Стефания Андреоли

Молодые, но взрослые: поиск доверия себе и своим решениям

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2023 Mondadori Libri S.p.A., originally published by Rizzoli BUR, Milano, Italy. Published by arrangement with ELKOST International literary agency, Barcelona

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Аннализе,

моей самой любимой молодой взрослой

– Это слово звучит из каждого утюга, но я не понимаю, что оно означает.

– Какое слово?

– Аутентичный. Что за хрень такая – аутентичный?

– Ну… это значит, что в словах человека есть какое-то содержание, они не просто так сказаны. Что там более глубокий смысл.

– Ну конечно! Как же без этого… Так, посмотрим… Возьмем стихотворение Тумаса Транстремера[1]:

Я лежу на кровати, раскинув руки.

Я – якорь, который зарылся как следует

и удерживает громадную тень, она там наверху

плывет, великое неизвестное, часть которого я сам…[2]

Это и есть аутентичность?

– Да.

– А я ничего не испытываю. Совершенно ничего. Может, эта аутентичность – мыльный пузырь? Или со мной что-то не так?

– А ты как думаешь?

«Любовь и анархия»[3]

О чем эта книга

По мне, неспособность человеческого разума соотнести все, что вмещает наш мир, – это великая милость. Мы живем на безмятежном островке неведения посреди черных морей бесконечности, и дальние плавания нам заказаны. Науки, трудясь каждая в своем направлении, до сих пор особого вреда нам не причиняли. Но в один прекрасный день разобщенные познания будут сведены воедино, и перед нами откроются такие ужасающие горизонты реальности, равно как и наше собственное страшное положение, что мы либо сойдем с ума от этого откровения, либо бежим от смертоносного света в мир и покой нового темного средневековья.

Говард Филлипс Лавкрафт «Зов Ктулху»[4]

Мозаика из фрагментов реальности

Я открыла для себя творчество Лавкрафта в старших классах. Уроки заканчивались в час дня. Автобус, на котором я добиралась домой, приезжал в час пятнадцать, и пятнадцати минут как раз хватало, чтобы дойти до остановки. Путь пролегал мимо газетного киоска, который и сейчас стоит на городской площади. В нем продавались дешевые книги, по тысяче лир за штуку, я могла их себе позволить, чтобы утолить жажду чтения. Тоненькая книжечка в мягкой обложке, напечатанная на желтой бумаге, была антологией рассказов от По до Метерлинка, куда входил и Лавкрафт, и ничто не предвещало, что она окажется сборником страшных рассказов.

Если цитата в начале главки встревожила вас, знайте: она производит такое же впечатление и на других читателей, что говорит о силе воздействия текста. Лавкрафт намеренно пытается нарушить ваш покой, и, если он достигает цели, дело не в тревожности читателя, а в мастерстве автора.

У меня нет цели испугать вас. Напротив, установка, которую я себе дала, – обнаружить связь между некоторыми элементами настоящего. Составить мозаику из фрагментов реальности, в которой все мы – молодые и не очень – живем, в диапазоне от главных действующих лиц, авторов своей жизни, до жертв. Моя цель – найти третий путь, альтернативный ужасному проклятию, которое описал Лавкрафт: не путь безумия (учитывая мою профессию, признаюсь, что считаю его вполне вероятным) и не путь нового темного средневековья, подпитываемого блаженной слепотой (которое, допускаю, может одержать верх).

Я полагаю, что все еще возможен другой путь. Он подразумевает, что мы держим глаза широко открытыми, собираем данные о реальности, складываем их вместе, как части головоломки, и получаем результат.

Увидев его, не сходите с ума и не впадайте в отрицание.

Действуйте исходя из него.

Их не понимают, им не верят, смотрят на них свысока

Вот уже несколько лет меня занимают проблемы молодых взрослых. Еще до пандемии COVID-19 стали говорить, что дети преждевременно взрослеют, а этап подросткового периода может исчезнуть из возрастной классификации. Незанятым оказался важный сегмент – между преждевременно взрослеющими детьми и пожилыми, в чьих руках сосредоточена власть (в мире труда, в политике, в области информации). Молодежь поместили в одну категорию с младшими братьями и сестрами.

Сложилось впечатление, словно молодые взрослые и не существуют вовсе или представляют собой некую эктоплазму, основу для дальнейшего развития. Их замечают, конечно, но исключительно из-за риска, что они наводнят публичное поле, а не потому, что начнут жить в нем, и еще менее – потому, что начнут им управлять.

До наступления коронавируса о молодых взрослых практически не заговаривали. А если и заговаривали, объявляли дефективными и испорченными, отказывая как в праве на традиционные проказы подросткового возраста, так и в праве на привилегии, свойственные взрослым.

До наступления коронавируса о молодых взрослых практически не заговаривали. А если и заговаривали, отказывали как в праве на проказы подросткового возраста, так и в праве на привилегии взрослых.

Их существование игнорирует политика и замалчивают СМИ. Их не учитывают при оценке потребительской корзины, высмеивают на рынке труда. Они заложники семей, в которых родились. Таков жизненный опыт молодых людей в диапазоне от двадцати до тридцати лет, а также – с некоторыми особенностями, которые мы далее рассмотрим, – от тридцати до почти сорока. Их существование давно причиняет дискомфорт, но никто еще не рассматривал его системно.

Когда в 2003 году я защитила диплом по феномену молодых взрослых, в библиотеках почти не было материалов на эту тему. Появлялись первые статьи, какие-то главы в специальных изданиях, но фактически до середины девяностых список литературы на эту тему был очень коротким. Что касается общественного мнения в Италии, оно обратило внимание на этот вопрос гораздо позже.

Научный руководитель предложил мне заняться именно этой темой, чтобы ему не скучно было работать над моим дипломом и мы оба могли узнать для себя новое. Я начала исследования, когда сама была молодой взрослой – мне было двадцать три года, – и перенесла самое горькое на тот момент разочарование, если не считать любовных неудач: профессор остался недоволен моей работой. Научный реванш я беру только сейчас, двадцать лет спустя, снова возвращаясь к этой теме. Сейчас публикаций стало гораздо больше, активно ведутся исследования. Молодые взрослые становятся предметом обсуждения на различных площадках, об их проблемах говорят, и на этом я хотела бы остановиться отдельно.

О молодых взрослых систематически стали говорить лишь пару лет назад (осенью 2021 года я провела TED Talk, в котором как раз и заявила, что этой теме уделяется слишком мало внимания). При этом их не всегда представляют в хорошем свете. Причина? Даже если они заявляют о себе, их не понимают, им не верят или смотрят на них свысока.

Первыми о юношах и девушках старше восемнадцати со мной заговорили их матери. Они приходили в мой кабинет с тревогой за судьбу сыновей и дочерей, рассказывали, что дети застопорились в развитии, у них затянулся подростковый возраст, они крайне зависят от семьи, никак не могут завязать серьезных романтических отношений и не имеют какого-либо будущего. Они делились болью и пытались заочно подвергнуть своих детей психотерапии.

Матери говорили, что их взрослые дети – мальчики и девочки с психологическими проблемами, им сложно приспособиться к жизни. Проблемы проявлялись волнообразно, и, когда наступала ремиссия, о них почти забывали – благодаря оптимизму родителей. Ведь родители всегда надеются, что на самом деле ребенок здоров и не нуждается во внимании профессионалов – разве что в любящей поддержке мамы и папы.

Этих молодых людей еще детьми или на пороге подросткового возраста приводили к моим коллегам, но они не задержались в терапии надолго. Кому-то сказали, что никакая терапия не нужна и мама излишне бдительна; кто-то почувствовал себя некомфортно; другие при первых признаках улучшения решили, что специалист не нужен.

Однако каждый из них в определенный момент может заявить: я нуждаюсь в протянутой руке, помогите преодолеть тяготы жизни, у меня незаметное, одинокое, ничтожное существование. Но к этому они приходят уже после совершеннолетия, когда с юридической точки зрения у них есть право жить, как им хочется, – при условии, что они не причиняют никому физического вреда. Один из немногих способов обращаться с ними достойно – это уважать их взросление.

Это сыновья и дочери, у которых уже случался кризис, иногда несколько. Они росли в семьях, которые делали вид, что ничего не происходит. Им оказывали помощь в медицинских учреждениях, в психологических группах, на психотерапевтических сессиях. Возможно, их подвергали и принудительной госпитализации.

Я расскажу о них, о «сломанных» молодых взрослых, – возможно, не в этой книге, в другой. Здесь поговорим о молодых взрослых, которые наиболее многочисленны, – это новые субъекты изучения антропологии и клинической психологии. Они часто потрепаны жизнью, но у них нет психиатрических диагнозов. Разберемся, кого они собой представляют, с какими жизненными тяготами сталкиваются. Я подскажу, как помочь им пережить испытания и исправить допущенные ошибки.

Эта книга – для них. Потому что однажды в мой кабинет стали приходить не только подростки, но и матери молодых взрослых, а иногда – и отцы. А затем встреч со мной неожиданно стали искать и сами молодые взрослые – десятками.

Я взялась за эту работу, потому что запросы на консультации и начало психотерапии превратились в масштабный призыв о помощи. Вместе со мной выслушать их должны и остальные взрослые.

Как учил меня мой преподаватель, психоаналитик Серджио Эрба[5], предложение должно быть ответом на определенный вопрос. Однако я думаю, не все вопросы имеют на конце вопросительный знак. Некоторые подразумеваются или задаются на языке намеков.

Многие молодые взрослые приходили на мои сеансы, конференции и презентации, рассказывали о своем опыте в соцсетях. И я обратила внимание, что ими не занимается никто, они сражаются за право голоса хотя бы применительно к собственной жизни. И хотя их голоса начинают звучать, в этом только их собственная заслуга. Сделать проблемы молодых взрослых темой широкого обсуждения – цель этой книги.

Выслушивая истории и изучая вопрос, я пришла к выводу: за молодыми взрослыми признаются только обязанности (учеба и/или работа, быть зрелыми, ответственными, производительными, успешными, работать с отдачей, самостоятельно прокладывать путь к собственному будущему, обеспечивать наше счастье – одним словом, станьте уж наконец просто взрослыми и не мешайте). В этом обман и несправедливость, но в то же время – и путь к решению.

Почему-то считалось, что молодые взрослые ущербны, бездарны, не готовы к участию во взрослой жизни.

Было ощущение, что старшие – поколение Х (родившиеся с 1965 по 1980 год) и бэби-бумеры (родившиеся с 1946 по 1964 год) – не готовы думать о молодых взрослых в хорошем ключе. Это означало бы услышать их, более того – чему-то у них поучиться. А вдруг придется иметь дело с изменениями, которые они предлагают, – это было бы трудно игнорировать.

Любые перемены принимать трудно. Малыши испытывают стресс, когда их приводят в детский сад. Подростки теряют душевное равновесие, когда их тело меняется под воздействием гормонов. Конец чего бы то ни было мы воспринимаем как нечто печальное – еще до того, как поймем, что именно сулит нам новое. Переезды сводят нас с ума. Разлуки и отъезды воспринимаются как маленькая смерть. Новая работа, даже если мы мечтали о ней всю жизнь, пугает, и на пару минут нас охватывает желание вернуться к положению рабов в Древнем Риме, только чтобы не брать на себя ответственность: мы боимся с ней не справиться.

Я предлагаю себя в роли рупора для голосов молодых взрослых. Важные вещи нужно донести до каждого: до верхушки, принимающей решения, до членов семей молодых взрослых, интеллигенции – всех, кто неравнодушен к миру. Общество должно заметить тех, кем долго пренебрегали.

Ребенок, подросток, взрослый

Жить на все сто

Подростковый возраст был открыт в 1904 году Стэнли Холлом[6], который обозначил его специфику в жизненном цикле человека как ответ на определенную потребность. Так всегда бывает, когда возникает что-то новое.

Что же это была за потребность? Интерес к молодому поколению стал расти в Соединенных Штатах в конце XIX века по социальным причинам. В страну стекались люди со всего мира, там формировалось смешанное, меняющееся общество, оно находилось в процессе становления и нуждалось в защите. Если интеграционная политика терпит неудачу, наличие этнических групп с особыми корнями и традициями может привести к социальным отклонениям и появлению преступности.

Из-за упадка, бедности и отсутствия социальных лифтов улицы американских городов были тогда заполнены молодыми людьми, которые, желая найти дело по душе и занять время, объединялись в банды. Молодые люди привлекали к себе внимание, потому что было необходимо покончить с грабежами и кражами.

Каким образом? Назову один способ: именно тогда на свет появились американские high schools[7]. Их задумали как физические пространства, куда можно было поместить детей и подростков на большую часть дня, чтобы те не слонялись по округе без дела, покушаясь на общественный порядок, сумки и кошельки.

Тогда Стэнли Холл еще не опубликовал книгу «Подросток» (1904), но уже работал над ней, наблюдая за шестнадцатилетними (чтобы определить для исследования медианный возраст). Вскоре он описал их в своей работе, как ни один автор до него не делал, – он увидел в них жажду жизни и потребность жить на все сто. Ты либо сможешь переболеть этим в подростковом возрасте, либо надеешься, что такое желание проявится позже, – а если не проявится, возможно, с тобой не все в порядке.

Подросток – уже не ребенок, но еще и не взрослый. Ему необходимо дистанцироваться от родительской семьи, чтобы подготовить почву для дебюта в команде взрослых.

С тех пор стали официально признавать фазу развития, когда человек уже не ребенок, но еще и не взрослый; когда человеку необходимо дистанцироваться от родительской семьи, чтобы подготовить почву для дебюта в команде взрослых. В последнее время внимание к этому периоду жизни усилилось, его существование оказывается под вопросом. Подростки не перестанут попадать в переделки, но в этом возрасте они пользуются (печальным и болезненным) «преимуществом»: могут представлять опасность для себя и других, если им нужно, чтобы их услышали.

Чтобы их услышал кто? Взрослые.

Маленькие человечки

За несколько веков до этого открыли детство. Корректнее сказать, признали. Первым об этом в 1960 году написал историк-медиевист Филипп Арьес[8]: так называемое чувство детства (особенное отношение взрослых к детям, пока они остаются таковыми) возникло в XVIII веке вместе с буржуазным пониманием семьи.

До Средних веков дети воспринимались как взрослые в миниатюре, маленькие человечки.

До Средних веков дети воспринимались как взрослые в миниатюре, маленькие человечки. С момента, как они начинали ходить (примерно в возрасте одного года), их поглощал мир взрослых: с ними разделяли досуг, игры и работу. Хорошо знакомые с этой темой читатели знают, как Арьеса критиковали: мол, он не принял во внимание эмоциональные отношения между родителями и детьми, ограничившись датировкой изменений. Но отдадим себе отчет: мы ушли от восприятия ребенка исключительно как маленького взрослого только тогда, когда изменение социально-экономических условий, в особенности в Европе, обусловило необходимость этих изменений. Необходимость, приправленную интуитивным чувством: если с детьми обращаться как с детьми и в этом качестве их воспитывать и обучать (а не только натаскивать на выполнение специфических задач, словно они лишь невысокие и безволосые взрослые), они в будущем смогут стать не только продуктивными, но и очень конкурентоспособными. Другими словами, тогда впервые задумались: если к детям лучше относиться и обучать, они потом смогут найти место на рынке занятости.

Подростков не замечали, пока они не стали источником беспокойства. Понятие о детях зародилось в социальном сознании четыре века назад. Они должны были однажды превратиться во взрослых, которые смогут сделать карьеру.

Сегодня все снова меняется. Возникают новые варианты детства, мы опять начинаем воспринимать детей как маленьких взрослых, – я как раз на днях читала о существовании страницы в соцсетях пары четырехлетних детей, жениха и невесты. Она с красной помадой на губах, он приучен вести себя как мужчина, который никогда и ничего не должен просить. Уже несколько лет как появилась категория детей-тиранов: «Док, ведь ничего страшного, если мой шестилетний сын шантажирует меня и ест, только уткнувшись в планшет? Ведь главное – чтобы он доел все, что у него на тарелке, правда?» В раннем возрасте начинают проявляться атипичные формы предподросткового возраста: «Мама, в параллельном пятом классе девочка ходит в школу с накладными ногтями и с накрашенными ресницами, можно мне тоже так?» Детям разрешается зарабатывать деньги и завоевывать популярность в социальных сетях, пользуясь лакуной в законодательстве, которую, хочется надеяться, закроют, хотя я и опасаюсь, что при отсутствии коренных изменений в культуре этого будет недостаточно.

В чьей культуре? В культуре взрослых.

А взрослые были всегда

Да, именно в культуре взрослых. Как обитатели демографического и психосоциологического сегментов, они не нуждаются в представлении: взрослые существовали всегда. Даже так: они существовали с самого начала, и не было никого, кроме них. И не всегда – уж определенно не сразу – они замечали существование и других или же особые потребности самых маленьких и молодежи.

В сюжете о сотворении мира первые люди – мужчина и женщина, а не пара младенцев. Мир начался с того, что в центр мироздания поместили именно взрослых. Взрослый – главный герой.

Обратимся к сюжету о сотворении мира. Там первые люди – мужчина и женщина, а не пара младенцев. Выходит, мир начался с того, что в центр мироздания поместили именно взрослых. Так сложилось. Главный герой – взрослый, он может жить самостоятельно, без посторонней поддержки, кроме как в случае с сотворением мира (там все-таки присутствует воля Бога).

Мне лично это кажется интересным. Я считаю, что превосходство взрослых вполне соответствует филогенезу человечества. Взрослые всегда оставляли за собой право творить Историю в качестве главных героев и крепко за него держались.

Взрослые хотят, чтобы однажды их дети стали такими же, как они, и не желают, чтобы подростки доставляли им слишком много забот.

Взрослые хотят, чтобы однажды их дети стали такими же, как они, а то и превзошли их успехи (пусть дети и подпитывают эти надежды только до тех пор, пока остаются маленькими и относительно не способны по-настоящему воспользоваться своими привилегиями), и не желают, чтобы подростки доставляли им слишком много забот.

Самореализация человека продолжается до его последнего вздоха. Но осмелюсь утверждать, что особенность жизненной фазы взрослость заключается в том, что речь идет не о фазе развития: взрослые – это люди, которые уже выросли. Их жизненные навыки улучшаются, они еще будут меняться, но их психологическое развитие в основном завершено. Структура личности фиксируется, достигается способность жить по-своему и предъявлять миру свой образ бытия, то есть свою идентичность.

По мере увеличения продолжительности жизни взрослость становится самым продолжительным периодом.

Взрослые есть взрослые, они на самом верху по преимущественному праву, по неписаному закону: они всегда были там. Их туда никто не ставил, они устроились там сами, с комфортом, и нетрудно понять, почему им это понравилось.

Взрослые придумали детство и юность, когда это им понадобилось. Они – порождающие субъекты, которые до того, как дать определение детям, а впоследствии и подросткам, создали их, привели в этот мир и регламентировали их существование.

Взрослые испокон веков давали жизнь другим людям, но их никто не порождает. Взрослый все делает сам, и себя он тоже создает сам.

Дети зависимы, неопытны, не уверены в себе, нуждаются в старших. Подростки непредсказуемы, непостоянны, импульсивны, нарушают правила, дерзят. Но почему взрослые – зрелые, самодостаточные, надежные – сегодня встречаются не так часто?

Взрослых ни с кем не спутаешь, ни с детьми, ни с подростками. Дети зависимы, неопытны, не уверены в себе, незрелы и нуждаются в старших. Подростки отличаются непредсказуемостью, непостоянны, импульсивны, дерзки, они гедонисты, нарушители правил. Но как мы объясним, что сегодня субъекты антропологии – крепкие, зрелые, самодостаточные, надежные, заметно отличающиеся от детей и подростков – встречаются не так часто?

Кризис взрослости

Взрослоцентричная история

Если бы сегодня пришлось описать жизнь взрослых, которая существовала всегда и была оправданна сама по себе, без потребности в объяснениях, мы бы оказались в затруднении. Можно сказать так: взрослые сами определяли, кто они есть и какими должны быть все остальные. Нет никакой необходимости, чтобы кто-то другой обосновывал их существование и приклеивал на них этикетки, давал определения или выносил суждения. История человечества всегда была взрослоцентричной.

Простить все самим себе и почти ничего собственным детям – большое преимущество, которое «опыт» предоставляет людям.

Эту трагическую правду показал шведский писатель Стиг Дагерман в книге «Обжегшийся ребенок»[9], в которой Бенгт, двадцатилетний главный герой, в письме самому себе пишет: «Прийти к тому, чтобы простить все самим себе и почти ничего собственным детям, – большое преимущество, которое опыт предоставляет людям. То, что родители называют опытом, – попытка, до циничного успешная, отрицать все, что было удивительно чистого, правильного и настоящего в их юности».

