередко бывало: его узнавали те, которые наверняка с ним не встречались. Всегда почему-то угадывали в нем не писаря, не сборщика налогов, не помещичьего сынка, не фельдшера, а именно доктора.

Весть о приезде доктора мигом прокатилась по деревеньке и ближайшим к ней полям. Не прошло и получаса, как веб знали, что из Комаровки прибыли «воспицу колоть».

Он привез с собой все, что требовалось для вакцинации, и кожаный саквояж, с которым ни один земский врач не расстается в поездках.

В углу выбранной наугад избы Даша покрыла стол простыней. Держа в пальцах ланцет, осторожненько чиркает им. Нанесет каплю детрита на крепкую мужичью кожу или худосочную ручонку ребенка и посмотрит на Зборовского: верно ли делаю? Впрочем, он заметил: люди охотнее и доверчивее идут к ней. Потому ли, что своя, сама крестьянского роду?

На мокрой половице жалобно попискивают котята, тревожа покой худущей серой кошки. Стоя возле окон и в дверях, ребятишки бесцеремонно следят за каждым движением доктора и «фершалши». Чумазые, с прилипшими к ногам корками земли, они шмыгают грязными носами и жестоко шлепают по головкам младенцев, безбоязненно перебрасывая их с руки на руку.

Многие вовсе уклонились от прививки: вдруг-де «воспица» в нутро пойдет. Даша побежала по избам уламывать народ. Вернулась всполошенная:

— Там в бане баба помирает. Пособите, Сергей Сергеевич!

Еще в предбаннике они услышали тяжкие, надрывные стоны. Женщина лежала на деревянном полу, устланном ветошью, зажав во рту свою толстую косу. А подле, на скамье, сидела морщинистая старуха, повязанная грязным платком. Зборовский тронул ее за локоть, указав глазами на выход.

— Ладно, сынок, ладно, — повитуха сразу примирилась с тем, что ее выпроваживают.

Дикие, истошные вопли наполняли баньку, которая, казалось, вот-вот рассыплется. Проклятья, посылаемые роженицей. Пожелтевшее, в испарине лицо. Нагота женского тела. Адовы муки. Даша едва успевала выполнять отрывистые приказания доктора, а в мозгу упорно сверлило: «Зря, Настенька, убиваешься, что нет у тебя дитев. И ладно, что нет!»

Но вот услышала крик новорожденного. Сергей Сергеевич передал его ей — скользкого, мылкого, и вызвал со двора отца.

— С чего так, доктор? — спросил тот. — Не впервой вить, четверых рожала.

— Не тот случай, — ответил Зборовский. И чтобы понятнее было мужику, добавил: — Ребенок не путем шел — поперек лежал. Ясно?

Ничего не ясно, но отец испуганно перекрестился. Постоял и вдруг всхлипнул:

— Спасибо за сыночка! Да и за бабу тож. Думал, душу богу отдадут.

Наоборот, еще один страдалец появился на Руси! Хозяин — Игнат Чугунов — бережно унес его в избу, а в ней — ни угла, ни притулья. Пол в щелях, скрипит, прогибается. Душно, смрадно. Даже мухи и те подохли: не вынесли грязи. Только и есть что один чистый утиральник, который откуда-то выволокли для приезжих. На полатях — мальчуган, с головой в медовых струпьях, и остроглазая девчонка.

Поднося домодельную плетеночку с яйцами, Игнат пытается отблагодарить: прими, чем богат.

Зборовский рассердился, но, увидев стоящую возле плетня Дашу, молча указал на нее — ей, мол, дай. Мужик прикрыл свой дар тряпицей:

— Не откажи, любезная.

Даша помнила: когда такое случалось, а подносили всякую снедь довольно часто, Андреян весь подбирался. Только грубый окрик и мог заставить их забрать все обратно. А теперь сам доктор подставляет ее?.. Жалеет? Наотрез отказалась.

Пора. Запрягла лошадь, потуже затянула хомут. Стояла с откинутым на плечи платком, вся залитая солнцем. Чему улыбается? Не своей ли восемнадцатой весне? Что касается Зборовского, он спешит. Завтра обратно в Нижнебатуринск. А в поездках — не дома: устаешь.

В лесу смолисто и сухо. С версту их провожал Игнат. Держась за бричку, уверенно ступал лаптями. Объяснив, как короче на Комаровку, повернул обратно.

Даша посмотрела ему вслед и вздохнула:

— Рожают… А зачем? Бедность. Сколько ребеночков мрет!

Миновали Шумшинский лес. Пошли пустыри. Травка зеленая, сочная, еще не запыленная, не прожженная летним жаром. Тепло, даже слишком: в воздухе парит. В лесу и не заметили, как потемнело. Небо заволокло облаками; одни разрываются клочьями, другие густеют, сливаются. Справа, низко над землей, стоят темно-фиолетовые, почти черные тучи.

Зашумел, завихрил ветер. На лицо и руки упали крупные капли дождя. Лошадь рванулась, почуяв приближение грозы. Даша натянула вожжи, чуть ослабила и хлестнула ими по крупу. Только бы успеть добраться на ту сторону пустоши, укрыться в березняке.

А ливень уже хлестал вовсю. Затаится, и с новой силой — потоки. Небо грохотало. Яркая вспышка света саблей рубанула его. За ней в погоню один за другим — тяжкие раскаты.

Надрывно мычат коровы. То сбиваются в кучу, то бросаются в стороны и, как слепые, тычутся рогами. Чудится, земля расколется пополам под штопором ударившей в нее молнии. И в самом деле, показалось, будто впереди что-то треснуло.

Бричку встряхивает. Зборовский и Даша невольно цепляются друг за друга. Такая гроза доктору-горожанину, пожалуй, в диковинку. А Даше нипочем, она озорно запела:

Дождик, дождик, припусти

На зеленые кусты…

Он чувствует под рукой, как дрожмя дрожит ее промокшее упругое плечо.

Березняк. Здесь тише. Привязали лошадь к стволу, а сами — в кроны погуще. Но, не сделав и десятка шагов, наткнулись на развороченный ствол дуба, чудом оказавшегося в березовой роще. Раздробленный ударом молнии, он лежал повергнутый навзничь, тлел в дыму, несмотря на дождь. Соседние деревца надломлены: это он, падая, погубил их.

«Счастье, что нас-то не было рядом», — мелькнуло у Даши. Счастье?.. Вблизи мертвого дуба, на мокрой траве, — паренек. Ноги босы, портки закатаны по колено, а чуть выше щиколотки на левой ноге — красноватый зигзаг. Лицо — что свеча. Мертв? Рядом в лужице кнут.

Даша присела:

— Молния ударила! В землю его! Земля все вытянет! — заторопила доктора.

Зборовский поднял руку пастушка — упала плетью. Едва нащупал пульс. Встал на колено и начал медленно разводить и сводить тонкие мальчишечьи руки.

— Раз-два-а… три-четыре. Раз-два-а… три-четыре.

Ритмично, не спеша. Вскинет глаза на Дашу и — снова: раз-два-а… Потом его сменила она. Захлюпал к бричке, вернулся со шприцем. Ввел под кожу камфару и опять: раз-два-а… На коленях. В грязи. И все без толку.

— Родненький ты мой, да очнись же! — Даша прижалась щекой к щеке паренька.

Гроза сникла. Гремело глуше. Тучи уходили на восток. Солнце радужно заиграло в дождевых каплях на листьях. Когда, казалось, потеряли всякую надежду вернуть пастушонка к жизни, он едва слышно вздохнул. Грудь приподнялась, шевельнулись ресницы, приоткрылись веки, бессмысленно задвигались зрачки. Безумный, испуганный взгляд его блуждал по небу, по лицам, не находя чего-то утерянного.

Даша взглянула на Зборовского, на его теплые глаза под упрямым изгибом бровей. Столько в ней радости и незатаенного преклонения: какой же он, доктор, умелый в своем деле!

Паренек вдруг начал вырываться. С трудом перенесли его в бричку и выехали на дорогу. Лужи в отблесках красного заката.

«У-у-у», — сквозь пену булькают протяжные стоны. Эхом отдаются они по опустевшему пастбищу. Стадо разбрелось. Только черный бык отозвался одиноким мычанием.

После изнуряющих конвульсий мальчонка вдруг стих, мокрый от дождя и пота. В глазах его — живые вопросы. Опережая их, Сергей Сергеевич спрашивает:

— Звать как?

— Са-анька.

— Живешь где?

— В Ручьях.

— Это близко, — подсказывает Даша, — версты две.

Свернули с дороги. Топь, жидкая грязь.

В деревушке Ручьи охает, шумит толпа. Беды с подпаском никто и не заметил: коровы к дому сами дорогу нашли. А сирота — он сирота и есть. Другое дело Буренка: Буренка двойней отелилась. Вот это диво!

— И живехонькие, и целехонькие, — ликует краснощекая баба. Под холщовой юбкой — столбушки босых ног.

Пастушка свезли в избу к одинокой старухе, где он харчевал нынешний месяц.

Погода разгулялась. Снова березняк. Тот, где наткнулись на полумертвого подпаска. Мокрые волосы Даши не успели просохнуть. Разостлав на коленях влажную косынку, она легонько шевелит вожжами. Опять лесная дорога. Все прямо и прямо. Так бы и в жизни.

«Родненький… очнись…» — еще звучат в ушах Зборовского слова, вырвавшиеся из Дашиного сердца. У него свои мысли, не об этих местах, а о том, куда комаровской Даше и мечтой не дотянуться. Не только Петербург — Нижнебатуринск для нее неведомый мир. Поглядела бы мать на своего уставшего, чумазого сына.

Темнеет. В овражке, за усадьбой Кутаевских, — тишь-тишина. Слышно, как льется из продолбленного бревна прямо в пруд водяная струя. За овражком черемушник. Сонно цокают копыта. Черемуха цветет буйно, рассыпчато. Вокруг бело и дурманяще. Заденет оглобля ветку — цветом посыплет просеку. «Как на сцене декорация», — воскликнула бы его мать, увидев эту красоту. Но о матери мысль пришла и расплылась.

Даша о чем-то спросила. Он не ответил. Щедрой россыпью разметались по темному небу звезды; питерский земец зачарованно глядит на далекие золотые глазочки, которых столько… не счесть. Потому ли, что мир необъятно велик, потому ли, что доволен сегодняшним днем, на душе спокойно, отрадно.

Русые косы Даши расплелись. В волосах — белый бисер лепестков. Из-под густых ресниц глаза ее глядят удивленно, будто впервые видят его. Цветет черемуха. Ночь дышит маем. Лошадь все ленивей и ленивей перебирает копытами. Остановилась, не чувствуя руки человека.

Лицо доктора совсем близко, и от этого кажется большим, незнакомым. Трудно сказать, кто первый из них дрогнул. Случилось самое неожиданное. Только ли для нее неожиданное? Столь же пьянящее и мудрое, как сама природа, окружавшая их.

Ночь. Глубокая ночь. Черемуха осыпа́лась, бросая на их головы горстями лепестки.

Где твоя решимость, Даша, постоять, вступиться за себя?.. В сердце вошло нечто новое, о чем знала прежде понаслышке. Доктор бережно прижимал ее к своей груди. Зачем он тут? О чем он говорит? Нет, она не оттолкнула его, как наверняка бы сделала, если бы кто другой осмелился.

— Вот оно, счастье мое — горе мое, — сказала так тихо, что сама усомнилась, вслух ли произнесла или только подумала.

Из-за кустов, как с неба свалился, юродивый Пронька. Куда только не забредет божий человек! Он полоумно ухмыльнулся, а глаза… глаза пусто смотрели на нее. Екнуло сердце. Пронька постоял минуту-две и пошел вдоль дороги по направлению к Комаровке.

Когда они подъезжали, село просыпалось. Небо мягко голубело, раскрываясь емким шатром над зелеными просторами земли. Слева изогнутой полосой поблескивала река. Из-за дальнего леса частыми всполохами трепетно играла утренняя заря. В Комаровку собирался войти новый день. Он, правда, поначалу как бы размышлял: пора или не пора? Не понимает разве, что люди ждут его?

Глава VIII

Театральный сезон в обеих столицах России нынче прошел, как никогда, оживленно. До двадцати раз при полных сборах шли пьесы «Светит, да не греет» и «Роман тети Ани». Правда, телеграфные агентства на все лады морзили о тревожных событиях. Правда, в центре внимания была война. «Русское общество» горячо сочувствовало героическим усилиям свободомыслящих балканских народов. Но это нисколько не мешало восторженно хлопать примадонне санкт-петербургской оперы Марии Александровне Михайловой. В ложах, в фойе радостно делились слухами о том, что болгары направляются к Стамбулу. «Ах, эти турки! Когда с ними покончат?!» — возмущенно помахивали веерами мило декольтированные девицы.

Непросто им было разобраться, из-за чего, собственно, разгорелся сыр-бор, а кровь уже лилась. Вести противоречивы и путаны. Вскоре стало известно, что Турция, в руках которой остался лишь небольшой клочок земли — Шкодер, Янина, крепость Эдирне, — обратилась к великим державам за посредничеством. Это и привело к перемирию. Впрочем, успокоения не наступило. «Великие» грызлись, плели интриги…

Но что до Балкан супруге известного адвоката? Она далека от политических страстей. Присяжный поверенный Зборовский располагал широкой клиентурой в промышленных кругах города. Неугомонный искатель истины, волевой в адвокатских делах, он в своей квартире на Знаменской, в своей семье оставался покорным мужем. И, по убеждению госпожи Зборовской, всем достатком, уютом и комфортом обязан был только ей. Процесс семи мастеровых, на котором он все-таки выступил, отдалил от него многих влиятельных друзей.

Да, чутье не обманывает ее: вот и сейчас из партера жена председателя окружного суда поклонилась холодновато. Зря, совсем зря муж впутался в эту авантюру! С годами он определенно «левеет». Неудивительно, что и сын такого отца творит глупости.

На голубом плюше барьера бенуара безмятежно покоится белая, холеная рука Верочки. За ее спиной — молодой офицер… да это ж Валентин, Сережин товарищ по гимназии. Какая в нем уверенность в себе, какая выправка! Где же тебя носит, сынок мой? Карьера военного не прельщала? Пожалуйста, будь врачом. А ты? Разве мы не смогли бы открыть тебе собственный кабинет? Во всяком случае, ясно одно: только она, Верочка, если захочет, сможет спасти тебя.

В антракте Верочка заглянула в ложу к Зборовским. Воздушные оборки розового платья. Легкие поцелуи.

— Совсем я, Веруся, расхандрилась без Сережи.

— А он? Как он там?

Спросила будто невзначай, из вежливости, но сердца материнского не обманешь; спросила — значит, интересуется. А интересуется — значит, исполнит ее желание. Напишет, если хорошенько попросить. Матери для счастья сына можно и унизиться. Пусть вызовет его оттуда.

Результатом их заговора и явилось письмо от Верочки, полученное молодым Зборовским. Оно прибыло в Нижнебатуринск в середине июня. В те дни, когда он весь ушел в хлопоты по организации школы сельских сестер. Дело продвигалось куда медленнее, чем хотелось. Очень трудно было подобрать состав. Ездил в самые отдаленные уголки уезда, подыскивая желающих учиться. Поначалу наметили принять человек двадцать, но за два месяца едва набрал девять.

Письмо ожидало его на столе. Не очень длинное и не короткое, как все у Верочки — в меру. Буквы аккуратные, ровненькие, будто подстриженные.

По мере того как читал, все нетерпеливей откидывал со лба назойливо свисавшую прядь. Целый год ни одной весточки, и вдруг…

«Не думай, что мое признание, — писала она, — делает тебя господином положения». Признание… «В последний раз предупреждаю: ты не единственный на свете. Если не надоела роль отшельника, приезжай. Когда любят, хотят быть вместе. Возвращайся! Иначе… Не кажется ли тебе, что я могу решить все по-иному, и тогда рухнет последний мост между нами».

Опять угроза! Если она считает возможным разговаривать таким тоном… для чего же ему возвращаться?

Чтобы мысленно представить пережитое, иной раз требуются минуты. Далекое время их детства. Легкие, шаловливые руки ложатся на его плечи. «Вот я и достала!» Светлые, пушистые волосы. И вся она белая, как черемуха. Черемуха?.. Зачем все так случилось в Комаровке? Даша… Теперь она стоит между ними. Верочка и… деревенская девка… девушка, поправил себя.

В эти дни он шагал по улицам, никого не замечая. Безотчетно отвечал на поклоны, дергал ручки звонков. Прикладывал стетоскоп к груди пациентов. Выписывал рецепты. И снова шел, шел… Задавал и задавал себе бесконечные вопросы: имею ли право не придавать значения тому, что произошло в Комаровке? Оставить Дашу? Просто взять и уйти — по меньшей мере подло.

Рассказал Соколову о письме. Так иногда бывает: таится человек и неожиданно для самого себя все выскажет. Варфоломей Петрович вынул носовой платок и стал неторопливо протирать им шею, лоб. Потом смял платок и сунул обратно в карман.

— Уехать отсюда? Сбежать от мужичков? Что ж, иногда врачи уходят из земства целыми группами. Спрашиваете совета? Молодости легко сглупить. Воздержитесь от поспешных действий. Пусть ваша Вера…

— Павловна, — подсказал Зборовский.

— Пусть Вера Павловна лучше приедет сюда. Собственной персоной пожалует. И здесь церквушечку отыщем для вашего венчания. «Когда любят, хотят быть вместе». Вот и будете вместе.

После этого разговора Зборовский ответил на письмо незамедлительно. Опустил конверт в почтовый ящик, и показалось, что преодолел крутой, очень крутой подъем.

Арстакьян не унывал. «Будильник» действительно появился. Внешне весьма непритязательный, небольшого формата, но на четыре странички. Первый номер газеты Харитон раздавал бесплатно посетителям «Экспресса». Попал он таким образом и в руки Зборовского.

Все как в настоящей газете. Даже в разделе «Театр и искусство» — отзыв о любительском спектакле «Из-под венца в участок». Водевиль, по мнению рецензента, сыгран неважно: артисты все время путали текст, не знали своего места; толкаясь, мешали друг другу; одна застенчивая дама то и дело отворачивалась от публики, другая заглядывала в будку суфлера, что, сокрушался рецензент, совершенно не разрешается.

Несмотря на все потуги на солидность и остроумие, «Будильник», как и ожидал Сергей Сергеевич, оказался неглубокой газетенкой. В разделе «По белу свету» — анекдотичная заметка о женитьбе знатного мавра в Марокко. Во время брачных торжеств, сообщал «Будильник», длившихся два дня, было съедено две тысячи петухов и столько же кур, пятьсот овец, сорок волов и пятьсот пар голубей. За чаем и кофе уничтожено пять тысяч фунтов сахара.

А вот и басенка: «Жил-был на свете бегемот…» Под ней псевдоним: Жора Скорбный.

Перед началом сеанса на сцену поднялся сам Арстакьян. Глядя поверх публики в зрительный зал, заговорил громко и вместе с тем душевно:

— Уважаемые господа! — Выждал некоторое время, пока водворится тишина. — Уважаемые господа! Я позволю на пять минут занять ваше внимание, прежде чем наш механик Иван Иванович начнет вертеть ручку. Я говорю с вами не как владелец «Экспресса», а как издатель нижнебатуринской газеты «Будильник». Прошу, господа, понять меня правильно.

В светлом костюме, ярко освещенный Иван Ивановичем из кинобудки, он походит более на столичного актера и меньше всего на местного буржуа, к каковым безусловно причисляется.

— Путь русской газеты, — продолжал Арстакьян, — усеян не букетами роз, а терновыми венками. Однако я решил идти трудной дорогой и буду сверх меры обрадован, узнав, что нижнебатуринское общество сочувственно встретит «Будильник».

Самое удивительное, что говорит он сейчас почти без акцента.

Далее он сказал о семенах, которые, надеется, когда-нибудь взойдут на этой сухой и черствой почве. Посулил печатать статьи о торговле и ремеслах, сельском хозяйстве, сообщать справочные цены на жизненные припасы. Заметил вскользь, что издание предпринято, несмотря на значительные затраты, и он не ждет для себя особой материальной выгоды, скорее наоборот…

Последние слова прозвучали вовсе фальшиво. Тоже мне бессребреник! — усмехнулся Зборовский.

Выход «Будильника», разумеется, не прошел незамеченным. Но уже то, что в каждом номере печатались аншлаги, которые призывали достопочтенную публику подписаться на новое издание, говорило о ее холодке, равнодушии к добрым намерениям господина Арстакьяна. Кому только не пытались всучить эту газетенку. Харитон и тут пригодился: продавал ее неграмотным крестьянам. Продавал вместе с билетами в иллюзион. Покупали охотно, на завертку или для цигарок.

Ближайшим помощником редактора-издателя был некий Ломов, полноватый человек с выпирающей нижней челюстью и в золотом пенсне. Откуда взялась эта прескучная личность? Откуда выкопал ее Арстакьян?

Примерно через месяц после рекламного выступления Арстакьяна в «Экспрессе» в городской хронике «Будильника» появилось сообщение о предстоящем губернском съезде земских врачей. И о том, что «в организации курсов сельских сестер завидную энергию проявляет земский доктор г. Зборовский».

Что верно, то верно, Сергей Сергеевич положил немало сил, чтобы довести начатое до успешного конца. А теперь он и Соколов окунулись в подготовку к съезду. Выступить? Решимости для такого шага не хватало, но интересно побывать там, послушать. А если будешь слушать, да зная еще деревню, разве не захочется выступить?.. В условиях Петербурга к твоим услугам любая медицинская книга. Ты черпаешь многое, но вкладываешь своего значительно меньше. Не столь самостоятельно думаешь, не столь глубоко анализируешь. Здесь же, в земстве, в каждой твоей думе — личные наблюдения, в каждом выводе — твой собственный опыт. Здесь ты — сама жизнь, и ты ее судья.

Глава IX

На второй версте от Комаровки к зеленому берегу прибило тюк, содержимое которого до смерти напугало купавшихся крестьянских ребятишек. А перед заходом солнца выше по реке мужики набрели в ложбине на спрятанный под кустом холщовый мешок, обмотанный пеньковой веревкой. В нем оказались завернутые в полотенце человечьи руки и ноги.

Где и с кем приключилась беда? Кого, чью душу приняла ты, Комариха? Чей грех покрыла? Если бы могла поведать река…

Следователь Кедров вместе с урядником и доктором Соколовым прибыли в Комаровку только назавтра в полдень. Тут же направились к берегу.

Еще издали они услышали многоголосый гул. Толпа мужиков, баб и детей. Часть берега огорожена натянутой на колышки веревкой. На земле, под простыней, лежит то, что вчера или третьего дня еще было живым человеком.

Страшная загадка! Кедров строил всевозможные предположения, однако не находил ничего, что хотя бы чуть-чуть пролило свет на это событие. Не впервые он расследовал дела, связанные с убийством. Но они обычно были куда проще: за гульбу жены, поножовщина в пьяном виде, случалось — убийцы сами приходили с повинной. А тут? Никаких сообщений о несчастных случаях из ближних деревень не поступало. Одно без труда удалось установить: в тюке в грубую шерсть завернута часть туловища женщины. Остальное, кроме головы, — в холщовом мешке.

Сквозь толпу пробилась согнутая в дугу, вся в черном, старуха.

— Гошпода нашальники! — зашамкала беззубым ртом. — Кто тута старшой? Внушок мой сбег из дому. Рябонький такой. Не он ли, покажьте…

Кедров преградил ей дорогу:

— Нет, бабка, тут не мальчонка.

Бабка облегченно перекрестилась и скрылась за спинами.

В упор на белую простыню смотрит молодой крестьянин. Заостренное лицо, плоские уши. Картуз с лаковым козырьком надвинут на самые глаза. Зборовский легко признал бы в нем Ефима, старостина сына, того, что трубкой курительной бахвалился.

— Ты что уставился? — подозвал его Кедров.

— Женка Наська третьего дня теку дала от меня. Думал, шутки шутит. Ан не вертается… Пошел к ейной подружке — тут неподалеча, к Дашке. А и той нет в селе. Обе как скрозь землю провалились. Почему так? Ни той, ни другой? Слышу, народ на реке. Я, стал-быть, сюда.

— Молодая жена-то? Какую одежду носила? Ростом высокая она? Черная? Рыжая? — забросал его вопросами Кедров.

— Молодая. Токмо, — обиделся, — не рыжая. Светлая она.

Следователь хотел было приподнять простыню, по раздумал. Что там опознаешь, когда все с неистовой силой искромсано. Разве что по тряпью?

— Ее? — указал на кучу тряпья.

Ефим медленно нагнулся:

— Не-э… Не Наськино! — обрадовался, выпрямляясь. — Не она. Слава тебе господи, не она! Нет, не она! — повторял, словно заклиная.

— Не наша Анастасия, — подтвердил пришедший вслед за Ефимом отец его, Кучерявый, и вытер рукавом лицо. Довелось же людям повидать старостову слезу, прошибло значит: невестушку пожалел. Кучерявый обнял за плечи сына и повел. Толпа, хлынув навстречу, взяла их в кольцо. Оба улыбались: беда обошла сторонкой. А то, что, может быть, скоро вместо них придет сюда другой и узнает жгучее горе… это не трогает. Это чего ж там?.. Чужое.

К вечеру из Нижнебатуринска проводник привез доберман-пинчера, собаку-ищейку. Рано утром решено было приступить к розыску.

Вышли из села втроем: Кедров, коротконогий проводник и собака. На улице ни души — мужик спешит на поле спозаранку: не осыпалось бы зерно.

На берегу, где урядником охранялась страшная находка, собаке дали понюхать останки и вещи:

— Ищи!

Покружившись у камня, около воды, продолжая обнюхивать все по пути, взяла направление в сторону редколесья: оно прилегало к ржаному полю. Привела к ложбине.

— Ищи! — проводник ослабил поводок.

Пошла дальше — к околице. Задержалась возле какого-то плетня. Прыжок — перескочила через него, прямо в лохматую картофельную ботву. Разгребает лапами землю; Кедров пошарил рукой в гуще зелени и вдруг по-мальчишески присвистнул: вытащил топор.

Из избенки, стоявшей напротив, вышел высокий седой бородач в белой, по-толстовски подпоясанной рубахе.

— Дедка, — подозвал его следователь. — Кто живет здесь?

— Че-о? — старик почесал бока и стал медленно переходить дорогу. Остановился у обочины, с опаской косясь на собаку. — Убери свово зверя.

Проводник попридержал пинчера за ошейник.

— Я спрашиваю, чья изба? — повторил Кедров.

— Известно чья. Поначалу фершалова была, Андреянова, теперича — Дашкина, Даши Колосовой.

— А сама-то она где?

— Вчера чуть свет на телеге за ней приехали. Куда-то увезли. Нонче у нас Дашка-то и за фершала, и за доктора.

Пинчер стоял выжидающе. Когда проводник отпустил ошейник, побежал. Поначалу было сунул морду в чью-то подворотню, потом пересек наискось дорогу. Ищейка вела, часто дыша, ускоряя бег. Обогнула угол недостроенной избы и — рывком на огороды. Под рослым подсолнухом, глазевшим на солнце желтым блином, остановилась. Дальше, как ни понукал проводник, не пошла.

Возле амбара на кольях сушатся опрокинутые вверх дном чугуны, глиняные горшки, дойник и даже четвертная бутыль. Деревянные кадушки, наново стянутые обручами, ждут свежих посолов. Длинный ларь уставлен ситами, решетами, одно на другом. Сколько их всего-то нужно в хозяйстве? А тут — штук двадцать — тридцать.

Возможно, потому, что подошел сюда не прямыми путями, а теми, что вела собака — через огороды, — следователь не сразу узнал крепкий бревенчатый дом. Лишь увидев на гребне черепичной крыши деревянного петуха с воинственно поднятым хвостом, сообразил: старостин дом.

Время подходило к полудню. Комаровка полыхала жаром. Необычный приход людей с ищейкой ни у кого в соседних избах удивления не вызвал: на то и староста, чтобы к нему всякие власти ездили. И только Фомка Голопас соскочил с воза, доверху набитого снопами, и, любопытствуя, задержался около калитки.

Кедров постучал в ставню ближайшего окна. Никто не отозвался.

Загремела цепью огромная овчарка. Завидев надменного черного пинчера в сопровождении неведомых пришельцев, на миг обалдело уставилась на него, затем угрожающе зарычала. Собачий лай был охотно подхвачен в соседних дворах. Пинчер отскочил назад, оскалился: присутствие еще одной собаки раздражало его.

Закудахтали куры.

За дверью — зычный бабий голос:

— Чего расшумелись? — Узнав пришедших, Кучерявиха смягчилась: — Пожалуйте, дорогие гости, проходите. А я вовсе к утру расхворалась.

Кедрову стало не по себе: больна, а они тут…

Темные сени отдают запахом перебродившего кваса. Старостиха отдернула одеяло, которым было занавешено окошко горницы. Пыльная полоса света легла на пол, на красный комод, на стол, покрытый скатертью в крупную клетку. Окаймленный вышитым полотенцем лик спасителя глядит уныло, слезливо. И сама Кучерявиха, словно родственница ему, скорбно вскинула глаза под образа.

— Не взыщите, милые люди, за непорядок.

Быстро сдала крепкой крепости старуха: бегство невестки, видно, не прошло бесследно. Такие события на деревне редки. Неладное черным пятном легло на дом старосты: почему молодица ушла? Может, муж ейный порченый?

— Ославила нас, вертихвостка. От законного супруга сбегла… Куда? К кому? Людям срам признаться. А Ефимушка, дурень, убивается, что угорелый мечется. — Кряхтя, ухватилась рукой за косяк двери и, пошатываясь, вышла в соседнюю комнату.

Пришел Соколов. Следователь кивнул ему: пройдем к ней.

Кроме кровати, кованого сундука и самопрялки, во второй комнате ничего лишнего. Старостиха лежит, утонув головой в подушках.

— Что болит, хозяюшка? — спросил доктор.

— Все косточки перебирает, вся больная.

Смутился ли старушечьего тела, или кружевной рисунок чем-то приглянулся, но Кедров вдруг пристально уставился на подзор. Всерьез взял себе в голову, что найденные части трупа, топор в картофельной ботве близ Дашиной избы и бурые пятна на кружевах подзора имеют связь между собой.

Ищейка привела к избе Даши Колосовой и сюда… Произвести обыск? А вдруг подозрения напрасны? Незаслуженно опозорить старосту. Или того хуже — беззащитную сироту?

И все же следователь рискнул…

Урядник, проводник, двое понятых: кузнец с соседнего двора и пришканделявший с улицы Фомка. Кузнец стоял в сенях напуганный и самый разнесчастный, а Фомка не спускал глаз со следователя и ищейки, словно с экрана иллюзиона, куда, случалось, задарма протискивался по дружбе с Харитоном.

Полдня Кедров, урядник и проводник пробыли в избе у Колосовой и у Кучерявого. Изрыли щупами землю в сараях, на огородах, в амбаре. Все перерыли в комнатах, кладовках. Осмотрели табуреты, стулья, кровати, комод и даже… золу в печи. Кое-что уносили в чулан дома старосты и складывали там. Чулан урядник тут же замыкал на замок.

— Ищи!.. Ищи!.. — снова и снова понукал проводник собаку. Она тыкалась носом то влево, то вправо. Зорко наблюдавший за ней Фомка впервые проникся уважением к этому вышколенному представителю песьего рода.

Потом, как полагается, произвели опись всего, что могло бы стать «вещественными доказательствами».

Вернувшийся с поля староста гаркнул на шарахнувшихся в сторону мужиков-понятых. Но, заметив в своем доме следователя, осекся. Потом, обнаружив разор, вскипел:

— Обыск? — Выпятил грудь. — Не к добру, господин следователь, пошел на такое. Али какой наговор на меня, на старосту, имеешь?

В воротах — Ефим Кучерявый. В том же самом, с лаковым козырьком, картузе. Смотрит на всех недоумевающе, приложив руку к глазам, хотя солнца уже и нет.

Вечер подмял Комаровку. День, похоже, припас для нее столько тепла, что хватит до новой зари. Урядник ушел за лошадьми: они пустырничали на краю села, возле мельницы. В хлеву мычали недоеные коровы, терли задами дощатые стены, не тронув кормушек. Староста неподпоясанным сидел на опрокинутом вверх дном бочонке. Потряхивал кисетом, но курево, видно, не шло в нутро.

Бархатисто-черная, остромордая, с рыжими веками и умными, очень умными глазами, ищейка лежала в траве чуть поодаль от избы. Помахивала коротким хвостом. Вытянув передние лапы, положив морду на ноги дремавшего проводника и высунув язык, посапывала: притомилась.

Стоя в обнимку на крыльце, обе дочери старосты о чем-то шептались.

…Старуху повез на телеге Ефим. Он сидел у ее ног на передке и хлестал лошадь вожжами. А староста, не проронив и слова, примостился к изголовью. В двух саженях от них ехал Фома. Его возок, нагруженный всяким хламом, изъятым при обыске, жалостливо поскрипывал. Следом шла бричка — в ней следователь и урядник. Они прихватили с собой «груз», при мысли о котором к горлу подступала тошнота. Последним в таратайке ехал проводник с доберман-пинчером.

За околицей, у развилки дорог, стоял старик-бородач в белой рубахе, теперь уже вроспуск. Потирая друг о дружку босые ноги, рассказывал окружавшим его мужикам и бабам, что большущая «ищейная» собака скоро сызнова вернется и будет искать убивцев по всему уезду.

Глава X

Радея о медицинской помощи сельскому населению, Глыбинская губернская земская управа при всем том всячески стремилась урезывать и без того небольшие средства, которые отпускала на подготовку фельдшеров. Путь к экономки подсказал Соколов: школа сельских сестер. Все в ней управу мирило: и то, что вместо четырех лет обучения — один год; и то, что такие сестры будут ближе больным — сами из сел и деревень.

Готовились открыть ее в помещении коммерческого училища, Зборовский запросил у губернского земства подробную программу для фельдшерско-акушерской школы. Просмотрев, убедился: не совсем то, что нужно. И вместе с Соколовым они наметили сначала проводить теоретические занятия применительно к работе на участках, потом совмещать их с практикой в лечебнице. Надо мало-мальски познакомить будущих сестер со сведениями по анатомии, физиологии, гигиене. И, что особенно важно, дать им понятие об источниках и путях распространения инфекции, о предохранительных мерах. Главное же — научить оказывать лечебную помощь, научить уходу за больными.

Официальное открытие школы должно состояться через неделю. И вдруг — страшное событие в Комаровке. Зборовский пал духом: будто все это имело к нему непосредственное касательство.

— С чего вы, Сергей Сергеевич, взяли, что неопознанная — Даша Колосова? — пробовал разубедить его Кедров. И хотя был скуп на подробности, уверенно добавил: — Загадка будет разгадана. И, вероятно, очень скоро.

Жизнь земского врача — в санях да в телеге. С невеселыми думами подъезжал Зборовский к Комаровке. Давно не вел здесь приема. Уже много четвергов по его просьбе ездил сюда другой врач… Можно хитрить с кем угодно, но только не с самим собой: намеренно уклонялся от встречи с Дашей. Однако чем больше отдалялась та ночь после грозы, тем сильнее тревожился. Вспомнил успокоительную фразу Кедрова. Но почему Даши не оказалось на месте? Почему Кедров тут же не разыскал ее? Своенравная и беззащитная… Он ждал от нее любой выходки. Она ведь из тех непонятных ему деревенских существ, чьих поступков никак не угадаешь.

Летние сумерки в Комаровке самое бойкое время. Вдоль дороги — столб пыли: возвращается стадо. Бабы медовыми голосами зазывают скотину во двор. И вот уже в ведерцах звенят молочные струи.

Походив вокруг да около, он вдруг решительно обогнул колодец и, не дав себе отступить, направился к фельдшеровой — Дашиной избе. В окне бледный свет. Переступил порог. Его длинная тень, переломившись, легла на стену, где веером приклеены вырезанные из «Нивы» картинки. Он стоял в комнате, той самой, где осматривал мертвого Андреяна. Припомнились цепкий мороз, поясной ремень, багровая шершавая борозда на короткой шее самоубийцы, распростершегося возле кровати. Кровати фельдшера уже нет. И вообще ничего не осталось от прежнего. Дашина рука чувствуется во всем — в выбеленных стенах, в марлевых занавесках на окнах, и даже в накрытом белым лоскутом ведре воды.

Вот она, живая. Не такая, какой знал ее в амбулатории. Совсем домашняя: сидя расчесывает длинные русые волосы.

Даша поднялась точно в беспамятстве, а в глазах… такая сила упрека в ее глазах! Что сказать ей? Как объяснить, зачем он здесь? И можно ли вообще что-нибудь объяснить?

— Так-то, — ответил вслух собственным мыслям.

— Да, так…

Говори она больше — ничего большего не сказала бы. Ни словом, ни единым словом не укорила. Варианты надуманных оправданий вылетели из головы. Понял, как тяжело пережила все. Если Настенька, законная жена Ефима, убежала из Комаровки, то каково же здесь Даше? Хорошо еще, ее ворота дегтем не вымазали.

Даша слушала слова, каких ни один комаровский парень не сумел бы сказать. Сквозь толщу волос своих чувствовала холод его пальцев. Оттого ли, что давно никто ее не жалел, слукавила, не отстранилась, продолжая плакать; потому что, остановись она, притихни, — доктор тотчас уберет руку.

— Не все, Дашурка, в жизни положишь на весы, — твердил шепотом. Казалось, если будет говорить громче, слова дойдут до посторонних ушей. Целовал ее губы, лоб. Она осторожно отвела руку и посмотрела сурово:

— Идите, доктор! И без того маетно. Непочто вам приходить. Оно так-то и лучше будет.

Подалась было в сторону. Он снова обнял ее.

…Утро. Ни с чем не сравнима незапыленная свежесть летней рани.

— Даша, — Сергей Сергеевич подсел к ней. В эту минуту у него созрела мысль, которая раньше почему-то в голову не приходила. — У меня разговор серьезный. Хочешь человеком стать?

— А нешто я не человек?

— Одним словом, на сестру медицинскую учиться хочешь? Уедешь отсюда в город. Там у тебя все по-другому пойдет.

В самом деле, решил неожиданно для себя, почему ее, сироту, не зачислить в школу сельских сестер? Набирает ведь он туда со всего уезда. А она вполне подходит для школы: с детства работала на фельдшерском пункте у такого толкового человека, как Андреян Степнов. Немножко грамотная. Все, что требуется.

— Ну как, надумала?

— Не поеду я, доктор. — Упорно продолжала называть его доктором. — Тут родилась, тут и помру. — Ехать? Зачем? Только себя обрела. Своим домом зажила… Он хочет помочь ей? Ну конечно, не бывает разве людей доброй души? Не все же волки друг другу.

Зборовский видел, как рушатся его добрые намерения. Вот она встала. Рослая, спокойная. Усмехнулась уголочками рта. Горько, незлобно. Чуть растягивает слова. И ничего в них нет наигранного… Верочкиного. Дашка, сиротка, случайно пригретая сельским фельдшером, держит себя с каким-то поражающим достоинством. В то же время настолько просто, что он, доктор, в чем-то ощущает ее превосходство.

— Не тороплю. Подумай. Время на это еще есть.

Да, они вышли вместе. Доктор и Даша. Никого не стыдясь, не боясь пересудов. Она накинула на голову расписанный мелкими розочками платок, подарок Андреяна.

Сергей Сергеевич направился в амбулаторию. Даша чуть поотстала.

— Что ты, Дарьюшка, доктора свово посереди села бросила? — окликнула Агриппина.

— Не твоего ума дело.

Языкастая Агриппина дала отбой:

— Да ты не серчай; и пошутить нельзя. Я те про то, что гляди в оба: неспроста доктор с тобой якшается.

— А ты, зубоскалка, и радехонька подглядывать?

По расчетам Зборовского, нижнебатуринская школа, при бесплатном обучении в ней, должна была обходиться земству в 1600 рублей в год, включая выплату стипендий пятерым ученицам. Так что Даше причиталось бы получать четыре рубля в месяц, не считая больничного харча, положенного ей как хожалке.

Соколов был очень доволен: не ошибся, передоверив заботу о школе молодому доктору. И учениц тот подобрал подходящих — мало-мальски грамотны, и все в возрасте от семнадцати до тридцати лет. Не подозревал Варфоломей Петрович, что Зборовским теперь руководила не только «высокая идея». Примешалось личное.

Последние дни перед отъездом в город Дашу не покидало гложущее беспокойство. Зачем оставляет место, где родилась, где столько вынесла, перестрадала. С чем свыклась либо примирилась. Зачем бросает злую и добрую, тихую Комаровку?

Грузил ее рухлядь Фомка. Он и перевез Дашу. Для такого случая прицепил колокольцы к дуге — и мы-де не лыком шиты! На дороге поклевывали куры; вздернув мясистый гребешок, черный петух подмигивал белесоватым веком.

Лошаденка… Скрипучая телега…

Прощаясь, Фомка пожелал:

— Не кручинься, Дашк. Не рюмь. Зря сырость разводишь. По-деловому задумала. Может, в люди выйдешь.

Перенес вещички и сказал:

— Пойду-ка я в люзион. Тута недалече. И обратно к тебе, за лошадкой.

Не было случая, чтобы заездом в Нижнебатуринск Фомка не заглянул в «Экспресс». Особенно приохотился он до комедийных картин, — потому ли что сам мало веселого видел в жизни? Харитон пристраивал его на балконе: не жалко, гляди! Дружба завязалась у них на базаре, когда помощник Арстакьяна «делал кассу». Забавная дружба! Один в лаптях, другой в хромовых ботинках. Хоть и колченог, густо заляпан веснушками рыжий Фомка, а силач. Харитон же сухопар, сутул, редковолос. Кто кого затаскивал в харчугу, не понять. Только видели их там либо мирно беседующими за кружкой пива, либо схватившимися в каком-то горячем споре. Пошто препираются, в чем несогласны?

К работе Даша приступила на вторые же сутки после прибытия в Нижнебатуринск. По просьбе Зборовского Соколов предоставил ей место хожалки с тем, чтобы жила при лечебнице. Нянюшек-хожалок там было семеро, все пожилые, одинокие. Новенькую приняли доброжелательно. То ли подкупала ее молчаливость, то ли молодость. «Пригожая сиротка, справная», — отзывались о ней. Поначалу немного дичилась. Особенно робела перед кастеляншей, которой по счету сдавала белье: полотенце, простыня, сорочка… Вдруг недосчитает чего? Кастелянша — Амеба — не шла, а всей своей массой переваливалась по коридору. Хожалки во всем к ней подлаживались. Можешь хуже работать, дежуря — соснуть, но, упаси бог, не почтить ее: заживо съест. Выделяла тех, кто не скупился гостинцами одаривать.

Худо ли, нет ли, но пути назад отрезаны. А вперед? Кто умеет без промаха угадать, каким оно, неведомое, станет?

Распорядок дня строился так, что на учете каждая минута. Чуть свет — мытье полов, уборка в палатах; протрешь окна, двери, едва успеешь перестлать койки больных, подходит время завтрака; напоишь, накормишь их… «Нянюшка, принеси…», «Нянюшка, забери…» — просят больные. «Живей, Даша!» — торопит сестрица. «Сбегай», — торопит и доктор. Всяк тобой понукает. Хоть разорвись. А в двенадцать — учение, школа. Вечером — домашняя подготовка.

Бывало, в рабочую пору встанет с петухами — и на поле. Ни косьба, ни молотьба, ни огороды не утомляли. А сейчас придет на занятие и сразу вся вянет. Другие записывают, а ей — не поспеть! Лекции… Веет от этого слова чем-то мудрым-премудрым. Сколько новых неслыханных слов: «септический», «гуманный», «криминальный». Клином врубаются слова эти в голову, чужие, посторонние. Переспрашивать, что они означают, стыдится, еще засмеют. Своим умом доходи. А как дойдешь? Стала выписывать непонятное на отдельный листок. Потом попросит кого-нибудь растолковать — фельдшерицу или старенького доктора, доживающего свой век в лечебнице. Однажды отважилась остановить самого Соколова:

— Прощенья прошу, господин доктор… Кто такие меридианы и параллели?

— Не кто, а что, Даша! Ну как бы тебе проще объяснить? Параллели — это плоскости, которые идут по земному шару в таком направлении, — провел в воздухе рукой слева направо, — а меридианы…

С головы до ступней словно кипятком окатило. На губе ее проступили росинки пота:

— А я-то, дуреха, думала, что меридианы и параллели — это люди.

— Люди? — Соколов изучающе глянул в подвижное, смущенное лицо любознательной хожалки. Тонкая нежная кожа, а на щеках деревенский яркий румянец. Повел ее к себе в кабинет. Вынул с верхней полки застекленного шкафа толстую, в тисненном золотом переплете, книгу и протянул ей. — Возьми. Если не поймешь какое-нибудь слово — ищи его здесь и читай все, что к нему относится. Если еще подробней захочешь узнать, приходи ко мне без стеснения, спрашивай. Что прочитано — твое, что нечитано — ветром пронесло.

Так впервые в своей жизни Даша узнала, что существуют на белом свете словари. Поняла, что умный человек никогда не скажет: «Какой у тебя глупый вопрос!»

— Эх, Сергей Сергеевич, если бы Колосовой да образование! — как-то сказал Соколов.

Зборовского искренне радовало, что его подопечная, несмотря на слабую грамотность, успевает не хуже других. Многое усваивает даже быстрее.

В грамоте Даша действительно отставала. Зато памятью брала. Крепко запоминала услышанное. Прикроет глаза во время уборки, и лекция слово за словом перед ней.

Поначалу, сидя над книгой, с непривычки засыпала. Но тут же вскакивала, колотила себя по голове:

— Дубина! Балда! Никакого толку из тебя не выйдет!

Мало-помалу брала себя в руки, приучалась сначала понимать, что написано, а уж после заучивать. Шаг за шагом раскрывались тайны человеческих недугов. Хребтина позвоночником зовется. Печенка — печенью. Рука — верхней конечностью. Сердце, артерии, кровь… Кровь живет своей жизнью в бесчисленных шариках. И повсюду врагом человека — зараза, микробы… Сыпь не спутать бы: крупнопятнистая на фоне белой кожи — корь, мелкоточечная на фоне красной — скарлатина. Пол обрызгивают хлоркой. А руки чем моют?

На дежурствах отдыхала. Все в палатах спят, и только полуночничают она да сестрица. Заглянешь в палату, прислушаешься, как дышит больной, и снова читай. В глазах резь — не потому, что клонит в сон, а от огня лампы, на который, отдавшись своим мыслям, уставилась. В Комаровке тоже ночь. Люди, как колосья, скошены благодатным сном. И только на Красную горку в воскресенье девки выйдут на гулянку — приглаженные, до блеска намытые духовитым мылом. Начнут круги водить, песни протяжные петь. Старикам не уснуть, а помалкивают. Молодость свою вспоминают.

Да, что-то в Комаровке все пошло кувырком. Столько негаданных бед! Андреяна не стало, на дом старосты пагуба нашла: Кучерявого упрятали в Нижнебатуринский острог, сказывают, будто Кучерявиха в Глыбинской тюремной больнице померла — на том свете кается. И выдумают же люди! А Ефим где? Уж не забежит Настенька, как прежде. Поди, свою дорогу нашла… А моя дороженька куда приведет?

И еще беда в Комаровке: за поджог усадьбы Кутаевских засадили Агриппининого Ваську. Получил три года тюрьмы: покушение на святую собственность — все одно что на царскую власть. Сгори усадьба — поплатился бы каторгой. По тому же делу Фомку чуть не упекли. Высылкой грозили. Но сам следователь Кедров взял его под защиту: показал, что Фомка в ту ночь возил его в Зарайское.

В деревнях неспокойно. Крестьяне не те, что раньше — взбудоражены, какую-то революцию хотят делать. Хотят сжечь все барское, а землю поделить меж собой. Жутко!

И видится ей: Комаровка криком шумит. Вокруг усадьбы Кутаевских толпа и, должно быть, десять, нет, двадцать стражников. И этого мало, коль хлынет толпа. Разные толпы бывают. Каждая свою душу имеет: одно дело толпа при пожаре, другое в базарный день или на ярмарке. Толпа любопытных зевак — мирная. Но ежели народ соберется чего-то не допустить или требовать — такую толпу ни нагайками, ни саблями не разгонишь: все в клочья разорвет, все по дороге сметет.

Даша убавила огонек лампы и снова настороже.

…Лето пропитывает Нижнебатуринск густыми запахами варений — клубничного, вишневого, черной смородины… Хозяйки неистово изощряются в усердии. Во дворах, около таганков, над блюдцами со сладкими пенками гудят и хороводят мухи. Крыши домов устланы железными и деревянными листами со сморщенными на солнцепеке кружочками яблок. В уездных городишках жить любят с запасами.

Город. Так и не видела ничего Даша, кроме бакалейной лавчонки на Узловой улице. И рядом, в переулке, — еще одной, с вывеской: «Керосин». Вспомнилось, как девочкой с благоговением раскрыла букварь, прочла в нем по складам где-то в конце слово «ке-ро-син». И даже закрыла в испуге глаза, будто дотронулась до чего-то святого, запретного. Все печатное — великое таинство. И люди, причастные к этому таинству, казались особенными, очень умными.

Возвращаясь в лечебницу с тяжелым бидоном керосина, всматривалась в лица прохожих: ждала, что обязательно встретит комаровских. Но вот уж сколько времени как она оттуда, а никого! Похоже, зарок дали ее обходить.

В это лето лечебницу одолело мушиное нашествие. Потом — откуда взялись? — тараканы. Во всех палатах, коридорах и даже в кабинете Соколова — ленты мухоморной бумаги. Что касается бурых прусаков — им был объявлен бой французской зеленью.

Среди босоногих, с подоткнутыми юбками хожалок, Зборовский едва узнал укутанное по самые глаза во влажное полотенце лицо Даши. В руках — совок и метелка.

— Не каешься, что переехала?

— Сама не пойму.

— Ничего, привыкнешь.

— И то думаю, обвыкну, господин доктор.

По тому, как высвободила плечо из-под его руки, понял: с тем, что было между ними, решила покончить… Уж не считает ли, что, пристроив в школу сельских сестер, он пытался от нее откупиться? Где-то в глубине души ощутил досаду: на то ли, что не находит в этой… прежней, комаровской Дашки?

Не знал, что его холостяцкая квартира зорко просматривается из окошка флигелька, уходящего полами в землю. Сквозь расщелину в марлевой шторке. Да и к чему молодому доктору запоминать оконца хожалкиных комнатушек? Только кликни, сбегутся такие, как и она, сирые бездомки, на кусок хлеба, на этот незаметный, непочитаемый труд.

Не догадывался, что Даша непрестанно думала о нем. Блеснул было в ее жизни свет, ослепил и… снова мрак. И все же зареклась: жива не буду, а впредь не оступлюсь, воли себе не дам. Кто она ему и кто он ей? Барин, и все тут. Барин… Чего ждать от него? Чужой он.

Глава XI

Кедров вновь и вновь вчитывался в документы, стараясь связать разрозненные данные в единую логическую цепь, отчетливо представить, что могло привести к трагическому событию. Но для суда нужны факты. Факты, а не домыслы. Снова выезжал он в Комаровку. Вызывал к себе мужиков, баб и даже ребят. Выяснял семейные дела Кучерявых. Их могли раскрыть только местные люди. Часть вещей, изъятых у старосты, отвезена в Глыбинск на экспертизу. Со дня на день должно прийти заключение. Но, главное, труп так и не был опознан.

— Ваш? — Кедров положил топор на стол. Топорище начисто замыто, но в его углублениях — сероватые пятна. В пятнах такого же цвета вся металлическая часть колуна.

Кучерявый не спеша примял окурок ко дну бронзовой пепельницы-лодочки.

— Колун ваш? — жестко повторил следователь.

Староста оперся кулаками о стол. Гнилой душок изо рта. Борода черная, с проседью. В прищуре глаз — притаенный глум.

— Ну а ежели не отвечу на этот вопросец?

— Ваше право. Однако должен предупредить: молчание не опровергает улик.

— Ну а ежели, к примеру, мы скажем — топор не наш?

— Так и запишу в протокол. Но, откровенно говоря, не верю.

— Не веришь? Так вот вам мое слово. Пиши. Отвечаем: не наш! Ищите его хозяина там, где подобрали. Чей топор, с того и спрос. Мы-то при чем? Дашка — Настенькина товарка, у нее все и выпытывайте. Может, не поладили они в чем? Пусть ответ несет.

Допрос старостихи оказался столь же бесплодным. Она плакала. На все вопросы отвечала односложно и коротко: глаза не видали, уши не слыхали — выдумывай напраслину!

— К снохе относилась я не худо. Да рази на молодых угодишь? Хоть шелком расстилайся — все будешь ведьмой.

— А откуда брызги крови на подзоре? На ножках табурета? На ящиках комода?

— Может, моя кровушка… от чирьев.

— А домотканое полотенце? В нем были завернуты ноги и руки трупа. Оно ничем не отличается от двух других полотенец, изъятых в вашем доме. Полное сходство качества волокна, рисунков ткани, и даже сходство в заделке кромок. Это ли не улика?

— Не улика, ежели похожие ткет вся Комаровка! У всех комаровских рушники один к одному, схожи вышивочками.

— А найденная в кладовке веревка? Такая же и на тюке.

— И веревки у всех наших одинакие, — кричит в исступлении, защищаясь. Отпирается с поистине поразительной неподатливостью: — Сказки сказываете, козни лиходеев! Оговорить нас хочете?

На допросе Ефим от одной только мысли, что не найдет Настю, что не будет промеж них более ничего, даже ругани, не по-мужски ревмя заревел. Кедров терпеливо выждал, пока он успокоится. Подробно спросил про жену: когда в последний раз видел ее? Утром, днем или вечером? В котором примерно часу?

— После петухов, как повздорили дома, снарядился я на базар: хомут папаня наказали купить. Возвратился затемно, с обновой, стал-быть, — хомут новенький, с медными пуговками… Где Наська, стал-быть? Нет Наськи. Папаня ее не видали, маманя да сестры тоже не видали. — Рассказывает подробно, пространно.

— Отвечай. Ничего не утаивай. По какому поводу повздорил с женой перед тем, как ушла из дома?

— По мелочи, попусту розни вышли. В то утро неладно с папаней покалякал. Хочу выделиться, говорю ему. А он — не дам выдела, незачем хозяйство ломать, не та баба у тебя Наська, чтоб на всяку работу годилась, городская. Коль ребята пойдут, тут сам бог велит, выделю. А покудова — цыц!

Ефим замолчал, сложил длинные руки на коленях. Кому интерес раскрывать свое семейное неустройство? А тут выкладывай. Но мотавшее душу горе оказалось сильнее стыда перед людьми.

Следователь все записывал и записывал, не отрываясь от бумаги.

Колосова. Не хотелось бы ее вызывать, но по ходу следствия обязан, нужно. Почему на ее огороде, а не в другом месте оказался злополучный топор? Почему она тогда уехала из Комаровки?

…Даша приоткрыла дверь. По какой такой надобности вызывают? Вчера Амеба вручила ей письмо. Со штемпелем. В конверте коротенькая повестка: «Дарье Платоновне Колосовой… надлежит прибыть в понедельник к 12 часам к судебному следователю г-ну Кедрову». Все казенное, официальное внушает крестьянам страх.

Перешагнула порог. Она не знала, что следователь, к которому по повестке вызывали, и тот ласковый, светловолосый человек, что вел дознание в Комаровке после смерти Андреяна, — одно и то же лицо.

Но Кедров сразу узнал ее, хотя сделал вид, что не заметил, продолжая графить журнал.

— Мне — что? Уходить? — спросила колко: смекнула его игру.

Раскрыл дело. Предложил стул. Подсела ближе. Напряжена. Но, заметил, ведет себя уверенней, чем зимой в Комаровке, когда повесился фельдшер. На вопросы отвечает толково. Явно старается как можно правильнее произносить слова. А колени не слушаются, дрожмя дрожат колени.

— Где я была, когда это случилось? В Веселовке. Двое суток пробыла там, не соснула даже. Чуть не помер мужик. Видать, крупозка прохватила его. Почему «видать»? Да нешто я доктор. Только, смотрю, мается человек в бреду, лицо пунцовое, губы сплошь под черно-синими корками, дышит часто и хрипит: «Держи, держи его!» Нет, не растерялась я. Камфару под кожу вгоняла да банки ставила.

— А умеешь?

Улыбнулась и сказала проникновенно:

— Чтобы отбить у смерти живого, все сумеешь.

— Ну и как, выходила?

— Ага. — Соскребла ногтем со стола полоску присохшего клея и ищет глазами: куда бы стряхнуть. — Да, это правда, встречались мы с Настенькой не то чтобы редко, а исподтишка. Боялись, не заругали бы ее дома за то, что… водится со мной. Я-то что? Сирота круглая… Да, дружились. Но чуяло мое сердце — не к добру ее жизнь идет… Ефим? Больно неладный он. Нешто на гармонии мастак поиграть. Свекровь? Совсем худая досталась ей. Это правда, говорила я: «Уходи ты, Настенька, уходи от него». Это вы правильно: на словах-то просто советовать, а куда замужней уйти?.. Неужто Ефим отыскал ее?!

— Ваше дело, Колосова, отвечать, — холодно оборвал Кедров, — а не задавать вопросы.

Прикрыла рот ладонью, и тут же отняла:

— Спрашивайте!

Показания дает спокойно, негромко: одно несомненно — Настя любила Ефима. Нет, уходить от него не хотела.

— Сегодня не хотела, а завтра, может быть, одумалась бы? — намеренно переходит на игривый тон Кедров.

— Не одумалась бы, не одумалась бы.

— А топор на вашем огороде? — Выложил его снова на стол.

— Этот не мой. Да этот же новенький, заржаветь не успел.

— Ну и что ж что новенький?

Обратила внимание на деталь, которую он совсем было упустил: в самом деле, новенький колун прилажен к старому кленовому топорищу со стертым, некогда выжженным по дереву рисунком.

— Кого хотите спросите, такие только у старосты имелись.

— А в Нижнебатуринск вы, Колосова, зачем перебрались? Где думали тут жить?

— Ясно дело, не под открытым небом. Звали, потому и поехала.

— Кто звал?

— Не скажу.

Допрос приближался к концу. Уходя, уже возле двери остановилась:

— У меня два письма имеются.

— Какие письма?

— Настенькины. Те, которые родным она не отсылала. В которых… плакалась на свое житьишко.

— Доставьте их мне.

— Ладно, завтра принесу. — Помолчала. — Только вы меня про то… почему приехала в город больше не пытайте. — Покраснела.

Не раскрасавица и не дурнушка, но чем-то необъяснимо запоминающаяся.

— Выходит, фельдшерицей будете? — хотел вывести ее из смущения. — Ну как, хорошо в Нижнебатуринске?

— Пыльно.

…Два письма. В который раз он перечитывает их. Малограмотные каракули, нацарапанные карандашом. За каждой строчкой глубокая тоска. Некуда податься, не порвать с тем, что так опостылело. «Я потихонечку плачу. Горько, маменька. Понапрасну ослушалась вас…» «Думала, Ефим непьющий — значит, счастье будет. Да не вышло. Видно, у каждого свой крест…» «Не приложу ума что и делать. Радости на грош, а горя…»

Очевидно, невестка Кучерявых доверяла подруге, если делилась с ней своими сокровенными думами?

Время шло. Наступила осень, однако в городе все еще тепло. Тополя отказываются желтеть, опадают только самые слабые листья.

Кедров решился на последний эксперимент.

В кабинете против окна — два стула. Портьеры широко раздвинуты. Конвоиры ввели Кучерявых. Усадили рядом. Свет падает на обмякшие лица, еще гуще синит их. Кедров молчит, не спуская глаз с супругов. Староста мрачно уставился на паркет. Думает свою думу. О чем она? Не о воле ли, которая тут, за железной решеткой ворот? Не о своих ли амбарах, где зерно золотей золота? Кается? Или, наоборот, злобу точит за несправедливый «подозрев»? Зато Кучерявиха лыбится ядовито.

В комнате тихо. Лишь возле двери сипло покашливает стражник. Полицейский вносит, держа перед собой обеими руками, тяжелый тюк. Тот самый, что был выловлен в Комарихе. Опустил его на подоконник.

Кучерявиха отпрянула. Обессиленно, мешковато стала съезжать со стула.

— Ты? — не дав ей опомниться, спрашивает Кедров, кивнув на тюк.

— Прости меня, господи!

Лицо Кучерявого вытянулось.

Так был выбит последний козырь. Так состоялся самый короткий и самый немногословный в практике следователя допрос.

О, если бы старуха ведала, что содержимое бугристого тюка — сено! Что останки давно похоронены и вместе с ними земля прикрыла тайну зверской расправы. Что только жалкое тряпье приобщено было к делу. Набитое, как чучело, оно лежало на подоконнике, напоминая о тяжком преступлении.

Окончив предварительное следствие, Кедров передал дело прокурору. Оттуда оно поступило в последнюю инстанцию — суд. Ефиму предстояло выступать на суде в качестве свидетеля. Редкая миссия: идти против отца и матери, против тех, кто тебя породил.

На суд вызвали и Дашу, и младшего сына Кучерявых Алешку, того, что в студентах.

Лечебница помещалась на Узловой улице, в глубине большого сада. Четыре крылечка и окна квартир докторов глядели во двор. Флигелек хожалок находился напротив, чуть подальше погреба.

— Ты что, девка, все дома сидишь? — тормошила Дашу хожалка, самая молодая из пожилых. — Аль в монашки записалась? Заводи ухажера. Хошь, с братцем сведу?

Родством с братом — приказчиком булочника — она кичилась. Получив отказ Даши, обиделась:

— Как хошь! Чего возносишься? Невесть какая птица. Скучай.

Скучновато? Бывает. Бывает, если ты молода, если в книгах — про любовь, если за окошками каждою дома — жизнь, а ты… одна. Притаись и смотри из-за шторки. Он так близехонько, напротив, а, сдается, за тридевять земель. Иногда в его окнах подолгу не зажигается свет: значит, уехал в уезд. Может, в Комаровку? Там новый фельдшер прижился, много моложе Андреяна. Но когда доктор здесь, по вечерам в его окнах мягкий огонек, — читает? Случается, свет лампы пробежит дорожкой по темной траве и ляжет к самому флигельку. Тогда отстранится она в уголок, будто кто может ее заметить. Покусывает кромку головного платка и… смотрит, смотрит: на стене тень мохнатой головы — это Соколов у него, недужливый, вроде и не доктор. А тот, чернявый, — Арстакьян. А вот и он, Сергей Сергеевич. Так бы и провела рукой по его волнистым волосам. От одной только смелой думы этой все застывало в ней.

Но однажды, не вечером — днем, в незатянутом гардиной окне увидела тоненькую девушку. Городское, с кружевным воротником, платье; на черной соломенной шляпке — веночком цветы. Светом день оскудел, руки отяжелели, в сердце — щемота…

Зборовского и вправду в этот час навестила гостья. Нежданно-негаданно, и не одна: Бэллочка с Кедровым. Шли на день рождения к Ельцовой. Да оступилась вдруг на улице Бэллочка. Нога разболелась. Предлог?

— Помешали? Не очень на нас гневайтесь, доктор.

— Ради бога, господин следователь. Проходите. Но как всякая неожиданность…

— Не оправдывайтесь: пол не подметен, на стуле неглаженая рубашка… Знакомый пейзажец! — рассмеялся Кедров.

Взгляд Бэллочки метнулся к письменному столу: на нем череп. Вскрикнула и испуганно отбежала к окну. Тогда-то и увидела ее Даша из своей засады. Потом заметила Кедрова — немного отлегло: может, жена следователя? Может, невеста?

…Нижнебатуринск задождил, стал сереньким-сереньким. На улицах осенняя хлябь. Размыло дороги, насквозь промокли тополя и клены. Разбухшая река гонит темные воды в сторону Глыбинска.

Даша на посту: очень томительно семь часов кряду сиднем сидеть возле больной. Следить за каждым ее движением. Терпеливо выслушивать стоны и брань.

У кого какая немочь. У одного телесная, у другого душевная. Эта больная одержима и той и другой: морфинистка. Краса окрестных улиц. Похоронив четыре года назад в один и тот же месяц мужа и сына, она точно свихнулась: пьянки да пьянки. Пошла по рукам. Только свались разок! Однажды ее пырнули ножом в спину. Красавицу оперировал Соколов — удалил почку. Боль, боль. Врач жалостлив — морфия давал. Поправилась. А полгода спустя ударили сапогом в живот. Снова операция, снова страдания, снова морфий… Вот и пристрастилась. Теперь не остановишь. Теперь вся она скрюченная, высохшая. Одни лишь серые глазищи смотрят горестно, выпрашивают «укола». Разве хватит сил отказать ей в последней, губительной радости?

Чья-то рука легла на плечо Даши: Сергей Сергеевич. Поднялась. Он сел на ее место. Осматривает больную. Потом, не проронив ни слова, вышел из палаты. Сквозь стеклянную дверь видно, как скинул халат: одет по-дорожному, — значит, снова в поездку. Надолго ли? Ничего не требуя, ни на что не рассчитывая, она время исчисляла не по календарю, а по тому, уехал или вернулся домой он, доктор. Уедет — будни длинные-длинные, вернется — время что ветром гонит.

День спустя заболела кастелянша.

— Дашенька! — остановил ее Варфоломей Петрович и приказал: — Возьми-ка ключи да наведи у Сергея Сергеевича к его приезду порядок.

Докторова квартира. Отсюда рукой подать к флигельку, в котором живет она, Даша. Только Сергей Сергеевич, должно быть, редко-редко посмотрит туда.

Холостяцкая квартира, но неискушенной Даше она показалась роскошной. Две комнаты. Одна поменьше, в которой кровать никелированная, платяной с зеркалом шкаф и тумбочка с лампой-ночником. Другая — на два окна: кушетка, буфет с цветными стеклышками, кожаные стулья. Кухонька полутемная. И коридорчик — в Комаровке называют сенцами.

Приподняла хрустальную вазу: тяжелое стекло! Приоткрыла шкаф: мужские сорочки, шелковые, зефировые. Душистые и накрахмаленные. Он надевает их… А на ней-то домотканая, из сурового полотна. Как никогда прежде, ощутила страшную пропасть, разделявшую ее и доктора.

Книги, газеты, журналы — это его, Сергея Сергеевича. Бритвенный прибор и зеркало на столике — тоже его. Пиджак на спинке стула, окурки в пепельнице, шахматы… все здесь его, все принадлежит ему.

Подоткнув юбку и выжав тряпку над ведром, ожесточенно терла крытый масляной краской пол. Постепенно мрачное расплылось, успокоилась. Ну и пусть! Пусть нахлебалась горя на троих. Все-таки встречала людей, теплых душой. Они вроде и чужие, а без всякой корысти пригревали ее. Тот же Андреян, Фомка Голопас, голь перекатная, у которого и фамилии-то собственной нет. Та же Настенька!..

В комнатах темней и темней. Зажгла на кухонном столе лампу. Золотом блестят начищенные ею кастрюли. Усердно доскабливает последние половицы.

Да и сам Сергей Сергеевич… Никогда она не забудет ни того, как печаловался он о ее лучшей доле, ни пахучих белых кистей черемушника…

Хлопнула наружная дверь. Хлопнула вторая. Уверенные шаги.

— Даша?! — У порога удивленный Зборовский.

Не нашлась, что и ответить. Сердце заколотилось. В замешательстве держала в руке мокрую тряпку, с которой грязные струйки стекали прямо на ее босые ноги.

— Завозилась я тут… не управилась.

Перешагнул порог. Прошел в столовую. Горшки с цветами стоят не на окне, а на свежевымытом полу: поливала их, а водворить на место не успела. Слышит, как расставляет она посуду на полках. Плески воды — умывается.

— Все, Сергей Сергеевич. Я пошла.

— Спасибо тебе, Дашенька.

— Не за что.

Даша встала на стул, чтобы приладить косо повешенную на стене картину. Руки, спина, даже ноги в грубых, с поперечными полосками, чулках — все в ней, на миг застывшей, пластично, неотвратимо влечет.

Впервые после Комаровки они не на людях.

Обхватил ее колени руками.

— Пустите, Сергей Сергеевич.

Но в ее взгляде уловил нечто такое, чего не скроешь, без чего не мыслится человеческое счастье.

Всякая любовь бывает на свете. Такая, что померещится и сгинет. Неслышная и робкая. Или вся ломаная, словно протащили ее по кручам. К Даше пришла любовь мучительная, костровая. И никаким ветрам не затушить того пламени.

…Под окном остервенело грызет кость больничный пес Колдун. Рычит, дробя тишину черной, безлунной ночи. «Бабьего» флигелька не видно, совсем стушевался с землей; хоть и близок он, напротив, но все же… доктор сам по себе, а она на отшибе. Завтра, как всегда по субботам, хожалки будут просить ее «сочинять» письма. Все, что они диктуют, до того схоже, что думается: семеро ли хожалок живут там или одна?

Глава XII

Стало известно, что судебный процесс решено провести в актовом зале коммерческого училища — самом вместительном помещении Нижнебатуринска. Ожидался приезд представителей губернской прессы.

Зборовского тревожила Даша. По ночам она, рассказывают хожалки, плачет, стараясь скрыть свои слезы: ее тоже вызывают свидетельницей. Обеспокоенный ее взвинченным состоянием, он решил переговорить с Кедровым.

— Зачем вам Колосова? Разве писем Настеньки, которые она передала, не достаточно?

— Теперь, мосье доктор, — ответил Кедров, — не я, а господа судьи и присяжные будут распоряжаться, кому и как учинять допросы. Что касается лично меня, надеюсь соседствовать с вами в публике.

Никогда коммерческое училище не видывало подобного сборища. Снаружи горланили любопытствующие, праздноболтающиеся, охочие поглазеть и послушать; лавочники, гимназисты, базарные торговки и, конечно, мужики и бабы. Особенно много комаровских: шутка ли, не просто земляка — самого старосту судят. Стража едва сдерживала натиск толпы.

На процесс изволили пожаловать городской голова, гласные городской думы, полицейские власти, купцы. Коридор перед актовым залом забит до отказа публикой.

Зборовский едва протиснулся.

— Рад видеть вас, Сергей Сергеевич, — окликнул его хозяин «Экспресса». Пробрались поближе к дверям. — Мы придаем процессу Кучерявых большое значение. Надеемся, он вскроет кровоточащие язвы российского быта. Дело выходит за рамки уезда. Мы…

— Кто это «мы»?

— Мы?.. Газета. «Мы» означает, кроме того, передовые, мыслящие люди Нижнебатуринска. И… вы, я полагаю, доктор, в их числе.

— Польщен, господин Арстакьян! — И вдруг воскресил в памяти фразу, брошенную Соколовым: «Таких бы живчиков на Руси, да числом поболе!..»

Раздался звонок, приглашающий публику в зал, а свидетелей — в особую комнату. Как и предсказывал Кедров, он в первый день судебного следствия действительно оказался рядом со Зборовским.

Заняли свои места судья, присяжные, прокурор и адвокат. Конвоиры ввели подсудимых. По залу пробежал гул, заскрипели стулья и скамьи. Четыре месяца ареста — много ли? Но те, которые знали Кучерявых раньше, удивились: голова старухи тряслась, седые волосы — клочьями. Совесть, что ли, замучила? А староста сидит насупясь, лоб узкий, морщинистый.

Зачитали обвинительный акт. Подсудимым предъявлено обвинение в том, что они совершили преднамеренное убийство невестки на почве неприязненных отношений.

Домогаясь признания, судья не угрожал, а вкрадчиво пытался воздействовать на разум и чувства обвиняемых, указывал выгоды раскаяния, взывал к совести и к господу богу: раскаяние-де смягчает кару земную и… небесную.

Казалось, отпираться бесполезно. Но, наперекор последнему эксперименту Кедрова на предварительном следствии, подсудимые не признавали за собой вины.

Допрос свидетелей. Фома Голопас. Батраки старосты. Сосед-пономарь…

Ефим не хочет верить тому, что случилось:

— Сам бог видит, ничего худого ей не чинил…

На сцену поднялась Колосова, подруга убитой. Толстая коса скручена на затылке узлом. Длинная черная юбка, белая поплиновая кофточка. Начала спокойно, без оторопи. О том, какой знала Настеньку, когда, вопреки родительской воле, Ефим привез ее в Комаровку. Как подружилась, жалеючи. Может, не поверите? Да, сирота, мало добра видевшая, пожалела невестку богатого старосты. Рассказывала, что знала Настеньку душевной, горем убитой под властью свекрови. Но живой, живой…

По тому, как, скосив глаза, задумалась, как сжала кулаки, Сергей Сергеевич догадался, что представила ту, о которой говорила, мертвой. Неожиданно круто повернулась в сторону скамьи подсудимых:

— Изверги…

Прикрыла лицо руками. Зборовский готов был, поправ судебные порядки, на виду у всех вскочить со стула и перемахнуть к ней через барьер. Но Кедров энергично притянул его за край пиджака: сиди, неугомонный!

Овладев собой, Даша продолжала едко: с таким, как староста, не потягаешься. У него денег в кошеле что галок на крыше.

— Молчи, проходимка! — не утерпел Кучерявый, — Сама метила в невестки, на меньшего моего, Алешку, зарилась, да не вышло, ну и злишься!

На губах у Даши заиграла хитринка: видно, и впрямь надумала высказать все на суде, откровенно, как на духу.

— На Алешеньку?.. Выдумщики! Хватит вам Настеньки, которую со свету сжили.

Судья подал реплику:

— Не пререкаться!

Улики? Судья выдает их одну за другой.

Домашние полотенца.

Веревки.

Топор.

Как сообщили эксперты, удары топором под различным уклоном по пластилину и воску оставили параллельные канавки, валики и царапины. Штрихи эти были сличены со следами ударов по бедру убитой: такие же; а главное, в углублениях топорища обнаружена человеческая кровь.

Кровь на ножках табурета, на ящиках комода, на подзоре.

По заключению судебно-медицинской экспертизы — его трудно опровергнуть, — кровь одна и та же, что у погибшей, что на вещах, изъятых в доме Кучерявых.

И, наконец, совершенно ошеломляющее заключение: в содержимом печной золы обнаружены кусочки костей человеческого черепа и металлические головные шпильки.

Это ли не улики?

В актовом зале пооткрывали окна, чтобы выгнать духоту. В рядах словно не люди, а тени — немо. Гордость старосты — меньший сын студент Алешка — сидит с таким видом, будто он и не кучерявинского рода.

Улики изобличали.

Но старуха с прежним упрямством клялась: ничего не знаю, не ведаю. Крестилась, плакала. Так и не дала суду чистосердечного признания.

Сначала, что немало удивило, в преступлении сознался староста, а не Кучерявиха, занесшая топор над спящей невесткой.

— Чего уж там, кайся, баба. Все одно не миновать Сибири, — обреченно махнул он рукой.

Публика до того вела себя тихо, что слышны были даже притаенные вздохи. Но после слов «…кайся, баба» Фомка, заглянувший в боковые двери, сгоряча выкрикнул на весь зал:

— Смертоубийцы проклятые!! Мало было вам нашего мужицкого пота?!

Даша грохнулась навзничь. На задней скамье заголосили комаровские бабы. В первом ряду, там, где сидела «чистая публика», истерично взвизгнула госпожа Лемперт. Грохот, крики — все гудело. Звон колокольчика судьи, пытавшегося навести порядок, захлебнулся в нарастающем хаосе. Тогда он дал знак конвоирам: обвиняемых увели.

Заседание суда было временно прервано.

Напрасно шныряли полицейские, высматривая крикнувшего: «Мало вам… мужицкого пота!..» Он замешался в толпе, исчез.

Зборовский предвидел, что нервы у Даши не выдержат. Подошел к прокурору, спросил, нужна ли здесь дальше по ходу дела свидетельница Колосова?

— Не нужна, господин доктор.

А у самого мелькнуло: что привлекло интеллигентного питерского доктора в крестьянской девушке?

— Могу я ее отсюда увезти?

Пренебрежительно:

— Пожалуйста!

Прокурор так и не понял, какое отношение имеет Доктор Зборовский к свидетельнице Колосовой.

Сергей Сергеевич отыскал Дашу в дальнем закутке кулис, куда ее унесли полицейские. Она лежала ничком на матерчатой декорации лиственного леса, уткнув лицо в кулаки. Сейчас, на суде, после всего пережитого, она всем своим существом почувствовала, что судьба, постигшая Настеньку, или нечто похожее, могло стать и ее судьбой.

Взял ее руку в свои.

Чуть шевельнула губами. Веки припухли от слез.

— Нельзя так, Дашурка!

Несколько любопытствующих из публики, стоя чуть поодаль, наблюдали за ними.

— Я об извозчике похлопочу, — услышал за своей спиной голос Арстакьяна. Он был необычайно взволнован, этот всегда сдержанный, себе на уме, человек.

Бледная, усаженная в кресло в комнате у Зборовского, Даша обняла рукой его шею. Впервые сама приласкалась. Пушисто, широко разметались русые волосы на его груди.

Глава XIII

«Будильник» шумел, уделяя немало места трагедии в селе Комаровке. Газета печатала выдержки из писем Настеньки, подробно излагала читателям ход предварительного следствия, не поскупилась местом для судебных отчетов. И письма, и комментарии редакции приподнимали завесу над дикостью и ужасами деревенского быта уезда.

Зборовский как бы по-новому увидел Комаровку. Конечно, он и сам понимал: драма Настеньки — драма многих медвежьих уголков. Но любопытно, что местный буржуа — «просветитель» армянин Арстакьян дает почувствовать это читателю. Пожалуй, он прав: «Дело выходит за рамки уезда».

Газетные строки, само собой, не могли рассказать всего, что происходило на судебном процессе и как отзывалось каждое слово обвинителя в сердцах публики. Еще скупее в печатных столбцах сообщалось о том, какие страсти бушевали в толпе простонародья у здания коммерческого училища. Но из Глыбинска, успокаивал «Будильник», прислали наряд полицейских…

Зачем? Чего напугались местные власти?

«Будильник» подробно описывал последний день суда. «Учитывая пожилой возраст подсудимых», их приговорили к семи годам каторги.