Так было до тех пор, пока взрослые не оказались в очевидном кризисе. Он стал результатом психологических, социальных, экономических и исторических потрясений, которые в последние десятилетия подвергли их опасности и заставили усомниться, что роль взрослых – быть осью, вокруг которой вращается все человеческое существование.

Мне дороги дети и их удивительная душевная красота. Но детство не всегда прекрасно. Оно может быть несправедливым и несчастным. Вы оказываетесь в нем, независимо от собственных желаний, словно бросая монетку в надежде выиграть в лотерею, – вы рождаетесь в тех обстоятельствах и той семье, которые вам достались. Писательница Фланнери О'Коннор беспощадно права, говоря, что любой, кто пережил свое детство, имеет достаточно информации о жизни и готов смело встретить ее оставшуюся часть. Я считаю, что чем подросток старше, тем лучше, но также знаю, что редко когда можно чувствовать себя хуже, чем в плюс-минус шестнадцать лет. Это не такая уж завидная фаза развития, если она затягивается.

С другой стороны, взрослая жизнь – она, безусловно, не лишена боли и несправедливости, – на мой взгляд, представляет собой зенит, наивысшую точку жизненного пути, которая дает тем, кто ее достигает, возможность жить в полной мере, самостоятельно принимать решения и пожинать их плоды.

Или, по крайней мере, так оно в теории.

Взросление должно представлять собой нечто желанное.

Не слишком торопясь вступить в эту пору, молодые люди, однако, должны стремиться к этому. Да, они будут вынуждены попрощаться с беззаботностью, но взамен они обретут власть, то есть получат возможность поступать, как считают нужным, и привилегию не спрашивать разрешения.

В моем понимании быть взрослым – значит достичь того этапа своей жизни, когда разрешения ты спрашиваешь только у самого себя.

Однако я постоянно нахожу доказательства: никто не хочет становиться взрослым. Причин этому несколько, и я назову первую: у нас нет достоверных описаний взрослой жизни. А как можно стать кем-то, если ты не знаешь, что именно этот кто-то собой представляет? Трудно стремиться к цели, когда не знаешь, на каком расстоянии от нее находишься, какого цвета ленточку нужно будет перерезать, после какого сверхчеловеческого усилия последует напиток с минеральными солями и облегчение. Как понять, что ты стал взрослым, если даты рождения в паспорте уже недостаточно? Как определить, кто действительно взрослый, если нас радуют самостоятельные и ответственные дети (!) и если это мы, а не подростки, поливаем оскорблениями в социальных сетях людей, заходя с фейковых аккаунтов, в то время как подростки, наблюдая за этим, закатывают глаза?

На мой взгляд, причина, по которой нам не хватает ясности в вопросах зрелости, не столько в том, что мы не знаем, кто такие взрослые. Мы не понимаем, куда они пропали. А если взрослые перестали быть взрослыми, транслируется негативная реклама взросления. Ее посыл: даже взрослые теперь не заинтересованы в том, чтобы быть взрослыми.

Но тогда… кто же такие взрослые сегодня?

Кто такие взрослые?

Я провела дома небольшой антинаучный опрос, задав вопрос: кто такие взрослые?

Для Аньезе, которой десять с половиной лет, взрослые – это те, кому уже исполнилось восемнадцать. Взрослые – это совершеннолетние. Ее мнение поразило меня проницательностью: она имеет в виду юридическую ответственность. Это отвечает не на все вопросы, но видение Аньезе имеет смысл. Интересно, откуда она это взяла? Она говорит, что слышала об этом от меня.

Дельфина, которой еще не исполнилось восьми, заявила, что взрослые – это мамы и папы.

Этот ответ умиляет, и я нахожу разницу в развитии девочек очень интересной. Моя младшая дочь фактически заявляет, что взрослая – это я. Для нее по-прежнему преобладает эмоциональное значение фигур, имеющих для нее жизненную важность, – до такой степени, что это первый приходящий ей в голову весомый ответ почти на любой вопрос.

Мой муж Кристиано, ему сорок семь, ответил мне, что взрослые – это люди, которые берут на себя ответственность, и его ответ особенно полезен для моих целей.

С эволюционной и психологической точки зрения это убедительно: ответственность прямо пропорциональна взрослению и росту, и субъект не может считаться вполне взрослым, если он не берет на себя ответственность.

Именно по этой причине мы говорим о некоторых людях (взрослых по паспорту), что они инфантильны или незрелы. Это происходит, когда мы сталкиваемся с историей о ком-то, кто, как нам рассказывают, постоянно ведет себя недобросовестно и неблагоразумно. Иными словами, не принимает на себя обязанности, которые, согласно Оксфордскому словарю, подразумевают соответствие принятой на себя роли или поведению, поскольку предполагают согласие с любыми последствиями, особенно с точки зрения моральных или юридических наказаний (тут Аньезе ухмыльнулась бы исподтишка).

Ответственность прямо пропорциональна взрослению. Субъект не может считаться взрослым, если не берет на себя ответственность. Поэтому мы говорим о некоторых взрослых, что они инфантильны или незрелы.

Я расширила выборку, спросив у своих подписчиков в соцсетях: кто для вас взрослые? Этот метод исследования не принесет мне признания статистиков, но из двухсот пятидесяти тысяч человек, читающих меня, за несколько минут ответили сотни. Прошу поверить на слово, не вдаваясь в цифры и проценты, что основная часть отвечала примерно так же, как мой муж. Люди написали, что взрослость равняется способности принимать на себя ответственность, при этом перечисляли и дополнительные качества: самостоятельность, способность делать выбор, независимость, готовность заботиться о других и справляться со своим прошлым.

Однако для меня вопрос усложняется: что делать с исключениями? По-другому: являюсь ли я взрослым только в том случае, если всегда отвечаю за себя и свои поступки? Думаю, что нет, иначе вместо зрелого субъекта мы рискуем оказаться человеком, живущим по принуждению; навязчивым, следующим стереотипам индивидуумом, признающим только жизнь без непредвиденных событий, сюрпризов, отклонений от маршрута, препятствий и так далее и тому подобное.

И опять же, что делать, если взрослый человек подписал (более или менее символично) договор о принятии на себя ответственности, с которым он вступает в противоречие? Перестает ли человек быть взрослым, если, например, решив прожить всю жизнь с одним партнером, он влюбляется в другого? Некоторые отвечают утвердительно, мол, речь в таком случае идет о подростковом или безответственном поведении, особенно если в союзе родились дети. Но можно сказать прямо противоположное: с готовностью встречая лицом к лицу новые события в его жизни, этот человек демонстрирует мужество, уважение и ответственность за свои чувства и чувства других людей – то, что мы назвали бы взрослым поведением.

Я бы сказала, что цифры говорят сами за себя. Каждые пять минут в Италии подается заявление о расторжении брака, в целом 267 заявлений в день. С 2010 по 2019 год число разводов увеличилось на 11 %[10]. Так что же, все эти люди, которые каждый день подают на развод, более или менее взрослые?

Мало того, я даже не знаю, можно ли считать действительным этот критерий, чтобы понять, кто такие взрослые.

Согласно учебникам, от взрослого ожидалось бы следующее:

• он произвел на свет потомство (но в наши дни не стоит ли считать более взрослыми людей, которые тоже хотят ребенка, но сделали иной выбор в этом агонизирующем, перенаселенном мире, где на всех не хватает ресурсов, где существуют дети, лишенные биологической семьи и живущие в детских домах?);

• отделился от семьи, в которой родился (но с учетом хромающей социальной и семейной политики и родителей, которые живут все дольше и дольше, сколько вы знаете людей, которые действительно перерезали пуповину?);

• у него есть более или менее стабильная работа, благодаря которой он может обеспечить собственные потребности и, возможно, потребности людей, от него зависящих (начиная с кризиса 2008 года комментарии здесь кажутся мне даже излишними);

• инвестировал в стабильные и, по словам Вилли Пазини[11], когда он говорит о здоровых отношениях, взаимные, близкие и устремленные в будущее[12] отношения (боюсь, это вступает в противоречие с данными о разводах и исследованиями психологов на тему измен, падения либидо, полового воздержания; достаточно сказать, что для психоанализа полная зрелость связана с достижением половой зрелости);

• он активен и вносит свой вклад в общество, в котором живет во взаимозависимости с другими (боюсь, на самом деле это касается не всех; в качестве примера приведу фильм «Не смотрите наверх»[13], шедевр Адама Маккея 2021 года, в котором население мира, столкнувшись с надвигающейся на планету опасностью, реагирует легкомысленно, эгоистично и жадно, пробуждая в зрителях такие мысли: во-первых, Леонардо Ди Каприо, как всегда, лучший, во-вторых, черт возьми, мы действительно такие и есть!).

Взрослые люди, находясь у руля своей жизни, своей семьи, учреждений, правительства, долгое время не позволяли никому управлять собой. Их статус власти (производственная, исполнительная, экономическая, эмоциональная, юридическая, индивидуальная, коллективная), если суммировать, заключался в обретении свободы и возможности делать то, что они хотели, – и этого было достаточно, чтобы не задавать себе других вопросов и не терпеть никаких просьб со стороны.

Однако оказывается, что это описание недостаточно, неудовлетворительно и нерепрезентативно.

Мы начали спрашивать себя, что значит быть взрослым сегодня, потому что настоящий вопрос, на который мы хотим получить ответ, заключается в том, как стать взрослым в наши дни.

Как стать взрослым в наши дни?

Что делает взрослый человек в двадцатые годы нового века? Взрослый больше не занимается воспитанием своего потомства (если оно у него есть) – оно воспитывает себя само. Потомству предоставляется возможность поступать как вздумается, по принципу «лишь бы дитя не плакало», чтобы взрослому не приходилось терпеть нытье из-за установленных границ и правил.

Взрослый перестал олицетворять собой порядок. Я как-то присутствовала на совещании, где женщина задала говорящему вопрос и начала смеяться и болтать с людьми, сидящими рядом, не выслушав ни единого слова из ответа.

Взрослый теперь ни в чем не уверен и, следовательно, не может быть заслуживающим доверия источником информации для более молодого поколения, поскольку, как пишет Розелла Посторино[14] в своей прекрасной книге «Я, мой отец и муравьи», по мере увеличения доступности информации приумножается скептицизм, а не знание.

У взрослого теперь нет униформы, включающей дресс-код, список предпочтений, а также набор правил поведения, которые проводят границу и отделяют его от более молодых. Зачастую он подражает таким же молодым, как он сам, и вместо того, чтобы снобистски дистанцироваться от них, считает их товарищами по команде, к которой он никогда не переставал принадлежать (на днях моя клиентка отозвалась о коллеге своего сына как о мальчике, а ему, должно быть, лет пятьдесят – пятьдесят пять).

В 2016 году психоаналитик Массимо Амманити[15] в книге «Подростковая семья»[16] ввел термин взрослок (взрослый + подросток). Он пишет: «Психологию подростков исследовали неоднократно, начиная с книг Стэнли Холла, но мир молодых людей (до тридцати лет) так и представляет собой черный ящик. Этому возрасту все еще свойственны поиск идентичности, подростковая неуравновешенность, отчуждение, ощущение нахождения между двух огней: миром взрослых и пубертатом. Эти молодые люди производят впечатление жизни в состоянии стабильной нестабильности, словно они не выбрали еще для себя направление, в котором собираются двигаться. Они продолжают грязнуть в тысячах предложений и проектов, видимо не отдавая себе отчета в том, что их время уходит… Они оторваны от реальности, нетерпимы к любым ограничениям и не желают ни от чего отказываться, поскольку ожидают маловероятной развязки, благодаря которой в их жизни все устроится».

Мне не нужны пояснения к этому портрету молодых людей.

Я окончила университет в 2003 году, защитив диплом о появлении young adulthood[17] – об этом тогда мало кто слышал. Исходя из моего опыта, «взрослостковость», выделенная Амманити, должна быть расположена дальше по шкале фаз развития и относиться больше к собственно взрослым, чем к молодым.

Мы больше не можем наблюдать за молодыми взрослыми и изображать их так, как это делалось до сих пор. Неудивительно, ведь так их изображали именно взрослые.

Добро пожаловать в затруднительное положение?

Так кто же такие взрослые? Сегодня взрослые – это люди, оказавшиеся в затруднительном положении. Эти субъекты антропологии так и не созрели и бесконечно продлили фазу взросления, которая превратилась в образ жизни и фактически в постоянный кризис. Но их стиль – делать вид, что ничего не происходит, вести себя как голый король, попавший на званый прием.

А в это время разворачиваются кризисы – экономический, энергетический, экологический, правительственный, психологический, климатический, кризис ценностей, брака, подростков, молодежи, рынка занятости. Об этом твердят повсюду и во всевозможных вариациях. Эта тема не только не представляет собой табу, но и, кажется, почти успокаивает и помогает найти оправдание: если есть кризис, можно во всем винить именно его. Кризис – ответ почти на любой вопрос, он всегда готов прийти на помощь. Однако все эти формы кризиса помогают отвлечься от внутреннего кризиса на внешний.

В моей работе это свойственно тем, кто чувствует себя хуже всех.

Кризис родительства. Здравый смысл теперь на помойке?

Дебора, одна из участниц моего опроса в соцсети о своем отношении к взрослым, ответила удивительным образом: «Взрослые существуют, пока ты маленький. Затем они постепенно исчезают и вымирают, и в какой-то момент ты начинаешь задаваться вопросом: а существовали ли они вообще когда-нибудь?»

В рубрике, которую я веду по вторникам в соцсетях, проявился один из кризисов взрослости. Подписчица спросила, в каком возрасте можно отпускать сына на улицу одного. Я не знала, сколько лет ее сыну, почему возник этот вопрос, почему она сама не может на него ответить, какие примеры видит вокруг, каким был ее личный опыт в детстве, говорила ли она об этом со своим мужем, и если да, то в каких выражениях, о чем просил сам ребенок, – и решила, что отвечу ей с точки зрения закона. В нашей стране этот возраст устанавливается с четырнадцати лет. Если родитель отпустит одного на улицу ребенка, который еще не достиг четырнадцати, это будет квалифицировано как оставление несовершеннолетнего без присмотра.

Последовавшее за этим шокировало и меня, и моих подписчиков. Многие осознали, что доверяли своих годовалых детей дедушке, а он оставлял их дома одних, чтобы сходить в кофейню. Вверяли двухлетних детей пятилетнему брату, пока маме нужно было быстренько съездить в офис. Оставляли чад спать в гостиничных номерах, пока сами ужинали в ресторане. Малыши ночевали одни в машине, пока их отец, который развелся с их матерью и с которым они должны были проводить выходные, пропускал по бокалу пива с друзьями.

В тот день мои подписчики в соцсетях разделились. Одна половина возмущалась (были и родители, но большинство были чьими-то детьми), другая ополчилась… на меня. По их словам, я:

• преувеличивала;

• занималась терроризмом;

• имела плохое представление о том, как устроена жизнь в маленьких городках (примечание: я живу с семьей в месте, население которого не насчитывает и тринадцати тысяч душ, – уж точно не мегаполис);

• не понимаю, что дети становятся самостоятельными, когда мы подвергаем их опасности (?!);

• не осознаю, что матери тоже работают (!!!);

• возможно, я не в курсе, что во втором классе дети одни возвращаются в пустой дом и сами себе готовят обед…

…И ничего, прекрасно выросли.

Я в этом не уверена. У меня есть клиенты, которые в восемь лет меняли подгузники новорожденным братьям и сестрам, укачивали, давали им бутылочку, проверив, нужной ли она температуры, – потому что отец их в это время находился неизвестно где, а мать говорила, что помогать по дому – их обязанность. Если затем им и удалось познакомиться с другими моделями семьи, более уважительно относящимися к детству, как к младенцам, так и к восьмилеткам, они со временем оказывались в длительной терапии, где им приходилось идти через глубокие трансформации, чтобы переписать сценарий своей жизни.

Вернемся к нашей теме. Как мне кажется, теперь речь идет о том, что кризис взрослых особенно отчетливо проявляется в кризисе роли воспитателя.

Моим коллегам уже на протяжении нескольких десятилетий известно, что построенная на принципе привязанности друг к другу и диалога семья, пришедшая на смену традиционной, нормативной и патриархальной семье, представляет собой скорее хаос, чем шаг вперед по пути прогресса. Как я показала вам на примере закона об оставлении несовершеннолетних без присмотра, упорядоченность и здравый смысл отправились на помойку, и от них не осталось и следа. Каждая семья, получив прекрасную возможность наконец-то начать жить по-своему (читай – здраво), столкнулась вот с чем. Пока правила навязывались другими, люди могли чувствовать себя в их рамках более или менее комфортно. По крайней мере, они распространялись на всех.

Смысл свершившейся революции не в том, чтобы (как в результате вышло) оказаться в заложниках у детей, которые в роли новых деспотов решают, как семье поступать и что покупать. А в том, чтобы:

• поразмышлять: имеют ли наказания смысл для воспитания (минимальный);

• восстановить в правах несогласие ребенка в качестве выражения его я;

• понять, что, говоря ребенку нет, мы, возможно, приносим больше пользы для его будущего, чем если все время говорим ему да;

• быть всегда на шаг впереди и детей, и молодежи, предупреждая условия, способствующие развитию конфликта;

• поразмыслить над тем, как смешно мы выглядим, когда в эпоху высокого уровня потребления упрямо придерживаемся принципов борьбы (либо ты ешь что дают, либо остаешься голодным), в то время как в холодильнике куда больше еды, чем нам требуется.

Вести себя по-своему

Я не единственная, кто считает, что кризис взрослых начался с кризиса родительства. Мы начали наблюдать его и научно описывать около тридцати лет назад, когда большинство взрослых были родителями.

Чтобы перестать вести себя как все, нужно было начать вести себя по-своему. Тогда произошло нечто такое, что легко понять, но трудно принять: у большинства людей вообще не было своего пути – и они заблудились.

Думаю, именно с этим связана просьба, которую я на днях получила в соцсетях. Меня попросили объяснить причину, почему семилетнего ребенка нельзя оставлять дома одного, если он уже доказал, что заслуживает доверия и может постоять за себя. Как ни парадоксально, но именно на той же неделе отец моего шестнадцатилетнего клиента спросил, как мальчик в возрасте его сына может понять, что терапия окончена, если он, отец, не скажет ему об этом.

На мой взгляд, для описания кризиса взрослых – является он кризисом родительства или нет – наилучшим образом подойдет слово, под которым, как под широкополой шляпой, находят приют и многие другие трудности и сложности, – путаница. Нечто запутанное и перемешанное так, что мы уже не можем различить, из чего оно состоит. Его невозможно распознать.

А как же молодые взрослые?

Я чувствую, что топчусь на месте

Прежде чем уступить им законное место главных героев, я почувствовала необходимость описать долгий путь, который они прошли.

Эта книга рассказывает о молодых взрослых молодым взрослым от имени молодых взрослых. И я, взяв на себя ответственность стать их представителем, надеюсь сделать все, что в моих силах, чтобы справиться со своей задачей.

Уважаемая доктор Андреоли!

Я пишу это письмо, чтобы сообщить: когда ваша книга про молодых взрослых будет готова, я одной из первых оформлю на нее предварительный заказ.

В приложении направляю аудиосообщение.

Не думаю, что услышите в нем нечто неизвестное, если когда-нибудь его прослушаете. Я записала его не по этой причине. Хочу, чтобы у вас на руках были подтверждения важности вашей работы, чтобы вы знали, что книга, которую вы пишете, даст услышать наш голос и разглядеть нас, молодых взрослых. Однако еще важнее, на мой взгляд, что голос-посредник будет именно вашим голосом, голосом взрослой женщины, принадлежащей к поколению, которому труднее всего нас понять.

Мартина К.

Прикрепленное аудиосообщение.

Доктор, меня зовут Мартина, мне двадцать два года, и я чувствую, что топчусь на месте. По моим ощущениям, жизнь ускользает от меня, и самое обидное: я оглядываюсь вокруг и думаю, что все движутся вперед, кроме меня. И все же я не понимаю, как получается, что эти мысли преследуют многих из нас. И почему мы чувствуем себя такими одинокими. С родителями не общаемся, а когда общаемся, это общение складывается совершенно не так, как надо, – у нас совершенно неправильные отношения. Наши взаимоотношения с самого начала складывались плохо, а затем стало еще хуже: теперь мы не разговариваем друг с другом. Но речь не об отсутствии диалога, которое свойственно семьям с детьми-подростками.

Напротив, именно молчание. Никакого противостояния нет, только пустота.

Столкновения нет, потому что нечего атаковать.

У меня очень строгий отец и боязливая и тревожная мать. Она пережила серьезное насилие, о котором рассказала мне, моему брату и сестре, когда мы были еще совсем детьми, не защитив нас от этой информации.

Помимо подробностей моей личной истории, мне бы хотелось, чтобы это аудио имело более широкое значение, чтобы мои слова дошли до остальной молодежи, до таких, как я. До людей, переживающих неудачу. До людей, которые не соответствуют социальным стандартам, навязанным вами, взрослыми, которые диктуют, как нам жить, – как вы говорите, – даже отдаленно не испытав сложностей нашего времени, наших трудностей, нашей жизни.

Я хотела бы описать наши страдания, которые, я думаю, не совсем понятны. Недавно один журналист опубликовал в социальной сети несколько историй. Подписчица написала ему, что чувствует себя в крайнем отчаянии и боится мыслей о рождении на свет новой жизни.

Отправляя журналисту эти слова, она искала утешения.

Я бы не стала называть журналиста, о котором идет речь, бумером (знаете, док, он один из тех, кто говорит, что люди жили лучше, когда им жилось хуже!), но я не думаю, что он понял, с каким намерением эта девушка написала ему то, что написала. Журналист предпочел свернуть тему, сказав, что история уже переживала темные века, подобные этому, в прошлом.

Это заставило меня задуматься: он имел в виду Вторую мировую войну, когда вы могли оказаться в одном доме с мертвецом? Затем он завел речь о том, что, несмотря на кризисы, которые человечеству уже довелось пережить, единственная особенность этого кризиса – полностью утраченное чувство доверия и надежды. Это заставило меня задуматься. Пришлось признать, что я склонна видеть мир в катастрофическом, апокалиптическом свете, там будущее отсутствует вовсе.

Я присоединилась бы к той, все более многочисленной группе людей, которые готовы отказаться от рождения детей не столько из-за сложностей исторического периода, в котором мы живем, сколько из-за экологических и климатических факторов. Я бы предпочла усыновить ребенка, хотя, безусловно, плохо разбираюсь в этой теме.

Однажды я шла к своему терапевту и слушала новости по радио. В течение полутора минут прошли три новости: о пандемии, войне и климатическом кризисе.

И тут я подумала: «Черт! Не нам ли, возможно первым в истории, приходится иметь дело со всем этим одновременно, и впервые не просто в виде угроз, а в виде конкретных фактов?»

Мы живем в тяжелый исторический момент. Таков он и для нас, и для тех, кто придет после нас и будет изучать его по учебникам истории, – а мы знаем, что не всегда на чужих ошибках учатся. Короче говоря, будущее мне видится совсем не радужным.

Возвращаясь к основной цели моего аудиосообщения: мне бы хотелось, чтобы эти мои слова многие услышали.

В последнее время я думаю, что однажды, когда я стану взрослой (вернее, когда стану более взрослой), мне бы хотелось иметь свое собственное место. Я бы хотела открыть центр, где люди могли бы обсуждать и делать нормой все, что в настоящем и ближайшем будущем будут продолжать осуждать и критиковать, вместо того чтобы принять.

Мы – люди разумные.

Даже не так. Если мы человеческие существа, мы наделены разумом. И этот разум надо бы использовать.

Спасибо за внимание.

Их больше растили, чем воспитывали

Я прекрасно понимаю, что мне вручен мандат, что у меня в руках бомба, и я чувствую ответственность за то, чтобы подложить ее в нужное место, чтобы сотворить сильный взрыв, но без погибших и раненых, – ведь было бы ужасно утратить диалог между поколениями и ограничиться поиском виноватых.

Однако Мартина права: я чувствую бремя из-за того, что именно я несу эту весть. Эта работа требует от меня массы усилий, связанных с тем, что я безоговорочно поддерживаю молодых взрослых, но не являюсь одной из них.

Я чужая в их стране. Я учусь их языку, но он мне неродной. Пытаюсь переводить, что они говорят, чтобы сделать их объемными фигурами и объяснить нам, взрослым, что с ними происходит… Однако, находясь среди них, я испытываю дискомфорт. Чувствую локти тех, кто сидит справа и слева от меня, положив руки на подлокотники моего кресла, и они толкают меня, заставляют каждые пять минут искать новое положение. Я должна рассказать о молодых взрослых и им самим, и нам. Я понимаю их язык, но не всегда могу на нем говорить.

Думаю, Мартина права: мы живем в темные, низменные, депрессивные времена – как с культурной, так и с политической, и с эмоциональной точки зрения.

Я не пытаюсь определять, какие эпохи лучше, какие хуже. Как не собираюсь и выбирать лидеров, потому что лидеры утверждают себя сами. Это просто времена такие.

Мы живем в эпоху, когда молодых взрослых не понимают, а то и полностью игнорируют. Когда, напротив, стоило бы признать их в качестве ресурса, у которого можно попросить совета, потому что ситуация в мире становится все хуже и хуже, всем нам живется неважно, а они, возможно, могли бы предложить решение.

Они могли бы стать решением.

В пандемию, к слову, о них напрочь забыли. Та же участь постигла сначала детей, а затем подростков, у которых есть особые потребности, но в определенный момент чрезвычайной ситуации в здравоохранении, пусть и позднее, чем надо, о них вспомнили. Однако о положении студентов университета, возьму их в качестве примера, никто не подумал, повсюду кричали: они взрослые, сами справятся!

Жаль, но это те же студенты, которых каждый год высмеивают, что они приходят на вступительные экзамены в сопровождении родителей. Родители, по свидетельству работающих на факультетах, звонят секретарям кафедр и просят организовать встречу с преподавателями, спрашивают об экзамене, если ребенок прогуливает. Они всегда употребляют множественное число (мы учимся на факультете…), словно они часть студенчества. Даже грамматика свидетельствует, что родители чувствуют себя с детьми неразделимым целым, которое ни время, ни комичность ситуации не в силах разделить.

Самый проницательный скажет: но ведь дети могут протестовать против этого! Возможно, им удобно, чтобы родители продолжали заботиться о них!

Я не уверена в этом. Ниже будут рассказы молодых взрослых о своей жизни. Многие из них стали посещать психологов и делиться нарастающей тревогой, в том числе и по этому поводу. И я делаю вывод, что такая родительская забота для них скорее обуза.

С другой стороны, родители говорят, что не видят ничего плохого в этой поддержке. Это еще и помогает им не утратить родительской роли, потеряв которую они сами столкнутся с трудностями поиска нового места в жизни. Именно поэтому они делают все возможное, чтобы не сепарироваться, не думая, какие последствия для их взрослых детей (вернее, молодежи, которая, в свою очередь, стала взрослой) может иметь нежелание родителей отойти в сторону.

Их любили им во вред. Им не дали провести юность так, как они того желали, а отношения с семьей были слишком хорошими, чтобы возникло желание обособиться. И вот можно наконец выйти в мир, нести в него свое «я», но вдруг обнаруживается: их «я» не существует.

Чего же, в свою очередь, желали бы их дети? Правда в том, что они сталкиваются с тяготами иного порядка, – их нельзя разрешить, положив на видном месте аккуратную стопку высушенной одежды или записав их к врачу. Дети таких родителей сталкиваются с гораздо более серьезной проблемой: им трудно стать кем-то в мире, который, безусловно, враждебен к ним, но принял бы их, сумей они заявить о себе. Они не могут попросить о помощи, потому что не способны сказать, кто они, о чем просят, что могут предложить. Это молодежь, лишенная чувства собственной идентичности, лишенная самости.

Их больше растили, чем воспитывали; спать без ужина их не отправляли. Напротив, их любили очень сильно – им во вред. Им не дали провести юность так, как они того желали, потому что запрещали нарушать правила. А сложившиеся отношения с семьей, по-видимому, были слишком хорошими, чтобы возникло желание их обрубить, обособиться. И вот теоретически должна начаться жизнь, в которой можно наконец взять и выйти в мир, проявить свое я, но они либо не делают этого, либо делают, но в ужасных мучениях: вдруг обнаруживается, что их я не существует. Они не могут на него положиться, ищут его, но не находят и не знают, к кому обратиться, потому что все вокруг предлагают лишь стереотипные ответы, мотивационные фразы, неуместные лозунги и бессмысленные жесты.

Каждое утро они открывают глаза и видят: их жизни не хватает смысла.

Док, напишите для нас эту книгу

Однажды у меня был профессор, любивший повторять студентам, что во всей литературе существует лишь десяток сюжетов. Что ж, я здесь, чтобы опровергнуть его слова. Сюжет только один: кто я есть?

«Удивительный Человек-паук»

Они не знают, кто они есть

Проработав подростковым психотерапевтом много лет, я столкнулась с тем, что все больше молодых взрослых желали взять жизнь в собственные руки.

Чаще всего встречались клиенты, которые впервые пришли подростками или поздними подростками и задержались в моем кабинете и после достижения совершеннолетия.

Однако появился новый тренд – подводное течение, возвращающее молодежь из открытого моря обратно, на берег, где они часто садятся на мель. Новыми клиентами все чаще становятся молодые люди, уже достигшие совершеннолетия, – студенты, кто пошел на свою первую работу. Их все больше и больше, страдают они все сильнее. Это мое наблюдение подтвердили и коллеги.

Для чего мы здесь? Так обычно я начинаю беседу, когда новый клиент усаживается на диван или в кресло.

Для чего я здесь? Это вопрос, который они задают себе и мне тоже. «Здесь» понимается как «в этот момент моей жизни, в этом уголке мира, у психотерапевта, все еще в доме родителей, в этих отношениях, которые (уже) ни рыба ни мясо, на этом факультете, на который я не хотел поступать, в этом офисе, где я чувствую себя униженным, в этом баре, куда я начал ходить еще в семнадцать лет». Здесь – это место, которое они ощущают как чуждое им и которое часто является физическим, внешним пространством, потому что всегда легче придраться к тому, что снаружи, что имеет четкие контуры, что могут видеть и другие, на что можно указать пальцем.

Для чего я здесь? В этот момент жизни, в этом уголке мира, у психотерапевта, все еще в доме родителей, в этих отношениях, на этом факультете, на который я не хотел поступать, в этом офисе, где я чувствую себя униженным…

Временами молодые взрослые не до конца понимают, в каком месте они находятся, и даже теряют чувство себя. Они знают, что есть аватар с их чертами, который присутствует везде, где его ждут и где он должен быть (работа, библиотека, спортзал, новогодний ужин, вечеринка для бывших однокурсников, защита диплома лучшего друга или подруги), но они не уверены, что и они тоже там есть. Они не ощущают себя. Они не уверены, что смогут рассказать о себе изнутри. В использовании дублера им удалось найти необычное решение вместо убийственной альтернативы оставаться запертыми в доме и полностью отключиться от потока жизни. Какое-то время это работает.

Однако потом механизм ломается.

Они долго смазывали его слезами и потом, поддерживая его работоспособность.

Некоторые переживают настоящую катастрофу, они перестают делать все, на что были способны раньше, их теперь не узнать.

Иные все еще способны носить на себе маску, знакомую другим, но только до того момента, пока их рука не коснется двери кабинета психолога. Оказавшись там, внутри, они говорят – и я верю их словам, – что наконец-то чувствуют: они оказались в пространстве, где могут говорить о вещах, которые не произносимы за пределами сорока пяти минут нашего сеанса.

Они приносят с собой всю тяжесть обитания в мире, в котором живут каждый день. Беспокойство огромных масштабов, противоречивость существования, отсутствие смысла, ностальгию по самим себе, ненавистное бессилие, невозможность опереться на собственный выбор.

Они не знают, для чего делают то, что делают. Или знают недостаточно, чтобы полагаться на это как на указатель направления. Если и мелькает смутное представление о будущем и о перспективе (таких меньшинство), непонятно, как к этому прийти.

Эти клиенты в глазах внешнего мира ведут себя так же, как и всегда. Про них и не подумаешь, что они взывают о помощи, страдают больше всех. Не только потому, что, скорее всего, однажды они сломаются, – и даже желательно, чтобы это произошло, это станет шагом к трансформации и знаком перемен, и чем дольше это откладывается, тем большую часть жизни придется пересматривать. Их следует рассматривать как категорию, наиболее подверженную риску, поскольку отчужденность и одиночество, которые они испытывают, становятся дополнительными факторами, которые рискуют привести к сильнейшей душевной боли. Их страдания отрицают. Они словно агенты под прикрытием, которые притворяются, будто справляются с жизнью, предпринимая действия, которые успокаивают окружающих, как если бы «действовать» означало «существовать», как если бы занятость была эквивалентна бытию, хотя зачастую это всего лишь мощный успокоительный препарат. Они достаточно социализированы, чтобы не рухнуть в пропасть.

Общая черта для них – переход, к которому обычно в кабинете психолога мы подходим довольно скоро. В процессе перехода мы понимаем, в чем заключается истинная суть проблемы. Молодым взрослым не хватает того единственного элемента, без которого невозможно справиться ни с чем другим: они не знают, кто они есть.

Не затыкайте им рот

Характеристики молодых взрослых можно найти и в моих работах, и у других авторов.

Эриксон выстроил теорию, основанную на психосоциальном развитии. Он делит человеческую жизнь на восемь этапов. Согласно его теории, чтобы получить доступ к следующему этапу, сначала необходимо разрешить психосоциальный конфликт предыдущего. Эта теория была подхвачена учеными, разрабатывающими вопросы идентичности после него. Для Эриксона переход от подросткового возраста к взрослой жизни определяется ответом на вопрос: кто я? Он осуждает путаницу в ролях, над которой придется работать позже из-за отсутствия сепарации от родительской семьи.

Структуры личности с различными типами зависимости формируются из-за того, что матери и отцы не дозволяют психологической автономии.

Структуры личности с различными типами зависимости, которые мы наблюдаем у молодых взрослых, формируются из-за того, что матери и отцы не дозволяют психологической автономии.

Новости высмеивают молодых взрослых, когда они выбирают непонятные и, следовательно, никем не разделяемые формы активизма. В телевизионных студиях обсуждают, как у человека проявляются травмы, связанные с детством. Ребенок, который не может освободиться от своих родителей, находит единственный и драматичный выход – становится преступником, в реальной жизни убивая тех, от кого не смог освободиться символически.

Время от времени один из наиболее ярких представителей молодых взрослых пытается перевести наш взгляд с пальца на Луну, но нет никаких гарантий, что его попытка обернется успехом. Хотите пример?

Наоми Осака – гражданская активистка и первая в истории азиатская теннисистка, занявшая первое место в мировом рейтинге. С 2019 года она самая высокооплачиваемая спортсменка в истории, в 2022 году ей удалось заработать более $50 млн. Ей двадцать пять лет.

В мае 2021 года Наоми приняла участие в Открытом чемпионате Франции Roland Garros, в первом раунде которого обыграла соперницу. На тот момент она занимала второе место во всемирном рейтинге. Однако после матча Наоми не появилась на пресс-конференции, объяснив это тем, что пребывала в тревоге, и предпочитала говорить на публике только по окончании соревнований – для сохранения здоровья, душевного равновесия и концентрации. Столкнувшись с давлением со стороны организаторов турнира, которые угрожали ей последствиями, если она продолжит игнорировать общение со СМИ, и заплатив штраф в $15 тыс., Наоми решила отказаться от дальнейшего участия в Roland Garros.

Она поступила так, чтобы защитить свое психическое здоровье, тем самым сделав весомый вклад в борьбу со стигматизацией психических проблем. Позже она расскажет The Times, что таким образом желала выразить протест – осудить систему наказаний теннисистов, устаревшую и чрезмерно формальную, карающую, когда теннисист выполняет свои обязанности на поле, но не появляется на пресс-конференции. Наоми пыталась привлечь внимание к бессмысленности такого подхода. Она не встретила понимания – напротив, оказалась под прицелом пользователей соцсетей, журналистов, чиновников от мирового тенниса (эти потом отреклись от своих слов), которые отозвались о ней как о капризной, недостойной места в рейтинге, если она не может выдержать это давление, спортсменке, не способной выполнять свой долг, слишком богатой, не желающей излишне напрягаться (цитирую по памяти).

Возможно, мы оказались не способны соединить точки между собой: не провели линию между Наоми Осакой и Олимпийскими играми – 2020 в Токио (перенесенными на лето 2021 года из-за COVID). На этих Играх Симона Байлз, бесспорная звезда художественной гимнастики, отказалась от дальнейших выступлений прямо во время соревнований. Ее считали фавориткой после золота Рио-де-Жанейро в многоборье, то есть в выступлении на всех четырех снарядах, и ожидалось, что она повторит успех.

Однако, когда вышло официальное заявление Симоны, американская Федерация художественной гимнастики объявила, что гимнастка снялась по медицинским показаниям, намекая на предполагаемую травму колена в результате неудачного приземления.

Мы должны беречь наши головы так же, как тела, а не просто идти и делать то, чего требует от нас мир.

Байлз опровергла это. Она написала в соцсетях, что не получила никаких травм, и озвучила правду: она испытывает сильный прессинг, чувствует беспокойство, ощущает себя так, словно несет на плечах всю тяжесть мира. Поведав об истинной причине своего дискомфорта, который имел не физический характер (а физические проблемы для коллективного сознания более понятны, доступны и лишены ореола стыда – колено вызывает меньше вопросов, чем психика), она заявила, заслужив аплодисменты за свое мужество: «Мы должны беречь наши головы так же, как наши тела, а не просто идти и делать то, чего требует от нас мир».

Я не знаю, почему то же самое не простили Наоми Осаке. Байлз же превознесли как королеву. Возможно, потому, что поступок первой открыл дорогу второй. Возможно, в теннисе больше денег, спонсоров и гламура, чем в гимнастике. Или потому, что у Осаки нет родителей-алкоголиков, у которых ее забрали в детстве. А может, из-за того, что Байлз уже оказывалась в центре разоблачений. В 2020 году на экраны вышел документальный фильм «Атлетка А: скандал в американской гимнастике», реконструкция истории сексуального насилия, о котором заявила чемпионка. В результате ее заявления доктор Ларри Нассар был приговорен к пожизненному заключению.

Оба этих примера связаны с восприятием истины. Наоми Осаку вообще не восприняли всерьез, обвинили в снобизме, посчитали нахалкой и бездельницей, неблагодарной и недостойной. Однако она была нездорова и ясно дала это понять. Дискомфорт, который испытывала Симона Байлз, был таким же настоящим. Федерация, позже похвалившая Байлз, что она показала пример остальным, поначалу попыталась сгладить причины ее плохого самочувствия, прикрыть все историей о больном колене, объявив о повреждении сустава, которое могло иметь серьезные последствия для спортсменки, но не для ее репутации. И все же Байлз отреагировала на это, сообщив правду, которую она не видела причин скрывать. Пусть и двумя разными способами, но правду обеих отредактировали, словно черновик, подлежащий улучшению.

Молодые взрослые, которых я знаю, несут в мир ту же весть – правду. Я считаю это крайне важным. Они толковые ребята, гораздо более толковые, чем мы думали о них до сих пор.

Даже если они не всегда доводят дело до конца, потенциально они те самые люди, которым можно доверить важные задачи современности. Вот почему молодым взрослым не следует затыкать рот. Если предоставить им слово, они станут настойчиво требовать у нас то, чего мы, взрослые, по причинам, которые я объясню дальше, не хотим говорить, – правду.

Нарцисс на заднем плане

Моя коллега Николь Ле Пера пишет в соцсетях: «Если ты не знаешь, кто ты, что тебе действительно нравится, и тебе сложно принимать взрослые решения без помощи родителя, возможно, кто-то из твоих родителей – нарцисс».

Я не планирую рассказывать вам о нарциссическом расстройстве личности, о том, что у всех нас есть здоровые нарциссические черты (к примеру, желание подготовиться к встрече и произвести наилучшее впечатление), которые позволяют жить в этом мире и уметь себя подать. И даже о теории австрийского врача и психоаналитика Хайнца Кохута[18] и о заявлении психиатра Фабиано Басси[19] на семинаре по нарциссизму о том, что все расстройства личности на самом деле – это нарциссические расстройства личности, и потому все пациенты нарциссы. Это расстройство возникает из-за проблем во взаимоотношениях. Например, у всех есть искажения в результате взаимодействия с первыми партнерами, с которыми мы узнали, что такое любовь, то есть с нашими родителями. У меня сейчас нет возможности кратко объяснить, что, к сожалению, нарциссизм часто рассматривают вне контекста глубоких страданий и все сводят к эгоистичному поведению партнера или подруги[20].