Еще неделю-две Нижнебатуринск жил былями и небылицами о процессе Кучерявых. Пронесся слух, будто сельчане пустили красного петуха — подожгли избу старосты. Но Даша узнала от Фомки, что все это вздор: изба, амбары, рига и конюшня, обнесенные дощатым забором, как и прежде, стоят нерушимо. Стало быть, богатое хозяйство старосты перешло теперь к сыновьям. Вот он, «выдел», о котором так мечтала Настенька!..

Вскоре нижнебатуринцы переключились на другое: заговорили, что доктор Зборовский, получив отказ от дочери провизора, в отместку ей спутался с хожалкой. Другие же болтали, что он якобы из социалистов, потому и связался с мужичкой. Хожалки шушукались, уверяли Амебу, что Дашка приворожила доктора: запекла ему в пирог иглу.

— Рот кумушкам не заткнешь, — унимал тревогу Даши Сергей Сергеевич.

…«Бабий флигелек» расселяли. Его перестраивали под заразный барак.

— Жить она будет у меня, — решительно сказал Зборовский, назвав имя Даши.

— Да?.. Не ждал от вас такой прыти. — Соколов потуже перевязал у запястья тесемки халата. — Что сие значит? В списке восемь хожалок. Почему же ваш выбор остановился на Колосовой? Именно ее хотите приютить? — И начал предостерегать: — Зная нравы нашего города, премного опасаюсь всяческих пересудов.

— Меня это не беспокоит. Притом буду откровенным: я готов на ней жениться.

— Готов! Извините, дружок, но, право, смешно: вы заявляете «готов жениться» вместо того, чтобы сказать «женюсь». Это огромная разница. — И стал без обиняков развивать свои доводы: — Жениться нетрудно, зато раскаиваться бывает горько. Иногда и поздно. Как бы ошибка не стала роковой для обеих сторон. О судьбе девушки следует особенно серьезно подумать. А гражданский брак с… крестьянкой быстро станет достоянием горожан и может основательно повредить вашей врачебной репутации. В провинции каждый чих громким эхом отдается.

Будь что будет!

Даша перебралась в квартиру доктора. Ушла рано утречком, чтобы никто не заметил, хотя хожалки все равно начнут судачить: гляньте, куда наша Дашка переметнулась. Последуют вопросы, надо будет отвечать на них. Его, конечно, никто не осмелится пытать о вещах сокровенных, а ее?.. Впрочем, рано или поздно, город заинтересуется ими обоими. Питерский доктор не такая фигура, чья семейная жизнь пройдет незамеченной. Одни будут дивиться, другие хаять, третьи поедом есть. Сплетни. Толки… Что они могут изменить? Ничего.

Так началась их жизнь под одной кровлей. Взволнованная новизной положения, Даша сидела на своих вещичках, стянутых узлом.

— Устраивайся, новоселка!

— О-о-иньки! — На мгновенье представила себя бредущей за гробом матери. Девочкой в армячке, подпоясанном бечевкой. Тогда и услышала, как кто-то в толпе сказал: «Еще, вишь, одна новоселка на тот свет шуганула».

Сергей Сергеевич осознал всю серьезность сближения с Дашей, неловкость повседневной совместной жизни, когда женатого не считают женатым только потому, что брак не освящен церковью. И вправду, с какой стати медлить? Разве, засыпая в поездках, на случайных ночлегах, не ловит себя на мысли, что думает о ней? Венчаться? Лицо ощутило холод обручального кольца, как в детстве, на пальце матери, когда умывала его. Пусть те, кому его Даша не по нраву, отвернутся. Для него же, собственно, все определилось.

И радостно ему, что Даша с ним, рядом, и в то же время нет-нет, да и всплывет разговор с Соколовым, который, уверен, ничего худого не желал.

Женившись на Даше, конечно отсечет себя от всей питерской родни. Отец — тот, пожалуй, примирится. Но мать — ни за что: «Позор!», «Деревенская девка!»

Наконец написал в Петербург о своем решении узаконить то, что уже есть. Мысленно представил себе: вот почтальон поднимается по лестнице их парадной, вот конверт в руках матери, она надевает пенсне, отодвигает листок на такое расстояние, с которого лучше видит: сын намерен заняться хирургией? Оч-чень хорошо! Сын работает в заразном бараке? Может заразиться! Мать читает… читает… и вдруг зрачки ее расширяются: «Мальчишка!!! Сумасшедший! Позовите, Даша, ко мне мужа! Слышите, Даша? Не-мед-лен-но!» Горничную тоже зовут Дашей. Безусловно, мать не уступит.

Как ни странно, но твердое сопротивление своим намерениям Сергей Сергеевич встретил… у самой Даши. Под венец? Про то и мысли у нее нет. Крайне удивляло ее упорное нежелание оформить законным браком их отношения. Девушка из Комаровки оставалась непреклонной. А может быть, права: что изменится, если поп возложит на их головы брачную корону?

Тем не менее домой он сообщил, что женился на Даше и что церковь скрепила их семейные узы. В ответ получил полное упреков письмо от матери и вслед за ним — сдержанное, отцовское поздравление. В Питере переполох. Письма матери стали приходить чуть ли не ежедневно, злые, обидные для Даши. Он ответил непочтительно, грубо, — Питер замолчал. Затем, спустя месяц, дал о себе знать коротким листочком. О Даше в нем ни слова. Так-то и лучше.

Оторвавшись от привычной обстановки, Даша ничего не нарушила в своей жизни. По-прежнему вставала чуть свет: школа, уроки, дежурства. Свободного времени выкраивалось немного. Зато по воскресеньям, когда Сергей Сергеевич не в разъездах, весь день она с ним.

Нынче зима не зима. Раз пять на день погода обманывает: то заснежит, то тает, то гололед, то снова капель. Прочный снег лег настом лишь к январю.

За дверями мороз, солнце в дымчатом кольце, на кухоньке запах березовой коры. Трещат в топке поленья, отбрасывая раскаленные угольки. На плите румянится греча. На коврике брюхом вверх развалился Колдун; не выгнать из дома на стужу.

Вместе с Дашей пришла обжитость. Привык к ее тихим шагам, ровному голосу, к скупой, незатасканной речи. Только вдвоем, а не скучно. Даже когда они молчат — разговаривают. Будь он один, никогда бы столько не читал. А теперь, с ней, даже давно читанное воспринимаешь иначе, по-новому, оно как бы очищается ее житейским фильтром. Иногда сама возьмет книгу. Не спеша, по нескольку раз, перечитывает вслух то «правильное», что совпадает с ее мыслями.

— Что ты тянешь? Продолжай, Даша.

— Не умею я бегом читать.

Увидит портреты ученых, притянет книгу поближе. Гиппократ, Ломоносов, Забелин, Мудров, Боткин… Всматривается в лица: бородатые и безбородые, лысые и длинноволосые… Разные. Разные и чем-то одинаковые. Может, благожелательством? Добрым участием к людям?.. «Врачебное учение начинать с врачевания вас самих: вашей наружности, взглядов, слов, действий, душевных свойств…» «Зная взаимные друг на друга действия души и тела, лечить душевными лекарствами, кои врачуют тело…» «Ты достигнешь той премудрости, что не будешь здравия полагать в адских только склянках. Твоя аптека будет вся природа…» «Легче предохранить от болезней нежели лечить их…» Удалить больного «от забот домашних и печалей житейских, кои сами по себе суть болезни…»

— А как удалить? — прерывает Даша. — Если, к примеру, у мужика что ни день, то печаль и забота. Может, земские доктора надумают по рецептикам денежки выдавать? Отводить хворь… А в Комарихе скотину купают, белье полощут, и из той же речушки воду пьют. Не выходит по-печатному.

На семь лет Даша младше, а подчас кажется, что с жизнью знакомит не он ее, а она его. Много ли времени прожито вместе, но что-то в Даше меняется — крепко и безоговорочно. Глаза ее не просто смотрят, радуются или грустят. В них родилась мысль. Какую титаническую работу проделывает ее мозг, чтобы одолеть, осмыслить поток новых впечатлений! Хочется постоянно объяснять, втолковывать ей то, что не до конца поняла.

Одного она никак не осилит: не осмелится сказать ему «ты». Он вроде ее и не ее.

— Чудачка, Дашурка. Понимаю, если говоришь мне «вы» в палатах или в школе сестер, но дома?.. Никак не вышибить из тебя этого… комаровского.

Чего «комаровского», не спрашивала. И даже думу отбрасывала, что он может произнести слово, которого ему не простит. Многого ему не объяснить. Не поймет, почему она отказывается уходить из хожалок; почему скрупулезно кладет — копеечка в копеечку — свое махонькое жалованье в ящик письменного стола возле докторских ассигнаций; почему отчитывается в домашних расходах — «мусорит мелочами мозги».

— Скучаешь по Комаровке? — спросил ее.

— А то как же! — Пошуровала красные уголья в топке. Жар обдал запахом большущих, не чета здешним, караваев ржаного хлеба. Вздохнула. — Тамочки теперь снег сгладил дороги, к избам не подойти. Люди тулупья повынимали.

— Не «тамочки», а там. Не «тулупья» — тулупы.

— Там… тулупы… — повторяет машинально, видимо привыкнув в школе сестер к поправкам Сергея Сергеевича как педагога.

Зборовский заметил: какое ни на есть — все «тамошнее» ей родней родного. Ужели места, где горе мыкают, дороги человеку?

Постепенно все дальше и дальше отходит от нее лапотная забитость. Пугливая, многотерпимая. А почему? Доктор загородил, защитил ее своими широкими плечами. Случись прежде, даже месяца два назад, очевидно, не осмелилась бы так вот, вдвоем, выйти на люди в город.

В «Экспрессе», куда Зборовский привел ее, Даша перехватывала язвительные взоры обывателей. Возможно, преувеличивала интерес к себе? Нарочито усмехалась — пусть примечают ее бескручинное лицо, пусть думают, будто ничто не задевает ее. В ту же минуту поймала на себе иной взгляд — два жала: дочка аптекаря. Может, зло этой барышне причинила? Может, здесь его судьба была?

— Что же вы, Сергей Сергеевич, не познакомите меня с вашей женой? — Так Арстакьян и сказал «с женой», не выразив при этом ничего такого, что могло бы смутить кого-либо из них. Сам протянул ей руку, первый из горожан, признавший Дашу. Говорил с ней как давний знакомый. Охотно, просто. И Даша не замкнулась, призналась, что в «Экспрессе» никогда не была и вообще не представляет себе, что такое иллюзион.

— Завтра жду вас у себя, — взял с них слово Арстакьян. — Никаких отговорок! Кстати, приехала моя жена. Вот такую жирнущую рыбину — усача из Саратова привезла, язык проглотите.

В гости? Даша растерялась. Не было навыка ходить по гостям. И все же пересилило любопытство, которого, как у всякой женщины, у нее не в обрез.

Все в квартире Арстакьяна показалось не явью, а продолжением вчерашней картины в иллюзионе. Бронзовые часы на полированной тумбочке, каждые пятнадцать минут вызванивающие музыку. Полуобнаженная девушка из мрамора. Ковры. В углу низенький столик с лампой под кружевным абажуром. Статная, с тонкими пальцами и грустными складочками в уголках губ, Августина Николаевна. Шелест ее шелкового платья. Белый костяной гребень в волосах. На столе — чашки чая, варенье и та самая рыбина, которую нахваливал Арстакьян.

Августина Николаевна, светловолосая, спокойного нрава, он — жгучий брюнет, кипяток. А в паре под стать.

Разговор вчетвером. Про всякую всячину. Арам Гургенович чудит. Вспоминает, как Тинка — так и называл жену Тинкой — варила варенье.

— Бухнула в таз с водой шесть фунтов клубники да три сахара. Варит, варит — не густеет: компот, а не варенье.

Даша смеется, на душе хорошо. Только руки прячет. На ночь смазывает их вазелином, чтобы кожа смягчалась, но нет, не быть ей такой шелковистой, как у Августины Николаевны.

Арстакьян скоблит ложечкой по дну розетки. Подхватывает размякшую ягодку:

— Что вы мне сказки сказываете, доктор. «На земском съезде много внимания уделяли медицинской помощи». «Строятся приюты для бездомных детей преступников». Лучше задайте себе вопрос, почему в России так много преступников? Кто в этом виновен?

Ягодка падает на скатерть. Августина Николаевна молча снимает ее салфеточкой.

— Россия, — продолжает он, — чем-то напоминает мне уснувшую в берлоге медведицу. Так и жди, зарычит. Не сомневаюсь, что изнанка мужицкой жизни вам, доктор, виднее. Правильно говорите: грязь, антисанитария, микробы… Но в жизни есть кое-что и позлее. Такое, которое видишь ежечасно простым человеческим глазом, а не в микроскоп.

Даша слушает внимательно, хотя не все ей понятно.

Арстакьян не унимается:

— Право, меня удивляет: отец ваш вел в Петербурге «дело семерых», а вы? В студенческие годы вас что-то волновало: сходки, высокие цели… а сегодня?

Зборовский встал: откуда он так осведомлен? Чего добивается? А сам? Что делает сам? Выручки от «Экспресса» и «Будильника» подсчитывает?

Так подумал, а вслух:

— По этому поводу вы меня и пригласили? Чтобы нотации читать?

Даша нахмурилась.

Хозяин укоризненно качнул головой и тут же добродушно усмехнулся. Попридержав ладонью плечо доктора, усадил его обратно:

— Не только поэтому. Я ясно сказал: хочу угостить усачом. Неужто не понравился? Позвал вас еще затем, чтобы ближе познакомиться. И… просить вас написать кое-что для «Будильника»! Хотя бы о сельских сестрах — дело у нас новое. Насколько известно мне, другой такой школы в губернии покамест нет. Вам близки уезд и эта школа. Вы душу в нее вложили… — подмигнул Даше, — и сердце.

— О нет, Арам Гургенович, не ждите, не напишу, — поддавшись его веселому тону, Зборовский улыбнулся. — Неужто считаете, что напечатанное в «Будильнике» кто-то принимает всерьез? Никогда я статьями не занимался. А если и попытаюсь, уверяю, ничего не получится. Увольте. Писатель из меня никудышный!

— То есть не граф Лев Толстой, не знаток русского деревенского быта Иван Бунин.

— Вот именно. Вы совсем не по адресу обратились.

— Редакции вольно самой, на свой вкус, выбирать корреспондентов. Не отказывайтесь, Сергей Сергеевич. Пусть в губернии пошевелятся, почувствуют, что мужик тоже человек.

Уступая энергичному натиску, Зборовский дал согласие.

Тем временем у Даши с Августиной Николаевной шел разговор о комаровских детишках. Корь, дифтерия, золотуха…

Глаза у Августины Николаевны сумрачны:

— Поля, леса, свежий воздух и — такой мор?

— Ничего тут диковинного. — Мыслями Даша ушла в сонную заснеженную Комаровку, в покосившиеся избы, к горемыке Проньке-дурачку. — Чему удивляться, ежели у иных матерей в груди ни капли молока… Богатые — те мамку, кормилицу подыщут, а бедные?

«Капля молока». Вот тема, которая тоже очень и очень интересует Арстакьяна:

— Дорогой доктор, было бы весьма желательно иметь ваше авторитетное суждение по поводу «капли молока».

Черт возьми, каким образом он разгадывает его замыслы? «Капля молока». Вот действительно то, о чем не хотелось бы молчать! «Капля молока» — так называют земские врачи учреждения для бедных, которые кое-где робко начинают создавать в помощь матерям, не имеющим грудного молока.

В передней Арстакьян напомнил:

— Итак, договорились, за вами две статьи: о школе сельских сестер — раз, о «Капле молока» — два.

— Вы очень настойчивы, редактор. Теперь я понимаю, как залучаете в свою газету авторов.

— Что ж поделать, приходится. Приходится заманивать то строгостью, то лаской…

Возвращаясь темными, пустынными улочками, Даша приникла головой к плечу Сергея Сергеевича:

— А вить Августина Николаевна и Арстакьян — тоже, как и мы, — без церкви.

— Во-первых, не «вить», а «ведь», а во-вторых, откуда ты знаешь?

— Сама со мной поделилась. Выходит, не обязательно?

Глава XIV

Зима нехотя убиралась из городка. Да и плохо ли ей тут? Сугробов не убирают, они лежат на улицах до тех пор, пока не растревожит их весенняя оттепель. Ребятишкам в Нижнебатуринске раздолье — лепят вволюшку задастых снежных баб, ставят их рядком по обочинам дорог, словно злых сплетниц.

Однако весна — бывалый дворник — растопила снег. И изошли те бабы слезами, потекли вдоль улиц. С последним морозом отошел март. Галки накричали тепла. Потянул ветерок с юга, вскрылась Комариха, и во дворе не весна — сразу лето: теплынь, ласточки шныряют у самых окон.

Приехал Фомка. Он по-прежнему обслуживает комаровского фельдшера. Но восторгов по его адресу не расточает:

— Не чета Андреяну. Не того характеру: жмот. Голоштанники, говорит, в твоей Комаровке живут, что ни изба, то пустые стены да тараканы. А сам: курочку поднесут — премного благодарен, заплесневелый пятак — и на том спасибо, яичек в платочке — тож пригодится. Ничем не брезгает. Хозяйством обрастает. Бабу свою Авдотью величает «Дусёк… Дусёк…» Настоящий живоглот. Шкура! Ну да мы еще ему покажем!..

— Кто «мы»? — спросила точь-в-точь как Сергей Сергеевич Арстакьяна. Фомка пропустил вопрос мимо ушей. Поднял Дашу цепкими, сильными руками и встряхнул, как пышный букет:

— Ох, девка, какая ты авантажная стала!

— Отвяжись! — вскрикнула и испуганно оглянулась, не вошел ли доктор. — Ишь залестник выискался.

Она потчевала земляка. За обедом расспрашивала о комаровских новостях. Фомка хлебал торопливо, упрямо зачерпывал ложкой макаронинки, а те непослушно соскальзывали обратно в тарелку.

— Слышал, Дашк, ты тут… ну, в общем, у доктора… Так ежели он к тебе с плохим, откройся напрямик. Мы ему перцу зададим.

Зарделась.

— Чумовой! Жена я ему, понял?

— Венчанная?

— И все-то тебе знать надо?

Даша сбегала в погреб за квасом. Земляк. Односельчанин. Любой оттуда — нужды нет, что сбоку припека — самый близкий тебе. Потолкуешь с ним, и словно наведалась на родное пепелище. Земляк… До Комаровки рукой подать, а далеко, ох как далеко. Не семьдесят — вся тыща верст.

Когда возвратилась, застала Фомку в кухне на том же табурете: перематывал порыжевшие от дорожной пыли и пота портянки.

— Верно, что Ефим порешил себя? — спросила.

— Бабы балабонят, а ты и уши развесила. Никуды такие, как Ефим, не деваются. Одно точно: людям на глаза не кажется… Про Ваську — это истина: по сей день в остроге. Была у нас передряга. Беспокойство, кутерьма в округе. Сама знаешь, каково на сплаве-то гнуть горб. У Кутаевского не шибко разжиреешь, а все ж — приработок для мужика. Платил грош да еще надумал сбавить, ну вот плавщики и озлилися, пошли скопом к нему: плати по закону, как нанималися. Орут, свистят. На барина страху нагнали, тот стражников кликнул, мужики — в разные стороны. Кто опосля ночью подпалил усадьбу — бес его знает. А только забрали Ваську, потому как буян он. И еще троих, которые поотчаяннее. Таперича жди, покуда разберутся.

О себе — ни слова. С виду Фомка простак, дуралей, рыжий, а в глазах плутоватость. Засунул руку в мешок, приваленный к стене:

— Дашк! У меня к тебе разговор… сурьезный… Только сумлеваюсь я… как встретишь?

— Ну вали, выкладывай.

Вынул из мешка завернутый в клетчатый платок узел:

— Припрячь до времени. — Опасливо покосился на окно. — Да поживей.

Взяла узел. Что в нем? Сунула под стол.

— Ошалела! Подальше, Дашк, куда-нибудь убери. Да, смотри, уговор: пущай никто, даже доктор твой про то не ведает.

Выйдя за ворота, он огляделся по сторонам и зашагал через дорогу в харчевню. Что за притча? Это после ее-то сытного обеда?

Отнесла узел в кладовку. Туда Сергей Сергеевич не ходок. Краденое? Фомка не вор, нет у него такой повадки. На худое не пойдет. И все же ее обуял искус. Размотала потихонечку клетчатый платок, ослабила шпагат и вынула из пачки ровнехонько обрезанных бумаг листок. Приоткрыла дверь, на свету прочла напечатанное крупным шрифтом про то, как мужики с Волыни и Подолии, из прибалтийских губерний подаются на чужую сторону, в заморские края. За счастьем. Ищут его, да напрасно… «Надо побольше общаться с сознательными городскими рабочими, — перебирала она похолодевшими пальцами белый листок. — …Совместно с борющимся за право всего народа городским, фабрично-заводским рабочим русский крестьянин найдет в себе силы развязать путы, которые на его руках и ногах, — путы бесправия, голода и темноты.

Тогда будет действительно хорошая жизнь и у себя на своей земле, которая пока что является не матерью, а злой мачехой».

Один за другим перед глазами ее прошли сельчане. Мало кто сытно жил. Одни шли на приработки к Кутаевскому, другие — подавались к зиме в города: плотничать, бондарить. Кто же те добрые души, заглянувшие в бедняцкие избы? Получается, что о комаровских где-то думают — о ней, Дашке, о Фомке Голопасе, о солдатской вдове Агриппине, батрачившей на барских огородах? О тех, кого жизнь не гладит, а мнет.

Положила листок обратно, затянула шпагатик, свернула узел и пихнула его подальше за старую плетеную корзину с тряпьем. Ох и накличет Фомка беду! Нехорошо таить от Сергея Сергеевича, но раз взяла, значит, слово дала. А все же страшновато…

Сергей Сергеевич вернулся домой раздраженным. Швырнул ботинки в угол и завалился на диван лицом к стене. Ровно в комнате вовсе нет ее, Даши. В другую минуту подошла бы, а тут — и навязался же этот Фомка! — может, Сергей Сергеевич проведал про то, что приходил он, и дуется: почему сама не расскажет. Доктор ты мой доктор! Расскажу. Сейчасочки вот и расскажу.

Подошла. Не поворачиваясь, он протянул назад руку и сжал ее, Дашину, у запястья: не беспокойся, мол, все будет в порядке.

Что же случилось?

А случилось возмутившее его до крайности.

Зборовского вызвали в полицию. Пристав с паточно-сладкими ямочками на щеках, не в пример другим людям своей профессии, добродушен. Окутанный плотной завесой дыма, он сидел при закрытых окнах в насквозь протабаченном кабинете.

— Присаживайтесь, господин доктор. Вы сочинитель сих творений?

Злосчастный «Будильник»! В нем действительно напечатали его статьи, причинившие немало неприятных минут. Обе помещены в одном номере. Вот первая — «Сельские сестры». Здесь он, доктор Зборовский, рассказывает о большой, благородной миссии, которая ждет питомцев школы в царстве дикости, варварских способов лечения, где иногда фельдшера не дождаться месяцами. Пусть же сельские сестры смело противостоят знахаркам! Пишет, как трудно найти желающих обучаться. И еще не легче изыскивать средства: в земской управе не очень охотно идут на расходы. Но есть уверенность, что начатое будет доведено до конца.

На другой полосе газеты вторая его статья: «Слово о „Капле молока“». В нескольких местах фразы подчеркнуты красным карандашом: значит, даже эту газетку тщательно прочитывают полицейские чины?.. Он пишет о том, сколь нерешительно и робко прокладывает себе дорогу в нищей России все новое. Он ратует перед земством о создании детского лечебного учреждения «Капля молока» — для неимущих матерей, которые лишены возможности кормить грудью своих младенцев. Такие пункты нужны, чтобы дети могли получать молоко, взамен которого грудников морят соской из жеваного хлеба. Почему бы Нижнебатуринску не показать достойный пример? В качестве доводов приводит данные и факты, обнародованные в свое время в разных источниках, — как выяснилось, неведомых нижнебатуринской полиции. Вопрос о «Капле молока», пишет он, нельзя рассматривать оторванно от той чудовищной обстановки, в которой растят младенцев. Их гибель стала величайшим бедствием. Даже туберкулез уносит меньше жертв…

Кто, как не врачи, знают, что высокая смертность детей-грудников есть горькая привилегия России, ибо в нашем отечестве — бедность и невежество. «Ничто так тесно не переплетается, как болезни и неправильные социально-экономические условия».

Последнюю фразу приписал Арстакьян И именно она, должно быть, пришлась не по вкусу приставу.

Рядом со статьей о «Капле молока» — лаконичная заметка: во Франции некая восьмидесятилетняя старуха развелась со своим девяностотрехлетним супругом. Причина? Непочтительное отношение мужа к жене.

Возможно, подобные заметки и помогали «Будильнику» вербовать новых подписчиков, но напечатанная в близком соседстве с рассказом о страшной участи вымирающих малюток, эта выглядит кощунственно.

Пристав поднялся со своего кресла:

— Ну-с, извольте сообщить, откуда вы брали сведения относительно… Вы утверждаете, что детская смертность от неправильного питания уносит куда больше жизней, чем туберкулез. Сообщаете довольно сомнительные данные.

— Почему — сомнительные?

За спиной пристава — громадный, во всю стену, в золоченой раме портрет благополучно здравствующего государя императора. По обеим сторонам — все древо российского императорского дома, начиная с Михаила Федоровича, кончая Николаем II и его императорским высочеством наследником цесаревичем и великим князем Алексеем Николаевичем… Очевидно, портреты висят с прошлого года, со дня торжественного юбилея — трехсотлетия царствования на Руси дома Романовых.

— Почему сомнительные? — Пристав вынул из кармана и встряхнул сложенный вдвое, нет, вчетверо, большущий носовой платок. — Да потому, что эти цифры, извините, плод вашей фантазии. Смертность велика там, где плохие врачи. Да, да, доктор, вы нас крайне огорчили своей публикацией. Вы утверждаете, что на девяносто пять миллионов населения европейской России, в ее пятидесяти губерниях, ежегодно умирает почти миллион двести тысяч детей в возрасте до одного года. И виной тому якобы низкое материальное благополучие народа. Ахинея! Откуда взята такая цифра? По вашему соображению, выходит, Россия отдает богу душу?.. И далее как понимать: у нас, утверждаете вы, «неправильные социально-экономические условия». А какие, позвольте спросить, правильные? Что хотите предложить взамен?

— Открыть пункты «Капля молока».

— Ха-ха-ха… Шутите?

Почему он хохочет?

Только дома, лежа на диване, понял наивность своего ответа. Когда его отчислили из Московского университета, он впервые с глазу на глаз встретился с жандармскими офицерами. Они грубили. Нижнебатуринский же вел беседу или допрос без нажима. И на вопрос, чего же, собственно, от него, доктора, хотят, ответил:

— Да, пожалуй, ничего. Рад убедиться, что вы интеллигентный молодой человек. Искренне к вам расположен. — Сверкнул золотыми зубами. — Но учтите: молодость — простушка, которая легко подпадает под влияние говорунов, фразеров. А жизнь нам диктует свое. Уж вы мне поверьте, вам следует, господин доктор, осмотрительнее выбирать себе друзей. И, разумеется… идеи.

— Благодарю за рекомендации, господин пристав. Разрешите идти?

— Еще минутку задержу. — Прочистил длинным ногтем мизинца расщелинку между зубами. — Не нравится мне, извините, ваша… греховодность. Человек из петербургского бомонда и такая непристойная связь… с мужичкой…

Не дослушав, ушел. Навстречу по коридору трусцой семенил скромник — учитель Нефедов. А он зачем здесь? Никто из них не счел нужным поздороваться.

О беседе с приставом Сергей Сергеевич решил Даше ничего не рассказывать. И она смолчала о том, что только что приходил Фомка.

Глава XV

Что общего, казалось бы, у живописного города Сараева на далекой боснийской земле и сонного Нижнебатуринска в самой что ни есть сердцевине России? Но грозовые события в первом до основ потрясли уныло-серые будни уездного городишки.

Летом 1914 года по улицам Сараева проезжал наследник австрийского престола Франц Фердинанд д’Эсте с его очаровательной спутницей герцогиней Гогенберг. Типографский рабочий Цабринович метнул в открытый автомобиль бомбу. Плохонькая, скляночного типа, начиненная гвоздями и кусками свинца, она угодила на уложенный за сиденьями складной верх машины. Надо отдать должное расторопности эрцгерцога: он ловко столкнул руками бомбу на мостовую. Оглушительный взрыв не причинил ни малейшего вреда высокопоставленным визитерам. Отделавшись легким испугом, наследная чета продолжала свой путь в ратушу на торжественный церемониал.

Однако дальнейшая прогулка гостей из Австро-Венгрии вышла короче. При повороте на одну из центральных улиц автомобиль замедлил ход. Стоявший на углу гимназист Гаврило Принцип выхватил из кармана браунинг и выпустил, один за другим, два заряда. Первый сразил герцогиню, второй — Франца Фердинанда: пуля пробила ему шейную артерию.

Оба вскоре скончались.

Убийца тут же был схвачен. Некоторые газеты сообщили, что на допросе он якобы признался: его террористический акт — возмездие за притеснение сербов. Поговаривали, что он — член военно-патриотического общества «Черная рука».

Так или иначе, но скончался Франц Фердинанд д’Эсте — племянник бездетного императора Франца Иосифа. Так или иначе, но на мостовой Сараева была пролита августейшая кровь. Она взывает к жестокой расправе.

«Теперь или никогда!» Эти слова германского императора Вильгельма II нашли желанный отзвук в сердцах высочайших особ певучей Вены. В половине июля канонерские лодки, совершавшие по реке Дунай рейс под флагом Австрии, дали холостые выстрелы по сербским торговым пароходам и препроводили их в ближайшую австрийскую гавань.

Обстановка обострялась. На Балканах снова запахло порохом и кровью. Австро-венгерский посланник передал сербскому правительству иезуитский ультиматум, который обвинял в пособничестве террористическим актам. Принять требования Австро-Венгрии означало «быть распяту». А не принять? Война.

Несколько дней спустя один из австрийских корпусов, перейдя Дунай, расположился у сербской столицы. Началась бомбардировка Белграда.

Кайзеровский министр иностранных дел в расчете на военную слабость русских заявил послам в Берлине:

— Если Россия выступит против Австрии, Германия не будет нейтральной.

Всем немецким судам, находившимся в русских водах, телеграфно предписывалось быть готовыми немедленно их покинуть. На границе началось передвижение германских войск.

Угроза?

Да!

Вскоре из Вены передали: Россия требует прекращения военных акций. И, как бы в пику своим противникам, Австрия тут же начала массовую переправу войск на сербские берега. Австрийское посольство в Петербурге пришлось взять под защиту конных и пеших полицейских.

Зажигались все новые поленья страшного костра. С запада каждый день приходили нерадостные вести. Вильгельм одобрил план высадки в Финляндии десанта в сто сорок тысяч человек. Его военный министр недвусмысленно дал понять, что на первых порах он выставит по меньшей мере миллион штыков.

Угроза?

Нет. Это уже начало.

В Зимнем дворце отслужили торжественное молебствие о даровании русскому воинству побед над врагом: накануне Германия объявила войну.

Пламя запылало вовсю.

Сараевское убийство явилось лишь поводом. Причины же событий, приведшие к мировой войне, лежали гораздо глубже. История скажет об этом свое правдивое слово. О Вильгельме II, о Франце Иосифе, графе Берхтольде, Николае II, Грее, Пуанкаре… И о тех, кто предпочитал тень, маску, кулисы, — о королях динамита, пороха и панцирной брони, о миллионерах Теннанте, Чемберлене…

Впрочем, в те времена многое многим оставалось непонятным.

Так или иначе, по на заборах Нижнебатуринска расклеили объявления уездного по воинской повинности присутствия. Нижним чинам запаса предлагалось явиться на сборный пункт. Учреждениям и лицам, у которых на службе имелись запасные, предписывалось учинить с ними расчеты, выдать увольнительные билеты.

Экстренный выпуск «Будильника» обнародовал крупным шрифтом: «Государь император высочайше соизволил повелеть перевести армию и флот на военное положение». Газета также сообщала: «Уважаемый врач нижнебатуринского земства Сергей Сергеевич Зборовский призван на действительную службу и в ближайшие дни вступит в отправление своих новых обязанностей».

Так пришел день, которого не ожидали ни Сергей Сергеевич, ни Даша. Никто из них и в думах не помышлял о разлуке.

Вскоре еще одно событие — не такого, конечно, масштаба, как война, — вызвало немало кривотолков в Нижнебатуринске. Ранним утром неведомо почему опечатали редакцию и типографию «Будильника». А днем горожане узнали, что арестован Арстакьян, исчез Харитон.

— В чем дело? — Зборовский позвонил Кедрову.

— Арестован, — сухо ответил следователь. — А вас, господин полковой врач, в какой степени интересует судьба редактора-издателя?

Кедров иронизировал, но было ясно, что ни в какие подробности входить не намерен.

Сергей Сергеевич решил тут же навестить Августину Николаевну. Парадная дверь квартиры оказалась под сургучной печатью. Дворничиха, седая татарка, с грехом пополам объяснила:

— Женшинь ношью ехал вагзал.

Стоустая молва распространялась с поразительной быстротой. Стало известно, что Арстакьян за день до ареста продал иллюзион «Экспресс» местному купцу Назимову. Отхватив наличными солидный куш, тут же поспешно снарядил куда-то свою супругу. Не в долину ли Аракса? Но самое удивительное последовало позже: Арстакьян бежал из тюрьмы, оставив в сыром закутке одиночной камеры свое арестантское одеяние, складной нож и лом. Кто передал ему инструменты? Кто помог переодеться? Ясно лишь одно: план бегства был продуман не в одиночестве тюрьмы, а заранее, до ареста.

Итак, «Будильник» прекратил свое недолговечное существование. Погасли электрические фонари и кинематографа «Экспресс»: новый хозяин временно закрыл его на ремонт.

Сергей Сергеевич не менее других терялся в догадках. Кто же этот человек — Арстакьян? Мошенник? Фальшивомонетчик? Банкрот?.. А по городку между тем полз злой слушок: шпион, разведчик! Зборовский вспомнил повесть Куприна о хитроумном японском лазутчике штабс-капитане Рыбникове: ловкая, тонкая игра. Но Арстакьян? Впрочем, чего только не бывает! Немцы, по-видимому, готовили войну загодя, методично и, безусловно, обзавелись в России разветвленной сетью резидентов.

Спустя неделю газета «Глыбинская жизнь» сообщила, что, по полученным ею сведениям, два года назад в губернию прибыл главарь шайки, мошенник-аферист под кличкой Арстакьян. Прикрываясь личиной добропорядочного человека, он добился расположения доверчивых уважаемых господ. Начальник нижнебатуринского сыскного отделения, установивший за ним неусыпный надзор, уточнил, что Арстакьян время от времени переправлял из своего иллюзиона «Экспресс» под видом катушек с кинолентами, подозрительные грузы. Перевозкой их занимался Харитон Бугров — надежный сообщник Арстакьяна. Агент сыскной полиции проследил, как Харитон, не доехав одной станции до Глыбинска, соскочил, держа под мышкой пакет (груз с кинолентами следовал багажом без пассажира). У будки стрелочника Бугров заметил слежку. Завязалась перестрелка. Агент смертельно ранен, преступник скрылся. Бежавший из тюрьмы Арстакьян тоже канул, как в омут. За поимку опасных преступников назначена денежная награда: 400 рублей за каждого.

Сергей Сергеевич стоит на перроне, чуть пополневший с тех пор, как Даша первый раз увидела его в Комаровке. В офицерской форме, окружен сослуживцами. Соколов, как всегда, балагурит. Тут и кастелянша.

Даша отошла в сторонку.

В эшелоне новобранцев запели. От вагона к вагону — разные песни: веселые, плясовые и заунывные. Их поют крестьянские парни, городские мастеровые, сапожники, пекари…

На перроне тысячная толпа провожающих. Шум голосов, крики, бабьи причитанья. И смех… смех ничего не понимающих детей.

Даша прикрыла ладонями уши. Вчера ночью Сергей Сергеевич поцеловал ее и быстро уснул. Устал. А она до самого рассвета лежала с раскрытыми глазами. Сколько раз, бывало, он повторял: «Видишь, люди привыкли, что мы вдвоем. Кликушам и тем до нас дела не стало». А ей все думалось — не жить им вместе. Что-то теперь будет? Уедет. А она остается. Одна. В том-то и дело, что не одна… Все откладывала, таила от него, и стыдно и радостно. Сказать? Мешают больничные. Отошли бы, что ли?

Удивительный человек Варфоломей Петрович: отгадал ее мысли. Посмотрел на часы, висевшие под крышей вокзала, оттеснил окружавших Зборовского, оттащил всех от вагона, всех, кроме нее:

— До отправления двадцать минут. — Кивнул на Дашу и доктора. — Может, им о семейных делах договорить надобно.

И, хотя вокруг народу все равно не оберись, шумно, как на базаре, оба уже никого не замечали.

В наступивших сумерках они стояли друг против друга: синие глаза смотрели на черные, черные на синие. Двое из разных гнезд, согретые одним дыханием.

Раздался удар станционного колокола.

Воинский состав вот-вот тронется. Готова пальцами вцепиться в тупо черневшие из-под вагонов тяжелые колеса. Да разве их остановишь? Сказать? Скорее сказать последнюю правду о себе:

— Не одна я… не одна остаюсь.

Обессиленная предстоящим счастьем материнства и несчастьем близкого расставания — так нелепо все совместилось, — она едва держалась на ногах. И только слушала, как, крепко обняв ее, говорил он:

— Даша… Дашурка милая… почему раньше молчала? Родной мой глупыш.

Снова прогудел колокол. Пробежавший мимо юнец офицерик крикнул Зборовскому:

— Третий вагон, доктор. Третий от хвоста. Поторапливайтесь!

Даша вздрогнула. И, не отрывая взгляда, мягко оттолкнула его.

Подошли больничные. Зборовский расцеловался со всеми. О чем он говорит на ухо Соколову?

Духовой оркестр на перроне заиграл марш. Трубачей было мало, и получалось так, что барабан гремел громче всех: барабанщик усердствовал не по разуму.

«Шчок-шчок-шчок…» — застучали колеса, сначала глухо, потом все зычнее. А Даше чудилось: «Всё… всё… всё…»

Толпа постепенно редела.

— Уехали, — вздохнул Соколов и, чтобы утешить Дашу, добавил: — Скоро будем его встречать. С цветами, с победой.

Часть вторая

ИЗ РАЗНЫХ ГНЕЗД

Глава I

ЧП стряслось поздно вечером, но весть о нем мгновенно прокатилась по цехам. Пострадавшую увезла «скорая помощь».

Сменный инженер Бирюкин, что называется, ни жив ни мертв. Сразу же связался по телефону с диспетчером. Тот позвонил на квартиру к начальнику цеха Шеляденко и послал машину за директором завода Груздевым.

У Шеляденко ноги что длинные рычаги: три шага — и в цехе. Узнав подробности, почувствовал, что слабеет, и молча опустился на стул. Потом вскочил, разбушевался:

— Якого биса прикрыли мыльно-щелочный раствор погаными досками? По чьему недогляду? Как выйшло, ще про цэ не знала переходящая змина? — Зубы у него крупные, похоже — созданы, чтобы щелкать грецкие орехи.

Директор пошуровал пальцами в накладном кармане синей гимнастерки. Вынул папиросу. Перекатил ее из одного угла рта в другой, так и не закурив. Давно на заводе не происходило серьезных увечий. Легкие травмы случались, но чтоб такое… Представил, как вытаскивали ее оттуда… принявшую страшную ванну. И ему вдруг показалось, что пепельная бородка его стала реденькой-реденькой, что отдельные волоски шевелятся, буравят кожу.

Позвонил в больницу. Толком ничего не ответили. Потом сами дали знать: состояние крайне тяжелое, ожог двух третей тела.

Галя Березнякова. Непоседливая, безобидная. На демонстрациях распевала звонче всех. Склонит голову чуть набок и затянет. И после того, как дочь у нее появилась, такой же осталась… Зачем побежала по доскам? Могла ведь обойти баки как положено. Теперь ей ничем не помочь. Вернется домой — если только вернется — инвалидом.

Всего неделю назад он отстранил от работы начальника штапельного цеха Земцова — за срыв квартального плана. Цех временно по совместительству принял Шеляденко. И вот ЧП. Словно назло — «подарок» к 16-й годовщине Октября.

Шеляденко стоит посредине конторки и смотрит немигающими глазами прямо в лицо: суди, суди мэнэ, директор! Проводит по табелю пальцем, перечисляя фамилии дежурных. Ноготь черный, утолщенный, прищемил его в прошлом году вилкой коромысла прядильной машины.

В конторку вошел черноволосый рослый парень. Перебросил из одной руки в другую тяжелый гаечный ключ. Вынул из кармана промасленного комбинезона пустую бутылку из-под водки и яростно швырнул ее. Она скатилась со стола на пол, но не разбилась.

— Вот что я в слесарке нашел. Я во всем виноват! Я…

Провел по лицу ладонью. Полоса машинного масла прошла по щеке, размазалась на мальчишеском подбородке. Директор невольно улыбнулся. Да, как это ни чудовищно, улыбнулся.

— Ты что ж, собутыльничал с кем?

На щеках парня сквозь полосу машинного масла проступил яркий румянец:

— Еще чего! Нет, конечно.

Директор усадил его рядом:

— Рассказывай по порядку. Ты где был, когда с Березняковой случилось?

— В прядильном.

— Что делал там?

— На девятой машине насосики устанавливал.

— Насосики?.. А где был, когда механик уходил?

— Здесь, в штапельном.

— Крышки где лежали?

— Там… за баком.

— Так почему же механик положил на бак старые доски? Доски, а не крышку?

Брови Николая резко сошлись. Рука крепче сжала железный ключ. Не напился бы Ершов, ничего бы не случилось. Прикрыл бы крышками баки. Ведь видел же, что механик нализался. Сам вывел его из цеха. Сам ему сказал: «Не бузи, тогда никто ничего не заметит». А тот еще норовил драться. Все на заводе знают про слабость Ершова к вину. И директор тоже. Знают, что пьет. Знают и терпят, потому что Ершов может любую машину собрать, хоть самую сложную.

— Так, браток. Товарищ под мухой, водку на работе хлещет, а мы — в сторонку. Не выдаем его. А доложил бы Бирюкину или другим, что механик пьян — проследили бы за баками.

— Не знал, что он баки не прикрыл, не знал, что беда может случиться. Думал, пьян и всё тут. Что ж мне… доносчиком быть? Как потом человеку в глаза буду глядеть?

— Как?! — Директор привстал. — Вот это здорово! Почему честный, трезвый человек должен стыдиться глядеть в глаза пьянчуге-преступнику? А как сам он теперь будет нам смотреть в глаза? После такого-то несчастья? Об этом ты, друг, подумал? Тебе, выходит, стыдно, а ему — нет, не стыдно?

Дверь приоткрылась, и кто-то крикнул:

— Слесарь-студент! Николай! Беги на третью!

Гул машин заглушил голос.

Кончилась смена… Николай зашагал к проходной, широко вдохнув холодный, ночной воздух. В цехе, несмотря на мощную вытяжную вентиляцию, всегда едкий запах сероуглерода. Химия дает себя знать.

У заводских ворот — огромный квадрат из фанеры. На нем нарисована гора рулонов тканей. А сверху надпись: «Из суточного выпуска нашей продукции можно изготовить 360 тысяч дамских платьев и 350 тысяч мужских сорочек». Потребовались бы миллионы гусениц, миллионы коконов, чтобы получить хотя бы треть того количества искусственного шелкового полотна, которое выдают цехи за день.

Завод — исполин-шелкопряд размещается в Таборной слободке. Однако в ней и раньше жили не цыгане, а рыбаки. Она тянулась деревянными домиками, чередовавшимися с пустырями. Возле спуска к реке стояли кирпичные трехэтажные солдатские казармы. Их-то и перестроили под завод. На фоне снега длинные корпуса выделяются крупно, массивно. Светятся множеством окон, точно ячейками огромных пчелиных сотов.

Держится ветреный ноябрь. Всполошилась к ночи метель. Ни при какой погоде Николай не носил кашне, и его шея, крепкая, молодая, была открыта даже в зимнюю стужу. Глянет на нее, оголенную, прохожий и вроде самого мороз проберет: как только терпит парень?

До общежития верных тридцать минут пешего ходу. «Тебе, выходит, стыдно, а ему — нет, не стыдно?» Слова жгли, преследовали.

Три месяца проучился он без отрыва от производства, и вдруг объявили: вечерний факультет сливается с дневным. Одной стипендии маловато. А если подежурить две ночи в неделю на заводе — в самый раз. Не устаешь, но в голову порой приходит дикая мысль: бросить все да махнуть туда, где оставил детство, где прыгал на реке по льдинам; где химиком виделся не такой обыкновенный человек, как Шеляденко, а задумчивый, круглолицый, в парике — Ломоносов; где небо иное, намного выше, и самолет в нем на виду, гудит слышнее, чем здесь, в городе.

Свернул на Ильинскую — широкую, тихую улицу.

Хорош Ветрогорск! Прежде всего своими высокими домами с лепными украшениями, костелом с заостренными башенками. А разве плохи дома, возведенные на рабочих окраинах? Красив он и естественной крутизной берегов, протянувшихся вдоль полноводной реки. С нее постоянно дует ветер. Летом разносит по улицам запах свежей рыбы, зимой крутит колючей поземкой. Ветры, бураны… Может, потому и назван этот город Ветрогорском?

Зато в день приезда Ветрогорск встретил его совсем другим: ни туман, ни дождь, в воздухе — молочная муть. Внизу убегали рельсы в родные места, должно быть гудели, если бы приложиться к ним ухом. Паровоз шел медленно, почти полз. Но именно этот последний километр пути ощутимей отрывал его от той жизни, которую и не представлял иной.

Возле общежития Техноложки длинный забор сплошь уклеен объявлениями. Печатные и написанные от руки. «Нужна няня…» «Меняю две смежные комнаты на две врозь». «Продаются драповое пальто и фотоаппарат». «Приглашаются на работу мотористы-рулевые, банкаброшницы, бухгалтеры и счетоводы». «Продлен прием в Машиностроительный институт».

Коридор общежития напоминает школьный. Комнаты похожи одна на другую: вдоль стен — три-четыре кровати, тумбочки, посредине стол, над ним лампочка на ролике.

Остановился возле двери с цифрой «26». Кто-то пытался перерисовать шестерку в восьмерку: 28-я — девчачья, пусть поплутают.

Николай нажал ручку.

— Гарде королеве! — оглушил его возглас Бориски.

Игроки сидели в наброшенных на плечи пальто.

Николай залез под байковое одеяло, не снимая свитера. Сбегать бы вниз к титану за кипятком? Неохота.

— Шах!.. Шах… а вот тебе и…! — Бориска стукнул ладьей по доске. Довольный одержанной победой, подошел и взрыхлил ладонями буйную шевелюру Николая. — Лопать хочешь?

— Нет.

— Молочка на заводе насосался?

— Да. И вам принес. Там, в кармане, бутылка. Берите.

— А ты?

— Не хочу.

Ребята живут вполсыта. Молоко полагается на заводе только вредным цехам. Выносить за пределы запрещается. И хотя вахтерам был приказ не пропускать в проходной с бутылками, многие все же выносят: с продуктами туго — выдают по карточкам, — а дома семьи.

Отвернувшись к стене, Николай слышит звучные глотки Бориски и жадное причмокивание тощего Кости.

В комнате всего-навсего трое: он и однокурсники Костя Рязанов и Борис Клямкин. «Бориска из Могариска! — утвердил свое прозвище Клямкин. — Звучит?»

В простенке кнопками приколот «устав» с пятью пунктами:

«1. У б о р к а. Ежедневно выколачивать из консервной банки окурки. Стряхивать со стола все вчерашнее, и покрывать его прочитанной всеми газетой. Подметать пол: а) первая декада — Николай; б) вторая — Бориска; в) третья — Костя.

2. С н а б ж е н и е: а) обеспечивать из титана кипятком для бритья и чая (ежедневно) — Николай; б) выкупать продукты в ларьке (ежедневно) — Костя; в) сдавать белье в стирку (раз в две недели) — Бориска.

3. П о с т е л и  з а с т и л а т ь — каждый сам свою.

4. З а в т р а к а т ь — вместе.

5. Д е в ч о н о к  в комнату не пускать (для всех обязательно)».

…Свет потушен. Костю не слышно, а Бориска похрапывает: лежит на спине, и мощная грудь его заполняет всю ширь кровати. Им и в голову не приходит, что случилось сегодня на заводе. «Тебе, выходит, стыдно, а ему — нет, не стыдно?»

За окном покачивается фонарь. Зеленоватый свет его падает в комнату. По стене движутся квадраты оконных рам. Влево — вправо, влево — вправо… «Тебе, выходит, стыдно, а ему…» Да провались пропадом этот пьяница Ершов! Кто же все-таки виноват? Он или я? Спать, нужно спать! Завтра рано на лекцию. Больше не буду думать, не буду!

И снова черные квадраты окон немо движутся по стене. Влево — вправо.

— Что ты ворочаешься? Спишь?

— Сплю.

— Врешь! — Закутавшись в одеяло, Бориска перескочил к нему со своей кровати. — Что с тобой? Втюрился?

— Балда!

— Вот это ответ мужчины! — И тихо, чтобы не разбудить Костю, спросил: — Выкладывай, в чем дело?

Здоровяк, весь в завитушках черных волос, он казался бы очень грубым, если бы не было у него ласковых, очень ласковых глаз.

— ЧП в моем цехе. — И Николай рассказал о Березняковой.

— Может, выживет? — Проснувшись, Костя тоже слушал, сидя в постели и обхватив руками острые колени. Трагедий Костя не любил ни в жизни, ни в искусстве. Потому предпочитал американские фильмы-боевики с Мэри Пикфорд и Дугласом Фербенксом, либо оперетту с обязательным поцелуем в конце. А то и цирк Шапито или эстрадного трансформатора Валентина Кавецкого.

Бориске передалось спокойствие Кости, и он ободряюще похлопал Николая по плечу:

— В самом деле, может выживет?

Лаской Бориска богат. Зато стипендии, «этих жалких гелт»[1], ему всегда не хватает. В далеком Могариске у него мать и две сестренки. Нередко надевает он старенький ватник и бежит гопник гопником на товарную станцию выгружать из вагонов «сыпучие»: гравий, известь… За это платят деньги и дают талоны на продукты — дополнительный паек.

Бориска в семье самый старший. Отец его погиб в дни Февральской революции, там же, в местечке Могариске. Неужели вы, ребята, никогда не слышали, что такое еврейское местечко? Это, знаете ли, три грязные, кривые улочки. Одна церковь. Точно — церковь. Плюс две синагоги. И толкучка — базар, где «коммерсанты» торгуют пуговицами, расческами и сидерами-молитвенниками. Коммерсантом называет себя там каждый задрипанный еврей. Вы что ж, никогда не читали Шолом-Алейхема?

Клямкин из рабфаковцев. Ему двадцать семь. Успел отслужить в Красной Армии, вступить в партию.

Чтобы отвлечь товарища от тяжелых дум, рассказывает:

— Помню дедушку с длинной бородой, в ермолке и в талесе[2]. В шелковом талесе, хотя дома все ходили в шмотках. «А-бе-бе-бе, а-бе-бе-бе», — молился дедушка, прямой и высокий (я в него), и все раскачивался вперед и назад, глядя непременно на восток. «А-бе-бе-бе…» Но каким он становился низеньким, согнутым, когда мимо проходил господин пристав!.. И вдруг — красные флаги. Революция… Тогда мне было всего-навсего десять лет. Но и я шагал со взрослыми. Потом все попрятались по домам: ждали погрома. Потом с чердака бейшмедреша[3] стрелял пулемет. Откуда взялся в местечке пулемет? Мать плакала: «Зачем твой папочка залез туда? Что он хочет доказать? Что бедный еврей — человек?» И вот тебе на: царя долой! Ты больше не жид. Нет черты оседлости. Нет в учебных заведениях процентной нормы для евреев. И нет вообще этой проклятой девятьсот шестьдесят шестой статьи, как и нет всего Свода законов Российской империи. Ты гражданин, товарищ. Можешь ехать куда угодно, хоть в самый Петербург, хоть в Москву. Жаль, что отец мой не дожил до того доброго часа.

…Ночь напролет без сна. А фонарь за окном все качается и качается. «Тебе, выходит, стыдно, а ему — нет, не стыдно?»

Глава II

В пятиугольной аудитории «В» стоит пулеметный треск: хлопают крышки парт, взлетают и бьют по затылкам бумажные голуби. Гул голосов, громкие вскрики и визг студентов поднимаются к самому своду, к прорезанным под самым потолком узеньким окнам.

Что было раньше в этом помещении? Церковь? Веет чем-то старинным-старинным. На парте вырезано: «Ляля + Миша = ∞».

Крепкая рука схватила Николая за чуб, а по спине дубасит кулак:

— Ты что ж это, сам затеял культпоход на «Фауста» и сам же смылся?

Николай расцепил на своей голове чьи-то пальцы. Обернулся:

— Нюрка!

Бледное, безбровое лицо Нюрки Кирпу что ком теста — никакого выражения! В мужском пиджаке и сапогах она неуклюжа, груба. А рядом смеется Наденька — губешки крохотные, вредненькие. На щеках мошкарой черные родинки; кружевной воротник, каблучки-столбики. Нюрка и Наденька, — что связывает их? Но постоянно шепчутся, постоянно вместе.

Тишина в аудитории устанавливается не сразу. Может быть, потому, что вперемешку с немолодыми рабфаковцами за партами сидят вчерашние школьники-озорники. Профессор Малыгин, читающий курс неорганической химии, имеет свою методу преподавания: втянув голову в плечи, он, едва появится в дверях, сразу же на ходу что-то бубнит.

— Что он там говорит?

— Тише!

— Ни-ч-чего не разобрать!

Так, постепенно набирая мах, как жук перед полетом, профессор среди наступившей тишины начинает лекцию.

Как ни блестяще читает Малыгин, Николая клонит в сон. Ночные смены на заводе все же выматывают. Часов до двенадцати еще сносно, а дальше — начинает пощипывать веки, рот бесстыже растягивается в протяжном сладком зевке. Семинары — те отвлекают суетой и опытами. А вот лекции…

У окна сидит и держит карандаш над раскрытой тетрадью Ичин Харло. Лицо ее смуглое, раскосые бурятские глаза медленно скользят по аудитории. Кивнул ей. Полные губы Ичин ответили застенчивой улыбкой. Показала пальцем в окно, на запорошенный снегом огромный блин ипподрома: тренировка там только-только началась. Ему, сызмальства любившему лошадей, не оторвать взгляда от разномастных рысаков — рыжих, буланых, серых, вороных и пятнистых. Тонконогие, гордые, горячие, они нетерпеливо бьют копытом, вздрагивают мускулистым крупом и трепетно к чему-то прислушиваются.

На «Камчатке», погрузив щеки в ладони, дремлет Костя. Болтушки — Нюра и Надя, глядя на него, хихикают.

Заложив палец в кармашек жилета, Малыгин прохаживается вдоль доски. В рокоте его голоса Николай вдруг услышал свою фамилию и…

— Пожалуйте сюда.

Николай чертит мелом на доске формулы. В аудитории холод, но он не чувствует его, взмылен не меньше рысака.

— Назвался химиком — полезай в колбу: в ней найдешь ответ, — подразнивает профессор. — А ну, молодой человек, подержите-ка эту колбу. Зажгите спиртовку. Та-ак… Теперь подайте мне штатив с пробирками. Поосторожней! Видите, кристаллики оседают? Это соль…

И кажется, что не о знаменитом покойном химике Викторе Мейере, а о Малыгине говорилось: простую реакцию он умел так мастерски обставить, будто с реактивами сам влезал в пробирку и копошился в ней вместе со всеми молекулами.

В коридоре судорожно звякнул колокольчик: два часа дня. Дверь аудитории рывком распахнулась. Юноши, девчонки и студенты постарше — все бегут в столовку. Рысью, вприпрыжку.

— Общую тетрадь забыла! — кричит кто-то во все горло.

— Разиня!

— Не забудьте, ребята, ровно в четыре заседание в комитете комсомола.

Бориска нагоняет Николая:

— Обожди меня.

Возле студенческой столовой — длинный хвост. Костя примазался к передним и уже сует свои талоны кассирше:

— Суп-горох, треска. И еще биточки.

У раздаточного окошка стучат вилки и ножи. Костя уминает за двоих — ест быстро, давясь непрожеванными кусками. Рослый Бориска не столь алчен в еде, он предпочитает одежку, хотя одежки у него тоже нет. Зато фантазии не обобраться.

— Куплю синий бостоновый костюмчик… галстук в косую полоску, лаковые ботинки… Понравлюсь таким? — оборачивается к болтушкам.

— Мещанство! — передернув плечами, отрезала безбровая Нюрка.

Наденька в ответ ни слова. Она в контрах с Бориской. А раздружились они так. На курсе прошел слушок, будто она втрескалась в Клямкина. Когда ему сказали об этом, Бориска с самой что ни на есть серьезной миной подошел к ней:

— Ты влюбилась в меня? Если — да, я не против, идем в загс!

Ляпнул, конечно, просто так, для смеха: нелепо представить их рядом — щеголиху и обтрепанного гиганта.

Надя действительно была влюблена. Но в том-то и дело, что не в Бориску. Слезами, конечно, подушек не обливала, ночи спала хорошо, худеть не худела — жила сытнее многих других. В общежитии стены до половины покрыты коричневой масляной краской, как ни приберешься — казенно. А у родителей Наденьки отдельная квартира, у нее даже своя комната. И одевается нарядно, все лучшее — на ней. Ассистенты навязывались в провожатые, а она, глупая, ни за что ни про что втрескалась в Николая.

Заметила его сразу после первой же лекции: защитного цвета юнгштурмовский костюм, ремешок через плечо — комсомолец. Стоял скучный у перил лестницы. Она заправила челку под красный беретик и с тех пор — только об этом парне. Вся последняя страница ее общей тетради исписана одним и тем же: «Николай», «Коля», «Коленька».

Потом его избрали старостой. Все голосовали «за», только она воздержалась. «Почему?» Ответила: «Я еще не знаю, какой он — хороший или плохой». Так и занесли в протокол: «Избран единогласно при одном воздержавшемся». А Бориска Клямкин насмешливо спросил: «Ты что, колхозному крестьянству не доверяешь?»

По сути, Николай делал то же, что и в школе: вел учет посещаемости, снабжал товарищей учебными пособиями. Только здесь все они повзрослее, а то и вдвое старше. В год его поступления в Химико-технологический институт вместо четырехлетнего обучения ввели пятый курс и трехбалльную систему оценок. При распределении стипендий стали учитывать не только общественную работу, но и «академику» — успеваемость.

В актовом зале, над сценой, развернут оборотной стороной рулон обоев. На нем красными буквами:

«Растет, ширится пролетарская культура. Да здравствует вторая пятилетка! Стране нужны свои надежные специалисты. Профессора! Преподаватели! Студенты! Боритесь за лучшие показатели подготовки советских инженеров-химиков».

Времени для домашней самостоятельной работы дают теперь достаточно. Но заниматься он предпочитает отдельно. В небольшом читальном зале заводской технической библиотеки, если открыт. Или в Центральной городской библиотеке, где шум шагов и отодвигаемых стульев поглощается ковровыми дорожками, где на всех столах электрические лампочки с одинаковыми зелеными колпачками, где отгоняются посторонние мысли. Впереди затылки, затылки, затылки. На столе — раскрытая книга. Пиши и думай. Думай и запоминай. И то, что обычно не выучишь за неделю, здесь откладывалось в голове за день-два.

Заводскую библиотеку закрыли на ремонт. В городской — длиннущая очередь. К тому же ребята еще с вечера канючили: «Не уноси тетради с лекциями… Готовься с нами в учебке».

В учебке общежития на стене трафаретка: «Соблюдай тишину!» Но где там! Все без зазрения совести громко спорят, считая, что ничуточки не мешают друг другу. Едва сосредоточишься, как кто-то затормошит:

— Объясни, почему…

Николай встревожен: чем больше занимаешься, тем меньше оседает в мозгу. Как бы хорошо ни ответил, всегда кажется — мог бы лучше.

— Притвора! — подзуживает Костя. — Тебе ли паниковать!

На зачетах Костя торгуется, пререкается, даже если неправ. Позавидуешь умеющим говорить, независимо от того, какой глубины мысль и присутствует ли она вообще.

Началась зимняя зачетная сессия.

Увидев Бориску в учебке с гантелями в руках, Николай рассердился:

— Провалишься — стипендию потеряешь!

Но тот невозмутимо ответил:

— Перед смертью не надышишься. Как и мускулов в один день не нагонишь.

Его крепкая шея полого переходит в мощные плечи. Учится он легко. Запихнет кусок хлеба в рот, жует и смотрит в книгу. Вдруг ткнет в страницу: «Хорошо… Хорошо сказал старик!» Все трудные понятия в учебниках он усваивал так, словно сам вступал в полемику с автором. Этой особенностью усложнял себе подготовку к зачетам.

Первые испытания у первокурсников. В узком коридоре перед дверями кабинета профессора — пробка, столпились студенты. Кто сидит на туго набитом портфеле, кто лихорадочно листает тетрадь, отыскивая в записях забытое, а забыто, оказывается, немало.

Крохотуля Наденька прилипла к замочной скважине.

— Ну как там? Гоняет? — пристает к ней Костя Рязанов.

Ужели глазом услышишь, какие вопросы задает профессор?

— Игнатьева! — вызывает по алфавиту ассистент.

Хорошо, у кого фамилия на «щ» — войдет в числе последних, профессор к тому времени устанет — тоже ведь человек; быстрее отпустит.

Нюра окаменела. Следующая она — Кирпу. В глазах — ни единой мыслишки.

— Чего боишься? — подталкивает ее Бориска. — Иди, поговоришь хоть с умным человеком.

Скрылась за дверью.

— Ну как? — спрашивает он, едва Кирпу вышла обратно из кабинета. — Умный?

— Не вынесла такого впечатления.

— А отметку какую вынесла?

— «Тройку».

Николай стоит, прислонясь к стене. Ему завидуют: сразу видать, не волнуется. А у него сердце как на качелях: то замрет, то расправится. В голове — кутерьма. Приняли его в институт без экзаменов. В том году никто их не сдавал. Тем более, командированные сельсоветами. В школе был Дальтон-план, учились звеньями. В звене было четверо: две девчонки и двое мальчишек. Девочки занимались лучше, выручали. Бывало, напишут сочинение — «пятерки» проставят всему звену. Зато мальчишки «своих девчонок» спасали по физике и алгебре.

За две недели — четыре зачета. Худо, если принимает доцент, — хочет выказать себя. Профессора добрее. Спрашивают не так въедливо, проще ставят вопросы. Правда, каждый в своей манере. Мартынов по органике, например, вызывал студентов по двое: одного с конца алфавита, другого с начала. Так что «середнячкам» поспокойней, присматриваются. Малыгин собирал всех гуртом в аудитории. Выудит пальцем студента и давай гонять. Николай чуть не срезался у него: попытался вывести формулу — не вышло, попробовал второй раз, третий… Малыгин посмеивался и всем своим видом давал понять — ты-де все равно ни бельмеса не знаешь. И вслух обронил:

— Да-а… химия не по вас. Вы, как я понимаю, попали в институт по папкиным заслугам.

Почему по «папкиным»? Положил было мелок, но неожиданно заметил на доске «Fe2+» — двухвалентное.

— Вы не ошиблись, профессор? — нерешительно спросил. — Может, трехвалентное железо имели в виду?

Малыгин вскинул глаза поверх серпастых очков:

— Да, да, конечно. Я допустил описку. Можете не продолжать. Садитесь.

В аудитории — тишина. Потом с «Камчатки» вырвался свист. Его подхватил еще более пронзительный с боковых рядов. Студенты поднялись с мест. Малыгин прихлопнул журнал и вышел в коридор.

«Треугольник» курса вызвали в деканат.

— Как вы допустили, староста?

— Что именно? — напружинился Николай.

— Такое буйство! На кого обрушились? На профессора.

— А чем наши «папки» не угодили Малыгину?

Декан пригладил ладонью и без того гладко зачесанные волосы. Как человек и коммунист он целиком на стороне «бунтовщиков». Но как декан не может допустить махаевского отношения к советскому профессору, хотя и старой формации. Декан искал компромиссного решения.

— Бесспорно, вы, ребята, правы. Но вести себя так необузданно нельзя. Не дети! — Взглянул на рослого парторга курса Клямкина. — Женихи, я сказал бы, если не отцы семейства. Придется вам от имени курса принести извинения Малыгину.

— Нам?.. Ему?.. — Бориска выпучил глаза. — Ни за что! Он называет нас, бывших рабфаковцев, недоучками. С какой стати реакционно настроенные господа преподают в советских вузах?

— С какой стати? Эх ты, партийная голова! — озлился декан. — Понимаешь ли, что значит профессор Малыгин? Шестьдесят шесть научных трудов. Много ли у нас пока специалистов, чтобы ими бросаться?

Уходя из деканата, Бориска не унимался:

— Интересно посмотреть на малыгинского папочку. Определенно из «бывших».

Извиняться отказались.

Последний зачет — диамат. Юм — так прозвали доцента кафедры — басисто приглашал:

— Кто готов, шагай сюда!

Входили по двое, по трое и больше. Тех, кто плел околесицу, — усаживал послушать ответы других, знающих. «Тройки» ставил с оговорками: «Под аванс, за каникулы подтянитесь — снова побеседуем». Но и «пятерками» зря не швырялся. Юма любили. Даже те, кто получал «под аванс», расплачивались сполна.

Вот наконец и все. Николай прячет матрикул в боковой карман, и кажется, греет он грудь жарче летнего солнца.

Бориска — круглый отличник. И хотя речь его с изъянами, картавая, ответы — что надо, блестящие. Отстающих на курсе семеро. В числе хвостистов Костя. Не нагонит за месяц — отчислят: «вечных студентов» нынче не водится.

Экзамены позади. Возвращаются из Техноложки всей группой. Сыплется снег — без устали, густо. Легкие хлопья играют на свету окон, за которыми угадывается чей-то домашний уют. Сад отдыха под белым кружевным шатром, без музыки, без запаха левкоев, без парочек в укромных аллеях. Зима — время студентов и школьников. Их голоса, их смех наполняют улицы. Каждый день несет им новое. А впереди то будущее, из-за которого сегодня радуют «пятерки» и так удручают «тройки».

День рождения Нади.

Бориска сорвал с головы своей ушанку и, смяв, запустил ее вверх. Веселый, шальной, волосы на ветру косматятся.

— Хорошо бы, ребята, отпраздновать! Приглашаешь, Надя?

— Приглашаю.

— В складчину?

Студенческая складчина… А на какие шиши? Кто чем отоварился: один колбасой, другой — маслом, а те, кто проел талоны вперед, набрали у лоточницы ирисок. В каждой руке по кульку. Так Николай оказался в числе шумных гостей Наденьки.

Отец виновницы торжества — низенький, с лицом архангела и, как ни странно, председатель какого-то профсоюза, коммунист. А вот у мамаши весь вид сугубо беспартийный.

— Гости?! Студентики… Ах, батюшки! — Ушла она в другую комнату, потом объявилась одетой не по-зимнему, в васильковое крепдешиновое платье.

Паркетный пол в Надиной комнате отливает глянцем. На этажерке розовые ракушки. Кроме студентов-химиков в компании одна посторонняя — медичка Инна, школьная подруга. Инна села за пианино с бронзовыми подсвечниками и потрескавшимся от времени портретом Моцарта. Крутанулась на винтовом стуле и, вырвав из клавишей несколько аккордов, запела:

Ах, эти черные глаза

Меня пленили.

Их позабыть не в силах я…

Голос переливчатый, с рокотком. Две вызолоченные косы — короткие, тугие.

Внимание Инны что прибрежная волна: ударит и… обратно. Задержалась взглядом на белой с синими горошками косоворотке Николая. Под полуприкрытыми веками — бедовые огоньки. Закружилась с Бориской. Тонконогая, верткая.

Звонок. В передней шаги. В дверях — вертлявый толстячок: выбритые до отказа щечки, острые складочки брюк.

— Студенты? Очень приятно. Инженер Тюлькин, — жмет руку Инны.

— Инженер Тюлькин, — жмет руку Кости.

— Инженер Тюлькин, — обходит всех по кругу, до приторности довольный собой.

Пухлая ладошка инженера застряла в лапище Бориски. Тряхнул ее раз, другой.

— Сапожник Клямкин!

Лицо Тюлькина скривилось от боли. Смех. Смеются все. Даже смущенная Надя. Смеется, поглядывая на других, и сам Тюлькин. Смеется мелко, с остановочками.

Выбираться из района холмов не просто. Трамваи уже не ходят. Но даже в этих местах Ветрогорск освещается щедро. Еще бы! Здесь закладывают металлургический завод. Среди строительных лесов висят оголенные лампочки. День и ночь — яркие вспышки электросварки. Дробно стучат грохота. Грузовые машины что-то сбрасывают, что-то увозят.

«Очевидно, и тут бывают жертвы», — мелькнуло у Николая. Жизнь Березняковой на волоске. То, что в справочном бюро больницы ежедневно против ее фамилии проставлено «суточный пропуск», говорит о плохом. Заводская комиссия основными виновниками считает механика Ершова и сменного инженера Бирюкина.

— Березнякова? — переспросила Инна, когда он, не зная почему, вдруг рассказал ей о ЧП. — Куда ее поместили?

— В медицинский городок. В хирургический корпус.

— К профессору Горшкову? Хорошо, я узнаю о ней. Позвоните мне завтра домой.

Тень от полей фетровой шляпки ложится на ее лицо. Она рассказывает, что с детства занималась в хореографической студии. Но отец задразнил: «Век индустрии и балет? Ногами ты работаешь хорошо, попробуй-ка головой». Задел за живое. Побоку туфли-пуанты, пышные накрахмаленные юбочки полетели в сундук. Балерина — и вдруг… врач. Не напрасно ли?

— По мне хоть лапти плести, если душа к тому тянется, — ответил Николай. — А балет… — Чуть приподнял ее за локти и тут же опустил. — Балет, Инна, это же здорово!

Голоса студентов бесцеремонно будят ночь. Приближаясь к фонарю, две тени — короткая и длинная — уходят назад. На свету сливаются, потом снова убегают, Инна, смеясь, топчет ногами его тень. Ее звонкий голос перекрывает голоса остальных.

Проводил до самой парадной.

— Вот моя деревня, вот мой дом родной, — пропела, протянув руку в варежке. — Так позвоните мне насчет Березняковой? Только вечером, попозже. Телефон номер… Имя знаете, а фамилия — Зборовская.

Инна Зборовская?..

Она все подробно узнала. Но он не позвонил. Незачем: Березнякова скончалась. И все же дважды подходил к деревянному аппарату, висевшему в коридоре общежития. Вертел ручку, прикладывал к уху мембрану, называл телефонистке номер и… малодушно вешал трубку.

Глава III

Под ногами хлюпает снег. Жеваный и грязный, несмотря на февраль. Дворники чертыхаются: то ли лопату брать, то ли метлу. Липкие крупинки тают на лице, затекают за ворот.

Николай поднял воротник. На улице серо. Мостовая изрыта — прокладывают водопровод: кучи земли со снегом чернеют, как комья мака, пересыпанного сахарным песком.

Медицинский городок, что вширь, что вглубь, — на квартал. Две студентки в белых халатах идут по очищенной асфальтовой дорожке. Идут в обнимку под одним пальто и напевают что-то бойкое, частушечное. «Кадры людей, охраняющих здоровье страны». Так сказал о медиках Горький. «Сюда, в медицинский, ни за что бы учиться не пошел, — подумал Николай. — Сейчас инженеры нужны. Химия — вот оно, настоящее».

Мимо пробежала женщина в белом халате с круглым зеркальцем на лбу. Остановил ее:

— Корпус факультетской терапии, где он?

Нет, теперь уже не к Березняковой держал путь Николай. Перед дверью из толстого стекла на миг заколебался, потом решительно нажал на нее плечом.

Просторный вестибюль. Пол каменный, узорчатый. Слева — гардероб.

За барьером старушка, в шерстяной косынке и тоже в белом халате. Возле, на тумбочке, клубится стакан горячего чая.

— Тебе куда?

— К профессору… — Чеканя каждый слог, назвал его имя, отчество, фамилию.

Широкая, пологая лестница. Чем выше, тем больше замедляет шаги. Трусит? Чепуха. Блестят, слишком блестят его русские сапоги. Вынул из кармана брюк кругленькое зеркальце, пригнулся, пытаясь втиснуть в него лицо: черные волосы взъерошены, ни одна гребенка не берет их. Не волосы — войлок!

На широких дверях — надпись: «Зал имени В. И. Ленина». Мысли снуют зигзагами. Вспомнился школьный спектакль. Выступала «синяя блуза» — старшеклассники. Малыши заняли места ближе к сцене. Сидя во втором ряду, он смотрел во все глаза на сложные гимнастические пирамиды. Внезапно занавес опустился. Вышел директор школы и коротко объявил: «Умер Ильич… Владимир Ильич Ленин!» Лампочки в зале гасли одна за другой. Родители и учителя поторапливали учеников к выходу.

Без Ленина уже девять лет…

За столиком — старшая сестра. Черные, строгие брови. Колоколом косынка.

— Тише, товарищ! К профессору? Неужели до завтра нельзя отложить? — Просунула голову в кабинет: — Тут к вам еще один студент. Настойчиво добивается. Можно?

За дверью мерные шаги.

Вот он: в бородке серебряные нити, на висках излучинки бугреватых жилок. Лысеет со лба, потому лицо кажется длинным. Но вовсе не стар.

Незнакомый человек, которого увидел впервые, приобнял и повел его за собой. Николай следовал за ним послушно, стараясь не стучать сапогами.

В глубине кабинета трое студентов. Под мышкой у каждого пачка тетрадей.

— Итак, договорились, — заключает прерванный разговор профессор. — За успеваемость отныне вместе со мной отвечает треугольник курса. С бригадным методом, к счастью, покончено. Каждый должен работать сам — с книгой. Ничего, ничего, привыкнете. Кстати, не забудьте: на той неделе заседание СНО…

Ушли. Может, и ему драпануть за ними? Найти предлог и… фьюить. Шкафы… Книги. Папки с рукописями. Трубкой свернутые таблицы. Кожаный диван, прикрытый белой простыней. Сбоку от окна — бронзовая скульптура: человек в докторском халате приник ухом к груди полунагого подростка.

Профессор указал на стул, а сам сел за письменный стол:

— Слушаю. Что у вас?

Так начался их разговор. Обыкновенный, деловой. А он-то, идя сюда, все думал и думал, какое первое слово произнесет этот человек?

Из окна глухо доносятся гудки автомашин, грохот проезжающих трамваев. На улице через дорогу — красный особняк: широкие ступени, по бокам высеченные из камня два серых льва, широкогривых, с цепями в зубах.

— Что вы сказали? — переспрашивает профессор, одновременно читая отпечатанные на пишущей машинке листы.

— Я?.. Ничего. То есть я…

Профессор поднимает голову и видит: черные вихры, густые, с изломом, брови и голубые… голубые глаза.

— Ты?.. — Профессор отодвигает свое кресло.

Они сидят друг против друга. Их колени почти соприкасаются. Вот он, отец, которого не было у него никогда, которого мать приучала не хулить, даже когда мальчишки дразнили ублюдком.

Сгущаются сумерки. Стрелка стенных часов продолжает привычный круговорот.

— Вот ты какой… взрослый.

— А вы… на фотографии у вас такущая шевелюра!

— Да, да, была. Рассказывай, рассказывай: как там в Комаровке? Впрочем, не сейчас, потом, дома. Идем. Никаких отговорок!

Снова вестибюль. Снова гардеробщица.

— Долгонько он засиделся у вас, Сергей Сергеевич.

— Отгадай, Фенюшка, кто этот молодой человек?

— Чего ж гадать, известно: студент.

— Сын.

— Сын?

— Да. Мой старший сын.

Зборовский шагает молча, крепко держа локоть своего юного спутника. Прошли широкую улицу — Липовую аллею. Безлистые липки. Их посадили весной, когда пыл озеленения охватил многие города.

Круглая площадь. Бывшие барские особняки заселены рабочим людом. От площади — радиусами четыре улицы. На ближней пролегает трамвайная линия. В вагоне профессор поглядывает на выпуклый лоб, на смелый размах широких бровей: сколько таких пареньков, городских и необструганных сельских, прошло через его руки. Он сживался с ними, как с родными. А этот? Родной и непонятный… не окажется ли чужим?

Пока ехали, в городе зажглись вечерние огни. Часы «пик»: ушанки, платки, широкополые шляпы, береты — людской поток движется по панели.

Николай досадовал: и дернуло же затеять всю эту антимонию? Зачем поплелся к нему?

— Может, неудобно мне с вами… а? — пытался отыскать лазейку для бегства.

— Неудобно?.. — Зборовский поймал себя на мысли: переспросил намеренно, чтобы затянуть ответ.

На каждой площадке Николай машинально прочитывал фамилии жильцов, заглядывал в цветные стекла окон: каменный колодец двора представлялся то в красном пожарище, то солнечно-желтым, то зеленым. Ряды металлических кнопок на черной обивке двери. Сколько добротных портфелей можно понаделать из такой кожи.

Беленькая пуговка, придавленная пальцем профессора, горланисто прозвенела. Лязгнула сброшенная цепочка. Щелкнул замок. На пороге… Инна.

— Папка, папочка, ноги вытри: полотер был.

«Папка… папочка…» Снова заползает в душу что-то похожее на робость.

— Проходи, дружище.

Инна удивлена: почему они вместе, этот — в косоворотке, и отец? Никак в медицинский перемахнул? Но первокурсники на дом к профессору не заглядывают, уж если приходят, так с четвертого или пятого. Должно быть, он к ней шел и на лестнице столкнулся с отцом? Чудила! Обещал звонить — не звонил. А тут ввалился. И отец какой-то суетливый.