Расскажу об этом вкратце, чтобы мы владели одной и той же базовой теорией. Ле Пера говорит, что родители-нарциссы крайне незрелы эмоционально. У них внешность взрослых людей, но на самом деле в их телах живут дети, у которых есть дети, от которых они требуют удовлетворения своих потребностей. Они не способны настроиться на эмоциональные потребности своих детей, потому что не понимают даже собственных. Кроме того, они не в состоянии разглядеть в ребенке отдельную личность, увидеть в нем другого человека – лишь исключительно продолжение самих себя.

Родители-нарциссы эмоционально незрелы. Они не способны настроиться на эмоциональные потребности своих детей, потому что не понимают даже собственных. Не могут разглядеть в ребенке отдельную личность, увидеть в нем другого человека.

Из-за этого отношения с родителем-нарциссом основаны на ложном чувстве близости. На самом деле с ними нет глубинного понимания, подлинного эмоционального обмена или глубокой связи. Напротив, семейные узы отмечены ощущением постоянного кризиса, надвигающейся угрозы. Дети из семей с нарциссическими родителями становятся инструментами для поддержания хрупкого чувства самоуважения и самости взрослых, и все вложения в детей делаются только для того, чтобы создать видимость. Чтобы быть (или, что более реалистично, казаться) идеальными.

Приведу несколько примеров. В этих семействах сравнивают себя с другими семьями и давят на детей, чтобы они стали успешными. Любовь дарят только тогда, когда ребенок удовлетворяет своим поведением родителей, успешно выставляя себя напоказ, уделяя особое внимание телу, весу или внешнему виду, демонстрируя ложную версию (она лучше оригинала) семьи на публике.

Довольно быстро дети нарциссических родителей начинают понимать: не имеет значения, что они ощущают, важно, какими их видят окружающие. Они подавляют свои чувства или не вступают в контакт со своим внутренним миром, лишь бы заслужить одобрение родителей. Такое детство приводит к травме развития. В результате люди растут, не зная, кто они, потому что оторваны от подлинного ощущения себя. Сами того не осознавая, эти дети демонстрируют черты, которые тот самый другой считает желанными, и подавляют те части себя, которые другой не одобряет.

Этот тип родителей не ценит (и не допускает) самостоятельности ребенка. Это порождает зависимость (во взрослом возрасте тоже), на которую нарциссический родитель не перестает жаловаться. Не перестает критиковать романтического партнера сына или дочери, призывающего отказаться от зависимости, заложенной в семье, – зависимости, которую постоянно поддерживают, напоминая ребенку, как много для него всегда делал родитель и на какие жертвы он шел, – чтобы ребенок почувствовал себя виноватым и оставался на коротком поводке. Часты случаи самовиктимизации, рассказы о перенесенных обидах, чтобы завоевать сострадание ребенка и остаться в его глазах несчастным, попытки добиться от него (невозможного) такого понимания и такой жалости к нарциссу, которые способен обеспечить только сам ребенок.

В конце концов этот ребенок испытает обиду и даже гнев по отношению к таким родителям. Однако, поскольку он приучен чувствовать стыд каждый раз, когда испытывает гнев, он не воспринимает эти чувства как законные эмоции, которые следует уважать. Он обучен лютой верности семье, даже если в этой ячейке общества были случаи жестокого обращения с ребенком, уклонения от родительских обязанностей или отказ от ребенка.

Ле Пера заключает: исцеление от травм, нанесенных воспитанием родителями-нарциссами, – трудный, но благодатный путь. Поскольку, добавила бы я, подкрепляя ее слова собственным клиническим опытом, на самом деле речь идет о самоотверженных попытках не стать неаутентичными людьми и, следовательно, не сделаться нарциссами.

Я убеждена, что современные молодые взрослые – если рассматривать их исключительно с точки зрения психологии – находятся в затруднении именно по этой причине. Они приходят в кабинет психолога, потому что глубоко страдают. Они не знают, кем являются, но понимают, кем не хотят быть: напуганными, фальшивыми людьми, которых больше волнует форма, чем содержание. Людьми, которые притворяются, что все в порядке, – а мир катится в пропасть. Они не хотят довольствоваться малым, идти на компромиссы и не понимают, что это продуманная стратегия другой стороны. Им некомфортно в обществе других. Они не хотят вести беседы о том и о сем, чтобы просто поддержать разговор. Они уже не готовы говорить штампами, желают быть самими собой, что бы это ни значило, пусть даже они несовершенны, – лишь бы это были действительно они. Они терпеть не могут лицемерия, невежества и бессмысленности. И обратите внимание, они поступают так не из самонадеянности или наглости. Они просто не понимают этих вещей, не умеют ими пользоваться; для них это те навыки, которые их просили осваивать значимые взрослые. Поставить эти навыки под сомнение эквивалентно протесту, на который они не осмелились в подростковом возрасте. Им кажется – и как обвинить их в неправоте? – что эти навыки не помогут совершать значимые поступки, которыми просто можно гордиться.

Эти молодые люди взрослее, чем кажутся. Они могли бы нам это доказать, если бы мы были дальновиднее и смогли понять суть проблемы. Мы увидели бы, что они подвергают сомнению аутентичность мира, в котором живут. Они хотят услышать правдивые, надежные, резкие, но смелые заявления – не обязательно красивые или приятные, лишь бы они были искренние. И мы бы взяли на себя труд разобраться во всем – с ними вместе, лицом к лицу.

Это желание молодых взрослых для нас, взрослых, – далеко? Или мы ощущаем его как угрозу? Для меня их экзистенциальный дискомфорт – приглашение к диалогу. Они не хотят (пока) списывать нас в утиль, обходиться без нас, осуждать нас без права на апелляцию. Напротив, как я понимаю, они хотят, чтобы мы нашли свое спасение.

Все мы.

Они очень суровы в своем осуждении тех, кто старше. Я не буду этого отрицать.

Однако они с радостью разорвали бы круг взаимных обвинений. Именно поэтому и предлагают: давайте протянем друг к другу руки и разберемся во всем серьезно.

Никогда не меняйтесь: вам и так хорошо

Взрослым читателям, которые, возможно, уже даже стали родителями, может быть не по душе, что они сейчас прочли.

Так вот: да, я открыто нахожусь на стороне молодых взрослых (какими бы они ни были плохими, они функционируют лучше нас) и не собираюсь смягчать их послание, подслащивать пилюлю, говорить одно вместо другого.

Сделав так, я поступила бы как нарцисс, как человек, который говорит: я доволен фасадом здания, выкрашенным в цвет, устраивающий всех жильцов дома, в то время как интерьеры за этим фасадом разваливаются на глазах. Сделав так, я присоединилась бы к миру ранимых взрослых, которые плетут козни среди своих теней. Посмотреть на них со стороны – жизнь у них прекрасней некуда. Именно такой видимости они и добиваются, им нужно поддерживать свою репутацию. Они не выносят, когда им говорят не только то, что хотят услышать, когда не подтверждают правильность их поведения и убеждений.

Однако это не мой путь, потому что тогда эта книга не состоялась бы. Я чувствую глубокую потребность оставаться в команде ваших детей, учеников, ваших молодых сотрудников и коллег. Я не пытаюсь подлизаться к молодежи и не собираюсь садиться в спасательную шлюпку, оставив вас на «Титанике», напротив, приглашаю выслушать их, чтобы дать и вам возможность спастись. Потому что, во-первых, никогда не поздно; во-вторых, понимаю, все это может сильно страшить, и вообще это самая настоящая коперниковская революция, от которой зависит будущее каждого. Правда в том, что нам следует признать: пока мы не слишком хорошо с этим справлялись.

Молодые взрослые предлагают нам возможность побывать в финале фильма «Матрица» в роли главных героев, выбрать синюю или красную таблетку.

Синяя таблетка – давай закончим на этом. Закрой книгу, более взрослый читатель, вернись к своим занятиям и сделай вид, что ничего не случилось. Дела обстоят прекрасно, все как прежде, вы случайно наткнулись на предвзятые размышления психотерапевта, который осмелился задеть вас за живое, и теперь вы отрицательно отзоветесь о прочитанном здесь в разговоре с кем-то – это займет десять минут, и потом вы выкинете эти мысли из головы. Продолжайте жить своей жизнью, не читайте роман Элены Ферранте[21], чтобы не сталкиваться со взрослыми, которые живут лживой жизнью, облачитесь в лучший костюм и беседуйте только с теми, кто во всем с вами соглашается. Никто не скажет, что вы неправильно ведете себя с людьми, с которыми вы состоите в отношениях, и прежде всего со своими детьми; они ваши, они принадлежат вам, и только вы знаете, что лучше для них. Не доверяйте никому, особенно тем, кто кажется вам всезнайкой или хочет запутать вас, поднимая темы, вводящие вас в когнитивный диссонанс и заставляющие задуматься о вещах, которые вы считаете само собой разумеющимися: у вас много дел, вам некогда тратить время зря. Практикуйте свои пороки втайне, это ваше дело, вы взрослые, черт возьми! И сами знаете, как прожить свою жизнь. Отрицайте доказательства, хлопайте себя по плечу, успокаивайте себя и окружающих, чтобы сохранить статус-кво. Не допускайте вмешательства в вашу жизнь. Следуйте тем же путем, которым шли, и никогда не меняйтесь. Вам и так хорошо – и вовсе нет необходимости слышать эти слова от меня, зеркало и так говорит об этом каждое утро.

Красная таблетка – оставайтесь со мной. Эта книга не обвинение в адрес родителей главных героев, и, если временами вас это задевало, знайте: то же самое я говорю и о себе. Есть такая поговорка: «На миру и смерть красна». Я не намерена ставить вас в неловкое положение, моя цель – дать слово тому, кто хочет выразить мнение, отличное от вашего. Это ваши дети, студенты, сотрудники, более молодые товарищи по раздевалке в бассейне, ваши будущие начальники, помощницы по хозяйству и сиделки.

Ведь можно не подпитывать токсичное и патологическое отношение, зацикленное на производительности, – а вы своими усилиями и сомнениями подпитываете его. Можно уйти от ситуации, когда поколения взаимно обвиняют друг друга, пытаясь вылить свои фрустрации на других – старых, молодых, систему или Сатурн.

То, чему научили меня молодые люди, поделившись своей болью, касается всех.

И вас тоже.

Мы можем от этого избавиться и исправить ход жизни тех, у кого имеется хоть капля желания это сделать. Кто знает, может, получится даже изменить коллективный нарратив на эту тему.

Амбициозно? А как может быть иначе? Мы оказались не в лучшей ситуации, нам нужны серьезные перемены.

Оставайтесь со мной. «Я покажу тебе, глубока ли кроличья нора… Помни, я лишь предлагаю узнать правду, больше ничего…»[22]

Поколение терапии

Зачем приходят молодые взрослые?

Нам всем есть что сказать, но не у всех есть привилегия быть услышанными.

У любого, кто обращается к терапии, есть необходимость сказать о своих потребностях. Обычно это просьба о помощи.

Что я могу для вас сделать? О чем вы меня просите?

Этот вопрос я задаю в самом начале первой встречи, чтобы понять, соответствуют ли ожидания человека работе, которой я занимаюсь, тому, что я в состоянии предложить. Я должна знать, могу ли чем-то помочь. Или человеку нужно к другому специалисту.

Нередко приходится сталкиваться с запросами, которые правильнее переадресовать в отделение неотложной помощи, брачное агентство, священнику или тому, кто лечит наложением рук. Однако люди пускаются в путь, который не назовешь легкой прогулкой. Именно по этой причине бывает так, что я снова спрашиваю: что я могу для вас сделать? О чем вы меня просите? Я делаю это, чтобы отслеживать траекторию клиента. Иногда мы чувствуем, что запутались, или же причина, по которой клиент искал моей помощи, может быть исчерпана.

Они чувствуют: они не стали самими собой, существуют, а не живут. Нуждаются в осознании собственной ценности. Ощущают, что люди, которые их воспитывали и подавали пример, не удовлетворяют их желанию проникнуть в глубину. Им нужно понять, почему то, что они чувствуют, отличается от того, что они демонстрируют. Они пытаются повзрослеть.

Я постепенно научилась распознавать в новых клиентах молодых взрослых. Когда они приходят, усаживаются и начинают разговор, они задают один совершенно определенный вопрос. В нем слышна просьба о помощи (им действительно очень плохо – настолько, что они хотят лечь на кушетку, и я бы сказала, что они единственные клиенты, кто на нее ложится). Они обращаются ко мне, чтобы я помогла им по-настоящему жить, потому что чувствуют: они не стали самими собой, существуют, а не живут. Они нуждаются в осознании собственной ценности. Ощущают, что люди, которые их воспитывали и подавали собой пример, не удовлетворяют их желанию проникнуть в глубину. Им нужно понять, почему то, что они чувствуют, отличается от того, что они демонстрируют, как себя ведут. Они пытаются добиться в жизни последовательности и правды, тоже повзрослеть.

Они идут к терапевту, потому что ищут надежное место, где смогут проявить аутентичность, потому что больше не могут откладывать встречу с самими собой. Они интуитивно догадываются, что терапия – это хорошие восстановительные отношения, если удастся найти в терапевте человека, с которым можно работать на условиях прозрачности, искренности, аутентичности и верности. Верности себе, союзу с другим, условиям сеттинга, в котором вы оба находитесь. Верности друг другу двух несовершенных людей, которые хотят положить начало совершенству.

Это совершенство и есть подлинная, аутентичная встреча с собой. Совсем юные слишком молоды, чтобы суметь сформулировать такой запрос, но у них все равно происходит такая встреча.

Молодые взрослые приходят ко мне, чтобы дать себе шанс на душевное здоровье, и прилагают к этому серьезные усилия, раз уж взялись за дело. Они чувствуют, что выбора у них нет.

Терапия обходится им дорого – во всех смыслах. Половина пытаются оплачивать услуги психотерапевта самостоятельно, параллельно учась и работая. За их спиной часто стоят семьи, которые, если и знают, что эти молодые взрослые ходят на терапию, не до конца понимают, о чем речь. Взрослые в этих семьях находятся в кризисе, то есть и сами больны. Они это отрицают, и дети, следуя традиции родителей, называют рак плохой болезнью, а сильную депрессию – истощением.

После статьи в Wall Street Journal психолога Пегги Дрекслер[23] миллениалов, или поколение Y, также окрестили поколением терапии.

Это родившиеся с 1981 по 1996 год, им сейчас от двадцати семи до сорока с хвостиком. Лично я бы отнесла к поколению психотерапии и людей постарше, сместив нижнюю границу еще на несколько лет назад. Однако сейчас не это важно. В любом случае речь идет о тех, кто в 2022 году запросил бонус на психолога[24].

Дрекслер рассказывает о клиентке Кристине двадцати восьми лет. Она оказалась в терапии в девять лет после развода родителей, во второй раз – в колледже, после пережитого сексуального насилия. Кристина всегда проживала терапию очень конкретным и прагматичным образом. Как в сериале: со мной что-то случается, жизнь в точке перелома, и само собой разумеется, что ее отводят к специалисту или она сама идет к специалисту, чтобы разобраться с травматичным событием.

Однако и у меня есть клиенты с подобной историей, большинство из них уже перебывали у двух, трех, четырех моих коллег. Обычно они проходили отдельные этапы терапии, выполняли небольшие фрагменты работы со страданием, и во время вторичного захода такая работа поначалу могла даже помогать, но они не задерживались в ней. Когда клиент возвращался в терапию (ему становилось ясно, что начатое не завершено), второй заход также длился недолго: они не чувствовали, что их воспринимают всерьез.

Вспоминается Ирис, которая недавно открылась мне на сеансе, заявив: «Доктор, мне пора кое о чем вам рассказать. Я до сих пор умалчивала об этом, потому что, когда я упоминала об этом двум врачам до вас, они отнеслись поверхностно. Мне кажется, это самая настоящая проблема, но я диагностировала ее у себя сама после поисков в Google».

Ирис двадцать семь лет, и с последнего класса школы она вырывает у себя волосы. Она заметила, что на линии роста волос образовались проплешины, испугалась, что это увидят окружающие, и это стало для нее сдерживающим фактором. И теперь она уже много лет носит свои красивые, очень длинные рыжие волосы всегда распущенными, потому что на темечке у нее волос нет. Она отрастила шевелюру, чтобы скрыть улики, много лет не ходит в парикмахерскую. Сама перестала подстригать волосы с тех пор, как однажды, взяв ножницы, чтобы немного подровнять кончики, задумалась: а не нанести ли себе порезы на участке без волос, который сама себе создала.

«У меня больше не вырастало волос, которые я могла бы вырывать. Думаю, что я решила: тогда мне нужны корочки, чтобы я могла их ковырять», – призналась Ирис. И добавила, что испугалась собственных мыслей, поняла, что это ненормально, и с тех пор ограничивается выдергиванием пушка, который упорно пытается пробиваться на поверхности черепа. Ирис не прощает этих попыток, и на голове у нее все увеличивается участок, на котором больше никогда не появится волос.

Она поведала мне, что летом, когда она сдавала в школе выпускные экзамены, то парилась от жары и с хвостиком на голове учила «Ночную песнь пастуха, кочующего в Азии»[25]. Тогда мать и углядела эту проплешину, отвела к дерматологу, тот прописал витамины, на этом дело и кончилось. Я подтвердила, что Ирис страдает серьезной формой трихотилломании, это разновидность членовредительства, и на это мы не должны закрывать глаза.

То же самое ей сообщил и Google, но Ирис испытала облегчение, узнав, что человек, сидящий перед ней, подтверждает диагноз. «Моя мать меня больше никогда об этом не спрашивала», – сказала она мне. А Ирис нужно, чтобы кто-то об этом беспокоился. Пусть человек воспримет ситуацию серьезно и скажет: «Ирис, я верю, что ты глубоко страдаешь». Не будем больше притворяться, что это не так, перестанем удовлетворяться объяснениями, что все люди страдают, потому что тогда страдания Ирис теряются на фоне несчетного множества других.

Она смотрит на меня огромными глазами и плачет, когда я произношу эти слова. Она плачет, потому что ее утешила моя фраза о том, что ей очень плохо. Ведь она тоже в этом уверена, но не знает, замечают ли это другие, и теперь терапевт просто стал ее плюс один в жизненном событии. Она до сих пор сталкивалась с проблемой в одиночестве, инкогнито и в парике.

Некоторые эксперты сходятся во мнении, что резкое появление социальных сетей и использование цифровых технологий пошло на пользу разговорам о душевном здоровье, олицетворением которого является поколение Y, – благодаря образцам, которые у всех на виду (и тут мы сразу вспоминаем признание Симоны Байлз). На ум приходит и Селена Гомес, которая также не стала лгать и создала целую онлайн-платформу для рассказов о своем душевном здоровье и даже сняла про это документальный фильм. Можно, чуть подумав, серьезно расширить этот список.

Бытует мнение, что с молодыми что-то не так. Они совсем не умеют терпеть – вот и собирают заумные названия несуществующих расстройств. Мол, у них не было строгих родителей, а потому они не умеют преодолевать даже малейшие трудности.

Однако чувствую разлитый в воздухе скептицизм. Бытует мнение, мол, с этими молодыми людьми всегда что-то не так, вечно они выдумывают себе новые диагнозы (та-а-ак, а это что еще за FOMO[26], круть!). Мало их в детстве по попе хлопали, они совсем не умеют терпеть – вот и собирают все эти заумные названия несуществующих расстройств. Мол, у них не было строгих родителей, какие были у нас, они не столкнулись в раннем возрасте с выбивалкой для ковров, а потому не умеют преодолевать даже малейшие трудности.

По правде говоря, в этой банализации я видела нечто иное. В психологии это называется контрафобной реакцией, а на самом деле является видом экзорцизма[27]. Он заключается в массовом использовании проекции и отрицания в качестве защитного механизма. В первом случае мы приписываем другим то, что на самом деле относится к нам. Поступаем так, чтобы иметь возможность дать этому жизнь, – но только вне нас, чтобы наблюдать за этим на расстоянии. Во втором случае усиленно отрицаем ценность этого или даже само его существование.

Таким образом, на мой взгляд, можно считать справедливой гипотезу, что интерес молодых взрослых к вопросам психического здоровья и заботу о нем мы высмеиваем потому, что своим примером они напоминают нам: мы-то сами проигнорировали этот вопрос и, возможно, совершили ошибку. Высмеивая их, мы заявляем, что все это неважно и нас, конечно же, не касается. У нас все прекрасно, это они страдают из-за всего подряд.

Вот что интересно, мы определенно видим повсюду признаки того, что миллениалы находятся в поиске – терапии, любой формы тьюторства. Они говорят, что им чего-то не хватает. Это еще одна причина, почему их якобы игнорируют, неправильно понимают или по-настоящему не любят.

Они чувствуют, что не получили нужных ингредиентов для рецепта подлинной, аутентичной жизни, потому что ингредиенты передали им люди, у которых такой жизни нет. Эти люди – мы, взрослые.

Фактически они заявляют своим семьям, своему начальству, тем, кто их вырастил и выучил, своим коучам и взрослым вокруг них: ваших усилий было недостаточно. Этого мало, чтобы подготовить человека к самостоятельной, полноценной, приносящей удовлетворение жизни.

Они чувствуют, что не получили нужных ингредиентов для рецепта подлинной, аутентичной жизни, потому что ингредиенты передали им люди, у которых – как они мне говорят – у самих такой жизни нет.

Эти люди – мы, взрослые.

Чему учат меня молодые взрослые

На автограф-сессии моей последней книги в Милане молодая взрослая, имени которой я, к сожалению, не запомнила, попросила: «Док, напишите для нас книгу про молодых взрослых».

В начале того вечера я сказала, что уже два года как хотела ее написать, однако интуиция моего издателя подсказывала, что в тот момент в двери настойчиво стучалась тема женственности.

Отложив на время книгу о молодых взрослых, я получила возможность встретить еще больше представителей этой группы и глубже изучить темы, вокруг которых могла бы построить свой рассказ, – через их живой голос.

Я хочу дать вам возможность заглянуть в замочную скважину – соблюдая все необходимые предосторожности! – и поделиться историями.

Работая с молодыми взрослыми, я заметила, что тема самости стала несущей конструкцией на пути, который мы прошли вместе. Они жаждут контакта с истинным я и возможности разделить свой опыт с другими людьми. Ищут отзеркаливания, подсказок, помощи. Финальная версия их жизни, с которой они согласятся, неизбежно будет их собственной, но они знают, что им не справиться с этим в одиночку.

Каждый из нас убежден, что он такой в мире один, что он рекордсмен по неудачам, малодушию и неподлинности, неаутентичности, это унижает и мешает опознать внутри себя нечто большее. Феномен этого поколения – в необходимости кризиса, говорит французский психоаналитик Поль-Клод Ракамье[28].

Слово молодым взрослым

Если бы за нас говорил оркестр

‹…›

Взросление звучало бы как крещендо

Скрипок и бед.

Colapesce & Dimartino[29] «Поп-музыка»

Декорации: семья

– Мне двадцать пять лет. Я уже два года пытаюсь окончить магистратуру. Мне предстоит в третий раз сдавать экзамен по русскому языку, а я вместо того, чтобы учиться… знаете чем занимаюсь? Читаю книги о родительстве.

Я смотрю на Анналауру и жду, пока она продолжит. Я предполагаю, ей есть что сказать. Она изучает лингвистику. У нее есть парень, но они пока не собираются заводить детей. Вместо того чтобы корпеть над русской грамматикой, она держит на прикроватном столике книги по психологии и педагогике.

– …Снова заглядывала моя тетя. Доктор, помните сестру моей матери, тетю Россану, которая, несомненно, сумасшедшая, но в семье мы всегда делали вид, что она просто немного своеобразная? Она подожгла кухню, когда дяде сделали прививку от ковида, а она была против прививок. Она заходит в чат родственников, чтобы полить нас грязью, но в конце добавляет смайлик с бьющимся сердцем. Она утверждает, что ее дочь – врач, и никто не знает, зачем она это делает, потому что у нее есть только сын, который учится на медбрата. Она ходила и рассказывала всем вокруг, что моя сестра сделала аборт, и с тех пор мы держим ее на расстоянии. Так вот. Через две недели у моей матери день рождения, и у нее тоже, потому что они близнецы. И мои вчера вечером за ужином обсуждали, что хотели бы устроить совместный обед в честь этого события…

У Анналауры дрожат губы.

– Я читаю книги, как быть родителем, потому что не уверена, что мои родители хорошо справляются с этим. Изучаю материалы, чтобы понять, оправдано ли мое представление о том, какими должны быть родители. Я ищу объективное подтверждение своим мыслям. Без этого я чувствую себя одинокой, и все заканчивается тем, что сумасшедшей кажусь себе я.

Анналаура замолкает на несколько секунд. Я не тороплю ее.

– Знаете что? Если бы вы сейчас попросили меня загадать желание, больше всего мне бы хотелось, чтобы мои родители пересмотрели свое отношение к этой теме. Чтобы они попытались вникнуть, задаться вопросом о причинах, о том, что может чувствовать моя сестра. Выйти за рамки того, что моя мать вчера вечером посчитала единственно важным: «Если мы не отпразднуем все вместе, что подумает тетя и ее муж?» Во-первых, да кому есть до этого дело? Во-вторых, семья, в которой ты родилась, все еще важнее для тебя, чем та, которую ты создала. Третье: да о чем они могут подумать, если по поводу всего остального они вообще никогда не задумываются. Например, что моей тете необходима помощь. После той истории с кухней было бы правильно отправить ее на принудительное лечение, а не выдавать пожар за несчастный бытовой случай. Нам также следует подумать о том, как чувствует себя мой двоюродный брат, мать которого разглагольствует о его несуществующей сестре… А вместо этого мы поддерживаем весь этот театр, смеемся над ней, как только она отворачивается, злословим на ее счет, а потом хотим устроить для нее вечеринку с полным набором, от закуски до торта, лишь ради спокойной жизни, а то что может подумать семья? Я ей ответила: «Мама, семья должна задуматься!» Будем надеяться, что так оно и будет.

– А что ваша мать? – осторожно уточняю я.

Анналаура пришла в мой кабинет с тревогой, за которой мы обнаружили, что она чувствует себя чужой в собственной жизни по многим причинам: любовь, учеба, поиск идентичности, представления – точно так же, как чувствуют себя остальные молодые взрослые. Она неизбежно заводит разговор о семье. Я с семьей Анналауры незнакома, но по ее историям могу составить о ней впечатление, скажем так, атмосферное. Внутри меня копятся ее рассказы, эмоции, прилагательные, которые она выбирает для своих родственников, курьезные случаи. Однажды она принесла несколько фотографий – клиенты часто так поступают. В другой раз рассказала, что ее мать читает все, что я пишу, а потом заявляет: ничего из этого ей не нравится, она абсолютно не согласна с моими словами.

– В тот момент я заплакала. Вчера вечером, за столом. Я плакала, потому что – вы, доктор, знаете, – когда меня что-то волнует, я демонстрирую это всеми доступными мне способами, – и я не смогла сдержать слез. Я плакала, потому что была зла и расстроена. Мне казалось, это очередная упущенная возможность – ясно и честно высказать свое мнение в отношении тетиного дня рождения. Я вовсе не собиралась игнорировать тетю или ее пятьдесят пятый юбилей. Я предлагала сказать, что нам неприятны ее заявления, что нельзя замалчивать, что она раззвонила по всей округе о личной жизни моей сестры. Что семья должна иметь смелость не молчать, когда это необходимо. В нашей семье должны признать, что к тете следует относиться как к человеку с проблемами, что она не просто чудаковатая и что мои дядя и двоюродный брат нуждаются в поддержке, они не должны оставаться с этим один на один. Что мы не согласны, как к тетиному поведению относятся. И если всем этим не займутся, пение «С днем рождения тебя» и фотографии с фальшивыми улыбками следует считать оскорблением, а не праздником. Предвосхищая ваш вопрос: в этот момент мама поднялась и принялась убирать со стола. Не произнеся ни слова…

Семья должна иметь смелость не молчать, когда это необходимо.

Я слушаю ее с вниманием, которого заслуживает любой излагающий нечто прочувствованное, настоящее, личное, описывающее возможные действия, чтобы события обрели смысл, которого они лишены. Я полностью погружена в материал, который она приносит на встречи со мной, и не отстраняюсь, замечая, что рассказы Анналауры мне знакомы.

Она ищет подтверждений в учебниках. Я нахожу их в набросках из жизни, которую рассказывают мне другие молодые взрослые ее возраста.

Аврора, двадцать шесть лет, учительница начальных классов. За несколько дней до этого рассказала об ужине, посвященном выпуску брата из университета. По ее словам, она ощущала себя необъяснимо комфортно. Поразмыслив на этот счет, поняла: ощущение комфорта стало возможным благодаря тому, что она почувствовала себя в состоянии дать отпор родственникам, в особенности отцу.

– Я пришла на ужин со значком с надписью о защите прав меньшинств, приколотым к пиджаку. За столом пытались издеваться надо мной: давай, расскажи, что это за штука. Я рассказала об антирасизме и постколониальных движениях. Я была горда собой, потому что смогла высказаться на эту тему перед людьми, которые свободно используют слова негр, гомик и неотесанный провинциал. Я спорила без нажима, я продемонстрировала им, что так поступать не следует, я способна спокойно беседовать об этом за ужином. Думаю, мне не показалось, я действительно была убедительна. Доказательством послужил тот факт, что отец воскликнул: «Так, значит, все эти деньги, что я потратил на твое обучение, не были выброшены на ветер!»

Обидно только, что не он оплатил мне университет: мама заплатила налоги, а я работала, чтобы купить учебники. Интересно, действительно ли он считает, что содержал меня, или просто притворялся крутым, потому что ему нечего было сказать? Доктор, важно, что я была собой. Я знала, что разбираюсь в этих вопросах, потому что интуитивно считаю их важными, и я потратила время, чтобы изучить их как можно глубже, а заодно и себя. Я присутствовала там вся, полностью. Я была собой там, за столом с отцом и матерью, вместо которых я хожу в налоговую – теряю время, потому что они не прилагают бумажные чеки в нужном порядке, часть теряют, не знают, какие документы можно скачать. Я ела филе сибаса, пытаясь держаться на расстоянии от родителей, потому что они не умеют себя вести. Отец обращался к официанту: «Начальник», щелкая пальцами…

Двадцатидвухлетний Лука принес мне истории об ужинах в доме отца.

– Он притворялся, что ему есть что всем сказать, обращался со своей возлюбленной так, словно она чихуахуа, а она при этом виляла хвостом, словно она и есть чихуа-хуа. Мне неловко от мысли, что я должен познакомить с ним Аурелию, я беспокоюсь, что он и к моей девушке отнесется как к миленькому домашнему питомцу. Мне неловко при мысли, что она увидит очередного пятидесятилетнего мужика, который смотрит ей не в глаза, а ниже.

Отец притворялся, что ему есть что сказать, обращался со своей возлюбленной так, словно она чихуа-хуа. Мне неловко от мысли, что я должен познакомить с ним Аурелию, я беспокоюсь, что он и к моей девушке отнесется как к миленькому домашнему питомцу. Мне неловко при мысли, что она увидит очередного пятидесятилетнего мужика, который смотрит ей не в глаза, а ниже.

Меня смущает, что я не знаю, смогу ли защитить ее от его назойливого внимания, мне неловко, что я отношусь к тому же полу, что и этот токсичный мужлан, мне неловко предупреждать, что отец старается вести себя как можно приличнее – я это вижу, – но у него не выходит. Я понимаю, что он старается изо всех сил, но он действительно не может. Он просто не в состоянии избавиться от мачизма, из-за которого верит: если с женщинами случается что-то плохое, они либо преувеличивают, либо сами на это напросились. Он не способен по-настоящему поинтересоваться, как у меня дела, и рассказать, как дела у него самого, не в состоянии признать, что несчастен, несмотря на деньги, карьеру, чихуа-хуа и тридцатилетнюю подружку. И он не пытается понять, когда я говорю, что не имею желания идти к нему на ужин во вторник вечером, кричит, что я отталкиваю отца. Когда я откладываю его знакомство с Аурелией, он утверждает, будто я не хочу вовлекать его в свою жизнь. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы объяснять ему причины. И знаете почему? Многие считают, с таким человеком бесполезно разговаривать, он не поймет. Я так не думаю. Напротив, считаю, что отец мог бы понять меня, но это бы его унизило. Если бы я увидел, что он краснеет, я бы проникся к нему жалостью и не знал, что делать дальше, потому что мы всю жизнь избегали именно того момента, когда станем по-настоящему близки и перестанем ограничиваться только тем, чтобы быть отцом и сыном исключительно по праву крови…

Отец мог бы понять меня, но это бы его унизило. Если бы я увидел, что он краснеет, я бы проникся к нему жалостью и не знал, что делать дальше. Мы всю жизнь избегали момента, когда станем по-настоящему близки…

Фильмы, где основное внимание уделяется группам родственников, собравшимся за одним столом, как у Моничелли[30] и Винтерберга[31], очевидно, не развлекательное кино. Традиция семейных сборищ типична для большинства культур, она видоизменялась со временем, но всегда в этом была возможность объединить некоторое количество людей, которые заодно могли бы обсудить дела, праздники, задачи, объединиться в союзы и столкнуться друг с другом. Еще совсем недавно детей на такие собрания не допускали: в среде европейской буржуазии к общему столу звали лишь взрослых, детей оставляли на кухне со слугами. Однако в наши дни дети быстро нагнали упущенное, заняв самое престижное место – во главе стола. Дело в том, что за обедами и ужинами вы пользуетесь ртом не только затем, чтобы класть в него еду, но и чтобы говорить и молчать. И именно об этом мне рассказывают Анналаура, а также Аврора и Лука.

Присцилла поразила еще больше – не степенью важности проблемы, а тем, как необычно она поведала мне о своем восприятии некомпетентности матери. Однажды она принесла на сеанс книгу в глянцевой обложке. Я помнила эту книгу, потому что читала ее дочерям, когда они были совсем крошками, перед сном. Со слезами на глазах она спросила меня, могу ли я ей почитать. Такого я не ожидала. Я спросила, почему она об этом просит. Разрыдавшись, она рассказала, что просила об этом и свою мать, которая тоже была совершенно сбита с толку, но принялась читать, однако без всякого выражения – по словам Присциллы, без вовлеченности. Присцилле от этого стало больно, и во время сессии она принялась читать сама, но скорее себе. Самой себе маленькой, в детстве, историю двух антропоморфных персонажей – матери и щенка, – разлученных друг с другом. Она читала убежденно и с полной отдачей, порой даже обыгрывая текст по-актерски. Я спросила, для чего ей это, почувствовав в ней необходимость погрузиться глубже. Она ответила, что хочет начать все с самого начала. Она чувствовала, что они с матерью не понимают друг друга до конца, у нее было ощущение, будто что-то от нее ускользает, что мать ведет себя неискренне. Она думала, мать никогда не перестанет так себя вести, а скорее всего, она никогда и не вела себя по-другому. В двадцать семь лет, собираясь съехаться со своим молодым человеком, Присцилла все еще тешилась типичной для подростков, но нечастой в ее возрасте фантазией: а вдруг она не дочь своих родителей? Она верила, что тайна ее происхождения поможет объяснить отсутствие связи с матерью, которая казалась чужой.

Рассказывая о своих семьях, мои клиенты-миллениалы часто затрагивают этот вопрос. Вот что они пытаются узнать: откуда ты родом? От кого ты родился, кто тебя вырастил, если родители кажутся тебе настолько чуждыми и ни на что не годными?

Итак, Присцилла мечтала начать все сначала. Снова стать маленькой девочкой, которая еще не научилась читать и каждый вечер укладывается спать в присутствии любящей матери, от которой она все еще глубоко зависима, хотя уже выросла. Ей не удается проработать их отношения, потому что, как ей кажется, она не понимает, что они собой представляют, и подозревает, что, по сути, они так и не начались. Если бы она могла, она бы вернулась туда, куда никто не может вернуться (назад, в прошлое), и заново попыталась их обрести. Словно пытаясь сказать, что до этого момента жизнь была просто генеральной репетицией, которая прошла не слишком хорошо, но она очень надеется, что все еще может сбыться. Присцилле хотелось бы заполучить машину времени, но увы…

Я экстраполирую сценарии, вижу связи, улавливаю общее и частное. Не забываю об Анналауре. Она рассказывает: родители сообщили ей, что она преувеличивает. Мол, ты не можешь не пойти, все пройдет хорошо, вот увидишь. Чего тебе стоит сходить на обед? Мама и тетя будут рады, а это ведь самое главное, верно?

В конце концов, оказавшись в изоляции и без союзников, Анналаура приняла единоличное решение – не идти на этот день рождения. Так она выразила свой протест.

– В их представлении семья – это какое-то племя, я бы даже сказала, феномен из мира животных. Они замкнуты, молчаливы, защищают себя. Неужели они не понимают: это свидетельствует о том, что над ними нависла одна или сразу несколько опасностей?

Анналаура права: в защитной стойке те, над кем нависла опасность. Традиционный нарратив предлагает семью в метафорических образах базы, порта, логова, очага, гнезда – в общем смысле, физического пространства, где можно отдохнуть и восстановить силы (семья означает «построить дом, встречаться дома»). Семейные узы и пребывание вместе с родственниками с точки зрения привязанности не выполняют того, что обещают и чем славятся. Оболочка зачастую более крепкая и красиво представлена, чем ее истинное содержимое, и чем больше у нас свидетельств этого (искусство, литература, новости, наша собственная жизнь постоянно дают нам доказательства того, что я окрестила бы семейным обманом, а Лаура Пигоцци называет эндогамным обманом[32]), тем больше мы, взрослые, пытаемся это отрицать и повторяем, что ничто не сравнится с большой семьей. Это следует понимать так: нет ничего лучше, ничего безопаснее, нет ничего более уважаемого, неприкасаемого, неоспоримого. Политическая пропаганда и та превращает семью в свое знамя. Для многих защита так называемой традиционной семьи по-прежнему убедительный аргумент. И не имеет большого значения, что семья означает место, где человека принимают, дарят ему привязанность и чувство принадлежности, но она должна обладать большими внутренними вместилищами, которые позволят разместить все возможные виды объединения между формами жизни, которые любят друг друга.

Неужели так можно?

Я занимаюсь темой семьи уже почти двадцати лет. В мой кабинет приходят люди, чьим рассказам можно доверять, поскольку они пережили непосредственный опыт совместной жизни, принятия ролей, сближения и отдаления, тайн, предательств, резких спадов и подъемов, любви, что лечит раны, опыт недостаточной любви, любви, что побеждает все, любви, которая не побеждает болезнь, называемую отчаянием. Кроме того, они пережили разочарования и страдания, которые, как я уяснила, всегда будут возвращать вас в тот момент, когда ваши мать и отец впервые заставили вас страдать.

Рискну заявить: если бы не существовало семьи, не было бы и психотерапевтов. По вине семьи заболевают, а вылечиваются – когда вновь становятся ее частью.

Леда, моя давняя клиентка, впервые появилась в моем кабинете в возрасте молодой взрослой. В ее жизни были отношения, два переезда, смена стольких же работ, разные психосоматические симптомы довольно сильной степени тяжести, но также и результат, которого, как она была уверена, ей никогда не удастся достичь, – она смогла поставить своих родителей на место. Ваши сеансы психотерапии не изменят ни вашего отца, ни вас самих через третье лицо. Невозможно представить себе заместительное лечение, которое, по мере того как ребенок посещает психотерапевта, меняет по доверенности и его семью. Скорее наоборот.

Терапия только усугубляет различия между решившими в определенный момент жизни позаботиться о себе и теми, кто этого не делает. Зачастую клиент начинает чувствовать себя чужим в привычном кругу. Если он из семьи с дисфункциональными отношениями, его обвинят, что он изменился, скажут, что хождение к психологу не пошло на пользу, изменило его в худшую сторону. Перемены в его поведении помогут обвинителю убедить себя в собственной правоте: лучше держаться подальше от людей, которым платят за то, чтобы они выслушивали истории чужой жизни. Это происходит из-за того, что у клиента появляются новые мысли, непохожие на прежние, и он постепенно начинает себе позволять их выражать. Он будет осторожно и внимательно искать слова, чтобы точнее выражать, что думает. Ему будут говорит, что он выпендривается, считает себя бог знает кем, а то и чувствует себя выше других. Да как он вообще посмел? Именно он, которому понадобилось ходить к психологу!

Упрек может быть немым, его могут высказывать за спиной. Перед ним будут закатывать глаза, чтобы призвать помощь свыше. Его будут отказываться понимать в пассивно-агрессивном стиле, дабы отгонять тревожную мысль: если члену клана понадобилось пройти через глубокую трансформацию, дела в семье на самом деле обстоят не очень-то хорошо.

Третий возможный исход предполагает, что семья обвинит клиента, что он вообще не изменился, только потратил время и деньги. Это бывает в тех случаях, когда запрос о помощи того, кто входит в кабинет психотерапевта, не совпадает с запросом окружающих его. Многие семьи на самом деле хотят, чтобы сын, дочь, брат, жена, родитель изменились (возвратились в прежнее состояние), а не начали становится теми, кем будут потом.

В конце пути, в конце терапии клиент в любом случае станет самим собой.