— Позови, Инночка, маму. А мы сначала зайдем ко мне в кабинет.

На широкой тахте сидеть слишком низко, ног некуда девать. Николай поднял с пола клубок серой шерсти и положил возле себя. Рыжий — чудовище с крючковатыми когтями — зло царапнул его руку: зачем отобрал забаву? С минуту мрачно наблюдал, как поведет себя дальше незнакомый человек, но, убедившись в его лояльности, вильнул хвостом, неслышно ступая, отошел и уселся в дальнем углу.

— Вера Павловна. Моя… — Зборовский раскрыл портфель, вынул книгу, сунул ее обратно и скороговоркой продолжал: — Ну, в общем, Верочка, знакомься: это Николай… Ты о нем знаешь. Полгода, безобразник, в Ветрогорске и только сегодня объявился. Учится в Технологическом.

Вера Павловна всем своим видом как бы успокаивала мужа: не волнуйся, Сергей, я, мол, женщина передовая, смотри, никаких семейных сцен не учиняю.

— Рада познакомиться. — Белые волосы — плойкой, будто только что из-под горячих щипцов.

Рада? Будто?

— Когда молодой человек здоровается с дамой, положено вставать. — Небольшая рука сжала его пальцы и потянула вверх. Другой бесцеремонно провела по его заросшей шее: — И подстричься не мешает.

Перевоспитывает, отметил про себя Николай. Но вспомнил наказ матери — быть терпимей к отцу и к той… этой. Не винить людей, которых ему «теперешним умом» не понять. Мать писала: зайди к отцу, а дальше — как хочешь. Почему так устроено женское сердце: прощает самое непрощаемое? Почему, имея основания ненавидеть, она сохранила к нему уважение? Профессор Зборовский… Подумаешь! Кто такой Зборовский? Личность, бросившая свою семью.

— Ты не обращай внимания, Николай, на всякие мелочи здесь. Держи себя как умеешь, говори о чем хочется. Главное, знай — ты дома, ты тут такой же, — Сергей Сергеевич кивнул головой в сторону двери, — как и они. Мой.

В квартире профессора все профессорское. Тяжелые зеленые портьеры и в тон им такая же обивка мебели. Хрусталь. Салфетки. Надушенная жена, не работающая, домашняя, с которой не знаешь, как и о чем говорить. «Ты тут такой же, как и они… Мой». А попробуй-ка, как Петь-Петух, всей пятерней взять орехи из вазы? Допустим, промолчат, но про себя обзовут: мужик, колхозник.

Сергей Сергеевич сделал несколько ленивых глотков. Как ни голоден, ограничивается по вечерам лишь чашкой горячего кофе. Мысли его мотыляли далеко, и то, что происходило за столом, воспринималось туманно.

— Тебе, Сергей, из горсовета звонили. Фамилию забыла, — сказала Вера Павловна.

— Да?

— Журналы принесли — «Клиническую медицину» и «Терапевтический архив».

— Да?

Неболтливый от природы, Николай сидел за огромным квадратом обеденного стола, отделываясь односложными ответами. Как ни заставлял себя держаться проще, напряженность ни на минуту не покидала. Никогда не быть ему в этом доме своим. Что спутанная лошадь: прыг-прыг, а связан. Отколол ложечкой — не вилкой — кусок котлеты. Поймал на себе пытливый взгляд Веры Павловны: внебрачное чадо, посторонний, непрошеный. С какой стати в давние времена молодости ее муж спутался с мужичкой? И против собственной, вопреки материнской воле, Николай ощутил прилив неприязни ко всем домочадцам человека, который признал себя его отцом. Отец?.. Какой он мне отец? А голос из Комаровки шептал: «Колька, ты с ума сошел! Ты же его кровный сын».

Шестилетний Петь-Петух, глядя на широкие плечи гостя, пристает:

— В футбол играешь?

— Играю.

— А в лапту?.. А плавать умеешь?..

Под глазом у Петуха синяк.

— Посмотри, — жалуется Вера Павловна мужу. — Опять во дворе мальчишки… Прибежал, бедненький, весь в слезах. Сходи в жакт.

— Не беда, все ребята такими растут.

Вера Павловна надулась:

— Если я даже не права, ты об этом не при детях должен… — А сама говорит при них же, не замечая злокозненной усмешечки Петуха.

В длинном платье Инна кажется тоньше и чуть взрослее.

— Куда вырядилась? — окинул ее взглядом отец.

— С братиком знакомиться, — объяснил Петь-Петух.

…Дом уснул. В кабинете розоватыми глазами смотрит сова-ночничок. Сергей Сергеевич прикрыл газетой колпак лампы. Но как-то сегодня не работается. В плетеной корзинке все больше и больше комочков смятой бумаги.

Прошлое — он ушел от него. Прошлое — оно снова явилось к нему. Сыновья. Один за стеной в спальной комнате, белокурый, совсем на него не похожий, весь в Верочку. Второй — никогда под одной крышей с ним не живший, даже с фамилией другой — Колосов, — все унаследовал: и рост, и черные волосы, и выпуклый лоб, и такие же, как у него самого, густые брови; и зубы — с расщелинкой посредине. Упрятав голову под одеяло, Николай спит сейчас здесь, на диване. Широко разметался, свесив до пола руку. «Незаконнорожденный». Как случилось, что оставил ее с ребенком в глухом Нижнебатуринске? Одну. В такую трудную для нее пору.

Эхо далекого времени.

Балканы. Фронт. Кошмар, именуемый «война». Мировая война. Бессонные ночи. Убитые, раненые. Солдаты, сходившие с ума. Потом плен. На итальянской земле немало русских. Они надрываются в шахтах, прокладывают тоннели. А из России просачиваются слухи о революции. Убрали царя. Тысячи людей ринулись с чужбины обратно на родину. По сутолочным, торным дорогам. Так и он, военный врач Зборовский, прибыл из Италии в Австрию. Русские солдаты бесчинствуют. Срывают кокарды. Убивают офицеров. Называют себя большевиками. «Долой старый, прогнивший мир!» Зачем и какая она, революция, — толком не понять.

Домой, домой! Шагают пешком. Цепляются ко всему, что имеет колеса. Домой! По галицийским перевалам, горным проходам, холмам, равнинам, вдоль рек; в Венгрию и Польшу поезда не ходят.

Издерганный, обтрепанный, жалкий, как юродивый Пронька («На небе был?..»), вернулся он в Петербург. Следовало бы, не задерживаясь, ехать дальше, к ней, в Нижнебатуринск. Обязательно туда, к Даше! А он надумал высадиться… На перроне вокзала все двигалось, шумело, грохотало. В залах ожидания, как в теплушках: на полу вповалку ноги, руки, мешки, головы в буденовках и в платках, ребячьи чумазые мордашки. Все сонное, усталое.

Петербурга не узнать. Петербурга не стало — есть Петроград. Опустели улицы. На торцовом Невском сугробы. Где же они, питерские дворники? С метлами, с бляхами на фартуках? Где ж они, степенные бородачи, здоровенные и медлительные, куда подевались?

Дикая Россия, что ты наделала?! Мороз. Рваная шинелишка. Береги, товарищ, уши, пошевеливайся. Голод. Но, говорят, на Николаевском вокзале продуктов скопилось десятки вагонов. Достопочтенных буржуа мобилизуют на выгрузку. Национализированы Черниговские холодильники и склады Растеряева. Объявлено: для домов, не имеющих электрического освещения, отпускают керосин; норма — фунт на месяц. Пролетарии получают мебель, реквизированную в барских особняках. В сквере на Манежной сняли памятник Николаю Николаевичу. Больнице при Крестовоздвиженской общине сестер милосердия присвоено имя Чудновского, борца за рабоче-крестьянское освобождение…

А в доме на Знаменской все незыблемо. Будто не было жестокой войны и революции. Впрочем, в парадной вдребезги разбито зеркало. Заплевана лестница. Исчез благообразный швейцар. Но в комнатах те же бра, та же кушетка и картины — «Всадница», «Боярыня Морозова», «Ундина». Те же фикусы в громоздких, стянутых обручами, кадках. И даже прежняя прислуга… Дашка.

Мать сгорбатилась, напугана, говорит сиповато: «Я, Сереженька, я сберегала все это. Тут и дни коротала, тут и перебивалась. Отца твоего еще год назад похоронила. Он с теперешними, красными связался. К дому интереса у него не было никакого, все в Смольном или в разъездах пропадал. Кто-то зачем-то заманил его на остров Голодай. И там, за деревянным ларьком, убил. Говорят — эсеры… Трогать меня сейчас не трогают, но в крайнюю комнату двоих по ордеру вселили: мужа и жену, — нам не мешают».

Портрет отца в траурной вуали. Глубокие выемы на висках, глаза добрые, лицо весельчака. «Красный». Вот она, опасная «игра в политику».

— Ты еще не ложился, Сергей? — услышал приглушенный голос жены.

Дверь снова прикрылась.

…Тогда она, Верочка, появилась на пороге их квартиры в каракулевой шапочке. Снежная пыль в волосах. В руке баул для продуктов. Еще больше похорошела. Молоденькая вдова. У нее уже была дочь, Инночка. Но… он знал Веру девочкой, такой она осталась для него навсегда.

Старое захватило, понесло. Стрелка была переведена не на тот путь. Он стал мужем и отчимом. И жизнь покатилась по новым рельсам. А где-то — станционный тупик. Некараемый законом поступок. Бесчеловечный, подлый. Что виной тому? Слабодушие? Или ошибка? В Комаровке ли была ошибка? Или с Верочкой?

Фотография Валентина, ее мужа, хранилась среди других в толстом альбоме из голубого плюша. Спесивое лицо офицера, водянистые глаза. Он не считал себя красным, он был белым, очень белым. Вспоминает ли о нем Верочка? Об этом не спрашивал.

Семья. Теперь уже «законная». Да, они были счастливы. Оба были как-то истерично счастливы. Уверяли в том друг друга и посторонних. Будто боялись, что кто-то усомнится в их искренности. Шустрая малышка Инночка пальчиками вцеплялась в его уши. Она уже проявляла не мамин, а другой — свой характер. Потом, спустя много времени, появился Петь-Петух, проказник, баловень семьи. А где-то в захолустной деревеньке оставалась Даша. Подрастал «безотний» сын. Россия, во имя и для спасения которой миллионы солдат кормили в окопах вшей, та Россия — так случилось — без жалости отвернулась от «похотня». А сам ты, доктор Зборовский? Думал ли ты, что по волчьим законам страны твое дитя могло стать горемыкой? Думал ли ты об этом тогда?

Вспомнилась Андреянова горница. «Калякают, судачат, жалеют меня, а ище грамотные». Вспомнилось Шумшино: «Бедность. Сколько ребеночков мрет!» Ливень, подпасок, пораженный молнией: «Родненький ты мой, да очнись же!..» Вспомнил ночь, белый бисер черемухи в расплетенных косах.

Николай дышит глубоко, спокойно. Может, во сне видит мать… Дашу. Дашин и его сын…

В парк проехал последний трамвай. Напротив, по ту сторону улицы, в окне погас свет. Там тоже всегда допоздна работает человек. В майке, мускулистый, с густым ершиком волос. Склонившись над тисками, что-то пилит да пилит. Смерит линеечкой деталь и снова, трудяга, пошел пилить. Их перекуры иногда совпадают. Летом, бывало, станут у раскрытых окон один против другого и дымят. И если гаснет свет в окне на той стороне, не работается на этой. «Та сторона» да «эта сторона» — словно в Нижнебатуринске.

Настольная лампа горячит лицо. Отодвинул ее. Говорят, профессором легко быть — трудно стать профессором. Нет, ко многому приучил он себя. К тому, чтобы работать по шестнадцать — семнадцать часов в сутки. Если за стеной музыка и смех — не отвлекаться. К тому, чтобы ночь превращалась в день — в ее тиши легче сосредоточиться. Не просто далась эта способность отрешаться от окружающего, от будораживших мыслей. Зато как она выручает!

Глава IV

Трагедия Гали Березняковой на заводе искусственного волокна стала предметом обсуждения в городском комитете партии.

Немало резких слов довелось услышать директору. Цеховой механик Ершов получил два года тюрьмы. Сменный инженер Бирюкин — за ослабление контроля — год условно. А Шеляденко, без году неделя совмещавший обязанности начальника штапельного цеха, приказом по заводу — выговор. В частном определении суд отметил, что на предприятии пренебрегают охраной труда.

Так иногда бывает — все идет спокойно, привычно, пока гром не грянет. В горкоме решили: замыслы второй пятилетки с ее высокой механизацией труда требуют строгого пересмотра техники безопасности на каждом заводе, предприятии Ветрогорска, в каждом цехе, на каждом рабочем месте.

Из механического цеха спешно доставили специально изготовленные металлические крышки для баков. Однако несчастье остается несчастьем. Березнякову не вернешь.

Шеляденко сгущал свою провинность:

— Як що цех пид моим руководством проштрафывся, выходыть в отвити один я. — И косо прочерченный на лбу его от виска к брови зубчатый шрам казался вдавленным глубже. Шрам этот — оттиск пережитого. Шеляденко с охотой, бывало, рассказывал про сабельный удар, полученный от «самого батьки Нестора Махно… Була заварушка. А уж мы тоди пид Гуляй-полем показали ему кузькину мать…» Разговаривая с рабочим классом, начальник цеха в подборе слов не стеснялся.

В Ветрогорск Шеляденко попал случайно — командирован был вместе с группой рабочих и итээровцев для наладки производства искусственного волокна. Его наука — всего лишь трехмесячные курсы мастеров, и то не здесь, а в одном из подмосковных городов, где годом раньше пустили родственный этому завод. Степан Петрович прибыл оттуда знатоком новой технологии. Обучал других, конечно, не теории, а показом на рабочих местах. Мечтал, что пробудет в Ветрогорске недолго. Пустит первые машины и махнет к себе на Украину! «Да дивчина чертова окрутила». Дальше этого города, заявила, никуда не тронусь, тут родилась, тутошними и дети наши будут. «А ось дитэй-то и нэма».

Если ночью на заводе случалось что-либо аварийное, никто не считал зазорным поднять Степана с постели. И он безотказно бежал в цех, летом — чуть ли не босым, зимой — в наспех наброшенном ватнике. Хорошо, что квартира неподалеку.

Шутил ли, сердился ли Степан Шеляденко, имел привычку называть своего собеседника «голуба». Независимо от возраста и ранга. Вплоть до директора завода и начальства из главка.

— Ты у мэнэ, голуба, тут шуры-муры с парнями не смий! — грозил он фильерщице Нюсе на правах старшего, хотя самому давно ли перевалило за тридцать. А озорной Нюське Вишне все нипочем. Как завидит Николая, так обязательно потешается:

— Эх, де-воч-ки, мне бы этанького в мужевья!.. Чер-но-бро-вень-кого… голу-богла-зень-кого… — Каждый слог выговаривает старательно.

Сначала чурался ее, насмешницы, черноволосой, со скуластым лицом и слегка приплюснутым носом. За версту обходил. И чего обижался? Шутит ведь.

Ко многому привык Николай. Привык к Шеляденко, к его смачным вздрючкам провинившихся: вскипит, себя забыв, хоть намордник ему надевай. А скажешь:

— Нехорошо ругаетесь!

— Я ругаюсь? — Расстроится. И впрямь не замечал за собой такого грешка. Потом засмеется и, обретя обычный голос, ответит: — Выкричишься и вроде лэгше работа идэ.

Привык Николай и к убийственно путаной речи его — полуукраинской, полурусской. И к слабости Шеляденко «до машин». Похлопает по ребру прядильной, точно по кобыльей шее, причмокнет:

— Добра механика!

Трепетную почтительность испытывал Шеляденко и к телефону. Услышит звонок — выждет, пока снова раздастся, и тогда лишь снимет трубку, приложит ее к уху, торжественно отзовется:

— Вас слухае уважаемый Степан Петрович Шеляденко.

Телефонные распоряжения всегда почему-то считал самыми срочными:

— Чуете, хлопцы? Щоб живо! Приказано по телефону!

Зная эту слабую струнку, из заводоуправления часто злоупотребляли указаниями начальнику прядильного цеха, — не устными, не письменными, а именно телефонными.

К Николаю относился не зло. Но считал обязательным давать понять, что он-де, Шеляденко, тоже кое-чего в химии кумекает:

— Що правда, то правда: в вузах я нэ був, но дило свое знаю. Так що в оба на мэнэ гляди: практика тоби в химии, голуба!

Да, ко многому привык Николай. Примелькались закопченные фасады, заборы; озеро, рассеченное плотиной, в которое спускают очищенные сточные воды; толчея на автобусной остановке в часы смены. Постепенно, глубоко и прочно, врастал он в жизнь прядильного цеха. Завод стал учебной базой института. Кафедра искусственного волокна была создана всего лишь три года назад. Начиная с третьего курса студенты должны были знакомиться в цехах с технологией приготовления и прядения вискозы. Потому и получилось так, что Николай свою практику действительно начал значительно раньше других.

Увлеченно следил он, как по многочисленным трубам прядильных машин шла вискоза. Желтовато-бурой жидкостью проступала она через не видимые глазу отверстия фильер. С каждым метром жгут, утолщаясь, обрастал новыми нитями. Затем показывались островки удивительно белого, как иней, шелковистого волокна. И хотя на рабочих местах возникали всякие неполадки, хотя слесаря-студента иной раз тормошили по пустякам, новизна впечатлений сменялась чувством восторга перед тем, что делали рабочие руки.

После события с Березняковой Степан Петрович потерял улыбку, притих. Дома гитара в его руках скорбела, стонала. Прежде под крепкими пальцами струны звучали празднично, раскатисто. И если б не знать, что он один, казалось бы — играет десяток гитаристов. Когда с заводского двора вывезли последнюю машину почерневшего снега, когда из высоченных труб густые клубы дыма заискрились в лучах весеннего солнца, Шеляденко пришел в цех весь какой-то умильный. В новой светлой паре, в рубахе с вышитой грудкой.

— Ты что прилизан, точно с причастия? — перехватил его у развилки дорожек Груздев. Одна вела к прядильному корпусу, другая — в химический.

— А може и справди причащався?

В церковь, понятно, Шеляденко не ходил, винца и просвирки не отведывал, к святым таинствам не приобщался. Но то тяжелое, что давило его с тех пор, как ушла Березнякова, — он всегда говорил о ней «ушла», а не «умерла», — растворилось. Долгое время держал он ответ перед своей совестью: формально не виновен в ее гибели, но, если разобраться… Ответ должен нести за двоих: ведь в детском доме ее Светланка — сиротка. Вначале смутно, потом все настойчивее стала одолевать неотступная мысль: а что, если б удочерить? Сходил в исполком — одобрили. И вот он — отец. В доме хоть и стало хлопотней, появилась маленькая девочка. Глазастенькая — вылитая Березнякова.

— Решили мы с жинкой взять соби сиротку, — поделился он с Груздевым. — Худо-бидно, зумием Свэточку в люды вывести. Жинка, правда, трошки струхнула: «Чужая, она чужой и будет. Может, в детдоме ей лучше?» Може… Алэ роднее в семье. Вырастэ, а там як захоче, нэ будэмо прикидатыся мамами да папами, як е розкажемо ий всэ.

Глядя на Шеляденко, длинноногого, угловатого, Николай пытался представить его с девчуркой на коленях. Чужой ребенок стал родным. А мне родной отец — что есть он, что нет. Отец. Имя его знает в Ветрогорске каждый. И все-таки…

Не все в жизни укладывается в стандартные рамки. Их отношения — отца и сына — оставались необычными. Встретились они не после разлуки, встретились даже не зная друг друга. По крови родные… Но слишком долго Николай воспитывался на материнской, только материнской ласке. Сколько помнил себя — всегда помнил только мать. У сверстников водились сестры, братья, родные и двоюродные, всякие дядьки, тетки — в общем, родия. Всех их ему заменяла она — мать. В порыве ссоры, когда комаровские ребятишки, случалось, обзывали его ублюдком, даже тогда мать оставалась для него неприкосновенно чистой. Выйдет она, услышав мерзкое слово, положит на его вспотевшие вихры свою теплую руку и грустно, строго посмотрит на ребят. Да так посмотрит, что глупому языку не шевельнуться. «Дарь Платонна, Дарь Платонна, — ластились самые забиячливые, — можно к тебе в избу?» И если, запомнив зло, он вздумает кого не впустить, мать остановит: «Слово у кого сорвалось зря, глупость, а ты и рад человека в звериную шкуру упрятать?» Не только ребята — самые сварливые бабы Дарьей-мудрой прозвали ее. Вот какая у него мать! И всеми своими чувствами он, деревенский парнишка, не принимал отца, который ничем не проявил себя в его жизни. Зато тот донимал:

— Прошу тебя не чуждаться. Живи у меня. Не возражай. Пойми наконец: ты мне сын, такой же, как Даше… Дарье Платоновне.

— Нет, не такой же!

Во взгляде исподлобья — Дашина гордыня, Дашино стремление охранять собственную независимость. Так и она в свое время отвергла его попытки помочь: на протяжении многих лет неизменно возвращала деньги обратно — сначала в Петроград — Ленинград, потом в Ветрогорск…

И теперь Николай продолжал считать, что дом его, само собой, не на Александровской, а в общежитии той самой Техноложки, которая дает ему стипендию, образование и все, что у него есть.

Тем не менее он бывал у Зборовских. Почему бывал? Чувство долга? Вряд ли. Почему же парень, выросший в глухомани, в крестьянской избе, повадился в этот дом с чуждым ему укладом? В четырехкомнатную профессорскую квартиру, наполненную всяким ненужным древним барахлом: оленьими рогами, сервизами с крохотными чашечками, из которых пей — не напьешься, которых никогда никому не подают. Неужели приходил ради Инны, которой он и не брат, а так… сбоку припека? Сбоку… Потому, видно, и называется побочным братом?

В город заглянул июнь — первыми солнцепеками и редкими дождями. Воздух пахнет чем-то сладким, кондитерским. В скверах и на площадях хлесткие брызги фонтанов. Цветы засыпали Ветрогорск. Продают их женщины, не горожанки и в то же время не деревенские. Особенно бойко торгуют возле театров, кино, у ворот парка культуры и отдыха.

Николай перешел на второй курс.

— В двадцать два ты будешь инженером, как я в свое время стал врачом, — сказал Сергей Сергеевич.

А он, грешным делом, мысленно продолжил: «В двадцать четыре ты возымел аппетит к земству, в двадцать пять сбил с пути мою мать, в двадцать шесть бросил ее, на тридцать втором причалил к «тихому берегу» — женился на другой».

Каникулы Николай собирался провести в Комаровке. Шеляденко упрямился, не хотел предоставить дополнительного отпуска.

— Для чого тоби стилько днив? Цилых полтора мисяца!.. А ричка там е?

— Есть: Комариха.

— А караси в рички е?

— И караси, и окунечки…

Смягчился:

— Ну тоди валяй!

За неделю до отъезда в общежитие позвонила Инна.

— Передайте, пожалуйста, Колосову из двадцать шестой комнаты, — сказала коменданту, — чтобы вечером зашел к Зборовским.

— Куда?

— К его отцу.

— К профессору Зборовскому?..

— Да, да.

Комендант явно опешил. Войдя в комнату № 26, поманил пальцем:

— Тебя, Колосов… Профессор Зборовский к себе приглашает.

И что особенно озадачило коменданта — в ответ никакого удивления: ровно этот парнишка чисто королевских кровей.

— Сергей Сергеевич тебе папаша будет? — не утерпел уточнить.

— Да, — буркнул Николай. — А вы что… знаете его?

— Как же! Дочку мою прошлым годом спас. От плеврита. Столько воды из ее бока выкачал! Сегодня выкачает, завтра, смотришь, снова набирается. И откуда только?..

Николай прикрыл ладонями уши — занят, мол, читаю.

Комендант ушел. А Костя определенно делает вид, что разговора не слышал. По крайней мере, ни о чем не расспрашивает. И хорошо делает: так не хочется рассказывать о себе.

Прихлопнул книгу. Читал ее, честно говоря, пустыми глазами. Сбежал с лестницы, на ходу застегивая косоворотку. И лишь на Александровской, возле самой парадной, сообразил, что на ногах у него резиновые спортивки: как шлепал в них дома, так и вышел.

Под аркой ворот — потасовка малышей.

— Гогочка-могочка, дать тебе в мордочку? — наседают двое на Петь-Петуха, дергают его за поясок, за воротник курточки, за ленту матросской шапочки. Она слетела с головы и обручем покатилась по асфальту.

— Гогочка-могочка!..

Выручка пришла неожиданно в лице девочки с угловатыми локотками. Она вскочила в самый центр баталии и, пронзительно визжа, закружилась, размахивая игрушечной лопаткой:

— Раз-зойди-и-ись! Разойдись!

Двое против двоих. Это уже лучше. Но вместо того чтобы отбиваться, Петь-Петух схватил с земли бескозырку и постыдно обратился в бегство. Прытко затопал по лестнице сандаликами. Узнав нагнавшего его Николая, покраснел:

— Нажми быстрее звонок. Мне не достать.

Отец еще не вернулся из клиники.

— Идем сюда, — Инна потянула Николая в кабинет и на правах хозяйки усадила в кресло.

Окна раскрыты. Портьеры сменили на летние. Полотняные, с цветной вышивкой, они полощутся в струях теплого ветерка. На полу, возле дивана, распластан ковер-тигр. Кот Рыжий лениво трется ухом о хищно оскаленную морду, вроде учуял родственную душу, вытряхнутую из этой шкуры. На письменном столе — муляж: широко раскрытый рот, огненно-красный зев — сверху маленький язычок, по бокам два шарика — миндалины. Листы, исписанные мелким почерком. Сколько перечеркнутого, подклеенного!

Инна положила ему на колени какой-то пакет:

— Подарок от меня.

— По какому поводу?

— Без повода. Форси перед комаровскими красавицами. — Смеется по-доброму.

Накрахмаленная зефировая рубашка с заостренными уголками воротничка. Модная, и так непохожая на его ситцевую, в горошек, косоворотку.

— Зря тратилась. Не возьму!

— Почему?

На минуту все вышибло из памяти. Перед глазами только и есть, что ее губы — капризные, но совсем, совсем не насмешливые.

— Не сестра я тебе, не сестра, — шепчут они. — Сергей Сергеевич тебе отец… а мне — отчим.

И то, о чем ей было известно давно, он узнает впервые.

Глава V

Шумит листвой июль — макушка лета.

На руках уже билет до Нижнебатуринска. В чемодане, перетянутом для страховки ремнем, матрикул. Поверх матрикула — ни разу не надеванная зефировая сорочка: «Форси перед комаровскими красавицами». И еще — фетровые боты на высоком каблучке, купленные для матери на деньги из студенческой кассы взаимопомощи.

До Нижнебатуринска сутки езды поездом, а там до Комаровки — если попутной подводой — еще полдня, а если машиной — и того меньше.

Вагон бесплацкартный. Вентилятор испорчен, и под потолком скапливается табачный дым.

Лежа на третьей полке, Николай раскрыл общую тетрадь — дневник. Узнай ребята, на смех поднимут: в девчачье дело ударился!

На нижней полке молодая женщина кормит грудью ребенка. Со средней, наклонившись, смотрит на ребенка военный. На боковом месте, у окна, сидит толстенный дядька, вытирает платком пот со лба и поминутно заглядывает под сиденье: целы ли вещи? В соседнем купе кто-то позвякивает ложкой, громко чавкает. И что это за повадка — как сядет человек в поезд, так перво-наперво давай лопать?

Из другого купе доносится шепот:

— Корова е?

— Та яка там корова! Ще в ту зимку закололы.

— А диточки е?

— Не-э, нэма у мэнэ чоловика.

Земляки Шеляденко: «А ричка там е?.. А караси е?..» Вагон покачивает. При тусклом свете «летучей мыши» писать невозможно. Каникулы. Не сразу отойдешь от студенческой жизни. Завтра увидит родные места. В избе возле тополя этой ночью долго не погаснет свет — мать печет пироги, ждет своего мальчугу.

За окном вагона темень. Ночь чудит то скрежещущим лязгом колес, когда поезд пересекает мост, то игрой гармониста и девичьей песней, когда минует деревеньку, то громыханием встречного состава. Замелькают вдруг фонари, и снова темень — леса, поля, леса.

Нижнебатуринск после Ветрогорска показался крохотным и как бы осевшим вместе с холмом, густо поросшим садами. Ни трамвая, ни автобуса.

Наведался к Соколову. Нет нынче навыка «крестным» величать. Родственник не родственник, но чем-то близкий. Проездом в Нижнебатуринске непременно заглядывал к нему. Да и сам Варфоломей Петрович прежде не раз наезжал к ним в Комаровку: с проверкой, порыбачить, поохотиться, от дел отойти.

Попутчиков до Комаровки ровным счетом никого. На привокзальной площади окликнули:

— Садись; студент!

— Фома Лукич!..

— Я тут с ночи встречал поезда. Кутерьма с ними, опаздывают. А Дарья Платоновна наказывала без тебя обратно ни-ни! Подавай ей мальчугу.

По пути Фома Лукич завернул на кирпичный завод: не резон транспорту порожняком обратно трястись.

— Кузницу строим, — не преминул похвастать.

Телега грохотала по булыжнику. Потом проселочной дорогой пошла мягче. Хрустит погруженный навалом кирпич. Высоко вздымается, обжигая жаром, солнце. Пахучие поляны. Березовые перелески. Ржаные поля. По правую руку Комариха то удаляется, то подходит едва ли не к самому краю дороги. Родная сторонка!

Пошло нескончаемое поле. Золотистым рядном колосятся хлеба. Изборожденная колесами дорога кренит телегу, а на колдобине поддаст так, что лязгнешь зубами. Одурманенный и полусонный, Николай меньше всего думал о том, что этой же дорогой в былое время Фома Лукич — Фомка — возил его отца.

Миновали Зайково, Филимоновку. За Гречихином потянулись пустоши — ковыль да лебеда.

— Примечай, — указал кнутом Фома Лукич. — Соседи наши второе лето не сеют. Так даром и пропадает землица.

— Чья?

— Коммуны «Красный луч». Как прочли мужики в газете про «перегибы», про «головокружение» — враз заблажили. Пошла ругня: «Провались, пропади пропадом она, коллективизация!» Где бы блюсти общественное, а они — шмыг из коммуны. Поразбирали со скотного двора и из конюшен своих коровенок да лошаденок. Развели по дворам. Вот земля и без хозяина. Дурачье! — Осердясь, Фома Лукич рванул ворот рубахи: обнаженная красная шея густо заляпана веснушками. Остальную дорогу он шевелил неслышно губами, точно нитку жевал. Возле бывшей усадьбы Кутаевских соскочил с телеги, прихрамывая подошел к продолбленному бревну, пригнулся и жадно стал пить из него родниковую воду. Вернувшись, хлестнул кнутом по оглобле и, будто не прерывал разговора, сказал: — А проиграл кто? Беднота. Безлошадному да без подмоги туго землю обрабатывать. Сообща-то сподручней! Ничего не скажешь, крепко поработало кулачье, поагитировало…

Вспомнил Николай, как года два назад секретарил в кооперативном зерновом товариществе, выдававшем крестьянам разные ссуды. На плакатах, присылаемых из Нижнебатуринска, кулаков малевали непременно пузатыми, краснорожими, толстоносыми, восседающими на мешках с зерном. А всамделишного, живого кулака Ефима Кучерявого сызмальства знал тощим, бледным, узконосым. И чтобы он вот так, задом на мешках — «Никому не дам!» — не видывал. Федька, сын Фомы Лукича, потому ли, что отец — председатель сельского Совета, считал себя более осведомленным во всех перипетиях классовой борьбы. «Разные, Колька, кулаки бывают, — поучал он, — в зависимости, какой они губернии: и тощие, и толстые».

Недавно Костя Рязанов на занятиях кружка текущей политики выругался: «К чертовой бабушке вашу коллективизацию! Не дело силком загонять в колхозы: хошь не хошь — прыгай!! Согласен, Колосов?» В ответ он, Николай, крикнул: «Подкулачник!» Нюра Кирпу подхватила и на ближайшем комсомольском собрании давай чистить мозги Рязанову: сам-де сроду в деревне не жил… с чужого голоса поет?.. Кулацкой агитацией занимается?.. Бориска пытался защитить: «Какая тут агитация! Просто болтун!» Но Косте всыпали выговор. А клямкинскую защиту расценили как «притупление классовой бдительности». В тот же вечер Костя, ни слова не сказав, перебрался в соседнюю комнату: пусть там хуже — пятеро в ней, но только не с вами! Ну ладно, перебрался, а на Бориску за что же злиться?

…До Комаровки добрались во второй половине дня. Колеса скрипят, просят смазки. Железные обода вертятся тяжело, медленно. Едва телега миновала выгон, навстречу — оравой ребята. Взгромоздились прямо на кирпичи, чей-то бутуз, схватившись за стан телеги и подтянув к животу ножонки, болтается на весу.

— А ну, скатывайся! — грозно покрикивает дядя Фома, а у самого в глазах смешок.

Кто-то успел оповестить улицу. Выбежала бабка Агриппина, золотой передний зуб сделал лицо ее хищным. Позади сын ее Василий поглаживает острие косы. А вот и Ефим Кучерявый, унылый, понурый: раскулачили, отвели ему избу худую — умершего кузнеца, и то еще пожалели, а то бы мыкался в Соловках.

Комаровка приняла Николая как своего. Долговязый Федька крепко облапил и бросил его прямо наземь в траву. Хотел было приподняться, по чьи-то руки, небольшие и хваткие, вцепились в плечи. Оглянулся: серая спецовка, лицо и руки в известке. Волосы рыжеватые, стрижены под мальчишку. На лбу и щеках веснушки. Этим она в отца.

— Олька! Ну и мазила!

«Форси перед комаровскими красавицами», — усмехнулся подарку Инны. Федька и Олька, хоть и младше его, но самые близкие. С ними рос.

Олька сыплет вопрос за вопросом:

— Ну как там, в Ветрогорске?.. В театре был?.. Зачеты сдал?.. На все два месяца сюда?.. Нравится Технологический?

У обочины, чуть смущенная под взглядами сельчан, стоит мать. Белая косынка сползла, приоткрыв русые, приглаженные волосы со светлой дорожкой посредине. Кофточка собственной вязки обтянула прямую спину и спокойный скат плечей. Что бы ни надела, перешитую старенькую юбку или ситцевую блузку, или шаль накинет, — во всем она самая приметная. Все ей к лицу: и белое, и черное, и яркое, пунцовое.

На минуту прижала его голову к груди, заглянула в глаза, потом отстранила: не положено, совестно на людях взрослого сына приласкать. Подтолкнула вперед: иди, мальчуга, иди… Поравнявшись с избой, взяла его за руку и, как маленького, повела к двери.

Дома. Как светло и чисто на душе! Комаровка моя милая!

Я нынче сентиментален,

Стою на горе крутой.

«О, если бы стать мне…»

О многом хотелось говорить. А он читал стихи. Читал Гейне, Маяковского, Есенина. Читал наизусть, нараспев. И мать, приутихнув, в такт музыке слов растроганно кивала головой.

Не слышал, как утром ушла на работу, как ставила на стол парное молоко и тарелку душистой лесной земляники.

Что могло за год измениться в Комаровке?

Те же избы да изгороди вдоль Главной. Поросята да куры на задних дворах. На завалинках балабонят старухи, вспоминая прежнее, путают бывальщину с выдумкой.

Посреди села, в бывшей избе Ефима Кучерявого, тот же колхозный клуб. Сняли ворота, расширили двери. Раз в неделю здесь прокручивают фильмы. На закрытых дверях — белый лист и химическими чернилами коряво написано: «Закройщик из Торжка». А возле клуба ребятишки залихватски гикают под «Чапая».

Что могло измениться за год?

Над усадьбой Кутаевских трепыхается алый флаг: нижнебатуринский районный пионерский лагерь. Когда вступал в отряд, мать повязала ему красный галстук: «Носи, пионер! Моей дорожкой правила судьба. А твоя — в твоих руках». Сколько песен, сколько гордости было тогда. А вот пионерского лагеря еще не было.

Во дворе амбулатории Николай присел на лавку. Мужик подвинулся, хотя места и так хватало. К дощатой стене кнопками приколота стенная газета «За здоровый быт». Бывало, мать упрашивала: «Нарисуй, сынок, заголовок». Иногда исполнял ее просьбу, иногда забывал, оправдывался: никак не успеть… А вот она все успевала. Уедет в Нижнебатуринск на какую-то конференцию, совещание, семинар, а его оставит в семье Фомы Лукича. Возвратится с гостинцами и всегда с новой пачкой книг для себя. Когда выбрали ее депутатом районного Совета, Фома Лукич посочувствовал: «Трудно тебе будет, Дашк, на двух стульях сидеть». Чем трудно? Все равно дома бывала мало: вся всегда для людей. Шесть деревенек в зоне обслуживания комаровского фельдшерского пункта, и каждую избу знает она, как свою. В одном селе добилась, чтобы баню колхоз построил, в другом — чтобы колодец очистили; на животноводческой ферме потребовала выдать дояркам чистые полотенца и вазелин для рук, в школе — перекрасить парты и следить, чтобы не сутулились дети. Порой не поймешь, где она больше депутат, где фельдшерица.

— Ты-то с чем, парень, на прием? — спросил Николая мужик.

Нездешний мужик. Здешний бы не спросил, комаровские все наперечет знают сына Дарьи Платоновны.

— Не больной я. На каникулы приехал.

— Издалеча?

— Из Ветрогорска.

— Эк, куда занесло! А мой в Глыбинске на инженера учица. Да зря, надо бы на агронома. — Соскреб пальцем с голенища комочек присохшей грязи и заулыбался. — Дарья Платоновна его-от, моего сыночка, принимала. Не в родилке — в бане. — Поглядел на крыльцо: когда вызовут? — У нас в Шумшине молодых теперь с гулькин нос. Все в город норовят: либо учица, либо на заводы. Культура! Транваи! Не сеешь и не жнешь, все готовенькое жрешь. Нарекли у нас колхоз добрым именем «Пробуждение», а выходит — пробуждаться на зорьке и некому. Добро, сейчас мы за ум схватились: колхозным сходом решаем, кого отпущать, кого — нет.

Мать вышла на крыльцо. В белом халате. Радостная, солнечная. Должно быть, приметила сына из окошка. Остановила на нем взгляд: скоро, мальчуга, освобожусь, подожди тут чуток. А вслух:

— Чей черед? Проходи, Чугунов.

Мужик поднялся со скамьи.

— Будешь, парень, в наших краях, в Шумшине, проведай. Спросишь тракториста Игната Чугунова — всяк тебе мою избу укажет.

Поправил поясной ремень и скрылся за дверью.

Когда уезжал в Ветрогорск, на всю Комаровскую округу не было ни одного тракториста. Только в газетах и читал: строится тракторный завод в Харькове, строится — на Волге, строится завод комбайнов в Саратове. И вот здорово: даже в Шумшине трактор. А Фома Лукич, хитрюга, за всю дорогу об этом ни словом не обмолвился.

Чугунов вышел, держа на ладони пакетик с порошками. Вслед за ним — мать:

— Погоди, Игнат! На вот тебе, — протянула пузырек, — передай своему соседу — пасечнику. В Нижнебатуринске для него раздобыла. И еще напомни ему — пусть дочку младшую ко мне пришлет. Давно не показывалась.

Миновал самсонов день. Солнце обдало землю палящим зноем, напомнило: июль — сенозорник, поспешайте, люди, а то травы пожгу, без кормов скотину оставлю!

Раннее утро, легкий туман, луна, и на горизонте выплывающий красный солнечный диск. Вдоль правого берега Комарихи, на лугу, собирался народ. Трава здесь рослая, сочная. Такое будет сено, что, как говорится, лошадь не евши станет сытой. Не то что суходольное, сухменное.

— К нам, Николай!.. Сюда иди! — кличет издали Федя, жилистый, крепкий: взмахнет косой на пол-оборота — трава послушно валится в рядок. Олька граблями рыхлит сено — так оно лучше сохнет. Плечи у нее узенькие, и вся она что цыпленок, тонкокостная.

По ту сторону реки комаровских опередил колхоз «Маяк». Сено в скирды убирают. Кто подстожье мастерит, а кто уже на стогу вершит. Стожища саженей десять в обхват, и человек на верхотуре его — что комар в комариной куче.

К полудню стало шпарить так, что поснимали рубахи. На заводе хоть и вытяжная вентиляция, дыхнуть бывает печем. А здесь душистого воздуха — отбавляй.

Летний день длинный. Косьбу кончили под вечер, когда тени от ближнего леса стали лизать землю и потянулись вдоль большака. Кто постарше — двинулся домой, в баньку. Кто помоложе — к Комарихе: девки — за ивой, что полощет листву в реке; парни — за камышами.

Вода за день нагрелась градусов на двадцать пять, — впрочем, никто ее тут не измеряет. Руки зудят от свеженатертых мозолей. Николай поплыл к тому берегу. Девушки попрятались, подняли визг на всю Комариху.

На середине реки — Олька. Рыжеватые волосы ее намокли, потемнели.

— Меня не-ет!.. Считай меня временно утонувшей, — крикнула и нырнула.

Раз — нет ее, два — нет, три — нет… десять — нет… Вдруг водную гладь прорезала голова. За ней шея, грудь. Олька, шумно фырча, отдышалась и давай хлестать по воде руками — поплыла саженками. Ритмично, размашисто. Ни дать, ни взять — мальчишка!

По дороге к дому подняла с земли хворостинку и стала стегать Николая по ногам.

— Не больно, не больно, — подзадоривал он.

— Отстань, что привязалась? — огрызнулся Федя, — Ходишь по пятам!..

Замахнулась и тут же отбросила прутик.

Возле избы сельсовета Фома Лукич, прижав локтем, держит под мышкой распухшую от бумаг белую папку. Тут же стоит Дарья Платоновна.

— Устала, молодежь? — спросила.

— А нисколечки, — опередила всех ответом Олька. — Вода теплая-претеплая.

— Ты скоро домой, мама?

— Я сейчас, сынок. Обедать будем.

— Ужинать, — поправил он.

Двинулись дальше. Федя догнал директора школы, шедшего впереди с удочками. Олька и Николай поотстали.

— Старимся, Дашк, — вздохнул Фома, но в словах его грусти не уловила. — Кто бы поверил, что у тебя да у меня племя такое пойдет? Чтоб ребята Фомки Голопаса в школе чужеземным языкам обучались, чтоб сын твой на инженера учиться пошел.

Даша кивает головой.

— Ты посмотри-кось, Дашк, на своего да на мою… чисто дубок и березка. — Шепоток Фомы попахивал гарью: насквозь прокурил себя, дурень. — Может, у них что заместо нас с тобой выйдет, а?

— Может, — безотчетно ответила. Истосковалась по сыну. Не отпустила бы его из Комаровки. Теперь он знает отца. Каким знает его? Каким чувствует? И если раньше тяжело ей было рассказывать сыну об отце, сейчас намного труднее о нем расспрашивать.

— Вот поди ж ты, — ударился в философию Фома, — сначала я да ты — не вышло. А они с пеленок дружбу водят. Породнимся хошь ими. Ольга невестка тебе в самый раз будет. Ты как: за или против? — спросил осторожно, как можно деликатней.

Положила руку на его плечо:

— Не мы — сами они нынче решают. Что будет, не знаю…

Знала. Мать всегда знает. Неделю Николай в Комаровке, а сколько раз с его губ срывалось: «Инна». Оттого, как произносил это имя, оттого, как уверял, что Инна вовсе не родная дочь Сергея Сергеевича, в сердце стукнуло: она! Пришла быстрее, чем думалось, пришла совсем не с той стороны. Повтор того же: из разных гнезд. Неужто и сыну не миновать ее, Дашиной, судьбы? Да что ж это со мной? Времена-то не те: смотришь, сойдутся и на новый лад свое гнездо совьют.

На девятые сутки после приезда Николай проснулся среди ночи от дикого бабьего вопля. Выскочил на улицу.

— Нечего тебе тут глазеть: не театр. — Голос матери жесткий. — Иди в избу! — Она стояла коленями на земле, накладывала повязку на чью-то голову. — И не стыдно тебе, Варвара? Не совестно?!

Баба продолжала реветь нисколько не тише.

— С-ссовестно, ми-и-лая Дарь Платон-на. Да вот ноне папанька из Гречихина приплелся. Ну и… тяпнули. А мой мужик меня сапогом… по г-г-голоу-у-ушке, — окостенело растягивает слова, пытаясь оправдаться.

— Хватит сказки сказывать. Старо! — Мать обвела марлей ее подбородок и укрепила бинт на затылке. — До чего докатилась… Ничего в тебе женского не осталось. Пьянчуга! А ведь зарок давала не пить.

— В последний раз. Вот-те крест, Дарь Платон-на. Ей-богу, больше — ни-и-и маковой росинки!.. Хошь, ручку твою поцелую…

Тянется мокрыми губами к руке.

— В чем дело? — спросил Николай колхозного конюха.

— Дела-то никакого и нет, — усмехнулся тот. — Кум мой из Гречихина сюды насовсем перекочевал. Ну и приводит в порядок свою благоверную. Третий день кряду бражничает Варвара.

— Выходит, как баба упьется, так и колотит ее?

— Всякую колотит. Тверезую — чтоб не тянуло на водку, хмельную — чтоб протрезвела. Баба-то, обидно, толковая. В самом соку, тридцать годков. А как загуляет… Вся семья ейная порченая: из поколенья в поколенье к хмельному слабость имеют.

— А вот в Англии, — почему-то сказал ему Николай, — существовал закон, принятый еще в семнадцатом веке: мужьям запрещалось бить своих жен с девяти вечера до шести часов утра, дабы не нарушать сон соседей.

Варвару снесли в избу. Из окна ее в ночь плеснула пьяная ругань:

— А дубасить, сукин сын, все одно не дозволено. Распустил ты мужиков, Фома Лукич!.. Не колхоз у тебя — цыганский табор. «Табор скрылся, табор скрылся кочевой…» — хрипло выла, вытягивая мотив. — Ха-ха-ха… Табор скрылся…

Комаровка притихла. Ни фонаря, ни луны. Николай подсел на приступок крыльца возле матери. Ночь душная, предгрозовая.

Контрасты. Непонятные, удивительные, они соседствуют на каждом шагу. На Днепрогэсе побывал Шеляденко, рассказывал, что в окрестных селах гонят самогон, а рядом через реку перекинули такую «здоровенную гармоню» из железа и бетона — ахнешь! И все это — самогон и перемычка на Днепре — как-то уживается.

Столетие по случаю открытия Фарадеем ионов электромагнитной индукции. Чествуют Циолковского — пионера ракетного звездоплавания. Челюскинцев спасли… Претворяется в жизнь план ГОЭЛРО. В Башкирии — нефть, второе Баку. Тула — чугун, а не тульские пряники. Шкафы кабинета Сергея Сергеевича до отказа забиты рядами толстых томов: энциклопедии, медицинские справочники, Горький, Шолохов… А профессорша Вера Павловна, видите ли, не любит современных книг. От ничегонеделанья лихорадочно читает только о прошлом: «Черный кот», «Женщина на распутье»… А еще считает себя каким-то особенным индивидом. Если же разобраться — во сто крат мельче деревенской фельдшерицы.

…Посмотрел в лицо матери: вся она сейчас в далеком-далеком. Думает о своем.

Страшная вещь — образы прошлого. Не отогнать их, не сбросить в овраг, не утопить в Комарихе. Для Николая здешние места такие, какими знал их с детства. А для нее…

Видится ей бричка, которой правит молодой, с черной бородкой, доктор Зборовский. Подкатил после объезда деревень к амбулатории, не нынешней, обнесенной деревянным забориком, а к той хибаре, что стояла прежде. Спрыгнул на землю, и прямо ей в дверь:

— Приглашай, Дашутка, больных.

Меж его пальцев хлопьями проступает мыльная пена, а все трет и трет щеточкой руки.

Глянь-ко, Даша, дорогу пересек деревенский туз — староста Кучерявый. Лицо распухшее, глазища — страх один. А там, на огородах, плачущая Настенька…

Все поросло быльем. На том месте, где вел прием фельдшер Андреян с сиротинкой Дашей, стоит новая амбулатория, голубая с белыми наличниками. Ее соорудили в тот самый год, когда свела мальчугу в школу. Во дворе — лавочки, цветы. Из прежнего разве что коновязи остались.

Давно, поди, сгнил в земле староста. Никого, кроме Ефима, не осталось от семьи. С той самой поры, как взялись за кулаков, разбрелись по свету кучерявинские дочки.

А намедни шла по берегу Комарихи — навстречу точь-в-точь Настенька. В ситцевом платьице, в сапожках, платочком белым от солнца прикрывается. Снова в памяти ожило лютое, страшное. Эта ж девчонка — сразу-то не признала в ней Ольку — напевает песенку, куда-то торопится… Расскажи ей про канувшее в пропасть проклятое время, может, и повздыхает пристойности ради, а близко не примет, не поймет: мало ли чего, тетя Даша, случалось! Что могут знать они о старостах, молодые, выросшие в другой жизни?

Словно не много лет назад — вчера проходила юность. Что с ним, с Сергеем Сергеевичем? В плену? Убит? Письма перестали приходить. Запросить его родных не решалась — не ответят.

— Такая кругом чехарда, немудрено, если письма доктора где-то затерялись, — успокаивал Соколов. — Извещения о смерти нет? Значит, жив. Вернется. Не хнычь, чертова кукла!..

На кого другого — обиделась бы, но у Соколова и бранные слова звучат лаской.

Шли месяцы. Соколов перестал говорить утешные слова, но от себя не отпускал: «Поработай у меня». На экзаменах в школе сестер председательствовал член земской управы. Знания четырех, в том числе Даши Колосовой, снискали особую его похвалу.

Вскоре в мир ворвался еще один звонкий, о, какой звонкий детский плач. На свет божий явился сын, плоть и кровь доктора Зборовского.

Впервые встретилась с тем, о чем по своей неопытности никогда не мыслила. Имя новорожденного? Имя новорожденного внесли в церковную книгу: Николай. Ну ладно, пусть будет наречен Николаем. А фамилия? Кто его отец? Выходит, ее сын не вправе носить фамилию отца?

Дорого же обошлось тебе, Даша, своеволие, которого не сломил даже Сергей Сергеевич. Не о себе думала, когда крестила, не о своей судьбе — о сыне, у которого впереди безотцовщина.

Так Соколов стал крестным Николая и дал ему свое отчество. А по существующим законам для внебрачных детей, фамилию в метрике записали материнскую: Колосов, Николай Варфоломеевич Колосов.

Сын. Что будет с ним дальше? Об этом силилась не думать. Закроет глаза — жутко, так жутко и больно, что лучше не думать.

Далеким гулом докатывались в Нижнебатуринск события, каких в то время на русской земле было немало. И Советская власть вошла в городок с виду спокойно — в лице большевика Кедрова, бывшего земского следователя, а ныне председателя уездного исполкома.

Конец войне. Сколько полегло в ней! Сколько вдовьих слез. А вдруг он жив?.. Но об этом мечтала как о несбыточном.

Комаровский фельдшер, сменивший Андреяна, подался в другие, где посытнее, края. Она же запросилась на освободившуюся вакансию. Соколов не перечил: еще раз такого случая не представится. Лекарскому делу обучена, в земской лечебнице кое-чего насмотрелась? В добрый час!

Обратно, домой.

Как поступить с книгами Сергея Сергеевича?

— Забирай, — велел Соколов, — пригодятся. Оставлять незачем. Вернется — рад будет, что сохранила.

Вернется? Три года ни строчки. Да если жив и не дает о себе знать, разве жив?

Возок доверху набит мешками — книги. Глянула на них, и глаза застлало слезами. Рывком прижала к груди малыша и понесла, почти побежала к возку. Если бы ей сказали: хочешь добыть счастье сыну — носи его вот так, не передохнув, на своих руках — неделю, две, месяц… ей-богу, не присела бы. Потому что этот, доверчиво прильнувший к ней теплый комочек, черные волосики, голубые глазенки, острые реснички-иголочки, дороже собственной жизни.

Осень. Дождило. Размыло дороги, разбухли болота, бесконечно мокли поля. Река Комариха беспокойно гнала свои потемневшие воды в сторону Нижнебатуринска.

То, что вернулась, в Комаровке не вызвало удивления, так и положено: своя! В городах голодуха, бесхлебица, а в деревне корешок погрызешь — и то пища. Ею и сынишкой поначалу мало кто интересовался. Время бурное. Была одна революция, когда сбросили царя. Потом — вторая. Земли помещиков крестьянам раздают. По-новому все. И новое действительно все окрест всколыхнуло. Куда пугливость у народа подевалась?

Из Нижнебатуринска приехал Кедров. Пригласил всех на сходку. Собрались прямо на лужку позади дьяконова двора. Мужички пересмеивались: и баб, вишь, на сходку зазывают, вырядились, что на гулянку.

Кедров в Комаровку наведался не зря: велено создавать комитеты бедноты. И ведь до чего дело дошло: председателем комитета избрали хромоногого Фомку Голопаса, у которого и фамилии-то настоящей не было. И ее, Дашу, вместе с ним ввели в комбед. Поначалу отнекивалась: мое дело людей лечить. Не послушали: грамотная, протоколы будешь писать.

— Как живешь, Колосова? — остановил ее Кедров, когда возвращалась к дому. Задал и второй вопрос: — Сын у тебя, кажется?

— Сын.

— В чем нуждаешься?

— Ни в чем.

— Ходят ли комаровцы в амбулаторию?

— Чего ж не ходить им. Хворей хватает. Да вот с лекарствами не густо.

— Будем помогать. — Записал ее просьбы к себе в книжечку.

Протоколы… Новые понятия входили в Комаровку. Как разобраться, как найти свое место в неукротимом буреломе? Хлопот прибавилось. Хлеб приходилось отдавать по разверстке в город. Богатеи утаивали, закапывали зерно в ямы, вывозили втихую на базары подальше — в селения соседнего уезда. От Кедрова пришла бумага: хлеб отбирать круче, и прежде всего у кулаков. Оставлять из расчета по двенадцати пудов на душу, А кто запасся картофелем, тому по девять.

— Так распорядилась Советская власть, поскольку в городах рабочий класс голодует, — сказал Фомка, после того как она зачитала комбедовцам бумагу. А ей никак не преодолеть нажитой годами робости перед амбарами, коих сроду сама не имела.

Фомка, теперь его кличут Фома Лукич, сменил — давно пора! — лапти на русские сапоги. Ходит в них от избы к избе, на поле, в соседние деревни. Выбирает в своей обнове места посуше. Но в непогодь грязища в Комаровке такая, что хоть меси, хоть караул кричи.

Довелось ей побывать на волостном крестьянском съезде. Перед всеми вслух читали речь Ленина. Еще плохо, очень плохо понимала, что к чему. Но ясно припомнила клетчатый узел, который припрятал у нее в кладовке Фомка, и слова листовок: «…Развязать путы… путы бесправия, голода и темноты».

Вскоре стало известно, что в Москве совершено злодейское покушение на жизнь Ленина. Ленина!

Комаровка претерпевала величайшие превращения.

Снова приехал Кедров. Злой, гневный. Собрал комитетчиков. И пошел говорить! С севера, от Белого моря, напирает армия англичан и французов, высадившаяся с кораблей на Мурмане и в Архангельске. Там нашим туго, понимаете? С востока наступают чехословаки, бывшие военнопленные. Они заняли Урал, часть Сибири, вошли в волжские города Самару, Сызрань, Симбирск. А в Ярославле — слыхали? — эсеры пытались вкупе с монахами и белогвардейцами поднять восстание против Советской власти. А вы, граждане бедняки, перед кулачьем на попятную.

— Это же преступление! — возмущался он. — Зерно уплывает, кулаки тайком по ночам ведут обмолот, а вы рты разинули.

Приказал: раз учет хлеба в копнах ни к чему не приводит, проверять его в натуре в каждом дворе, поголовным обходом.

— Или не понимаете, — продолжал он горячо, — что комитетам бедноты положено защищать интересы трудового народа? Что враги ваши — богатеи, спекулянты, мародеры и самогонщики?.. К старому нет и не будет возврата! — хлопнул ладонью по столу и — может так показалось Даше — задержался взглядом на ней.

Хорошо, что на свете есть такие, как он, неподкупные, закаленные правдою, люди.

Неожиданно комаровскую фельдшерицу вызвал Нижнебатуринский здравотдел. Им ведал Соколов.

— Получишь врача, Дашенька, — сообщил он. — В неделю раз на прием хватит?

— Хватит.

Спросил о делах на участке, хотя знал, в чем там нужда. Кого взяла в санитарки? Кто за крестником присматривает, пока объезжает деревеньки? Есть ли в Комаровке сахар? Как всегда, говорит сначала о незначащем. Зачем уводит в сторону? Где ж оно, главное?

Положил ей на голову руку и тепло, словно дочери:

— Письмо тебе, Дашенька. И мне отдельно. Прочтешь — потолкуем.

Сел подальше к столу и занялся бумагами. По голосу, по тому, что долго тянул, по этим словам: «Прочтешь — потолкуем» — догадалась: письмо от человека, который был ей так дорог. Был?

«…Если скажешь мне «приезжай», — писал Сергей Сергеевич, — брошу все и приеду. Приеду».

«Если скажешь…» А если не скажу? По всему ясно: хочет остаться в Питере. Нет, силком мне тебя не надо. Брать взаймы любовь у другой не хочу.

Соколов поднял голову:

— Прочла?

— Да.

— Не ожидал от Сергея Сергеевича.

Встала. Заправила конец платка за борт полушубка. Пальцы — ледяные сосульки.

— Пойду я.

Что ж, навидалась в своей жизни досыта всяких трудных бабьих судеб. Собственная в конце концов не хуже.

А ведь не так уж тебе, Даша, было плохо. Советская власть даровала тебе и твоему сыну жизнь совсем непохожую на прежнюю. Ты крепко стоишь на ногах. Себя и сына прокормишь.

Мальчуга растет здоровеньким, драчливым. С каждым днем познает он в мире прежде незнаемое. Чем дальше, тем больше походит лицом на отца. Ты, Даша, записалась в коммунистическую ячейку, а сынишка в школу пошел.

— Нельзя, Дашк, отдавать всю свою жизнь одному только ему… сыночку, — вразумлял Фомка, сам к тому времени заимевший семью. — Что одной-то мытариться?

И слушать не хотела. Есть у нее великая, чистая радость: сын. И никого, никого больше ей не нужно.

Шли годы. В село дали электрический свет. Впервые избы без керосиновых ламп. Фонарей на улице, правда, маловато — возле сельсовета, клуба и мельницы.

Далеко раскидала Комаровка своих детей. Иные, даже прочно осев в крупных центрах, не теряют связи с сельчанами. А кое-кто, завладев дипломами, возвращается обратно к земле — зоотехниками, агрономами, учителями. В воскресные дни девчата и парни, как и встарь, выходят на гулянку. Какой была Комаровка, как худо в ней жилось, многие уже и не знают. Это — история. Нынче все идет по-иному. Другая одежда, другие песни поют. Так что лапотная, сермяжная глухомань юродивого горемыки Проньки навечно канула в прошлое.

Пьянки? Драки? Случается и такое. Сватов к невестам тоже подчас, по старым обычаям, засылают. Церквушечка уцелела. Но, вместе с тем, над соломенными избами поднялись пики радиоантенн. Комаровка слушает передачи из Глыбинска, из самой Москвы, и никто не считает это кознями антихриста.

За домом в третий раз проголосил петух. Возле окон зашуршал листьями тополь.

Дарья Платоновна взглянула на сына: сидит на ступеньке, лущит зубами ветку, тоже свои думы думает.

— Посмотри, мальчуга: светает, пойдем досыпать.

Глава VI

Осенний ветер шебаршит в листах кровельного железа, рвет клочья с туч, низко нависших над домами и сеет по земле холодный ситничек. Следуя давней привычке, профессор Зборовский направился в клинику пешком. На полпути сел в трамвай и — прямо до Круглой площади. Хочется побродить, просто посмотреть город, но некогда, всегда откладываешь, в другой раз.

Город ширится. В прошлом он имел всего-навсего литейный завод, текстильную фабрику и Университет с медицинским факультетом. В тридцатом году факультет обособился, переехал на дальнюю окраину. Так вырос медицинский городок. Возникла и новая улица — Боткина… Нет, Верочка не понимала той перспективы, которую открывала перед ним самостоятельная работа. Артачилась, наотрез отказывалась покинуть свой «милый Петроград». Но заманчивость стать профессоршей пересилила. По правде говоря, и сам уезжал с нечестной мыслью: ладно, думал, пробуду года три-четыре в Ветрогорске и — снова к берегам Невы.

Институт мало в чем уступает ленинградскому. Полторы тысячи студентов. Если раньше выпускал до семидесяти врачей в год, то теперь во все концы страны отсюда уезжают до трехсот. Дисциплин гораздо больше, чем в Юрьевском университете, из новых — социальная гигиена, общественные науки…

Он принял клинику факультетской терапии, созданную профессором Разуваевым. Что поразило в ней — это крайняя приземленность научных работ. Проблемы? Вообще говоря, о них здесь думали, но довольствовались проторенными дорожками. Хотя, казалось бы, все возможности налицо: доценты, ассистенты, аспиранты. И даже творческое содружество — Ветрогорское общество терапевтов имени Мечникова.

…Раннее утро еще не успело растворить черноты ночи, еще мерцают на столбах больничного двора электрические фонари, а из высокой трубы кочегарки уже клубами валит дым: на кухню дали пары, в огромные медные котлы закладывают завтрак.

Медицинский городок пробуждается чуть свет. Обычно профессора приходят позднее врачей: кто в десять, кто — к одиннадцати. И только двое неизменно к восьми: Рогулин и Горшков.

— Приветствую, Сергей Сергеевич! — размашисто сдирает свою кепку Рогулин. На лысую, без единого волоска, голову каплет реденький дождь. Длинноносый сутулый коротыш так неказист, что невольно хочется и самому при нем стушеваться. Встреться такой старикашка на улице, в лучшем случае примешь его за утильщика. А услышишь рогулинскую лекцию, поговоришь с ним, заметишь игру насмешливых глаз, и скажешь: до чего ж он умен и приятен. Как, однако, субъективны представления об уродстве и красоте.

— Что слышно хорошего, Павел Романович?

— Разве у прозектора о хорошем спрашивают? — щурится Рогулин. — Трупы, трупы…

— Опять нагоняете страсти.

— Почему «страсти»? Покойник тот же человек, только совершенно смирный.

По аллее больничного сада из кухни после «пробы» возвращается дежурный врач. Ветер вздувает полы его халата. До конца дежурства еще один час. Последний час всегда кажется самым длинным.

В отделении пахнет жженой резиной: забыли отключить стерилизатор. Санитарка Шурочка вынула тряпку из ведра, выкрутила туго-натуго, намотала на щетку и драит каменный паркет квадрат за квадратом. Шестой десяток пошел ей, а все — Шурочка.

— Как ночь прошла, Шурочка? Много поднавезли?

— Аж в колидор двоих положили. Ту, которая полегче, — сюда, а которая потяжельше — в боковой. Так целеобразнее будет.

В кабинет сквозь открытую форточку вместе со струями холодного воздуха врываются выкрики голосистых нянюшек: на дежурство заступает свежая смена.

Втянув голову в воротник, по мокрому асфальту спешит усатый профессор Горшков. Большие, не по размеру, галоши хлюпают, разбрызгивая грязь. Сейчас он пройдет мимо парадной и поднимется по черной лестнице к себе на третий этаж. Пешедралом, хотя ему семьдесят лет, хотя рядом в вестибюле работает лифт. Нет, пользоваться лифтом он не будет: «Пока аудитории всех клиник не станут общими, проезжать мимо латифундии Куропаткина не смею». Профессор повздорил с профессором. В среду Горшков читал лекцию в аудитории госпитальной хирургии. «Впредь не пущу вас сюда! — заявил ему Куропаткин. — Ваш этаж третий, там и размещайтесь». — «Но, позвольте, речь идет о подготовке кадров! Ваш… наш… помещик вы, а не ученый!» Профессор Горшков бастует. Главный врач меж двух огней.

В углу кабинета на кожаном стуле — кипа историй болезней. Сергей Сергеевич стал просматривать одну за другой: истории тех, кому удаляли миндалины. Толковый человек Белодуб: в один день все в архиве подобрал. И разложил их в таком порядке, будто знал, какую работу намечает шеф.

Проблема тонзилл. В клинике всегда есть над чем призадуматься… Кого в медицине не увлекали эти миндалины в зеве человека! Ничтожные с виду, с чувствительным палисадником капилляров, они — истоки многих бед. Иногда крупные, как тутовые ягоды, — безопасные. Иногда махонькие-махонькие — вредные. Ангина — тонзиллит — нефрит; тонзиллит — суставы — сердце… Почему в одном случае ангина приводит к поражению почек, в другом — к пороку сердца?.. Почему? Наконец, встречаешь ведь больных, у которых не было ангины, и все же — порок сердца. И наоборот: ангина за ангиной, а почки и сердце абсолютно нормальные. Как все увязать воедино? Трудов на эту тему — горы. На съезде терапевтов часть профессуры активно поддержала его, сторонника радикального удаления миндалин. Зато у других — их тоже немало — встретил скрытую и нескрытую оппозицию… Конечно, глупо, другая крайность, — ратовать за удаление миндалин абсолютно у всех больных. Такое направление разве что на руку частнособственническим интересам заокеанских коммерсантов-медиков: бизнес увлек их, едва ли не каждый ларинголог, педиатр и терапевт обучились там технике этой операции, — выгодно!

Из ординаторской донесся взрыв хохота. Пятница. Ровно в 10.00 обход.

Красная ковровая дорожка тянется во всю длину коридора, глушит шаги. Эскорт в белых халатах — ассистенты, аспиранты, ординаторы, экстерны. И даже двое студентов — заядлые «терапоиды» Гриша Кондаков и Люда Зимина.

На койках, застланных до половины белыми пикейными одеялами, — больные. Одни впервые попали сюда, другие повторно — в клинике их шутя называют рецидивистами. Но есть и такие, которые… в последний раз. У этой, возле окна, — лицо бледное, со слабой улыбкой, рядом с лихорадочным румянцем. А там, в углу, — вся синюшная, будто не кровь — синька в сосудах: порок сердца. И снова всплывает вопрос: почему упущено начало болезни? И снова ответ: миндалины… они жестоко вершат свое дело, их жертвы на этих кроватях.

Аспирант Лагутин считает для себя обязательным во время обхода находиться как можно ближе к профессору. Держит в руке блокнот и что-то записывает, с подчеркнутым вниманием внемля твоим словам.

Белодуб вечно с обхода смывается. Приходится за ним посылать. То вызовут его в местком, то в лабораторию, к директору… А уж если присутствует, прячется где-то позади. Сейчас он смешит Вишневецкую: где Белодуб — там анекдот; где анекдот — там Белодуб. Человеку тридцать пять, ассистент, а только-только женился. Недаром старшая сестрица прически и блузки ежедневно меняла: охомутала парня.

Доцент Бурцев стоит за спинкой кровати. Выбрит до отказа. Как сфинкс непроницаем, как буддийский лама кивает головой: не поймешь, согласен ли с твоими суждениями или скептически их отвергает?

В клинике разные люди. Каждый со своим характером, со своим анамнезом жизни. Кое-кто с капризами, кое-кто с хитрецой. Одни порхают в науке, ничто не беря глубоко, другие — истые труженики. Одним свойствен анализаторский образ мышления, другие — статистики в медицине — добытчики фактов. Здесь, на кафедре, впервые, надо сказать, осознал: только ученым быть мало. Ценность руководителя в том, что он, сочетая интересы подопечных, направляет их в единое русло для решения той или иной проблемы. В известной мере каждого можно приохотить к чему-то.

Аспирант Лагутин просит задержаться у койки, на которой лежит парень-боксер.

— Что вас интересует здесь, Юра?

— Сердце. Характер шума на его верхушке.

Сергей Сергеевич наклонился к груди, прижал ухо к стетоскопу. Иной пронесет всю свою жизнь брелок или портсигар, подаренные родителями, а он во все годы земства, войны, плена не расставался вот с этим самшитовым, от времени потемневшим, стетоскопом. Далек, очень далек был все эти годы Нижнебатуринск с его крохотной, на сорок коек, лечебницей, наспех состряпанной школой сельских сестер и комаровской Дашуркой, девушкой, ничего общего не имевшей с горожанками его круга.

— Сергей Сергеевич, правильно — здесь систолический шум?

Голос Лагутина стремительно вынес его из глубин затонувшего прошлого и бросил к яви, в эту палату. Каждый, вероятно, прячет в себе воспоминания, которые нежданно овладевают им тогда, когда следует думать совсем о другом.

— Что? Шум? Да, систолический.

— Значит, митральный порок?

— Далеко не значит… Этот больной покрепче вас, Юрочка, хотя у него действительно систолический шум, а у вас его нет. Не делайте здорового больным. — И, уже выйдя из палаты, продолжил: — Никогда по одному симптому не ставьте диагноза. Человек склонен больше верить врачу, который находит у него болезнь, чем тому, который отрицает ее. Попробуйте-ка потом отнять у него «болезнь»? Не отдаст. Пойдет по поликлиникам, больницам, пока не найдет добряка, который подтвердит ошибочный диагноз. Мы вас здесь, Юрочка, учим понимать, что в терапии не всегда все понятно. А вам, как я вижу, уже все понятно?

Обход продолжается. Из палаты в палату. Выздоравливающие налиты теплом, встречают радостно: посмотрите, это мы… Нет лучшего самочувствия, чем «ничего не чувствовать». Поправится больной — заслуга врача. А если нет? Ведь не скажешь ему — сам виноват. Чтобы продлить жизнь, надо ее не укорачивать. Но люди почему-то очень берегут свою одежду, чистят, проветривают, пересыпают ее нафталином, а вот здоровье — здоровье растрачивают не задумываясь.

Палата тяжелых — свидетельница бессилия медицины. Но те, кто здесь, своим присутствием как бы говорят: мы еще верим в вас, исцелите, придумайте что-нибудь.

Из приемного звонит главный врач:

— Загляните туда, Сергей Сергеевич: сложный случай.

Идут скопом.

В приемном запах эфира, ношеного белья и того непередаваемого, что всегда отличает его от других отделений.

В одной из кабин — тучная женщина:

— Умираю!.. Умираю…

— Так вот сразу и «умираю?» — Сергей Сергеевич нащупал пульс. — А вы не торопитесь. Живите.

Дежурный врач, молодая девушка, слегка волнуется:

— Больной пятьдесят шесть лет, страдала стенокардией. Три часа назад возникли боли в подложечной области. Хирург обнаружил признаки воспаления брюшины.

— А вы?

— А я не знаю: то ли инфаркт миокарда, то ли перитонит? — Худенькая шея уходит под узел рыжеватых волос, прикрытых белым колпаком. Глаза выжидают.

Как много пишут о гуманизме медиков, как мало понимают их те, кто далек от этой профессии. Решать, когда все симптомы спутаны и твоего компетентного слова ждет больная, ждут ее близкие и, главное, ждет вот этот, еще наивный молодой коллега. Профессор! Могучая сила ярлыка. А профессору во сто крат труднее, чем рядовому врачу: тот рассчитывает на кладезь твоих знаний, который, увы, тоже имеет предел.

Логика подсказывает: инфаркт миокарда. Но как исключить перитонит? Хирурги ждут заключения.

— Как думаете вы, Лагутин?

— Коронарная болезнь — область сосудистой патологии. Раз начавшись, она прогрессирует. Причина поражения венечных сосудов… — Юрочка перевел на миг дыхание и, сложив перед собой ладони, снова заговорил с драматизмом и без единой заминки. Ни дать ни взять, чтец-декламатор! Если б такого судить, подумал Сергей Сергеевич, ему наверняка не потребовался бы защитник. Некоторые созданы для сцены, а они зачем-то прут в медицину. Вот и получается: не то врач, не то актер.

— Во-первых, больная страдала стенокардией; во-вторых, одышка. — Из-за халата аспиранта проглядывают лацканы коричневого пиджака и в тон ему — крепдешиновый галстук с радугой полосок. — В-третьих, падение кровяного давления… Суммируя все эти симптомы, считаю: тут инфаркт миокарда…

— Остановитесь, Лагутин. Диагноз должен рождаться в коре головного мозга врача, а не складываться механически из суммы симптомов. — Повернулся к Бурцеву. — Ваше мнение, Виктор Ильич?

Доцент обвел всех взглядом, ни на ком не задерживаясь, и чуть пришепетывая — вчера удалили зуб, — начал также издалека и так же витиевато:

— Случай весьма нагляден…

Никто не слушал его. Лишь Люда и Гриша покорены внушительностью речи, ловят в ней то, чего, по их мнению, не прочитаешь в учебнике.

— Короче, Виктор Ильич. Как же все-таки — оперировать?

— Не торопите, Сергей Сергеевич. По взглядам Разуваева…

— Меня в данном случае интересует не взгляд Разуваева, а ваш, Бурцева.

Но от Бурцева прямого ответа никогда не добьешься. Он настолько «конкретен», что на вопрос, сколько будет два плюс два, способен ответить: «Немного больше трех и меньше пяти».

Женщина застонала. У больных чутье обостренное. Уловила нерешительность врачей.

— А вы что скажете, Белодуб?

— Живот — корзинка сюрпризов… Как можно перитонит не оперировать?

— А если инфаркт?

— Отчаянное состояние больной требует отчаянных мер. Надо идти на риск!

Женщину везут в операционную. За каталкой следует Белодуб, на ходу надевая марлевую маску.

В кабинете стало прохладно. В раскрытую форточку теперь уже робко залетает талая крупка первозимья. На листке настольного календаря — вчерашняя запись: «Послать на завод насчет гастроскопа». Чертовски много у нас инстанций, с которыми надо согласовывать даже изготовление такой пустяковины. Бумажки, резолюции… они съедают недели, месяцы.

Кого бы послать? Бурцева? От точки до точки разжуй ему — все равно вернется ни с чем, скажет: «Главного инженера на месте не было…» А директора? «К директору вы не направляли…» Послать Белодуба? Еще хуже: откажут — взорвется, нажалуется куда-нибудь. Патологически честный человек! Разве что аспиранта Лагутина?.. Этот тонко, ровненько всех, кого надо, обойдет, ни одного угла не срежет.

В дверь постучали и тут же ее приоткрыли. Лагутин. Вежливость соблюдена, а то, что вошел, не дожидаясь ответа, неважно.

— Вы завтра будете на заседании ученого совета, Сергей Сергеевич?

— Очевидно.

— Завтра защищает кандидатскую врач из Института переливания крови… Он очень волнуется.

— Волнуется? А, собственно, почему вас интересует защита?

— Этот врач — муж моей сестры.

— А-а…

— Он очень способный.

— Это покажет завтрашний день.

Юрочка играет в мальчика. Но неподвижное лицо его со сглаженным переносьем не вяжется с ребячеством.

Зборовский взял со стола листок-конспект и быстрым шагом направился к двери: пора на лекцию.

— Прихватите, пожалуйста, Юра, эту кипу, — здесь двадцать четыре истории болезни, отдайте их старшенькой, пусть снесет в архив. Мне они больше не потребуются… Так ваш родственник, говорите, очень взволнован?

— Да. Боится вашей эрудиции.

Проходя по коридору, в дальний его конец, не сразу оторвался от слова «эрудиция». Собирался этим польстить? В клинике балуют Лагутина. Наркомздрав спустил директиву: усилить руководство аспирантами. Юрочке она в самый раз — разомлел: выхаживайте меня, я еще маленький. А Мечников в его годы стал профессором…

В аудитории амфитеатром уходят вверх ряды откидных парт. Удобно и лектору и студентам. Все, что пишешь на доске — она во всю стену, — видно каждому. И каждого видишь ты сам. Можешь обратиться персонально: товарищ третий справа из десятого ряда, прошу сюда… Или — товарищ из… не мешайте слушать соседке. И все-таки для четвертого курса аудитория тесна: двести пятьдесят человек. Душно, как в бане.

На подвесном штативе — таблицы. Доску прикрыл белый экран. Напротив волшебный фонарь. Весь первый ряд заняли Бурцев, Белодуб, Лагутин и остальные: присутствие всей кафедры на лекциях обязательно. Таков твердый порядок, заведенный еще профессором Разуваевым.

…Сегодня — ревматизм. Другие темы иногда поручал читать Бурцеву или Белодубу. Но ревматизм! Слишком глубоко увяз в этой проблеме, чтобы уступить ее другим.

Итак, начнем. Ревматизм.

Тяжелым, неразгаданным недугом шагает он по земле, унося миллионы жизней. Вопрос, который издавна не дает покоя ученым. Этиология заболевания до сих пор неясна. Полагают, что вызывается оно не одной, а совокупностью многих причин.

Пути и методы его ранней диагностики, как и прежде, остаются загадкой. Начало болезни легко проглядеть. Врачи жонглируют диагнозами: «плеврит», «грипп», «туберкулез». Важно не то, что ошибаются, а что могут прозевать поражение сердца. Что мы имеем для вспомогательной диагностики?.. Другое дело — тиф: посеял кровь, выросла палочка Эберта — пиши в историю болезни: «брюшной». Увидел в мазке крови спирохету Обермейера — пиши: «возвратный». Поставил человека под рентгеновский экран — сразу видишь: каверна или абсцесс, плеврит или крупозка. Все ясно.

Усмехнулся про себя: и тут далеко не всегда все ясно. Но для студентов нужно читать проще. Лекцию строить по известному принципу: читать не так, чтобы можно было понять, а чтобы никак нельзя было не понять. Аргументировать не абсолютно всем, что тебе известно, дискуссионным, проблематичным, а надо учитывать, какая перед тобой аудитория, правильно ли преломляется главное, суть темы в голове слушателя.

Если идти к истокам ревматизма, то борьбу нужно начинать с решения проблемы очаговой инфекции: хронически воспаленных миндалин — тонзиллита. Пока представляется лишь один путь — кропотливо выявлять и обезвреживать эти своего рода бомбы замедленного действия.

…Читать еще оставалось двадцать минут. Лагутин перешел из общего ряда, сидит отдельно на стуле. Странная манера выпячиваться! Андрей Белодуб перешептывается с ассистенткой Вишневецкой. Лицо ее постоянно смеется — ямочки, ямочки. Белодуб в терапии находка. Диссертация у него на сносе, еще полгодика и — яичко: доктор медицинских наук. Бурцева опередил! У доцента никаких новых работ, пятьдесят шесть стукнуло, а дальше кандидатской ни с места. В пятом ряду очкастый студент листает трепаную книгу, а возле него девушка посматривает на тяжелые стрелки стенных часов. Значит, лектор монотонен? Затянул? Утомил? Чтобы расшевелить, разжечь, нужен наглядный пример.

— Привезите больного!

Из боковой двери старшая сестра вкатила коляску. С покатого порога колеса завертелись быстрее и, ткнувшись в край стола, остановились. Больного шатнуло, он откинулся к спинке, поморщился. Поморщился и Бурцев. Гримаса такая же — значение разное: у больного она тут же сменилась улыбкой, мол, не тревожьтесь, профессор, демонстрируйте меня; а у Бурцева: все у вас, новоявленный шеф, не так; вот при Разуваеве…

После лекции — нудный осадок. Налил из водопроводного крана стакан воды: в кабинете ни пылинки, а вот напоить столетник на окне Шурочка запамятовала…

И все-таки учебный год радует. Радует, что метод преподавания изменен: повысилась самостоятельная подготовка студента. Лекции подкрепляются практикой — семинарами. Вузы нынче выпустят пять с половиной тысяч врачей. Их старт — дальние места, поедут в деревни, села, кишлаки, в тундру, тайгу. Да, состав студентов не тот, что прежде. Кто сидел на лекциях в Юрьевском? Сын столичного князя Грабовского, брат саратовского купца Елизарова, чадо его преосвященства Богомолова? А теперь в медицинском городке, три четверти — из рабочих и крестьян. Отцы семейств, рабфаковцы, лекпомы. Раньше — одна стипендия на полторы тысячи студентов, сейчас же денежки платят всем: учись, дорогой, учись, только будь человеком… «Даша, хочешь человеком стать?..» Эх, если б тогда ей да нынешнее время!

— Разрешите войти, профессор?

— Инка?

Инка и Николай.

— Мы на Утесова собрались, — говорит Инна. — Хочешь с нами?

— Что ты, джаз — на любителя.

— Надо перевоспитывать тебя, папка. Надо любую музыку знать!

— Ишь ты… пролеткультовка! — щелкнул ее по носу. — А как Николай? Заодно с тобой?

Тот приподнял плечи и, почесывая то за одним, то за другим ухом, изобразил простачка:

— Я — что ж… мы и за Утесова, мы и за Чайковского.

— Выходит, и вашим и нашим?

Девочка взрослеет. Густо накрасила губы. Подал ей ватный тампон:

— Сними акварель, красавица.

Отвернулась: молодость щепетильна. Тараторка перемахнула на второй курс. В коричневом полупальто, отделанном полосками норки, в берете с меховым помпоном, шаловливая, она похожа на Верочку тех далеких путаных дней. Только, как все нынешние, — побойчее.

Стоя у таблицы, Инна объясняет Николаю большой и малый круг кровообращения.

— Но все-таки почему, если палец разрежешь, кровь течет красная, а не синяя? — допекает он ее.

— Да чего с тебя взять: хи-и-мик! Молекула! — злится Инна.

Какие необычные ситуации рождает суматошная жизнь — создатель острых сюжетов. Юнцы дружат. У Веры на этот счет свое мнение, ее материнское сердце коробит: зачем дочь таскается по городу с «комаровским увальнем»?

— Опаздываем! — неожиданно срывается с места Николай, Взглянул на часы, крупные, тяжелые, они шире его запястья. — До свиданья, Сергей Сергеевич!

Никогда не назовет просто отцом. Если даже наедине. Как, бывало, и Даша — по имени-отчеству и на «вы»: «Сергей Сергеевич… Сергей Сергеевич…»

Инна приласкалась, провела ладошками по бритой щеке, как бы пытаясь смахнуть усталость с него.

— Так мы пошли, папка?

Проводил до вестибюля. Чуточку постоял, потом опять поднялся к себе. Подошел к окну. Во дворе, за штабелями недавно выгруженных дров, студенты облепили сарай. В нем кролики: уши шустрые, высокие, торчком, мордочки белые; глиняные кормушки. У крольчатника Инна схватила Николая под руку и потянула к воротам. Пересекли мостовую. Молодые, порывистые. Плечом к плечу идут по тротуару, помахивая портфелями в такт шагам. Взрослые, совсем взрослые — живой счет прожитых лет.

В кабинет быстрым шагом вошел Белодуб. Вынул из папки листки бумаг, зажатых скрепкой, положил их на стол и бухнулся в кресло.

Говорят, каждый профессор имеет на кафедре своего «первого человека». Назовите его «правой рукой», «любимчиком», как хотите. Он может быть доцентом, ассистентом, аспирантом, даже обыкновенным студентом. Но этого «первого» всегда отличишь от других: по тому, как сидит вполуразвалку, по легкости ли беседы его с шефом, потому что именно его, а не кого другого, просят быть ходоком к профессору.

Белодуба в медицинском городке нарекли «вице-Зборовским», хотя повода к тому никакого. Сергей Сергеевич сдержан, всегда опрятен, каждой нянюшке кивнет. Андрей же Карпович Белодуб что ураган: все бегом да бегом и «здравствуйте» не заметишь, сказал или нет. Гордый? Ничуть. Просто весь до макушки в делах. А не появится в клинике день-другой, профессор без него, что без дудки пастух: и врачей не дозваться, и семинары срываются, и вроде не знает, кого из больных вне обхода осмотреть, кого на лекции демонстрировать.

Белодуб сидит бледный. Ранние ломаные морщины. Клочья не разбери-бери как зачесанных волос. Нос мокрым платком вытирает.

— Загрипповал?

— Да. Целых две главы отгрипповал. — Указал глазами на рукопись. Поджал левое колено к животу. — И язвочка обострилась. — Правую ногу вытянул вперед, вертит ботинком, словно Чаплин на экране.

Нет, «вице-Зборовский» ничем не походит на шефа, не похож ни на какого «вице».

— Вы что-то хотите сказать мне, Андрей Карпович?

— Хо-тим, — едко скривил губы, — хочу сказать, что номер с Куропаткиной вам не пройдет.

— Почему «номер»?

— Потому, Сергей Сергеевич, что блат противопоказан даже профессорам.

— Насколько мне известно, вопрос об аспирантуре Куропаткиной решен в ее пользу. При чем тут вы, Белодуб?

— При том, что комиссия по распределению направила Куропаткину на Дальний Восток. А она отвертелась: «Сами поезжайте! Я же из Ветрогорска — никудышеньки». Еще бы!.. Папочка — профессор, дружок их дома — директор института, а добрячок Зборовский предоставляет аспирантуру… Лафа!

— Не скрою, охотно беру ее: диплом с отличием, знает английский. Отец ее действительно просил меня…

— Уже три часа, Сергей Сергеевич, — объявляет, входя, Бурцев. Такое открытие доцент делает ежедневно. Оно означает: «Ухожу». Всякий раз ровно в три, ни минутой позже, появляется он в кабинете, вынимает часы из карманчика брюк, считая своим долгом доложиться. Но вовсе не для того, чтобы узнать, нужен ли шефу.

— Придется задержаться.

— Почему?

— Будем составлять план научных работ.

— Я уже продумал свой план на будущий год.

— А не лучше ли… начнем с того, что сделано вами в нынешнем?

— Вы имеете в виду методику лечения абсцессов легкого?

— Хотя бы.

— У меня теперь другое на уме: решил заняться новокаиновой блокадой при… Кроме того, собираюсь…

— Одним словом, Виктор Михайлович, как всегда? И тэ дэ, и тэ пэ?

Доцент Бурцев в каждой новой теме — ни одной не доводит до конца — заранее авторитетно предрешает исход поисков. Трудно воспитать в себе равные отношения к людям. Вместе с кафедрой унаследовал от Разуваева Бурцева и Белодуба. Первый из них вежлив, голоса не повысит, а ты весь кипишь. Второй же наговорит кучу дерзостей — зла на него никакого. С ассистентом легко, но доцент… Здесь он или нет его — клиника сама по себе, доцент сам по себе.

— Чуть не забыл, — спохватился Зборовский. — Загляните-ка, Виктор Михайлович, сегодня вечерком ко мне домой. На часик. Набросаем вчерне расписание лекций и семинаров на семестр.

— Помилуйте, Сергей Сергеевич, дня, что ли, мало? Этак ни в театр, ни в баньку не сходишь…

Белодуб неприязненно взглянул на доцента:

— Завидую вашему свободному времени и вашим свободным мыслям. Впрочем, — добавил он со свойственной ему откровенностью, — не завидую ни тому, ни другому.

Глава VII

Николай идет к одноэтажному белому зданию, где размещаются профком, партком и комитет комсомола. Обледенелая дорожка посыпана песком. Ветерок предвещает близкую оттепель.

…Невольно к этим грустным берегам

Меня влечет неведомая си-и-ла…

Вчера в театре Инна, коснувшись губами уха, прошептала: «Смог бы ты меня обмануть, как князь?»

Улыбнулся: «Это князья такие вредные. У меня совсем другое социальное положение». Чудачка! Зачем обманывать? Смешно — живя в одном городе, они переписываются, адресуя свои послания «до востребования». В письмах она откровеннее. А встречаясь, говорит о чем угодно, но только не о том, о чем пишет.

В коридор комитета комсомола свет проникает сквозь тусклое стекло двери. Но даже в темноте прошел бы не споткнувшись: столько хожено этим путем!

— Салют, Нюрочка! — приподнял руку над головой.

Не ответила. Ворохом собрала лежащие на столе бумаги и сунула их в ящик. Положила на стол руки, сцепила пальцы.

— Что за церемония? Может, я адресом ошибся? Может, здесь не комитет ВЛКСМ, а… Лига наций?

— Плоско, Колосов! — На бледном лице Нюры ни улыбки. — Видишь ли… Давай, Колосов, начистоту: профессор Зборовский тебе родственник? — Смутилась, и оттого, что он заметил это, смутилась еще больше.

— А тебе-то что?

— Увиливаешь? Отец он тебе?

— Ну отец.

Несколько раз сжала и разжала кулак, словно показывая, что сильна.

— Выходит, ты, Колосов, профессорский сынок? А факт этот в своей биографии скрыл? Получал стипендию, имея обеспеченного папашу? — Лицо-каравай стало плоским, как блин. Белые ресницы, белые волоски там, где место бровям… — Почему прячешься за фамилией Колосов?

Николая охватила гневная дрожь. По лицу и шее растеклись красные пятна.

— Да чепуха это! Понятно? Чепуха! Я сын матери!

Ушел не попрощавшись, предоставив все самотеку.

Еще в раннем детстве знал, что на всей земле единственный самый близкий друг у него — мать. Одна мать. Даже не подозревал, что, как и у других детей, у него есть отец. Учился уже в третьем классе, когда мать впервые открыла ему то, что так нелегко, видимо, утаивала. «Поедем к нему!» — обрадовался. «Подрастешь — свидишься, — ответила. — А пока нельзя». Почему нельзя, не укладывалось в его головенке. Мог ли он, мальчишка, знать, что в человеческой жизни бывает и так: где-то есть, здравствует кровный отец, а сыну дорога к нему заказана.

Когда поступал в институт и слесарем на завод, анкетные вопросы не смутили, рука легко вывела: «Отца не знаю, живу с матерью». Как быть теперь?.. Что связывает его со Зборовским? Очень немногое. Мать уговаривала навещать Сергея Сергеевича. Теперь он ближе знает его. И зла к нему нет, и жалость какая-то появилась.

А Нюрка? Неужто она в самом деле сухарь, машина законностей, не вникающая в человеческую сущность?

Возникло «дело».

Унизительно доказывать, что ты не верблюд. Что есть вещи, которые не втиснешь в анкету. Что ни одна анкета ни в какие годы не давала исчерпывающих данных о живом человеке. Зборовский существует? Да. Николай Колосов его сын? Да. Получал стипендию? Да. Мог отец-профессор прокормить сына-студента? Да. Со стороны все соответствует истине. И тот, кто состряпал анонимку, — а кто кстати? — попал в самую точку, знал, во что целил.

— Самосуд себе учиняешь? — узнав обо всем, возмутился Бориска. — Черт знает что! Не принимай близко к сердцу.

— Иначе не умею! Я говорю Нюрке: дай взглянуть на письмо. Не показывает: «На бюро будем разбирать».

— На бюро? По анонимке? Брось валять дурака! Анонимка — документ трусов.

На заседании комитета комсомола Бориска вспылил:

— Хватит косточки перемывать: Колосов — Зборовский, Зборовский — Колосов… Фамилии сути дела не меняют. Вы чего добиваетесь?

Все же Бориска забеспокоился. Хорошо знал Нюрку Кирпу, эту бесстрастную флегму, охочую до судилищ. При такой святоше дело может обернуться всяко. А Николай озлоблен, выбит из колеи. Зачем, говорит, идти на судилище, если приговор вынесен авансом? Плюну на все, и — айда в Комаровку.

И Бориска не стерпел, отправился в райком партии.

Скинул в раздевалке пальто, — из протертой подкладки вата торчком. Размотал вигоневый шарф, вытер ноги — и прямо в приемную. Секретарь райкома Черных случайно вышел туда же. Сел рядом.

— Перегнули? Безобразие, товарищ Клямкин, — возмутился секретарь. — Беда в том, что иногда у нас делают не то, что важнее всего, да еще с тупым верхоглядством. — Дорисовал на листке бумаги домик в три окна, крылечко, дорожку и солнце за горкой. — А Колосову, твоему другу, передай: пусть не тревожится, живет себе и здравствует. В институт я сам позвоню. Нет, напоминать мне не надо.

Сидя на корточках, Зборовский роется в шкафу. Рукописи, рукописи, результаты наблюдений, реферативные обзоры…

Больные спят, бесшумно ступают сестрицы и нянюшки. Мертвый час. Час, когда никто не мешает. Можно заняться картотекой, править. Но писать, готовиться к лекциям привык только вечером и дома.

Сипло зазвонил телефон. Сергей Сергеевич нехотя обошел письменный стол, сел и лишь тогда снял трубку:

— Слушаю. — Никакого ответа. Вероятно, звонят из телефонной будки? — Монету опустите!

— Кха-кха…

— Ну говорите же! Я слушаю вас.

— Можно профессора Зборовского?

— Это я.

Снова: «Кха-кха…» Затем:

— В-вы?.. Вы и есть товарищ Зборовский?

— Да.

— Сергей Сергеевич? Кха-кха…

У человека, очевидно, бронхиальная астма. Переждав, спросил:

— Что вам угодно?

— Сергей Сергеевич?

— Еще раз спрашиваю: что вам угодно?

Невидимый собеседник хохотнул:

— Милейший профессор, хотел бы на вас взглянуть.

Что за фамильярность?! Незнакомец просил встречи, безотлагательно, сегодня же, сейчас, где-нибудь поблизости, хотя бы в итээровской столовой «Уголок».

Зачем встречаться, объяснить не хочет. Забавно, однако. Попросил назвать фамилию.

— Узнаете при встрече, — услышал в ответ.

Неведомо почему потянуло на более чем странное приглашение. Верочка сказала бы: «Ведешь себя как мальчишка. Ты же, не забывай, профессор».

— Ну что ж, давайте встретимся. Поговорим.

Голос в мембране оживился:

— Нам действительно есть о чем поговорить.

Надевая в вестибюле пальто, подумал: куда и зачем ты идешь? Нелепо.

За поворотом стоянка такси. Отсюда до «Уголка» ходу минут пять.

Незнакомый высокий человек ждет там, где условились. Медленно прохаживается, заложив руки в прорезные карманы коричневого кожаного пальто. Фетровые бурки. Седые виски. Сразу видно — номенклатурная единица.

— Я Зборовский, — протянул ему первым руку. — Кто вы?

— Зря назвались, узнал бы и так вас. Ей-ей узнал, Сергей Сергеевич.

Голос очень знаком, как в теплую ванну окунул он в далекое, давнее.

— Что, не ожидали такой встречи? А ведь она могла состояться значительно раньше.

Мы браним, пушим провинцию, а покинув ее, вспоминаем не без грусти. Да, был пыльный уездный городишко. Крохотный вокзалишко. Хирург Соколов. Семья Лемперт. Следователь Кедров… Кто же оставил о себе недобрый след? Владелец иллюзиона «Экспресс»… Вспомнил экстренное сообщение, расклеенное на столбах Нижнебатуринска: «Арстакьян — аферист», «Арстакьян — шпион». Кто знает, может быть с того дня, как прочел это, и поколебалась вера в людей?

Теперь уже не сомневался, что перед ним…

— Если не ошибаюсь, вы — Арстакьян?

— Именно. Древний знакомый.

«Знакомый-го знакомый, но ты, брат…»

— Да, шпион, — громко рассмеялся тот, угадав его мысли. — И вам такое про меня слышать доводилось?

— Кажется, после ареста вы совершили побег?

— Последнее несомненно: побег состоялся. Итак, давайте знакомиться заново: я — Черных.

Не зная, почему Арстакьян и Черных — одно и то же лицо, Зборовский ждал объяснений.

— Совершим, уважаемый профессор, экскурс в дни нашей с вами молодости. В царские времена мне довелось скитаться по многим местам и под разными кличками.

Два-три раза обошли они кварталы. Два-три раза возвращались на одно и то же место — к итээровской столовой.

Нет, это не сон. Молодой питерский земец Сергей Зборовский даже и не подозревал, что следователь Кедров, «буржуа» Арстакьян, бесцветный работяга Харитон и — кто бы мог подумать! — даже лубочный мужичок из Комаровки Фомка… все это были люди одной партии, одной идеи, люди большевистского подполья, о которых теперь пишут в мемуарах. А «Будильник» — эта балаганная газетка просто служила ширмой для нелегальной типографии, где по ночам печатались листовки и рассылались в ближние города.

— Почему же вы избрали для этих целей Нижнебатуринск? Ни заводов, ни фабрик в нем. Рабочих — раз-два и обчелся.

— Узнаю вас, Сергей Сергеевич. Ученым стали, а все та же наивность. Что представлял собой в те годы Нижнебатуринск? Городок-болотце. Мелкие дворянчики, сытенькие мещанишки. Даже вы, «третий элемент» — земские врачи, агрономы, статистики… — только и делали, что руками размахивали. Рабочий класс там был не силен? Как раз на руку: хорошая маскировка. В тринадцатом, после забастовки в Баку, я бежал. Партия направила меня в Нижнебатуринск. Поручили типографией заняться.

Так Зборовский узнал, что Арстакьян был вовсе не Арстакьяном, а саратовским студентом Александром Черных, изгнанным из университета за «неблагонадежность». И ни в какой долине Аракса он никогда не жил. Кедров устроил его побег из тюрьмы, все о нем знал, А его, Зборовского, в это не посвятил. Харитон, расклеивавший афиши на заборах сонных улочек Нижнебатуринска, и тот ведал больше. Проснулось нечто похожее на обиду: самое важное, значительное в те годы проходило мимо. Сам сторонился? А ведь какой-то участок жизненного пути он шагал с ними по-соседски рядом.

— Как видите, да-а-ра-гой Сергей Сергеевич, не все старое плохо?

— То есть?

— Старая дружба, например.

Пролегли версты многих лет. Никаких следов от того «инородца». Ничего общего с нижнебатуринским аристократом. Секретарь райкома. Он весь переполнен хлопотами, живет в постоянном цейтноте: забот по горло — времени шиш. Продуктовые карточки отменили, с промтоварами, друг, затор; торгсины людей развращают; индустрия индустрией, а все же надо подумать и о том, чем пуп свой голый прикрыть. Строим суконную фабрику. Вы что, не заметили?

Вечерний город после трудового дня. Улицы освещались скупо. «Экономьте электроэнергию!» — призывала пятилетка. Горсовет дал указание отключить световые рекламы, уменьшить количество фонарей.

Пронзительная трель милицейского свистка спугнула торговку-частницу. Она поспешно прикрыла свою корзину старинной, в зеленую клетку, шалью.

— Фью-ить! — озорно присвистнул ей вслед Черных. — Видал спекулянточку? Тоже свой план выполняет. Повсюду царь-капитал, царь-нажива силки расставляют. На днях злостного перекупщика арестовали, жена его в дрянненьком пальтеце, а в сундуке — норковая и каракулевая шубы, чернобурки. В стене кухни заштукатурены бриллианты, кольца, рубли царской чеканки, слитки золота. А зачем они им? Сам да жена. Три века живи — всего не проживешь.

Постаревший, но порывистый, по-прежнему неугомонный Арстакьян.

— Есть у меня вопросы, профессор.

— Пожалуйста, Арам Гургенович.

Черных засмеялся.

— Вопрос номер один: известно ли вам, как я напал на ваш след?

— Нет, конечно.

— Вопрос номер два: кем вам доводится Колосов?

— Колосов?.. Мой сын.

Арстакьян всегда поражал его своей осведомленностью.

— Здесь он? В Ветрогорске?

Да ведь знает же, бестия, что здесь!

Затем Черных рассказал о Клямкине, о «деле Колосова»: что ж, бывают такие горячие, вернее тупые, головы — рубят с плеча. Убавил шаг:

— А как она?

— Кого вы имеете в виду?

— «Дашурку».

Бесчестное остается всегда при тебе.

— У меня другая семья. Еще сын… И дочь.

— Задним числом могу теперь сказать: неважнецкая душонка была у доктора Зборовского. У того… в паутине условностей. — Сказал, будто приговор объявил. — Тинку, Августину Николаевну, помните?

— Помню. Вашу жену?

— Ну, положим, тогда она еще не была женой, а выполняла партийное задание, чтоб придать моей личности престиж семьянина. Но потом мы действительно поженились. Так вот, у Тинки сердце зашалило. Стали мы интересоваться врачами, и тут выплыла фамилия профессора Зборовского. Не тот ли? Я, конечно, слышал, что какой-то Зборовский принял разуваевскую кафедру, но и в голову не пришло, что это вы, тот самый патетический нижнебатуринский Цицерон, который не прочь был пустить слезинку в защиту мужичка.

Патетический Цицерон! Вот каким выглядел питерский земец в свои лучшие молодые годы. В памяти, одна за другой, сменяются картины: рассуждал с Андреяном, спорил с Соколовым, даже с Бэллочкой пытался философствовать. И только Даша понимала: не о себе он печется — о таких, как Марфа Воробушкина, которая желвак на ноге серпом срезала; о таких, которые либо в банях «родют», либо богу душу отдадут. Он, доктор, терял веру в себя, а Даша верила в него.

Свернули на боковую улицу. Преследуемый неотвязной мыслью, Зборовский спросил:

— Почему же вы, те, кто был ближе к истокам революции, кто готовил взрыв старого мира, чуждались «патетических Цицеронов»?

— Да-а-ра-гой мой пра-а-фессор, — сымитировал армянскую речь. — Честный ча-аловек рано или поздно не мог не прийти к революции. И вы ее приняли. Мысль приобщить вас к активным делам, конечно, созревала в нашей группе. Мы приглядывались. Ну а тут меня арестовали… Грянула война… Потом революция… Вот вы и сами пришли к партии.

— Я беспартийный.

— Это сути не меняет.

Подошли к улице Декабристов, где жил Черных.

— Зайдем? — предложил. — Августина Николаевна будет очень рада.

Узкая лестница. Маленькая квартирка. Ни бронзовых часов, ни мрамора, ни ковров — ничего нижнебатуринского. Фанерный шифоньер. Такой же буфет. Трехподушечный диван, обитый зеленой в ромбиках тканью.

Черных пропустил гостя вперед, не успев назвать его имени.

— Зборовский? — воскликнула Августина Николаевна.

— Узнала, Тинка?

— Ну как же! Бородка, бровищи и вообще… Давайте шляпу.

Заговорили легко и просто. О всяком. О разном.

— Потолстел, постарел, даже противно. — Стояла в цветастом фартучке, вопреки ожиданиям стройная, с пышной — нет, не прической — копной подстриженных волос. — Помните «Экспресс»? А вашу злосчастную «Каплю молока»? А мое варенье? — Подмигнула мужу: — Хорошей я мадам Арстакьяншей была?

Вместе бежали они из вятской ссылки. Год прожили в Женеве. Встречались с Лениным. Командуя батальоном, Арстакьян дрался за Советскую власть под Псковом, а она работала в Чека. Потом с дехканами громили басмачей. По выжженным палящим солнцем степям Сурхан-Дарьи; по предательским горным тропкам, где лошадь ступала с опаской; по оторванным от мира кишлакам — до самой Афганской границы.

— А помнишь, Саша, Сангардак? Целый бунт там подняли, как увидели меня, женщину без паранджи. Весь кишлак по пятам ходил… А налет басмачей возле Тюльпак-Чинара? Вся Советская власть там была всего-то: Саша — уполномоченный ГПУ, начальник милиции и шесть милиционеров. Возвращались мы с гор, ночь тихая, лунища огромная. Остановились. Рядом — ущелье. Смотрим: на дне его костер, вокруг — басмачи. Штук пятьдесят.

— Так-то вот и подсчитала, пятьдесят, — засмеялся Черных. — А как тебя схватил бай-басмач, не рассказываешь? Как в пески пытался увезти? Едва отбили. Смотришь, украсила бы своей особой ханский гарем.

— А помнишь, Саша?..

О пережитом рассказывали весело, с юмором. Хотя, кому не ясно, как трудно складывались такие биографии. Все это было, все это пройдено.

Саша, Тинка. Тут все настоящее, тут — счастье.

— Ну а вы как, Сергей Сергеевич?

Черных остановил ее глазами. Набросив на спинку стула пиджак, сдернул с гвоздика телефона листок и стал его читать: там, видимо, записывалось, кто, когда и зачем звонил.

— Кого из нижнебатуринцев встречали? — спросила она за чаем и тут же прибавила: — А знаете ли, кто Арстакьяна в Нижнебатуринске раскрыл? Предал?

— Нет.

— Нефедов.

— Нефедов? Этот учитель-коротыш?

— Но каков, подумайте только, был этот кропач: сам все организовал — и донос, и свидетелей. Заявленье в жандармское управление написал крупным каллиграфическим почерком, а свою подпись поставил в самом низу листа, где-то сбоку, махонькую-махонькую. Фотокопию сего документика нам из архива переслали друзья.

Черных снял со стены мандолину и, затренькав, весело запел:

На горе самовар,

Под горою чайник.

Меня милый полюбил —

Милиции начальник.

— Ну и вкусы у тебя, секретарь райкома, — качнула головой Августина Николаевна.

Вспомнили Кедрова. До сих пор живет в Нижнебатуринске.

Время позднее — второй час. Черных записал ему номера своих телефонов — домашнего и райкомовского:

— Звоните.

Пожимая руку Августины Николаевны, Сергей Сергеевич счел нужным сказать и ей:

— У меня… другая семья. Не с Дашей.

— Что ж поделаешь.

Зборовский возвращался домой тихими улицами и переулками, на которых ранее никогда не бывал. Шел по расчищенным от снега асфальтированным и плиточным тротуарам, по булыжным мостовым. Попадал в тупики. Что думают о нем Черных и Тина? Не сомневается: думают плохо. Он испытывал какую-то самим не разгаданную боль, будто что-то очень важное упустил а своей жизни. Конечно, есть цель у него: медицина, наука… Она уносит часы, дни, годы… Чего же больше на его пути — потерь или находок?

За длинным складским зданием — театр имени Горького. Двое рабочих, стоя на подвесной люльке, подтягивают вверх огромный портрет. В кайме электрических лампочек знакомый силуэт писателя. На полотнище: «К 40-летию литературной деятельности А. М. Горького». Сбоку, у входа в театр, — афиша: «Егор Булычов и другие».

Пересек дорогу в неположенном месте, в середине квартала. Мимо прошла молчаливая парочка. Два часа ночи. А Вера и не спросит, где пропадал.

Счастье. Сейчас все спорят о том, как понимать счастье. Диспуты устраивают. И судят о нем по-разному, каждый со своей колокольни. Что ж, и у него семья как семья: Верочка, с которой вместе рос, к которой привык; Инночка, острая живая девочка, мешая, она никогда не мешала; удочеренная, всегда оставалась своей, близкой. Есть шалун Петь-Петух, с которым не хватает времени возиться, — им всецело завладела Верочка. Она считает, что с воспитанием сына все идет благополучно. Но вот на днях на перемене Петь ударил девочку ногой в живот. Напуганный, сбежал домой и прикинулся больным… А в общем, семья как семья. «Саша», «Тинка», — попробовал съязвить, но тут же понял: глупо.

Нет, встреча все-таки освежила. Прошлое потянуло к зеленым берегам Комарихи. Взглянуть бы на те места. Остановить такси — и на вокзал, до Нижнебатуринска, до Комаровки. К Даше. Николай говорит — ни добром, ни злом не вспоминает она его. Никак. Лучше бы злом, чем никак.

Уйма вопросов. Как на процессе старосты Кучерявого. Но тогда удалось установить истину — кто занес топор над молодой женщиной. У судьи были вещественные доказательства, логика. А где логика в его отношениях с Дашей и Верой?

Прежде из Комаровки поступали к нему редкие письма — сухие отчеты: сын вырос на столько-то сантиметров, сын учится хорошо, перешел в пятый… шестой… седьмой класс. Четкие, круглые буквы. И всегда одна и та же подпись: Дарья Платоновна. Официальная, строгая, она напоминала о меже, которую не переступишь. С тех пор как Николай в Ветрогорске, Комаровка молчит.

Глава VIII

Если Николай учился в Ветрогорске, то Фомкиных детей, сначала Федю, потом и Ольку, занесло еще дальше — в Ленинград.

Сразу же, в день ее приезда, Федя начал знакомить сестренку с городом. Аничков мост с четырьмя бронзовыми юношами, укрощающими коней; Дом книги — шесть этажей с башенкой, а над ней стеклянный земной шар, вот-вот скатится; напротив — Казанский собор. Олька меж колонн — что птичка меж дубов.

Все выше, и выше, и вы-и-ше

Стремим мы полет наших пти-и-ц…

Голосок ее взвился под самую верхотуру.

Олька в Ленинграде прижилась. Впрочем, в первый день оконфузилась, вскочила на подножку идущего трамвая и постучала из тамбура в дверь вагона: «Можно войти?» Пассажиры заулыбались. Так же с разбегу вошла она в непривычную для себя жизнь большого города.

В восьмиметровую комнату на седьмом этаже, где жил Федя, соседка внесла вторую кровать. Железную, с пружинным матрацем.

— Сына моего, Витьки, постелька, он у меня на летчика учится. Приедет — познакомитесь.

Соседка — инвалид. В квартире ее зовут кондукторшей. Трамвайной кондукторше отрезал ногу трамвай.

Целыми днями Олька в Университете. Учится на геолого-географическом. Реки… подземные потоки… горные породы… С Витькой-летчиком она познакомилась. Ездила с ним на каток, ходила в театр. Витька — по уши в нее. А она: замуж — ни за что! В квартире на Гончарной разные люди, а девушек — она одна. Олька для всех оставалась Оленькой. Тоненькая, но уже не тощая, щеки румяные, а веснушки?.. Так они же к зиме начисто стираются, что резинкой карандаш с бумаги.

Почтовому отделению на углу их дома хлопот прибавилось — со всеми ребятами-земляками в переписке: и с теми, кто в Комаровке, и с теми, кто в Глыбинске, Ветрогорске, Москве, Томске… Опустит в щелочку почтового ящика конверт и, куда бы он ни был адресован, прошепчет: «До скорого свидания!»

Но Комаровка не пустела. Один уедет, другой народится. На районной конференции работников здравоохранения Дарья Платоновна не утерпела, взяла слово: «Ни яслей у нас, ни консультаций, зуб заболит — тащись за десять километров в Зайково. Как лекпом, как депутат райсовета, считаю…»

Сколько раз в райздраве Соколов вежливо выпроваживал ее за дверь: «До свиданья, Дашенька! Иди». А она — снова в дверь. Зато Комаровке и ясли, и зубного врача обещали.

О своем сыне Дарья Платоновна знала теперь не больше других матерей, чьи дети вылетели из родного гнезда. Письма. Короткие отпуска. Иногда приезжал с ним гостить однокурсник Бориска. Ходили на дальние, затянутые тиной озера, где допоздна квакали лягушки; забирались в полуразрушенную церковь, что вблизи нижнебатуринского тракта. Иногда раннее утро заставало их на грибных урочищах. Ягод и грибов в Комаровке тьма. Подходил к концу август. И снова сын уезжал в Ветрогорск. Как-то спросил: «Тебе, мама, без меня тут одиноко?»

Когда сын впервые уехал в Ветрогорск, ему шел восемнадцатый, ей едва перевалило за тридцать шесть, И то, что люди называют личным счастьем, конечно; нашла бы… Одиноко? Кругом ведь люди. Все, кто с детства знал ее, кто помнил «фершалшой», уважают, «нашей докторицей» зовут. Она любит людей, люди любят ее. Да нет же, нет у нее одиночества! Только однажды, тысячу лет назад, случилось так, что человек крепко обидел ее… Ее это обида, больше никого не касается.

Разлука терзала сердце. Будь сын учителем, врачом, агрономом — наверняка бы вернулся домой. Но что делать химику в Комаровке? В Ветрогорске, пишет Николай, есть завод «нужного профиля». Упрашивает: приезжай, мама, комнату завод даст. Поехать? Но как бросишь здесь все? И как скажешь мальчуге, что Ветрогорск пугает ее? Что боится встречи с некогда близким человеком? Дети не понимают, что их отцы и матери тоже имели свою юность, без единой морщинки и седого волоска.

Все же решилась…

Снова, как тогда, в девятьсот тринадцатом, заколотила окна и двери своей старой, прошлым летом подновленной, избы. Тут шла ее жизнь. Тут наливалась соками и сыновняя юность.

В кабину автомашины села озабоченная, взволнованная.

— Счастливо оставаться!

— Счастливый путь!

От станции Зарайское до Нижнебатуринска два раза в сутки ходит «подкидыш». Из Нижнебатуринска до прибытия поезда дальнего следования успела дать телеграмму Николаю. А на следующее утро на станции Ветрогорск-2 он встретил ее.

— Мама!.. Наконец-то!

— Мальчуга!

Рослая, но чуть ниже его, она стояла, спокойно улыбаясь. Драповое синее пальто, серый пуховый платок, высокие резиновые сапоги. Вокруг глаз — раньше не замечал — легкая сеточка морщинок.

Ветрогорск не Комаровка. Асфальт улиц блестит, будто нарочно вымыт к ее приезду дождем. На стоянке такси очередь: пропускали машину за машиной.

— Трудно мне будет здесь, — сказала мать. — Привыкла к тихой жизни.

— Какая там уж «тихая» она у тебя, сельской фельдшерицы? И по ночам будят, и днем не присесть.

Комната у Николая просторная. Большое окно, балкон. Живет, как все холостые: железная кровать с тюфячком, два стула да вешалка. К самому подоконнику придвинут стол. На нем чертит, тут же и ест.

Она привезла с собой яблоки — рассыпчатый апорт, комаровский, крупный — ладонями не обхватишь.

— Эти — тебе, а эти свези… ему.

Вечером за ужином заявила:

— Денька два отдохну, осмотрюсь — и на работу устроюсь.

— Хорошо бы посоветоваться с Сергеем Сергеевичем.

Решительно воспротивилась:

— Не вздумай! Нынче в медицинских сестрах всюду нужда. — И тихо обронила: — Ты ему, мальчуга, обо мне — ничего. Понимаешь? Мы с тобой все будем решать вдвоем. Как и прежде.

О своей встрече с Сергеем Сергеевичем и разговора не допускает. Только спросила:

— Он что… такой же?

— Я его другим не знаю.

— Да, правда. Волосы зачесывает как там, на фотографии?

— Нет. У него лысина.

— Лысина?.. Так рано?

— Ему под пятьдесят.

— Ах да, под пятьдесят.

Узнав о приезде Даши, Зборовский собрался было к ней: в одном городе жить и не видеться? Прошло столько лет, что добрыми-то друзьями можем остаться.

Потом предложил:

— Я буду ждать ее в «Уголке», — называть по имени уклоняется.

…Он долго ждал. Створки входных дверей неслышно открывались и закрывались. Русые, на прямой ряд, гладкие волосы, легкий румянец и, как у Николая, голубые глаза. Такой была Даша. Давно. Двадцать четыре года назад.

Подошла официантка, подала меню. Заказал кофе, бутерброды, пирожки.

Во время нэпа здесь, в полуподвале «Уголка», размещался ресторан «Аист». Жирные, лоснящиеся шеи торговцев. Галантные ювелиры. Вихляющие бедра. Духи «Коти», «Ореган»… Фокстрот. Чарльстон. Все это саднило сердца тех, кто завоевывал революцию. В годы первой пятилетки в «Аисте» открыли столовую «Уголок»: для итээровцев. Кормили по талонам. После отмены карточной системы вывеску столовой сменили на другую: «Кафе „Уголок“». Небольшой сводчатый зал мягко освещался электрическими лампочками в позолоченных желобках: они тянулись по карнизу потолка. Единственное кафе, где столики не раскинуты врассыпную, а прячутся в кабинах за ширмами. В простенках узкие зеркала. Стулья обиты красным плюшем. На высоких тумбочках в китайских вазах летом и зимой живые цветы. И во всем Ветрогорске не сыскать таких, как в «Уголке», слоеных пирожков.

Кофе остыло, затянулось морщинистой пленкой. Даша не пришла.

Потом не совсем ловко Николай пытался объяснить:

— Отказалась. Ну как бы вам сказать… Наотрез отказалась.

— А что, она очень сдала?

Проще было бы показать отцу ее фотографию. Как-то заговорил об этом с матерью. Вскинула на него свои помрачневшие глаза:

— Зачем ворошить минувшее?

Пусть Сергей Сергеевич никогда не увидит меток, которые оставили на ней неумолимые годы. Она помнит его таким, каким засекло сердце: молодым… красивым. Пусть лысеющим, пожилым знает его другая… Взглянула на себя в зеркало: на четко очерченный нос, лоб без единой бороздки, скрученные в узел густые волосы. Такие профили нередко выводят школьницы, едва возьмутся за карандаш. Улыбнулась себе: забыть о своем паспорте, какая бы дата рождения в нем ни стояла, право не грех. Но больше тревожило ее не то, что думает Сергей Сергеевич о ней, а то, каким находит он Николая. Всю себя вложила в сына. Удалось ли вырастить из него человека?

Совсем другие тревоги одолевали Веру Павловну.

Снова Петь-Петух набедокурил. Директор вызвал ее и сказал: «Поступок вашего сына недостоин ученика советской школы». — «В чем дело?»

Преподаватель оговорился, назвал Лермонтова Юрием Михайловичем, а Петь подхватил, стал в переменку глумиться: «Хвастает, что вышел из пастухов; оно и видно — далеко от пастуха не ушел». «Глупым назвать вашего сына нельзя. Но он высокомерен, забывает, что сын профессора вовсе не сам профессор».

Пустяк, а раздули: «Недостоин… советской школы». Вернулась домой. В передней, стягивая боты, увидела: на вешалке пусто — ни одного пальто.

Домработница Маша развела руками:

— Сергей Сергеич, пообедамши, отбыл на ихнее ученое общество. Петь-Петух — на каток. Инночка с Николаем сначала в кабинете папашином сидели, а потом заторопились: «Мамочке скажи — в теятр уходим»…

Ушла. Опять с «сынком» из Комаровки. Два дня назад «Хованщину» слушали, еще днем раньше ходили на лыжах за город… Зачастил! Годы студенчества идут к финишу. Неужели тебе, девочка, не ясно, что пора прекратить этот флирт, что твоя дорога совсем с другим?

За окном мельтешит снежок. Зубчатый край тюлевого занавеса тенью лежит на стекле. В комнате тепло, но Веру Павловну знобит.

Возвратился Сергей Сергеевич:

— Николай не приходил?

Не ответив, спросила:

— Ты, Сережа, ничего не замечаешь?

Косматые брови шевельнулись. Что-то в ее словах почудилось настораживающее.

Сейчас запрется в кабинете, и снова не поговоришь. Заторопилась:

— Ты вроде не муж, а сосед по квартире. Инночка носит твою фамилию. Ты обязан думать о ней!

Что ж беспокоит Верочку? То, что Инна, которая носит его фамилию, не будучи его дочерью, и Колосов — кровный сын, который носит фамилию своей матери, сдружились? Что ее сердит? То, что он в какой-то мере старается возместить Николаю его безотцовщину в детстве?

Вера Павловна чуть остыла, продолжает осторожнее:

— Уверяю тебя, он не из тех, кто может сделать Инночку счастливой.

— Ты успела и ей это внушить?

В передней раздался пронзительный звонок: Петух.

Вера Павловна задернула портьеры на окнах: отгородишься от улицы — и кажется, будто в доме дружнее. Почему, когда у детей что-нибудь плохо, винят мать?

— Горе ты мое, сынок!

— Скажи лучше, чем будешь кормить свое «горе»?

В мягких тонах рассказала мужу, что было в школе. Но он все угадал:

— Не удивлюсь, если его вообще выгонят.

— Ну что ты, об этом и речи нет. Но неловко ему будет после всего… в той школе.

— Тебя только это беспокоит?

— Что ты взъелся на Петь-Петуха? — Взгляд у нее желчный. — Он же твой кровный сын. За-кон-ный!

Покосился на жену. Почему у одного, которому ничего доброго не делал, причинил зло, — столько хорошего? А к другому, который с пеленок рядом, — липнет дурное? Да… Можно быть ученым и не научиться воспитывать собственных детей.

Глава IX

Они стали часто встречаться — секретарь райкома Черных и профессор Зборовский. Во второй половине дня, этак в третьем часу, из одного кабинета в другой, обычно профессорский, раздавался телефонный звонок: «Вы скоро? Свободны? Жду». Сергей Сергеевич звонить не любил — всякий раз попадал впросак: у Черных то заседание бюро, то совещание с секретарями партячеек, то у него на приеме какой-то директор завода, то где-то выступает или выехал на стройку. А его секретарша, мужеподобная, с острым кадыком, дотошно выпытывала: «Кто? По какому делу, товарищ? Какой номер вашего телефона?» Не ответишь же ей: не по делу, а так просто, повидаться хочу.

Встречались они в «Уголке».

— Да-а-ра-а-гой пра-а-фессор…

— Да, господин Арстакьян?

Так, подшучивая, за чашкой кофе начинали разговор и мысленно переносились в далекое пережитое. В те годы их связывал крохотный городишко. Что же сближало теперь? Каждый, должно быть, искал свое отражение в мареве прошлого. Свидетель твоей молодости как бы делал ее неувядаемой.

Но вскоре темой их бесед стали не воспоминания, а события, которые в какой-то мере представляли обоюдный деловой интерес. Медицинский городок рисовался секретарю райкома фабрикой здоровья и в то же время — фабрикой, пополняющей в стране армию врачей. Казалось бы, больного имеет право лечить только самый чистый, самый честный человек. Но, выходит, и во врачебных коллективах не всегда все гладко. Среди тех, от кого ждут исцеления, подчас бывают и карьеристы, и любители наживы, и падкие на козни. Не преследуя никакой цели, Зборовский приподнимал перед ним завесу, которой вряд ли бы кто другой коснулся при официальных встречах.

— Чтобы идти в ногу с достижениями в терапии, приходится переучиваться чуть ли не каждый год. А мой Бурцев лежебока.

— Лежебока в науке? Тогда чего ради, Сергей Сергеевич, маетесь с ним? Почему не ставите вопроса об отчислении? Не понимаю!

Когда завел речь о Белодубе, Черных перебил:

— Мне о нем давно рассказывали. Хотел даже перетянуть его к себе в райком. Вспыльчив, горяч, говорите? Он и сам мне в этом признался. «Ну, какой, заявил, из меня инструктор! Чуть что — нервы». А с больными, с персоналом, спрашиваю его, у вас тоже нервы? «Не жалуются». А с профессором, директором института? «Всяко бывает…» — Черных подмигнул: — Бывает, Сергей Сергеевич?

— Бывает. — И поспешно добавил: — Только оставьте его мне. Не сманивайте. Он докторскую готовит.

— Не сманю… А как директор с Белодубом?

— Цапается. Говорит: как выбрали Белодуба в партком, зарвался, начал грубить.

— Так, так. Но Бурцев, вероятно, не грубит директору?

— О нет!

— Даже «о нет!» Ну, конечно же, нет.

Такие беседы происходили между ними не раз.

Лагутина Черных подсознательно недолюбливал:

— Что-то медленно «остепеняется» ваш заневестившийся аспирант. Куда его больше клонит — к поискам или только к званию ученого мужа?

Зборовского удивляла способность Черных точно оценивать даже тех людей, которых и в глаза не видывал.

Иногда в атаку бросался Сергей Сергеевич:

— Директор просит давать больше лекций, студенты — побольше семинарских занятий. Профком печется о вневузовской работе: МОПР… ВОКК… Сбор утильсырья… Куда только вы, — говоря «вы», имел в виду партию, — куда только вы не гоняете студентов! Вот и совмести успеваемость с… утилем.

Черных оставался верным себе: о серьезном говорил шутливо, в шутках искал серьезное.

— А вы как считаете? Не посылать их за утилем? Ну и, пожалуйста, отмените.

— Почему я должен отменять?

— А почему я?

— Вы же райком.

— А вы кто? Кто вы?

— Мое дело готовить врачей.

— Ну и готовьте.

— Вневузовская работа мешает.

— Отмените ее.

— А вы взвоете: «Нам не нужны голые академисты!»

— А вы считаете, такие нужны? Получается, как с чапаном: «Я с тобой шел? Шел. Чапан нашел? Нашел. Я тебе его дал? Дал. Ты его взял? Взял. Так где ж он? Что? Чапан. Какой?.. Я с тобой шел? Шел…»

— Я серьезно.

— И я серьезно. Сорвать лекцию и послать студентов на сбор тряпья, не спорю, нехорошо. Но, скажите, Сергей Сергеевич, для кого они собирают? Для фабрики. Писчебумажной. С бумагой у нас плохо? Плохо. Будет бумага — будут студентам учебные пособия. Сколько у нас пооткрывали вузов, втузов и техникумов! Ребята и сами понимают: стране трудно, надо помочь. К нынешнему студенту следует относиться с величайшим уважением. Пусть грамотности, интеллигентских тонкостей и еды у него маловато, зато жадности к знаниям хоть отбавляй. Это и есть культурная революция, о которой писал Ленин! Побольше дать стране пролетарских специалистов — вот она, наша большевистская программа.

Черных, разумеется, не склонен был читать профессору Зборовскому лекций. И все же получалось так, что он как бы старался наверстать упущенное нижнебатуринским Арстакьяном.

Однажды Зборовскому пришлось вылететь в Донбасс. Там он услышал емкое слово «сбойка»: двигаясь под землей с противоположных сторон, горняки пробивали породу; последние метры, и вот наконец их встреча, дружеские рукопожатия. Такая «сбойка» состоялась и у него в эти годы с Черных.

Познакомившись с Николаем, Черных заговорил с ним так, будто хорошо знал его и прежде:

— Вишь какой парень из тебя вымахал!

И продолжал беседу как с равным. Удовлетворяет ли Техноложку завод искусственного волокна как учебная база? Много ли у комсомольцев их факультета академических «хвостов»?

О приходе Клямкина по поводу анонимки секретарь райкома ни словом не обмолвился. Однажды он спросил Сергея Сергеевича:

— А Вера Павловна как с ним… с Николаем?

— Да так… Я, мол, выше всяких предрассудков. Не мешаю. Но дистанцию, не сомневайтесь, соблюдает.

— На позиции, так сказать, нейтралитета? Однако не включает в родословную Зборовского и сыном его, конечно, считает только второго, младшего?

Летом пустеют не только аудитории, пустеют палаты — сердечники Ветрогорска уезжают за город: «Вас, Сергей Сергеевич, не будет, а без вас…» Капризы больных. Они склонны считать, что без профессора клиника лишается целительной силы. Не понимают, что лучший врач — обыкновенный палатный врач, тот, который постоянно рядом.

Лето самой природой дано для обновления сил, а его расслабляет. На даче, в Филимоновке, куда добирался пригородным поездом, одолевала зеленая скука. Работая, мечтал об отдыхе, отдыхая — о клинике. Только возьмешься за перо — Верочка: «Отпуск так отпуск, работа так работа!»

В воскресные дни Филимоновку осаждали толпы горожан. Тогда вовсе становилось шумно. «Не ломайте кустарники!», «Берегите зеленые насаждения!», «Не разводите костров!» — взывали плакаты. Но после каждого выходного на лесных полянках и вдоль озера — клочья газет, пустые папиросные коробки и консервные банки.

Иногда навещал Белодуб, оставался с ночевкой. Чуть свет, захватив Петь-Петуха, уходили втроем на рыбалку. Петь самолюбив и завистлив: «Поменяемся местами, папа… Поменяемся местами, Андрей Карпович». Нарочно кричит — пугает рыбу. Надо ломать его характер.

Однажды Белодуб прихватил с собой Лагутина. А профессор Рогулин нагрянул сам по себе. За обедом, глядя на Белодуба, Рогулин сказал:

— Светлая голова ваш ассистент. Большому кораблю — большое плаванье!

Лагутин поперхнулся: ест, а ко всему прислушивается.

Но вот лету конец. Снова обходы, лекции; по средам заседания общества терапевтов. Снова книги, журналы, записи. Снова бессонные ночи. И опять, опять раздумья, сомнения. Нельзя отдавать предпочтение новой теории, не проверив ее на опыте в клинике. Утверждая новое, ты не уверен, что завтра не возьмешь своих слов обратно. Нередко жизнь заставляет ученого вернуться назад, восстановить зачеркнутое, чтобы снова идти вперед.

Зима ворвалась на этот раз неожиданно. Осенью не было ни одного дождя, стояли сухие, солнечные дни. И вдруг утром повалил снег, белые гребни застлали дорожки.

Директор института вызвал к себе:

— Белодуб из ассистентов отчислен. Пристройте, Сергей Сергеевич, к кому-нибудь его студентов. Белодуб — враг народа.

— Белодуб? Враг народа?

— Да, арестован органами НКВД. На квартире. В три часа ночи.

— За что? Что он мог натворить?

— Надо полагать, органы разберутся.

— А сами вы не считаете нужным вмешаться? — Напряженное молчание. — Он не может быть ни предателем, ни вредителем. Не могу поверить!

— Не знаю, не знаю. Ни за кого, дорогой Сергей Сергеевич, не ручайтесь. Даже за собственного сына.

Что-то внутри засосало, в памяти пронеслось: «Где Белодуб — там анекдот, где анекдот — там Белодуб…» Ляпнул лишнее? Сострил в какой-нибудь компании? «Большому кораблю — большое плаванье!..» Доплыл.

Перед лекцией старшая сестра принесла на смену чистый халат. Губы ее сжаты, в глазах — испуг: за что, за что его?

Дважды в институт приходила мать Белодуба. О чем говорила с директором, никто не знал.

— Похлопочите, дорогой Сергей Сергеевич, — тихо просила его, придавленная горем. И ни одной слезы, — на слезы сил не хватало.

Надо бы встретиться, посоветоваться с Черных. Позвонил.

— В отъезде, — ответила секретарша.

Как назло!

Сверхосторожный Юрочка, демонстрируя заботу, предостерег:

— Зря, зря, Сергей Сергеевич, изъясняетесь с матерью Белодуба и со старшей сестрой. Повредить себе можете.

Глава X

Зборовский никогда не бывал в управлении НКВД. Нельзя сказать, чтобы, направляясь сюда, не испытывал некоторой робости. «Не ручайтесь даже за собственного сына!»

В бюро пропусков за окошечком человек лет тридцати, в военной форме. На подбородке след пореза бритвой.

— К кому? По какому делу?

— По делу ассистента Белодуба.

Военный берет паспорт. Просит подождать. Что-то списывает из паспорта в книжечку, похожую на чековую. Возвратил вместе с листком, вырванным из книжечки: пропуск.

— Второй этаж, комната семьдесят три. В коридорах дорожки-коврики.

— Рад познакомиться, профессор. Много хорошего слышал о вас. — Сотрудник — он постарше того военного, — внимательно выслушав, положил перед собой лист бумаги, вынутой из ящика стола. — Итак, расскажите, профессор, все, что знаете о Белодубе. То, что известно вам, разумеется. Каков по характеру? С кем дружил?

Получилось не так, как ожидал. Не он задавал вопросы — сам вынужден был отвечать. Разговаривает любезно, и все допытывается, что знает он о своем ассистенте. Ничего худого не знает! Одаренный молодой ученый. Вот и все.

— И только?

— Белодуб не враг народа!

— У нас верят фактам.

Сотрудник уставился так, будто хотел до конца дней своих запомнить каждую черточку его лица:

— А вы не торопитесь с ответами. Хорошенько подумайте. Подумайте… советую…

По тому, как вяло раскручивал и закручивал провод телефонной трубки, было ясно, что подобные беседы ведет не впервые. Очевидно, дошел до той черты, когда самому не понять, кому верить, кому не верить.

Враг народа… И узнает об этом уже не в институте, а официально, в казенном доме, как говорили когда-то гадалки. Что же Белодуба подвело? Вспыльчивость? Прямота?

Беседа окончена. Отмечен пропуск на выход. Встреча с человеком, который мог пролить свет на «дело Белодуба», ничего не дала.

В один из дней старшая сестра сообщила:

— Осужден. Статья… параграф… — Всхлипнула. — Я оформила развод, поскольку брак с Андреем недавний. У меня же дочь от первого мужа. На нее пятно ляжет. — Веки замигали. — Как вы считаете?

В эту вьюжную ночь плохо спалось. Те полчаса, что провел у следователя («Подумайте… советую…»), заставляли о многом поразмыслить. В памяти всплыли давние, безапелляционные слова матери: «Самая опасная игра — игра в политику».

Вдруг услышал хриплые, прерывистые звонки в передней. Протянул руку к тумбочке. Лампа осветила циферблат будильника: ровно четыре.

Вера Павловна спит. В переднюю выглянула Маша.

Какому врачу незнакомы: глубокая ночь, холодная дрожь вставанья, наспех накинутое пальто, носок, второпях надетый наизнанку?

Черных не сразу выложил цель своего прихода:

— Да, да, несчастье. Едем, Сергей Сергеевич.

Шофер открыл дверцу, потом нажал стартер, и машина рванула. Откинувшись на спинку сиденья, Черных, точно в бреду, заговорил:

— Плохо, друг, очень плохо! Тинка возвращалась последним автобусом. Набережная. Гололедица. Автобус вышиб ограду и прямо… Всего-то в нем было пять пассажиров, четверо отделались сравнительно легко, и только одна Тинка… «Скорая» увезла ее в медицинский городок.

Машина мчится с недозволенной скоростью. Пустые, обледенелые мостовые. Изредка мимо проносятся грузовики, автофургоны с надписями: «Хлеб», «Молоко». За оголенными деревьями парка — купола бывшего женского монастыря. Машина остановилась на перекрестке. Перепутав номер квартиры, поднялись к профессору Горшкову с черного хода. Ведра, веники. Горшков не заставил томиться. Впрочем, для Черных сейчас и минута — вечность.

Колючий ветер гонит, крутит поземку.

Медицинский городок. Ворота нараспашку. Шоковая палата. Бескровное лицо Августины Николаевны. Никогда оно не было таким точеным, мраморным. Морфий, камфара, строфантин, переливание крови. Тяжкая травма. Несовместимая с жизнью. Даже чародею Горшкову не удалось спасти пострадавшую.

Как сказать об этом Черных?

Он стоит у лифта, засунув руки в карманы брюк. Потусторонний. Ничего не слышит. Понял ли, что случилось?.. Надо немедля увести его отсюда. Но разве существует место, куда можно увести человека от его горя?

И только дома он приглушенно сказал:

— Воевала — жила, голодала — жила, болела сыпняком — выжила, а тут… — Прикрыл ладонью глаза. — Когда теряешь мать — теряешь прошлое, когда жену — теряешь настоящее. Пусть бы потянула еще, хотелось бы вместе взять расчетец у жизни.

А через шесть дней Зборовский встретил его на собрании актива медицинских работников в Большом зале райисполкома. Стоя сбоку от трибуны, он говорил о реконструкции старых заводов, их механизации, о росте промышленности Ветрогорска. О материально-бытовом положении людей, о том, что необходимо снижать заболеваемость. Лечить — полдела, главное — предупреждать болезни. Еще встречается сыпной тиф… Это ли не позор для нас?! Мобилизуйте, эпидемиологи, на борьбу с ним все население, студентов…

Говорил, как всегда, с накалом и вместе с тем покоряюще просто. Ничего в его лице от той жуткой, бессонной ночи. Как глубоко, однако, способен он прятать свое горе!

Смерть Августины Николаевны несколько отдалила разговор с Черных о Белодубе. В один из вечеров Зборовский поехал к нему сразу после заседания терапевтического общества.

На крючке возле кровати халат Августины Николаевны, фланелевый, теплый. На туалетном столике — ее белая гребенка, заколки, носовой платок. Ушла — не вернулась. С тех пор кровать не расстилается. На диване — примятая подушка, старая военная шинель. Здесь он спит.

— Так вот и живем. — Черных поставил на стол две чашки, налил из кофейника черную, горячую муть. — Пейте. Согревайтесь. Молока нет — опоздал в магазин.

— У меня разговор с вами…

Поднял голову: только не о ней!

— Помните Белодуба?

…Кофе остыло, Черных выплеснул его в полоскательницу и снова наполнил чашку:

— Мы до сих пор еще не изжили болезнь крайностей. Жизнь, я имею в виду весь комплекс человеческих отношений, самое сложное единство, организм, где все процессы происходят одновременно. Нельзя себе представить раздельно во времени дыхание и кровообращение. Так ведь, профессор? Нельзя раскладывать жизнь по кампаниям: кампания по озеленению, кампания по насаждению дисциплины, кампания по бдительности…

Зборовский уехал далеко за полночь. Оставшись один, Черных долго стоял у окна. К краю тротуара подкатила крытая автомашина. Затормозила. На кузове красный крест: «скорая помощь». Две фигуры в белых халатах.

И в память вдруг ворвалась, может быть не столь морозная, как сейчас, декабрьская ночь в Ленинграде. Блики сотен факелов в этой ночи. В трепете огней колыхалась старинная чугунная ограда Таврического дворца. Черный креп обрамлял знамена. Тяжело и гулко дышала улица Воинова. Далеко вперед уходил сиреневый свет прожектора над бесконечным людским морем, запрудившим мостовую и панели.

Тогда, три года назад, он подошел к лафету. Сзади, слева, справа, впереди себя слышал едва сдерживаемые рыдания. Шаги тысяч ног. Литейный… Невский… Московский вокзал… И вскоре город услышал скорбною симфонию гудков. Ленинград провожал траурный поезд с телом трагически погибшего Кирова. Протяжно стонали паровозы, заводские сирены, корабли в порту. Тяжелый, ранящий душу, стон. Он все нарастал, шел из-за Невы, с Выборгской стороны, с Васильевского острова, из-за Нарвской и Невской застав.

Черных потянулся за коробком папирос. Подержал и отбросил его.

А спустя неделю Черных исчез. Исчез внезапно, как тогда в Нижнебатуринске. Вскоре Зборовский получил от него письмо:

«Привет из нефтеносной Эмбы! Почему вдруг оказался в Казахстане? По личной просьбе и направлению ЦК. Описывать подробно, что здесь и как, пока не буду: выспаться и то некогда. В общем, все идет своим ходом. А раз так, да-а-рагой профессор, будут и друзья, будут и потасовки…»

Глава XI

Инженерная биография Николая Колосова началась с прядильного цеха, где, еще будучи студентом, он работал дежурным слесарем. После несчастья с Березняковой, директор, казалось, вовсе забыл о его существовании. Обижаться, собственно, было не на что: народу на заводе тысячи две — директор один. А тут вдруг остановил в пролете между машинами:

— Что ж, Колосов, получишь диплом — просись к нам. Или другое место на примете?

— К вам…

— Это хорошо, что учился без отрыва от производства: знаешь технологию волокна с самых азов.

После защиты дипломного проекта Николай вернулся в цех, как домой. Под начало того же Шеляденко.

— От що, голуба, — по-свойски тряхнул его за плечи Степан Петрович, — сначала пошуруй зминным майстером, а тоди побачимо.

Так начался счет времени не по дням, а по сменам: утренняя, дневная, вечерняя, ночная. И снова — утренняя… Возвращаясь с работы, нередко засыпал в вагоне трамвая, как и многие после ночных дежурств.

Не прошло и года, как стал уже начальником смены. Работал много, преподавал на курсах мастеров, тут же, на заводе.

Хлопот у начальника смены всегда вдосталь, и самых неожиданных. Эта ночь принесла немало тревог. В пятом часу ролик внутренней стены сушилки попал под направляющий швеллер, что сразу же привело к поломке другого ролика — на ведущем вале. Дежурный механик, не сделав, как положено, осмотра сушилки, включил рубильник. Планки цепи перекосило, и вмиг погнуло ведущий вал. Пока его заменяли — простой: целых полтора часа!

Но вот снова сюда, в конторку, доносится гул веретен прядильных машин. Четкий, ритмичный: значит, все там в порядке.

Николай вынул из портфеля наполовину исписанную общую тетрадь. Мальчишеское баловство: давно привык сдавать свои мысли на хранение бумаге. В Комаровке прятал дневник на сеновале. Как-то Олька нащупала там его и потихоньку, негодница, все прочла. А потом долго поддразнивала: «Ах, как жизнь хороша! Ах, что за чудо — луна!»

Перелистал старые записи.

«20 июня 1938 года.

Инка врач. Ходит павой: получила диплом с отличием. Обложка синяя, фамилия и все прочее выведено каллиграфически черным, а «с отличием» — типографски красным. «Думаешь, на госэкзамене трудно было? Ни чуточки». Ну и хвастунья! «Требовали уметь прочесть рентгенограмму, лабораторный анализ, а в общем — правильно медицински мыслить… Понятно?»

«Медицински мыслить»… Ни черта не понятно. Но ее радость — моя радость. Только от Инки это засекречиваю».

«3 октября 1938 года.

Наденька тоже осела в Ветрогорске, но на фабрике «Краситель». Вышла замуж. Не за Тюлькина, нет, — за моряка! Инна прозвала его «Пой мне». Потому что на свадьбе, обняв невесту, он без конца журчал баритоном:

Пой мне о том, как

тихо плещут во-о-лны…

Нюра Кирпу — в Мытищах. Ее назначили сразу же начальником прядильного цеха. В переписке со мной пытается вытравить из памяти историю с анонимкой. Должно быть, наслышанная про разные вредительства, она в людях искала чаще плохое, чем хорошее».

«28 декабря 1938 года.

Вчера встретил в пригородном поезде Костю Рязанова. Он даже не поздоровался. Вместе трубили в институте, а совсем чужой. Его верная Пенелопа — продавщица газированных вод. Та, что возле общежития стояла. Впрочем, мерилом удачного брака он всегда считал жену с комнатой метров на двадцать, не меньше, с пианино фирмы «Красный Октябрь» и стопроцентным выполнением плана ГОЭЛРО, то бишь с электрочайником, электроутюгом и радиоприемником. Ну а мы с Бориской в его представлении — донкихоты эпохи второй пятилетки».

«15 января 1939 года.

Со многими можно дружить, но ни с кем такой дружбы не получается, как с лохматым великаном Бориской. Ему здорово повезло — направили в Ленинград. За год отгрохал три длиннущих письма и заглох. Впрочем, дружбу измеряют не количеством писем.

Но вот между строк его улавливаю легкую грусть. С чего бы? „Дни — как лошади на ипподроме, — пишет Бориска. — То медленнее, то быстрее бегут… Встретил в Публичке твою комаровскую Ольку. Сидит, худышка, обложенная литературой и сосет конфету. На столе — горка серебряных оберточек. «Ну и аппетитик у вас, девушка», — шепнул ей. А она: «Нате, грызите»… Был я у нее на Гончарной: комнатуха на мансарде, сидя — помешаюсь, встану — потолок башкой подпираю. Пригласила в Университет на вечер. Пела «Жаворонка». Всю публику, чертовка, заграбастала… Мальчишек у Ольки — цельная дивизия. Надо бы начхать, а я, дурында, чуть ли не через день топаю к ней на седьмой этаж. Думал, в жизни встречу: «На землю нисходит она, вся сказочной тайны полна». А тут — Олька“».

…Николай еще полистал дневник. Дойдя до чистой страницы, проутюжил ее ладонью и вывел крупно:

«14 февраля 1939 года.

Обычные в такую пору метели стихли, перестали звенеть в цехе оконными стеклами.

Инка… Хочется чаще и чаще видеть тебя. Это чувство безотчетным уже не назовешь. Ты намекаешь, что Лагутин волочится за тобой. Дразнишь? Тебе это нравится? Мне — нет. Не криви — ложь отталкивает.

Ландыши, которые он преподнес тебе весной, были вялые, ржавые. Очевидно, постояли с неделю у него дома, потом вынул их из вазочки и — будьте любезны, Инна Сергеевна! А его проповедь: любовь это внушение плюс самовнушение… Кажется, он серьезно думает, что его миссия на этой земле — спасать людей от порока, принимать на себя все грехи, связанные с этим пороком, и… все удобства. А я клокочу, когда вижу твоего Лагутина. Может быть, это ревность?

Если в работе удача, я спрашиваю себя: довольна ли ты мной, Инна? Учу английский, — ты знаешь, он дается мне труднее немецкого, — а сам думаю: одолею, Инна, ради тебя одолею…

Страшнее всего ошибиться в человеке. Я не прощу тебе, если ты — не ты!

Может быть, это и называется ревностью?

Сейчас ночь. Ты спишь, скатилась к самой стене и дышишь на ковер. Твои волосы на подушке, как золотая елочная канитель. А в наших цехах от ниточной пыли и запаха сероуглерода першит в горле.

Я думаю о тебе. Я везде думаю о тебе — дома, в трамвае, на улице. Вчера в кино ты сказала мне: «Мама очень боится: „Дружба, дружба, а, смотришь, перерастает в худшее“».

Я ответил тебе: «А ты мне и не нравишься!..»

Ты засмеялась и положила мне руку на лоб.

Спасибо, Инна!»

…Рано утром в цехе прочищали кислотные линии. На мотор 11-й машины попал кислотно-солевой раствор. Произошла вспышка… И вот опять остановка двух прядильных машин.

Пробежав глазами запись в журнале смен и выслушав рапорт Николая, Шелядемко набросился, лицо его из землистого стало багровым:

— Якого биса здалысь мени таки начальнички с дипломом? У тэбэ — аварии, у другого — завал куличей. А хто ж будэ выполнять программу? Я тэбэ пытаю, Колосов, дэ твоя совисть? — Распекал еще минут десять. Задавал вопросы и, не дожидаясь ответа, продолжал атаковать: — Тоби, мать твою… весело? А мэнэ пид удар ставишь? Я тэбэ навчу завод и химию уважаты! Рублем расплачиваться будешь, тоди запоешь. Зараз докладную подам директору: нехай вин приказом тэбэ!..

Запас ругани иссяк, и Шеляденко стал притормаживать!..

— Пиши объяснительную, як дило було, — буркнул он наконец.

Последнее время он начал полнеть. Ноги и руки худые, длинные, а живот под спецовкой — дыней. Плохо, очень плохо сработала смена.

Глава XII

В город ворвалась и прочно закрепилась еще одна весна. Меж каменных домов сыро, прохладно, а перекрестки уже залиты солнцем. Ветрогорск полыхает флагами. На крышах трамваев флажки и полотнища первомайских лозунгов. Радиорупоры глушат музыкой. Вдоль тротуара над головами редких прохожих плывут огромные гроздья цветных воздушных шариков. На углу продают букетики фиалок.

Первого мая, прямо с демонстрации, Николай с Инной поехали к Наденьке. За праздничным весельем и не заметили, как стрелка часов перекочевала на новые сутки. Он знал, что Вера Павловна снова будет им недовольна. Да и мать не уснет, пока не дождется мальчуги. Никто так не ощущает течения времени, как отцы и матери, чьи дети уже далеко не дети.

Вышли от Нади рано утром, можно было сесть в автобус или доехать трамваем, но захотелось пешком.

Улицы пустынны: люди отсыпаются после праздничной ночи. Портреты вождей окантованы гирляндами цветов и электрических лампочек.

Они выбрали место в скверике возле круглой беседки, присели на мраморный цоколь памятника Пушкину. Николай развернул газеты. «Правда», «Известия», «Ветрогорская правда». И в каждой об одном и том же: «Положение на греческом фронте. Немцы достигли южных портов Пелопоннеса. Преградили англичанам путь к отступлению».

— Немцы в Греции, Инна.

— У нас же договор о ненападении. К нам они не сунутся.

— Как сказать…

— Отец говорит: на нас Гитлер не решится.

— Ну раз Сергей Сергеевич сказал!..

Мохнатые, ломаные брови, широкие плечи — Николай становится все больше похожим на отца и все меньше на того паренька в косоворотке, каким увидела впервые у Нади. Инна зябко прижалась к его плечу. Еще день, еще, и… что-то важное в их жизни решится. Решить они должны сами. Но почему-то все оттягивают, оттягивают.

Он повел ее в Таборную слободку.

Вдоль заводского забора — реденькие кроны молодых саженцев: липки. Их уже окутала первая зелень. За мостом — он тоже весь в красных флагах — новые заводские дома. Один похож на другой.

Лестница узкая, чистая. Пролеты короткие. Квартира № 42. Инна вынула из сумочки пудреницу и помаду. «Кончай побелку», — подшучивая, торопит Николай.

Дарья Платоновна смутилась. Сразу угадала, кто перед ней. Инна растерялась не меньше. Думала, выйдет баба, каких встречала на рынке: заскорузлые руки, обветренное лицо и обязательно в цветастом платке. А эта — эта намного моложе и стройней ее матери, отяжелевшей в своем домоседстве. Будто не мать Николаю — сестра. Вся как-то светится, и очень-очень сегодняшняя. Зубы белые, ровные. А у мамы коронки да мостики. И оттого, что эта женщина лучше, а не хуже, как ждала, оттого, что в молодости Сергей Сергеевич любил ее, стало обидно. Как нелепо все переплелось! Был бы Николай лучше совсем посторонним, сам по себе!

Дарья Платоновна тронула руку девушки — поняла ее мысли.

— Такова жизнь, Инночка.

Николай вышел курить на балкон. Инна следом к нему.

Далеко тянутся кварталы новых домов. Трава на газонах ежиком пробилась наружу.

— Скоро отпуск, — сказал он, — поедем в Комаровку?

— Лучше в Крым.

— В Крым так в Крым!

— А мама твоя вернется в Комаровку?

— Зачем? Я же здесь навсегда.

— Но мы с тобой будем жить отдельно? — И зло добавила: — А то она у тебя какая-то… периферийная, серая…

— Се-ра-я?! — Николай изо всей силы стиснул руками железные перильца балкона.

Через два дня он уехал в командировку. Вернулся спустя неделю. Явился к директору вместе с Шеляденко и фильерщицей Вишней — той самой Нюсей, которая когда-то не давала ему прохода. Сейчас она учится заочно в Техноложке и, хотя вышла замуж и обзавелась малышом, нет-нет да и подшутит: «Что ж это ты, Колосов, холостуешь, безжонным ходишь? По мне, что ли, сохнешь?»

Поездка в Клин оказалась удачной. Николай вынул из портфеля деревянную коробку, из нее — картонную, а в той на примятом шелку — цель командировки: две крохотные, величиной с наперсток, чашечки из платины и тантала, из сплава палладия и золота. В каждом по 250—300 мельчайших калиброванных отверстий. Стоит хотя бы одно оставить при зарядке не прочищенным, как на прядильной машине пойдет грязное волокно. Именуется такая чашечка поэтично: «фильера»… Обработка фильер, их зарядка и продувка требуют ловких рук и наметанного глаза. В погоне за нормой иная фильерщица наспех подгонит резиновую прокладку или небрежно проложит шифон — подтек обеспечен, вискоза пойдет мимо. А это — брак, потери.

— Клинские, несомненно, удобнее. — Николай осторожно положил фильеры на стекло письменного стола. — Здесь отверстий больше, чем в наших, и направление их иное. Да и подгонка проще. Верно?

Чуть откинув голову, директор Груздев разглядывает одну из них через лупу. Передал Вишне — лучшей фильерщице. Нюся смотрит долго, внимательно; прищуренный глаз ее сквозь лупу кажется большущим.

— Подходит? — обращается директор к Шеляденко, держа фильеры на ладони.

— Ци краще. Трэба просыть главк: хай нам клинские присылають.

Николая всегда поражало в Шеляденко его умение быстро прикинуть, что выгодно для дела.

Клинские фильеры цех принял, как принимают новорожденных: бережно, со светлой улыбкой. Апробировали их на машинах. Заправили — волокно пошло чистое, без засора. Как Инкины волосы, переливалось золотистыми искорками.

…Май — месяц добрый. Не успеешь оглянуться — шумит уже листва. Давно Николай не был у Зборовских. Все откладывал со дня на день. Инна позвонила ему в цех:

— Ты?

— Я.

— Вернулся?

— Как видишь.

— А к нам когда?

— Нет времени. Занят.

— Ах, занят?..

Хотел что-то сказать, но трубку повесила.

Потом позвонил Сергей Сергеевич:

— Где пропадаешь?

Умываясь на кухне, густо намылив лицо, услышал и от матери:

— Съездил бы ты, мальчуга, туда… Еще подумают — я отрываю.

Выбрался нарочно в будничный день и попозднее. Говорил за столом, как ни странно, больше с Верой Павловной. О том, что директор предупредил: после отпуска придется занять должность технолога. «Ни за что не соглашусь!»

— Почему? Такое доверие! Так и до директора дослужишься.

«Дослужишься»…

Инна пререкалась с Петь-Петухом. В семье знали: они не питают нежности друг к другу. Но сегодня она особенно беспощадна:

— Выскочка! Подсказывал на уроке, чтобы учительница заметила: я, мол, все знаю. А спросила — в ответ ни бэ, ни мэ? Так тебе и надо! Троечник!

Потом вдруг стала бурно веселой: включила приемник, поймала в эфире фокстрот и начала тормошить его, Николая. Оттолкнула. Притихла. Выжидающе смотрит. Девичья гордость не позволяет спросить: почему? Почему избегаешь меня?

Снова целую неделю не был там. Потом два дня подряд забегал ненадолго. И опять пропал: пусть будет так. Так лучше.

Сергей Сергеевич заметил их разлад. Но причины не знал.

Однажды Николай застал у нее Лагутина. Юрочка, как всегда, сам собой доволен. Отправились в театр втроем. Ставили «Опасный поворот». Пристроились в хвост очереди у кассы. Юрочка вдруг исчез, затем появился и, улыбаясь, шелестнул билетами:

— Обхожусь, как видите, без очереди. Очень просто: «Не откажите в любезности, — прошу кого-нибудь из стоящих у самой кассы, — взять и на мою долю»… Никто не отказывает.

— Зачем ты бываешь с ним? — не выдержав, как-то спросил ее Николай.

Запахнула потуже наброшенный на плечи турецкий платок Веры Павловны. Лето, а она ежится.

— А тебе-то что? Чем не по душе тебе Юра? Замуж выйду за него… Советуешь?

— Такие вопросы решают вдвоем. А когда чувства нет — к-посторонним за советом обращаются. — Посмотрел вслед на быстро бегущие вверх по лестнице каблучки, на ее пальцы, скользившие по перилам.

Тоненький волосок, он может оборваться. Что ж, пусть так, так будет лучше.

Николай снова собирался в Комаровку. Пребывание там всякий раз доставляло ему истинную радость. И Дарья Платоновна ждет не дождется этого дня. На заявлении уже резолюция Груздева: «Очередной отпуск — с 20/VI». Решили выехать в Комаровку 23-го.

Но поездка не состоялась.

Снова вокзал. Не Нижнебатуринский, крохотный, деревянный — Ветрогорский, с квадратным циферблатом на башне. Снова у перрона тысячеголосо гудит воинский эшелон. Винтовки. Рюкзаки. Шинельные скатки.

Тебе тоже двадцать шесть лет. У тебя тот же излом густых черных бровей. Только глаза твои не черные — голубые. И ты не Сергей Сергеевич, ты мой сын: лейтенант Колосов. Два кубика в петлицах. Твои ли крутые плечи перетянуты портупеей? Ты ли это, мальчуга? Давно ли босым бегал по Комаровке?

Неделей раньше уехал на фронт твой отец, полковник медицинской службы Зборовский.

Не колокол, как тогда, сигналит об отправке эшелона — говорит радиорупор. Взмахивая огромными локтями, задвигались рычаги колес. Медленно поплыли окна вагонов.

Николай легко вскочил на подножку. Одной рукой ухватился за поручень, другой помахивает ей, а в глазах… какая лихорадочная тревога в его глазах.

— Я буду часто писать, мама!.. Долго в городе не задерживайся! Перебирайся в Комаровку!

— Не бойся, сынок, за меня. — Многое хочется крикнуть вслед, но и слова не выдавишь. Вдруг сообразила, почему раньше, стоя на платформе, он все оборачивался, поглядывая по сторонам — ждал и не дождался? Побежала за вагоном: — Я ей позвоню! По-зво-н-ню-у!

Бежала вдоль платформы вместе с сотнями, может тысячами, других матерей.

Толчея рассосалась. Дарья Платоновна продолжала стоять, глядя на далекий семафор, за которым скрылся хвост поезда.

Часть третья

ПОЛЫНЬ… ПОЛЫНЬ…

17 июня 1943 года.

Над лесом — свинцово-серые тучи. А в них, как амбразуры в дзотах, кое-где голубоватые окошечки.

Я пишу эти строки в то время, как пламя пожара еще полыхает. Только что в погребке рвались снаряды, и каждый взрыв был ударом по моему сердцу. Да, горит не погребок, горю я сам. Так, по крайней мере, мне кажется.