То же самое можно сказать и по-другому: он завоюет свободу.

Леда, как и все дети, питала надежду, что ее страданий и желания достаточно, чтобы побудить отца и мать изменить свое отношение к ней, предложить помощь. Но повзрослела она сама, осознав, что факт родительства не означает сам по себе, что мать и отец будут к ней добры, – даже наоборот. Родители Леды смогли довести ее до такой степени обиды и отчаяния, что заставили подвергать сомнению все вокруг; они бы никогда ничего не поняли, их отношение ничем было не изменить. Она была бы приговорена к жизни, полной моральных и эмоциональных лишений, потому что первородный грех (быть дочерью отца и матери) никогда не будет искуплен.

Я дала ей возможность проговорить это. Она должна была до конца прочувствовать несчастье иметь родителей, прежде чем вернуться в начало и родиться самой собой.

Действительно, со временем ее стремление не смиряться с жизнью, которая стала ей мала, выдержало испытания. Мы вместе поработали над целостностью ее личности за пределами дочерней части – значительной, но не единственной.

Мы проследили ход ее становления, как наблюдают за маршрутами дельфинов, – с любовным, но ненавязчивым интересом. Поддерживали ее, пока она не стала для своего ребенка хорошей взрослой. Мы зашили первичную рану от отсутствия заботы со стороны депрессивного отца и жестокой матери, оплакали невозможность снова обрести доверие к кому-то еще, если те, чьей обязанностью было защищать ее, вместо этого ее предали. Мы выучили язык ее больного тела, взорвали бомбы ее гнева в безопасном месте. И – в качестве заключительного штриха – положили конец шантажу тоталитарного института ее семьи, который мешал ей жить и делать что было по душе, то есть быть самой собой. Даже более, поступать так, как ей по душе, принимая факт, что у родителей своя правда. Осознав это, она разрешила себе двигаться дальше, не ожидая, что родители последуют за ней. Каждый из нас стремится жить своей собственной жизнью, а не замещать что-то в жизни других. Это может причинить боль, но мы не должны упускать из виду, что именно таково значение слова уважение.

Когда она решила жить так, как ей заблагорассудится, воскликнув, не веря своей свободе: «Неужели так было можно?» – ее родители все еще оставались там, где мы их оставили, и такими же, какими оставили. Ее мать опасна для других, ее отец опасен для себя самого, но они более не опасны для Леды. Леде удалось установить границу между собой и ими, это защищало ее от поползновений с их стороны. Родители не имели шансов излечиться, у них никогда не было такого намерения, они и не осознавали, что им это необходимо. Леда излечилась, и это лишило их оружия. Психическое здоровье, если оно есть, не идет на компромисс с отклонениями.

Семейная ловушка

Запрос на терапию через себя?

Мои клиентки – матери молодых взрослых – приходят в кабинет психолога вместо самого клиента. Они хотят работать со специалистом, потому что сын или дочь зашли в тупик, находятся в затруднении, не готовы к жизни и часто даже к психотерапии. Матери просят работать с ними и таким образом хотят помочь своим детям. Я уже об этом рассказывала.

Эти женщины питают надежды, что cмогут вылечить своих чад, позволяют помогать себе только для того, чтобы протянуть руку помощи по доверенности. У них нет запроса на терапию для себя, у них запрос на терапию через себя.

Однако им – в первую очередь для себя самих – необходимо взять ответственность за события собственной жизни, бывшие задолго до появления у них детей. События, которые ими не проработаны.

Уточню: я говорю о матерях, а не об отцах, по двум четко определенным причинам.

Первая заключается в концепции плюсматеринского[33], которую в течение многих лет развивает психоаналитик Лаура Пигоцци. Мы можем понимать плюсматеринское как обширную угрозу, которая не ограничивается женской биологией, но распространяется и на область символического, а значит, позволяет выйти за пределы гендерных различий. Даже отец, подчиняющийся тирании, понимается в этой теории как мать. У шестидесятилетнего Франко, одного из моих клиентов, есть двадцатипятилетний сын, который живет со своей девушкой, работает, обеспечивает себя – в общем, по рассказам отца, это тот сын, о котором мечтают все. Так вот, Франко выполняет роль чрезмерно заботливой матери, а не отца, когда ближе к середине ноября советует ему поддевать майку под одежду.

Вторая причина, по которой я говорю именно о матерях, а не об отцах, исключительно женская. Мы хорошо знаем, что история писалась мужчинами, а не женщинами, и поколение родителей миллениалов все еще живет в рамках такого отношения. Вклад большинства матерей в родительство куда больше, чем вклад отцов, для которых вклад в семью чаще выражается в зарплате, чем в заботе. Женщина после рождения ребенка часто оставалась одна и без какой-либо помощи, и ей приходилось делать то, что вместо нее никто другой не сделал бы. Многие женщины, относящиеся, как и следует, к делу серьезно, никогда не переставали быть матерями.

На самом деле семья не стоит за спиной молодого взрослого – она у него перед глазами. Она стоит перед ним, преграждает путь, заслоняет выход.

Теперь о том, что я обнаружила благодаря своим клиентам и что живо и за пределами кабинетов психологов: на самом деле семья не стоит за спиной молодого взрослого – она у него перед глазами. Она стоит перед ним, преграждает путь, заслоняет выход.

Все внешнее принижается, упоминается как незначительный опыт. Сравнение никогда не бывает объективным. Если в избирательном бюллетене фигурирует семья, оппонент оказывается в явно невыгодном положении.

Я считаю, что именно по этой причине получаю тысячи сообщений такого содержания.

– Док, я ведь не плохая и не злая, если в двадцать девять лет мечтаю дистанцироваться от семьи, правда?

– Док, мне двадцать три года, и я три года живу одна в Австралии. Вчера моя мать написала мне ни с того ни с сего: «В твоем возрасте так не уезжают, так что самое время мне приехать и забрать тебя, и так же, как я тебя создала, я и уничтожу тебя!»

– Док, мне двадцать восемь лет, я с отличием окончила вуз со степенью магистра. Мне сделали предложение о работе мечты, но тогда мне придется переехать в Копенгаген минимум на три года. Действительно ли родители имеют право запретить мне ехать?

– Док, в двадцать четыре года я вынуждена спрашивать у родителей разрешения провести субботний вечер вне дома, у меня комендантский час, мне запрещено пользоваться автомобилем. Они говорят, что, пока я живу с ними, я должна вести себя так, как хотят они. Но я не понимаю, как я могу съехать от них, разве что сбежать, как сбегают заключенные.

В двадцать четыре года я вынуждена спрашивать у родителей разрешения провести субботний вечер вне дома, у меня комендантский час, мне запрещено пользоваться автомобилем. Они говорят, что, пока я живу с ними, я должна вести себя так, как хотят они. Но я не понимаю, как я могу съехать от них, разве что сбежать, как сбегают заключенные.

Я считаю, что самая интересная черта, обнаруженная в семьях современных молодых взрослых, именно в этом – это самые настоящие карикатуры. Я никого не хочу обидеть, но давайте осознаем: неужели мы все живем по принципу «Этот дом вам не гостиница, я тебя породила, я тебя и уничтожу; пока ты живешь под этой крышей с нами, следуй моим правилам»? Вы серьезно? Стоило мне это осознать, я, честно говоря, немного растерялась. С одной стороны, я захотела разобраться в причинах, но с другой – была глубоко поражена.

Поразмышляем об этом вместе. Сейчас сосуществуют поколения, диаметрально отличающиеся друг от друга по своим ценностям, ориентирам и чертам. С одной стороны, поколение Х (мое, чтобы было понятнее, – те, кому за сорок), породившее детей поколения альфа, которые (здесь я впадаю в крайность) вырастают сами по себе, преждевременно и чересчур быстро. С другой стороны, бэби-бумеры, чьи дети – молодежь, о которой говорится в этой книге, нынешние молодые взрослые, миллениалы, или поколение Y, к которым, напротив, относятся унизительно, как к вечным детям.

Десятилетний ребенок в 2023 году, по распространенному, но порочному мнению, способен самостоятельно решить, сколько времени ему проводить за приставкой, делать ему домашнее задание или не делать. Родители позволяют ему бродить по сайтам для взрослых и лишь потом обнаруживают, что не знают, как с ним справиться, потому что он проводит весь день, уткнувшись в экран, и становится неуправляемым, когда они запоздало пытаются усадить его за математику. В то же время молодой взрослый примерно на пятнадцать лет старше остается дома в пятницу вечером: он хотел пойти ночевать к своей девушке, но ему запретили родители. Сюда же можно отнести историю молодой взрослой двадцати двух лет, которая написала мне на прошлой неделе, что была вынуждена продолжить обучение в университете, несмотря на то что хотела бросить учебу и пойти работать. Родители запрещают ей подавать заявление об отказе от дальнейшего обучения.

В центре – подростки и их родители. Первые (поколение Z) заслуживают отдельного рассмотрения. Вторые, относящиеся к той же группе, что и матери и отцы детей более младшего возраста, показывают все плюсы противоположного подхода, но также и демонстрируют все его проблемные места. Это запутавшиеся, все позволяющие родители, которые пытаются уберечь своих детей от того, что сами слышали в свой адрес (этот дом вам не гостиница; я тебя создал, так я тебя и уничтожу; пока вы живете под этой крышей, следуйте моим правилам), но пока они не слишком отчетливо представляют, как оградить детей от других травм.

Родители, даже если они вдвое старше молодых взрослых, имеют таких же матерей и отцов. Я считаю, этот факт заслуживает нашего внимания.

Родительские семьи миллениалов все еще имеют черты клаустрофильных[34] систем, типичных для определенной культуры, которая, однако, не относится к нашему времени. Я собирала десятки рассказов тех, кто покинул дом, чтобы вступить в брак, как только достиг совершеннолетия, – конечно же, по любви, но еще более ради права сбежать из патриархальной семьи отца-хозяина. В эпоху, когда люди не сожительствовали без брака, тем более не ездили учиться за границу, свадьба была прекрасным поводом съехать от родителей. Это была так называемая нормативная семья, в которой были очень четко прописаны обязанности женщин и детей, а права мужчин не подлежали обсуждению. Власть родителей – часто с применением насилия – была краеугольным камнем всей этой структуры, и развязывание войны против нее (заслуга принадлежит детям) стало революцией, своего рода возрождением. Короче говоря, это анахроничный способ устройства семьи, вышедший из моды, более не существующий.

Однако на данный момент, похоже, нельзя сказать, что это не так. Этот путь не дает себя уничтожить, его трудно умертвить. Мы преждевременно отпраздновали его похороны.

Хотя тут я бы не согласилась.

Существенная часть проблемы – мы не можем продолжать рассматривать семьи молодых взрослых в качестве традиционных. Скорее это семья, которая пытается подражать патриархальной семье прошлого, но терпит неудачу: она на это не способна.

Еще несколько десятилетий назад, до появления интернета, семейная система, разрешающая убийства чести, грубую педагогику, насилие – ради необходимости поддерживать установленный порядок и прикрывать грязное белье, отмываемое в семье, – была популярна. Она соответствовала более широкой социальной системе, которая отстаивала свои принципы и защищала свои средства во имя цели.

В наши дни – мне это кажется очевидным – попытка подражать этой системе лишь заставляет вас нахмуриться. Подросток бы назвал ее кринжовой, работники театра – непристойной, или ob scаena[35], внесценической: ее нельзя допускать на сцену, она там неуместна, ее нельзя демонстрировать публике, потому что речь идет об ошибке отвлекшегося реквизитора, оставившего в первом акте на журнальном столике орудие убийства.

Семьи, застывшие, словно следы на бетоне, не смогли обновиться. Они запрещают подростковое неповиновение, функционально необходимое, чтобы дистанцироваться и сделаться взрослыми во всех отношениях. В результате люди достигают возраста молодежи, не меняясь по сравнению со временем, когда они были детьми и подростками.

Семьи молодых взрослых – это семьи, имитирующие традиционную модель, поскольку они не адаптированы к современности, не способны обновляться (Анналаура сказала бы: переосмыслить себя) и не заслуживают доверия. Теперь тесты на аутентичность доступны каждому, и анахроничным предложением тест больше не обмануть.

Это семьи, застывшие, словно следы на бетоне; они не смогли обновиться или запустить динамику преобразований. Объединение родственников в группы не способствует освобождению от власти клана, поэтому первое, что эти группы делают, – запрещают подростковое неповиновение, функционально необходимое, чтобы дистанцироваться и сделаться взрослыми во всех отношениях. В результате люди достигают возраста молодежи, не меняясь, по сути, по сравнению со временем, когда они были сначала детьми, а затем подростками.

Это имитация семьи, которая в действительности не является семьей, если ее цель не состоит в том, чтобы ребенок вырос и смог уйти. Это скорее удержание в заложниках, где властвует самый настоящий стокгольмский синдром, не допускающий освобождения как единственного пути спасения – для всех.

Это родители, которые не понимают, что мир, в который они привели своих детей, изменился. Они чувствуют себя даже не сданными в утиль, а преданными: они произвели на свет наследников, принимающих чужое, а не их наследство.

Семья молодого взрослого чувствует, что больше ничему не может его научить, и ощущает угрозу исчезновения. Точно так же, как клан, у которого нет наследника мужского пола, теряет возможность передать свое имя, так и родитель миллениала интуитивно улавливает: если ребенок уйдет из дома и станет самостоятельным, он не станет жить так, как его учили, потому что в мире происходят изменения, в которых его родители не участвовали.

Видеть, как дверь дома открывается и ребенок уходит… Чтобы переехать в другой город; стать пчеловодом, в то время как его отец работает нотариусом; сочетаться браком с человеком того же пола; чтобы стать активистом по борьбе с изменением климата, будучи сыном родителей – любителей мыльного футбола на пляже, из-за которого в море попадают моющие средства. Чтобы следовать мечте, которая совсем не прибыльна; отказаться дарить им внуков на планете, где уже восемь миллиардов человек; задавать вопросы, не удовлетворившись устаревшими ответами. Все это серьезная рана для нарцисса, потому что основной посыл таков: я не буду заниматься ничем из того, чем занимался ты, потому что и тебе не следовало этого делать. Ты мог бы это понять, если бы остановился и задумался об этом хотя бы на мгновение.

О чем мы говорим, когда заводим речь о счастье?

Когда я готовила выступление о молодых взрослых для конференции TED, Амбра, клиентка, историю которой я упоминаю в докладе, однажды вечером на сессии решительно заявила мне: «Я изо всех сил пытаюсь быть счастливой в мире, где все устроено так, чтобы человек был несчастлив». Она говорила о многочисленных попытках быть активной, участвовать в общественной жизни, разобраться в себе. Она крутилась между волонтерством, дипломом, работой, с помощью которой содержала себя, отношениями с семьей, которая, как она считала, сильно от нее отличалась, попытками сделать что-то стоящее, заявить о себе, не упустить свой шанс, попытаться не потерять возлюбленного, удержать старых друзей. И все же ей казалось, что она постоянно упирается в прямую противоположность счастья – бьется, как муха в закрытое окно.

Она объяснила мне, что ей не нужны достижения, чтобы быть счастливой. Сам факт, что она приобретает различный опыт, даже если не все из ее начинаний будут доведены до конца, помогал ей чувствовать. Вне зависимости от того, шла речь о хороших чувствах или о плохих, они помогали ей ощутить, что она жива. Ее занятия помогали ей экспериментировать, изучать, как разный опыт влияет на нее, – так она выясняла, что ей подходит, а что нет. У нее создавалось впечатление, что она выбирает из почти безграничного меню жизни. Она сильно страдала, и в полном одиночестве, – и от этого ей было больно, но не страшно. Каким-то образом даже в боли она находила сладость существования. Амбре было необходимо научиться преодолевать кризис. Этот процесс был утомителен, но преподнес Амбре драгоценный дар – помог обнаружить аутентичность. Это дало ей возможность встретиться с самой собой и познать себя в процессе проб и ошибок.

Однако ее родители не понимали, в каком направлении она идет. Почему она еще не получила высшее образование? Неужели работа действительно того стоила, если занятость мешала учебе, а на месте стажера ей платили всего ничего? Конечно, они считали благородным делом раздавать обеды в столовой для бедных, гордились, что вырастили человека со здоровыми ценностями. Но разве она и так не была достаточно занята, что тратила время на бездомных, а не писала диплом? Не оставить ли волонтерство пожилым людям – пусть будут активными и чувствуют свою полезность. И зачем она начала брать уроки арабского языка? С какой стати ей это понадобилось?

«Чтобы попытаться быть счастливой», – ответила бы им Амбра, если бы питала надежду, что они попытаются ее понять, и не боялась бы насмешек в ответ. Она объяснила, что для ее родителей счастье – это инфантильное понятие. И оно сильно отличается от ее видения.

– Моих родителей не назовешь счастливыми людьми. Думаю, правда заключается в том, что они считают вопрос счастья детской темой: оно им недоступно, оно их не касается, они к нему не стремятся. Недавно я спросила отца, счастлив ли он. Он ответил, что ему достаточно спокойствия. На его месте я бы спросила себя, действительно ли на этом все? Но я понимаю, что для него этого достаточно. Дело в том, доктор, что его спокойствие – тоже фикция. Он осиротел в детстве и, по-моему, после недавней смерти сестры впал в депрессию. В юности эмигрировал с Сицилии и вырастил на одну зарплату четверых детей, прилагая неимоверные усилия. Он часто допускает нелицеприятные высказывания в адрес моей матери, он обидчив. Я не верю, что у него все в порядке. За его спиной целая непроработанная жизнь, которую он, конечно, сейчас прорабатывать не станет. Он даже не понимает, что нуждается в этом.

Для него спокойствие – это оставаться мужем моей матери, и он при этом не считает, сколько раз он заставлял ее замолчать. Или еще тот случай – никогда его не забуду, – когда он отвесил ей пощечину на кухне. Для него все хорошо означает, что осталось заплатить два взноса за машину, что я окончу университет, у меня будет такая жизнь, какой он видит ее для меня, – чтобы он мог быть спокоен. Счастье ему незнакомо, я думаю, в глубине души ему все равно. Вряд ли он признает, что понятия не имеет о счастье. Возможно, он никогда и не задавался этим вопросом, никогда не стремился к счастью.

Мы внушаем вам беспокойство, когда поднимаем вопрос о счастье, потому что, по сути дела, даем вам понять, что можно жить не так, как живете вы, а лучше. Разве не так?

Знаете, плохо так говорить, но иногда мне кажется, что поколение моих родителей, мои отец и мать, завидует мне, завидует нам. Не только потому, что мы молоды и у нас еще вся жизнь впереди. Я чувствую, что мы причиняем вам дискомфорт, – извините, что я использую второе лицо множественного числа и включаю и вас. Мы внушаем вам беспокойство, когда поднимаем вопрос о счастье, потому что, по сути дела, даем вам понять, что можно жить не так, как живете вы, а лучше. Разве не так? Мои родители делают вид, что не понимают меня, потому что, считаю, не хотят признавать, что я права, когда не соглашаюсь со всем вокруг, не тороплюсь, оставляю за собой право передумать, не смириться с оскорбительными условиями труда. Не благодарить, если я вижу, что мои права соблюдаются минимально, и не более того…

Амбра чувствует, что пытается быть счастливой в мире, который, как стол, накрыт для несчастья. Этот стол установили мы, мы положили на него бумажные салфетки и расставили пластиковые стаканчики. Ни тебе живых цветов, ни фламандских скатертей. Тарелки из сервиза достают только раз в году и по важным случаям, а иногда и не достают вовсе.

Это значит, что Амбре не подходит жизнь, предназначенная для молодых взрослых теми, кто опередил их на пути прибыли и успеха. Этот стиль жизни не является для них органичным. Они унаследовали его от нас, взрослых, спутавших осмысленную и исполненную значения жизнь с достижением минимальных целей для безопасного существования как у всех: работа, фиксированная зарплата, дом, купленный ради инвестиций в недвижимость, гетеросексуальный брак, дети, мужчины отдельно, женщины – дома. Учеба, чтобы в конце концов получить работу, выбор, сделанный ради достижения результата, усилия, направленные на получение чего-то конкретного взамен… И молодые взрослые оказываются скорее цыплятами в курятнике, а не людьми, которые знают, чего хотят.

Устремления молодых взрослых отличаются от устремлений их родителей. Мы пытались внушать им наши идеи, но если красиво говорить мы умеем, то наш пример – так себе…

Мы в кризисе, потому что несчастны, и они это знают. Они загнали нас в угол, но мы даже перед лицом неопровержимых доказательств продолжаем лгать. Они замечают наш дискомфорт, потому что он и их тоже. Если бы у них были счастливые родители, им бы не пришлось из кожи лезть, чтобы стать их смыслом жизни или удовлетворить их потребности. Если бы у них были душевно здоровые родители, они могли бы даже разочаровывать их или вызывать их недовольство, не опасаясь, что те сломаются, будут выбиты из колеи, впадут в депрессию.

Я вспоминаю об одной девушке, которая написала мне: «Док, я бы хотела поехать учиться за границу, но не поеду. Если я перееду в другую страну, моя мать будет сильно переживать, и я тоже. Но если я не уеду, то страдать буду только я». Я думаю, мы должны взять на себя ответственность за то, что уничтожаем будущее. Эта молодежь осознает, что не может перестать беспокоиться о судьбе своих родителей, которые намерены навсегда оставаться в этой роли – роли родителей. Они надеялись отыграться на ребенке, но самое время сказать, что ни один ребенок никогда не сможет компенсировать своему отцу или матери жизнь, которая уже не складывалась до его появления.

Никто не может изменить жизнь, которая ему не принадлежит.

У меня сложилось впечатление, что причина, которая заставляет молодых людей задаваться вопросом о счастье и приводит к неспособности смириться с фактом его недостижения (вот от чего они заболевают – от сопротивления), двояка. Они не эгоцентричны, их стремление к счастью не деспотично (деспотами умеем быть мы), то есть они не считают, что счастье предназначено исключительно для их личного наслаждения.

Они не намерены делать исключительно утилитарный и понятный жизненный выбор, который непременно станет частью четкого плана. Невероятно, но их критерий – благополучие. Если они что-то делают, то потому, что им это нравится, и они хотят сделать свою жизнь ярче.

Например, у меня есть клиентка, которая однажды во время пересадки в Бангкоке, возвращаясь домой из отпуска, решила не занимать свое место в самолете. Через десять минут она уже искала в интернете – и нашла – работу секретарем в хостеле для туристов-бэкпекеров. Так она на три недели задержалась в Таиланде, несмотря на то что училась совершенно на другое, не имела опыта в сфере гостиничного бизнеса и, скорее всего, больше не займется этой работой, разве что однажды вечером за бокалом вина расскажет о том времени в Бангкоке.

С тех пор прошло почти два года, она учится в аспирантуре филологического факультета, и можно было бы сказать, что бронирование номера без санузла в задней части хостела с балконом не имело для ее развития никакого смысла, однако это не так. Этот опыт имел смысл для нее – научиться делать что-то бесполезное, просто так, потому что в двадцать пять все так поступают. В сорок пять сложнее сообщать, что ты остаешься в Юго-Восточной Азии – да-я-знаю-это-не-планировалось-конечно-я-вернусь-зайди-сам-в-химчистку-потому-что-рубашки-будут-готовы.

Подытожим. Молодые взрослые считают для себя счастье (зовите его, как хотите, я имею в виду штуку, ради которой стоит просыпаться с утра хотя бы с полуулыбкой, не чувствуя, что ты обременяешь Землю) благородным делом.

Однако они призывают нас поступать так же. Я думаю, они задают себе вопросы о счастье, потому что именно наш пример побудил их повнимательней присмотреться к этой теме, несмотря на иллюзию идеальной жизни, которую мы им якобы дали.

Они раскрыли трюк фокусника, вывели нас на чистую воду. Мы просили их быть счастливыми, в особенности если таковыми не удалось стать нам, – а они вместо этого отвечают: если мы действительно заявляем, что важно чувствовать себя хорошо, мы должны заниматься здоровьем, а не просто разглагольствовать на эту тему.

Я лучше тебя знаю, кто ты

Родители взрослого сына, если судить по его паспорту, не намерены уступать место самых опытных и компетентных экспертов по вопросам его внешнего вида, предпочтений, выбора того, что для него будет лучше. Получается, обо всем этом ребенок, если оставить его одного, знает мало или ничего. Так и образуется тупик: есть поколение людей, которое потенциально может многое предложить миру, ведь, в отличие от своих родителей, они дети своего времени и способны лучше понять и прожить его. Однако им этого не позволяют: очевидно же, что они не обладают практическим опытом.

В этом отношении мне будет полезна эпизодическая роль клиента-камео, ее мне любезно предложила двадцатичетырехлетняя Фиоре. Она рассказала о том, как ехала на машине с мамой (интересный сеттинг – альтернатива застолью и столу как физическому пространству, находясь в котором люди разговаривают, чтобы убить время) и сообщила родительнице, что хочет отпраздновать свой день рождения с друзьями. Ей хотелось чего-нибудь простого, всего на несколько человек, предложить друзьям поднять бокалы в каком-нибудь заведении, ведь теперь она работала и у нее появились свои деньги. До этого они проводили вечер дня рождения как обычный, каждый платил за себя, просто в полночь все пели имениннику «С днем рождения тебя».

Факт, что платить будет она, давал ей почувствовать себя взрослой. Молодой женщиной, которой исполнилось двадцать пять.

– Нет, Фиоре. Извини, но это все что угодно, но не взрослый поступок, – ответила мать. – Ты хочешь платить, чтобы похвастаться, но у тебя не хватит денег, если ты пригласишь слишком много гостей. В этом нет ничего плохого, достаточно признать, что твое намерение неблагородно, тебе с детства нравится быть не такой, как все…

Пьетро, ее ровесник, рассказывает мне такую же историю: сколько он себя помнит, его мать (да, везде матери, ведь способность к рождению – это прерогатива матерей, будь то роды или рождение личности) твердила ему, как «Отче наш», что сама знает, каков он и что ему надо. Она не упускает ни единой возможности заметить ему, что он такой же, как она, что он хороший парень и всегда будет хорошим человеком, что она ожидает от него хорошего поведения – не столько потому, что научила его, как правильно поступать, а скорее потому, что он сам такой. Не могу сказать, действительно ли мать Пьетро так считает, или же она великолепный манипулятор, но для меня существенно, что в обоих случаях – а в моем распоряжении таких историй гораздо больше – приговор родителей на тему личности сына или дочери исключает для их детей возможность стать собой. Попытки и Фиоре, и Пьетро провести эксперимент, чтобы определить собственное я, были остановлены поучением родителя, который убежден, что знает их лучше, чем они сами.

«Я знаю тебя» / «Я понимаю, кто ты, потому что ты мой сын» – это стандартная фраза. Есть отягчающее обстоятельство: она диктует человеку его участь. Ловушка поджидает прямо за углом: какой смысл пытаться становиться собой, если в сознании человека, который тебя произвел на свет, ты уже есть ты?

Но… кто же ты?

Вы можете сказать, кто вы есть, только если вы действительно есть.

Нина, двадцать девять лет, врач, начала ходить ко мне несколько месяцев назад. Она глубоко страдает. Это клиентка, которую я держу в уме, пока пишу эту книгу. Надеюсь показать таким людям, что их боль заслуживает уважения. Большую часть ее страданий, как мы понемногу выясняем, прослеживая ее историю и находя все более правильные слова, наиболее созвучные ее чувствам, одной строкой можно описать так: они связаны с тем, что она не стала собой, потому что кто-то другой всю жизнь втолковывал ей, кто она есть. В ее случае с самого раннего детства ее определили как хорошую маленькую девочку, которая, само собой разумеется, хорошо учится в школе и не создает никаких проблем, – и так она и вела себя. Она закончила учиться, нашла работу и уже много лет тайно наносит себе порезы, аккуратно, чтобы ничего не испачкать. Она выучилась заниматься членовредительством при помощи бритвы и хорошо изучила анатомию, чтобы ей не приходилось обращаться в отделение неотложной помощи.

Дело в том, что вы можете сказать, кто вы есть, только если вы действительно есть.

В случае с людьми, с которыми мы работаем, концепцию идентичности все же понимают неправильно, и это затрудняет процесс.

Психологическая традиция считает само собой разумеющимся, что идентичность – это результат, а не предпосылка. Новый индивид рождается, не имея ни малейшего представления о том, что он существует, а еще менее – о себе самом. Ребенком он жил согласно мнению старших. Подростком отправляет все это на свалку, и в конце возраста развития (отметим для удобства максимальный возрастной лимит, хотя он не более чем условность) он должен, примерив и отказавшись от переодеваний в чужую одежду плюс-минус своего размера, иметь возможность встретиться лицом к лицу с миром взрослых, будучи в состоянии дать ответы на следующие вопросы: кто он, что ему нравится, чего он хочет, что для него ценно и почему?

Однако, если мои отец и мать уже заранее, a priori, определили, кем я должен быть (далее мы увидим подробное описание результатов этого, например, в разделе, посвященном обучению), у человека не остается пространства, чтобы прийти к истинному я.

Семья, которую выбираешь ты, – друзья

Кто с собой еще не встретился

– Я откатился назад, за последние пару месяцев я очень мало выходил на улицу. Утратил все, чего мы достигли, работая вместе. Более того, я осознал кое-что опасное для себя: я принимаю приглашение друзей пойти потанцевать, потому что знаю, что мы будем нетрезвыми. На другие предложения я не соглашаюсь…

Валерио двадцать четыре года, и он пришел ко мне с запросом, за которым пряталась просьба о помощи. На первый взгляд он переживал из-за того, что у него никогда не было девушки (правда, через несколько месяцев обнаружилось, что его слова терминологически неверны: он побывал в постели с парой девушек и еще с десяток целовал, однако у него никогда не было постоянной девушки, и он считал, что это ненормально).

Присмотревшись, мы увидели глубинную, основную причину его проблемы: он никогда не был в отношениях с девушкой – так же, как чувствовал, что у него никогда не было отношений вообще ни с кем.

И даже с самим собой.

Идя навстречу настоящему Валерио, мы вместе узнаем, что другие ему совершенно чужды, он их не понимает, считает, что они живут не по тем правилам, по которым живет он. От него ускользает, как им удается поддерживать беседу. Он не понимает, как они выбирают темы, пытается наблюдать за друзьями, а затем подражать тому, что делают они, когда собираются вместе, и приспосабливаться к ним – смеется их шуткам, пытается клеиться к новенькой девушке, которую привела с собой его подруга… Однако его усилия не приносят желаемых результатов, он продолжает жить в своей пещере и испытывать дискомфорт, который и привел его к психотерапевту.

Ходить куда-то с друзьями для Валерио – наказание. Мир для него – место несвободы, и другие всегда кажутся ему злыми амбалами из того крыла тюрьмы, где держат самых жестоких преступников, даже если это ребята, с которыми он играет на районной баскетбольной площадке.

– Чувство дискомфорта приходит сразу, через несколько минут. Я замечаю его, потому что чувствую, словно меня самого там нет, как будто я вышел из дома, но не вышел. К этому моменту меня начинает охватывать паника. Я начинаю думать, что это заметно со стороны, что другие видят: я незнакомец и незваный гость, а не тот парень, которым меня считают мои друзья, но которого в конечном счете не знаю даже я…

То, с чем сталкивается Валерио, – невозможность дать к себе приблизиться, так как это несет в себе риск стать видимым. Это чувство хорошо знакомо тем, кто встретился с собой, не понравился себе и посчитал, что он обречен быть человеком, которому нельзя выставлять себя напоказ. А также тем, кто еще с собой не встретился и, следовательно, не собрал себя воедино.

Если самость недостаточно аутентична, ее нельзя отправлять на встречу с другим.

Действительно, в успешных отношениях я обязательно предшествует мы, ведь, чтобы стать мы, каждому необходимо представить свое я как жизненно важный и активный компонент отношений. Если самость недостаточно аутентична, ее нельзя отправлять на встречу с другим, она будет ненадежна, недостаточна и станет источником глубокого стыда. В таких случаях самость либо прячут в укрытии, каким стал собор Парижской Богоматери для Квазимодо, либо на нее набрасывают маскировку, чтобы не отправлять в люди обнаженной, со всей ее внутренней бездной нараспашку. Чтобы гарантировать собственное психическое выживание в тех случаях, когда формирование истинного я осталось незавершенным, человек подчиняется тирании своего персонажа. По сути, маска – это роль, это жанр, она отвечает характеру поведения персонажа в соответствии с его описанием. Доктор Баланцоне, Коломбина, Арлекино[36] – вы узнаете их по манерам, по костюмам, по репликам. Играть роль – занятие нервное, и такое актерство может привести человека к краю пропасти. Персонаж обманывает человека, заявляя, что у него есть преимущество: им руководит режиссер, сюжет, обязательство дойти до финальной сцены без неожиданностей и импровизаций. Эта игра может обнадежить человека, ведь, по сути, у развития психики и личности не всегда есть альтернатива. В результате человек оказывается на краю пропасти.

Дело в том, что если в театре вымысел – это договор, заключенный между актерами и зрителем (зрители знают, они покупают билет, чтобы посмотреть спектакль), то актерство вне сцены – болезненный обман. Для всех.

Когда это происходит с Валерио, ему приходится притворяться, чтобы вести себя хоть как-то (почти каждый раз, когда он трезв). Он говорит, что в таких случаях начинает внутренний диалог, который освобождает его от встреч с другими, разговоров с ними и любой другой формы взаимодействия. Он закрывается в отношениях с единственным человеком, который, хоть и чужд ему, все же чужд менее других. С самим собой.

Он говорит о том, как его видят окружающие, что они о нем думают, насколько плохое впечатление он производит, пригласят ли его и в следующий раз, и даже – а вдруг его пригласят и в следующий раз?

В определенный момент, спустя месяцы, месяцы и месяцы, мы вместе приходим к сути проблемы. И суть в том, что Валерио гомосексуален.

По словам Валерио, это известно только мне и ему.

Он считает неприемлемым вынести свою правду и настоящую версию себя в свой социальный круг. Он даже не может объяснить почему и говорит:

– Я знаю, родители отнеслись бы к этому нормально. Да и друзья не стали бы ставить меня в неловкое положение, они мои друзья, я не выбрал бы в друзья идиотов. Не знаю, почему я притворяюсь. Я правда не знаю.

Снова выясняется, как и в случае с причиной, по которой он ко мне обратился, что Валерио всегда выкладывает только часть целого. И действительно, он скрывает не только свою сексуальную ориентацию. Он говорит мне:

– Возможно, я не выкладываю всей правды ни о чем. Друзья не знают, что мне нравится не электронная музыка, под которую мы танцуем в клубах, а итальянская эстрада. Возвращаясь домой в четыре утра, я слушаю Ультимо![37] Не думаю, что я когда-нибудь говорил друзьям, что мой отец несколько лет просидел без работы. Не думаю, что когда-нибудь посвящал их в то, что начал репетиторствовать, давая уроки химии двум мальчикам…

Я спрашиваю о причинах – вопрос уровня психолога-новичка, но я не могу не задать его. И я просто спрашиваю:

– Почему?

Ответ, который он мне дает, полезен обоим:

– Я не знаю, что они могут подумать. Все они кажутся мне такими уверенными в себе, им так легко быть самими собой, они так невосприимчивы к чужим суждениям… Они словно позволяют себе быть такими, какие есть, невзирая на мнение других. А я в это время переживаю даже по поводу того, что бы они сказали, узнав, что у меня есть татуировка, которую никогда не видел никто, кроме моего тату-мастера…

Валерио вызывает во мне умиление, и однажды я сказала ему слова, которые мне уже доводилось говорить другим клиентам его возраста, с таким же чувством одиночества, отчуждения, несоответствия, из-за которых они ощущали себя осужденными на пожизненный срок с максимально строгими условиями содержания. Я ответила Валерио: все молодые люди, которых я знаю, приходят в кабинет психолога с такой же сильной тревогой, считая себя социально некомпетентными.

Каждый из них был уверен, что он хуже всех других. Каждый из них был талантлив, но каждый довольствовался неудачей.

Не торопитесь считать их жалкими. Как пишет Никола Ладжойя[38], есть такой медальный зачет, в котором побеждает проигравший[39].

Сообщая Валерио, что его откровение не стало для меня совсем уж неожиданностью, я вспомнила Гайю, двадцати шести лет, работающую студентку. Она ходит ко мне уже довольно давно, потому что испытывает сложности во взаимоотношениях с другими – с тех пор, как почувствовала себя исключенной из коллектива в старшей школе. Однако мы проделали большую работу, и в последние годы ей удалось собрать вокруг себя группу друзей, с которыми она проводит время и которые разделяют ее увлечения.

Однако недавно она, как и Валерио, рассказала мне о новых изменениях в своей траектории развития. Как и Валерио, она ощущает, что больше не движется вперед, а скорее откатывается назад. То, что она смогла для себя выстроить, после пандемии распалось, не выдержав удара. Она не была отрезана от коллектива, как это произошло много лет назад, когда ее класс решил, что она слишком странная. Из-за ковида не все, что они делали раньше, воспринималось теперь как жизненно важное и необходимое. Большая часть разговоров теперь не имела смысла, стилю жизни был нанесен удар. Гайе, однако, трудно посчитать весомыми причины, по которым ее компания распалась; она лишь знает, что ее больше не приглашают. Ей доводилось видеть кое-кого из остальных в обычном месте их встреч, а ей ничего не сказали. Она чувствует себя одинокой, ей кажется очевидным, что кто-то – но не она – тем не менее смог поддерживать связи, в то время как ее опять бросили на произвол судьбы.

У Мириам, двадцати одного года, похожая история: она предпринимала различные попытки стать частью чего-то большего (компании, коллективной идентичности) и всегда ощущала себя обузой, человеком, чье присутствие в коллективе не приветствуют и чьего отсутствия никто и не заметит. Лишней. Ей всегда была присуща привязчивость и уступчивость, она всем и всегда говорила да, а теперь не может понять, как так получилось, что ее все же не приняли, не полюбили, не захотели оставить в компании.

Свои сложности и Гайя, и Мириам объясняют так: они не находят во внешнем мире отражения своего внутреннего мира, словно другие сделаны из иного материала, словно у них в руках был учебник, номера страниц в котором не такие, как у остальных. Они не встретились с собой, не доверяют общим кодам, не идентифицируют себя как часть общего целого.

Когда Гайя предлагает остальным пойти куда-нибудь вместе после окончания рабочей смены, в ответ слышит, что будет слишком поздно, на улице холодно, на улице жарко, все слишком устали. Когда другие предлагают ей сходить куда-нибудь после ужина – потому что, если они встретятся в восемь (когда закрывается магазин, где она работает), им придется ужинать вне дома, а у них в карманах не всегда водятся деньжата, – она отвечает, что на следующее утро в семь уже должна садиться на поезд, чтобы ехать в университет. Друзья для нее очень важны, но она больше не готова на любые жертвы, чтобы быть с ними. Чтобы обрисовать масштабы всей ситуации, следует сказать, что Гайя переживает глубокий кризис относительно своего будущего. Она не знает, что будет делать в следующем году, когда получит диплом в области, которая более ей не интересна. Как вариант, можно всю жизнь проработать продавщицей, однако это не предел ее мечтаний. А правда в том, что, как и при любом кризисе, завуалированном или явном, наступает момент, когда мы от других отстраняемся.

Стоило Мириам сказать о том, что ей не нравится: они всегда передвигаются на ее машине, это она всегда платит за бензин и друзьям не мешало бы скинуться по два евро на дорогу, – как потом она два месяца не получала ни от кого известий. По словам Мириам, через некоторое время ее лучшая подруга Елена снова написала ей, пригласив на открытие нового клуба, – с просьбой подбросить ее до клуба на машине.

Говоря об этом королевстве кривых зеркал, я развею опасения читателей, будто книга задумана как агиография, жизнеописание молодых взрослых. Это не так, я хорошо знаю, что не все молодые взрослые похожи на тех, о ком я веду речь. Однако статистика неумолима: таких молодых взрослых настолько много, что мир должен услышать их истории. И даже больше. К ним нужно привлечь внимание, чтобы все мы поняли: они не проблема, а, напротив, решение проблем этого мира.

Многие мои клиенты этого возраста рассказывают, что испытывают дискомфорт или разочарование из-за ощущения, словно они принадлежат к другому биологическому виду. И каждый раз меня неимоверно удивляет их убежденность, что они одни такие на свете. Единственные люди в мире, испытывающие трудности в общении с другими людьми. Они воспринимают себя как последних оставшихся в живых на Земле после апокалипсиса, людей, которые изъясняются на мертвом языке.

У меня есть одна гипотеза. Думаю, чем с большим числом молодых людей мы будем работать, тем очевиднее станет, что все они жалуются на одно и то же (или их большая часть). Однако они не говорят об этом друг с другом! Они не общаются, но им бы хотелось этого столь же сильно, сколь сильно их это пугает.