Примерно в 18 часов немцы стали обстреливать огневую позицию нашей батареи. И надо же такому случиться — угодили прямо в погребок с боеприпасами. Земля выбросила наружу вулкан огня. Мы стали спасать пушку. Вытащили ее, черную, неповоротливую. Огонь тушили песком. А немцы, видимо заметив пламя, усилили обстрел. Снаряды — чужие и наши — рвались один за другим. Фонтаны взрывов.

Имел ли я право жертвовать людьми для спасения снарядов? Нет… Да… Во всяком случае, проявил мало распорядительности.

Спокойнее, спокойнее, лейтенант Колосов, ты должен пройти через все это.

20 июня.

После того как сгорел погребок, немцы успокоились. Будто ничего большего им и не надобно.

Здесь, в землянке, я совсем по-иному стал воспринимать слова Гейне: «Я не мстителен — я очень хотел бы любить своих врагов, но я не могу их полюбить, пока не отомщу, — только тогда открывается для них мое сердце. Пока человек не отомстил, в сердце его все еще сохраняется горечь».

22 июня.

Тяжелые дни. А время бежит быстро. Скоро уже два года, как я расстался с матерью. Никто из нас не предполагал, что разлука затянется так надолго. Я не был психологически подготовлен к тому, что война может развернуться на нашей территории и такими темпами.

Одни строчат стихи, другие — письма, со мной же постоянно в планшетке дневник. Берегу его, как и партийный билет, который вручили мне под Невской Дубровкой.

Моя голова как перезревший, полный зерен и воды арбуз: мысли затопили мозг. А жизнь подчинена приказам, приказам…

26 июня.

Люди как поезда: приходят и уходят. Местные, ленинградцы, и из далеких краев. Только что окончившие школу и пожилые, обстрелянные в революцию. Кадровые и недавние штатские. Малограмотные и с высшим образованием. Добряки и себялюбцы. Чужие друг другу, но все в едином потоке. Сколько их прошло! И каждый раз при расставании болит душа.

В прошлом году летом, ожидая назначения, мы жили втроем на одном командном пункте полка: я, мой земляк — ветрогорец Смагин и ленинградец Середа. Сначала отбыл Смагин, к весне ушел Середа. Последним — я. Теперь наши батареи стоят рядом.

Арттехник Середа старше меня на десять лет — ему тридцать восемь. А дружбе с ним возраст не мешает. Прежде он был кинорежиссером, но уже на третий день войны шагал с тысячами других к пунктам формирования народного ополчения. Шагал вместе с рабочими, учителями, геологами… Его переправляли из одного пункта в другой: все они были переполнены добровольцами. Середа общителен и остер. Когда однажды в моем голосе уловил минорные нотки, рассказал о себе:

— Никогда не забуду Невского проспекта в конце августа сорок первого года. В Ленинград прибывали разбитые части. Формировались студенческие отряды. Уезжали последние детские сады. Они напоминали разоренные гнезда. В голубых и красных автобусах — малыши. Кто жует, кто прижимается носом к стеклу, кто помахивает ручонкой. А мамы… мамы плачут, но не знают, что некоторым уже никогда не придется увидеть своих детей. Казалось, врага не остановить.

В самые черные дни первого года блокады у Середы в Ленинграде оставались мать, жена и трехлетняя дочурка. Делил с ними свой скудный военный паек. Говорил им: «Сыт», а сам… Чего только не придумывал в короткие дни «увольнительных», чтобы обеспечить семью теплом: ломал заборы, шкафы, выбрасывал из кладовки и антресолей старую обувь, чулки, галоши, мячи… Горит?.. Хорошо!

Летом 1942-го эвакуировал всех троих в Нальчик. Девочка умерла в дороге. А в Нальчик… пришли немцы.

— На наши с тобой плечи, Колосов, — сказал Середа, — легла ответственность, равной которой не было у людей ни в какие времена.

…Добродетели не существует в чистом виде, по то же можно сказать и о пороке. Вадим Смагин, например, храбрый, боевой офицер, до войны был инженером-гидравликом, имеет ученые труды. А вот связался же с Нелькой из саперного батальона. Настя — настоящее ее имя. Занялся тяжбами: требует, чтобы к нему в часть перевели «жену». Разыгрывает благородный гнев. И в то же время сам признался мне, что в Ветрогорске у него двое детей и жена, с которой порывать не собирается.

Когда я заговорил с ним о нравственном уровне командира, то вовсе не выступал в роли проповедника аскетизма. Любовь, допускаю, приходит к людям и в таких условиях. Но тут важно не то, что случилось, а как.

Много думаю о взаимоотношениях командира с подчиненными. Это частная область человеческих отношений вообще. Мне кажется, самое важное тут — моральные достоинства командира. Нравственно чистому подчиняются с большей охотой. За явно дурное жизнь никто не отдаст. Значит, командир всем своим поведением должен не давать повода плохо думать о себе.

30 июня.

Последний день месяца, последний день полугодия. Сравнительно спокойно. Оперативная пауза затянулась. Неужели июль будет тоже выжидательным?

2 июля.

Июль — холодный, дождливый. Все в этом мире стало не так!

Потолок землянки протекает. На голову падает капля за каплей, — инквизиция!

Мама не пишет. От Сергея Сергеевича получил открытку. Он главный терапевт фронта. Беспокоится об Инне, о Петь-Петухе и Вере Павловне: Ветрогорск бомбят.

Почему, Инна, я должен узнавать о тебе не от тебя? Мстишь? За что? За горечь, которую мне причинила? Не война провела между нами черту, провела ее твоя жизнь — слишком спокойная и гладкая. Но даже на гладком паркете можно поскользнуться, упасть. «Она у тебя какая-то… периферийная… Серая», — сказала ты о моей матери. Если могла так сказать, значит — ты не ты. Мне больно и трудно отойти от тебя. Смотрю на миниатюрку: ты на ней, как живая, скривила губы, глаза смеются. Впрочем, каждая фотография — прошлое. У меня реже и реже бывает, но почему-то снова пришло — тоска по тебе, Инна. Пытаюсь подавить это чувство.

Я всегда стараюсь о личном писать поменьше. Да его и нет сейчас у меня. А тут вдруг вспомнился другой июль. Теплый, мирный. Мы бродили с тобой по лесу. На тебе был голубой сарафанчик с полосатой каймой. Не мужское дело собирать ягоды. А тут — спины не разгибал. Поднял глаза — ты смотришь в упор. Твои зубы и рот были фиолетовые от черники… Обедали мы в саду под дикой яблоней: Сергей Сергеевич, Вера Павловна, ты и я. Петь-Петух удрал играть в волейбол. И хотя за столом ты вышучивала меня за неправильное произношение некоторых слов; хотя Вера Павловна, как всегда, сухо и вежливо лишь терпела мое присутствие; хотя во мне тогда не заживала обида за мать, — все-таки, все-таки тогда было счастье. Счастье — это мама, это Комаровка, Ветрогорск, ты, Техноложка, завод, «голубы» и «майстеры», которых, поругивал Шеляденко. Я никогда не прощу Гитлеру отнятого счастья!

Гераклит додумался до всем известного изречения: «Все течет, все изменяется, и нельзя окунуться дважды в один и тот же поток!» Эх, если бы можно было окунуться дважды в один и тот же поток!

3 июля.

Был на занятиях по целеуказанию. Завтра зачет по материальной части пушки и по приборам. Мне помогают кадровые артиллеристы. Но механическое перенесение чужого опыта — суть неопытность!

Заглянул Смагин. Его подразделение недалеко. Он тренировал меня в подготовке исходных данных для стрельбы. Многие здесь его недолюбливают. Прозвали Морским окунем. Удачно: розовый, лупоглазый, с красноватыми веками.

5 июля.

Каждый раз, когда выпадает возможность побывать в Ленинграде, меня тешит надежда: авось увижу Бориску или Ольку. Федя на флоте, Бориска, как и я, — артиллерист, наши части стоят где-то рядом, а никак не встретимся.

Снова был в Ленинграде. И снова разминулся с Бориской. Я приехал, он уехал.

— Что бы вам на денек раньше! — сокрушалась его соседка.

Ольку тоже не застал.

Хожу по городу, места незнакомые и вроде давным-давно знакомые. Все понемногу водили меня по этим улицам: и Пушкин, и Достоевский, и Куприн, и Крестовский, и Блок…

Знаменская именуется улицей Восстания, а Сергей Сергеевич называет ее по-прежнему — Знаменская да Знаменская. Его бывшая квартира разделена на две. В обеих — ни души. Сейчас здесь в редкую дверь достучишься.

На Гончарную добрался под вечер. Если бы увидел Ольку на улице, не узнал бы: глаза — два глубоких колодца. До самых плеч медно-красное зарево волос. Работает фрезеровщицей. Хрупенькая, узкоплечая, — откуда у нее силенки? В самую страшную зиму сорок второго у Ольки не было ни поленца, ни щепочки. Посиневшая, остроскулая, она, однако, сокрушалась не о том, что может не выжить, — ее тревожили только ослабевшие ноги: трудно до завода добираться.

6 июля.

«Оперативная пауза» кончилась. Немцы пытаются перейти в наступление. Земля родная, опять тебя испытывают железом и огнем!

Вчера сообщили, что батареям дают новую систему: трофейные немецкие пушки. Сегодня мы уже одну получили. Предстоит много работы.

7 июля.

Чтобы не было разговоров, Смагина направили на курсы усовершенствования. Бывает в жизни и так: а щуку бросили в воду… Получил повышение. Теперь он мой начальник.

Никто здесь не знает, что связистка Неля вовсе не жена его. Своей настоящей жене он написал: «Отбываю на особое задание, писем не шли». Это для того, чтобы не разоблачить себя. Меня бесит, когда Нелька, обняв его за шею, лениво снимает телефонную трубку и, слегка заикаясь, врет: «Ее-го не-е-ту здесь!»

Середа — человек высокого достоинства — испытывает буквально физическое отвращение к смагинской «княжие».

На днях Смагин, будучи навеселе, поделился со мной:

— Теперь, когда ко мне в часть перевели Нелю, я чувствую, что совершил по отношению к ней подлость: свою жену никогда на нее не променяю. Ну да ладно, все движется, все изменяется, все станет на свое место.

Ученый хам! Для таких диалектика — нечто вроде проститутки.

11 июля.

Союзники высадили десант на острове Сицилия. По тону газет трудно понять — разведывательная это операция или всерьез. Во всяком случае, еще не второй фронт. Не пожалею, если ошибусь.

Месяц, как я командир батареи. Плохо у меня получается. Немецкие пушки от нас забрали после большого труда, затраченного моими людьми на их изучение и установку. Дали взамен более мощную систему. Снова предстоит много труда.

Смагин любит всегда и все хаять, исходя из того, что огульное охаивание «мобилизует». Результат же — как этого не понимает? — получается обратный: видя, что цель, как луна, недостижима, люди делаются равнодушными.

Мои солдаты работают без устали. Упрекать их в безделии равносильно плевку в душу. Охаивание ничего общего не имеет с требовательностью. В работе честного человека разрыв между тем, как нужно и как есть, никогда не бывает следствием злой воли.

13 июля.

А время бежит…

Стало жарко. Чаще меняем подворотнички. По утрам мы лениво, но аккуратно обмениваемся с немцами «приветствиями» — снарядами. Между нами, на ничейной полосе, зеленые покосы. Сюда бы, на эти травы, да комаровских коровушек!

Лицо мое от загара стало бронзово-красным. Позади землянок густые кусты малины, забраться бы туда на часок и выглянуть снова: не кончилась ли война? Увы, не кончилась. Так что, лейтенант Колосов, любуйся белыми ночами, пока, они еще не стали… черными.

От матери письмо. Работает у Варфоломея Петровича. «Крестный» мой в строю: молодец! Сколько раненых прошло через ваши руки в нижнебатуринском госпитале! Дежуришь, мама, через день? Это пятнадцать суток в месяц? Пишешь, что работа молодит. Так уж и молодит?.. Ни в одной строчке намека на усталость, на тревогу. А уж кому, как не сыну, знать, что у тебя в мыслях. Выхаживаешь солдат и все думаешь, думаешь обо мне. Разве не так? В эти годы войны я с особой остротой понял, почему в свое время ты так мужественно приняла уход Сергея Сергеевича, почему потом никогда не попрекнула его: это гордость. Гордость и мудрость.

14 июля.

Мой новый ординарец Абдуллай Тургунджаев со странностями: малоразговорчив, сторонится товарищей. Вряд ли парень умеет читать даже по-узбекски; по-русски — ни одной буквы. Непонятно почему этот «уртак»[4] худеет, буквально тает на глазах? Я добился, чтобы ему давали дополнительное питание, но и это не помогло. Ищу к нему «ключи».

Вчера мы оба долго не спали. Белая ночь стала короче, луна — рельефней. Ординарец сидел на земле, скрестив ноги. Я возле — на пне.

— Скажи, Абдуллай, — спросил я, прикинувшись незнайкой. — В Узбекистане паранджу еще носят?

— Городам — нет, далеким кишлак — старый женщин много носит.

Заговорил о хлопке, об арыках, о кок-чае… Тургунджаев впервые заулыбался.

Я спросил его о семье. Вместо ответа он вытащил из мешочка, висевшего на шее, свой бумажник, завернутый в непромокаемую бумагу. Вынул оттуда фотографии. Указав пальцем на одну из них, вздохнул:

— Это Фатима, жена мой. — И с гордостью стал рассказывать, какой известностью пользовалась Фатима в их кишлаке, что была она награждена медалью за высокий урожай хлопка…

Вот так чудо! Молчальник Абдуллай говорил охотно, безостановочно.

Еще раз-убеждаюсь, что нельзя скоропалительно судить о людях: делить их на странных и обыкновенных, глупых и умных, умелых и неумелых. Суть в том, чтобы найти и понять в каждом то, что главенствовало в его жизни. К примеру, рядовой Шишкин, пензяк-колхозник, глядя, как Середа неудачно пытался разнуздать лошадь, усмехнулся. И в тот же день на занятиях с добродушной хитрецой сказал мне:

— Насчет пушек я — не! Мы по коням мастаки…

А мешковатый нерасторопа боец Козлов — никто не хотел держать его в своем расчете — однажды пошел с нами в баню. Глядел, глядел, как мы со Смагиным моемся, да и вызвался попарить нас. Показал в этом немудреном деле такое искусство, что мы ахнули. Я его похвалил и пристыдил: «Что ж ты в расчете-то тюлень тюленем? Ну держись, теперь велю там попарить тебя как следует».

В дивизионе мою батарею прозвали филармонией. По вечерам, если на участке затишье, к землянке стекаются командиры орудий и бойцы из соседних батарей. Середа играет на гитаре. Шишкин, перебирая лады на гармони, задорит частушками. А мой Абдуллай монотонно и ритмично бьет по струнам балалайки, — должно быть, видятся ему дутара и чайхана с кок-чаем в расписных пиалах.

Есть у нашей братии и свой Шаляпин — низкорослый командир орудия старший сержант Коломийцев. Этот выступает, как правило, в конце программы:

По-стой!

Выпьем, ей-богу,

Еще,

Бетси, нам грогу

Стакан,

Последний в дорогу!

Бездельник, кто с нами не пьет!

16 июля.

Два дня был на сборе: изучали рацию. А дома — я привык называть домом свою батарею — меня ждало письмо.

В твоем почерке, Инна, ни завитка, ни загогулинки, каждая буква торчит отдельно. Чтобы так писать, надо без конца отрывать перо от бумаги, — сколько зряшных движений!

В Ветрогорский медицинский городок, пишешь ты, влился эвакуированный украинский институт; этим летом врачи работают со студентами на полях; научилась сама косить не хуже колхозников… Лагутин в октябре защищает кандидатскую.

Аудитория… диссертант… У меня, право, зависти нет. Я никогда не стремился к «высокому положению», хотя и никогда не любовался собственной неблагоустроенностью.

Ты выискиваешь все новые и новые аргументы: я не оценил твоего расположения, неспособен на «большое чувство», мало уважаю Сергея Сергеевича, несправедлив к Вере Павловне… Как мелкотравчаты теперь эти попреки!

17 июля.

Читаю о немецких «душегубках». Звери! Мерзавцы! Как хочется дожить до часа возмездия! И снова на память приходят слова Гейне: «Этих людей надо бить палками при жизни: ведь после смерти их нельзя наказать, их имена невозможно опозорить, заклеймить, обесчестить, ибо от них не остается даже имени».

18 июля.

Сегодня в честь Дня Военно-Морского Флота давали водку. Я выпил залпом полстакана — первый раз выпил от тоски и злости.

21 июля.

С наблюдательного пункта изучал цели. Весь район Пулкова буквально вспахан: воронки — они удивляют своими размерами. Почти все деревья срублены снарядами, а тех, что уцелели, не спилить — так много в них осколков: убитые деревья.

Помню Пулково в ноябре 1941-го: часть ценнейших книг почему-то оказалась невывезенной. Я нашел тогда в грязи книгу, в которой был напечатан указ Николая Первого об открытии обсерватории.

Развалины обсерватории еще раз превратились в развалины.

После войны на Пулковской горе, наверно, воздвигнут монумент. Из чего бы он ни был сделан — из бронзы или камня, но, поставленный на пролитой крови, станет великой песней мужеству.

22 июля.

Готовлю данные. Завтра стрелять…

23 июля.

Встал в пять часов. Направился на передний край. В траншеях по колено грязь. На наблюдательном пункте негде повернуться. Там командир полка Ярцев, командир дивизиона Смагин и еще четверо.

Я волновался. Немного придя в себя, стал подавать команды:

— Цель номер один… гранатой, взрыватель осколочный, буссоль… уровень… первому орудию, один снаряд… Огонь!!!

Очень боялся, что не замечу разрывов. Но они легли близко от цели. У меня уходило много времени на то, чтобы отыскивать ее снова. Это затянуло темп стрельбы.

Смагин досадливо сдвигал пилотку со лба на затылок, с затылка на лоб, в тревоге поглядывал на Ярцева. И потом, рубанув кулаком воздух, бросил:

— Эх, растяпа!

Но Ярцев оставался невозмутимым и ободрял:

— Первый раз — промах, второй — грех.

Во всяком случае, во мне прибавилось уверенности. Понял — где опыт, там меньше суеты. Опыт и строгость, даже в некотором смысле деспотизм. Оба эти качества должны быть в характере командира. Но такой деспотизм отнюдь не должен означать солдафонства.

26 июля.

Союзники в Сицилии заняли Палермо. Если они будут последовательны, то Италия очень скоро выйдет из войны. А это означало бы начало конца. Муссолини ушел в отставку. Маневр?

1 августа.

Прибыло пополнение.

Пятидесятилетний солдат принес в мою землянку лопату, которую брал утром, и поставил в угол. Под глазами у него зыбкие мешки. Лето, а руки синие.

— Что с вами, Зотов? — спросил я. — Больны?

— А даже если б и так, товарищ старший лейтенант… — И рассказал то, с чем, вероятно, никогда не разлучается его мозг: — Сам я токарь с завода «Большевик». Жена — тоже оттуда, нормировщица. Три сына у нас… — губы дрогнули и он глухо добавил: — Было. Старшему тридцать — моряк, убит под Одессой, средний — под Смоленском пал, младший — ему бы школу кончать, а он в добровольцы, и… прямо в синявинскую мясорубку угодил. Жена от фугаски ослепла. От взрыва ли, от слепоты ли, от горя ли — рассудка лишилась. Там она теперь… — безнадежно махнул, — в психиатричке. Добился я через райком партии, чтобы взяли меня в артиллеристы. Пригожусь: материальную часть пушки крепко знаю.

Так в моей батарее оказался этот морщинистый солдат.

Абдуллай зажег фонарь, растопил железную печурку, поставил чайник. Вынул из-под нары банку сгущенки, достал хлеб и выложил на столик перед нами.

4 августа.

Получил медаль «За оборону Ленинграда». Ольке тоже вручили. Я познакомил ее со Смагиным и Середой. Кажется, Морской окунь не прочь и тут приударить.

Олька даже спела нам. Глядя на Смагина, потешно щурилась. Кокетничала? Глазищи у нее большие, зеленые, так и хочется прикрыть их пятерней и крикнуть: «Сгинь, сатана, сгинь!»

Смагин в восторге:

— Девушки этого сорта — роскошь, шедевр!

Это Олька-то шедевр?

А Середа задумчиво переспросил у меня:

— Студентка, говоришь?

— Сейчас — на заводе, у станка.

— Понятно. Но твоя Олька, знаешь ли… подходящий типаж для Эвтибиды. Доживу — обязательно поставлю «Спартака». Ей-богу, приглашу ее на эту роль. Хрупкая, женственная. Огненные волосы. Зеленые глаза…

— Женственная?.. Боюсь, что Эвтибида получится шпанистая.

Олька — «типаж». Фантазия какая-то. Впрочем, у людей искусства бывают завихрения.

Середа показал мне дом, в котором жил. Но в квартиру не поднялся: страшится следов безвозвратно утерянного.

Немец нещадно бьет по Ленинграду. Там, как и на передовой, смерть наступает на пятки.

1 сентября.

Абдуллай Тургунджаев, будучи дежурным по кухне, съел пробу. «Триссать одна года живу на свете, говорит, ни разу не кушам пробу». Впрочем, тут же выразил разочарование — «проба» оказалась обычным жидким супом.

11 сентября.

Как много событий за несколько дней!

Освободили Донбасс.

Наши войска в Мариуполе.

Взяты Конотоп, Бахмач.

Девятого сентября газеты сообщили о капитуляции Италии.

Иран объявил войну Германии.

Через сто лет студенты будут нам завидовать. А не будут ли они чертыхаться, что столь большое количество событий так насытило фактами историю, которую им придется зубрить?

16 сентября.

Ночью по радио сообщили: наши в Новороссийске. И в Лозовой. В третий раз! Отступление Гитлера не есть еще бегство. Немцы что-то задумали. Во всяком случае, хитрят не от хорошей жизни.

Почта приходит с опозданием. Меньше всего ожидал, что буду состоять в переписке с Нюрой Кирпу. «Уверена, — пишет, — что ты, староста нашего курса, не подкачаешь и на фронте!» Подбадривает, пытается поднять «моральный дух воина». А помнишь, как вызвала меня в комитет комсомола по поводу анонимки? «Все выяснено: ты, Колосов, реабилитирован… только не волнуйся», — сказала. И я стал волноваться. Плакал, как мальчишка: столько горечи накопилось из-за брехни Кости Рязанцева. Но я не надломился. И этим был обязан товарищам, и особенно Бориске. А тебя, Нюрочка, по-честному говоря, считал тогда чинушей, чья доблесть в бумажной деятельности. Выходит, ошибался?

24 сентября.

Наши все ближе подходят к Днепру. Красноград, Миргород, Духовщина, Ярцево. И вчера — Полтава…

А мы всё стоим; оборона в конце концов стала казаться нормой.

26 сентября.

Прочел в газете еще об одном героическом поступке советского человека — на этот раз полковника медицинской службы Сергея Сергеевича Зборовского.

В Н-ском населенном пункте гитлеровцами был захвачен в плен тяжело заболевший командир партизанского соединения Гребач. Полковник Зборовский, отлично владеющий немецким языком, вызвался спасти его. Он был переброшен на трофейной машине в тыл врага. Там выдал себя за военного врача из Восточной Пруссии Вольфа Гюнтера и беспрепятственно был допущен к осмотру пленного. Зборовский тайно вывез Гребача из тюремного госпиталя. Оба прибыли к своим.

Действия Сергея Сергеевича названы подвигом, за который он награжден орденом боевого Красного Знамени. Теперь понимаю, почему тогда целый месяц не получал от тебя ни строчки. Сколько же ума, выдержки и мужества потребовалось «Гюнтеру», чтобы не растеряться, не выдать себя в этой рискованной операции. Не знал я вас таким, Сергей Сергеевич. Спасибо, отец, что ты такой!

29 сентября.

Позавчера, в полночь, Смагин вызвал командиров батарей:

— Мы с вами достаточно отдохнули — пора воевать! Оставляем насиженные места: будем сменять артполк, расположенный на самой передовой.

Наутро все комбатры, командир нашего полка и начальник штаба отправились на рекогносцировку. Собственно говоря, это была не рекогносцировка. Мы должны были ознакомиться с огневыми позициями артполка, который предстояло сменить.

Командир полка и начальник штаба ехали в легковой машине. Следом — командиры дивизионов и батарей на грузовике, превращенном в санитарную машину, в дороге кто-то прозвал ее «душегубкой». Что-то в первой машине не ладилось, и каждый раз, когда она останавливалась, стояла и наша «душегубка».

Нужно было отыскать Н-скую дивизию. Потом — артбригаду и т. д. по нисходящей. Нашли бригаду, пошли искать полки. Отыскали. Разбрелись по дивизионам.

Дело подвигалось к сумеркам. Обросший, продрогший командир батареи — она уже снималась — обошел со мной огневые позиции. Документацию он сдуру уничтожил: толком не знал, кто его будет сменять и будут ли сменять вообще. За два дня до нашего прихода его командно-наблюдательный пункт разбило и прямым попаданием снаряда в землянку вывело из строя целый орудийный расчет.

Ночь надвинулась быстро. Возвратился на место сбора. Но тронулись в путь только часа через два — пока не вернулись все командиры.

Домой приехали усталыми.

3 октября.

Батарея снялась. Колонна наша двигалась по Московскому шоссе через Ленинград на Колпино. В Колпино прибыли в полдень. Разгрузились. Ехать прямо на огневые, тем более моей батарее, которая расположена впереди всего дивизиона, нельзя: немец хищно просматривает позиции.

Пока делать нечего, Середа знакомит меня с городом. Оказывается, он здесь родился, провел детство, купался в Ижоре. На этом заводе работал слесарем его отец.

Города Колпина, в общем-то, нет — развалины там, где были кирпичные здания, пустыри на месте деревянных домов. Немцы подошли сюда 28 августа. Заняли тогда ближайшие окрестности. Простреливали пулеметным огнем стадион. Однако на Ижорском заводе продолжали трудиться под ливнем бушующего металла. Прямо у станков рабочим вручали оружие, и они уходили вышибать врага. Немцев из колонии изгнали. Они остановились у Ям-Ижоры, продолжая методически разрушать город, старый русский завод-гигант.

И все-таки Колпино существует, живет! Открыты баня, кино. Под одной крышей с почтамтом — школа. Звенит колокольчик, шумит детвора: большая перемена. А на прошлой неделе, говорят, у крыльца осколком снаряда убило девочку.

Когда-нибудь создадут прекрасную книгу о городе-заводе и людях передовой линии фронта — колпинцах. Они — боевое охранение Ленинграда.

Середа читает афишу. Внимательно, сверху донизу — всю. Выправка у него настоящего военного, шевелюра — седая чернобурка. Проходящие мимо девушки оглядываются на него.

…Стемнело. Снова стали грузиться. Я поехал на первой машине: самая трудная задача — поставить на позицию первое орудие.

У Московского шоссе отцепили пушку и дальше к огневой потащили ее сами. Лил дождь. Долгий, крупный косохлест. Колеса застревали в грязи, в канавах. И все-таки дотащили. Но как поставить ее на огневую? Прежняя система была на полтонны легче.

Дождь усилился. Темень. Сообщили о прибытии второй пушки. А нам и первую еще не сдвинуть. Люди выбились из сил. Ноги вязли в глине. Половина солдат осталась без подметок. Я и сам потерял каблук. Так хотелось громко крикнуть: «Раз-два взяли!» Но нельзя: немец услышит. Я с ужасом думал о том, что скоро наступит рассвет и пушки останутся стоять вот так, на виду у врага. Тревога усиливалась еще и тем, что о судьбе третьей — никаких известий.

Мокрые, тяжелые шинели. Ноги скользят. Обессиленные люди падают и вновь встают.

Рядовой Шишкин, «мастак по коням», предложил поднимать каждое колесо отдельно. Это помогло: пушку поставили на место.

Отправились перетаскивать вторую. Абдуллай не выдержал напряжения. Он отирал со лба пот вымазанным в грязи рукавом и приговаривал:

— А-яй, а-яй… Больше моя не могу… Савсим пропал!..

Поставили и вторую. Прибыла четвертая. А третьей все нет. Сержант Коломийцев доложил, что она застряла в пути.

— Скорей! Нажимай!.. — хриплым шепотом подгоняем друг друга. Руки саднят. Горло — как шершавая суконка: как хочется пить! Пить!

Только мы поставили четвертую, как начало рассветать.

Какой народ в мире способен на такой труд, на такое упорство? Я не герой. Но всегда буду гордиться тем, что был чернорабочим в этой войне.

Абдуллай только сейчас вынул из-за пазухи письмо. Фатима сообщала, что урожай персиков нынче был прекрасным, что солнце в Узбекистане еще по-летнему жаркое.

А перед нами лежала земля — черная, обугленная, оскорбленная и оскверненная, напоенная слезами и кровью. Огнедышащая земля.

4 октября.

Отправились с Середой искать пропавшую третью пушку. Оказалось, в темноте опрокинулась в болото. Погрузилась глубоко, только станины торчали из воды.

Пушку вытаскивали тридцать человек. Тщетно. На помощь прислали танк. Вытащили. При аварии погиб Зотов с «Большевика». Последний из его семьи, которую перечеркнула война.

Хоронили ночью. Могила — чуть левее болота. Вколотили столбик, прибили фанерку с надписью: «Солдат-артиллерист М. С. Зотов, 1893 г. рожд. Геройски погиб 3/X 1943 г.»

…Полынь, полынь…

Есть горечь посильнее,

Есть боль сильнее всех земных разлук.

Сейчас ночь. Пушку поставили на позицию. Вся моя батарея заняла боевой порядок.

7 октября.

Стоим в районе Московской Славянки. Впереди — город Пушкин. Он отлично виден, однако немцы видят нас еще лучше: мы как на открытой лестнице, они — на возвышенности. С наблюдательного пункта Середа показал мне Екатерининский дворец, купола Кирасирской и Тярлевской церквей.

Наши огневые позиции тянутся вдоль траншеи, выходящей к реке. Лощина, по дну которой протекает Славянка, сплошь изрыта тяжелыми снарядами. Каждый день гитлеровцы засыпают лощину металлом.

В землянках холодно. В прежних хоть натопишь, отогреешься, а тут добыть полено или дощечку — проблема. Все, чем можно было топить, сожгли.

Начались ЧП.

Мой боец Козлов умудрился пролить на лицо горючую смесь. К счастью, глаза уцелели. Вспомнил Березнякову… На заводе ЧП было подобно взрыву бомбы, а тут разрывы бомб не называют ЧП: обычное.

В 3-й батарее переносили в плащ-палатке боеприпасы. В это время — обстрел, прямое попадание: выбыло из строя шесть человек.

Всякие происшествия — чрезвычайные и нечрезвычайные — в конечном счете показатели того, как организовано руководство подразделением. Конечно, это так. Но Смагин, вызвав всех комбатров дивизиона, отчитал их в грубой, недопустимо грубой форме. Ему угодно, чтобы наша сложная, трудная жизнь вообще протекала без сучка и задоринки. Но ведь и сама фронтовая жизнь ненормальна с точки зрения нормы бытия.

Не успел, однако, Смагин закончить свой монолог, как в штаб вбежал смертельно бледный боец и, обращаясь к нему, отрапортовал:

— Товарищ командир дивизиона! Сержант Васюков пошел тянуть связь с соседним батальоном и подорвался на мине: ступню оторвало. Какой-то лейтенант из того батальона стал перетягивать ему ногу ремнем, а тут бахнул снаряд. И обоих осколками…

Лил дождь. Васюкова доставили мертвым. Лейтенанта ранило в живот. Его несли санинструктор и три бойца. Несли через канавы, через траншеи, через минные поля. Я увидел широкоплечего великана. Заглянул в его лицо: Бориска?! Вот как мы встретились с тобой! Хотелось кричать, реветь. Но слез не было. Ужас скользкой змеей сдавил мне шею.

Раненый был ношей нелегкой. Но мы несли его бережно на намокшей от дождя и крови солдатской шинели, безмолвного богатыря, олицетворявшего саму жизнь, неистребимую, добрую, гордую. Несли, как укор людским зверствам.

О чем в эти минуты думал Бориска, стиснув зубы и превозмогая, должно быть, страшную боль? О чем он мог думать, лежа на верной солдатской шинели? Не о том ли, как в белорусском местечке на чердаке бейшмедреша когда-то нашел возле пулемета лежащего в крови отца? Не слышался ли ему тихий голос матери: «Теперь ты у меня, сынка, за старшего». А может, ему привиделась Олька?

Его несли, не выпуская из рук.

Если б я был художником, я бы нарисовал картину, на которой изобразил раненого Бориску на руках у солдат, и подписал бы ее одним словом: «Товарищ».

Он скончался на подступах к городу Пушкину. Но настанет день, клянусь тебе, друг, мы будем там. Мы войдем в город, названный именем человека, который сказал, обращаясь к нам: «Здравствуй, племя младое, незнакомое!» Вероятно, таким и представлял он наше племя, каково оно есть на самом деле: непокорным, жизнелюбивым, несгибаемым перед лицом смерти.

К вечеру дождь усилился. Затапливает траншеи. Обволакивает землянки. В двух шагах ничего не видно.

Мне кажется, не дождь идет — небо плачет скорбными слезами. И земля, впитывая эти слезы, тоже плачет, пресыщенная ими.

Небо плачет. Земля плачет. Я разучился плакать.

20 октября.

Абдуллай принес мне сразу четыре письма.

Прочел Наденькино. Сетует: много работы, в химиках острая нужда… Избави меня бог от искушения!

Два письма от Феди. Полевая почта номер… В каких же краях ты воюешь?

Олька не пишет. В другое время задал бы я ей нахлобучку!

Шеляденко, накрепко привязанный броней к заводу, рапортует так подробно о цеховых «новынах», что, сидя в землянке, видишь его, долговязого, смешно приникшего к телефонной трубке: «Вас слухае уважаемый Степан Петрович Шеляденко…» А «уважаемого», «голубу» поминутно дергают за рукав: куличи запороли… щелочи не подвезли… И ни у кого нет зла к этому шумному работяге.

24 октября.

Вчера разведчики-пехотинцы ходили за «языком». Отчаянные ребята так стремительно совершили операцию, что наша поддерживавшая артиллерия не успела открыть огонь.

Привели двух. Одного юный разведчик в такт своей песенке подталкивал в спину автоматом:

Мальбрук в поход собрался,

Наелся кислых щей…

Пленных окружили артиллеристы. Честно говоря, меня охватило мучительное желание расправиться с фрицами.

Никогда еще гуманизм не проявлялся в таком действии, как убийство. Уничтожить фашиста — значит свершить доброе дело. Но нельзя давать волю чувствам. Пленных мы не убиваем.

27 октября.

Трагическое и героическое переслаивается парадоксами. У «дивизионного многожена» отняли «жену» — Нельку. Перевели ее в другой дивизион. Смагин, «обидемшись», написал глупый рапорт. Добился заслуженного: его направили в отдел кадров с соответствующей характеристикой.

В дивизион пришел новый командир — капитан Рудков. Абдуллай сказал про него: «Та-а-кой красавица!.. Шибка суриозный уртак — раз говорит, два не говорит».

Я его еще не видел.

4 ноября.

Смагина передали в резерв, а Нельку, словно в отместку ему, вернули обратно в наш дивизион. Поначалу она чуралась меня.

— Ты виноват во всем! — резко бросила мне, столкнувшись лицом к лицу. — «Война… не время…» Ты против любви? Не люби. А на других не указывай.

— Почему против? Я верю в любовь, но…

— «Верю», «верю»… — забиячливо передразнила она, сморщив свой коротенький, широкий нос. — А я, если хочешь знать, совсем в нее и не верю. Насмотрелась во как, — резанула ладонью поперек шеи, — на вашу, извините, любовь! — Прикрыла глаза. — А чтоб как в романах, как в кино любили… никогда не видела.

— Но ты никогда не видела и радия, нельзя же из этого делать вывод, что радия не существует?

В тот же день она сама рассказала о себе. Жизнь у нее была — хуже не надо. Если я, рожденный в «незаконном» браке, почитал мать, ценил ее чистоту и мудрость, то Нелька пуще всего ненавидела свою мать. «А за что ее было любить, вечно пьяную? За то, что, не стесняясь меня, девчонки, мужиков к себе водила? За то, что родила?.. Рожать и собака умеет».

16 ноября.

Утром на «КНП» мне позволил капитан Рудков:

— Ищу вас семнадцать минут. В тринадцать ноль ноль вам и арттехнику Середе явиться с вещами в штаб полка. Поедете на курсы.

Не хочется расставаться, но… люди — как поезда.

21 ноября.

Выпал первый «серьезный» снег. Мы уже не в Московской Славянке, а в дачных местах — в деревне под Всеволожской. Лесные массивы наполовину вырублены, и все же это оазис в огненной пустыне Ленинградского фронта. Кое-кто, говорят, с первых дней войны спасает здесь свою шкуру «во имя родины». Эти кое-кто обнаглели, грубость стала их второй натурой. А может быть, первой?

Занятия начались. Люди на курсах в подавляющем большинстве с переднего края, видавшие и огонь, и смерть. Это наложило отпечаток на их характер.

14 декабря.

О том, что я во Всеволожской, Ольке не пишу. Ничего не сообщил о гибели Бориски ни ей, ни Нюре Кирпу, ни матери в Нижнебатуринск. Мама в письмах тоже о погибших — ни слова. Только о живых. Будто все сговорились друг друга щадить.

Побывал в Ленинграде. В тылу полка встретил капитана Рудкова. Всюду — в землянке, на тренировках, и здесь, в городе, — он одинаков: тщательно выбрит, белоснежный воротничок, выправка кадрового военного. А ведь его мирная профессия — инженер.

От Рудкова узнал: наш дивизион, в том числе моя батарея, снялись и заняли боевой порядок в районе «пупка» — на голом пустынном поле. Досталось же им…

Дождутся ли меня?

9 января 1944 года.

Первая запись в новом году. Не знаю, с чего начать.

7 января внезапный приказ: курсантам батарей немедленно убыть в свои части. Такое срочное откомандирование с курсов говорило о многом: видимо, предстоит «драчка».

Проездом заскочил к Ольке. Она лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Не слышала, как я вошел, В крохотной комнате тепло. Дрова есть, заметил на кухне старые балки и доски — останки деревянных домов.

— Олька!

Оторвала голову от подушки и медленно спустила ноги. Посмотрела на меня так, словно попрекнула: жив?

На столе конверт. На нем Олькиным почерком: «П/п №… Борису Клямкину». А наискосок на том же конверте: «Адресат убит».

Я не сказал ей о встрече с Бориской, о том, как несли его, раненого, на солдатской шинели. Когда-нибудь расскажу. Если сам останусь жив.

А пока мы оба молчали.

— Ты пристроишь меня до утра?

Какая благодать улечься не на нарах, не на голой земле, а на пружинящем диване, знать, что под тобой простыня. Я отвык от комфорта. Одичал.

Из окна, сквозь белый начес снега, в комнату просачивалась темно-серая ночь. В квартире никого. Тихо. Лишь где-то упорно скребут крысы. Олька вытянула из-под одеяла руку, тоненькую, ломкую, и шлепнула об пол туфлей:

— Ш-ш-ш! — На минуту все умолкло, и снова скребки. — Хотела на фронт — отказали.

— Тебе-то туда зачем?

— Говорят, скоро в наступление наши пойдут.

— Мало ли что говорят.

— Ты переписываешься с ней? — спросила полусонным шепотом.

— С кем?

— С твоей… Инной.

— Редко.

— Ты любишь ее?

Олька! Даже мать не спрашивала об этом. Я притворился спящим.

В полночь над крышей свистнул снаряд и где-то недалеко разорвался. Спускаться в убежище не хотелось.

Утром Олька едва добудилась меня. Стали прощаться.

— Береги себя… — Запнулась, смутившись простодушного смысла своих слов. — Пиши.

Я обнял ее. Олька решила проводить меня до места, где ждала грузовая машина. Снег шумно хрустел под ногами, словно невидимые челюсти грызли сухари.

— Посмотри, Коля, у тебя стекло треснуло на часах. И циферблат стертый. Возьми-ка мои. — Надела свои часики на мою руку. — Ну чего ты ерепенишься? Потом… после войны отдашь.

После войны… Доведется ли?

Я взобрался в кузов и долго помахивал ей рукой. Олька стояла на заснеженной дороге. Печальная и улыбающаяся. Жалкая и сильная.

Дорога запетляла, и я потерял из виду черное пятнышко на снегу. Где-то глухо прогремел разрыв. Не там ли, где Олька?

12 января.

Наш дивизион потрепало. За время моего отсутствия он участвовал в боях за «пупок» и понес большие потери.

Батарея заняла огневые позиции в районе предстоящих сражений. Позиции расположены очень близко от переднего края.

Задача — стрелять прямой наводкой. Но ничего определенного в смысле сроков и серьезности операции для дивизиона мне пока неизвестно.

15 января.

Позавчера по телефону раздался голос командира дивизиона Рудкова:

— Собираться!

Я отдал эту же команду, а сам пошел получать задачу.

Батарея приготовилась к отъезду. Ждали машин, а их все нет и нет. В дивизионе уже сняли телефонную связь.

Машины прибыли только к полуночи. Начинаем грузиться. Наконец тронулись. На дорогах пробки. Огромный, небывало огромный поток пехотинцев, артиллеристов, связистов… Грузовики, пушки. На волокушах — боеприпасы, продукты. Все это направлялось к передовой. Величайший порыв, огромный труд людей понадобились для того, чтобы привести в движение сложный механизм наступательной машины.

Немцы освещали передовую ракетами. Они нервничали.

До зари еще два-три часа. Рассредоточиваемся в районе «пупка», в лощине. Немец бьет по ней артиллерией, обстреливает ружейно-пулеметным огнем. Есть потери. Солдаты перетаскивают на себе пушки, боеприпасы. Через воронки, через траншеи. Пушки поставили в укрытие. Грязные, продрогшие, люди мои втиснулись в какую-то щель, где по колено воды.

Во время остановки начальник штаба дивизиона старший лейтенант Цыганков — и в самом деле как цыган иссиня-черный — знакомил нас, комбатров, более подробно с задачей. Однако день, час атаки и артнаступления не назвал. Я предполагал, что об этом сообщат хотя бы за несколько часов до начала. Но в 10.30 Цыганков прибежал запыхавшийся, взмыленный. Сунул мне таблицы сигналов и другую документацию: в 11.00 я должен открыть огонь.

То и дело смотрю на часы — Олькины часы. Что-то ласковое в них, комаровское.

Осталось десять минут.

— К бою! — скомандовал я.

Артподготовка началась. Грохот все усиливался. Вот-вот к нему должны присоединиться и удары моих орудий. В каждом расчете по пять человек. Сумеем ли? Успеем ли выкатить пушки из укрытия?..

Но чудо свершилось! Каждая пятерка самостоятельно выкатила орудие из укрытия. Где еще найти такой народ?

За день до этих событий в письме из Комаровки мне сообщили, что во время боевой операции Фому Лукича — командира партизанского отряда — схватили фашисты и издевательски казнили его: повесили на дереве головой вниз.

Олька, Олька!.. Я не могу читать твоих писем. Кажется, мое сердце все в синяках. Олька, я отомщу за наше горе, за твои слезы!

И вот за три минуты до открытия пальбы я держу в руках, словно приговор, таблицу огня.

Артподготовка. Мне жарко. Сбросил рукавицы, шинель и остался в одной гимнастерке.

11 часов 00 минут. Даю выстрел из пистолета:

— Огонь!!!

И моя батарея заработала таким темпом, которого не предусматривает ни одно наставление. Снижаю темп стрельбы, чтобы сохранить боеприпасы. Ибо в первый период двадцать минут я должен вести огонь непрерывно.

Немцы пытались отвечать. Но вскоре были вынуждены смолкнуть: их огонь парализован.

Голова гудит от непрерывного грохота. Огромные смерчи земли, кирпича, снежной пыли вздымаются к самому небу. Цели занесло дымом. Земля дрожит. Огонь становится все сильнее и сильнее.

Бойцы работают у орудий как бы в беспамятстве, с гневной одержимостью. Сужу по себе. На меня нашла какая-то буйная торжественность. Почитаю для себя великим счастьем — в этот долгожданный час возмездия командовать батареей. Не косвенно, не символически, а действенно осуществлять месть врагу. Благодарю судьбу за то, что она сохранила меня до этой величайшей минуты, которая ни с чем не сравнима, которая не может быть понята со стороны.

Двадцать минут истекли. Десять минут батарея должна молчать, после этого заговорить снова.

Передышка окончилась, опять мой черед, как говорит Середа, «на сцену».

Пятнадцатиминутный огонь.

Прожорливые пушки! Отчаянные командиры орудий!

Когда доложили о количестве израсходованных снарядов, я ужаснулся: почти нечем стрелять. А ведь необходим неприкосновенный запас на случай контратак.

Грохот канонады не стихает. Панорама впереди лежащей местности неузнаваема: никакого снежного покрова, все, что было белым, стало черным.

Заговорили «катюши», и перед фронтом выросла сплошная, без единой щели, стена огня.

Снова командую:

— Огонь!!!

В шальном угаре приказываю израсходовать остаток боеприпасов. Это было, конечно, неправильно, но я не мог допустить, чтобы в такой момент мои орудия молчали.

Приказываю таскать бесхозные боеприпасы с дороги. Смотрю, мой ординарец Абдуллай занимается тем же по собственной инициативе.

Наш полк действовал на самом левом фланге. Мы должны были во что бы то ни стало оберегать его, как самое чувствительное место. Главный же удар наносился правее, у Пулкова.

Когда кончилась артподготовка, немцы стали понемногу отвечать.

17 января.

На огневых позициях неспокойно. Снаряды на исходе. Посылаю за ними в тыл: из каждого расчета по человеку.

Немцы усиливают огонь. Они пытаются нажать на фланг. Батальон, который мы поддерживаем, понес большие потери. Командир батальона говорит:

— Вся надежда на вас!

Ведем огонь по заявке пехоты прямой наводкой; если сейчас артиллерия будет молчать — это почти самоубийство. Но мы, то есть наш дивизион, ни на секунду не опаздываем с открытием огня.

Теперь уже немцы ведут прицельный огонь. Затворы орудий забрасывает землей, ящики от снарядов взлетают вверх, как спичечные коробки.

Прямым попаданием разбито орудие старшего сержанта Коломийцева. Сам он находился у меня. Бежим на позицию. Навстречу — Шишкин:

— Весь расчет убит!

«Значит, один из этого расчета все-таки жив?» — мелькнуло у меня в голове.

Лучший в батарее наводчик лежит изуродованный, с обугленным лицом. Из-под груды обломков мы услышали чей-то слабый стон. Вытаскиваем осторожно второго — он тоже с обожженным лицом.

— Товарищи… — говорит он едва слышно. — Ноги у меня перебиты, ноги.

Бегу к телефону. Надо открывать огонь, но связь с дивизионом прервана. А до него метров двести.

Вдруг вижу — кто-то ползет по земле. На виду у немцев. Ползет, извиваясь, как большая белая ящерица. Немцы бьют из минометов, а ящерица то замирает, то снова ползет. Все ближе и ближе. Приподнялась: из-под капюшона маскхалата… лицо Нельки. В грязи и царапинах. На руке моток провода: налаживает связь. Дышит тяжело. Увидев меня, шмыгнула носом, улыбнулась. В раскосых глазах — бесовские искры.

Бегу обратно:

— Огонь!!!

Командовал и просто кричал. Кричал: «За наших товарищей! За Козлова, за Зотова… За Бориску… За Фому Лукича… Огонь!!! Огонь!» Нужно было выпустить двадцать снарядов, а когда подсчитали, оказалось — сорок.

В этот день и меня не миновало. Находился я в бронеколпаке. Возле упал снаряд, осколки ударили в броню, забросало комьями снега и земли. Едва встал на ноги, зашатался, ничего не соображал. Потом провел рукой по мокрому лбу — кровь. Повязку наложил Абдуллай. Идти в санчасть некогда.

Нечего пить. С большим трудом Абдуллай наскреб котелок снега. Это зимой-то, «во чистом поле»!

…Некогда дописать: срочно вызывает Рудков. Иду к нему с забинтованной головой.

6 февраля.

Решительно не удается взяться за карандаш. Попробую продолжать. Записываю через пень-колоду. Не сосредоточиться в шуме.

17 января ночью получил приказ сниматься с огневых позиций. На направлении главного удара, несколько правее нас, у Пулкова, войска прорвали оборону противника. Войска Ораниенбаумской группы тоже продвинулись вперед. Заняты Новые Сузи, Александрово, Рехколово, Малое Кобози…

Снимаемся с огневых. Повторяется та же история: тащим орудия через канавы, через траншеи. Двигаемся.

Мы в резерве командующего артиллерией армии. Пулково уже перестало быть передним краем. В том месте, где находилась нейтральная зона, на Пулковском шоссе, — скопление машин. Тысячи зажженных фар.

Начинается походная жизнь. У подножия горы огромные биваки. Пушки, пушки, пушки… Танки… Пехота… Палатки… Костры. Автомашины. Лошади. На носилках стонут раненые. Солдат в маскхалате играет на баяне. Поют девушки-бойцы. Выкрики команд: «Пятая, налево!..», «За мной!..», «Эй, подтянись!» По кружкам разливают спирт. Дымят походные кухни.

Ночью получаем приказ: занять противотанковую оборону на освобожденной земле.

18 января мы впервые вступили на освобожденную землю. Прошли по населенным пунктам, о которых знали как наблюдатели с передовых НП. Заняли противотанковую оборону южнее Рехколово, не доезжая Малое Кобози. Здесь была горячая схватка. Отсюда немец стрелял по Ленинграду. Некоторые орудия брошены врагом. Отход противника на ряде участков превратился в паническое бегство.

21 февраля.

Вот уже месяц с лишним, как мы идем по освобожденной земле, продвигаемся все дальше и дальше. Совершаем марши. Много сменено квартир. Жили в хороших домах, оставленных хозяевами, в кузницах, ригах, в банях, в лесу и просто в поле под открытым небом. Тащим пушки через воронки. Чтобы облегчить проезд, забрасываем канавы немецкими касками, ящиками из-под снарядов… Никогда не забуду этой дороги. Трупов немецких так много, что их не успевают убирать.

Возмездие! Я долго ждал тебя.

События нынешней войны войдут в историю в «спрессованном» виде. Войдут как обобщение, и многое, видимо, будет забыто. Но отдельные ее страницы мир запомнит навсегда. Какой народ способен был бы повторить подвиг Ленинграда? Мне кажется, так часто употребляемое слово «подвиг» лишь в слабой степени отражает героизм великого города.

Наш патриотизм не временный дурман или угар, — это смысл нашего существования. Лично я бы никогда — ни сейчас, ни в прошедшие годы войны — не дал бы согласия на мир с Гитлером, даже если б это спасло меня от смерти: мне было бы позорно жить.

Теперь, когда позади много километров, я оцениваю, с военной точки зрения, немецкую оборону. На чем она здесь держалась? На экономной системе огневых средств, на их маневренности, на прочных инженерных сооружениях, на умении ловко использовать минометный огонь. И еще — беру на себя смелость утверждать — на частных операциях, на жульничестве, на буме.

В Рехколове впервые увидел немецкие вещи военного обихода. Маскхалаты — их можно использовать и летом, и зимой. Маскировочные штаны и куртки — с одной стороны белые, как снег, а вывернутые наизнанку — прекрасный камуфляж летом. Очень удобные, в смысле экономичности затраченных материалов, фляги, тара к боеприпасам, свечи… Вот этой экономности, пожалуй, поучиться не вредно.

15 апреля.

Верба, сплошь верба. Сколько, бывало, ломали ее ребята в вербное воскресенье! Складывали пучками и разносили по избам.

Чем дальше удаляюсь от тебя, Комаровка, тем ближе час моей встречи с тобой.

1 мая.

Комбатры привязали к пушкам красные флажки. Они трепещут на ветерке, зовут вперед.

В Ветрогорске в этот час, должно быть, демонстрация. На улицах толпы. Алые полотнища. Голубые и белые майки спортсменов. А мы здесь: «Огонь! Огонь!» Потные, усталые, в дыму.

Может быть, ты, Инна, сегодня, как тогда, в той же желтенькой шляпке-колпачке? Колпачок сползал набок. Ты злилась, а я посмеивался.

6 мая.

Идем все время на запад. Скоро Белоруссия. Земля, точно свежий пирог, пухлая, душистая. А фашисты пришли да искромсали ее. За что? Убиты дни, месяцы, годы. Убиты, изувечены люди. Если бы время и людей помножить на дело — какие открытия могли бы дать нашей планете!

Мы с Середой обменялись адресами. Обещаем друг другу: в случае «чего-либо» сообщить родным. Он — моей матери, я — его сестре.

27 июля.

Писать совершенно некогда. И сейчас не уверен, удастся ли черкнуть несколько строк. Попробую.

За эти месяцы я уже приобрел основательное понятие о том, что значит «вперед!». Ни один плакат, ни одна газетная статья не могут передать это пронзительное, обжигающее душу чувство — «вперед!»

Белорусская земля. Освободили Глубокое, Полоцк.

Вперед!

Вышли на линию озер Дрысветы.

Вперед!

Готовимся к Минской операции.

Вперед!

Река Свента, взяты города Паневежис, Шауляй…

Вперед!

Вот наша колонна остановилась на пути в Елгаву. Артобстрел. Ранен Коломийцев. Отправляем его в госпиталь. Колонна движется дальше.

Со штурмового мостика сбегает солдат. Весь в грязи, ноги разуты, левая ладонь забинтована, а сам во все горло:

— Впере-е-о-од!

— Ты что?! — прикрикнул на него командир.

— Как что?.. — озадаченно приостановился солдат. — Вою-ю-у!..

— А сапоги, черт возьми, где?

— Сапоги?.. В окопчике. Сичас обратно сбегаю.

— Я те покажу обратно! Вперед!!

Целый расчет четвертой батареи выбыл из строя.

Вперед!

Отстают тылы — два дня не привозят продуктов.

Вперед!

30 июля.

Солнце поднимается нехотя, лениво. Крохотная деревушка. Вернее, бывшая: вся сожжена. Идем на Елгаву. Мы в пятнадцати километрах от нее. Сейчас без пяти минут семь. В 7.30 начнется бой.

Утро свежее. Места хоть и дальние, а всё как у нас, комаровское: банька, плес, лесок, кладбище на опушке, и поля, поля… Только редко где сеяные, ковылем поросшие. В голубом, однотонном небе комочки облачков — похожи на ватные тампоны, которые крутила мать.

Через полчаса бой.

Поймут ли нас когда-нибудь потомки, оценят ли наш труд — труд рядовых в невиданной борьбе? Мы оторвались от родных. Отрешились от ласки, уюта — от всего, что украшает короткую человеческую жизнь. Отрешились, отдав этой схватке сердце, мозг, восторженность молодости и здравомыслие зрелости… Мы служим Родине без всяких условий.

Ни ветерка. Ни человеческого, ни птичьего голоса. Листья, окропленные росой, и те не шелохнутся. Как волнует подозрительное затишье. Как томительны эти минуты перед боем. Как тревожно бьется сердце!

Часть четвертая

СВЕТИСЬ СВОИМ СВЕТОМ

Глава I

Где-то бои, а здесь, в Нижнебатуринске, — их тяжкое эхо. Из эвакогоспиталей поступали все новые партии раненых. Каждый день Дарья Платоновна перечитывала списки. Бывало, натыкалась и на фамилию Колосов — екало сердце, но сколько колосьев в поле, столько Колосовых на родной земле.

Госпиталь, где работала она, размещался в больнице все на той же Узловой улице. Осенью сорок первого Соколов принял первую партию раненых. Но коек не хватало. Здание медицинского техникума — бывшего коммерческого училища — приспособили под травматологическое отделение.

Окончив дежурство, Дарья Платоновна задержалась возле больных. После бессонных суток глаза слипаются, помят не только халат, помято лицо, ноги точно налиты свинцом. Сколько горя насмотришься, сколько стонов наслышишься! Так не месяц, не два — так три года подряд.

— Не ушла еще? — прикрикнул на нее Соколов. — Чтоб духа твоего здесь не было!

Этим было сказано: иди, отоспись, завтра пятница, день операционный, и мне, Дашенька, очень нужны твои сноровистые руки.

По-разному подбирается к людям старость: к одному быстро и неотступно; к другому — робко, в обход да сторонкой. Не первый год тягается он с ней, а нынче так вот взяла и одолела: горбатиться стал, да и волосы… Куда грива-то твоя подевалась, Варфоломей Петрович? Как же немилосердно время, если выкрадывает у людей самое нужное, самое ценное — здоровье.

Трудный путь пройден с этим дорогим ей человеком. Изо дня в день видит, как ходит он по палатам: в руке стетоскоп, на губах улыбка. Тревожен час, когда в приторном запахе эфира операционной работает с ним. Натянет на его руки с извитыми венами резиновые перчатки, а нянечка тем временем завяжет на нем тесемки стерильного халата. Весь в белом, в марлевой маске, выпрямится и вмиг преобразится Варфоломей Петрович. Похоже, в белом халате спрятан эликсир живительных сил. Знает его и другим, когда, прикрыв глаза тому, кого не спас, медленно натянет простыню и, отойдя в сторонку, закурит. Не трожь тогда его.

В одноэтажном доме, в бывшей квартире земского доктора Зборовского, живет нынче Дарья Платоновна. Может, Соколов неспроста пристроил сюда? Или так вышло случайно? Но к приезду ее из Ветрогорска пустовала именно эта квартира.

Из голубого почтового ящика, прибитого к наружной двери, Дарья Платоновна вынула газеты и, не развертывая, положила их на подоконник. Не заметила, как выскользнул и спорхнул на пол фронтовой треугольник. Увидела, когда, отоспавшись, начала подметать: под столом, словно кто подбросил, лежало письмо. Крохотное, на полстранички, что, однако, не уменьшило страшной сути его. Середа в нем как бы сказал: скоро отгремят залпы орудий, небо стихнет, газеты перестанут печатать сводки с фронтов, санитарные поезда не будут доставлять раненых. Но для тебя, Даша, никогда, никогда больше не наступит мира. Даже после того, как солдаты вернутся домой.

Нет, она не закричала. Не стала причитать. Не отогнала из-под окон весело галдевших ребят. Никого, никого к себе не позвала. В голове стоял шум, будто стайка грачей носилась взад и вперед.

Долгие летние сумерки. Тягучая ночь. А ночь выдалась светлая. Луны не видать, но по тому, как рельефно обрисованы крыша детского садика, терраски, красные шляпки «грибков», было ясно — луна позади дома.

Кто-то в белом халате пробежал по двору и скрылся за корпусом выздоравливающих. За стеной у соседей голоса. Тишину улицы вдруг рассек лязг грузовой автомашины. И снова все замерло.

Диктор пожелал спокойной ночи. И тут лишь сообразила, что весь вечер радио говорило, может быть пело, играло, а она и не слышала. Перед глазами был мальчуга, то младенцем, каким привезла его в Комаровку, то пареньком в новенькой поддевочке…

Что-то надо сделать. Не медля. Сию минуту. Что-то надо сделать! Набросила на плечи попавший под руку белый, с длинными кистями, платок.

Улица спит. Тускло поблескивает выложенная диабазом мостовая. Каждый камень ее четко очерчен. И никому невдомек, что она, Даша, под белым платком несет в себе такую черную боль.

«Почта. Телеграф». Да, сюда. Бланк?.. Да, конечно, надо заполнить телеграфный бланк. На деревянном барьере — три заляпанные чернильницы и ручки на веревочках. Взяла среднюю, обмакнула, перо нещадно царапает. Взяла другое — «уточку». Ужели в такую минуту способна выбирать любимые перья?

Снова обмакнула и написала: «Зборовскому Сергею Сергеевичу…» Номер его полевой почты сообщил Николай — «так, на всякий случай». Вот когда «случай» подошел! На тонкие линейки бланка упали слова: «Наш сын погиб 30 июля. Даша».

Отправила телеграмму. Зачем? Но он же отец. Николай переписывался с ним до последнего дня… до последнего. Пусть ни разу за все годы разлуки с Сергеем Сергеевичем не слышала его голоса, но всем своим существом, всем своим материнским сердцем чувствовала, что он принял Николая не просто как сына — в нем приметил и ее, Дашку Колосову из голодной Комаровки. Отец и сын. То доброе, что пришло к ним, пробилось сквозь толщу горечи и обид…

Дома завела будильник, приготовила постель. Расчесала и снова скрутила в узел свои длинные волосы. С годами они потемнели. Скоро начнут седеть.

Полнолунная ночь. В небе ни облачка. Сын мой, где, на каком клочке земли перестало биться твое сердце?

Война. Близок ее конец. Наши армии вступили в Польшу, бои на Балканах, в Прибалтике. Где-то, среди многих тысяч военных, и ее мальчуга… был. Она сделала все, чтобы он стал таким, каким хотелось видеть его. Он никогда ничего не умел делать плохо. Ни в школе, ни в комсомоле, ни на заводе. Никогда не отрекался от того, во что верил… Завод не отпускал, давал броню. А он — на фронт. Материнский инстинкт слепо стонал: удержи! Не поддалась: правильно делаешь, сынок, сказала. Сама проводила. На смерть проводила… А если бы снова такое повторилось? Отпустила бы? Как страшно ответить. Потому что для матери сын — ребенок ли, взрослый ли — всегда дитя. Его хочешь сберечь. Однако еще страшнее толкнуть на бесчестное.

Совсем недавно Николай писал:

«Каждый день приносит все новое и новое. Это новое приближает день моей встречи с тобой, мама. Не волнуйся, даже в минуты боя не допускаю мысли, что меня ранят — смерть должна обойти».

Может быть, каждый, кто лежит в Нижнебатуринском госпитале, думал точно так же?

Полнолунная ночь. Нет, окна она не растворит, хотя в комнате душно. Будет сквозь стекло смотреть во двор. На горке песка забытые детское ведерко и игрушечная тачка. А мальчуга?.. Во что он играл?.. Как все мальчишки: в войну.

Молчи, Даша. Горя, которое вошло в твой дом, не смоют самые обильные слезы. Нет мальчуги. Только ты, Даша, живучая. Для кого теперь живущая?

Ровно в восемь утра на посту дежурной сестры задребезжал телефон. Нехотя оторвалась она от болтовни с юношей в полосатой пижаме, размотала перекрученный шнур и приложила трубку к уху.

К аппарату просили Варфоломея Петровича.

— Вам что, Дарья Платоновна, cito? — блеснула сестрица латинским словечком.

— Да, срочно.

Соколов куда-то торопился, но, узнав, что звонит Колосова, взял трубку:

— Ты откуда, Дашенька?

— Из дома.

— Заболела?

— Нет. Я не выйду сегодня на работу. Подмените меня кем-нибудь.

— В чем дело? Только короче.

— Коля убит.

«Короче и быть не может: Коля убит…» Соколов закинул за спину обнаженные по локоть жилистые руки и пошел по коридору, сопротивляясь сутулости.

Здесь, в тылу, людей не хватало. Не хватало на хлебозаводе, в швейных мастерских, в автопарке, тем более — в больнице. Не хватало по «списочному составу», но как-то всегда получалось, что кто-то кого-то замещал. Так и Даша: то операционной сестрой, то старшей, то просто дежурной на посту. «Выручи, Дашенька, подмени», — то и дело обращались к ней. А сейчас, выходит, нужно ее подменять.

На утренней конференции Варфоломей Петрович сообщил о несчастье у Колосовой. Все притихли. Горе не впервые вползало в дома нижнебатуринцев, и у тех, кто сам терял в эту войну, каждая беда, пусть даже чужая, обнажала собственную рану.

Из отделения в отделение, от поста к посту, из палаты в палату, от койки к койке передавалась горькая весть:

— У Дарьи Платоновны Коля погиб…

— Сестрицын сын убит…

Первым навестил ее Соколов. Вслед за ним — сестры, нянечки, все, кто смог урвать хоть минуту. Амеба, по-прежнему рыхлая, — теперь ее называют не кастеляншей, а сестрой-хозяйкой, — крепко обняла Дашу и басовито зарыдала: о, она тоже знает цену непоправимого — ее любимец, старший сын пал на дорогах Смоленщины, Думалось ей, придет к Даше и вволю наплачутся вместе, но та отстранилась, высвободилась из ее рук и сказала:

— Садитесь к столу. Чай будем пить.

Как же это? Будто ничего не случилось. В комнате прибрано, волосы Даши гладко причесаны, в глазах ни слезинки: чашки протирает, обводит полотенцем донышко, ручку. Разве что слишком медленно. О сыне ни слова. Ума не приложишь: крепится или покуда еще горе до нее не дошло?

На следующее утро, едва успели раздать градусники, Дарья Платоновна уже была в операционной. Знала: ждет ее Варфоломей Петрович, ждут больные, назначенные к операции. Ждет и этот, стонущий на каталке, лейтенант с раздробленной ногой.

Скольких выходила своими руками, а тебе, родному сыну, ничем помочь не смогла. Разыщу ли когда-нибудь тот бугорок, который скрыл навеки тебя?

Разложила на столике инструменты. Работа всегда придавала ей силы: и когда на душе было радостно, и когда до боли муторно. Ободряюще кивнула лейтенанту: не волнуйся, дружок.

Соколов не утешал, ничего, кроме дела, не спрашивал. Только время от времени вскидывал глаза: лицо ее как бы сжалось, уменьшилось, стало таким, как у юной хожалки Дашеньки, которую знал бог весть в какие времена.

К вечеру Колосовой принесли телеграмму:

«Наш сын прожил коротко, но чисто. В нем я снова нашел и снова потерял тебя. Позволь приехать».

Приехать? Зачем? Этим мальчугу не воскресишь.

Глава II

В осенние дни сорок третьего года, когда Николай мечтал о сухом и уютном ночлеге, в Ветрогорске тоже лил дождь, докучливый и знобкий. Небо замызгали тучи. Профессорская квартира казалась нежилой, хотя в ней обитали трое: Вера Павловна, Инна и Петь-Петух. Окна высокие, но темновато, абажур притянут низко к столу. Стены дышат плесенью, в углах закудрявилась паутина.

Отсвет пламени из облицованной плитками печи падал красными пятнами на платье, руки, лицо. Но тепла не давал. Инна бросала в топку школьные тетради. Строчки из года в год менявшегося почерка напоминали о безбурных днях детства. Впрочем, была одна буря: когда бабушка проговорилась, что Сергей Сергеевич не родной отец. Был отцом и вдруг — отчим. Измучила себя, измучила родных. Стала называть его по имени-отчеству. Потом и сама не заметила, как все снова встало на свое место.

Письма, заботливые и ласковые, приходят теперь от него нечасто, но с интервалами, которые позволяют не тревожиться о его судьбе.

Петь-Петух стоя рисует и все время раздражающе постукивает носком по ножке стола. Отец не узнал бы его: вырос, на голову выше мамы. Способный, но как-то слишком легко у него все получается. Рисует он прилично, особенно карикатуры. Недурно читает стихи. И даже поет. А вот дружить — ни с кем не дружит: каждый для него чем-то плох, на всех-то ему наплевать. Если война затянется и в вуз не поступит, призовут в армию. Там довоспитают.

Мать сидит на низкой скамеечке и как можно экономнее срезает кожуру с картофеля.

— За чернобурку — семь килограммов картошки. Грабеж! — пушит спекулянток на рынке.

Не хочется отвечать. Не хочется разговаривать. Не читается. Не думается… Каждый неудачник несет в себе причину своих неудач. Откуда во мне столько апатии, терзается Инна, сонливости? Может быть, моя апатия — простая лень? Я упускаю что-то очень важное. Подруги на фронте, в госпиталях, а мне военкомат отказал: нельзя оголять тыл! Нет, не так, не так все получается. Лишь редкие твои письма, Николай, выводят меня из этого состояния.

Недобрые мысли прервал звонок. Пришел Лагутин.

Вера Павловна схватила тазик с картофельными очистками и — метеором — на кухню.

Лагутин, подмигнув ей по-свойски, засмеялся.

Нынче дефицит не только на продукты — дефицит на улыбки. Пока он вынимает из портфеля банку консервов, Инна изучающе смотрит на него: светлые волосы, роговые очки. Если он рядом, все в нем неплохо, но стоит ему уйти, в памяти остается: и то, как был одет, и цвет полосок его носового платка, и что они оба ели… А вот о чем он говорил — никак ей не вспомнить. «Чтец-декламатор!» Ни доброго, ни плохого не слышала о нем от отца.

Рассыпчатая картошка, дымок от папиросы. В комнате стало уютнее, теплее. Нет, Лагутин не забывает семью своего шефа. Хотя шеф его кандидатской, которую на днях защитил, не отец, а профессор Куропаткин. Возглавляет Куропаткин теперь обе терапии: госпитальную и факультетскую.

Куропаткин, Горшков, Бурцев, Вишневская и даже прозектор Рогулин… У всех она занималась студенткой, всех знала и по рассказам отца. Теперь, здороваясь, они называют ее не Инночкой, а Инной Сергеевной. Она ординатор-терапевт в клинике пропедевтики в том же медицинском городке.

Кончит работу, скинет халат, а возле вешалки ее уже ждет Лагутин. Проводит до трамвая, а то и вместе поедут. В спину с любопытством поглядывает не одна пара студенческих глаз. Не по времени красиво одета, а главное — она ведь Зборовская, дочь Сергея Сергеевича.

Вера Павловна с радостью замечала, как крепли отношения Инночки и ассистента Лагутина. Он уже в их доме не советовал: «Эту картину было бы лучше перевесить туда», а просто-напросто сам принимался перевешивать. Инночке двадцать восьмой. Годы, они умеют мчаться быстро. В цвет входят другие, молоденькие девушки. А война пожирает женихов. Скоро безрукие, безногие и те будут на вес золота. Что ж ты колеблешься, дочь моя? Не медли, решайся!

Шло лето сорок четвертого года. Продолжались бои северо-западнее Резекне, шло наступление на юго-запад от Пскова и Шауляя. Войска расширили плацдарм на левом берегу Вислы. Воины 1-го Украинского фронта в предгорьях Карпат овладели городом и крупным железнодорожным узлом Самбор, а 4-го Украинского — Бориславом. Далеко в Прибалтику продвинулась лавина Ленинградского фронта.

Из Ветрогорска уходит эшелон за эшелоном: орудия и люди. Эшелон за эшелоном возвращаются с фронта: раненые. А город и окрестности усыпали цветы: мы — жизнь, мы — радость.

В день жестокого боя под Елгавой, когда осколки пробили грудь Николая, в этот день Инна стала женой Лагутина.

Почти одновременно Сергей Сергеевич получил две телеграммы. Пришли они в санотдел фронта. Первая: «Инночка вышла замуж за Лагутина». Вторая: «Наш сын погиб…» Два полярных события: сына нет в живых, дочь начала новую жизнь.

Глава III

Дивизион двигался на запад. Походы, бессонные ночи. Лицо у Нельки посерело, глаза сузились. В то время когда Николай отсчитывал последние минуты перед боем, она, замаскированная шалашом из зеленых веток, не спускала с головы наушники. По сапогу ее ползли муравьи, а в груди тоже копошилось что-то мелкое, жалкое.

Немцы пытались бомбить боевые порядки двинувшихся на Елгаву частей. Орудия дивизиона капитана Рудкова, поддерживавшие пехоту, действовали в полную силу. Огонь! Огонь! Огонь!!

Вдруг смолкла батарея Колосова. Бронеколпак, невдалеке от которого он только что находился, разворочен, и сам он, комбатр, откинутый воздушной волной, лежит замертво на земле.

Середа ужаснулся.

— Э-эх! — вырвалось у него. Наклонился: ни пульса, ни дыхания. Отстегнул планшетку Николая — в ней документы, адреса близких. Если бы сам он лежал бездыханным, точно так же поступил бы и Колосов.

Время торопило. Бой продолжался. Середа побежал вперед.

К тысячам случайностей войны, здесь, под Елгавой, прибавилась еще одна. Нелька подползла к Колосову. Глаза его смотрели отрешенно, на гимнастерке, справа от портупей, дорожкой — липкая кровь. Расстегнула ворот и приложилась ухом к груди.

Зрачки Николая медленно ушли под веки.

— Пей!.. — Наклонила флягу к его рту. — Пей, товарищ старший лейтенант! — старалась перекричать рев орудий, гул самолетов и взрывы падающих бомб.

Глотнул.

Потащила его на себе. Тяжелого и такого покорного.

— Ты будешь жить! Ты будешь жить!

На мгновение он открыл глаза: красные и черные кольца клубились, уплывали куда-то вверх… Тело жгло, будто швырнули его в самую гущу крапивы. Чьи-то губы дышат в лицо теплом, а ему никак не согреться.

— Мама!

Совсем другое, знакомое и незнакомое лицо. Кто ты?

Все существует в этом мире: героизм и трусость, дружба и предательство, любовь и ненависть. Но великую душу народа ничто не может запакостить — она останется чистой.

Война… Кто сполна хлебнул этого полынного напитка, вовеки не забудет его горечи. Горечи разлук, горечи потерь, горечи розыска близких.

Два месяца жизнь держала Николая на временной прописке, и никто из врачей не мог бы поручиться, что сделает ее постоянной. А непутевая Нелька шла с дивизионом все дальше и дальше на запад.

Лишь спустя десять дней после письма Середы Дарья Платоновна получила официальное извещение: узнала правду — сын ранен, в госпитале. Сразу же выехала к нему. Несколько позже и сам Середа сообщил ей о своей жестокой ошибке.

Не объятиями радости сын встретил мать — мучительным кашлем. Полулежал на койке зелено-серый, с провалившейся грудью. В одной руке воронка кислородной подушки, в другой — газета. Горькая судорога пробежала по его губам. Задышал хрипло, устало. И все-таки это был он, ее мальчуга. Можно тронуть его руку, волосы. Можно, нет, нужно улыбаться ему…

Дарья Платоновна стала приходить в госпиталь ежедневно, рано утром — как на работу. Не просиживала часами у постели сына. Не вздыхала тяжко, глядя на его маету. Она всегда была в деле, в труде: проветривала палату, помогала перестилать постели, кормить больных, раздавать лекарства. И только когда сын спал, подбиралось отчаяние: вот он, жив, но будет ли жить?

К ней привыкли. Никому и в голову не приходило, что она здесь посторонняя, что своими частыми посещениями нарушает госпитальные правила. Даже вахтер, одноглазый солдат, приветствовал как свою:

— Доброго утра, Дарья Платоновна. А наши-то взяли Белград!

— Доброго утра! Мы уже в Восточной Пруссии…

— Доброго утра, Дарья Платоновна. Овладели городом Киркенес в Норвегии. А в Закарпатье — Ужгородом.

На юго-западе от Кенигсберга советские воины завершили ликвидацию окруженной Восточно-Прусской группы. Зажатые на мысе Кальхольцер-Хакен, немцы пытались продержаться хотя бы несколько дней, чтобы, выиграв время, эвакуировать морем остатки разгромленных соединений. Маневр не удался… Русские овладели Гданьским портом; части 3-го Украинского фронта вышли на австрийскую границу. Продолжался поход на Берлин, на землю тех, кто злодейски начал войну.

Прочтет Николай сводку в газете — глаза на миг загорятся и снова потухнут: что он теперь для фронта? Балласт!

Дарья Платоновна угадывала его мысли. Не изворачивалась, не тешила словами — поправишься, мол, скоро встанешь, и снова — в армию. Знала — этого не будет; в груди его осколки металла. И оттого что не хитрила, оттого что, неслышно ступая между койками, поправляла одеяла не только ему, но и другим, подавала еду не только ему, но и другим, Николаю становилось спокойнее, и думы — злые, встревоженные осы — жалили меньше.

Листки длинных посланий Сергея Сергеевича полны ободряющих слов. О болезни не расспрашивал. Вскользь заметил: «Если мама рядом с тобой, я спокоен». А ей: «Когда врачи разрешат, вези его, Дашура, в Нижнебатуринск». Как юноша в годы земства, верил в Соколова и нынешний генерал медицинской службы профессор Зборовский.

Восемь месяцев возле сына. Дарья Платоновна работала уже в штате госпиталя вольнонаемной. Но как только Николай чуть поокреп, добилась перевода его, по запросу Соколова, в Нижнебатуринск.

Нижнебатуринск, потом — Комаровка.

Март — вековой предвестник теплых дней — иногда еще стращал морозными ночами. Но утренний туман растворялся быстро. Солнце любовно поглаживало землю. Рокотали ручьи. Безлистые ветки тополей и лип напоены влагой. Воздух легкий, чистый, точно процеженный.

Комаровку ни разу не бомбили. Но и в ней все напоминает войну: женское засилье и горожане в колхозах; медали и ордена на груди у калек, безлошадье, нехватка семян. Из четырех сыновей колхозного бригадира полегли трое: один под Харьковом, другой в Словакии, а самый последний — первым пал под Могилевом.

Изба Фомы Лукича отошла под колхозный коровник. Ее удлинили, выбелили, окна заколотили: рейка — просвет, рейка — просвет… Из семьи не осталось никого, кроме Ольки, и та в Ленинграде. Федя убит под Нарвой. Их мать до этой зимы кое-как держалась. Потом вдруг стала слабеть и умерла.

Не впервые судьба бросала Дашу на исходные позиции — в Комаровку. Едва успел зажечься свет в трех оконцах ее избы, как потянулись соседи.

Городам не хватает не только продуктов, не хватает врачей, — каково же деревням? Радиус обслуживания Комаровского фельдшерского пункта расширился: захватил Мушары, Гречихино. Многовато, а нужно справляться. Одной справляться. Снова спрос на Дарью Платоновну с утра до полуночи и с полуночи до утра. На роды, правда, зовут теперь редко. Кто ж рожает в войну?

Всех помнила Даша по имени, по прозвищу. Но пришли и новые люди — те, кого война прогнала из городов. Новые люди — новые друзья.

Собралась как-то на кладбище, навестить Андреяна Степнова, фельдшера-неудачника, обучавшего ее грамоте. Хоронили — это-то хорошо помнит — у забора, как самоубийцу. Да чуть не прошла мимо — затерялась его могила среди зеленых бугорков земли с крестами и без крестов, что устлали собой деревенское упокоище.

Уцелевшие комаровские старики, останавливая сына «фершалши», щупали его, костлявого, словно хотели удостовериться, что он это, доподлинный. Бабы, помнившие Дашиного малолетка, глядя на него, тяжело ступающего, бледного, худого, сочувственно вздыхали: не жилец!

Он и сам себе казался похожим на скелет, который однажды видел в анатомичке у Инны. Забредет иной раз в избу, где жил его сверстник. Радость, если покажут письмецо, присланное с далекого фронта. Совестно, что сам он теперь не там. Обратно до дому добирался с трудом: длинной, очень длинной стала для него комаровская улица.

Горя нынче много. Фельдшерице оно виднее: из каждой избы выпирает. Но когда пахучим маем объявили победу, когда нужно было радоваться и смеяться, Дарья Платоновна заплакала. В первый раз за все эти годы заплакала.

Подобно всаднику на одичавшем коне, Николай не знал, удержится или жизнь выбросит его из седла. Дважды отлеживался в госпитале. Варфоломей Петрович делал все возможное, чтобы выходить «крестника», но свищ не заживал. Ярлык, приклеенный ВТЭКом — «инвалид Отечественной войны», — вселял неуверенность.

Не заживала и другая рана: Инна. Никогда напрямик не раскрывал ей причину своего отчуждения. Но не думал, что она сможет так резко отвернуться от него.

Неожиданно она прислала в Комаровку письмо — совесть замучила или кто надоумил? Прочел и разорвал. Ветер поднял бумажные клочки и погнал их далеко со двора.

То ли в самом деле лето живительно, то ли время свое взяло, но вот шаги Николая стали уверенней, дыхание ровнее, кашель реже. Сам починил крышу избы. Сам для колхоза отремонтировал две жатки и конные грабли, для МТС — колесный трактор. Пригодилось забытое, «слесарь-студент»! Уставал. Отдохнув, снова работал. И вдруг начал курить.

— Нельзя! — мать вырвала изо рта папиросу. Потом разрешила: — Если без дымка тебе тошно, кури. Воздух комаровский все выветрит.

Война позади. В Потсдаме идут переговоры трех великих держав-победительниц. А Комаровка — махонькая точечка на огромном шаре земли, которая и на карте-то не отмечена, — вглядываясь в этот еще бушующий мир, продолжала свою будничную трудовую жизнь.

Вдоль берега Комарихи зеленым морем колышутся травы. Пора сенокоса наступает на пятки уборочной страде. Шумят колхозные хлеба, дружные, пышные всходы ждут людей. А людей не хватает. Бабы, о эти бабы! Они и косят, и вяжут снопы, и скирдуют, они и на токах. Днем комбайн работает на срезе, ночью на молотьбе. Комаровка снимает первый послевоенный урожай — урожаи победы. «Уберем хлеба быстро и без потерь!», «Досрочно выполним план хлебозаготовок!» — призывают красные полотнища у развилок дорог.

Избы в Комаровке не запираются и на ночь. Достаточно чуть поднажать плечом, дверь поддастся. Но Олька вздумала дать знать о своем приезде иначе: легонько побарабанила пальцами по окошку и спряталась за угол избы. Туда, где оставила чемодан.

Занавеска приподнялась:

— Кто там?..

Голос Дарьи Платоновны показался другим, глуше. В освещенном окне вся она как портрет в раме: знакомое с детства лицо, русые, на прямой пробор, протканные уже сединкой, волосы.

— Кто там? — повторила Дарья Платоновна. Повернулась спиной и попросила кого-то в комнате: — Выйди, погляди, кто озорничает.

Выходить не пришлось.

— Я это! Олька.

Дверь косой тенью прикрыла Николая. Он стоял у стены в голубой майке, широкоплечий, загорелый.

— Да какой же ты инвалид?!

Лампа в избе Колосовых горела допоздна. Сельчане не тревожили — спать легли рано: чуть свет — на поля.

— Я недельки на две, не больше, тетя Даша.

— Да хоть всегда живи у меня, дурашечка, что торгуешься? Места хватит.

— Ну, рассказывайте о себе.

— Рассказывай ты, Оленька.

— Мне еще два года учиться. На вечернем. Днем работаю лаборанткой.

— Лучше бы на дневном. Мы тебе поможем. Учиться и работать трудно.

— А тебе, Коля, не трудно было?

— Чудачка! Ты после войны, после блокады… Куда тебе. Хилая ты.

— Хилая?

Первый отдых после войны. Олька пробыла в Комаровке две недели. Николай целыми днями пропадал на МТС. Дарья Платоновна — в амбулатории, в детских яслях. Ясли освободили женщин для полевых работ. Семьдесят ребят. Их кормят три раза в день. Дарья Платоновна настояла, чтобы увеличили норму. И колхоз расщедрился: мало что прибавил продуктов — закупил в Нижнебатуринске игрушки.

За околицей, как и прежде, усадьба МТС. Двор в пятнах черного мазута. В кузнице пе́кло — чем только дышат? Еще школьницей Олька забегала сюда отыскивать отца. И вспомнилось ей, как по улицам Ленинграда шли партизаны с ленточками на шапках, обожженные солнцем и огнем. А у нее на душе все кричало: если бы отец был жив! Если бы Федя жил!.. Если б… Большущие глаза Ольки с такой тоской блуждали по горизонту, что Николай безошибочно читал ее мысли: иной стала Комаровка. Приехала, и нет ее, той, которая снилась. Нет детства — оно ушло; нет матери, ласковой и кроткой; лето в разгаре, а ты, отец, неугомонный, неутомимый… лежишь в земле.

— Не назад, вперед глядеть надо, Олька, — сказал Николай.

На межах, у дороги, — столбушки с дощечками. Они отмечают границы участков, закрепленных за звеньями. На одном прочла: «Просо, 3,5 га, звено К. Булатовой». Катя? Плотненькая и отчаянно веселая. Вместе в девятилетку с ней ходили. Три километра туда, три обратно. Каждый день — в мороз, в слякоть. Вместе в школьном хоре пели. Драмкружком руководил Мишка Булатов, — тогда еще он не был ее мужем. Назначал свидания то одной, то другой. Катя дальше учиться не стала, не уехала из Комаровки. «Не могу без него», — объяснила. Думалось, дурачится, а вышло у нее по-серьезному. Миша в первый год войны потерял ногу, работает шофером.

За мостом Гречихино. В Гречихине ни крупинки гречи, а все лук, лук. На шестистах гектарах сплошь лук. Далеко разносится его едкий запах.

…Завтра уезжать. Олька прощалась с Комаровкой. Скоро оборвутся последние нити, связывающие с ней. К вечеру потащила Николая бродить.

Луна вошла в полную силу. В Ленинграде не любили таких ночей: они облегчали немцам воздушные налеты. Не верится, что страшное в прошлом. Что началась демобилизация. Что людям снова разрешили отпуска.

— Узнаешь, Олька? — Огонек папиросы осветил циферблатик на его руке. Поднес часы к ее уху. — Слышишь?

— Неужто всю войну с тобой были? — Те самые, ее часы, только ремешок другой: был узенький, а этот широкий.

— До самой Елгавы дошли. И в медсанбате, я в госпитале, все при мне. Ни разу не чинил. Был уговор, помнишь? «После войны отдашь». Война кончилась.

— Оставь их у себя.

— Не-ет.

Снял их и затянул ремешок на ее худеньком запястье. Отверстий не хватало. Кончиком перочинного ножа пробуравил новые.

С берега тянется чья-то, на два голоса, песня: начинает ее девичий, подхватывает мужской. Теплая, мягкая ночь. Встречный ветерок поглаживает шею, вздувает волосы, шалит подолом легкого платья — синего с белыми полосками. Олька поминутно одергивает непослушные складки, но юбка вздымается парашютом, кажется, унесет ее ввысь — тонкую, с острыми, как у подростка, коленками.

— Мне что-то отпускать тебя не хочется, — сжал ее кисть Николай. — Вроде ты теперь наша, колосовская.

Даль прожгли два огня. Ползут навстречу вдоль дороги и увеличиваются. Потом грузовик затарахтел, фары мигнули, мотор кашлянул и затих. Из кабины трехтонки вылез парень в тельняшке. С костылем. Загородил дорогу:

— А ну, отставной старший лейтенант Колосов, покажь свою трофею?

Николай отодвинулся. Водитель взял Ольку за плечи и повернул лицом к луне:

— Так это ж в самом деле трофея… Олька!

Не знал о ее приезде — почти три недели пробыл в Нижнебатуринске.

Возвращались на грузовике. Николай в кузове, она в кабине. Руки Миши Булатова лежали на баранке. А глаза косились на спутницу: «Олька!»

Домой прибыли далеко за полночь. Дарья Платоновна тревожно взглянула на сына: «Чисто дубок и березка, — говорил Фома. — Может, у них что заместо нас с тобой выйдет?» В сердце впорхнула радость. Впорхнула и замерла: не он ли, мальчуга, прежде каждый день доставал с полки заложенную меж книг фотографию Инны? Доставал и подолгу смотрел на нее.

Николай проводил Ольку до Нижнебатуринска. Дорогой обгоняли обозы: зерно везли на грузовиках и на телегах с красными флагами. Катя Булатова взгромоздилась на мешки и, сидя на верхотуре, громко пела.

Олька всю дорогу молчала. Может быть, представила ту ночь в Ленинграде? Холодную, с поем сирен воздушной тревоги. С крысами. И со своими вопросами: «Ты переписываешься с ней?.. С твоей Инной?»

Глава IV

К директору сопровождал его Шеляденко. На месте не оказалось. Привел к кабинету главного инженера — там шла оперативка.

— Сидай, голуба, — указал Николаю на стул возле двери. — Поскучай, а мы там враз видбрэшемся.

«Брехня» затянулась. Из окна, как с наблюдательной вышки, видна часть заводского двора — асфальт, кирпичная будка проходной и старый, довоенный плакат с нарисованными рулонами тканей: «Из суточного выпуска нашей продукции можно изготовить 360 тысяч платьев и 350 тысяч мужских сорочек». Краски выцвели, местами облупились, а слова звучат издевкой: не только шелка — ситца сейчас в магазинах ни метра.

Дни в Ветрогорске не октябрьские — чистый июль: даже муха лениво ползет на разогретом подоконнике. Почему же в ту осеннюю ночь, когда ставили трофейные пушки, шел проливной дождь? Людям и без того было тяжко, а он измывался: волю человеческую пытал?

Николай написал Шеляденко на авось. Сам еще не верил в себя: целый год в инвалидах. В ответ получил подробное письмо на официальном бланке от директора, которого и не знал. Тот перечислял несколько должностей, кои охотно предоставит «нашему славному фронтовику». Подпись директора: «Папуша». Забавная фамилия!

Оперативка кончилась. Дверь распахнулась и выбросила людей. В комбинезонах, в штатских костюмах и еще не сменивших армейских гимнастерок.

Шеляденко тронул Николая за плечо:

— Пишлы!

После совещания стулья в кабинете главного инженера стоят вразброд. Вдоль стен за стеклом стеллажей на гвоздиках моточки шелковых нитей — образцы продукции комбината. Сбоку от письменного стола сидит светловолосый кругляш. Ударь крепко бутсой — покатится. И вместе с тем не скажешь, что пышет здоровьем: губы синие, глаза тусклые, шея в поперечных складках.

Это и есть директор, решил про себя Николай: фамилия Папуша ассоциировалась с чем-то пухлым. Но ошибся.

— Павел Павлович, — обратился Шеляденко совсем к другому, тоже невысокому, но сухощавому, стоявшему рядом. — Цэ Колосов.

Не выпуская руки Николая, директор продолжает прерванный разговор с главным инженером:

— В Москве потеряешь денька три-четыре. По пути в Мытищи заглянешь. Я туда черкну записочку. Свяжешься с начальником опытного инженером Кирпу. Она тебе покажет новую экспериментальную установку…

Нюра Кирпу?..

Папуша отпустил руку Николая и сощурился, словно прикидывая его на вес:

— Так куда ж тебя, Колосов, сунуть?

Шеляденко обиделся.

— Куды? Як пообищав, до мэнэ в прядильный становы. Що?.. Та я ж завиряю: варыть у нього голова! Ще студентом начинав там слесарем.

Директор не возражал. Потом спросил Шеляденко:

— Жилья, конечно, не имеет?

— Була тут у нього блызесенько квартырка. Да проворонил ее.

— Проворонил?.. Значит, жить ему, как ворону, в гнезде на веточке, — засмеялся своей же остроте Папуша. — Ну да ничего, молод, здоров… — И вдруг, заметив на гимнастерке Колосова желтую нашивку — знак тяжелого ранения, — запнулся. — Один, что ли?.. Жениться нужно.

— Есть жениться, товарищ директор! — по-военному отрапортовал Николай.

— Квартиру я тебе дам. Но месяца через три, не раньше…

Директор говорил безостановочно, что грампластинка, не давая вклиниться словом. Не понять, задает вопрос тебе или себе — сам на все отвечает. Лицо молодое, а надо лбом султаном дыбится седой клок.

— Я ще не розкусыв, що за человек наш дырэктор, — поделился потом Шеляденко с Николаем. — Скажем, отдали бы його пид суд, а мэнэ вызвали б свидэтэлем и спросыли: «Що вы можете сказаты про обвиняемого?» Я бы ответил: ничого. «Умный вин?» Нэ знаю. «Дурень?» Нэ знаю. «Добрый?» Нэ знаю, ничого толком нэ знаю. В самом деле, що такэ Папуша? После Груздева он трэтий дыректор. Може, цэй приживэться?

В годы войны Ветрогорск принял еще один завод искусственного волокна. Его эвакуировали из зоны, к которой приближались немцы. Таборная слободка стала тесной: два завода слились воедино — в комбинат искусственного волокна. К его территории прирезали соседние участки, переместив подальше гаражи автотранспортного треста. И всем этим — производством и строительством — верховодил Павел Павлович Папуша — Пэ в кубе, как шутливо прозвали директора на комбинате.

Теперь же война-разрушительница сменилась стихией созидания, чудом обновления. Творили это чудо те же люди, чьей кровью и чьими руками была добыта победа. На комбинат вернулись сотни фронтовиков. Николай Колосов был лишь одним из них.

Как хорошо не слышать над головой гула бомбардировщиков, как радостно встречать утро не в сырых траншеях, не за щитком пушки, не в госпитальной палатке, а у прядильной машины, за рабочим столом или в лаборатории…

Директор неожиданно появлялся то в одном, то в другом цехе, и нередко в ту минуту, когда случалось там что-нибудь неладное. Прозвище Пэ в кубе гуляло по комбинату, как призыв к «скорой помощи», как штамп ОТК. «Пэ в кубе сказал». «Пэ в кубе одобрил», «Пэ в кубе обещал». «Пэ в кубе уехал в горком». «Я старый мытищинский волк, — говорил он сам о себе. — Ценю человека по работе: хорошо трудишься — друг, плохо — враг. А врага незачем на шее таскать, его надо сбрасывать! За ворота!.. Думаете, социализм можно строить лежа на печи? Без мозолей ничегошеньки не сделаешь».

В работе Павел Павлович признавал лишь высокую температуру. Чтобы все было на точке кипения. Он, видимо, никогда не увлекался поэзией. И давние молчановские строки «У тихой речки отдохнуть…» не вызвали бы в нем сочувствия.

Таким представлялся Николаю директор.

Кто от души обрадовался Николаю — это Вишня. Так и не уходила из прядильного. Но за эти годы фильерщица стала инженером. Как же долго длилась война!

Оценил ли его директор или решил крепче приковать к комбинату, но вскоре подписал приказ: «Инженер Колосов Николай Варфоломеевич назначается начальником мотального цеха». Прежде чем подписать приказ, вызвал, как водится в таких случаях, к себе для беседы. Прежний начальник мотального — болезненная, часто бюллетенившая женщина — попросилась в отдел главного технолога на менее хлопотное дело. Порядка в цехе мало. Не зря стал он объектом едкой критики на оперативках и на страницах многотиражки.

— Так что, дорогуша, давай засучивай рукава… налаживай… Трудностей испугался? — по-своему расценил раздумье Колосова директор. — Не пристало коммунисту пасовать.

Временно Николай поселился в Таборной слободке у Шеляденко, в квартирке, которую тот занимал и раньше. Война не укротила пылкого нрава Степана Петровича. По-прежнему в цехе он кого-нибудь распекал. Но, как и прежде, каждый шел к нему со своими промахами и личными бедами. Однако дома ругани не терпел. Повысит голос жена, заплачет Светланка, он как кот отмахнется лапой и замурлычет: «Ну добрэ, добрэ, бабоньки, пэрэстаньтэ» — и выйдет за дверь.

Да, растет у Шеляденко дочь, и какая дочь! «Стоит ли в наше время брать на воспитание детей? — рассуждала в цехе одна прядильщица. — Собственная дочь и та мне заявила: „Уйду в детский дом, там веселей, по вечерам кино, ребята. А тут после школы я целый день одна…“» Но Шеляденко не задает себе таких вопросов. Никуда от него Светланка не просится. Своя она, «зовсим своя», говорит, и при всяком удобном случае хвастает: «Наша Свитланка до школы пишла… Наша Свитланка музыке вчиться, рояль купыв ей… У Свитланки голос объявывея».

— Ты знаешь, Мыкола, якый у нэй голос? — в глазах его отцовская гордость. И, преисполненный глубокого уважения к словам, которые произнес дальше, торжественно поднял палец: — Драматичный меццо-сопрано. Такой на тысячу выпадае одын.

Любил Степан Петрович и сам в выходные дни приткнуться к роялю со своей местами потертой, местами в щербинках, гитарой. Пощипывает семиструнную, скользит по грифу заскорузлыми пальцами, выдавая мелодичные звуки украинских думок. А то, входя в раж, вдруг задористо притопнет ногой, вызывая на смену Светланку.

Светлана охотно откидывала крышку рояля. Играла и пела. Пела девочка с чистыми, светлыми глазами и вздернутым, как у Березняковой, носиком. Сильный голос распирал стены крохотных комнат. Сверкали белизной накидки, кружевная скатерть, на комоде стояли бумажные цветы — ромашки, ирис… Все это видел Николай, но, казалось ему, сидит не за столом у Шеляденко, а в театре. И слушает не домашнюю певунью, а заправскую актрису.

Папуша свое слово сдержал: вскоре Николай стал новоселом Таборной слободки.

Нельзя ему там одному без ухода, изводилась тревогой Дарья Платоновна. И как только в Комаровку прибыла взамен новая фельдшерица, заколотила — в который раз! — свою халупу, скособоченную, словно бабка Агриппина. Приехала в Ветрогорск в самый раз: при комбинате выстроили больницу, нужна была старшая сестра. Эту должность и предложили Колосовой. Старшей? На двести коек?.. Что ж, с годами не только опыт приходит, приходит и желание передавать то, что знаешь сама, другим.

Склонность Дарьи Платоновны что-то организовывать, кому-то в чем-то содействовать, помогать заметили на комбинате. Жизнь для людей, начатая еще в дни юности в захолустной Комаровке, с годами стала жгучей потребностью. Больной — он всегда ищет ласку. Чтобы подушка помягче была, одеяло подоткнули бы удобнее. Не у всех сестер и нянь сердце теплое.

Трудовой день ее не понять когда и заканчивался. Страшись себя, если ты равнодушна, если в душе твоей нет сострадания, нет любви. Никогда не горячилась, не покрикивала Дарья Платоновна, но прослышит, что уснул кто на посту или перепутал лекарство, сухо взглянет: «А будь на койке, скажем, твой отец? Или мать?.. Или…»

Год спустя демобилизовался Сергей Сергеевич. В Московском медицинском институте объявили конкурс на замещение должности заведующего кафедрой факультетской терапии. Обратились и к Зборовскому — человеку, давшему Ветрогорску добрую славу, вписавшему немало новых страниц в отечественную медицину.

— На меня не рассчитывайте, — ответил он на предложение столичного ректора. Ответил не письменно, а телефонным звонком. — Кто это у вас решил, что в Ветрогорске я «захирею»? Беру на себя смелость утверждать: периферия дает труды не худшие.

Так Сергей Сергеевич принял прежнюю клинику в медицинском городке. Так рабочий кабинет в квартире на Александровской дождался наконец своего хозяина.

Запрет, наложенный Дарьей Платоновной, и замужество Инны вынуждали отца с сыном встречаться в «ничейной» зоне: на улице, в кино, а чаще в том самом кафе, куда некогда на «перекур» забегал Арстакьян-Черных. Отец никогда не заводил разговора о семейной жизни Инны. Как и Николай — об отношениях отца и матери.

Так, параллельно, шла жизнь Колосовых в Таборной слободке и Зборовских — на Александровской.

На телефонные звонки Инна отвечала любезно, звала Сергея Сергеевича, передавала взаимные поручения и, прощаясь, обычно приглашала:

— Может, зайдешь как-нибудь?

— Как-нибудь… зайду, — отвечал Николай и мысленно представлял, как ее рука опускает трубку на рычаг аппарата. Как стоит она минуты две-три, может быть ждет, чтоб телефон зазвонил снова? Или не ждет? Торопится к малышу? У кроватки, очевидно, висят целлулоидные погремушки. И кольцо с желто-красным попугаем — его подарок, переданный через Сергея Сергеевича.

Лагутин. Чем привлек он внимание Инны?.. Что ж, может, ей с ним проще, легче? Возможно, он и есть ее счастье?

К лету в Ветрогорск приедет Олька. Насовсем. Навсегда. Почему так бывает: растет девчонка, и вдруг она, самая обыкновенная, становится очень нужной тебе? Не встретились бы после войны в Комаровке, кто знает, может, ничего и не было бы. Ни разу еще не сказал ей: «Люблю». А она и не спрашивала. Сама жизнь подсказывала верные слова. Печаловалась вместе с ними. Заботилась, чтобы оба меньше касались пережитого — тех, кого покрыла земля. Нет у него тайн от Ольки. И все-таки к ней не привык. То есть к Ольке, которую знал с детства, и привыкать-то незачем. А вот к этой, которая приедет к нему, как к мужу, к этой — еще не привык.

Никогда Дарья Платоновна не была рабой вещей. А тут вдруг нашло: покупки, покупки… Кастрюльки, тарелки, еще одна скатерть; зеленый абажур показался мрачным, сменила на розовый — пусть веселит молодых.

Комнатенки в квартире маленькие. Пятнадцатиметровую отвела мальчуге и Ольке, а сама перебралась в ту, что поменьше, с дверью на кухню.

— Зачем ты так? — сердился он. — Себя на зады?

— Тебе этого не понять…

— Слезы, мама?

— Разные слезы бывают. Эти — сладкие.

Вот они наконец-то вместе, «дубок и березка», — порадовался бы Фома Лукич, будь он жив.

С приездом Ольки как бы раздвинулись и зазвучали стены, шире распахнулись окна. Она удивительно умела радоваться заметному и незаметному: синеве неба, красивому галстуку, доброму, даже не ей сказанному, слову. Убралась тишина, в которой долго жил. Явилось нечто новое, полное красок — семья.

Постепенно восстанавливались старые связи. В комиссионном магазине встретил Надю. Под мышкой узелок. А за руку ее тянет мальчишка и монотонно хнычет:

— Пойдем, мама. Пойдем…

Ее Пой мне погиб в Севастополе. Молоденькая вдовушка. Сколько теперь таких!

Написал Нюре в Мытищи. Отозвалась быстро.

«Думала, нет тебя в живых: недобрый признак, когда с фронта не получаешь ответа. О себе: двое ребят, муж тишайшего нрава, хотя по должности блюститель социалистического правопорядка — судья. Папуше передай, мой привет. Этот дядечка считался бы хорошим, если б поминутно не указывал другим, что надо быть таким, как он сам».

В «Известиях» прочел: на Кавказе начаты съемки нового фильма, посвященного Отечественной войне; кинорежиссер Середа.

«Да, это я, дорогой мой фронтовой друг, — получил ответ из студии. — Какой же страшный удар нанес я тогда Дарье Платоновне. Очень радовался ошибке. Обязательно к лету спишемся и вместе махнем в вашу хваленую Комаровку».

Прислал фотографию: обзавелся бородой. Зачем, чудак?

«Не чудак, — ответил в следующем письме Середа. — Образину свою скрываю: минометный огонь малость поджарил, остались рубцы на лице».

Он же сообщил ветрогорский адрес Вадима Смагина. К Морскому окуню не тянуло.

Сам о себе подал весть Абдуллай. Связной был ранен в том же бою за Елгаву. О судьбе своего командира узнал от Середы.

«Ты, дорогой уртак Колосов, даешь ниткам из дерева, а я с Фатимой — из хлопка. Получилось, мы счас опять одна батарей. Езжай мой кишлак Сангардак пилав кушать, кок-чай пить. Увидишь моя кибиткам, а то скоро ему капут будет — построим дом с настоящим окнам и крышам».

Точно в воду канула Нелька. Послал запрос в Москву. Ответили: демобилизована, адрес неизвестен.

Не тянуло, не собирался к Смагину, а в субботний вечер взял да и зашел.

Под самый потолок книги. В красных, серых, синих, зеленых переплетах — как солдаты в парадной форме выстроились плотными шеренгами. Жена Смагина Наталья Дмитриевна — сверх ожидания — миленькая. Ручки жухлые, с перетяжечками. Ямочки на щечках, на локотках. Приставь крылышки — купидончик.

— Колосов. Фронтовой товарищ, — не очень охотно познакомил с ней Смагин.

Радостно засуетилась. Она, а не он.

За бутылкой «Московской» исчезла натянутость, развязался язык. Каждому было что вспомнить и о чем… умолчать. Острые шутки перебрасывались через стол, точно шарик пинг-понга. Наталья Дмитриевна в разговоре вся сияла бы счастьем, если б время от времени муж не шпынял ее своими одергиваниями. Дочь убитого белого полковника, она по инерции боялась всех и всего. В школе ее дразнили «генеральшей». В медицинском институте, куда с трепетом отнесла заявление, отказали в приеме: «За социальное происхождение». А его, Смагина, встретила просто в очереди за хлебом. Заговорил. Увлек. И только с ним обрела покой. Покой ли?

Смагин работает в научно-исследовательском институте гидротехники.

— Моя Олька тоже почвовед, — к слову сказал Николай. — Помнишь ее?

— Ольку?

— В Ленинграде… На Гончарной…

Морской окунь оживился:

— Как же, как же! Твоя землячка? Она здесь? Жена?.. Очень хорошо. Давай ее в институт устрою. К себе.

Смагин проводил до трамвая. И там, у остановки, Николай спросил о Нельке.

— Ничего не знаю о ней, — ответил равнодушно, вскинув плечами. — Не интересовался.

— Она спасла мне жизнь.

— Что ж на нее похоже: боевая бабочка.

— Это все, что у тебя осталось к ней?

— А ты чего, братец, хотел? У меня ж семья… Ну а фронтовые женки… кто не грешил при случае? Ты, Колосов, я вижу, все тот же идеалист?

Трамвай тронулся. На прощанье Смагин постучал по стеклу, Николай ответил ему тем же, и мысленно поймал себя на том, что неискренен.

На передней площадке юноша. Вокруг шеи клетчатый шарф. Шляпа чуть набекрень. Петь-Петух. Курит вопреки трамвайным правилам. С глубокими затяжками, с показным наслаждением. Многие мальчишки начинают курить лишь потому, что это выглядит по-взрослому, модно. Иные взрослые, творя пакости, тоже прикрываются словом «модно»: «Фронтовые женки…»

Случайно встретив Николая с женой на улице, Смагин повторил свое предложение, обращаясь к нему, а не к Ольке:

— Давай ее возьму ко мне в институт.

— На, бери.

— Приводи. С директором Гнедышевым я договорюсь.

— А я и вправду приду. Завтра же, — пригрозила она.

И пришла. Так начала Олька работать в институте у Смагина.

Глава V

От матери или от Шеляденко перешла к Николаю потребность целиком и бескорыстно отдаваться делу, которому себя посвятил. Оно поглощало намного больше времени, чем полагалось начальнику цеха.

Мотальный цех совсем замотал. Свежему глазу виднее и то, как надо работать, и то, как не надо работать. Всюду завал «куличей». Зачем же после бракеража оставлять их у машин? Кто поручится, что иной бракодел не подсунет в партию хороших — порченый «кулич»?.. А тут вот крючки никуда не годятся, «глазки» донельзя грязны. Да и слесарей толковых маловато. Иной возится, возится с мотовилой, кое-как наладит, а через пять — десять минут она снова выходит из строя. Вконец износились коробки скоростей. Вчера в ночную смену плохо запарили мотки, а их больше тысячи, и на шелке образовались сукрутины.

Счет неделям и месяцам теперь переплетается с подсчетом тонн, сотен тонн шелка, отправляемого на склады готовой продукции. Тем не менее по вечерам он пропадал в лаборатории, по выходным — в научном зале библиотеки.

— В Менделеевы прешь? — дружески пнул кулаком в грудь Папуша. — Знаю вас, жрецов науки! — И вроде бы предостерег: — Сначала анкеты ради заводишка отведаете, потом «без отрыва» диссертацию нацарапаете. И — наше вам!..

Николай удивился наскоку.

Хотел было вырваться сегодня из цеха пораньше, но снова застрял. Похоже, соревнуется с Олькой: кто позднее домой придет. Близится день ее рождения. Теперь и ты, Олька, станешь говорить: мне четвертый десяток пошел. Мать, конечно, давно уже подарок припасла, а «собственный муж» все откладывал поход в магазины, дотянул до последнего дня и все-таки опоздал: промтоварные закрыты. Олька надуется: «До чего же ты толстокож! Порядочные мужья в такой день внимательны к женам». А он виновато вывернется: «Так я к тебе внимателен ежедневно, а они — в определенные числа».

Только что прекратился на удивленье пушистый снегопад. Дворники сразу же высыпали на улицы. Они нагружают кучи снега на листы фанеры и тащат их до ближайшего люка.

Возле Дома культуры улица делает крутой поворот и тянется вдоль левой заводской стены. Трамвайную линию проложили тоже изгибом. Кстати, вот и трамвай!

На Александровской магазин «ТЭЖЭ» торгует до десяти. Чуть дверь приоткрыл — захлестнуло ароматом духов, туалетного мыла и мяты. На прилавках коробочки пудры, батареи флаконов — мал мала меньше. На полках, обтянутые шелком, наборы «Красной Москвы».

Покупку заворачивает продавщица с устрашающе длинными ресницами — видно, туши не жаль.

— Пожалуйста, гражданин, — и протянула перевязанный тесьмой пакет.

Возле стены, отделанной под дуб, прижав к груди кожаную сумочку, стоит Вера Павловна. Поверх бархатной шляпки — теплый платок. Седые корни крашенных под блондинку волос и удлиненные черные брови на бледном лице выдают ее возраст.

— Здравствуй, Николай, — окликнула его. — Совсем нас забыл.

— Завертелся.

— Идем к нам? — взяла его под руку. — Сергей Сергеевич, кстати, дома.

— Не могу. Занят.

— Очень прошу.

Не нашелся что ответить. За все эти годы Вера Павловна ни разу не отступила от ею же установленного барьера. С чего вдруг потеплела?

И вот он ведет ее, потухшую, отяжелевшую. Давно не заглядывал к Зборовским. Помнит время, когда тут, на углу, не было Дворца пионеров, воздушного здания, увенчанного пятиконечной звездой. На этом месте стояла приземистая, с заколоченными окнами, Александровская церковь. С каким трепетным чувством, помнится, впервые поднимался по лестнице в квартиру отца. Те же пологие ступени, те же цветные стекла окон. Только сам он, Николай, уже не тот. Нет, отцом он его тогда еще не называл. Это слово пришло много позже. Тогда притягательной силой была Инна. Она же и преградила ему путь в этот дом.

Вера Павловна, орудуя ключами, говорит:

— Инночка уехала. Уехала в Ленинград с Игорьком. Насовсем.

— Это, видимо, ее устраивает?

— Не ее, а ее… отчима.

С каких это пор Сергея Сергеевича стали в доме называть отчимом?

— Сергей выгнал из дома Юру.

— Не верится.

— Я никогда не лгу… — И, перехватив его взгляд, брошенный в прихожей на мальпостик, почему-то добавила скороговоркой: — Что касается тебя и Инночки… у вас было увлечение, но не любовь.

Любовь… увлечение… Ах, Вера Павловна, Вера Павловна! Где граница между тем и другим?

— Николай пришел, — открыв дверь кабинета, объявила громко.

— А… молекула! — отец поднялся из-за стола. Снял очки.

Из столовой доносится телефонный разговор Петь-Петуха:

— Жди меня ровно в семь, и все будет о’кей!.. Только без твоих вывертонов, слышишь?

С кем так разговаривает братец? В просвете портьер виден весь он, вполуразвалку на стуле. Волосы — светлый барашек, румянец на щеках: надень ему рейтузы да доломан с красным ментиком, окантованным мехом, — залихватский гусарик.

Отец рывком прикрыл дверь. Переложил объемистую книгу со стула на стол:

— Как Ольга?

— Как всегда, в стихии схем, моделей, исследований.

На столе — портативная пишущая машинка. Лист бумаги заложен в каретку. Сбоку лежит папка. «Материалы к кардиологическому съезду».

— Я не очень помешал, отец? — Николай представил на минуту себя в таком положении, когда принесет кого-нибудь нелегкая.

— Что ты, родной, до съезда еще времени хватит.

— Опять будете тайны «сердешные» открывать?

Сергей Сергеевич усмехнулся:

— На съездах открытий не делают. Их делают в будни. — Вынул из ящика пачку папирос. Надорвал уголок и протянул: — Кури. Не бросил?

— Нет. А за то, что неотступно считаете миндалины главными виновниками ревматизма, там вас не распушат?

— Открытие претерпевает три этапа, сказал еще Листер. Сначала люди шумят: «С ума сошел!» Потом: «Да, это интересно, надо попробовать». А когда оно становится достоянием всех: «Подумаешь, что он такое изобрел!..» Сейчас чуть-чуть приподымается завеса над секретами ревматизма. Много трудов ученых посвящено этой проблеме. Но, увы, в ее трактовке противоречий меньше не стало. Каждая клиника толкует по-своему…

Николай охотно слушал его. Говорит отец просто о непростом. Его лекции любят студенты. Об интересе к ним свидетельствуют битком набитые не только студентами аудитории.

На миг в кабинет заглянула Вера Павловна. В глазах ее ревность: муж болтает с Николаем без умолку, а с Петь-Петухом как немой.

Сергей Сергеевич машинально кивнул ей и продолжил свою мысль, уже сидя за ужином:

— Порой диагностика ревматизма бывает столь трудна, что не только участковый врач, не только клиницист, сам… прозектор Рогулин не разберется.

Петь-Петух улизнул из-за стола, потом вошел уже в пальто.

— Смываюсь! — взмахнул шляпой.

— Опять в «компашки»?

— С точки зрения уважаемого профессора Зборовского, у меня нехватка того самого… мозговых извилин, — куражится Петь-Петух. — В голове у меня сквозняки, качусь в пропасть… А ты как считаешь, братец?

— Считаю, что тебя не мешало бы выпороть, — ответил вместо Николая отец.

— Выпороть?.. Взрослого сына? Хорош метод воспитания, профессор. И все-таки ты прелесть, родитель! Ап-пельсинчик! — Петь-Петух чмокнул кончики пальцев, сложенных щепоткой.

— Как ты разговариваешь с отцом! — не сдержался Николай.

— А что?.. Разве цитрус — плохо?

Раздражение за столом нарастало. Вера Павловна просяще взглядывала то на одного, то на другого: уступи, сынок; не нападай, Сережа; ну помоги же разнять их, Николай.

— Я делаю скидку на молодость. Но ведь он без пяти минут инженер, а никакой мечты! — Сергей Сергеевич помолчал. — Мог бы с одинаковым успехом стать медиком, или химиком, или футболистом… Согласился бы на любое «или», ему все равно, для него главное — «компашки».

В ответ — гогочущий смех Петь-Петуха:

— Сам, что ли, в молодости не грешил?

Циничный и грубый намек. Сергей Сергеевич побледнел. Петь отсалютовал шляпой и скрылся за дверью.

— Повзрослеет — поймет, — извинительно вставила Вера Павловна. — Сердце у мальчика доброе.

Какими хорошими были бы многие дети, обладай они теми качествами, которые приписывают им их матери. Николай часто призадумывался об отце, об Инне, о Вере Павловне, но никогда о баловне судьбы Петь-Петухе. Теперь, когда отец стал по-настоящему родным, рождалось желание оберегать его от всего злого.

— Пусто в доме стало… пусто, — явно подстрекает Вера Павловна на разговор о другом, об Инночке. Но, не дождавшись поддержки, начала атаку сама: — Пусть он, — кивнула в сторону мужа, — лучше расскажет, за что выбросил из родного дома Инночку и зятя! Объясни, почему?.. — Неспособная на длинные тирады, запуталась, сбилась.

— Вера! — остановил ее Сергей Сергеевич, пропустив остальное мимо ушей. Приобнял Николая, указав жестом на дверь кабинета. А там опустился на диван и хлопнул по кожаной обивке:

— Садись.

Так здесь заведено: если Сергей Сергеевич у себя в комнате, домашние его не тревожат.

Николай позвонил Ольге, что задерживается на Александровской.

— Тебя интересует вся эта история? — спросил отец.

— В какой-то степени да.

— Да? — Он был с ним откровенен: — Инночка ершиста, не без капризов, но чиста душой. Петь-Петух — тот совсем другого покроя… У нее острый и живой ум. Непонятно, почему она так вот, с кондачка, выбрала этого… «чтеца-декламатора»? — Понизил голос едва не до шепота: — Пусть у Лагутина (Николай заметил: он уже не называет его Юрочкой) не хватало бы ума, способностей — черт с ним, это от бога, прощается. Но лгать? Наплевать на святая святых науки?

— Если Юрочка не так натаскан в медицине, как ты, профессор, так он же еще молод! — Приоткрыв дверь, Вера Павловна швырнула забытую в столовой газету.

Подслушивала?

— Став твоим зятем, он погубил себя!

— Он обманул нас, Вера. Инну. Тебя. Меня. Всех. Ты же знаешь.

Назревала новая ссора. Сергей Сергеевич избежал ее — поднял с пола газету, развернул и стал читать вслух:

— «Агентство Рейтер передает, что бывший во время немецкой оккупации военным губернатором Парижа генерал Отто фон Штюльпнагель повесился в своей камере в военной тюрьме „Шеош-Миди“…»

Вера Павловна, хлопнув дверью, вышла.

Лысина у отца на полголовы. Когда он в шляпе, поседевшие виски еще создают впечатление хорошо сохранившихся волос. Николай отвел глаза. Определенно, отец избегает касаться каких-то важных подробностей. Волнуется. А когда волнуется, голова у него заметно подергивается. «Это тик», — успокаивает он.

— Я не понял, что, собственно говоря, натворил Лагутин?

Сергей Сергеевич ласково запустил пальцы в черные волосы Николая:

— Пожалуй, тебе… тебе расскажу.

Многое доверял он старшему сыну.

— Когда я демобилизовался, Лагутин уже был мужем Инночки, кандидатом наук, отцом моего внука… Я люблю Игорька. Никуда не денешься: привязанность к внукам — удел старости, это, как говорили когда-то, процент со вложенного капитала. Пухленький, кудрявенький, топ-топ: «Дедя, я к тебе?» А Лагутин… что о нем сказать? Муж как муж, Инночку не обижал, себя хвалил: «Чем я плохой парень? Не курю, но шалманам не шляюсь». Чтец-декламатор в доме у нас был каким-то особенно приглушенным. Ни в чем никому не перечил, во всем со всеми соглашался… Недосуг было, но как-то урвал часок, дай-ка, решил, полистаю его диссертацию. Взял. Читаю. Откровенно говоря, не рассчитывал на глубину его мыслей. Но все, вопреки ожиданиям, приковало внимание: введение… литературный обзор… Гладко! Дошел до его собственного материала… Ну прямо-таки молодец! И вдруг — что-то очень знакомое, где-то читанное. Где? У кого? Когда?.. Снял я запыленную папку с антресолей. Сравнил. Точно: слямзил подчистую из черновиков незаконченной докторской Белодуба. Даже его снимки гистологических срезов влепил. И выводы дословно его же!.. Значит, пока я был в армии, Лагутин набрел в доме, случайно или неслучайно, на рукопись Белодуба. Вот и все. Представь себе мое положение. Разоблачить? Признаться, что я не изъял, хранил рукопись «врага народа»? Припрятал ее?

Сергей Сергеевич провел пальцами по векам. Говорил неторопливо, тихо:

— Проходит день, встречаюсь с ним дома за столом, в глаза не гляжу. Проходит неделя, зашел я в клинике в комнату отдыха, вижу — Юрочка лекцию читает больным. О чем? Об асептике и антисептике. А душонка-то у лектора грязная-прегрязная…

Сергей Сергеевич сунул в портфель — должно быть, чтоб завтра не забыть — тонюсенькую, взятую со стола книжонку, шагнул к шкафу, приоткрыл дверцу и остался стоять там с протянутой к полке рукой:

— Каждая эпоха рождает своих молчалиных. Только нынешние небезгласны. Они могут выступать на собраниях, критиковать, нападать. Я пытался понять, почему Лагутин такой?

— И как? Почему?

— Он, видишь ли, родился и вырос в южном курортном городке. Привык делить людей на приезжих и местных. Одни — отдыхающие, всегда нарядные, веселые. Другие — обслуживающие их. Не казалось ли ему, что приезжие и у себя, на севере, только и делают, что круглый год отдыхают? Не упростился ли поэтому для него смысл бытия: ни в чем себе не отказывать? Очень может быть, что так и возник этот критерий его взглядов, поступков.

Прикрыл дверцу шкафа и снова присел:

— Никто не слышал разговора, который состоялся вечером между мной и моим зятем. «Неважно, кто сделал открытие, — декламировал Лагутин. — Важно, что оно не пылится у вас на антресолях, а приносит пользу». Кому? Тебе? «А хотя бы и так!» Тут уж я дал ему бой: либо убирайся вон из науки, либо — все о тебе обнародую, чего бы это мне ни стоило.

Сергей Сергеевич в сердцах стукнул кулаком по своему колену:

— Кто самый большой трус на земле? Вор. Как видишь, Лагутин струхнул: уехал.

— А Инне вы все это рассказали?

— Да.

— И как она?

— Как видишь… рассталась с ним. Он — на юг, она — на север, в Ленинград. В Ветрогорске оставаться не хотела: стыдно.

В столовой зазвонил телефон. Спрашивали Николая.

— Мальчуга? — Теперь и Олька называет его этим теплым материнским словом. Сначала — подшучивала, подражая Дарье Платоновне, потом привыкла. — Ты скоро домой?

— Еду.

Николай вернулся поздно, вошел едва слышно. Спрятал в тумбочку купленный в «ТЭЖЭ» пакет.

Олька шевельнулась, но глаз не открыла. Толик разметался во сне, одеяльце в кроватке сбилось к ногам. Ничем не вышибить у него привычку держать палец во рту.

Обычно Николай засыпал быстро. «Проваливался в сон», как говорила Олька. А сейчас не спалось. Мерещился отец — сердитый, усталый. И Инна с сынишкой. Как решилась одна уехать в Ленинград?

Толик вскрикнул, — страшное приснилось, сынок? Встал. Не зажигая света, поднял его на руки. Губы ощущают теплоту ребячьего тельца. Потому ли, что сам вырос в иных условиях — кроме матери, никого не имел, — лелеял, порой баловал сынишку. Хорошо это или худо? Уложил обратно в кроватку. Толик еще долго будет возиться. Привык, что укладывает бабка. Отдав свои молодые годы сыну, она с той же сердечностью заботится о внуке. Достается же ей! Но чтоб оставить больницу и слышать не хочет: «Столько лет халат белый ношу!»

Осторожно ступая, прошел переднюю, кухню и приоткрыл дверь в комнату матери. Лежа в кровати читает. В городской библиотеке она слывет самым активным книгочием. Книга в свое время раскрыла перед ней завесу над тем, что было дальше Комаровки. Будто приподняла на высокую гору, с которой видела все новые и новые дали.

Присел на кровать. Рассказал о раздорах в семье отца.

— Он зря никого не обидит, сынок.

Николай вздрогнул: кто-кто, а мать могла бы утверждать обратное.

— Почему ты такая всепрощающая?

— Ой, нет! Я и не прощала ему. Не считай меня малодушной. — Костяная шпилька, придерживавшая свернутый на затылке узел, выскользнула, упала на пол. Русые, тронутые сединой волосы, прикрыли все еще прямую спину. Разделила их пальцами надвое, потом каждую половину еще на три пучка и начала заплетать косы. — По старым временам отец твой был честнее многих других. Но… питерский доктор и комаровская Дашка? Все равно ни ему, ни мне радости не было бы. Я бы к себе с черного хода пускала комаровских баб в сарафанах да мужиков в сермягах и лаптях, а он свою питерскую знать — с парадного? Фальшь — что бугорок на дороге: рано или поздно споткнешься. Его надо обходить или срезать. — И после небольшой паузы добавила: — Вот мы и обошли.

— Но ведь времена менялись, люди и понятия менялись, ведь отец женился на Вере Павловне после революции?

— Да, после. Что из того? По-твоему, революция так сразу и переделала людей? С тех пор больше трех десятков лет прошло, а разве у тебя на комбинате все одинаковы?

Мать задумалась и будто про себя проронила:

— Не было тогда у него силы в характере. Потому-то неряшливо и решил свою жизнь. — Затем вдруг сказала: — Ходи чаще к отцу. Тяжело ему. Одинок он.

Почему таким видится ей?

Вокруг ее губ едва заметная паутинка морщин — прикосновение старости. Прядки седых волос. А глаза голубые-голубые. Сколько выстрадала эта женщина, нежная, сдержанная, мудрая! Ничто не сгорбило ее плеч.

Мать рассталась с отцом девятнадцати лет. Позади целая жизнь. Но ни разу с тех пор, как перебрались в Ветрогорск, не пожелала видеть его. Зачем? Они встретились на восходе жизни, а закат — закат всегда грустнее. Отец же часто обращался к ней за советом. Как? Да очень просто. Заметив, с каким вниманием она слушает все, что касается Сергея Сергеевича, Николай рассказывал о нем все более и более подробно. Поэтому все удачи и неудачи Зборовского, его думы, домашние заботы, которыми делился с сыном, как бы фильтровались его добрым, оставленным в далекой молодости, другом. Действовал никем и ничем не регламентированный внутренний такт. Невидимые нити связывали этих стареющих людей.

Глава VI

В светло-оранжевом и потому всегда кажущемся солнечным здании все четыре этажа занимает научно-исследовательский институт гидрологии и гидротехники. Здесь, в фильтрационной лаборатории института, выполняют работу для проектируемых, строящихся и уже действующих гидростанций, для плотин, шлюзов и земляных дамб.

С предельной точностью воссоздаются здесь рельефы берегов и дна рек, потоки подземных вод, производятся сложнейшие расчеты по методу ЭГДА — электрогидродинамических аналогий. Этой-то лабораторией и руководит Смагин.

Окончив геолого-географический факультет и став почвоведом, Олька не имела никаких знаний в области гидросооружений, гидродинамики, электрического моделирования, то есть не знала всего того, что требуется при исследовании методом ЭГДА. Но в те послевоенные годы, когда она пришла сюда, даже школьник с восьмиклассным образованием считался бы специалистом, которого с грехом пополам можно приспособить к этим исследованиям.

Нужно отдать должное доктору технических наук Зимневу: немало времени потратил на нее.

Сухощавый, с косо срезанными плечами, с зеленовато-бледным лицом, он был очень суров и странен. О нем знали как будто бы всё, а считали замкнутым, нелюдимым. Знали, что отец и мать у него русские, но родился он почему-то в Дании и вывезен был оттуда шестилетним. Знали, что смолоду потерял жену и с тех пор все свое нерастраченное богатство любви расходует на дочь — к слову сказать, замужнюю — и на решение масштабных вопросов гидротехнического строительства. Крупный авторитет в области исследований фильтраций методом ЭГДА, он до сих пор считал себя учеником — хотя и сам уже имел немало учеников — известного гидравлика академика Николая Николаевича Павловского. Немало нового внес в применение этого метода при расчетах различных сооружений.

Зимнев обучал терпеливо и требовательно. Сам разрабатывал методику, проводил опыты, составлял технические отчеты. Она же поначалу лишь помогала готовить модели и записывать результаты наблюдений — обычная работа техника.

Сложное постепенно становилось доступным, более того — повседневно необходимым. Ей стали поручать, как принято говорить в институте, «ответственное исполнительство». Дальние командировки были интересны. Она побывала в районах Средней Азии, на Кавказе, в Хабаровском крае. Но когда появился сын, Толик, каждая отлучка, пусть даже недолгая, стала тяготить. И хотя добрую часть забот о внуке взяла на себя Дарья Платоновна, подумывала, не перейти ли на работу, не связанную с разъездами?

Как-то Николай сказал Смагину:

— Олька уволится, если ты не подберешь ей оседлого места.

— Никуда от нас не денется, — отмахнулся Смагин. — Кто, как она, влез в ЭГДА, того никаким крапом оттуда не вытащишь. А с мужем, если хочешь знать, разлука бывает на пользу: не мешает чуточку поотвыкнуть, освежиться…

Кабинет Гнедышева помещается в левом крыле этажом ниже. И если в нем свет, уходить домой как-то неловко. Когда шторы на окнах раздвинуты, Ольга видит все, что там происходит: теребит директор пятерней свой зачес — нервничает; дымит папиросой — значит, работа идет полным ходом; стоит возле окна бирюком, бренча пальцем по нижней губе, — что-то обдумывает; сидят рядком у него люди — совещание.

Олька сменила туфли на уличные, прикрыла окно.

Часть двора под тенью, на другой еще солнечно. Николай курортов не терпит: «Сочи, Ялта… один пыльный листик на двоих. А в Комаровке — ходи в чем попало, хоть босиком». Избенка Дарьи Платоновны ветхая, на зиму ее заколачивают, но в летнюю пору — ничего, еще служит. На этот раз с отъездом задержались. Толика отвезет туда «бабка Далья». Потом приедут они.

Собралась было домой — звонок Гнедышева:

— Ты еще здесь, Ольга Фоминична? Очень кстати. Возьми-ка расчеты «АН-46», кальку и давай быстрее ко мне!

Пересекла коридор. По обе стороны на дверях мелькают знакомые трафаретки: «Лаборатория гидротурбинных блоков», «Отдел инженерных конструкций», «Отдел грунтов и оснований»…

Прихлопнула изнутри дверь лифта и сразу же увидела себя в узком зеркале: волосы — успевай только стричься — слева заправлены за ухо, справа прикрывают щеку. Рыжие. Модницы не верят, что свои они, некрашеные. На коже ни единой веснушки. К лету появятся две-три — возле носа, на шее — и то чуть видны под загаром. Не раз подмечала: выйдет девушка замуж, так и голос певучей, плечи круглее, раздобреет, в глазах особая серьезность появится. А ее, Ольку, ничто не меняет. Все тот же шпански задиристый нос, по-девчачьи острые плечи, и неспокойные, очень подвижные руки — таких в кармане не удержишь. Николаю она до подмышек. «Инженер… жена… уже мама… а никакой в тебе солидности», — подтрунивает над ней.

Лифт звякнул и остановился. Первый этаж. Чуть замедлила шаг, чтобы уменьшить стук каблуков. На двустворчатой двери, за полоской стекла, черной тушью: «Директор».

— Роман Васильевич у себя? Один? — сама не зная к чему спросила секретаршу.

— Смагин у него.

Имен и отчеств не признает. У других секретарши молоденькие, с кудельками, с сережками, брошечками. А гнедышевская — седая, остроносая, вечно в одной и той же черной, колоколом, юбке.

Гнедышев вынул из ящика карту, разложил перед собой. Смотрит сочувственно — нехорошая примета:

— Придется тебе, Колосова, снова собираться в дорогу. — И пропел: — «В дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю…»

«Дальняя» означало у него или самолетом, или недели на две-три, а то и больше.

Острием красного карандаша вывел кружок внизу карты, и тут же карандаш метнулся вверх и вправо — нарисовал еще один. Колоссальный прыжок с юга на северо-восток. Из района засушливых мертвых степей Узбекистана под шифром «УС-1» — в точку, помеченную шифром «АН-46», в Сибирь.

— Ты знакома с исходными данными?

— Да, Роман Васильевич. Но я не думала, что обе командировки придется совместить.

— Я тоже до вчерашнего вечера этого не думал. Однако… Надо наконец разрешить спор, где быть плотине для ГЭС. — Подал газету, в которой красным карандашом была взята в рамку статья «Слово старожилов» — письмо группы колхозников. Коротко и довольно убедительно колхозники заявляли, что им не понятно, почему ученые и проектировщики пришли к выводу, будто затопление плодородной долины принесет государству пользу. Вода навечно скроет обжитые испокон веков тридцать тысяч гектаров, на которых выросли и набрали завидную силу десятки колхозов. Нешуточное дело — сселять людей с насиженных мест. Не так-то просто начинать все сызнова.

Сидя сбоку от стола, Смагин с нарочитым безразличием поглаживает ладонью щеку и насмешничает:

— Снова в командировку ее? А семья?.. А муженек?..

— При чем тут семья! — вспыхнув, огрызнулась.

— Вот и ладно. Не будем спорить. Значит, согласна, — подхватывает директор. — Два дня тебе сроку: закончишь расчеты, и счастливого пути!

— Не успеет! — снова вмешивается Смагин. — Уже вечер, а завтра выходной.

— Тем лучше, в запасе целая ночь и день, — улыбается Гнедышев. Когда улыбается, чего для него не сделаешь.

— А если билета на самолет не достану? — пытается отстоять она хотя бы денек.

— Достанешь, достанешь, — укрощает Гнедышев. — Много ли ты места, малышка, займешь, — и, провожая до двери, не дает одуматься: — Не теряй попусту времени, товарищ Колосова!

Вернулась в лабораторию. Вынула из сейфа карту, стала знакомиться с нею. Здесь степь, жарко. А вот здесь тайга. Предстоит работать в комиссии, которая вынесет окончательное суждение о створе будущей ГЭС.

Зажгла свет. Суббота. Толик, должно быть, укладывается, измучает бабушку, требуя: «Сказку… Сказку…» А Дарья Платоновна и рада побаловать внука.

Звонок давно прозвенел, но все равно во многих отделах высиживают. Как-то к слову спросила Смагина:

— Почему вы задерживаетесь?

— А вы, милейшая, почему?

— Вы можете вызвать.

— А меня — Гнедышев.

Признаться, и в самом деле удобно, когда нужный тебе сотрудник и вечером под рукой.

Вынула из сумочки ключи. Закрыла книжный шкаф, сейф, ящики письменного стола. Всегда, уходя из института, уносила в сознании именно эти последние замочные щелчки.

По пути заглянула в чертежную. Ряд потушенных ламп. Ряд столов — доски с них сняты; щиты — как скелеты. В корзинках обрезки бумаг. Рано утром уборщица наведет здесь порядок, а сейчас неприглядно. В углу, под конусом света, над кульманом склонилась Леночка Елкина. Аккордная ли работа или обычная, но каждый день, даже под выходной, уходит поздно. Чертит она аккуратненько, вдумчиво, будто видит не бумагу, не тушь, а каналы, плотины, электростанции. Подперев кулачком подбородок, Леночка нахохлилась — разглядывает кальку. Под тонкой кожицей век глаза сонные-сонные.

— Пора домой, Леночка!

— Еще полчасика, Ольга Фоминична. Доцарапаю и в понедельник утром сдам.

— Так и милого прозеваешь.

В ответ махнула линейкой. Леночку этим не проймешь. Зато в сердце ее матери постоянная тревога: почему дочь такая худышка? Хоть круглый год пичкай ее рыбьим жиром… Опенок! Да и неоткуда быть ей здоровой. Годы роста совпали с войной. Голод. Отец пропал без вести. Через руки матери — контролера сберкассы — проходила уйма денег, но чужих. Большеголовая, со вздутым животиком, девочка молча лежала в постели — для голоса не хватало силенок. И все-таки выжила. Невозможное стало возможным. Леночка окончила семилетку, курсы чертежников. Иные хнычут, недовольны собой: нос велик, зубы желтые, а она и не приглядывается к себе. Не жалкая, не гордая. И о любви не прочь поболтать. Проведет пальцем по краям губ: как это… целоваться?

Ольга спустилась по узкой лестнице в гардероб-полуподвал. На колышках шесть плащей: серый — гнедышевский, габардиновый — Смагина, синий с пояском — Зимнева. Угрюмыш ты мой! Каждый праздник шлет он ей поздравительные телеграммы, а на другой день, встречаясь, хмурится еще больше.

Свернула в боковой коридор, оттуда в вестибюль и, точно школьница, ударилась в шалость — побежала. Домой, домой!

Уже горят фонари. В воздухе пыль. Улица кишит прохожими. Сквозь подметку нога ощущает накаленный за день асфальт. Прохлада охватывает Ветрогорск только ночью. Звенят трамваи, в разинутых дверях, на подножках теснятся пассажиры. Субботний вечер: каждый, у кого есть за что уцепиться, стремится за город, на дачу.

На остановке автобуса цепочкой длинная очередь. Мимо проносятся «Москвичи» с белыми шашечками на боках: ни одного зеленого светлячка — ни одного свободного такси.

Из ворот института вышел Смагин. На улице он кажется и старше своих лет, и ниже ростом.

— Олюшка! — крикнул издали. Так он называет ее с первых же дней совместной работы. Взглянув на толчею у автобусной остановки, поморщился: — Ничего не попишешь, придется переждать. Посидим, Олюшка, в скверике?

Заметив, как она нетерпеливо притопывает, добавил:

— Понимаю: лето… сынуля… муж… а тут уезжай. Кстати, Гнедышев успел заказать тебе билет на самолет. По броне горкома. Просил…

Досказать не успел: к самой панели подкатило такси. Высадилось двое моряков-офицеров. Повезло. Олька села первой:

— Мне дальше, Вадим Федорович.

С радости, что наконец-то едет домой, прижалась к плечу Смагина и тут же отстранилась.

Пожал ее руку:

— Работать бок о бок с интересной женщиной и не приобняться? Смешно, не поверят.

— Если не секрет, сколько их на вашем счету?

— Вы хотите сказать, Олюшка, что для подсчета потребуется кибернетическая машина?

Вот человек, которого никогда не воспринимаешь одинаково. Представила его в армейской форме, отчаянным, неунывающим, каким приходил с Середой и Николаем на Гончарную. В его исследованиях по фильтрации в районе Крутогубской ГЭС много нового и оригинального. А эксплуатация водохранилищ? А орошение земель? Немало ценного внес в эту область. Несомненно талантлив.

«Талантлив? Возможно», — соглашался Зимнев. Но тему для кандидатской подсказал ей не Смагин, а именно он, Зимнев. В разработке материала — нет слов — основательно помогал Смагин. Собственно, это ведь входит в его обязанность. Однажды, упираясь руками в стол, он наклонился над ней слишком близко. Сквозь белую, тонкую апашку заметила южный загар. Холодно спросила его: «Правильна ли схема осушения с вертикальными дренажными колодцами?» Раскинув в стороны руки, Смагин расхохотался: «Схема осушения?..» А на другой же день дал понять, что в нем она что-то потеряла.

Машина идет быстро. Центр города ярко освещен. Спешат люди, автобусы, трамваи. Сверкают витрины, рекламы кино и театров. За окном цветочного магазина — он уже закрыт — корзина крупных ромашек. Сколько таких в Комаровке — охапками набирай.

Смагин вышел из машины на полпути. Дальше поехала одна. Шофер притормозил не как раньше, на углу, где остановка трамвая, а проехав до середины квартала: ГАИ Таборной слободки считает, что так пешеходам безопасней.

Навстречу в переднюю выбежал Толик. Уткнулся мордашкой в колени:

— Мамка пришла! Мамка!

Весь в бабушку. Такой же русый, голубоглазый. А зубки передние выпали.

— Папа дома?

— Ага.

— Разгулялась девка, — хмурится и одновременно смеется Николай. — Похоже, Морской окунь и впрямь задумал нас развести: то в степь тебя усылает, то к белым медведям. Ты же мать, кажется? И, между прочим, жена.

— Утром здесь, к вечеру в Сибири, — вставила вдруг за ужином Дарья Платоновна. — Мы, Олька, с отцом твоим дальше Нижнебатуринска и носа не казали. Не те времена были.

Не те, не те! Несопоставимые. Толик будет воспринимать их, как мы в его годы — эпоху пирамид.

Весь выходной Олька просидела над расшифровками, полученными от Гнедышева. Не впервые уезжает. Но какой бы короткой ни была отлучка, неспокойна за Толика, душа не на месте. Душа душой, а перед «дорогой дальней» надо собраться не только с мыслями. Уложила в чемодан летние платья: в Узбекистане пекло, шерстяное — для севера. И уткнулась в расшифровки.

Николай скомандовал:

— Толик, живо в кроватку!

Ручонки уткнулись ему в грудь. Сквозь сетку-майку Толик с интересом водит пальчиком по втянутому рубцу. Малыш и понятия не имеет, что папка числился инвалидом.

Два часа ночи.

— Олька! — всполошился Николай. — Тебе же выспаться надо перед отлетом.

Но не спалось. Посмотрела на мужа. Широкая спина его согнулась над столом, правое плечо слегка вздрагивает. Пишет. Отодвинул стеклянную створку книжного шкафа. Что-то ищет. Плотно сжатые губы придают его лицу сердитость. Много, слишком много работает. Но иным и не представишь его. Как-то в газете напечатали о нем очерк «Депутат Таборной слободки»: «Всегда в разведке… Корнями врос в завод… Вот он, путь от слесаря до начальника крупного цеха, до депутата — избранника народа…» Любопытно было читать о человеке, который часть тебя самой. Словно заново, со стороны, увидела его, собранного и горячего, мягкого и решительного. И, если отбросить авторскую витиеватость и газетные штампы, написали о нем правдиво.

Скоро пять лет они вместе. Настолько сжились, что порой, кажется, стала понимать в его химии так же, как и он в ее гидравлике. Хорошо ей с ним, единственным из комаровских мальчишек, которого заприметила еще та, шальная Олька.

Почувствовав на себе взгляд, Николай обернулся. Подошел:

— Не хочется бедняжке уезжать?

— Не хочется.

— Спи, Олька. Не шпионь за мной!

Снова уселся за работу.

Звонкая трель будильника возвестила приход раннего утра, расшевелила всех в доме. Самолет отправляется в 7.10. До аэродрома минут двадцать езды. Николай вызвал такси.

Провожают всей семьей. Толику радость: перед ним настоящий самолет. Завтра в детском саду расскажет, какие у «ИЛа» большущие крылья.

Воздушный корабль сделал пробежку, гулко поднялся над землей и ринулся в небо.

— Папка, — спросил Толик, когда его маму унесло высоко-высоко, — а ты умеешь на самолетах летать?

— Нет.

— Эх, ты! А мама умеет.

Глава VII

Главный инженер комбината все реже заглядывал в цехи. Не раз по утрам Николай видел, как медленно-медленно шел он к проходной. Остановится, шумно выбросит синими губами воздух, отдышится, снова идет.

И вдруг главного инженера не стало. Умер. Не от бронхиальной астмы, которой страдал много лет, нет; залихорадил, стал желтым-желтым и сгорел в два дня.

— Я розумию — человек згынув в бою, — рассуждал Шеляденко, — пид бомбами, чи там вид пули. А шоб вид желтухи… манюсенького аж нэ микроба, а як вин звэться, Мыкола?..

— Вирус.

— Точно. Вид вируса сгынуть — обидно! Його и в микроскоп не побачишь. А войдет в тэбэ такый… як його?..

— Вирус, — опять подсказывает Николай.

— Я и кажу — вирус, и нэма людыны. Срам твоему батькови — профэссору Зборовскому и всий наший мэдыцыни!

На обратном пути с кладбища каждый думал уже о живом. Одни торопились домой, другие в столовую перекусить.

Папуша кивком головы подозвал Николая:

— Придется двинуть тебя, Колосов, в «номенклатуру». Хватит ходить в коротких штанишках. Не понимаешь? Завтра же садись в кабинет главного и давай засучивай рукава… Не согласен? Да я о твоем согласии и не спрашиваю. В горкоме решат.

«Номенклатурных» утверждали на бюро горкома. Но прежде как следует прощупывали — не по анкетам, а «во плоти». Так и Колосова: молод, однако прошел путь от слесаря до начальника цеха. Офицер-фронтовик. Коммунист. Депутат.

С заседания бюро горкома Папуша возвращался в приподнятом настроении. Дорогой о чем-то весело рассказывал шоферу. Николай же, упрятав нос в ладони, хмуро молчал. В уме перебрал десяток фамилий людей, которые имели больше оснований занять должность главного инженера. Двенадцать цехов! Нет, надо было отказаться, не по заслугам выдвинули тебя, товарищ Колосов! Сказал об этом директору.

— Брось нудить! — огрызнулся Папуша. — Опять завелся… А я что, по-твоему, Наполеон?

— Ну, вы…

— Что «ну, вы»? Я из рабфаковцев. А ты всему обучен. Даже английский знаешь. Отец твой кто? Профессор.

— Не хотите ли сказать, что я «мальчик из хорошего дома»? Ошибаетесь: деревенский я, комаровский.

— Ну и пусть комаровский. Ты только гайки крепче подкручивай. А машина, как задано ей, сама будет крутиться.

За толстыми стеклами роговых очков глаза Павла Павловича кажутся большими. Улыбается участливо, весело. Душа-человек! Каков же ты все-таки, директор? Припомнились слова Шеляденко: «Я ще нэ раскусыв, що за человек наш директор?..»

Дома Николай рассказал обо всем матери. Ответила пословицей:

— Дела сами не ходят, их надо водить. Когда идешь в гору, прикинь: по твоим ли силенкам подъем? — Заглянула в лицо и добавила: — Боюсь я за тебя, мальчуга, как с людьми уживешься? Характер у тебя неуступчивый.

Проснулся рано утром. Снова кольнуло: главный инженер… Олька, где же ты, в каких каракумах?

На спинке стула — костюм, приготовленный матерью. Не новый, в котором ездил вчера в горком, а будничный, рабочий.

Шеляденко перехватил его возле прядильного и хлопнул по плечу:

— В путь ратный, голуба! Ей-богу, Пэ в куби, выходыть, парень не дурак.

Когда о назначении Николая узнали в доме Зборовских, отец сказал ему:

— Что ж, не боги горшки обжигают: уча других, сам учишься.

— Везет же тебе! — как всегда, по-своему оцепила событие Вера Павловна.

А Петь-Петух пренебрежительно изрек:

— Известно, у кого красная книжечка, тому везде семафор открыт.

Став главным инженером, Николай все больше и ближе знакомился с теми, кто в его подчинении, и с теми, кто над ним. Вначале не хватало решимости. По селектору, на расстоянии, давать распоряжения проще. Но когда начальники цехов сами приходят, их возражения нередко ставят в тупик: может, им виднее?.. Некоторые, Шеляденко например, действуют самостоятельно, не боясь ответственности. Другие, не менее опытные, предпочитают оставаться исполнителями, прячутся за спину главного или директора, часто звонят, а то и приходят из-за сущей ерунды: «Как вы считаете? Как посоветуете?..» Что ж поделать, если технология человеческих отношений куда сложнее технологии изготовления тончайших нитей искусственного шелка.

«Дела сами не ходят, их надо водить…» На отсутствие дела Николай не мог обижаться. С утра направлялся не в заводоуправление, а на производство. Побываешь в цехах — и все становится ясным: как прошла вечерняя смена, как сработала ночная. Два раза в неделю оперативка. Последние годы директор проводит ее по селектору. И всегда к началу разговора главный уже в курсе основных решенных и не решенных на местах вопросов.

Общение с директором стало повседневным. Иногда он поругивал за дело, иногда зря. А в общем — незлобив. С каждым рабочим здоровается за руку, каждого зовет на «ты». Идешь по комбинату и видишь — вот он цапнул монтера за рукав: «Получил путевочку?» Или подойдет к мотальщице: «Кого родила? Мальчишечку?» А потом — в цехкоме: «Эх вы, профработнички, не поздравили. А ну, живо!..»

Чего в этом человеке больше — сердца или показного?

Хлопот хватало. Да и видано ли где, чтобы в работе все шло гладко? Всегда найдутся люди, которые где-то промажут, в чем-то перестараются. В одном месте вывели из строя измельчители, в другом — перепутали растворы. У входа в крутильный цех, в котором с бобин сматывают нить на шпули, к рабочим местам трудно подступиться: всюду раскиданы пустые бобины и шпули. В отделочный продолжают завозить со склада химикаты «на глазок». Бесконтрольно расходуется сульфит натрия.

— Вы бы хоть взяли карандаш да подсчитали, — попрекнул начальника цеха Терешкина. — Неужто отремонтировать весы — проблема?

Терешкин пуглив, сверхосторожен, но злопамятен. О любых вещах, даже самых безобидных, рассказывает шепотом. Принесет курьер из заводоуправления приказ или какую-нибудь инструкцию, Терешкин взглянет на часы — сначала на стенные, потом на свои, ручные, — и проставит на бумаге месяц, число, время — минута в минуту, и после того лишь — «читал» и подпись. Рабочие шутя здоровались с ним на ушко, едва шевеля губами. А Шеляденко посмеивался: «З заковыкой дядько! Попросыв я у нього як-то домашний адрес — поздравить з Новым годом хотив. Вин начав було пысаты, потом пэрэдумав, зачеркнул и каже: на тоби лысток — своий рукой пыши»…

В прядильном у Шеляденко, где не так уж давно сам работал, Николай невольно прислушался к равномерному рокоту машин. Привычный слух наверняка бы уловил посторонние звуки, если б что-нибудь шло не так. По вот обратил внимание на редукторы: пожужживают они еле-еле. Да и простойных мест немало. Желоб сплошь забит «булками» — наростами вискозы. Насосики кое-где на веревочках. Эх, голуба!

— А ну, займись ими, — бесцеремонно подтолкнул Шеляденко инженера Вишню.

— Как она справляется? — спросил Николай, глядя ей вслед.

— Нэ жалуюсь. Смачно робыть… Нэ зря у нэи фамилия Вишня.

Всякий раз, проходя мимо фильерной — специального помещения за железной дверью с дощечкой «Вход посторонним строго воспрещен», — заглядывал туда. На многих в своем цехе сетовал Шеляденко, но никогда на фильерщиц. Имеют они дело с ценным металлом — с золотом и платиной. Однако ни одна на него не позарилась: все там всегда в ажуре.

— Довирю этим дивчинам хоч самого сэбэ! — хвастает Степан Петрович.

Колосов и сам хорошо знал: никакое золото, ни платина, ни алмазы не собьют с пути «дивчин». Потому что есть у них гордая, неподкупная рабочая совесть.

Возле баков — их крышки теперь с автоматическими затворами — Николай всегда ускорял шаги. Многое потускнело, забывается, была война, люди гибли под взрывами бомб и снарядов, в горящих танках, а ЧП с Березняковой не исчезает из памяти; кажется, случилось только вчера.

День на день не приходится. Грубо поправ технологический процесс, в отделочном цехе допустили перегрев сульфита натрия почти до ста градусов. Из-за этого-то на волокне и образовался ворс. Пришлось забраковать суточную выработку. Часть отправили в отходы, часть пустили в пониженные сорта. Вернется Папуша из Москвы, определенно накинется: «Надолго ли отлучился, а вы тут без меня и напороли. Как же ты, главный, прошляпил?»

Обходы цехов Николай стал делать придирчивее.

А вот вчера все шло спокойно. Вел разговор с мастерами, бригадирами, рабочими. Не забыл и того, что в прядильный на подмогу обещал перебросить трех слесарей из химического. Все шло спокойно. И только один раз сорвался: на материальный склад доставили партию тапочек — и все одного, 41-го размера. Почему так? Полтораста мотальщиц оставили без спецобуви. Тут же вызвал начальника отдела снабжения и устроил ему «баню». Тапочки приказал вернуть, а с начальника снабжения взыскать стоимость их транспортировки. Позже узнал: снабженцы тут ни при чем, перепутала фабрика. Наука тебе, Колосов! Спрашивать, требовать — это еще не все; командовать — значит не горячиться, прислушиваться к другим, уметь уступать, иногда и подчиняться.

Из Москвы Папуша вернулся заряженный злостью. На оперативке разрядился: почему, мол, там есть, а у нас нет? Почему они, а не мы? Чем мы хуже? До каких пор?.. И так далее. Результатом его поездки явилась очередная директива:

«При центральной заводской лаборатории (ЦЗЛ) создается исследовательская бригада. Начальникам цехов надлежит выделить туда своих заместителей или технологов. Оперативно бригада подчиняется главному инженеру комбината Н. В. Колосову и работает по темам, утвержденным им же.

Основные задачи исследований:

1. Изучение причин брака и снижения качества волокна, разработка соответствующих рекомендаций.

2. Изыскание путей для расширения ассортимента выпускаемой продукции.

3. Повышение экономичности существующих технологических процессов».

Исследовательская бригада? Неплохо! Даже Шеляденко, не имеющий диплома, во всем однообразном, привычном, что делает, ищет новое.

В течение дня Павел Павлович не раз приходил в кабинет своего главного, либо зазывал его к себе:

— Ну как, начальничек? Запарился?

«Париться» помогал сам Папуша. Придет, расскажет анекдотец и вдруг:

— Тебя просили заглянуть в партком.

А там:

— Созывается районный актив: выступи, Николай Варфоломеевич, расскажи, как у вас работает бриз.

— Пусть лучше Пэ в кубе выступит.

— А Пэ в кубе сказал: пусть лучше Колосов.

Вот и ломай себе голову — какие рационализаторские предложения внедрены, какие «усопшие». Чтобы каждое освежить в памяти, надо перелистать не одну папку.

Что касается самого Пэ в кубе, то в общем он был доволен: план комбинат перевыполняет. Колосов не подводит. И если обойти поговорку «о мертвых хорошо или ничего», то можно сказать, что нынешний главный инженер во сто крат оперативнее своего предшественника. К тому же покладист.

Командировка Ольки затянулась.

В авиаписьмах она беспокоилась о здоровье Толика, подробно сообщала о своих впечатлениях.

В точке «УС-1» — Узбекистане провела десять дней.

«Край здесь удивительный. Представь себе, Николай, степи, степи, степи да пески с зарослями саксаула. Все это оживится долгожданной водой, которая сделает их плодородными. Построят десятки насосных станций — таков замысел, — и между ними, там, где сегодня мертвые земли, будут ходить речные суда. Изыскательские работы на полном ходу, разведка заканчивается. Мне довелось побывать на месте, откуда начнется прокладка нового канала: крохотный кишлак… Гнедышев не придает значения моей непредставительной внешности. Зато я везде при первых встречах, пока не налажу рабочего контакта, ловлю на себе недоверчивые взгляды: „Так вы и есть Колосова?“».

Николай послал в ответ телеграмму: «Дома все благополучно. Толик здоров». А возвратился с почты — снова письмо: теперь уже с Волги.

Прошел еще месяц. Олька лишь вчера перелетела на север. Все, что было связано с закладкой новой сибирской ГЭС, в Ветрогорском институте гидрологии и гидротехники значилось под шифром «АН-46». Вопрос о том, где быть створу, стал предметом горячих споров энергетиков. Одни предлагали выбирать площадку для плотины ниже устья главного притока реки, другие — выше. Авторы статьи «Слово старожилов», писала Олька, рассудили хозяйственно: если створ будет выше устья, то не понадобится переселять колхозы, в зону затопления они не попадут. И тайгу расчищать незачем: в верховьях реки ее почти что и нет…

«Да, дивись не дивись, Николай, но хлеборобы, не искушенные в гидростроительстве, представили дельные доводы. Во всяком случае, семь из восьми членов нашей комиссии склонны считать именно так: ГЭС и плотину следует закладывать выше устья».

Когда Олька вернулась в Ветрогорск, свекровь и сынишка были в Комаровке. Николай не ждал ее в этот день. На кухне хоть шаром покати: кроме черствых корок, ничего съедобного.

В институте в числе новостей, сыпавшихся на нее горохом, вдруг узнала, что в фильтрационную лабораторию принят новый сотрудник — Петр Сергеевич Зборовский.

— Любите и жалуйте, — поздоровался он с ней. — Как видите, к вам перекочевал.

А Николай и не в курсе. Должно быть, не виделся с отцом: у Сергея Сергеевича каникулы.

Молодой Зборовский прибыл в лабораторию из ветрогорского лесохозяйственного института после двух лет аспирантуры: дескать, с шефом получился конфликт, подхалимничать не в его натуре, потому и ушел. «Да, сын», — гордо ответил он на вопрос Гнедышева о родстве с профессором Зборовским и после короткой паузы добавил: «Законный». Но Гнедышев его не понял и безо всякой задней мысли, сказал: «Если сын в отца, неплохо».

На собрании, посвященном итогам полугодия, Гнедышев говорил не только об очередных проектах, но и о заманчивых перспективах. Свершится чудо: мы перебросим огромные массы воды в южные районы с далекого холодного севера. Мы соединим Печору, Вычегду и Каму, часть их стока направим дальше — по Волге в Каспий… Мы будем создавать свой микроклимат…

Глядя в завтра, в будущее, Гнедышев становился своего рода поэтом водных стихий, всего, что связано со словом «гидро».

Когда он говорит о новых гидростанциях, каналах, об исследованиях в своем институте, его не остановить. Почему Ветрогорск, отстоящий на тысячи километров от объектов, выполняет работы для Сибири, Средней Азии, Дальнего Востока?.. Почему? Если об этом спросили бы даже меланхоличную калькировщицу Елкину, и та возмутилась бы: «Да знаете ли вы, что такое наш институт?!»

Глава VIII

Из папки с надписью «Работы для V сборника» Сергей Сергеевич вынул статью, коротко озаглавленную: «Аневризмы аорты». Снова пробежал по строчкам, написанным от руки. Фактов Кондаков привел, правда, маловато, зато все доказательно, толково. В одном пункте идет вразрез с позицией клиники.

— Тут ты увлекся, Гриша. Исправь, — предложил ассистенту. Привык называть по имени своего бывшего студента-«терапоида».

— Нет уж, с чем не согласен, с тем не согласен.

— В таком случае, не сердись, статья не пойдет, — попытался, улыбнувшись, пригрозить.

— Ничего не поделаешь.

Будь Лагутин на месте Гриши, наверняка пошел бы на любые исправления, на любые купюры, лишь бы напечататься.

Немало за годы профессорства пришлось повидать врачей. Тому, кто посвятил себя медицине, нельзя быть ремесленником, холодным службистом. Надо воспитывать у студентов фанатичную преданность своей профессии, врачебному долгу. Фанатизм означает тут искоренение дешевого скептицизма, непозволительного для медика!.. Порой среди тех, кто на студенческой скамье далеко не блистал успеваемостью, рождались ученые. А «фейерверки» — те, кто подавал надежду, быстро гасли. Желая во что бы то ни стало взлететь, считали себя обойденными.

Гриша Кондаков очень напоминает Белодуба — живостью движений, юмором, горячностью и острой наблюдательностью. Семь лет «терапоид» врачевал на Кольском полуострове. Затем война, армия, позже — ординатура, кандидатская — большая экспериментальная работа…

Отложив папку, Сергей Сергеевич подошел к окну. Конец марта. Скоро птицы заполонят улицы, скверы и парки Ветрогорска. За оградой больничного сада белеют березы. Полосни их кору — заструится смолистый сок. Весной в Комаровке старухи ведрами собирали его, опаивались, леча скрюченные суставы. А нынче эти русские белые деревья снова в почете: из березового гриба готовят противораковую чагу.

Семимильными шагами идет жизнь. Приблизилась Арктика. Эшелоны молодежи двинулись в Казахстан, в Сибирь, на Урал: обживаются залежные земли. Из проложенных каналов утоляют жажду дышащие жаром пустыни. Воздвигаются новые города. На хлебородном Черноземье, которое еще недавно клокотало под взрывами бомб и снарядов, готовят к пуску первую в мире атомную электростанцию. Ольга рассказывает о ней захлебываясь, так же, как и раньше о Мингечаурской ГЭС.

Упругие, могучие токи послевоенной жизни ощущают теперь в каждой семье, в каждом доме. А ты, Верочка, полная хозяйка своего времени, кроме цельнокроенных платьев, ничего хорошего в новом не видишь. Даже на концертах ворчишь: Шостакович… Прокофьев… Все эти, теперешние, не то…

Впрочем, Николай для тебя уже не прежний «комаровский увалень»? И, кажется, ты начинаешь жалеть, что в свое время расхолаживала Инночку? Тебя страшит, что Инночка одна, что ютится с сынишкой в «коммуналке», таскается по этажам участковым врачом.

Семья… Чего нельзя, того нельзя скрыть: чем старше становились дети, тем больше в доме каждый отдалялся друг от друга. Холодок в отношениях усилился особенно после войны — с тех пор как стал дружен с Николаем.

Чем ближе узнавал вновь обретенного сына, тем острее проникался сознанием невосполнимости потерянного. Почти все эти годы Даша здесь, в Ветрогорске, ходит по тем же улицам, что и он, дышит тем же воздухом. Но что из того? Смешно, когда старика одолевают лирические вздохи, но горько, если этот старик ты сам.

Для проверки здания на прочность строители закладывают в стены стеклышки — «маяки». Если они лопаются, значит, грозит беда. Поначалу не замечал, как стены его дома давали все новые и новые трещины. Семья. Разве она в том, чтобы укрыться под одной кровлей? Обедать за одним столом? Разве мало семей, связанных не любовью, не общностью духа и дела, а совсем другим, как теперь называют, — «жилой площадью»? Не оттого ли, если говорить не кривя душой, торопясь к себе на Александровскую, он больше имел в виду не Веру Павловну, а свой письменный стол.

…В дверь постучали. Нежданный посетитель стоял за порогом, не решаясь ступить дальше. Смотрел на шкафы, за стеклом которых книги и толстые рукописи в переплетах. Потом перевел взгляд на бронзовую скульптуру «Врач и подросток». Похоже, хозяин кабинета его вовсе не интересовал.

Сергей Сергеевич удивился, шагнул навстречу:

— Прошу. Проходите.

Лицо вошедшего показалось знакомым. Вот он сел, обхватил колено руками и «закивал» стопой. По одной только этой позе можно безошибочно узнать в нем… Неужели…

— Белодуб?..

— Да, Сергей Сергеевич. Он самый.

— Давно мы с вами не виделись…

— Пустяки: семнадцать лет.

В кабинет заглянула старшая сестра. Сергей Сергеевич невольно вспомнил другую — жену Белодуба. Вскоре после его ареста она уехала из Ветрогорска. А позже, за год до войны, встретил ее на озере Рица. Она отделилась от шумной компании, радостно протянула руку и, потупясь, сказала: «Тот, крайний слева, в желтой апашке, — мой муж».

— Нет, я ее ни в чем не виню. — Белодуб старается говорить спокойно, но, когда смолкает, его тонкие губы продолжают вздрагивать, словно пытаются что-то досказать.

Из коридора доносится тонкий голосок студентки, собирающей анамнез у больной:

— Аппетит есть?

— Нету.

— Но вы же едите?

— Да что там «едите» — кладу, как в мешочек.

— Что болит?

— Язва.

— Да нет, на что жалуетесь?

— На язву…

Белодуб усмехнулся:

— Представьте, Сергей Сергеевич, а моя язвочка «там» зарубцевалась. — Взгляд его снова потянулся к шкафу, где стоят в переплетах рукописи диссертаций. Читает фамилии на корешках. — Моя рукопись, конечно, изъята?

— Не совсем так, Андрей Карпович. Я унес ее к себе. Припрятал. Плохо припрятал.

И стал рассказывать историю с Лагутиным.

— Что и требовалось доказать, — подвел итог Белодуб. — Ведь это он оклеветал меня.

Лагутин? Зборовский взволнованно зашагал по кабинету, потом подошел к Белодубу:

— В клинике у меня всегда найдется для вас место. Приступайте!

— Исключено, Сергей Сергеевич. Дал уже министерству согласие на отъезд в Улан-Батор. Непочатый там край работы для медика.

Что-то ожило в Белодубе. Пришло в движение. И так захотелось не отпускать от себя этого пострадавшего от подлого навета человека. Во что бы то ни стало помочь ему, помочь вновь обрести радость жизни, радость творчества.

Белодуб ткнул рукой в сторону таблиц, висевших на стене, и хитро подмигнул:

— А вы по-прежнему верны себе: тонзиллы… ревматизм…

Глава IX

От текстильных фабрик к Папуше стали поступать сигналы о снижающемся качестве волокна. Но докладная Колосова ошеломила:

«Исследовательской бригадой при ЦЗЛ установлены случаи искусственного завышения качества куличей путем подкраски их легко смываемым красителем. Цель — скрыть различие в оттенках нитей».

На собрании партийно-хозяйственного актива Пэ в кубе учинил беспощадный разнос. Чьи грязные руки орудуют? Где контроль мастеров?

Во всяком случае, авторитет исследовательской бригады, которую опекал главный инженер, упрочился. В ней насчитывалось теперь пятнадцать молодых специалистов.

Многообещающие свойства полимеров волновали Николая. Лен, шерсть, хлопок — их владычеству угрожают полиамиды, такие, как капрон, нейлон, лавсан. В Клину и Киеве производство капрона уже на полном ходу.

За всю свою жизнь шелкопряд даст всего лишь один кокон, в котором… полграмма нитей. Миллионы гусениц не смогли бы выпрясть такое количество шелка, какое изготовляют в Таборной слободке из сосны и ели за одни сутки. До сих пор сырьем служила древесина. Но химики овладели тайной полимеров. Человек научился приказывать атомам. Отныне будущее принадлежит «чудесным волокнам». И сырье для них — не ель, не сосна, а нефть. Полимеры в значительной степени помогут спасти от пагубы, сохранить лесные богатства страны.

Комбинат искусственного волокна — здесь трудятся около трех тысяч рабочих — слывет в Ветрогорске передовым предприятием. Какие же возможности таятся у него? Что может нового дать комбинат?

Весь год исследовательская бригада искала ответа на этот вопрос. Но в поиске всегда знаешь, откуда едешь, и никогда заранее не знаешь, куда приедешь. Теперь наконец эксперименты осуществились не только в пробирках.

Вот почему рабочий день главного инженера не укладывался ни в какой табель и даже ни в какие ненормированные часы. Вот почему Николай так много времени отдавал исследовательской бригаде. Лаборанты привыкли допоздна видеть его. Что-то титрует, подогревает на спиртовке, рассматривает на свету. Нередко, оставляя ему ключи, наказывали:

— Закроете — передайте в проходную. Не суньте по привычке в карман.

Многие удивлялись его работоспособности, настойчивости, умению терпеливо копить, анализировать факты и брать себя в руки даже тогда, когда опыты опровергали предположения.

Устает? Поздно ложится? Вот, засыпая, ни о чем не думать, гораздо труднее. Этого он не умеет. Ведь так, удлиняя сутки, и стал он в свое время инженером.

Пэ в кубе подтрунивал: «Не зря ли в бригаде колдуешь?»

— Як тильки таку нагрузочку выдэржуешь, — хваля, поругивал Шеляденко. — Батько у мэнэ на станции работал. Грузчиком. Чувал пудив на шесть взвалыть на плэчи и пошол до вагону. Люды аж ахалы! Як-то побывся об заклад, що зразу три чувала подасть. Аж сходни пид ним трищалы. А к утру кровь горлом хлынула: богу душу отдал. От як, голуба!

Вскоре именно здесь, в лабораторных условиях, родилась еще одна синтетическая нить. Этакая легкая, нежная, едва различаемая глазом. Она очень прочна и стойка, эта нить. Похоже, оттеснит и капрон, и нейлон, и лавсан… И ткани из нее обещают быть поразительной красоты. Немнущиеся. Теплые зимой и прохладные летом. Меняющие тома на солнце, в полутьме и при электрическом свете. Отпадет надобность изготовлять тросы из стали. Зачем, если эта нить крепче металла?..

— Назовем ее экстрапроном! — восторженно предложила Вишня.

— Не слишком ли выспренно? — возразил Николай.

— Тогда неопроном.

— Давайте попроще. Отметим нашу Таборную слободку. Или, пожалуй, Ветрогорск: назовем вепроном.

Пэ в кубе уже не подтрунивал: «Зря в бригаде колдуешь»!..

Будучи в Москве, в Госкомитете по химии, Николай рассказал Груздеву об успехах исследовательской бригады. Вепрон? Долго обсуждали они возможности освоения его на комбинате. Велика ведь дистанция от пробирки до массового поточного производства.

Вернувшись, Николай передал Папуше пачку листков со схемами, таблицами, цифровыми выкладками и сказал:

— Видимо, придется нам взять ориентир и на вепрон…

— Новинки, значите — оборвал его Папуша. — А мы, целлюлозники-валежники, выходит, день вчерашний: Экс-короли, так сказать?.. Таборная слободка тебе не Осака, не Соми. А комбинат наш не акционерное общество «Курасики рейон». — Сунул палец в рот и давит, давит десну. Когда у директора обостряется невралгия, все и во всем виноваты. — Как бы твоя наука мне в копеечку не обошлась, не сорвала бы план по вискозе.

— Бывает… на первых порах… Удивляюсь тебе, Павел Павлович: оба мы химики, оба говорим по-русски, а будто нуждаемся в переводчике. Почему ты считаешь, что комбинат должен равняться по тебе: вискоза — и баста? Вискозное производство строилось в устойчивом профиле, надолго, когда едва брезжила заря полимеров. Химия полимеров — день сегодняшний и завтрашний. И очень дальний день. Вот с какой точки, с каких высот ты должен был бы глядеть на вепрон. А ты воюешь в рамках одного измерения, на своем квадратном метре.

— Что это ты сегодня раскуковался?.. Раньше директора не имели диплома и то руководили неплохо.

— Неплохо. Но, не имея образования, они сознавали это, стремились пополнить его. А ты?

В белом тумане морозного дня солнце выпуклое, будто желток глазуньи. От ворот комбината тянется узкая улица. Надобно расширить, выпрямить ее, раскинуть парк, снести начисто десятка четыре деревянных домов, да некуда людей расселить. Огороды с садочками заняли землю до самой железной дороги. План реконструкции Таборной слободки имеется. Скоро придет время, и его воплотят, говоря языком архитекторов, в натуре.

Не поймешь, день ли короче, то ли зимой больше дела, но часы летят быстрее обычного. Выключишь электрический свет к одиннадцати, а к четырем снова зажигай. Николай и не заметил, как уборщица подметала полы, как расставляла стулья, как сам он отодвигался от стола, освобождая ей место.

Вдруг спохватился, что давно не видел отца. Набрал телефонный номер. Никто не отозвался. Часом позже снова позвонил. Неожиданно в ответ:

— Николай? Я сразу узнала твой голос.

— Инна?!

— Приезжай к нам. Сейчас же.

— Сейчас не смогу.

— Зазнался, главный?

— А ты, я вижу, уверена, что у главного инженера времени хоть отбавляй?

Инна нагрянула в Ветрогорск неожиданно. У Игорька бронхаденит. Нужен уход. Взяла отпускай — к деду с бабой.

Ветрогорская квартира показалась ей слишком большой и неудобной. Вещей, что в комиссионке: хрустальных ваз штук сорок, часы в бронзе, часы в мраморе… Будто снова наступило детство. Мать несет в постель стакан горячего молока: «Понежься, доченька!» А второй стакан Игорьку: «Пей, чахоточный». Пухлощекий «чахоточный» за всю ночь и кашлянул-то всего один раз.

— Тяжело тебе, доченька. Может, останешься здесь? — уговаривает мать. — Все-таки не одна будешь, Игорек под присмотром… Знакомых у нас много, смотришь, быть может и…

— Перестань, мама!

Разбирая чемодан, слушала многословные сообщения Веры Павловны о Петь-Петухе, о школьных, институтских подругах. И, думая совсем о другом, терпеливо ждала… Вот оно, главное:

— У Колосовых все хорошо. Николай — персона…

— Персона? — Инна стала примерять платье, которое носила еще до войны. В нем она была в Таборной слободке. Мать радовалась тогда: «Наконец-то ты дала отставку своему колхознику». Если б ты понимала, мама, как был нужен, как всегда был мне нужен этот «колхозник»!

Итак, она увидит его. Каждое лето приезжала с Игорьком в Ветрогорск, но получалось, что именно в этот месяц он отдыхал с семьей в Комаровке.

Дверь ему открыла Инна. Похудела. Золотая пена волос взбита в замысловатый пучок. На лбу — золотые колечки.

— Косы? Ну какие же теперь косы? Не девочка, А что, без них некрасива?

— Да нет же. Совсем нет. Даже хорошо…

В кабинете отца усадила рядом с собой на диване.

Словно кадры на экране телевизора, всплывает прошлое: кресла театрального зала, он держит в своей руке ее руку, а она ноготком по его ладони цап-царап. В этой комнате он сказал ей однажды: «Будешь ты со мной или с другим, я всегда тебе друг».

— У тебя уже большой сын!

— Да, Толику девятый.

— А Игорьку двенадцатый… Трудно мне там одной с ним. Но зато твердо знаю, на что гожусь, к чему неспособна. А в Ветрогорске я не я, я — дочь профессора Зборовского.

В столовой о чем-то весело болтали Вера Павловна и Игорек. А в кабинете Сергея Сергеевича шел немой разговор. Даже Вера Павловна не смогла бы подслушать его.

Мы уже с тобой старенькие, Коля.

Не рисуйся, ты молода.

Посмотри, у меня морщинки.

Не вижу.

А второй подбородочек видишь?

Не вижу.

— Мне давно хотелось поговорить с тобой, Николай, — отвела глаза. — Женское любопытство, должно быть. Сделаем переоценку ценностей?

— Попробуй.

— Почему ты все-таки тогда… сбежал от меня? Почему?.. Имею я право знать об этом?

— Имеешь. Помнишь, ты мне сказала: «Мы с тобой будем жить отдельно. Она у тебя какая-то периферийная. Серая». Помнишь? «Серая». Так ты сказала о моей матери… Разве это услышать от тебя было не больно? Я вспомнил тогда голодную, грязную Комаровку, свое детство. Мама — ласковая и постоянно чуть грустная, а встречные мужики и бабы: «Здрасте, Дарь Платонна!», «Спасибо, Дашенька!» И в Таборной слободке, в больнице то же самое: о ком не заботилась она, за кого не тревожилась, о ком не хлопотала моя мама?.. «Серая…» Недавно она отпраздновала юбилей — сорок лет работы в белом халате. Могла бы отдохнуть, ан нет!

Инна включила настольную лампу, и тени, упавшие на пол, замутили цветные узоры ковра. Со стены кабинета смотрит портрет отца. Не того темноволосого, горячеглазого, который по сей день хранится у матери. Портрет человека в роговых очках, усталого, с остатками седых завитков вокруг гладкого, слишком большого лба… Слава отца, профессора Зборовского, шагнула далеко-далеко. А ты, мать, прошла у жизни совсем другую выучку. И если бы человеку давали ученые степени за все, что он вынес и перечувствовал, за его житейскую мудрость, за доброе для других, то наверняка бы тебе, комаровской фельдшерице, быть по меньшей мере доктором наук!

— Ценность человека, величие его дел определяется не тем, как высоко поднялся он по служебной лестнице, а по тому, чем хорошим запомнился людям. Поняла ли ты это наконец, Инна? Чтобы служить людям, не обязательно быть профессором… «Серая». Видишь, какой я злопамятный.

— «Серая»? Так я сказала? — Инна прошлась по ковру. Села возле письменного стола. Листает журнал. Оба ощущали неловкость. Может быть, даже враждебность? Задумалась.

Подняла веки — в глазах слюдяные пленки:

— Но представь себе, что я не сказала бы тех слов. Как бы ты поступил?

— Будь ты тогда такой… как сейчас… — Он не лгал. От сегодняшней Инны не ушел бы. — Я очень тосковал тогда по тебе.

— А теперь?

— Теперь что ж… Люблю Ольку. Сжился с ней так, что порой не знаю, где кончаюсь я и где начинается она. Люблю сына, люблю жизнь, свою работу. Принимаю их целиком со всем хорошим и плохим. А тебя видеть всегда рад. Никому наши встречи не причинят горя.

«Порой не знаю, где кончаюсь я и где начинается она». Вот каким оно бывает — счастье? Украдкой посмотрела в его глаза, что-то искала в них. Но ничего не найти: все взято. И вдруг некстати расхохоталась:

— Я на грани второй глупости: видела человека всего два раза и, кажется, выйду замуж. Как ты смотришь на такой вариант?

Николай пожал плечами.

— А если с двухнедельным испытательным сроком? Мать «за». Игорьку, говорит, нужен отец. А мне… Скучно мне что-то стало. Впрочем, нет ли у тебя на примете какого-нибудь директоришки?

— Нет. — И бросил, озлившись: — Но есть блестящий маклак.

— Идея! А что, если и в самом деле с другого бока взять жизнь? — Снова хохочет. Хохочет с раскатом, хохочет — похоже плачет. Что-то заставляет ее говорить не то, что думает.

Николай взял ее за руку:

— Перестань, Инна. Ты устала. Ты просто устала. — И, сам не зная того, повторил слова Веры Павловны: — Может, останешься здесь?

— Зачем?

— Ну, по крайней мере, будешь с родными.

— Да что ты, дорогой! Я ужасно люблю пирожные. А нигде нет таких вкусных, как на Невском в кафе «Север». Зачем же возвращаться в Ветрогорск?

Инна, Инна, как же тебе, бедняжке, горько!

Вошел Сергей Сергеевич. Положил портфель на письменный стол. Поцеловал Инну, затем Николая.

— Что ж вы замолчали? Старик помешал?

В столовой захныкал Игорек. Инна вышла. Сергей Сергеевич поглядел ей вслед и протер очки:

— Есть какие вести от Ольги?

— Да. Последнее письмо — с Ангары.

Глава X

Прежде чем завизировать чертежи, Ольга решила выверить их. Вынула из шкафа связку рулонов с биркой на шпагате: «Исследования фильтрации в сооружениях Кирского гидроузла». Гнедышев поторапливает с отправкой — заказ срочный.

Распластала на чертежной доске кальку, вторую, третью. На четвертой карандаш в ее руке засуетился, пополз слева направо и, задержавшись, что-то пометил. Тонкие брови Ольги сдвинулись.

Приоткрыла дверь в соседнюю комнату:

— Зайдите ко мне, Петр Сергеевич.

— В чем дело, Ольга Фоминична?

Ткнула тупым концом карандаша в пометку, сделанную на кальке.

— Ошибка? — захлопал веками, как нашкодивший школьник. — Я тут ни при чем, Ольга Фоминична. Должно быть, напутала калькировщица Елкина.

— Елкина?.. Позовите ее.

Глаза у него черные. У Николая голубые. Всегда искала в Петь-Петухе хотя бы внешнего сходства с братом и почему-то радовалась, что не находит его.

Леночка вошла, но одна. Приблизилась к чертежной доске. Белый гипюровый воротничок, нарукавники из синего сатина. Вынула из кармашка очки в тонкой металлической оправе — носит при себе постоянно, а на людях пользуется ими редко: стесняется.

— Ты всегда такая аккуратная, а тут…

— Я, Ольга Фоминична, точно снимала с миллиметровки.

— Принеси черновик.

Принесла. В миллиметровке придраться не к чему — все правильно. Однако в том месте, где ошибка, бумага шершавится и цифры жирноваты — кем-то подправлены…

— Так здесь и было, Леночка? Заглянула:

— Не помню… Н-наверное… — Покраснела. Чего-то не договаривает.

— Петр Сергеевич! — приоткрыв дверь, снова позвала Ольга.

Ушел. Значит, только что втихую переправил цифры и смылся: не пойман — не вор. Зачем же Леночка покрывает его?

— Я сделаю заново. — Леночка свернула кальку трубкой и, сунув ее под мышку, вышла.

Ольга продолжала рассматривать чертежи. Пятый год молодой Зборовский в фильтрационной, а будто посторонний. Смагин провел его в младшие научные сотрудники и отдал «под начало Колосовой» для исследования фильтрации гидроузлов. Гнедышев охотно утвердил.

«Деверек, говоришь? — не соглашался Гнедышев с ее рьяными протестами. — Зато у него налицо три очень важных качества: первое — мужчина, второе — молодой мужчина, третье — холостой мужчина». — «Выходит, я институту никак не подхожу?» — «Нет правил без исключения. Ты у нас та самая курочка, которая золотые яйца несет. Вот и возьми его, птенца, под свое крылышко».

Под крылышком Петь-Петуху не сиделось. Он соблюдал только форму — своевременный приход и уход. Но в течение дня слонялся по другим лабораториям, отвлекал болтовней. Усядется у чертежниц и откроет «форум»: «В кино показывают сплошную дрянь — станочки, сделает Ванька гаечку — страсть как люблю его, не сделает — к Степке переметнусь». А то вдруг на субботнике, отряхиваясь от пыли, Петь злобно объявил: «У нас люди только и делают, что самоотверженно ишачат. Жить-то когда начнут?»

«Мой братец, как я понимаю, для лаборатории не находка, — сказал ей Николай. — Может, очухается, выправится?.. Жаль отца огорчать».

Это-то и вынуждало Ольгу скрывать огрехи Пети от мужа и Сергея Сергеевича, брать на себя немалую толику дел молодого Зборовского. Чтобы как-то заинтересовать его, подключила к своим опытам по исследованиям фильтрации Гольского гидроузла. Работу на две трети выполнила сама, остальное — вместе с ним. Сама подготовила и отчет. Но на титульных листах рядом со своей подписью ответственного исполнителя поставила и его фамилию.

«Спасибо», — поблагодарил Петь, а за спиной кое-кому нашептывал: «Все дочиста выполнил я, а Колосова, пользуясь моим подчиненным положением, присоседилась».

Вначале получалось так, что все его промахи оставались достоянием немногих, в том числе Смагина. Она знала о них меньше. Но, став непосредственным руководителем «деверька», волей-неволей вынуждена была вникать во все его работы. По результатам целого ряда исследований, выполненных им в разное время, пришла к выводу, что действует он на авось: авось проскочит. Постепенно он привык к тому, что работу его подправляли, дотягивали. Дух иждивенчества, как короед, проникал в него все глубже и глубже.

Впрочем, некоторые симпатизируют молодому Зборовскому. Та же Леночка, например, или инженер Глебова, которая старше его лет на пять.

Чрезмерно общительная, Евгения Владимировна Глебова с приходом в лабораторию внесла в нее то, чего прежде там не водилось: трескотню о новых прическах, об импортных жакетках, о полированных сервантах… Щедрая на ласковые «кисанька», «деточка», «ласточка», Евгения Владимировна умела, как говорят проектировщики, прокладывать переходы на разных уровнях. Под «честное мое слово — никому!» вытягивала из каждого то, что «ни за что не скажу». А о себе — о, болтунья! — рассказывала такие интригующие подробности, что многие сомневались в их достоверности.

Только болтуньей инженер Глебова не была. Задания выполняла охотно, оперативно. И в беседе с Зимневым Ольга даже как-то заметила:

«Не чета ленивцу Зборовскому. С нею мне легче».

«Не торопитесь с выводами, — охладил Зимнев. — Время покажет».

«Будьте уверены, та́я бабочка!» — потряс растопыренными пальцами возле своего уха Парамонов.

Старший научный сотрудник Парамонов в институте лет двадцать. Вот уж кто ни о ком никогда худого слова не скажет; но сказал же про Глебову?

Приглядывалась. Стала замечать, что Евгению Владимировну меньше всего интересует суть проектируемого, и радость доставляет ей не то новое, что вносит в жизнь их труд, а сознание, что «скачала работу». Вскоре и рекламации от заказчиков начали поступать именно за счет Глебовой. Но все ей сходило с рук, прощалось, как и то, что сходило с ее языка. И, что, правда, мало кого удивило, она сумела расположить к себе Смагина. Готовила на него атаку исподволь. Вскользь сокрушалась, что ее майор Глебов солдафон, вечно на полигонах, а она — правда, ведь? — ничем не походит на полковую даму. Во всяком случае, ведет себя Глебова вызывающе. Откровенно намекает, что имеет на Смагина большое влияние.

Трудно сказать, чем импонирует ей Петр Сергеевич Зборовский. Узнав, что он в дальнем родстве с Колосовой, ахнула:

«Какие вы, однако, полярные!»

А Петь пренебрежительно:

«На одном солнышке онучи сушили».

День 8 Марта женщины комбината потребовали отпраздновать в Доме культуры Таборной слободки. С гостями и родными.

— Пойдем, Олька? — предложил Николай.

— Давай лучше к нам — с институтскими.

Решили: сначала к Ольге, где сбор назначен к пяти, а оттуда — в Таборную.

Нижний зал института похож на фойе: колонны, хрустальная люстра, хрустальные бра.

— Что же ты, Ольга Фоминична, не знакомишь с муженьком?

Парамонов пришелся по душе Николаю. Мускулистый, смугловатый, с мерлушкой черных волос, он, если бы надел расшитую крестом рубашку, — истый болгарин. Пожали друг другу руки и сразу — разговор:

— Комбинатский? Нам бы по блату сделать из синтетики для лаборатории…

Олька поздоровалась с каким-то высоким худым стариком. Наверно, Зимнев. Что-то рассказывает ему, по-мальчишески почесывая затылок. Но вот Гнедышев оттащил ее и силком усадил возле себя: не отпущу! А она указывает рукой — муж, дескать, там брошен.

Николай почувствовал себя не совсем ловко. Вроде сам он здесь экспонат, который каждый вправе разглядывать.

— Здоро́во, браток! — вдруг дотронулся до его плеча Петь-Петух. — Где Ольга Фоминична?

Николай кивнул в сторону Гнедышева.

Петь передернул плечами:

— Боюсь я его!

— Почему?

— Не знаю. Чем-то смахивает на отца.

— Значит, ты и отца боишься?

— Нет. Просто оба они фанатики в работе. Мои антиподы.

Смагин немного запоздал. Пучеглазый, с тонкими, до ушей, губами, он еще больше стал походить на морского окуня.

— Все такой же, Колосов, — бодро поздоровался, — не меняешься. Ну ясно, как говорится, не куришь, не пьешь… Про Середу слышал? Получил заслуженного.

— Перепутал, дорогой. Он уже народный артист. Надо бы нам списаться всем да собраться. Однополчане ведь.

— Неплохо бы, — ответил тот рассеянно и отошел.

Смагин привел на вечер жену. Наталья Дмитриевна чуть раздобрела. Но в глазах, в ямочках на щеках сохранилась детскость. Многие, глядя на нее, зашушукались. А он, словно в отместку, подозвал Глебову, познакомил с женой и усадил их рядом. Циник.

Глебова одета и скромно и броско: закрытое черное платье, в ушах подвески — бирюза с серебром, брошь — тоже бирюза с серебром.

Николай знал немало семей и всегда мысленно сопоставлял с собственной. Чем дальше идет их совместная жизнь с Ольгой, тем крепче цементируются чувства. Время «схватывает» цемент, делает его нерушимым. Никогда ни он, ни Ольга ни с кем не делились о своих отношениях. Но почему-то все угадывали их, даже самые отпетые скептики.

Торжественная часть была короткой. Когда зачитывали список женщин, отмеченных благодарностью в приказе, а в их числе по фильтрационной назвали и Глебову, Парамонов басисто протянул:

— Вот уж эту-то ни к чаму…

К плечу Ольги доверчиво прижалась Леночка. Робеет, когда к ней оборачивается Петь. Каким видится он ей? Впрочем, для калькировщицы Елкиной он не Петь, а инженер Петр Сергеевич Зборовский. И главное в нем — спокойная уверенность в себе, уверенность в том, что все, что ни делает, — делает правильно.

Ольга внимательно заглянула ей в лицо: да нет же, ты, пожалуй, красива.

На концерт не остались: уговор, Олька, едем!

В вестибюле их нагнал Петь:

— Отчаливаете? Куда так рано? — Узнав, напросился: — Может, и меня прихватите?

В Таборную слободку повез случайно подвернувшийся шофер-«левак».

Николай приоткрыл боковое стекло машины. Ветрогорск разрастается не столько ввысь, сколько вширь. Кварталы новостроек. Никак не понять: каковы же принципы местной архитектуры? Почему в этой части города двухэтажные коттеджи, хотя тяготеющие к ней улицы исстари застраивались трех- и четырехэтажными домами? Не надо быть зодчим, чтобы увидеть это несоответствие. Три года назад в городском Совете наконец спохватились: зачем коттеджи? Неэкономично, ничем не оправдано. Пересмотрели планировку, и вскоре рядом, вперемежку, возникли многоэтажные здания. Получилось вовсе нелепо: высокие корпуса заслоняют своих малорослых соседей. Зимой полбеды, а летом с утра гиганты забирают на себя все солнце… И все-таки люди рады: были бы квартиры.

Петь ни разу не бывал в этом Доме культуры, хотя слышал, что такой «очаг просвещения» построен в Таборной слободке.

У дверей зрительного зала толпятся опоздавшие. За трибуной на сцене — бригадир из крутильного цеха Клава Комичева. Обычно пронзительный, голос ее сел, едва слышен. За столом, покрытым красным бархатом, сегодня почти сплошь женщины. И только в центре их Папуша. Он расправил на весу носовой платок, вдруг сообразил, что на него смотрят, смял и упрятал его в карман.

Выступает Пэ в кубе. Зал аплодирует. Речь его и правда трогает душу. А вот он, Николай, совестно признаться, говорит постно, говорит всегда гораздо хуже, чем пишет.

Работая рука об руку с человеком, легче подмечаешь в нем то, что не видно другим. И все же на вопрос «що такэ Папуша?», как и Шеляденко, пока вразумительного ответа не дал бы.

В перерыве комбинатские растеклись по всем этажам. На первом — баянист с «массовичкой», на втором — струнный оркестр и танцы, на третьем — шахматные баталии. Гудят, позвякивают стаканами буфеты.

— Здесь что, цвет комбината? — спросил Петь.

— Если по твоей терминологии, — да, — ответил Николай.

— Колхозные бабехи!

— А на тебе какая сорочка?

Удивился вопросу:

— Белая… в клеточку.

— Так вот: твоя белая, в клеточку, сорочка сшита из шелка, сотканного нашими «колхозными бабехами».

Папуша вышагивает медленно, вытянув руки по швам. Как и многие, ростом обиженные, чуть пыжится. Не представишь его иначе, как в директорских доспехах: зимой в синем кителе, в коричневом кожаном пальто и фетровых бурках; летом — в сером кителе. Но никак не вообразить его в домашних туфлях.

— Ты где, Варфоломеич, пропадал?

— Да вот, — обнял Ольгу за плечи и выдвинул вперед, — не отпускает одного.

— Правильно делает.

Петь-Петух захандрил: и дернуло же притащиться в Таборную слободку. Помышлял было распрощаться с милыми родичами, но короткий разговор с подошедшим к ним простоватым мужчиной изменил его намерение.

— Послухайте мою Свитланку, — сказал тот. — Шестым номером выступает.

Когда на афишах оперного театра прочтешь, что поет Светлана Шеляденко, — торопись, иначе не достанешь билета. Но чтоб у нее был такой отец?..

— Приемный отец, — подсказала Ольга.

Николай покосился: отец, и все тут.

Артисты выступали вперемежку с участниками самодеятельности. «Самодеятельные» оплошничали, но публика аплодировала им тоже громко и дружно.

— Светлана Шеляденко! — объявил наконец конферансье. — У рояля…

Платье из парчи. Оголенные руки.

У любви, как у пташки, крылья,

Ее нельзя никак поймать.

Тщетны были бы…

Страстная хабанера доносила жар солнечной Испании. А Николаю вновь представилось: морозная ночь, баки, Березнякова…

Степан Петрович смотрит то на сцену, то на свои большие рабочие руки и вертит головой, не смущаясь бьющей из него во всю отцовской гордости. О днях, когда в театре поет его дочь, прядильный цех узнавал и без афиш: Шеляденко стихал, становился уступчивей. Все, что писали о ней газеты, он вырезывал и наклеивал в специально купленный для этого альбом.

После концерта Светлана подошла к отцу. В сером костюмчике, совсем обыкновенная.

— Я — Зборовский, — вместо приветствяи произнес Петь. Тридцатилетнему баловню этого казалось вполне достаточно, чтобы привлечь к себе внимание девушки.

Светлана вынула из сумочки кулечек и стала угощать конфетами. Все брали по одной, по две. Петь-Петух отказался.

Глава XI

Директора и главного инженера вызвали в Госкомитет по химии. Хотите, не хотите, заявил им Груздев, а в план будущего года впишем комбинату сдачу в эксплуатацию первого производственного потока волокна вепрон. В январе — феврале дадите пробную партию для Ветрогорской трикотажной фабрики, во втором квартале — промышленный выпуск. Торопитесь, друзья, до ввода комплекса осталось недолго, девять-десять месяцев.

— Но позвольте, — горячился Папуша, — там и конь не валялся. Строителям работы по горло. Толком еще не начат монтаж.

— А ты пошевеливай, на то ты заказчик. Помогай. Не будь сторонним наблюдателем.

И хотя комбинат не раз пользовался доброй поддержкой Груздева, спорить не пришлось. Директора-химики знали его повадку: приказывать не приказывал — просил. Но просьба — приказ.

— Любопытно получается, — задним числом шумел Пэ в кубе, — ему-то что: вепрон ускоряй! А вискоза пусть трещит?

…Дорога от заводоуправления до стройки что черное месиво. Не зря шоферы костят ее.

По ту сторону улицы уже развертывается строительство цехов вепрона. Бульдозерами снесены деревянные домики, сглажены огороды, а люди — большинство их рабочие комбината — кто с радостью, кто с ахами да вздохами переселились за два квартала отсюда в новые дома. Кому что: одним счастье — балкон, водопровод и ванна, другим — огород да колодезь.

— Товарищ Колосов! — кричит ему кто-то сверху, с лесов.

Закинул голову — оттуда смех. В предсумеречном закате маячат чьи-то кирзовые, облепленные глиной, сапоги.

— Не признаете?

По голосу угадал: Катюша, дочь начальника участка. Ох и девка! Никакой высоты не страшится. Над новым химическим корпусом возвели башенку. Вылезла из нее через окошко и свесила ноги. Малярит — загляденье: что кистью, что краскопультом.

Приложил ко рту рупором руки:

— Какого черта без страховки? Лихачествуешь?

— А вы чем отчитывать да ругаться, Николай Варфоломеевич, полезайте-ка лучше к нам. Стратосфера тут шик-модерн.

Увидел начальника участка, блондина лет сорока пяти, бесстрастно глядевшего вверх, и зло метнул в него:

— Ваша дочка когда-нибудь шлепнется оттуда. А вам хоть бы что!

— Ничего не сделается. Ей бы верхолазом, а не маляром работать.

Растерев ногой окурок, Николай стал подниматься с этажа на этаж по скрипучим дощатым настилам.

С лесов раскрывается панорама строительства. За ходом его, казалось бы, можно следить и отсюда.

На обширной площадке — строители, механизаторы. Экскаваторы роют котлованы. Пазухи фундаментов засыпают тысячами кубометров бетона. Идет кладка корпусов. На леса подаются кирпич, растворы, железные балки… Неподалеку возводят стены холодильно-компрессорной станции: вепрон требует определенной температуры, холод и будет нагнетать эта станция. А на заборе, огораживающем огромную площадку, красный плакат: «Сдать вепрон в срок!»

По сути создается еще один завод, оснащенный новейшей техникой. Проект предусматривает и разбивку сквера.

— Скверик… клумбочки… фонтанчик… Да пошел ты, главный, к черту! — разозлившись, утянул его с лесов Папуша. — Вот увидишь, с монтажниками не оберемся хлопот, столько горюшка хлебнем.

Тем временем на площадке частично уже идут отделочные работы, и хозяевами положения понемногу становятся монтажники. Они поторапливают строителей, ломая собственные графики. Медленнее подвигается монтаж в прядильном и химическом цехах вепрона, где, попросту говоря, строители запарились. Местами неправильно выполнена кирпичная кладка. Беспокоит и кровля: полмесяца позади, а ни метра брони не уложено. Медленно, крайне медленно остекляются цехи.

Да, главного инженера здесь недолюбливают — частенько срывает он прогрессивку. А тут еще, при выборочной проверке, контролеры Госбанка, финансирующего строительство, обнаружили немало приписок. Ряда работ, числившихся выполненными, в натуре не оказалось. Заказчик, доверившись бумаге, переплатил. Кое-кого за это в строительном тресте наказали, и попутно всыпали… кому? Директору комбината.

Надо, обязательно надо усилить контроль. И Папуша принял решение отозвать Шеляденко из прядильного, назначить его «полномочным представителем» на строительную площадку.

— Та що ты, голуба, — отнекивался Степан Петрович, — я в новом производстве, в полимерах… сам знаешь.

— Не прибедняйся.

— Зачем его туда? — заступился было Николай. — Не найдется, что ли, другого, помоложе? В его годы…

— Ты мени брось про годы! — взорвался Шеляденко и, к удивлению Николая, тут же дал согласие.

А потом сказал ему:

— Думаешь, Мыкола, нэ розумию що к чему?

— А тут и нечего разуметь. Надо быстрее пустить вепрон, вот и все.

— Человек ты головастый, а нэ кумекаешь. Хлопчика для порки — от що Папуше треба. Сам отвечать не хоче, а Шеляденко в случае чого можно и пид цэ мисце. — Закинул руки за спину, показав «мисце». — Нэ доглядел, мол, вин… Хитро?

Николай рассердился:

— Да нет же, тут без подвоха! Тебе доверяют технический надзор. Не каждому его поручишь.

— Що ты на бога мэнэ берешь?

И ненароком поделился озадачившим Николая казусом. Слесари ремонтировали центральные насосы. Разобрали и собрали их заново, но вместо обычных железных или чугунных деталей установили на растворители каустика бронзовые. А под каустик — кто не знает! — бронзу ставить не положено. Шеляденко разошелся: «Погибели на вас нэма! Я ось покажу вам… Хай вас бис…» Но тут послышался — принесла же его нелегкая — громовой директорский окрик: «Ты что на людей орешь?» — «Мени и тоби за тэ и платять гроши, що мы сволочь-начальство», — неудачно пытался отшутиться Шеляденко. «Значит, я, по-твоему, сволочь-начальство?!» — не поняв шутки, заревел Папуша. «А ты чого гавкаешь на мэнэ? Я хоч рабочему грубо, затэ правду-матку в очи. А ты лыбишься, щоб добреньким слыть: заробляешь соби дэшэвый авторитэт?» — «Вот как ты о директоре?» — «А що? Думав в плэчико цилуваты буду?».

Каждому свойственна своя слабость. Слабость Папуши, как и Шеляденко, в голосовых связках. Но что позволено Юпитеру, не позволено быку. Теперь можно понять, почему последнее время на оперативках директор игнорировал начальника прядильного цеха.

— «Полпрэдом» на стройку? — едко усмехнулся Шеляденко, следуя рядом с Николаем по дороге, вытоптанной тысячами ног. — Насолить хоче?.. Нэхай. Нэ для Папуши — для комбината туда пойду. — И деловито спросил: — Так що скажешь, главный инженер, когда цех сдавать? Кому?

— Надо подумать.

— Чого ж думать-то? Хай Вишня командуе. Баба-козырь.

Николай повернул к котельной. Цехи стоят почти что впритык. Те, кто в давние годы строил в Таборной слободке завод, поскупились на территорию, хотя вокруг земля пустовала. Словно предвидели, что придет век полимеров и надо будет закладывать новые корпуса.

— Так ты скажи Папуше, — крикнул издали Шеляденко, — нехай Вишню на мое мисце передвигает. Тебе вин послухае, а як що я скажу — назло по-своему зробыть… Можешь передать йому: Шеляденко на стройке не проштрафиться. Докажу!

— Докажи! Докажи! Все мы тебе спасибо скажем.

— Я человек слова!

Над рабочим словом смеяться нельзя. В крутильном цехе бригада Коничевой решила работать полтора дня в месяц на сэкономленном сырье. Худо-бедно, а это дополнительно пять тонн шелка. В цехе подшучивали: «Красиво поете…» В конце месяца подсчитали — бригада выдала пять тонн и еще вдобавок шестьсот килограммов. На цеховом собрании Клава Коничева вышла и начала говорить, чуть пошаливая глазами: «Пять тонн, бабоньки, уже мало! Можно все восемь. — Повела головой, кого-то отыскивая. Нашла и выкрикнула: — Слышишь, Солодовникова? Не ты ли по два раза на день подходила ко мне с усмешечкой: «Не забудь, бригадирша, пять тонн обещала…» На тебе, получай пять шестьсот!» — «Не бахвалься! — отозвалась Солодовникова. — У других не хуже будет». — «Никак у тебя?» — прогромыхал в ответ дружный хохот: в цехе знали, что Солодовникова довольно часто мотает шелк не так, как положено — в две нити. Кто-то из девчат крикнул: «С твоими привычками в коммунизм ходу нет». — «А куда ж меня тогда?» Снова раскатистый смех.

…Когда Колосов назвал кандидата на место Шеляденко, Папуша удивленно переспросил:

— Кого? Кого ты наметил?

— Вишню.

— А что это за ягода? Мужик или баба?

Груздев при встрече в Москве мигом узнал в инженере Вишне бывшую фильерщицу. А Папуша не первый год видит ее в прядильном, пожимая ее руку, расплывается в улыбке, а фамилии — фамилии не помнит.

Если бы Папуша заглянул в трудовую книжку Шеляденко, сразу бы уразумел, почему тот согласился идти на стройку вепрона. Мог бы уточнить, например, что Степан Петрович из числа тех, кто закладывал первые кирпичи в ныне действующие корпуса вискозного производства. Это он перестраивал под цехи солдатские казармы. Это он рыл котлованы, готовил бетон в те годы, когда не водилось ни башенных кранов, ни экскаваторов, ни отбойных молотков. В то время монтаж агрегатов вели иностранцы. Своих спецов-химиков было мало. Во главе цехов ставили людей подобных Шеляденко: теоретических знаний шиш, зато — рабочая сметка. Это он пустил первую прядильную машину и стал свидетелем рождения пробной партии искусственного шелка. С той поры в Степане Петровиче умер каменщик, но родился химик… Вот почему и теперь Шеляденко все-таки решился оставить свой цех: хотелось приглядеться к тому новому, что сулил вепрон. Никакие учебники не позволят узнать технику так, как непосредственное знакомство с ней на месте.

Вместо Шеляденко в прядильный назначили Вишню. Она согласилась при одном условии: временно и ненадолго.

— Временно, временно, — успокоил ее Николай.

Как и прежде, Степан Петрович появлялся на работе очень рано. Но шел не через проходную, а сквозь калитку, прорезанную в высоком деревянном заборе, ограждавшем строительную площадку.

Первое, против чего он ополчился, — это страшная захламленность: ломаные бетонные кольца для подземных прокладок, груды кирпича-половняка, кучи стружек, шлака. Пока еще снег прикрывал — куда ни шло. А подоспела весна, снег стаял, и все выперло наружу.

— Так, голуба, дальше не пидэ, — теребил Шеляденко начальника строительного участка. — Звони в свой трест. Требуй машины.

— Не горит. Успеется, — с неохотой ронял тот слова, точно за каждое платил из собственного кармана.

— Звони, звони! — стоял на своем Шеляденко. — А то в газэту напышу: пидишлють сюды корреспондэнта, запрыгаешь.

Угроза подействовала: начальник участка стал медленно набирать на телефонном диске нужный помер. Сначала пошутил с какой-то «милочкой», потом попросил ее срочно соединить с Петром Никитичем. Того на месте не оказалось. Тогда сказал, что желает говорить с Иваном Федоровичем. И этого не было.

— Нет так нет, — все так же безмятежно произнес в трубку. — В другой раз позвоню, — и нажал рукой на рычаг.

«Другой раз» наступил на следующий день. И опять-таки под нажимом Шеляденко. Петр Никитич оказался на месте. Шеляденко не слышал, что говорилось на другом конце провода, но определенно начальник участка выслушивал нотации вышестоящих:

— Есть, Петр Никитич. Куда перебросить? Понятно! Отправим. — Прижимал мембрану к уху, а там, где-то далеко, трубку уже повесили.

— Так що вин, дае машину? — спросил Шеляденко.

— Дудки тебе «дае». Я ему про машину, а он — насчет компрессора. Не в духе сегодня.

— Хто? Компрэссор?

— Не компрессор, а Петр Никитич…

Но вдруг начальник участка заворковал:

— Будь другом, Степан Петрович, почему бы тебе не подсобить нам транспортом? Мусора тут…

— Сами копылы усю зиму, сами и очищайтэсь, — отрезал Шеляденко, показав ему спину. — Нэ дасть машину Папуша. И прав будэ.

Прошло еще три дня — на площадке без перемен. У торцовой части корпуса Б-2 после перекладки стены выросла еще одна груда строительных отходов.

Шеляденко пришел к Николаю:

— Нажми и ты.

— Дай им сроку неделю: не приберутся — вытащим в горком.

Шеляденко акклиматизировался быстро. Вникал во все мелочи, все схватывал на лету, не давал спокойно жить строителям, поторапливал монтажников. До всего ему было дело. И как-то само собой получилось, что и те, и другие привыкли к его придирчивости и даже к слову «голуба».

Никак не мог Степан Петрович примириться с громоздкой системой трудовых отношений, которые существовали на площадке. Сложное дело — создавать современный химический завод. Немыслимое без участия десяти, а то и пятнадцати различных организаций. Строительные работы ведет один трест, отделочные — другой, электропроводку — третий, теплофикацию — четвертый, холодильные агрегаты устанавливает пятый… Все это называется специализацией. По идее, возможно, и правильно, но что толку, если между ними неразбериха?

Обратился по этому поводу к главному инженеру.

— Вот как поступай, — посоветовал Николай, — от каждого подрядчика требуй графики. И подпись под ними. На словах иной три короба наобещает, а вот если свою фамилию проставит — дело другое. Заставляй побольше расписываться.

— Запомни: ты представитель заказчика, ты за все и в ответе, — добавил Папуша.

— А ты всэ ж, Павел Павлович, информируй Ветрогорскстрой: трестов и людей прорва, а никакой согласованности!

— Переговорю, — пообещал директор и обязал его раз в неделю докладывать о состоянии работ.

Но все оставалось, как и прежде. Колосова послали в командировку в Барнаул, а Пэ в кубе либо забывал снестись с кем надо, либо там — вполне может быть — отмалчивались.

В глазах Шеляденко пестрело от графиков и цифровых выкладок. А начальник участка принес ему на подпись денежные документы для оплаты работ по химическому корпусу. Стал Степан Петрович читать их, ничего не понять: где же эта метлахская плитка? Где масляная краска, которой — если верить нарядам — покрыли лестничные клетки?

— Липу подписувать нэ стану. Платим за тэ, що зроблено.

— Чудак! — качнул головой в ответ. — Какое сегодня число?

— Калэндарь на столи: тридцятэ!

— Тридцатое? Значит, кварталу конец. Закрываем наряды. Чего не успели — доделаем.

— От куды гнешь? Ну тоди и гроши получишь.

— Ты что, очумел? Надо уважать строителей!

— И государство трэба уважать. Нэ пидпишу липу.

— Как хочешь. Ссориться не станем: подпишет директор.

«Полпреда» вскоре вызвал Папуша:

— Подпиши. У них свои расчеты с банком, формальные моменты.

— Нэ имею права. Нэзаконно.

— Следующий раз проучишь их, а сейчас — оформляй. Люди не должны страдать.

— Яки люды?

— Ясно какие: плотники, паркетчики, облицовщики… Да что ты канитель затеял?

Но Шеляденко так и не подписал. Поехал в горком. А через два дня нагрянула комиссия, человек десять. Шарили по всем уголкам стройки, разговаривали с рабочими, записывали загрузку, простои. Инженеры из Госбанка сделали замеры, и без особого труда подтвердили липу.

Никто не понимал, откуда подул ветер.

Потом, чему Шеляденко порадовался, прибыл сам начальник Ветрогорскстроя. Он терпеливо выслушивал каждого, быстро принимал решения и, если кто заслуживал того, осаживал. Приехал наконец и Петр Никитич, начальник строительного управления, рослый, в роговых очках.

Какие выводы сделала комиссия, Шеляденко не знал. Однако неожиданный налет всех всполошил. Петр Никитич, являвшийся генеральным подрядчиком, стал приезжать каждое утро, созывал своих руководящих работников и субподрядчиков — «субчиков», как называл их. После третьего совещания обратился к Шеляденко:

— Строим для тебя, а ты нам, батя, не хочешь платить? Что верно, то верно: требуй, тряси нас. Но…

— Вас потрясешь! Трэба було б тоби, голуба, — глянул на высоченного Петра Никитича и впервые запнулся на любимом слове. Поправился на ходу: — Трэба було б тоби, товарыщ, раньше сюды навидатыся.

Совещание дружно смеялось. Смеялся и сам Петр Никитич.

Потом Петр Никитич стал появляться реже, по вторникам. Снимал свой коверкотовый мантель, облачался в рабочую робу и сразу же уходил в бригады: ловко лазал на леса, спускался в подвальные помещения, где цементировали полы. Возвращался, сбрасывал робу и, приняв душ, отбывал.

Дело заметно двинулось вперед.

Глава XII

Есть люди, чей авторитет покоится на том, что они никому не мешают. Такие слывут хорошими. Если бы Смагин, поставленный руководить, ограничивался бы тем, чтоб не мешать! Но… «ваша работа, дорогая Олюшка, чрезвычайно актуальна». А сам под всяческими предлогами тормозит, отодвигает ее. И, что совсем абсурдно, в темплан следующего года вписал Глебовой «Обобщение опыта фильтрационных исследований по проектированию подземного контура гидросооружений». Хотя самому хорошо известно, что сделать это, пока не завершится предыдущая тема ее, Колосовой, невозможно.

Лаборатория развивала три основных направления теории фильтрации. За годы, что пробыла здесь Ольга, было опубликовано пять монографий — из них две зимневские, и большое количество статей. В ближайшее десятилетие в стране предстоит построить около ста гидростанций, обводнить миллионы гектаров засушливых земель. И Ольга для включения в план института выдвинула тему, на выполнение которой требовалось три года. Она была одобрена ученым советом, обсуждалась на Всесоюзном координационном совещании. А Смагин срок выполнения сократил до двух лет и на финансирование вместо тридцати тысяч рублей отпустил только десять. Нелепо!

Пользуясь положением председателя секции ученого совета, он тенденциозно подобрал рецензента и добился от него отрицательного отзыва на незаконченную ею работу. Ловила Смагина и на том, что умышленно задерживал ее статьи, чинил глупые препятствия, когда создавала прибор для исследования методом ЭГДА.

Как заместитель заведующего лабораторией, она однажды обещала профессору из Сибири заняться совместной разработкой режима грунтовых и подземных вод Кулундинской степи. Смагин наотрез отказал: «Не соответствует профилю института». Почему не соответствует?

Подобных «почему» возникало немало. Поднимать шумиху? Идти к Гнедышеву? Каждое утро просыпалась она с пакостным чувством: Смагин… Глебова…

— Не ройся в мусоре, — внушала Дарья Платоновна.

К Гнедышеву поднимать шумиху Ольга не шла. Но когда Глебова сочувственно сказала ей: «Вы такая трудяга, такая способная, а Вадим Федорович про вас…», сухо оборвала ее:

— Не интересно, Евгения Владимировна.

А та усердствовала:

— Не будете в обиде, если передам дословно? — И не дожидаясь согласия: — Он сказал о вас: «Уж очень моя замша не импозантна, колесила бы лучше по точкам». Я, разумеется, отругала его. А он: «Говорю тебе не для передачи».

— Зачем же передаете?

— Хочу, чтобы вы знали об этом. Вадим Федорович считает, что ваши эгдавские таблицы никому не нужны, что тема вашей докторской несерьезна. — И, наклонясь, зашептала: — Мы с вами, Ольга Фоминична, должны держаться друг за дружку. Тем более, что ко мне он относится хорошо. Если я попрошу, многое сделает.

— Вам повезло. Ну а я уж так уж… как-нибудь.

Едва закрылась дверь за Глебовой, из чертежной вышла Леночка:

— Не верьте ей, Ольга Фоминична! — гневно, чуть не плача, выкрикнула: — Дрянь она! Перед вами расшаркивается, а ему поет другое. При мне, не стесняясь, внушала: «Колосова тебя терпеть не может. Метит на твое место…» — Леночка покраснела, видимо осознав и свою причастность к наушничеству.

Калькировщица не открыла ничего нового. В одном Ольга абсолютно была убеждена: нужна она Смагину. Он частенько болел, и тогда вся тяжесть заботы о сложном хозяйстве фильтрационной падала на плечи его заместителя, инженера Колосовой. Знал: «неимпозантная» не подведет.

Когда Смагин с Глебовой предложили ей участвовать в подготовке книги о работах лаборатории, поставила вопрос ребром: почему без Зимнева? Оба промямлили: Зимнев-де сам не хочет, а если и согласится — напишет громоздко… Ольга отказалась. Сожгла последний мост. Теперь они в открытую — на разных берегах.

Смагин всегда представлялся ей раздвоенным. Один — знающий специалист, другой — медяк, разменная монета, вроде Глебовой. «Чудачка, да он такой и есть как есть, — давно уже высказал свое мнение о нем Николай. — Отчаянный артиллерист в годы войны, преуспевающий доктор наук — после, и на всех этапах самовлюбленный гусак. Тот, кто подыгрывает ему, может лепить из него что хочет: бога или дьявола, храбреца или хлюпика».

Обстановка в лаборатории становилась все хуже. Глебова забывает, что сама она вовсе не Смагин, всюду действует его именем. А он создал ей все условия: занята только кандидатской, никаких командировок, в ее распоряжение отданы механики, в то время как работы других сотрудников откладываются, интеграторскую приспособил ей под отдельный кабинет. Если она, Ольга, свою диссертацию «выездила», выносила в далеких командировках, то «родовые муки» Глебовой будут несомненно обезболены: и в подборе материала, и в его разработке, и в процессе написания. Даже тема ее — выхваченный фрагмент из чужой докторской. Колосовой же — своему непосредственному заму — Смагин на каждом шагу чинит препоны. Кто знает, если бы он был уверен в поддержке Гнедышева, может быть, сегодня же низверг бы Колосову и возвел на ее место Глебову?

Или взаправду, как журит Гнедышев: «Что-то ершистой ты стала, малышка, ипохондричкой». Несомненно одно: если бы расположение духа измерялось термометром, у нее он засек бы минусовые градусы.

Вдруг, как говорится, «в один прекрасный день», Гнедышев приказал после звонка выталкивать всех из института, всех до единого, под личную ответственность руководителей отделов.

Так рано домой? Поначалу некоторые почувствовали даже неловкость.

— Твой Гнедышев сам бы до этого не додумался. Ждал, наверно, пока сверху прикажут. Наконец-то и у меня по вечерам жена дома будет, — подтрунивал Николай. — Неужто отныне не я, а ты станешь подогревать ужин?

— Я? Не обольщайся. По очереди будем.

«Очередь» чаще нарушала Ольга. Пройдет месяц, второй, третий, и снова — в путь-дорогу. Сетовать не приходится: у каждого свои обязанности. И сам он подчас уезжал по делам комбината. Но все же на душе спокойнее, если дома с сынишкой и матерью оставался кто-либо из них.

Толику пошел тринадцатый. За лето вытянулся, похудел. Сергей Сергеевич говорит: нужен спорт, воздух, а родители парня взаперти держат. Но что поделать, если Толик за город ни в какую? Все мастерит и мастерит кораблики. Откуда такая страсть? Кухню замусорил щепками, винтиками, полы перемазал красками. На городском конкурсе юных техников его модель атомного ледокола «Ленин» признана лучшей и ныне красуется на выставке во Дворце пионеров.

Толик щеголяет дома в красном спортивном костюме и шумно изощряется в полемике с девятилетним пузаном Генкой из соседней квартиры о дальних межпланетных плаваниях: на орбиту в космос запустили еще один искусственный спутник Земли. «Плотные слои атмосферы… невесомость…»

— Эх ты, дурачок! — подтрунивает Толик. — Спутника от ракеты не отличишь.

— Тоже мне Циолковский! — как умеет защищается Генка.

— Сдам-ка я вас обоих в милицию, — укрощает их пыл Дарья Платоновна.

— Его лучше сдайте, — пальцем указывает Генка, — чтоб не задавался.

Спутник… Циолковский… Дарья Платоновна прячет улыбку. Разве девятилетним сейчас девять лет?

…Лето Ольга провела в Кустанае. Возвратилась — на улицах Ветрогорска мглисто. Дождь. Мелкий, зябкий. Садиться мокрой в трамвай — ни малейшей охоты. Но что делать — пришлось. В вагоне старушка уверяет соседа — рослого военного, что атомные взрывы меняют климат, что не следует покупать атлантическую сельдь.

Ольга вышла из трамвая на остановку раньше, а дальше к институту — пешком. У перекрестка столкнулась с Евгенией Владимировной. Пошли рядом. Ольга в болонье, Глебова — под зонтом. Ольга искоса поглядывает на нее, рослую, крупно шагающую. Лицо как у манекена на витрине: гладкое розовое, но неживое — муляжное. И чуть нагловатое.

Срезая путь, подошли к институту не с главных ворот, а с тыла. Вдоль ограды, втянув обнаженную голову в воротник пальто и облапив рукой шею Леночки, прогуливается Петь. Рассекая кистью воздух, что-то горячо ей доказывает. Леночка вся какая-то поникшая, усталая, послушно кивает в ответ.

Гардеробщик принял из рук Ольги шуршащую влажную болонью. Перевесил другие вещи подальше.

Иной день стоит недели, иной, сколько ни понукай себя, прахом проходит. С утра — никаких спешных дел, но снова вывел из строя Смагин.

— Ерундовая работенка, — сказал он о труде Зимнева по кольмонтажу чаши водохранилища, — на выброс в корзину.

— Почему? Ведь его вариант дал огромную экономию!

— Виноват, Олюшка. Забыл, что при вас о Зимневе…

Стычки Смагина с Зимневым участились. Зимнев вышел на пенсию, но продолжает работать без материального вознаграждения. Рано утром появляется он в лаборатории, задумчивый и угрюмый, как всегда. Скупой на слово, как всегда. «Суворов в гидротехнике, и как Суворов прост», — сказал о нем Гнедышев.

Однажды в споре Парамонов указал глазами на его согнутую спину:

— Давайте спросим арбитра: у нас ведь работает такой ученый, пренебрегать мнением которого грешно.

— Он у нас работает на птичьих правах, — усмехнулся Смагин.

— Вы, вероятно, хотели сказать… на коммунистических началах? — холодно отрезал Парамонов.

Время вроде бы подменило Смагина. Незаметно и зло. Зашершавилась сеткой морщин шея, на щеках появились «собачьи ямки». А все гарцует, как цирковой конь. Лупоглазо рыщет: «Женечка, где вы?.. Женечка…» Попался наконец-то на удочку Морской окунь!

В нем обнаружились зависть и подозрительность. Когда Зимнев подарил ему свою монографию, выдвинутую на Ленинскую премию, нехотя взял ее, раскрыл, пробежал предисловие и тут же захлопнул. А после сказал:

— Личное мое мнение, Олюшка, эту книгу нельзя считать достойной Ленинской премии.

— Почему?

— Она отражает всего лишь маленькую долю трудов, выполненных сотрудниками нашей лаборатории.

Но, прочитав ее иронический взгляд, затормозил:

— Лучше было бы никого не выдвигать.

Видно, здорово уязвляет авторитет коллеги, который по творческой направленности гораздо выше его. Во всяком случае, Смагин принимает все меры, чтобы отделаться от Зимнева и обеспечить себе в лаборатории монополию.

У Леночки Елкиной тоже негладко. Что-то явно стряслось у нее. Допускает небрежности, неточности, переводя чертежи на кальку; упрекнешь — озлобляется, что никак на нее не похоже. Поначалу щадила ее: жаль застенчивую девушку. Но вот пожаловались на нее сразу трое. Опять-таки из-за расхождения копий с чертежами.

— Пойдем ко мне, — позвала Ольга, положив ладонь на ее плечо.

Леночка испуганно оглянулась. Тонкие пальцы застыли на кальке.

— Идем, — повторила Ольга и, чтобы не объясняться здесь, в чертежной, ушла к себе.

Сели к круглому столику. На нем графин с водой и стакан. Окно полуоткрыто. Ветки с каплями влаги на редких пожелтевших листьях, раскачиваясь, стегают по стеклу.

Леночка положила перед собой на колени журнал «Огонек». Это, видимо, позволяет ей слушать, не поднимая глаз.

— Стыдно за свою неряшливость, за то, что на тебя жалуются?

Отшвырнула журнал. И вдруг заплакала. Тихий плач ее надрывнее вопля.

— Ну перестань же. Впредь будешь аккуратней, да?

— Я, Ольга Фоминична… У меня все валится из рук. Я… — И после напряженного молчания: — Я… жду ребенка.

Чтобы собраться с мыслями, протянуть время, Ольга вынула из кармана расческу и стала причесываться.

— Петр Сергеевич? — Почему-то неловко было назвать его по фамилии.

— Да.

— Что же ты плачешь?

— Он не любит меня.

Леночка, Леночка, кому ты доверилась? Хотелось сказать ей все, что думает о нем. Но нельзя же причинять новую боль.

— Сколько лет тебе, Леночка?

— Двадцать два.

— Двадцать два. А ему тридцать. — И поняла: сказала глупость. Сказала так, должно быть, потому, что ситуация сложная.

Из цветочного горшочка на стене свисают густо покрытые листиками зеленые стебельки традесканции. Так переплелись, что трудно найти, где конец, где начало.

Нос Леночки припух. Лицо в красных пятнах.

— Он знает?

— Знает, Ольга Фоминична. Уговаривает сделать… Но я не хочу!

— Ты ждешь моего совета?

— Да. — Во взгляде испуг перед неведомым.

Итак, мать-одиночка. Ребенок, обреченный на безотцовщину. Но тут же вспомнила Николая, Дарью Платоновну… И ободряюще пожала Леночкину руку.

— Он, Ольга Фоминична, не плохой… Петр Сергеевич не так плох, как о нем думают…

Она еще пытается его обелить! Когда любят, верят, что любят хорошее.

Глава XIII

В Нижнебатуринске умер местный врач Соколов. В престарелом, надо сказать, возрасте — восьмидесяти семи лет.

Сообщила об этом телеграммой Амеба.

Дарья Платоновна тут же позвонила Николаю:

— Я еду.

— Я тоже. — Соколов не просто «крестный». Его имя — Варфоломей — сопутствует Николаю всю жизнь.

Минут двадцать спустя Николай пришел за матерью в больницу.

— Отцу позвонить?

— Надо бы. Только… не уговаривай его ехать.

Понял: если отец решит проводить старого коллегу в последний путь, неминуема встреча с ней.

Дарья Платоновна вошла в настежь раскрытые ворота. «Бабьего флигелька» как не бывало: на том месте вырос белый трехэтажный корпус с широкими окнами. Отжил свое «бабий флигелек»!

А напротив него… иди, иди, Даша! Видишь? Напротив тот самый домик, в котором некогда жил молодой доктор из Питера. Что ж ты остановилась? Отчего побледнела?

Наискосок, перекрашенное в голубой цвет, здание старой лечебницы. Вот, Даша, окно палаты, в которой ты рожала. В палате — помнишь? — было чисто-чисто: Соколов образцово содержал родилку, не зря во всей губернии она считалась одной из лучших. Могла ли ты тогда думать, что твой беззащитный, безотний младенец станет инженером? Что будет таким красивым и сильным? И ты сможешь опереться на его крепкую руку? Если бы тебя спросили теперь: познала ли счастье? Ответила бы коротким словом: да! Счастлива всем, что есть: трудом своим, людьми, которым удается помочь, сыном, его семьей…

В большой комнате, где установлен гроб, много людей. Венки, цветы. Их тоже много. Даша смотрит на дорогое ей, навеки застывшее, лицо. Щуплый, слабый здоровьем, но в постоянном труде для людей, он прожил долгую жизнь.

Даша видит и тех, кто пришел сюда, молодых и немолодых. Некоторые в больничных халатах. Никто не спросил, откуда, кто она. Жены Соколова давно нет в живых. Где же его дети? И они, конечно, стали стариками.

Гражданская панихида шла к концу. Так искони повелось: живет в подлунном мире человек, незаметно вершит свое будничное дело. Но вот уходит он из жизни, и тогда узнают о нем столько хорошего, что в избытке хватило бы на десятерых…

Вдруг Дарью Платоновну пронзила мысль: а что, если?.. Что, если Сергей Сергеевич тоже здесь? Нет, вряд ли. А почему вряд ли? Мог ведь прибыть тем же поездом, что и они, или самолетом. Обвела глазами собравшихся. Не тот ли высокий седой старик — он? Или тот в углу, сухонький? Или полысевший, в черном костюме, который что-то шепчет на ухо Николаю?

Но вот все задвигались — гроб понесли к выходу. Сначала приглушенно, затем громче заиграл духовой оркестр. Скорбные звуки шопеновского фенебра разносились далеко по Нижнебатуринску. К процессии присоединялись все новые и новые провожающие. Никто не спрашивал, кто ушел в тот мир: знали, кого хоронят, — городишко маленький.

По дороге на вокзал она упорно молчала. В вагоне развернула вдоль полки матрац, надорвала пакет, вынула белье и, шурша простыней, примялась расстилать постель. В купе жаловались: душно, а у нее руки и ноги — ледяшки.

— С кем ты стоял там, мальчуга? — пыталась разузнать.

Николай рассеянно смотрит в окно, молчит.

— Этот человек в черном костюме… Ты говорил, Сергей Сергеевич тоже хотел приехать?

— Собирался…

Бессильно опустилась на матрац: грудь стянуло словно жгутом.

— Что с тобой, мама?

— Ничего.

— Не было там отца!

Когда поезд тронулся, Николай протянул ей нижнебатуринскую газету. Группа товарищей, подписавшая некролог, рассказывала о душевном, отзывчивом к чужому горю труженике, опытном организаторе здравоохранения, о человеке долгого врачебного пути. Фотографию, однако, поместили давнюю, на ней Варфоломей Петрович много моложе. Из черной рамки глядело его лицо чуть ли не времен школы сельских сестер, где вместе с Сергеем Сергеевичем он обучал комаровскую Дашку уму-разуму.

Папуша часто забегает на стройку. Набросится с бухты-барахты на Петра Никитича, на Шеляденко, а разберутся потом — виновата сама дирекция. Но пока он только заказчик, хозяином станет после приемки цехов. И все-таки ставит себе в заслугу, когда на кого-нибудь накричит. Лучше бы он, считающий своим долгом указывать, как не надо делать, указывал — как надо. Люди тогда добились бы значительно большего.

Но для всех было ясно — порядка на стройке стало намного больше. Шеляденко в роли «полпреда» словно омолодился. Похоже, за плечами нет тех тридцати лет, которые отделяют его от закладки первых цехов искусственного волокна в Таборной слободке. Все, как прежде: и лязг металла, и гуд синевато-красного пламени сварки, и скрежет пил (теперь не ручных, а электрических). И песни, и субботники: школьные, студенческие.

Нет, далеко не все, как прежде, Степан Петрович. Прости-прощай загазованные сероуглеродом цехи. В ныне строящихся полная герметизация, а света и воздуха — что на улице.

И Папуша, и Колосов, и секретарь парткома Бережков понимали, что «голуба» никому на площадке покоя не дает. А самому Шеляденко казалось, что здесь он не полгода — целый век. Надень ему на глаза повязку, и тогда бы прошел по новым цехам, как по собственной квартире.

Графики монтажных работ составлены так, чтобы выдать пробную партию вепрона к Новому году.

Домой Николай приходил, вернее едва добирался, поздно ночью. Усталый, сонный. А ляжет в постель — и сон не берет. Глушит себя димедролом. С утра голова тяжелая, мутная.

Что ни день, то новые радости и новые напасти.

Под оцинкованной крышей продолжается сборка. Каждая прядильная машина вровень почти трем этажам. Закончен монтаж четырех, на очереди еще две… Предстоит опрессовка, испытание аппаратов на плотность. Электросхема настолько сложна, что пришлось ему срочно вызывать инженера-электрика из Киева.

Зато во втором крутильном уже прихорашиваются: красят подвесную дорогу. А вот в перемоточном дело хуже: обкатана только половина машин, их там немало, целых четыре сотни…

— Скоро слава ветрогорских химиков шагнет далеко, — подбадривает директора Николай.

— Чего заглядывать вдаль?

— Какая даль? Пуск первой очереди в декабре, так что времени остается совсем малость.

Николай и сам, по правде говоря, волнуется. Крайне медленно монтируют котельную — с этим плохо справляется трест «Котломонтаж» — один из крупнейших «субчиков». Не ладится и с прокладкой линии пневматических транспортных устройств. К тому же оборудование поступает с большим запозданием и, говоря языком техническим, некомплектно. Компрессорная не обеспечена трубами, а без холода какой там вепрон: волокно будет «ползти».

Первым по этому поводу забил тревогу сам начальник стройуправления Петр Никитич. Он даже обратился в арбитраж.

Однако, сколько ни терзали друг друга заинтересованные стороны, несмотря на все неполадки, дело шло к концу. Куда ни зайдешь, всюду радостное напряжение.

Пэ в кубе еще раз подтвердил: в цехи вепрона будут переведены только лучшие из лучших. Если раньше эти слова мало волновали, то теперь, с приближением пуска посыпалось множество заявлений: «Я хочу…», «Прошу перевести меня…»

Нюся Вишня тоже попросилась на вепрон. Главный инженер отказал: синтетика синтетикой, но нет еще и древесине полной отставки.

Бригаде Клавы Коничевой присвоили звание коммунистической. Об этом прежде всего объявили на цеховом собрании и по местному радиовещанию. Затем напечатала «Ветрогорская правда». Из семидесяти крутильщиц, только они, двадцать шесть, работающие в ее бригаде, и были отобраны на новое производство.

При встрече с Папушей, просто к слову, Петр Никитич пожаловался:

— Ох уж этот ваш «голуба»! Все печенки прогрыз. — И тут же рассмеялся. — Тем не менее, отдайте его мне навечно — возьму охотно.

— Не выйдет, дорогой товарищ. А печенки он вам еще попортит.

— Попортит, попортит. Ладно, для дела не жаль.

Разговор этот происходил в присутствии секретаря парткома Бережкова.

— Шеляденко отлично работает, — подхватил он. — К пуску следовало бы как-то отметить его.

— И я им доволен, — произнес Папуша, пропустив все остальное мимо ушей. Поразмыслив, вдруг изменил курс. — Вот подготовим стенд ветеранов комбината и в самый центр влепим портрет Шеляденко. Почтим его.

Вскоре директор и впрямь позвонил на стройку: так, мол, и так, уважаемый Степан Петрович, иди сфотографируйся. В списке ветеранов проставил твою фамилию первой.

— Добрэ. Ось тилькы причипурюсь, — ответил Шеляденко. Но недосужно было — забыл.

Пэ в кубе снова напомнил:

— Бросай все и дуй к фотографу! Мероприятие срываешь!

Глава XIV

Наконец настал час, когда празднично прокатился по цехам сигнал: к машинам!

Один за другим вступали в строй агрегаты первой технологической линии вепрона. Успешно прошла прокрутка в химическом корпусе — сначала на холостом ходу, затем под нагрузкой. Потом получили «добро» к пуску перемоточные машины крутильных цехов. Опробовали сушила и холодильно-компрессорную станцию. Начали отладку.

Заработали ловкие руки Клавы Коничевой, а вместе с ними еще двадцать пять пар рук других работниц из ее бригады. И еще сотни, сотни…

Вот он, господин вепрон! Из него изготовляют прочные, самые различные изделия — от дамских чулок до морских канатов и деталей машин. Так что теперь, Олька, натягивая по утрам чулок, ты не станешь ворчать: опять спустилась злополучная петелька.

Объективно ценная и полезная идея сама по себе только замысел. Идея в действии, в осуществленном материальном виде, никогда не бывает точным отпечатком задуманного. И это тревожило Николая. Велика роль исполнителей — ведь бумажный змей и тот требует управления.

Обработанные в цехах шпули с нитью поступили на завершающую цепочку технологии — в ткацкий цех.

Первый моток вепрона Николай положил на письменный стол Папуши в канун Нового года. В ответ не услышал радостного хохотка. С чего бы директор не в духе? Заметил стоявшего у стены Шеляденко — весь ощетинился, бледен, дрожит, рубец на лбу обозначился резче, пальцы сжаты в кулак. Видно, здесь состоялся «разговор».

— Опять воюешь, Степан Петрович? — попытался ослабить накал.

— А ты, Колосов, пидожды смиятыся. Я и при тоби всэ договорю.

Поводом к стычке с Пэ в кубе на этот раз послужил, казалось бы, пустяк. Заглянул Шеляденко в клуб, на щите портреты ветеранов, окаймленные красным материалом, сотканным из тех самых мотков вискозного шелка, какие тоннами проходили через их работящие руки. А его-то, шеляденковского, портрета и нэма.

— Нэ то, щоб морду свою побачить захотив. Но якого биса граешь ты мною? «Дуй к фотографу. Мероприятие срываешь». — Шеляденко шагнул к Папуше и бросил ему прямо в лицо: — Що я тоби, клоун?

Папуша дружелюбно тронул плечо Степана Петровича:

— Ну вот, разошелся. Портрет… какая мелочь.

Шеляденко отстранился и сказал тяжело, гневно, будто каждое слово вколачивал:

— Знай, дирэктор, я тэбэ бачу наскрозь. Чим выще обезьяна лизэ на дэрэво, тим виднэе ее зад… Ты у мэнэ увэсь от туточки, — протянул вперед руку с раскрытой ладонью. — Увесь со всим своим крохоборизмом!

«Крохоборизм… Замечательно хлесткое словцо!» — подхватил мысленно Николай. Шеляденко пригвоздил им самое слабое в директоре: его эгоцентризм, дешевую амбицию, нетерпимость к суждениям других. Люди ведь становятся рабами личных малоценных желаний, когда живут лишь одними потребительскими интересами.

— Портрет… какая мелочь! — снова повторил Папуша, как только Шеляденко, предотвращая попытки к примирению, быстро вышел.

— Мелочь, говоришь? — Вероятно, мало кто на комбинате может судить о директоре так объективно, как он, его главный инженер. — Попирать достоинство труженика — мелочь? Думаешь, не знаю, чем тебе не потрафил Степан Петрович? Знаю: правдой-маткой. Шеляденко весь тут, открыт, сам комбинат — это Шеляденко. А ты, ты, Павел Павлович, весь себе на уме. Несомненно, за ввод первой линии вепрона тебя отметят. И ты смиренно станешь ответствовать: «Не меня — вас, дорогие товарищи, отмечают в моем лице, за ваш честный труд… за ваше…» Размякший, ты, посовещавшись с главным бухгалтером, видимо, раскошелишься премиями. А после снова поведешь себя так, будто только тебе, мудрому директору, комбинат обязан своими успехами. Тебе одному, а не таким, как Шеляденко.

Николай вынул из кармана зажигалку-пистолетик. Подержал в руке, потом, выстрелив огонек, закурил и медленно произнес:

— У некоторых в характере такие черты, что выговора в приказе за них не дашь. А с работы снимать следовало бы.

Пэ в кубе опешил. Никогда не видел своего главного таким исступленно злым. Подыскивал ответ, не теряя надежды превратить разговор в шутейный:

— Довольно. Остынь! — Подтянул поближе к себе моток вепрона и стал внимательно разглядывать его. — Вот это действительно не мелочь — настоящий подарок к Новому году.

Ловкий ход. Знал, что, переключаясь на разговор о вепроне, главный всегда сердцем теплел.

Апрель. Местами панели огорожены, приходится обходить: с крыш сбрасывают снег. Прохожие — кто в чем: в плащах, в демисезонном пальто и даже в шубках. Только лица у всех одинаковые — праздничные: осуществлен полет человека в космос. Красив и мужествен этот поразивший мир человек, первопроходец вселенной. Толик бегает по квартире взъерошенный, сияющий: «Гагарин! Гагарин!» У него уже накопилась коллекция открыток героя-космонавта.

Николай и Ольга собрались в кино. Возле Дома культуры их окликнули два парня:

— Хелло! Нет ли лишнего билетика?

Волосы у них длинные, поповские, бородки подковой, не то биттлы, не то… Николай покачал головой: откуда такие у нас?

Сидя в кинозале, услышал, как в переднем ряду девушка пилила своего парня:

— Опять картина про войну. Надоело…

Вспомнилось, как в Ленинграде весной сорок третьего однажды заглянул в кино. Зрительный зал наполовину был пуст — бескозырки, пилотки, платки, усталые лица. Но с какой жадностью следили эти люди за суровыми кадрами фронтовой хроники!

Впрочем, грешно винить девушку. И сам он, Николай, чубастый мальчуга, когда-то о революции знал тоже понаслышке… А Толик? Дольщиками в лепке характера сына были и Ольга, и бабушка Дарья, и сам он, отец, и детский сад — шумная артель маленьких человечков, и школа… Полгода назад Толик твердил, что хочет стать мореходом. Теперь же переметнулся — зачастил к деду в медицинский городок.

К Ветрогорску прокладывают газопровод. «Незримое топливо» должно прийти издалека по стальным подземным трубам. В городе уже проектируют замену угольных топок заводов и домовых котельных на газовые. Во многих квартирах устанавливают плиты, водогреи, колонки. Магазины сетуют: пал спрос на керосинки, примуса, электроплитки. А санитарно-эпидемиологическая служба уже занялась подсчетом, насколько чище станет воздушный бассейн, когда над жилыми кварталами перестанут стлаться черные шлейфы дыма.

Так уж повелось в Ветрогорске: подключать крупнейшие предприятия к городским хлопотам. Скажем, нужно украсить улицы к празднику, благоустроить стадион или оборудовать в школах мастерские — обязательно начинают теребить шефов.

На этот раз местные власти решили: кому, как не комбинату, следует определить, чем и как можно помочь строителям газопровода?

Папуша отбояривался: потребителем газа станет весь город, не только Таборная слободка. Но вынужден был сдаться.

— Нажимают, Колосов, — сказал после очередного звонка из горкома. — Может, выручишь?

Николай согласился. Пэ в кубе обрадовался:

— Кто ж лучше тебя там разберется? — А сам подумал: в горкоме одобрят, узнав, что на трассу выехал не кто-то из второстепенных, а главный инженер.

…Длина трассы более семисот километров. Стартовать Николай решил с окраины невзрачного городишка — с «нулевого пикета». Так назвали место, откуда берет начало газопровод.

В городке нетрудно было разыскать начальника строительного управления, который охотно прихватил его с собой. Ехали в машине вдоль полотна железной дороги, потом — по берегу реки.

Строителям нелегко: путь преграждают болота, торфяные трясины, реки, холмы, железнодорожные насыпи, леса. Работа на трассе не приостанавливалась даже в лютый мороз, в проливной дождь, и теперь вот — в жару.

Там, где прошли лесорубы, лес уже не шумит. После раскорчевки пней и расчистки вырыты траншеи для труб. В пути все чаще стали встречаться очистные, изоляционные, битумоплавильные установки, трубоукладчики, походные электростанции. Обогнали грузовик, тяжело нагруженный деталями бурильной машины.

Бесконечно тянется черная лента труб — часть их в траншеях, часть еще лежит на поверхности.

На стендовой площадке — монтажники называют ее «магазином» — идет сварка. Работа очень ответственная, ее поручают только дипломированным сварщикам. Один из них, чуть склонившись, включает рубильник полуавтомата, и стальная труба начинает медленно вращаться. Три трубы, сваренные воедино, составляют «плеть». А вот и «плетевоз» — огромная с двумя прицепами грузовая машина.

День кончается, но солнце жжет немилосердно. В раскаленном воздухе — прогорклый запах бензина. К «магазину» подъехал запыленный, заляпанный грязью «газик». Женщина-водитель высунула голову в открытое окошко дверцы:

— А я было к вам направилась.

Начальник управления — худущий, кости да кожа, — заулыбался:

— А я к тебе. Рыбак рыбака чует издалека.

— На сто двадцатом «потолочники» шпарят по две смены. Сколько же можно так? Давайте пополнение.

Не ответив, тот обратился к Колосову:

— Знакомьтесь. Вот эта инженерша — самый дошлый, самый осведомленный человек на трассе.

Не выходя из кабины, «дошлая» вынула из кармашка комбинезона носовой платок. Протерла раскрасневшееся лицо. Потом так же неторопливо протянула руку:

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант!

Раскосые шалые глаза: Нелька?!.

Прошло много лет. Крепким рубцом затянулась осколочная рана. Давно перестал разыскивать канувшую в неизвестность Нельку. Но странно: твердо верил, что когда-нибудь непременно встретит озорную, раскосую, спасшую его от смерти. Но чтобы инженером на трассе?..

— Отдайте мне его. Я ему сама тут все покажу. Садись, Колосов. — Развернула машину и двинулась в сторону видневшегося вдали пригорка. Проехав метров двести, свернула к траншее, тянувшейся вдоль реки.

Далеко за горизонт уходят подготовленные к укладке трубы. Здесь их сваривают в «нитку».

Солнце перекатилось через дорогу и спряталось за елями. Стемнело. Но работа на трассе не прекращается. Зажгли прожектора. Укладку труб, покрытых изоляцией, ведут обычно ночью — в самую прохладную пору, когда слой мастики бывает наиболее прочным.

Руки Нельки уверенно покручивают баранку. В полутьме машины лицо ее незнакомое, не прежнее — спокойное.

— Что молчишь, Нелька?

— Чтобы не мешать тебе думать обо мне.

— Ты, как Мессинг, отгадываешь мысли.

— И, как Мессинг, читаю на расстоянии: «Ты ли это — та ли?» Угадала?

Подъехали к деревушке, разбросанной по обе стороны железнодорожного полотна.

— Гостиниц у нас не водится, так что располагайся у меня.

Квартировала она в бревенчатой избе колхозного агронома.

— Рукомойник к дереву прибит. — Подала пупырчатое полотенце. — И мыло там.

За ужином рассказывала о себе:

— Штрафники, если выживали, людьми становились. Нашла и я, непутевая, свой путь. Мужа моего ты знаешь: Рудков. Не забыл капитана Рудкова, а? Бывало, куда ни шагни, он тут как тут. Я его на смех, а ему хоть кол на голове теши. Я ему про свои грешные дела-делишки, а он: чистая ты. Одним словом, демобилизовали меня по беременности. Уехала. Родила Татьянку. Ему ничего не писала. Потом завербовалась на стройку газовой магистрали. Вечерами — школа рабочей молодежи. Татьянка в круглосуточных яслях. Еще два года прошло: я уже была студенткой Нефтяного, отыскал он меня. Веришь ли, друг мой Колосов, — голос ее дрогнул, — сам приехал: «Как ты, говорит, могла?.. Ни строчки, ни адреса своего?»

Зачерпнув из сахарницы ложечку песка, Нелька подержала ее на весу:

— Думаешь, всем я обязана ему, Рудкову? Нет! — опустила ложечку в стакан. — Я его сразу отправила обратно: иди, мол, попасись еще с годик холостяком. И если уж тогда надумаешь вернуться — будь по-твоему… Уехал… И точно, день в день, через год — снова ко мне. Ну, дальше — все просто: вместе. Он тоже ведь газовик. Сначала прокладывали газопровод на Волге, оттуда на трассу Дашава — Киев — Брянск — Москва, позднее Серпухов — Ленинград, а теперь вот тут… Так и кочуем.

Вынула из сумочки фотографию:

— Хочешь доченьку мою посмотреть? В Воронеже она, у свекрови. Ей уже семнадцать.

Деревенька спала.

Все поведала Нелька о себе. Легко следовала за хроникой событий своей нелегкой жизни. О многих расспрашивала: о Середе, о старшем сержанте Коломийцеве, о связном Абдуллае Тургунджаеве. Одного обошла: нет, не икалось в эти минуты Смагину.

Погода за ночь круто изменилась. Лил дождь. Если металл покрыт каплями воды, продолжать изоляционные работы нельзя: битум не будет держаться.

…За три недели Николай основательно познакомился с трассой. Как и предполагал, строители просили технической помощи. Он делал пометки в своей записной книжке — для докладной в горком: чем может помочь Ветрогорск.

На обратном пути домой Николай все время думал о Нельке. Встреча с ней — встреча с прошлым. И будто снова полынь, снова война, снова губы ее дышат в лицо теплом: «Ты будешь жить! Ты будешь жить!..» Как мог не разгадать ее в те годы? Как мог он плохо думать о ней? Да, жизнь по-разному распределяет роли — у нее своя, смелая режиссура.

Глава XV

Из Приднепровья нежданно пришла недобрая весть. Она ошеломила Гнедышева. Прочитав телеграмму, адресованную на его имя, он сидел несколько минут в оцепенении. Потом вскочил со стула и, открыв дверь кабинета, резко бросил:

— Ольгу Фоминичну ко мне!

— Что сие означает? — язвительно спросил, протянув ей телеграмму.

Ольга стоя читала, а он выжидающе постукивал пальцами по столу. Авторы телеграммы явно не поскупились на количество слов.

— Ну, — произнес тем же ледяным тоном, — кто наломал дров?

— Зборовский. — Красные пятна выступили у нее не только на лице, но и на шее. В лаборатории как-то примирились с мыслью, что серьезных, ответственных работ Петру Сергеевичу лучше не поручать, что перепроверить его никогда не мешает. Гнедышев — в этом она не раз убеждалась — знал его с этой неприглядной стороны. Но ведь ни разу не пригрозил ему, как другим: «Расставаться будем, дорогой товарищ! Расстава-аться!» Хотя редко приводил свою угрозу в исполнение.

— Зови его сюда, — перебил ее мысли Гнедышев.

— Он выходной. Отгул.

Гнедышев снял телефонную трубку и протянул ей: звони ему домой.

Набрала номер Зборовских. Голос Веры Павловны:

— Кого?.. Петра Сергеевича? — Слышно, как брякнула трубка. Шлепки шагов. И снова ее голос: — А в чем дело? Из института? — Снова шлепки шагов. — Его нет дома.

Короткие гудки отбоя. Гнедышев встал из-за стола:

— Медлить нельзя! Как бы там не размыло плотину.

Несмотря на окрики секретарши, люди то и дело врывались в кабинет. О чем-то спрашивали, что-то уточняли. Совали на подпись какие-то заявления, ведомости. Трещали телефоны: местный, городской и «вертушка». Гнедышев — не похоже на него — отвечал раздраженно, рывками. Потеряв терпение, набрал по одной цифре на местном и городском аппаратах и положил трубки на стол, чтобы не гудели. «Вертушку» не тронул — звонки особой важности. Потом подошел к дверям и повернул ключ в замке.

— Как быть? На расстоянии судить трудно. Тем более, что в телеграмме есть неясности. — И Гнедышев решил направить Колосову в Приднепровье.

Утром она вылетела самолетом. Воздушный лайнер «ТУ-104» домчал ее туда в несколько часов. А поздно вечером уже звонила прямо на дом Гнедышеву, рассказала о результатах проверки. На месте все прояснилось: в исследованиях фильтрации гидроузла и в разработке для него дренажных устройств, гидроизогипсы[5], данные Зборовским, не соответствовали натуре. Его рекомендации привели к заболачиванию территории на одном берегу и к опасной фильтрации на другом.

Когда вернулась в Ветрогорск, Гнедышев похвалил:

— Оперативно, толково разобралась. Сколько тебе надо дней на переделку?

— Если отложить все другое? — Прикинула: — Две недели, не меньше. — И, вздохнув, добавила: — Почти до конца июля…

— Что ты? Не хочешь ли сказать, что собираешься в отпуск?

— Да, Роман Васильевич. Имею я в конце концов право на отдых?

— Безусловно. По крайней мере, такое право гарантирует тебе советская Конституция. — Увильнул от прямого ответа. — Переброшу-ка тебе на подмогу из третьей лаборатории.

— О, тогда мы значительно сократим срок.

— И все-таки до меня что-то не доходит, чтоб ему пусто было! — Это уже относилось к Петру Сергеевичу. — Почему у него ошибка за ошибкой? У нас тут столько генералов: и директор института, и заведующий фильтрационной, и замзава, и старшие, и младшие научные сотрудники.

Почему у него ошибка за ошибкой? Почему со многими Петь не в ладах? Почему в его репликах столько фискальства и критиканства? Стоило, например, приступить к электроизмерениям, как он на всех перекрестках стал утверждать, что предложенный лабораторией метод непригоден. Почему непригоден? Без каких-либо на то оснований, лишь бы внести сумятицу. Все подвергает он сомнению: верность в любви, статистические данные, правительственные законы, гнедышевские приказы… «Но ведь это же анархизм!» — сказала однажды ему. «По мне, Ольга Фоминична, называйте как хотите — предпочитаю жить без контроля».

На политзанятиях, которые она проводила в присутствии заведующего отделом пропаганды райкома партии, Петь-Петух нарочно — всем это было ясно — выискивал каверзные вопросы, чтобы поставить ее в затруднительное положение. Принялся вдруг доказывать, что в Швеции «шикарно» живут. Но как только она стала рассказывать об истинном положении в этой стране — демонстративно ушел.

Столько лет носила в себе слова Николая: «Жаль отца, узнает — огорчится, расстроится». А потому все скрывала не только от Сергея Сергеевича, скрывала от мужа. Даже умолчала о Леночке, родившей мертвого сына.

В этот вечер дома Толик шутя упрекнул:

— Меня ты совсем забыла. Учти: за воспитание детей ныне взыскивается строго. Даже, если мама…

Но она посмотрела на него так хмуро, что сын невольно осекся.

Вернувшись из поездки на трассу, Николай сразу же связался с исследовательской бригадой. Что нового может дать комбинат с приходом природного газа в Таборную слободку?.. Вепрон себя оправдал. Правда, трикотажная фабрика вначале забраковала две партии нити: недостаточно извиты, слишком блестят. И Папуша стонал: «Пропади он пропадом, этот вепрон, электроэнергии жрет вдвое больше, чем вискоза!..» Кто знает, может быть, теперь Таборной слободке удастся выдать такой полимер, такое волокно, какого еще не знают ни Япония, ни США.

Исследовательская бригада постепенно обособилась от центральной заводской лаборатории. С развитием синтетики любой технологический процесс и не мыслится без содружества с учеными. Ученые ветрогорской Техноложки пришли в Таборную слободку. В договоре с Папушей они оговорили себе право освоения новых разработок на существующих в цехах установках. Они создали курсы переподготовки для инженеров, техников и рабочих. Как ни противился Папуша, все же отвел исследовательской бригаде в главном корпусе пол-этажа. Теперь там не пятнадцать человек, как было поначалу, — целых сорок: по сути, филиал Техноложки.

— И хорошо это, и плохо, Николай Варфоломеевич, — одолевал сомнениями Пэ в кубе. — То ли Техноложка при нас, то ли комбинат стал экспериментальное базой? На виду будем: чуть что новое в химии, придется «отведывать».

— А это что, тоже плохо?

Почему Папуша не хочет понять, что вепрон всего лишь этап? Что пришло время, когда можно начать программировать такие полимеры, которые по своим волокнообразующим качествам оставят и вепрон далеко позади.

— Не артачься, Павел Павлович! В Ленинграде, на Пороховых, получили еще одно синтетическое волокно — винол. Он гигроскопичен и прочен. Случись дождь, и первые сорта хлопка становятся третьими, а винолу — что с гуся вода: не портится. Чтобы изготовить тонну шерсти, нужно четыреста человеко-дней, штапеля — шестьдесят, а этому полимеру — всего-навсего тридцать. Да и оборудование несложное. К тому же обходится винол недорого: исходный продукт — поливиниловый спирт, получаемый из природного газа, которым станет так богат Ветрогорск.

— Отстань. Снова перестраиваться… А там еще и еще…

— Ну и что из этого? Теперь, имея в виду день завтрашний, и строят химические заводы так, чтобы оставить резерв площади для будущих полимеров. А нам с тобой надо чуть потесниться, и только…

— Здоровье мое дрянь, — уныло тянет Пэ в кубе, — в голове щипчики щелкают… давление сто сорок на девяносто.

— Сто сорок на девяносто не страшно. У Шеляденко бывало выше, — пытается отвлечь его.

Но Папуша слушает плохо. В хмуром взгляде, в медлительных жестах — полное безразличие к давлению Шеляденко, к газовой магистрали, к винолу, ко всему, о чем говорит ему главный.

— Зачем свои зрелые годы превращать в затянувшееся школярство? Смотри, седина на висках обозначилась. Жить-то нам осталось, Колосов, вот столечко! — притиснул ноготь к ногтю.

Совсем иных принципов придерживался Николай. Слово «мало» всегда подстегивало его. Встречая в цехах студентов-дипломантов, в каждом узнавал себя смолоду, свое жгучее желание открывать доселе неведомое.

Изо дня в день столько лет видится с директором, но сейчас лишь заметил, что прежний седой клок волос его уже затерялся в сплошной седине. Раздобревший, он и в самом деле стал похож на калач — на папушу.

Незадолго до обеда Николай пошел по цехам. За глянул в крутильный вепрона. И здесь добром показала себя Клава Коничева. Ее способ заправки нити экономит сырье и время, сокращает отходы. Вот она идет вдоль машины, туда и обратно по маршруту. Без суеты, без лишних движений. Остановилась: обрыв. Заправила нить на патроны. И снова пошла.

— С благополучным приземлением! — встретила его в старом прядильном Вишня. В ней появилось что-то шеляденковское — щетинистость, настойчивость.

— Что слышно хорошего?

— Хорошего?.. Мы тут отвальную закатили.

— Кому?

— Как это — кому? — Но, прочитав на его лице полное неведение, ошарашила: — Степана Петровича сплавили… На пенсию. — В ее острых глазах вспыхнул недобрый огонек. — Представить себе не могу комбинат без «голубы» и «голубу» без комбината.

Почему Папуша обо всем этом ни слова?.. Если и вправду сплавил, то…

В тот же вечер пошел к Шеляденко. Окна его квартиры всегда отличишь: обвиты плющом, балкон — что цветник. Цветов на нем столько, что, кажется, затемняют они комнату. А войдешь — светло, и сразу тебя охватывает чувство какого-то спокойствия, отдыха.

— Он как раз дома, — обрадовалась его приходу Светлана. На ней пестрый сатиновый халатик и беленький фартук. В руке — кухонный нож. Понизила голос до шепота: — Не в себе он. Слоняется из угла в угол. Бывало — помните? — ворчал: времени «нэма» побренчать на гитаре. А теперь времени вдосталь, но в руки ее не берет. Даже в театр к себе не заманишь.

— Здорово, пенсионер! — с напускной веселостью приветствовал его Николай. — Чем занимаемся?

— Бублыками торгуем!

Пальцы у Степана Петровича холодные, вялые. В глазах обида. Николай продолжал стоять, а хозяин и стула не предложил.

— Нам с тобой, Степан Петрович, за новое нужно браться. Придет газ — будем осваивать новые волокна.

— Ваше дило.

— «Ваше»? А почему не твое?

— Мое тэпэр що? Знаньив по нынешним временам у мэнэ нэ густо. С вискозой привычно, зубы на ний зъив. А полимэры, изомэры… Мэни в ций науке трудно. Нэхай хто молодше одолевають.

— Новую песню поешь, Степан Петрович. Скрытничаешь?

— Ну и що? Правды домогаешься? Ось она дэ правда, — показал кукиш. — «Заслуженный отдых…» Я розумию, вызвав бы мэнэ Пэ в куби, пристойносты ради, пожал бы ручку, на тоби цидулку на прощанье и гэть, катись. А вин? А вин: «Що цэ у тэбе в штапельном грязища? Люди тобой недовольны». А хоч бы хто ему про мэнэ слово поганэ сказав. А вин кричить: «Развал! Работу развалил!! На пенсию пора!» Тридцать лет я в Таборке отмахав. А Папуша — на тоби: «Снять!» За що, я тэбэ спрашиваю, снять?

Озлоблен. Боеспособный человек уходит в глубокий тыл. Все свои сознательные годы провел на переднем крае, жил работой.

— А ну, не унывать, Степан Петрович! — обнял его. — Мы еще покажем, на что способен товарищ Шеляденко. — И почувствовал, как вздрагивают под рукой плечи старого мастера.

— У мэнэ тэпэр нэрвы нэ выдержують доброго слова, — смущенно оправдывался Шеляденко, вытирая платком лицо.

Слезы молодых — на ресницах, слезы старых — на сердце ложатся.

На другой же день Николай остановил Бережкова:

— Как же ты, секретарь, допустил?

— А сам он что молчал? Маленький?

— Давай теперь вместе распутывать.

Не впервые Николай вникал, вторгался в чужую жизнь. К нему, депутату городского Совета, поступало много писем и устных просьб. Чаще речь шла о жилищных неурядицах, торговых неполадках, о перебоях в работе трамвая, автобуса… И даже о семейных размолвках. Пенсионеры. Никто из них ни разу не жаловался ему. Может быть, иные, как и Шеляденко, молчат из гордости? Для одного остаться не у дел — отдых, для другого — непоправимое зло. В газетах пишут: многим рабочим-ветеранам оставляют пожизненные пропуска на заводы. Суть тут не только в уважении к тому большому, что было сделано этими людьми: для них рокот машин и молния электросварки — родная стихия, то, что вызывало желание прежде срока возвращаться из отпусков.

— Согласен, Павел Павлович: молодых надо выводить на широкий простор, — сказал Николай, когда остались в парткоме втроем. — Но кто дал тебе право гнать с производства людей с опытом? По-хамски гнать?

— Никто их не гонит. Сами уходят.

— Одни сами уходят, других «у-хо-дят», — подчеркнул Бережков. — Стрижешь под гребенку? Так можно нанести ущерб производству. Дело не в одном Шеляденко. Чрезмерная любовь к нивелировке по существу свидетельствует о неумении обобщать. Нельзя сплавлять на пенсию людей, которые отнюдь не в обузу, наоборот — еще работали б на полную катушку. Не круто ли берешь, товарищ Папуша?

— Ше-ля-ден-ко… — певуче протянул директор, прохаживаясь по кабинету. — Не вижу тут ничего принципиального. Одним словом, жалобу можно закрывать. Пусть возвращается. Дам приказец «во изменение».

А когда ушли от Бережкова, Папуша выругался:

— Ни черта, Колосов, не пойму! Зачем старичков задерживать?..

Не встретив сочувствия, набросился:

— Что у тебя, язык отняло?

— Я-то, брат, понимаю, за что ты невзлюбил Шеляденко!

— За что?

— За прямоту. А вот тебе моя правда: если у нас человек, полный сил, впадает в уныние, становится озлобленным… кто виноват? Я считаю, что каждый такой случай надо расследовать тщательней, нежели любую производственную травму. Незаслуженно обидеть человека — преступление. И, если хочешь знать, по-моему, за это следует судить. Судить как за преступление политическое.

— Эк куда загнул: по-ли-ти-чес-кое… Не допекай меня, Колосов. А то раздумаю и о восстановлении Шеляденко никакого приказа не дам.

Николай побагровел, потом вдруг захохотал:

— Книга приказов! Держи ее крепче, Павел Павлович. Обеими руками держи. Не вырони! В ней твоя сила. — И, глядя в упор, процедил: — Это страшно, когда книга приказов попадает в руки таких, как ты.

Николай обвел глазами стены директорского кабинета, стеллажи с моточками нитей и квадратиками тканей — образцами изделий комбината. Посмотрел на люстру, на деревянные часы. Провел пальцами по фацету настольного стекла. Все в этом кабинете на месте: и письменный стол, и кресло. Не на месте только сидящий в кресле человек — сам директор. Да, такие не растут, такие занимают должность. Вот когда можно ответить на вопрос Шеляденко: «Що такэ Папуша?»

Глава XVI

Объявление о дне и часе расширенного заседания лабораторного совета висело на дверях неделю. В повестке дня значилось: «О качестве выполняемых работ». Но то, что сам директор института изъявил желание присутствовать, всех настораживало.

В «героях дня» оказался инженер Зборовский. С обзором его грубейших ошибок и выступил Гнедышев, человек, не любивший кого-то разоблачать, питающий ненависть к кляузам и кляузникам.

— Что дельного может противопоставить он фактам? Ничего, — хлопнул Гнедышев по столу листками, в которые время от времени заглядывал. — Ему остается одно: изворачиваться и лгать.

Уже по тому, как Гнедышев начал говорить, Ольга поняла, что будет беспощаден. Все подтверждал он документами, неуязвимыми по достоверности.

Запрокинув локти за спинку стула и положив ногу на ногу, Петь-Петух демонстрирует равнодушие: рассматривает полоски своего носка, норовит заговорить с сидящими возле. Улыбается, словно речь идет не о нем.

На столе, чуть ли не вровень с подбородком директора, высится стопка папок. Гнедышев выдернул одну из них, рывком развязал тесемки и положил перед Смагиным — председателем лабораторного совета.

— Вот еще пример. На этой галиматье институт понес материальный ущерб в двадцать пять тысяч рублей. Почему? Да потому, что устройство дренажа по схеме, разработанной инженером Зборовским, не обеспечило осушения даже части территории в районе поселка Турханщино. Почему?.. Спросите об этом автора. Бригаде, которую потом возглавил товарищ Парамонов, пришлось заново провести все исследования.

Гнедышев вынимал папку за папкой, видно заранее их подобрал:

— А срыв сроков технического отчета по строительству Криворецкой ГЭС? А коренная переделка по Березанской ГЭС? Небывалый в институте случай: сотрудники лаборатории предъявили рекламацию на безграмотную работу своего же коллеги! Инженер Зборовский не сделал из этого никаких выводов для себя. — Круто повернулся к нему. — Почему вы считаете, что государство должно оплачивать вашу халатность?

— Что же, за ошибку… на виселицу? — впал в амбицию Петь. — В чертежах и формулах бывают неточности На месте виднее, всегда можно подогнать. У других разве ошибок не случалось?

— Случалось. Но у вас это система.

— Не ошибается тот, кто не работает, — вклинилась Глебова.

Гнедышев строго взглянул на нее: чья бы рычала, твоя бы молчала.

Зимнев, угрюмый Зимнев вдруг порскнул смехом и тут же воткнул в рот потухшую папиросу: если бы подсчитать рекламации в адрес Глебовой…

— Но вот еще одно любопытнейшее творение. — Гнедышев потряс над головой тонкой папкой. — Петр Сергеевич выполнял эту тему пять месяцев. И за все время написал… одну, всего-навсего одну страницу отчета. Маловато? Тем не менее на сей страничке он сумел оклеветать заслуженного деятеля науки Зимнева, старшего научного сотрудника Колосову и даже умудрился привести неверную формулу американского инженера. — Гнедышев снова повернулся к Зборовскому. — Почти все ваши отчеты многократно исправлялись, редактировались в разное время Смагиным, Зимневым, Колосовой. А некоторые полностью переписывались. За что, если не секрет, вам такие привилегии? — И повторил, обращаясь уже ко всем: — За что ему такая привилегия?

Сидя рядом со Смагиным, Ольга время от времени слышит, как беспокойно скрипит он пером по бумаге. Лицо Глебовой бледное, и потому губы кажутся слишком ярко накрашенными.

— Ну а Приднепровье… — Гнедышев вынул из внутреннего кармана пиджака знакомую Ольге помятую телеграмму. Рассказал о неправильных гидроизогипсах, данных Зборовским. О том, что его неверные рекомендации привели к заболачиванию территории, к опасной фильтрации, к размыву плотины. О тревоге дирекции ГЭС. О том, как Колосовой пришлось срочно вылетать на место, а потом разрабатывать новые рекомендации.

В комнате наступила тишина. После некоторой заминки с места поднялся Смагин.

— Кто хочет выступить? — обвел он глазами всех и обратился к сидевшим в дальнем конце комнаты: — Пересаживайтесь поближе: первые ряды у нас не дороже, — попытался шуткой разрядить тягостную атмосферу.

Слово взял Парамонов:

— Поведение инженера Зборовского производит незавидное впечатление. Вместо того чтобы исправлять собственные огрехи, он, прикрываясь флагом научной критики, усердно выискивает промахи у других. Для чего это делает? Смею вас уверить, товарищи, только для того, чтобы при случае, втихомолку, в порядке сплетни, сообщить кому-нибудь за углом.

— Ложь! — крикнул с места Петь-Петух.

— Замолчите! — оборвал его Гнедышев.

— Вам, инженер Зборовский, тоже дадут слово. Если ложь, опровергайте меня. — Голос Парамонова, глухой, протяжный. Бурным проявлением чувств он вообще не отличается. — А к тому, что сказал директор, добавить, пожалуй, и нечего: им заброшено более чем достаточно шайб в ваши ворота, Зборовский. Хочу сказать о другом. Вы часто рассыпаетесь упреками в адрес ведущих сотрудников лаборатории, которые по квалификации и опыту несравненно выше вас: «Я их кормлю», «Я их обрабатываю…» Надеюсь, свидетелей не потребуется? Этого-то отрицать не станете?

— Не стану. Даже вы в свою монографию влепили данные из моей статьи.

— Полагаю, с ссылкой на Зборовского?..

— Ну и что ж, что с ссылкой?

— Ясно? — теперь уже ко всем обратился Парамонов. — Петр Сергеевич малость спутал ссылку на автора с плагиатом.

Пробежал легкий смешок.

— И Колосову, кажется, вы тоже «кормите»?.. Характерный штрих. — Парамонов и в самом деле прочертил карандашом в воздухе линию. — Однажды я ездил со Зборовским на Горную ГЭС. Глядя на защитную стенку, — кто из нас не восторгался этим сооружением? — он пренебрежительно поморщился: «Бросовая работенка!». — Повернулся к нему: — Нехорошее враждебное отношение у вас к людям. Возмутительное и наглое — к старшим товарищам. Вы называете Зимнева обидными прозвищами, вы смеете… — Но, встретившись с недоумевающим взглядом старого ученого, не решился закончить фразу.

Гнедышев взъерошил пальцами волосы. Губы выдают волнение Смагина: то оближет их, то крепко закусит. Даже Глебова не в себе. А Петь-Петух не сдается, что-то суетливо записывает в блокнот: готовится к контратаке.

Ольга тоже сидит с блокнотом в руках и коротко записывает самое существенное из того, что говорится. Записывает не для себя, для Николая, которому на этот раз расскажет все, решительно все.

В партийной группе лаборатории только четверо коммунистов: она, Парамонов и двое техников. Смагин, Глебова и Зимнев беспартийные. Сейчас предстоит говорить ей, Колосовой. Но угнетает мысль: в чем-то с Петь-Петухом и ее большой просчет. Возмущалась им и все-таки мирилась.

— Мне сложно выступать. Скажу лишь одно: согласна с товарищами.

Петь с удивлением посмотрел на нее: не ожидал.

— Что еще о нем сказать? Трудно с ним работать. Не слушает советов, делает все по-своему и… неправильно. Так было с исследованиями фильтрации в районе Полесьевского мыса: из рук вон негодная работа. Переделывали, перерасходовали… Вещи надо оценивать по их стоимости. По-партийному…

— Где уж нам, беспартийным, уметь оценивать!

Пропустила мимо ушей его выпад. Привела еще несколько фактов. И все мучилась: сказать ли о чертежнице Елкиной? Имеет ли право? Почему-то вспомнилось, как выходя с Николаем из загса, неожиданно на углу встретили Веру Павловну и Петя. Петь — первокурсник, в светло-сером костюме, нараспашку габардиновый плащ. Навстречу — военный с красными лампасами. Вера Павловна — тихохонько: «Приготовься, Петь, поздоровайся. Этот генерал — брат ректора Медицинского института». Петь шаркает ногой. У мамы и сынка — такие улыбушки! Генерал кивнул и прошел мимо, — долой улыбки. Петь не может смириться с тем, что Николай — «мужик мужиком» и что она — дочь Голопаса Фомки — выше его, сына профессора, по служебному положению.

Слово попросил Зимнев. Это редкость: не любит выступать. Кашлянул, точно пробуя голос. Вынул, не спеша, из кармана носовой платок, скомкал его в руках, вытер губы. И наконец:

— Кто вас, молодой человек, испортил? Не лучше ли, чем злоупотреблять, зла не употреблять? Нельзя ко всему относиться отрицательно. Я бы на вашем месте пересмотрел свое отношение к людям, к работе, к жизни. Да, к жизни.

Еще раз кашлянул, еще раз вытер губы:

— Вот и все. Сел.

С места поднялся Смагин.

— Полностью разделяю точку зрения тех, кто высказывался до меня, — начал он.

Ольга насторожилась: занятно, что скажет дальше?

— О его ошибках и поведении я лично говорил с ним неоднократно. Разъяснял, доказывал и огорчался, что ничего доказать не могу. Его ошибки, как заведено у нас в лаборатории, мы обсуждали на производственных совещаниях… Пусть скажут товарищи. Моя оплошность: недостаточно строго оценивал его проступки. Как и другие, относился к нему снисходительно. Думал: молодо-зелено, годы унесут хмель. Жаль, что не так… Очень жаль!

Слова у Смагина подогнаны плотно, произносит их так, будто заранее выговорил про себя и теперь лишь повторяет вслух. Но Ольга не почувствовала в них ни подлинного негодования по адресу Петя, ни решимости принять крутые меры.

— У вас, Петр Сергеевич, найдется что сказать? — спросил Смагин.

Петь-Петух встал, прислонился к стене:

— О моей работе. Ошибки, признаться, бывают. Как и все, небезгрешен. По поводу моего пятимесячного труда и злополучной странички, о которых говорил Роман Васильевич, считаю: лучше писать мало, чем много. Много пишут потому, что мало — труднее.

Петь не оправдывался, просто начисто все отрицал. А дальше не выдержал, съехал на каверзы:

— Мне никто не помогает. Те, кто может, — не хотят, те, кто хочет помочь, — не могут. О задержке моего отчета? Отчет задержала Колосова. Не знаю, почему долго не рассматривала.

Ложь, отметила Ольга. Выгораживает себя. Глупо!

— А рекламаций лично я не имел. Если и были, то этим обязан своим «правщикам»: мудрят. Итак, кому-то я не угодил… к чьим-то сединам не проявил почтительности… Недостаточно воспитан? Извините. По крайней мере, в Дании я не воспитывался… как Зимнев. И не считаю свою форму разговора грубой. Я резок. Я принципиален. Если это порок — признаю. — Поправил запонку на манжете. — Думаете, не знаю, почему возникло сегодняшнее обсуждение? Кто-то провел большую подготовительную работу. Не вам ли этим я обязан, уважаемая Ольга Фоминична? С вами у меня всегда и во всем расхождения.

— И слава богу, — буркнул Зимнев. Вроде бы дремлет, а все слышит.

— Критику в мой адрес организовали. Это обструкция. Повторяю: кое-кому я неугоден.

— Однако же высокого вы мнения о своей особе, — снова не удержался Зимнев.

— Что вы мелете, Зборовский! — возмутился Гнедышев.

Смагин постучал карандашом по столу:

— Пора, товарищи, закругляться.

— Действительно, пора. — Гнедышев, обойдя стол, вышел вперед. — Парень он здоровый. Память и способности есть. Но перед характеристикой, которую выдали здесь инженеру Зборовскому, бледнеют эти достоинства. Хотелось бы знать: поняли вы, Петр Сергеевич, что-нибудь из всего сказанного сегодня? К какому выводу пришли?.. Оставят ли вас в фильтрационной, или уволят, или сами уйдете, все равно положение ваше останется крайне сложным. Можно уйти от Колосовой, от Парамонова, от Зимнева, из института. Но от самого себя уйти вам не удастся. Некуда!

Глава XVII

А месяц спустя Ольгу перехватила в коридоре секретарша Гнедышева:

— Срочно к директору!

— Минуточку. Вот только заброшу книги к себе.

— Никаких минуточек!

— Да что случилось, что за спешка? Пожар?

Секретарша не ответила. Конвоируемая ею, Ольга вошла в кабинет.

Гнедышев встретил не здороваясь. Когда остались одни, пытливо уставился:

— Ты ничего не хочешь мне сказать, Ольга Фоминична?

— Не-ет. А что? Опять «в дорогу дальнюю, дальнюю…»? Я ведь только-только из Удмуртии!

Он взял со стола деревянную линейку, согнул ее дугой. Потом полоснул концом но стопке бумаг:

— И муж твой ничего тебе не говорил?

— Нет, — заволновалась. — О чем вы, Роман Васильевич?

— О ком, следовало бы спросить. — И, помедлив, сказал: — Инженер Зборовский, будучи в туристской поездке, пытался остаться… «по ту сторону».

— Где? — переспросила автоматически.

— Не все ли равно, где!

«По ту сторону…» Неужели всерьез? А давно ли сам попрекнул Зимнева: «По крайней мере, в Дании я не воспитывался…»

— Подонок!!

— Не надо психовать, Колосова. Потеря была бы невелика. Наконец-то все его выверты собрались воедино. Только такие фрондерствующие лоботрясы и попадаются в сети «дяди Сэма».

Ольга ушла к себе в фильтрационную. Знает ли обо всем Сергей Сергеевич? Как примет? Как вынесет? Только недавно ему присвоили звание члена-корреспондента Академии медицинских наук.

Позвонила на комбинат Николаю:

— Приезжай немедленно.

— Что за спешка? Пожар? — Те же вопросы, которые минут за сорок до него сама адресовала секретарше Гнедышева.

— Приедешь — расскажу.

— Но все же? Может, догадываюсь: инженер Зборовский, да?

— Ты уже знаешь?.. А Сергей Сергеевич?

— Еду к нему в медицинский городок.

В перерыве между лекциями Сергей Сергеевич не отдохнул. Оставался в аудитории, отвечал на вопросы, подчас до смешного наивные, подчас удивляющие зрелостью мышления. Студенты — среди них сейчас редко кто старше двадцати трех — двадцати четырех — любят все новое, не сухой повтор учебников. А сам он, профессор, настолько ушел в дебри терапии, что давно уже лишен того цельного представления, которое имеет о ней студент четвертого курса.

Здание, куда перебралась его клиника, построили недавно, и в очень короткий срок. Перед подъездом на постаменте эмблема: огромная, под бронзу, чаша и змея. На первом этаже разместились аудитории, приемное и реанимационное отделения. На втором — бывшая куропаткинская клиника.

Лифт еще не подключен. Раз пять за день вверх к себе, на четвертый, — не очень-то…

— Тяжеловато, тезка? — Сергей Сергеевич поравнялся на лестнице с сутулым седым больничным парикмахером, тоже Сергеем Сергеевичем.

— Справедливо заметили, профессор, тяжеловато.

Парикмахеру семьдесят шесть, но оставлять работу не хочет. Поднимается он с шумной одышкой, держась за перила. Шарк-шарк со ступеньки на ступеньку, на каждой площадке останавливается, переводит дыхание, и снова — шарк-шарк.

— Старость надвигается, профессор.

«Надвигается»?.. А то, что размякли его мышцы, поредели и обесцветились волосы, лицо избороздили морщины, глаза затуманились мутной пленкой, то, что старость давно уже проникла во все поры его тела, — с этой правдой мириться не хочет.

Коридор отделения выстлан линолеумом. В просторном холле, на низеньких креслицах, перед телевизором сидят больные в одинаковых полосатых пижамах. На экране мелькают кадры футбольной баталии. Вошедший в раж спортивный комментатор проглатывает слова. Стадион волнуется, шумит. Вскрики и тут, за тридевять земель от места матча.

Возле дверей физиотерапевтического кабинета женщина в больничном фланелевом халате выставила толстую ногу:

— А мне электричество помогает — сразу суставы опали.

— У вас что? Ревматизм или ревматоид? — спрашивает ее соседка.

— Не знаю… Я кладовщица. Холодно у нас.

— Тогда определенно ревматизм.

Позавидуешь такой уверенной диагностике. Ей, видите ли, все понятно: и что такое ревматизм, и что такое ревматоид. А мы, терапевты-путаники, до сих пор никак не уточним… Радио, телевидение и печать ревностно информируют обо всем новом в медицине. А дальше уж каждый перемалывает в силу своего разумения.

Зборовский прошел к себе в кабинет. Отдернул штору, включил электрический чайник, однако пить не хотелось.

Всесоюзный комитет по изучению ревматизма обратился к нему с просьбой возглавить ревматологический центр в Ветрогорске. Не было такой службы прежде. При поликлиниках открыли кардиоревматологические кабинеты. В медицинском городке пришлось создавать городской специализированный диспансер. Там для врачей поликлиник и больниц он читает цикл лекций. Кто знает, может быть, этому зародышу, диспансеру, суждено вырасти в институт ревматизма?

Долог, нелегок путь ученого. «Медицинская наука, как великое знание знаний, должна охватывать все науки». Так сказал еще в прошлом веке Мудров. Природа оберегает свои тайны и, как Хозяйка Медной Горы, водит по лабиринтам. Сколько нужно упорства и труда, чтобы, прорубая пласт за пластом, добыть людям всего-навсего крохотный камушек. И сколько таких камушков может отыскать врач за свою короткую жизнь?

Миндалины. Они приковали внимание зарубежных и наших ученых. Теперь уже редко кто решается оспаривать их роль пускового механизма. Нет аргумента доказательней, чем сама жизнь. Все отдано этой проблеме. Но годы, годы… Как медленно идут они, когда ты молод, как быстро мчатся потом. «Старость надвигается, профессор…»

Не раз встречал больных, которые, подобно парикмахеру, не осознали реальности факта — своего возраста. Не раз подмечал животную радость в глазах старух, когда говорил им: «У вас сердце крепкое, вы еще не одну тонну хлеба съедите». Люди страшатся смерти потому, что приходит она преждевременно. Старость же — подлинная старость — засыпает: естественный процесс отцветания.

Зборовский пересел в кресло. Прикрыл веки. Утомление дает о себе знать все чаще и чаще. Годы идут без устали, а все кажется, будто впереди еще ждут тебя длинные дороги, которые удастся прошагать. Так ли? Тебе уже семьдесят третий, Николаю сорок шесть, Игорьку… Толику… Сопоставляя все эти цифры, можно сделать безошибочный вывод: да, дело движется к закату, траектория жизни — на спад. Порой шатнет тебя в сторону, прошлым летом перенес инфаркт. «Угомонись!» — оберегает Николай. Появились забывчивость, рассеянность. Вчера опустил письмо в… собственный почтовый ящик, утром сам же вынул его. «Склеротик!» — нет-нет, да и кольнет Верочка. Впрочем, она и сама…

Однажды на обходе спросил старушку: чем болела в прошлом? Загибая палец за пальцем, припоминала: «Скарлатиной… испанкой… тифом… И еще был склероз». Как это «был склероз»? А теперь? «Теперь прошел, нету его».

Прошел… Если бы это было так!

Впрочем, нельзя исчислять жизнь по законам арифметики. Леонардо да Винчи рисовал свою Джоконду на шестьдесят седьмом году, Бернард Шоу всю свою долгую жизнь активно творил и в девяносто лет язвительно выступал против фашизма. А Павлов? Павлов обнародовал свои знаменитые лекции о работе больших полушарий головного мозга к семидесяти восьми годам…

У тебя, Сергей Сергеевич, за плечами около сотни трудов. Через твою кафедру прошла армия врачей. Некоторые уже сами в профессорах. Преподавал. Лечил. Десятки лет раздумий, исканий. «Угомонись!» Но можно ли бросить тебя, профессор Зборовский, на съедение бабкам, вяжущим чулки на садовых скамейках?

…К приходу Николая Сергея Сергеевича на месте не оказалось.

— Он в прозекторской, — сказала сестричка. В руках ее трубкой мензурки: воткнуты одна в другую.

Пошел указанным путем через галерею. Отца нагнал у выхода во двор. Разговаривает с девушкой в белом халате. В кулачке у нее зажат плеткой фонендоскоп. Белесые волосы стянуты конским хвостом. На лбу они лохматятся челкой до густо намалеванных черных бровей. Ноги копытцами: неимоверной высоты каблуки.

— Ты видел, Николай, эту докторшу? — спросил, как только распрощался с ней. — Каково впечатление?

— Пожалуй… некрасива.

— Тенти-бренти — коза в ленте! Ты слышал наш разговор?

— Нет.

— «Я, — говорит она, — у вас, Сергей Сергеевич, на кафедре вот уже четыре месяца. Дайте какую-нибудь темку для диссертации». Понимаешь: «темку», «какую-нибудь»! Спрашиваю ее, зачем она вам? А она, ничуть не смущаясь: «Как же иначе? Мне без кандидатской никак нельзя. Кандидаты зарабатывают больше».

Рассказывая, отец горячился. И, когда вошли в кабинет, первое, что сделал, дернул за шнур — откинулась фрамуга. Седой пушок окаймляет его гладкую, с желтизной, лысину. Густая щетина белых бровей. Зыбкие мешки под глазами.

Сложная миссия — сообщать близкому человеку о вероломстве сына. Олька наставляла: «Подготовь осторожно». Легко сказать — «подготовь».

Отец раздражен. Раздражен совсем другим:

— Если бы за кандидатские и докторские меньше денег платили, в науку не прорывались бы карьеристы. Самое страшное, когда на ученые степени претендуют голые короли… и королевы, вроде вот этой…

Заговорило радио. Сергей Сергеевич ослабил звук. В кабинете, несмотря на полдень, мрачно. А за окном, по ту сторону улицы, солнце лижет пологие ступени и каменные спины двух львов.

— Становление ученого, Николай, это не погоня за степенями, не профессорская должность, оно в том, что ты действительно приобщен к поиску. Пусть твое открытие крохотно, но наука и есть итог многих открытий… Посмотри-ка на свою Ольгу. У нее две радости: одна — семья, а другая — ЭГДА, плотины…

Николай заполнил наступившую паузу:

— Мне надо поговорить с тобой…

— Случилось что-нибудь?

— Да.

…Сергей Сергеевич некоторое время стоял молча. Потом зашагал вдоль стола. Медленно, неуверенно, будто по висячему мостику:

— Проглядел… Сына проглядел. — И вдруг весь затрясся, крича: — Как можно вот так… оборвать… с домом… с родиной… — Затем глухо, словно притиснули ему грудь: — И сделать это хотел мой сын?.. Родину не ищут. Она в тебе. Ей отдаешь, в ней хочешь видеть все лучшее. Никогда от нее не откажешься.

Глава XVIII

Весна в этом году не пришла — приволоклась. Высунется солнце сквозь тучи, а они уже снова бегут, прикрывают его, не дают подсохнуть панелям. Выйдешь утром в плаще, возвращаешься — хоть в шубу влезай. И все же зеленеет.

Много весен встречала Дарья Платоновна. Случались и такие горькие, что вслух простонешь: не до весны! А теперь все есть для счастья, но дважды молоду не бывать. Все сделала бы глазами, да не те силы, не те.

— Бери расчет, — наступает Толик. — Эх, и порыбачим в Комаровке! Сдавайся, бабка!

«Бери расчет». А как уйти от дела, которому полвека отдала?.. Посидит она дома недельку-другую, и снова — на работу: там, в шкафу, всегда висит наготове ее свеженький белый халат. Наденет его, привычно заправит рукава кофточки под обшлага, чтобы не виднелись, и пройдет по палатам. На сестринских постах заглянет в стерилизатор — так ли кипятят шприцы? А если в материальной затор, сама подключается: накрутит столько тампонов, что практикантки-сестры диву даются.

Так противоборствовала Дарья Платоновна старости. Так подошел час, когда уже не смогла больше встать. Подкрадывался незаметно, заметила — поздно. Утром вышла на улицу. Что было дальше — не помнит. Открыла глаза: солнце застряло в телевизионной вышке и хлещет оттуда фонтанами лучей. Во рту холодный привкус металла. Голова ее лежит у кого-то на коленях. В уши ворвался галдеж:

— Дайте ей пить…

— Пока «скорую» дождешься — помрешь…

— Вот вода. Газированная.

Желанный глоток. Потом оттолкнула стакан. Знакомый звук сирены «скорой помощи». Белый халат врача заслонил небо.

— В больницу? Не надо! Домой меня, только домой!..

Соседи вмиг окружили машину:

— Кого это привезли?

— Да ведь это наша Дарья Платоновна!

— Тише!

Каждый предлагал свои услуги. Кто-то пошире распахнул дверь квартиры. Кто-то попридержал ее голову, когда несли на носилках. Впервые принимала помощь — обычно оказывала ее другим. И сама не подозревала, что имеет столько друзей.

— Вот я и до постели докатилась, — ответила на встревоженный взгляд прибежавшего домой Николая.

Из комбината, с места работы, прислали врача.

— Лечь в больницу? — отмахнулась. — Незачем. Так и пишите: «Случай запущенный… Поздняя обращаемость».

Жить, что ли, не хочет? Нет, жить Дарья Платоновна, как и каждый, хотела. С какой радостью надела бы снова белый халат… Но она, которая столько лет провела в больнице, умирать хотела дома.

— Как чувствует себя? — ежедневно по телефону спрашивал у Николая Сергей Сергеевич.

— Худеет… Тает…

Подошел час, когда она подозвала сына к себе:

— Держись, мальчуга. Свою песенку Дашенька спела… Всю.

Он сидел у ее изголовья. Согревал ее руку в своей. И будто онемел — ни слова.

— Отцу обо мне не сразу скажи… Слышишь? Не сразу… — Вдоль морщины поползла слеза. — Береги его… Одиноким он ходит по жизни. — Откинулась на подушку.

В ответ Николай говорил несуразное, первый раз говорил ей не то, что думал: все будет хорошо… мы еще с тобой…

Но мать до последнего вздоха всегда мать, не он — она утешала:

— И себя береги, себя! Два века не живут, — хрипло выбрасывала слово за словом. — Нет у меня зла на судьбу: такого хорошего сына на земле оставляю…

Дарья Платоновна умирала медленно, мужественно, стойко. До последнего дня интересовалась делами семьи. И только, когда боль становилась невмоготу, глухим голосом просила «укола».

В это утро, когда сын и невестка ушли на работу, она, приоткинув одеяло, попросила внука:

— Приподними меня. Повыше…

И тут же сползла с его рук, вскрикнув:

— Оиньки… Мамонька…

Хоронили Дарью Платоновну в Комаровке: последняя ее воля. И хотя много лет там уже не жила, провожало все село. Хороший след проложило к избам ее доброе сердце.

Стоя у свежей могилы, Ольга стиснула пальцы Николая: «Мальчуга».

Скрывать от отца не пришлось; он и сам догадался.

По радио сообщили, что Ветрогорск готов к приему дальнего природного газа. Через три дня, подгоняемый построенными на всем его пути мощными компрессорными станциями, он подойдет к городу. Мог ли Николай, зная об этом, не поехать на митинг?

— И я с тобой, — заявила Ольга.

— А я что, рыжий? — напросился Толик.

Отправились втроем. На площадке стоял непрерывный гул. Людей собралось тысячи полторы. На митинг прибыли представители ветрогорских предприятий, партийных и общественных организаций. Заводы города засылали на трассу сварочные аппараты, арматуру, приборы, очистные машины, а комбинат — изоляционные материалы.

На трибуне, видимые всем, — монтажники, строители газопровода — гости Ветрогорска. Некоторые, с кем встречался Николай, узнавали его. Соломенной шляпой махнул ему начальник стройуправления — «кости да кожа». Его волосы выцвели, лицо загорело, обветрилось. Крутанув руками, словно перед ним баранка, он напомнил об их путешествии по газовой магистрали. Николай в знак приветствия поднял над головой сцепленные ладони.

Ольга приподнималась на носки, силилась разглядеть людей на трибуне. Потом перевела взгляд на стоявшего вблизи Смагина. Лицо у него пожухшее, пористое. Рядом с ним, само собой, Глебова. И Женечку, видите ли, газ интересует! Говорят, она записывает в свой блокнотик названия фельетонов, которые прочла, заграничных фильмов, которые посмотрела и даже анекдоты: пополняет свой «культурный багаж».

К Смагину протиснулся Гнедышев. Заметив Ольгу, сунул ей букет гвоздики, купленной здесь, — трест «Садоводство» знает куда посылать продавщиц. А с другого конца сквозь толпу пробирается Шеляденко:

— Здоровеньки булы!

Радиорупоры возвестили:

— Митинг, посвященный…

Как положено в таких случаях, ораторы воздают должное труду тех, кто прокладывал магистраль среди болот, лесных чащоб, по дну рек.

Затем представитель из Москвы — солидный, рослый, с крутым лбом и развевающейся на ветру шевелюрой — посмотрел в сторону высокой, метров на десять, серебристой трубы, поднял руку и, пригнувшись к микрофону, скомандовал:

— Зажечь факел!

Газовый. Традиционный.

Розовато-голубое пламя вырвалось шумно, неистово. Горел газ, который прошел под землей в стальных трубах сотни километров. Человеческие руки, умелые и ловкие, подняли его залежи из глубочайших недр земли, чтобы превратить в тепло, в огонь, а главное — виделось Николаю — в тончайшие нити новых полимеров. Послушайте, как бушует это горючее! По воле человека газ может стать и шелком, и мехом, и прочными рыболовными снастями, и корабельными тросами.

Подняв головы, все любуются огнем.

— От бы такой факел да в ночи запалылы, — протяжно произнес Шеляденко. — Яка свичечка була б!

Расходились с митинга неторопливо, группами, парами, редко — в одиночку. Поэтому, если глядеть с подножия, пологий холм, усеянный людьми, одетыми по-летнему, напоминал огромную палитру с мазками разноцветных красок.

Гнедышев и Николай чуть поотстали.

— Люди построили новые города, — сказал Гнедышев, — повернули течение рек, создали новые моря, завоевывают космос… Но сколько еще потребуется работы, чтобы построить коммунизм!

…Потянулись пустыри вперемежку с огородами. Перед виадуком три железнодорожные линии расходятся здесь веером — теплицы. Ряды двускатных крыш. Стеклянные квадратики блестят, дружно отражая солнце. Отсюда поступают витамины — салат, огурцы, помидоры. Шеляденко в шутку называет их «питаминами».

Выбрались на шоссе. Чуть поодаль стоят серые корпуса валяльной фабрики. Ее добротными изделиями славится Ветрогорск.

У бензоколонки возле «Волги» — Папуша. Приехал на служебной машине. Беседует с рабочим химцеха. Протягивает ему коробку папирос — угощайся, мол, и весело похлопывает его по плечу. Николаю не в диковинку эта манера: так панибратски директор «вкуривается» в дружбу с комбинатскими. Ложный демократизм отнюдь не означает подлинной заботы о человеке.

— Развези их по домам, — приказал Пэ в кубе водителю, пожилому грузину Шалве. — А мы тут с главным пешочком пройдемся. Перехватишь нас у аэропорта.

— Всо ясно. — Шалва махнул из кабины кепкой и увез троих: Ольгу, Толика и Гнедышева.

Папуша идет, держа, как всегда, руки по швам. Шеляденко с завидной для его возраста подвижностью часто забегает вперед, кого-то останавливая. На душе у него спокойно: работает снова в прядильном.

Накатанная потоком несущихся автомашин, блестит асфальтированная дорога. Она тянется от самой Москвы. В воздухе терпкий запах полыни и запах бензина.

— Ты знаешь, який у моий Свиточки муж? — хвастает Шеляденко. — Ни, нэ воздушный извозчик, а льотчик-испытатель.

Лицо Папуши меркнет. У него две дочери. Старшая как-то летом привела парня в красной футболке, токаря: «Иду с ним в загс». — «Глупости, — закричал Павел Павлович. — Ты уже инженер, а он… что он? Не будет у тебя с ним взаимопонимания». Убедил ли, или у дочери не хватило воли к сопротивлению, но уступила. Парень давно уже окончил заочно Техноложку, получил диплом, но к ней не вернулся.

Дорога сделала последнюю петлю. Показались пяти- и шестиэтажные корпуса новостроек. По правую руку — аэровокзал. Шалва ждал в назначенном месте.

Папуша раскрыл дверцу машины:

— Садитесь, подброшу.

Шеляденко и Николай хотели было сесть, но раздумали: нет надобности. Таборная под боком.

— Заходы до нас, Мыкола, — приобнял его, прощаясь, Степан Петрович.

— Зайду. На днях обязательно с Ольгой зайдем.

— И з Анатоликом.

— Ладно: все трое.

Глава XIX

Подошел день отчетно-выборного собрания коммунистов. В зале Дама культуры Таборной слободки горели боковые лампы. Центральные ряды — в полумраке.

Ровно к пяти — назначенному часу — в двери повалил народ. Захлопали откидные сиденья: «краёшники» вставали, пропуская любителей срединных мест. Клава Коничева повернула выключатель — вспыхнула огнями сцена, осветив портрет Ленина.

Секретарь парткома Бережков положил на трибунку свой доклад. Начал с обзора успехов, добытых советским народом на завершающем этапе семилетки. Привел данные о подъеме промышленности, сельского хозяйства и культуры в стране. Цифры, цифры, цифры… Говорил о росте производства товаров широкого потребления и материального уровня трудящихся. И снова — цифры, цифры… Читал быстро, тихо, и если бы не микрофон, пришлось бы напряженно вслушиваться или многое пропустить. Наконец перешел непосредственно к Ветрогорску. Напомнил немало фактов, известных участникам собрания из газет. Но вот в словах его зазвучало знакомое, тревожащее каждого здесь: дела комбината. Зал оживился. Бережков поминутно снимает и снова водворяет на переносицу очки. Комбинат повысил сортность вискозного шелка, не остался в стороне от большой химии: перевыполнил план по вепрону. Исследовательская бригада продолжала искать способы получения волокна из поливинилового спирта. И вот плоды: силами комбината сконструирована и изготовлена первая в СССР полупромышленная установка для нового полимера.

— И что уж говорить, — шагнул Бережков к авансцене, — кому из нас неизвестно, кто был запевалой этого… Назвать его вам?..

С мест заодно с хлопками послышались голоса:

— Не надо! Знаем.

— Колосов.

— Главный инженер.

Папуша издали кивнул Николаю: потешь, потешь свое сердце, главный!

Бережков выждал, пока зал успокоится.

— Установка, — продолжал он, — имеет шесть прядильных машин, сушилку для непрерывной сушки и вытягивания жгута, дает шестьсот килограммов нити в сутки. Это — фабрика в миниатюре. Успех, я бы сказал, сногсшибательный. В самом деле, опустили мы нити нового полимера на пробу в ванну. Три месяца мокли. Вынули, сполоснули, а им и вправду как с гуся вода. И горячего утюга не боятся — это к вашему сведению, хозяйки.

Нелегко говорить подряд сорок минут. Бережков передохнул и перешел к критической части доклада.

— Недостатков на комбинате еще много. Работаем неритмично, зачастую в третью декаду выполняем шестьдесят-семьдесят процентов месячной программы. Иначе говоря, штурмуем. Есть случаи непродуманного использования специалистов.

То и дело Бережков отходит от текста доклада и продолжает говорить «от себя». Это позволяет легче найти контакт с теми, кто его слушает, заручиться их вниманием. Но вот повел речь о работе парткома и цеховых парторганизаций. Партия осудила проявления субъективизма и волюнтаризма. Это значит, что созданы все условия для развития инициативы, для взлета творческой мысли. Надо отходить от пристрастности, субъективизма… В мотальном на вепроне есть коммунисты, не имеющие партийных поручений. В химическом неважно обстоит дело с политучебой, на занятиях выступают одни и те же люди. А что же остальные? Терешкин из отделочного, тот просто заявил: «Газеты читаю, слава богу грамотный»… У нас выросли замечательные люди — есть с кого брать пример. Ветеран комбината Степан Петрович Шеляденко и бригадир Клавдия Коничева занесены в городскую Книгу почета.

Слово взяла Нюся Вишня:

— Вы, товарищ Бережков, напоминали тут нам: надо отходить от пристрастности, от субъективизма. Так? А о грубости вы не сказали. Есть она у нас? Из разных рядов подхватили:

— Есть…

— Существует…

— Обидно, что существует. Грубость и человек, строящий коммунизм. Вяжется это? И как женщина, и как человек не хочу слушать ругани. Не хочу! — Вишня дернула кулаком сверху вниз. В зале смех. В президиуме прячут улыбки. — Не в том беда, что человек, осердясь, рявкнет, как Шеляденко. Иная дипломатия и обходительность — хуже грубости. К примеру, в часы приема директор выслушать выслушает, а в ответ — ни отказа, ни согласия. Лучше откажи, но не виляй. Руководитель должен быть объективным и прямым человеком.

Молодого инженера Сереброва редко услышишь на собраниях. Но сегодня выступил:

— Тут правильно говорили. Действительно, как это понять? Зайдет человек к директору, тот встанет навстречу, пожмет руку, скажет «садитесь», «хорошо работаете», а после ни за что ни про что подмахнет: «Уволить за непригодностью».

Все поняли, на что намекал.

Николай призадумался над тем, кому благоволит Папуша. Шеляденко он невзлюбил за честность, за резкость, но неведомо почему многое прощал начальнику отделочного цеха Терешкину. Терешкин способен подтасовать цифры «под план», самоуправствует: едва успевает менять вымпелы на рабочих местах — то одна работница у него передовик, то другая, то ни с того ни с сего лучшая становится худшей. И все же в прошлый раз директор предложил избрать Терешкина в партком. Простодушный Серебров выступил против. Кандидатура не прошла. Папуша в долгу не остался: перевел Сереброва в красильный. Тот отказался: «Не мой это профиль…» — «Тогда пиши заявление, увольняйся». — «По собственному желанию?» — «Валяй по собственному». Распрощались, а потом он же наложил резолюцию: «За непригодностью».

Папуша выступил шестым. Как всегда, выжидал, не придется ли давать отповедь, если кто скажет в его адрес что-нибудь не так. Говорил общо, но директивным тоном. И что часто случается с руководящими, вышел за пределы отведенных для прений десяти минут. Прошло пятнадцать, двадцать минут…

— Регламент, — послышалось в зале.

— Регламент соблюдать надо, товарищ директор! — совсем уже нетерпеливо крикнула Вишня.

Пэ в кубе развел руками — как, мол, угодно, и начал спускаться по ступенькам со сцены.

— У меня вопрос, — остановил его чей-то голос. — Скажите, товарищ директор, когда в конце концов наладят вентиляцию в отбелочном?

Стоит задать вопрос одному, а там уж второй, третий… О нарушениях администрацией некоторых пунктов колдоговора. О неправильном распределении квартир, об очистных сооружениях — ведь СЭС[6] штрафует: Таборная слободка — не только комбинат, здесь и жилые дома.

— Товарищи, — рука председателя собрания закачалась как маятник, — отчитывается сегодня не директор, а партийный комитет. Давайте по существу…

— Но директор член парткома! — вмешался инструктор райкома, сидевший в первом ряду.

— К слову сказать, за что вы, Павел Павлович, — не унимается Вишня, — лишили фильерщиц прогрессивки? Почему целый месяц не отвечаете на их жалобу?

— Значит, не успел. Разбираемся. Жалоб много…

— Много жалоб? — перебил его Шеляденко. И помедлил, дав уняться поднявшемуся шуму. — Цэ свидетельствует про тэ, що у нас на комбинати нэ благополучно. Москва и та через десять днив отвечает.

По мнению Папуши, на все вопросы он дал веские ответы. Соглашаться с ними или не соглашаться — дело персонально каждого. Но в интонациях выступавших прозвучало что-то обидное, колкое. Или почудилось? Успокоился лишь после того, как в числе других в состав партийного комитета назвали и его кандидатуру.

Никто против включения директора в список и слова не сказал. А подсчитали голоса — оказалось, что он, директор комбината, забаллотирован: большинство вычеркнуло его фамилию в бюллетенях.

Папуша весь поджался, на глазах становился вроде бы меньше и меньше.

— Ничего, Колосов, не попишешь: бывают курьезы, — бодрился он, возвращаясь в заводоуправление.

— Не курьезы — воля масс, — коротко ответил Николай.

Сгустившиеся тучи тревожили Пэ в кубе: результаты выборов завтра же станут достоянием горкома партии.

Со дня на день ждал он, что его пригласят для разговора. Но минула неделя, другая, третья… Почему-то не вызывали. И это тревожило еще больше.

Глава XX

Если жизнь земского врача Зборовского была в санях да в телеге, часы профессора Зборовского слишком чаете похищал самолет. В министерстве, учитывая его возраст, каждый раз извинялись: «Простите, что беспокоим. Но ваше присутствие необходимо… Конференция… Съезд… Симпозиум…»

Из клиники он ушел. Оставаться научным руководителем отказался: зачем сковывать молодых? Нет в нем ревности к поросли, набирающей силы. Заканчивал монографию «Ревматизм и тонзиллит».

Неприглядны комнаты, где картины и люстры затянуты марлей, газетами, где все отдает запахом нафталина. Николай застал Сергея Сергеевича у газовой плиты. Вера Павловна уехала в Ленинград: Инна сняла дачу на Карельском перешейке, но отдыхать там одна не хочет — Игорька взяли в армию.

На кухонном столе в бумажных пакетиках — сыр, колбаса. На сковородке шипит эскалоп. Толстый, с подковкой белого жира.

— На самообслуживание перешел, профессор? Нечего сказать, диета! Хлеба купить, конечно, забыл?

Николай сбегал в булочную. По пути взял в «гастрономе» — редко встретишь — маринованные кабачки, которые Сергей Сергеевич очень любит.

Отец пересел на диван. Брюки у его колен вздулись. Всунул ноги в мягкие серые тапки. По тому, как словоохотлив, видно, что много за день успел и дружеская беседа для него разминка.

— Ну как твой Пэ в кубе?

— Списан, как морально устаревший станок. Снят с директоров… Ждем замены.

— Куда же Папуша теперь?

— Без места не останется. А у тебя что нового, отец?

— Да ничего. Боюсь, что профилирование специальностей скоро у нас достигнет такой степени, что терапию растащат начисто. Не получилось бы, как в дурацком анекдоте. Подавился человек костью, пришел к ларингологу, тот нажал пальцем на горло — кость проскочила в желудок: «Идите к хирургу». А хирург: «Почему ко мне?» Нажал на живот — кость проскочила обратно в пищевод: «Не моя специальность — идите к ларингологу»…

Вдруг происходит доселе небывалое — отец на полуслове умолкает, веки смыкаются, челюсть отвисла — дремлет.

Потом очнулся:

— На чем я остановился? Так вот…

— Устал, отец? Приляг.

— Это не усталость. Это старость. Препротивнейшая штука! Древние римляне говорили: старость — Этна, взваленная на плечи… Пойдем, Николай. — Встал и тут же пригнулся, будто в самом деле груз на спине.

Июньский вечер вытащил всех, кого смог. На улице — вереницы гуляющих. Впервые Сергей Сергеевич шел к запретному для него дому в Таборной слободке. От автобусной остановки, у которой высадились, всего лишь квартал, а он пройдет чуть-чуть, остановится и разглядывает витрину, хотя в ней ничего для него интересного.

Снова мелко зашагает, и снова останавливаемся, не праздного любопытства ради — выжидает, пока утихнут боли в сердце.

Впервые открылась перед ним дверь квартиры, где все эти годы жила она. Здравый смысл подсказывал: жила здесь уже не та восемнадцатилетняя Даша, какой помнил ее. А воображение упрямо рисовало русые волосы, голубизну настороженных глаз, горячий сполох румянца.

На стене под стеклом любительские фотографии. Это Ольга на берегу реки в широкополой соломенной шляпе. А это Николай, замурованный по пояс в песок. Снова Ольга, загорелая, вокруг шеи горжеткой разлегся пушистый кот. А вот большим планом морда того же кота, шерсть вздыблена, лапа на телефоне.

Портрета той, которая столько лет незримо шла рядом с ним, Сергей Сергеевич не увидел: фотографию матери Николай успел снять, припрятать. Почему так охотно пишут и говорят о любви молодых? И забывают о мире чувств стариков: в годы осени их радости, их страдания звучат с не меньшей, если не с большей силой.

— Заметила, какой он бледный, худой? — обеспокоенно спросил Николай Ольгу после ухода Сергея Сергеевича.

— Ему нужно как следует отдохнуть. Уговори его прервать работу над книгой.

— Ну что ты, не согласится. Он из тех, кто кряхтит, кряхтит, но до места воз довезет.

— А ты попробуй сманить его в Комаровку, — вмешался Толик. Студент-медикус втайне мечтал стать похожим на деда-профессора.

Стоя в тамбуре с перекинутым через плечо плащом, Сергей Сергеевич жадно вдыхал медовый запах лиственного леса. Его рассекает железнодорожная колея. Так, так, теперь пойдут холмистые луга, потом элеватор, тюрьма, перекресток рельсов и длинная дощатая платформа — вокзал.

И в самом деле показались луга, а позади них — прежде не было — трубы цементного завода. Дома, дома. Белые, двух- и трехэтажные: рабочий поселок. На асфальте — грузовики и легковые машины. Где же ты, старая ухабистая дорога?.. Уцелел элеватор — три высоченные башни. Из ворот каменного здания тюрьмы выползают автобусы: перестроена под автопарк.

А ты, где ты, дрянной вокзалишко? Вместо дощатой платформы — гладкий асфальт. Около входа в новый вокзал в бетонных вазах — цветы.

Кто сказал, что Нижнебатуринск грязный городишко? Вдоль улиц — ряды зеленых лип и электрических фонарей. Над Комарихой повис железобетонный мост: «та» да «эта» стороны накрепко соединились воедино. В доме бывшего общественного собрания — ресторан. Обедает он с Николаем и Ольгой, а самому кажется — откуда ни возьмусь подойдет к их столику Арстакьян и спросит: «Что пишут вам новенького из Питера, господин доктор?»

Срыт иллюзион «Экспресс»: освободили место для площади. В центре ее клумба и памятник Ленину, а сбоку — чуть ли не весь из стекла — кинотеатр «Восход». У касс толпятся люди.

В бывшем доме провизора Лемперта по-прежнему аптека. Только рояля не слышно. Да и будь слышен, не остановит прохожего. Радио, телевизор… столько музыки появилось у нижнебатуринцев!

Возле универмага Сергей Сергеевич остановил такси:

— Будьте добры, на Узловую.

— Узловую? — Юноша-шофер удивленно окинул взглядом пассажира. Подкатил к милиционеру. — Где она, Узловая? Ах, вон оно что — улица Красных партизан. Вас в больницу? Так бы и сказали.

Если в день похорон Соколова не обнаружила Даша «бабьего флигелька», то Сергей Сергеевич не смог теперь уже отыскать и само́й старой лечебницы, как и одинокого, тускло маячившего у деревянных ворот, шестигранного керосинового фонаря. На ее месте корпуса-близнецы: в правом больница и поликлиника, в левом — детская консультация и молочная кухня. Под тентом — белые, красные и голубые коляски. Мамы беседуют на скамейках в ожидании очереди. Подойти бы к ним да сказать: «Я — бывший земский врач Зборовский, работал здесь полвека назад. Вы слышали что такое „Капля молока“?».

Николай и Ольга поджидали его в сквере. Когда возвратился, их поразило его восковое лицо. И еще больше поразило, что он улыбается.

— Я, как в рассказе Аверченко, — сказал он, — прокрутил киноленту своей жизни в обратном направлении…

До Комаровки ходит теперь электричка. Но с того места, где они находились — от «пятачка» у больницы, — курсирует еще и автобус.

Он несся по гудронной дороге. По обеим сторонам шуршали колосья, затаив в себе еще неспелые зерна. «Ах, как я люблю природу!» — часто восклицает Верочка, но в деревню ее на аркане не затащишь.

— Домой? — окликнул из дальнего угла машины силач в белой рубашке: комаровский.

— В отпуск, — ответил Николай.

Попутчики скользнули глазами по Ольке, по Сергею Сергеевичу и, удовлетворив любопытство, занялись своими разговорами: привыкли летом видеть приезжих.

Автобус шел быстро. На стоянках выбрасывал часть пассажиров и принимал взамен новых.

Сергей Сергеевич не отрывал взгляда от окна. Там, за ним, — дороги, изъезженные «питерским земцем», дороги его юности. Сколько лет прошло с тех пор! Сотни городов объездил, в стольких селах побывал, в Комаровке — ни разу.

Остановились они в избе дяди Васи. Так называли Николай и Ольга крепкого шумливого старика. Будь Дарья Платоновна, признала бы в нем Агриппининого Васятку-плясуна, парня, который поджег усадьбу Кутаевских. Сергей Сергеевич не вспомнил его. Но ведь и сам дядя Вася не ведал, что перед ним тот самый объездной доктор, которого некогда видывал в Комаровке.

Благодатная тишина ли возымела действие или на редкость свежий воздух, но Сергей Сергеевич стал ощущать, как с каждым днем прибавляются силы. Он ходил из леса в поле, с поля на кладбище, от ветстанции в амбулаторию. По утрам час-другой даже работал над книгой. И, что радовало его, не уставал.

Многое и многих забыл профессор Зборовский. Но трагедия на берегу Комаровки ярко ожила в его памяти. Быть может, где-то тут и наткнулась ребятня на тюк со зверски изуродованным трупом старостовой невестки?

— Как мало наши дети и внуки знают о прошлом, — сказал он Николаю, опускаясь, чтобы передохнуть, на сваленные бревна-топляки. — Знают о нем из истории, из романов. Мало, очень мало мы, очевидцы, рассказываем о себе сами. — Ткнул палкой в сторону виднеющихся на опушке леса палаток туристской базы. — Единственно, чем я знаменит, — тем, что, дожив до семидесяти пяти, во многом оставался невеждой.

— Невеждой?

— Да. В свои зрелые годы я входил в жизнь слепышом. И десятой доли не понимал того, что ясно теперь каждому школьнику. То, что нынешнему поколению дается просто, естественно, ко мне приходило с муками. Я часто не умел делать так, как хотел.

Запнулся, опять задремал. Руки его застыли на коленях. Вдруг, не поднимая головы, произнес глухим полушепотом:

— Может ли отец отказаться от сына?.. Можно ли вырвать его из сердца?.. Это Вера Павловна думает, что я был холоден к нему…

Гложут, гложут его мысли о Петь-Петухе.

— Эгоизм, капризы. Он уверился, что все ему доступно, позволено. И верно: все доставлялось, как говорят спортсмены, «с первой попытки». А главное — тренером у него была Вера Павловна… — Круто повернулся. — Скажи, Николай, а разве я не виноват? Конечно, виноват, — и безнадежно махнул рукой.

Солнце окунулось в рыхлое облако. Николай докурил папиросу и выбросил в реку пустой коробок. Коробок медленно поплыл по течению: Комариха мелеет. Когда Нюра Кирпу в Техноложке завела «дело Колосова», когда грозила исключить из комсомола, он был зол, ненавидел ее, но никогда не отождествлял ее с комсомолом. А возомнивший о себе Петь-Петух так и не понял, что Родина нужней ему, чем такие, как он, ей.

— После войны я часто думал, отец, о том, что спасло нашу страну. «Средний американец» — обыватель, раньше влюбленный в доктрину «Америка для американцев», теперь влюблен в свой автомобиль. Франция пострадала из-за легкомыслия «средних французов». Гитлера подняли на пьедестал именно «средние немцы», взбунтовавшиеся колбасники. Наша победа над фашизмом была неизбежной потому, что — так уж сложилось исторически со времен революции — наши идеи призывали человека быть человеком-творцом, а не потребителем и стяжателем. «Средний русский…» Правда, сочетание таких слов звучит непривычно? Прости меня, отец, за откровенность, но Петь-Петуха, пожалуй, можно было бы отнести к «средним». Вот в этом-то и беда его.

Николай помог Сергею Сергеевичу встать:

— Олька всыплет нам, если опоздаем к обеду.

Повел его перелеском — так ближе.

Едва успели подойти к дому, как все вокруг потускнело. Воздух окрасился зеленоватой дымкой. Взбунтовалась пыль и пошла крутить воронками по дороге. Зашумели тополя и липы. Закачалась рябина. У кого сами по себе захлопнулись окна, у кого — распахнулись, вырвав наружу и вздув парусами тюлевые занавески. На крышах птичий галдеж. Внучонок дяди Васи гоняет по двору деревянный обруч, а Ольга торопливо сдирает с веревок белье, развешенное на просушку: не унесло бы.

Но нет, не дождь грянул — дробно застучал, отскакивая от крыш, стен и стекол, крупный град. Мальчонка набирает горстями ледяные орешки — и бегом под навес крыльца.

В полумраке комнаты седые брови Сергея Сергеевича кажутся клочками ваты. Глядя на него, погруженного в свои думы, Олька подтолкнула мужа: говори с ним, говори о чем хочешь, но говори!

Николай положил ладонь на сутулую спину Сергея Сергеевича:

— Не надо себя казнить. Мать о тебе столько хорошего рассказывала!..

— Я потерял право на ее хорошие слова о себе.

— Она тебя ни в чем не винила. Понимала, что с Верой Павловной у тебя больше общего.

— Общего?.. Да я за всю свою жизнь не переговорил с ней столько, сколько с Дашей за один час.

— Но ведь у матери не было никаких особых дарований.

— У нее был самый великий дар: она светилась своим светом. Своим, а не отраженным.

Град прекратился. Посветлело. Белые, желтые и оранжевые мотыльки атакуют раскрытые окна. Сергей Сергеевич постоял с минуту на пороге и, не оглядываясь, побрел вдоль улицы. На мокрой траве еще лежит ледяная крупа градинок. С крыш звучно падают капли.

Подошел к плетню. Остановился. Не видел следовавшего за ним сына.

Прошлым летом рухнула Андреянова халупа. Ее разобрали, а на том месте поставили новый сруб под детские ясли. И словно в память Даши, не тронули старого дерева — раскидистого тополя, далеко распластавшего по земле свои крепкие корни.

Примечания

1

Деньги (евр.).

2

Молитвенное облачение (евр.).

3

Молитвенный дом (евр.).

4

Товарищ (узб.).

5

Линии, соединяющие точки с одинаковым уровнем стояния грунтовых вод.

6

Санитарно-эпидемиологическая станция.

Content

Светись своим светом

Часть первая ПИТЕРСКИЙ ЗЕМЕЦ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Часть вторая ИЗ РАЗНЫХ ГНЕЗД

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Часть третья ПОЛЫНЬ… ПОЛЫНЬ…

Часть четвертая СВЕТИСЬ СВОИМ СВЕТОМ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Примечания