Эти молодые люди, существование которых так мало принимают во внимание и которых плохо воспринимают в обществе, не составляют целого, группы, категории. Они первооткрыватели, живущие как редкие животные, – не из-за высокомерия, а скорее из-за их индивидуальных особенностей. Не думайте, что они бог знает что о себе воображают; в их заявлениях о том, что они не такие, как другие, нет никакого чванства. Они уверены, что какие-то неправильные, в сокровенной части самих себя.

Речь не идет о черте, свойственной целому поколению, типичной для этого возраста. Если они и не полноценные мужчины и женщины, то в любом случае они – взрослые. По моему мнению, если Артюр Рембо[40] прав, говоря, что я – другой (Je est un autre), то так проявляется постоянно срабатывающий защитный механизм проекции: неодобрение, которое они испытывают, не щадит и их самих. Механизмы, сужающие их восприятие другого до осуждения, на самом деле не что иное, как вердикт неполноценности, который они сами себе выносят.

Не хотелось бы сводить этот вопрос к банальной незащищенности. Если бы мы провели среди них опрос, они ответили бы, что не уверены в себе. Однако дело не только в этом.

Мне кажется, молодые взрослые все на свете подвергают сомнению, они просеивают реальность через сито с мельчайшей сеткой. Они скорее требовательны, чем нерешительны. Ничто не удовлетворяет их требованиям. Для них все не то, они для всего хотят объяснения, во всем ищут смысл, их это успокаивает: они словно задают себе вопрос, как совершить каминг-аут, как съесть с другом сэндвич на улице так, чтобы не пришлось отказываться от покупки пачки сигарет. Или, по крайней мере, им нужно осознать, что человек, получающий водительские права в наши дни, не просто тратит десять евро на бензин – он почти герой, готовый отправиться в плавание, чтобы на своей малолитражке открыть Америку.

Этим молодым людям не удается сформировать команду, потому что не узнают себя в коллективе сверстников. Это происходит по двум причинам: во-первых, они не хотят активно и полноценно принимать в нем участие; во-вторых, о молодых взрослых часто отзываются столь негативно, что у них не возникает никакого желания демонстрировать свою принадлежности к этой группе.

Они страдают от поверхностных встреч, но боятся требующих глубины и в итоге чувствуют себя изгоями, неподходящими, недостойными. Это причиняет мне сильную боль. Благодаря привилегии встречаться с ними и выслушивать их я, поверьте, знаю их как стоящих и достойных людей. И если у меня складывается о них такое мнение, когда я знакомлюсь с ними по одному, могу себе представить, каков их общий потенциал, стоит им объединиться с другими представителями своей группы.

Само решение написать эту книгу, мое желание донести их послание до других (не говоря о том, что они сами меня об этом просили) свидетельствует: я стремлюсь показать их лучшие стороны, дать им наиболее полное описание, обозначить характеристики и границы этой группы субъектов антропологии.

Нет цели сделать из них святых, среди них есть (очевидно) и ничтожества, и те, кому еще предстоит все это осознать, и люди, не подготовленные к жизни, и пофигисты, и личности с искалеченной психикой. Однако с высоты своей наблюдательной вышки говорю: не они характеризуют целое поколение, они скорее исключение из него.

Очень часто в моем присутствии молодые взрослые изрекают какую-то потрясающую мысль, от которой я лишаюсь дара речи и затем восклицаю: «Жаль, что не я это сказала!» В таких случаях я думаю: «Будь я, как ты, в твоем возрасте, чего бы мне удалось достичь?» И меня охватывает ярость: создается впечатление, что мы об этих ребятах ничего не знаем.

Мне сложно сказать, кому нужна их оторванность от общей среды – им или нам. Они выбрали неудачу, чтобы хоть как-то определить себя, потому что успешными уже назвали себя мы, взрослые. Каждый из нас чувствует необходимость в удостоверении личности – ведь даже злодей стремится стать самым отрицательным героем из всех, – потому что это способствует выстраиванию самости.

Молодые взрослые – без собственной идентичности, лишенные опыта социальной жизни – вешают на себя ярлык неудачника в попытке объяснить, почему у них все так плохо. Они не склонны искать причины во внешнем мире. Для них более естественно принять ответственность на себя, подвергнуть себя самобичеванию.

Еще один пример: вам наверняка тоже встречались так называемые ужасные дети – невыносимые, неуправляемые, неприятные. Однако внутри они не такие: ребенку свойственно быть радостным, когда у него все хорошо. Просто, получив ярлык самого плохого, он начинает представлять собой больше, чем ничего. Так и молодые взрослые без собственной идентичности, лишенные опыта социальной жизни, вешают на себя ярлык неудачника в попытке объяснить себе, почему у них все так плохо.

Они не склонны искать в первую очередь причины во внешнем мире. И мне не кажется, что они сразу же начинают искать виновных. Для них более естественно (говорю я, ежедневно посещая стройплощадку, где ведутся работы по выстраиванию самоидентификации) принять на себя ответственность, остановиться и подвергнуть себя самобичеванию, решить выделиться, став чемпионами по неудачам. С другой стороны, мне кажется, таким образом они демонстрируют, что усвоили преподанный им урок: примат личного над общественным, главенство индивидуального над естественной склонностью к объединению.

В результате семья в ее лучшем варианте не находит плодородной почвы, лучей солнца и воды, чтобы расти и заполнять сад своими стихийными цветами. Мы понимаем, что если твоя мать не твоя лучшая подруга (или же, напротив, если твоя мать не более чем твоя лучшая подруга), то это нисколько не идет тебе на благо и лишь усиливает примат того, что уже есть, известного, привычного.

Иными словами, семьи.

Мы можем обвинить во всем COVID

Я не одна так считаю. И в то же время не думаю, что мы правильно оцениваем влияние на нас пандемии. Мне кажется, большинство используют ковид как предлог, списывая на него большую часть общего кризиса, того, что уже было до него. Мы обвиняем друг друга, что не вышли из ковида лучшей версией себя, как обещали сделать, если не умрем от него. Мы не понимаем, что проецирование ответственности вовне, на вирус, зачастую лишь способ не обременять себя изнутри, так как наше изнутри не выдержало бы лишнего груза.

Однако, на мой взгляд, с точки зрения отношений у пандемии есть по крайней мере один положительный аспект.

После ковида многие расстались. И в то же время среди молодых взрослых появилась новая тенденция, которая отразилась и на дружбе. О ней мне сообщили многие из тех, кому сейчас от двадцати до тридцати лет. Если раньше люди встречались с друзьями, потому что знали друг друга со школы, потому что заводить друзей – это категорический императив, потому что жили рядом, потому что нужен был контент для сторис, потому что надо порадовать маму и не выглядеть социопатами… то есть, по сути, не обязательно глубоко задаваясь вопросом о выборе второй семьи как альтернативы семье родственников (а в итоге она оказывалась именно такой, как семьи их родителей), то после разлуки, вызванной запретом на выход из дома и угрозой коронавируса, что-то изменилось.

Двадцатитрехлетняя Клара, студентка университета, первой рассказала мне об этом. С незапамятных времен она была прекрасным примером животного социального и всегда возлагала на друзей большую часть своих надежд, они были ее отдушиной: чем хуже дела шли дома (ее родители были на грани развода), тем более отношения со сверстниками становились бальзамом, исцелявшим ее раны, печали, недуги. С ними она пила пиво, болтала на улице, проводила отпуск. Во время карантина, как и многие другие, Клара с друзьями делали все возможное, чтобы не отдаляться друг от друга, и успешно – благодаря мобильным устройствам, приложениям и видеозвонкам.

Однако позже запрет властей встречаться друг с другом заставил Клару задаться вопросом: а стоит ли возвращаться к этим отношениям?

Когда встречи возобновились, объяснила она мне, она заметила, что те не приносят ей прежней радости. Она не знает, кто так сильно изменился – друзья или она сама – и не нужно ли пересмотреть пять звезд, которые она столь щедро ставила этим встречам до ковида, если жизнь без излюбленных привычек показала, что эти привычки не столь уж необходимы.

Я получаю много доказательств этой тенденции как в своем кабинете, так и из сообщений в соцсетях. На мой взгляд, ее появление логично с точки зрения психологии. В то время как Серджио Эндриго[41] поет: «С глаз долой, из сердца вон», я считаю, что отношения на расстоянии скорее свидетельствуют об их силе, чем о слабости. Точно так же, как взросление означает пройти длинный путь, чтобы затем на мгновение вернуться к родителю и дать ему окончательно попрощаться со своим чадом во имя его самостоятельности, дать разрешение навсегда покинуть порог родительского дома, я верю, что в любви и дружбе (то есть версии любви, не подразумевающей секса) расстояние – это проверка на зрелость чувства и, следовательно, самих отношений. Безусловно, разлука заставляет страдать. Однако если отношения складываются достаточно хорошо (перевод: если они достаточно здоровые), то расстояние их не разрушает, а, напротив, позволяет увидеть с лучшего ракурса.

Все это немного напоминает море: дать обрушиться на себя прибойной волне – волнительное чувство. Его способны оценить люди, любящие свою стихию до такой степени, что нуждаются в контакте с ней. Но смотрели ли вы когда-нибудь на море с высоты? Например, доводилось ли вам когда-нибудь бывать на Террасе Бесконечности в Равелло?[42] Только увидев более обширную перспективу, можно измерить масштаб, осознать его – это относится и к морю, и к делам сердечным.

Клара первой рассказала мне о новом веянии, о котором я потом услышала и от других ее сверстников в возрасте от двадцати до тридцати, – о дружбе, не выдержавшей испытания расстоянием. Если говорить о глубинных причинах этого явления, думаю, дело не в том, что они не отстранились от чего-то, они скорее не забрали это что-то с собой, поместив его внутрь себя. По словам тех, кого это непосредственно коснулось, они затрудняются назвать причины расставания, но, конечно же, сожалеют, что так произошло.

А дело вот в чем. Как рассказала мне моя клиентка, стоило ей снова выйти на улицу, как пришлось осознать: что прежде было естественной частью ее жизни, теперь приняло иной характер. Она поняла, что во время встреч с друзьями ей придется начинать отношения с ними с нуля, словно непосредственность этих встреч была для нее утрачена. Ей приходилось заново знакомиться со своими друзьями, искать способы общения с ними и общие интересы, и от нее не укрылось, что ей теперь нравилось не всё и не все. Она начала дополнять список экзистенциальных вопросов, с которыми молодые взрослые, подобные ей, обычно приходят в кабинет психолога, и спрашивать себя: что изменилось, кто изменился, кто что именно изменил. Она задалась вопросом: а не идеализировала ли она на самом деле свой предыдущий опыт? Или, возможно, после того как мир посмотрел смерти в лицо, пиво с друзьями за беседами о любви уже не будет прежним… А может, до того как наступил конец света, мы довольствовались мелочами, далеко не выдающимися вещами… И действительно, когда она впервые затронула эту тему, ее вопрос звучал так: «А мы и раньше говорили об этом? Я имею в виду – обсуждали такие… ничтожные темы?»

После того как мир посмотрел смерти в лицо, пиво с друзьями за беседами о любви уже не будет прежним… А может, до того как наступил конец света, мы довольствовались мелочами? Мы и раньше обсуждали такие… ничтожные темы?

То же самое я услышала и от двадцатипятилетней Гуэнды.

– Мне кажется, я не такая, как все, – говорила она мне на протяжении нескольких встреч. – Если я не хочу полностью остаться без социальной жизни, я встречусь с друзьями, чтобы выпить и поболтать о последней купленной паре туфель, но не думаю, что этих разговоров мне достаточно.

Таким образом, ковид, похоже, вызвал необходимость выделить главное, отказавшись от пустых разговоров, избавившись от поверхностных отношений. Он оказался беспощаден к тем, кому кризис не помог обрести зрелость и эволюционировать. Если же эти люди остались прежними, теперь, когда нужно лицом к лицу столкнуться с тем, что все конечно, – с концом света, концом ресурсов, концом уникальности, концом переходных сезонов, концом жизни, концом твитов, концом доверия, концом обмана, – они чувствуют себя не в своей тарелке.

Многие молодые взрослые не находят себе места за общим столом. По-видимому, это связано с тем, что они не могут найти себя. Валерио, Клара, Гуэнда и остальные жалуются, каждый по-своему, что не нашли пространства, чтобы поговорить о самих себе, о собственной самости. Поговорить о том, что можно описать так (возможно, неточно, но всем интуитивно понятно): о собственной душе и даже больше – о собственной правде.

Об истинном, подлинном, уникальном в человеке за пределами того, что правильно и неправильно, о сомнениях по этому поводу, о вопросах, которые я бы назвала философскими, ибо, насколько я их знаю, молодые взрослые интересуются почти исключительно этой темой и ее вариациями.

Вопрос, который они себе задают, – не от жажды познания. Дело в утрате смысла. И как правильно сказал этнопсихиатр Сальваторе Инглезе, если первое жизненно важно, второе травматично. Смысл наполняет нас. Придает вкус и делает хрустящим. Все расставляет по местам и создает порядок как альтернативу безумию. Умеет отвечать на вопросы, объясняет и помогает их решать. Смысл объединяет, позволяет нам встречаться друг с другом и делиться мыслями. Смысл воодушевляет. Все остальное – развлечение, у него свои достоинства, но его недостаточно.

Например, молодым взрослым нравится обсуждать фильм «Целиком и полностью»[43] с Тимоти Шаламе. Они сходили на него в кинотеатр, потратив на билет деньги, которых у них не так много. Однако, говоря о том, какой Шаламе хороший и красивый (с выхода «Назови меня своим именем»[44] он превратился в идол их поколения), молодые спросит: если глубокий обмен мыслями отвечает потребностям молодых взрослых, если стремление к этому объединяет их и определяет как поколение, почему они в итоге уходят несолоно хлебавши, почему их запрос остается неудовлетворенным?

Иными словами, если во время этих благословенных, насыщенных и откровенных встреч может рождаться решение того, что их мучает и приводит в психотерапию, – почему они не дают этого друг другу? Думаю, у меня есть ответ. И получила я его от них самих.

Анатомия врага: суждение

Под одну гребенку

В своем потрясающем эссе «Заговор против молодежи. Кризис взрослых и искупление новых поколений»[45] социолог Стефано Лаффи рассказывает о сестре норме. Этим позитивным выражением автор описывает спутницу, с которой современные родители растят своего ребенка. Все чаще это единственный ребенок, обычно по статистике девочка, то есть сестра, что символично.

Лаффи указывает: с самого начала беременности, когда женщина начинает посещать специалиста, климат, в котором она производит на свет нового человека в наши дни, – это климат сведения всех под одну гребенку, процентов, в которые необходимо попасть, похожести, правил, которые следует соблюдать, – касаются ли они длины бедренной кости или того, есть или нет у ребенка страсть к чтению в шесть лет.

Таким образом, нас приводят в этот мир и растят в русле реки, неумолимо текущей в одном и том же направлении для всех, не допускающей ни отклонений, ни – тем более – наводнений, реки, которая очень рано указывает, что такое добро и зло, уместность и неуместность, что допустимо, а что недопустимо, что адекватно, а что нет. Это одна из перверсий нашего времени: психотическое требование держаться в рамках канонов – в тот самый социальный момент, который призывает продемонстрировать нашу уникальность как единственное подтверждение нашей реальной ценности (но затем не принимает ее).

Вам интересно, кто устанавливает стандарты? И каков критерий?

Одна из перверсий нашего времени – психотическое требование держаться в рамках канонов – в тот самый социальный момент, который призывает продемонстрировать нашу уникальность как единственное подтверждение нашей реальной ценности.

Конечно же, другие. Те, кого мы боимся, как полюса на противоположной стороне сравнения, те иные, какими мы все бываем для кого-то. Инаковость, в создании и представлении которой мы конкурируем и которую, вместо того чтобы признать частью чего-то, чем мы являемся, мы склонны воспринимать как свирепого и строгого цензора.

Лаффи правильно говорит о прообразах. В эпоху, когда призывы отстаивать право каждого на самоутверждение и самовыражение (за исключением призывов к дискриминации) граничат со смешным, мы в действительности порабощены бесконечной гонкой за адекватностью, методическим оттормаживанием оригинальности, ношением таймера, что напоминает мне об уравнивании Тото[46]. Он сказал так о смерти, которая уравнивает нас, превращая всех в обычных людей с гниющей плотью, как бы мы ни провели нашу жизнь. Тото пришел мне на ум, потому что требование быть как можно более производительными само по себе является смертью, жертвой которой становится не что иное, как наше я.

Поскольку под давлением нормы мы вынуждены походить на других в своих поступках, временных показателях и результатах, встречи со сверстниками и стремление к общению не могут не оборачиваться ощущением ужасающего и непроницаемого вакуума, а потому от них следует держаться подальше. Социальные сети в качестве альтернативы не подходят, а скорее наоборот: они превращают жизнь в цирк, где каждый, прячась за экраном и украшая себя фильтрами, выставляет и продает себя – и картинка счастливее и лучше, чем есть на самом деле. Помогает и автоматическая проверка орфографии: ты не такой невежественный, как есть в действительности…

В этих условиях я молодых людей, уже подвергнутое суровым испытаниям в виде малозащищенного детства и непрожитого отрочества, не способно найти новых решений, чтобы состояться, потому что смертельный риск ощущают все. Это непреодолимый страх столкнуться с суждением.

У меня сложилось впечатление, что в итальянском обществе существует непонимание того, что такое суждение. Мы автоматически придали акту суждения негативный оттенок, забывая, что суждение – это лишь мыслительная операция.

Значение слова судить нейтрально – оценивать, выражать свое мнение относительно чего-то. Оно может быть и нелестным, и в той же степени лестным.

К примеру, на днях молодая женщина, мать троих детей, написала мне, что сказала мужу о своей влюбленности в другого мужчину. Теперь она изливала мне душу, боясь осуждения членов семьи и знакомых.

По правде говоря, прочитав ее рассказ, я решила, что эта женщина отличается смелостью, она поступила и храбро, и искренне. Мы незнакомы, но на основании этих трех строк я сделала вывод: она человек ответственный и способный обнажить душу. Конечно, она в смятении, страдает, но главное – способна сделать то единственное, что должно быть проще всего, однако труднее всего сделать, – жить так, как нам хочется.

Это пришло мне на ум сейчас, потому что, когда она поведала мне о своем страхе подвергнуться чужому суждению, она в очередной раз продемонстрировала тенденцию относиться к суждению как к страшилке, упуская из виду, что оно может быть и восхищенным.

Школьные оценки – суждение, это касается как двойки, так и пятерки. Оправдание – такое же суждение, как и порицание. Восхищение предметом искусства – такое же суждение, как и негативный отзыв.

У меня складывается впечатление, что мы неправильно воспринимаем слово суждение и из-за этого ужасно его боимся. Факт, что нас не учат относиться к нему адекватно, делает ему плохую рекламу.

Опыт показывает: мои молодые взрослые родились в очень сомнительных семьях. Алессандро часто говорил мне, что дома ни мать, ни отец никогда не оказывали на него давления, каким он должен быть или чего они от него ожидают. Такова же и версия самих родителей: они не понимают, почему их сыновья и дочери терзаются от неуверенности в себе, а то и впадают в тревожное расстройство, поскольку уверены, будто всегда транслировали детям мысль, что они хороши такие, какие есть, и им не нужно ни в малейшей степени ни меняться, ни становиться лучше.

Думаю, в этом и заключается суть проблемы – не возлагать ожиданий на человека, с которым мы связаны. Это в лучшем случае невозможно, а в худшем – контрпродуктивно.

Невозможно вот почему. Заявляя, что нет никаких ожиданий по отношению к человеку, вы – пусть и из лучших побуждений – говорите неправду. Речь может идти лишь о том, что вы держите их под контролем, не озвучиваете. Сами ожидания есть. Они живут в вас в скрытой и непроявленной форме. Мало того, функция суждения в этом случае не отключается, суждение начинает существовать в вас подспудно. Вы дышите им, оно проходит через вашу кровь, попадает в еду и напитки. Оно проявляется во взгляде, в словах, которые не высказаны, в том, что вы не высказываете своего мнения, тогда как это средство получше узнать друг друга, а также в тоне на пол-октавы выше необходимого, когда вы делаете комплимент, в искренность которого до конца не верите.

Алессандро говорит мне, что не понимает, почему не дает себе сближаться с другими и в чем причина его дискомфорта. В семье его не судили и не отвергали, и его недоумение и растерянность понятны. Он считает, что мать и отец с их доброжелательным воспитанием вроде бы привели в мир парня, обладающего твердой самооценкой, достаточно уверенного в себе, чтобы справиться с тем, что он не обязательно будет всем нравиться, у которого в активе достаточное количество похвал, чтобы противопоставить их возможным отрицательным отзывам.

Боюсь, от него ускользает следующее: такого, чтобы родители никогда не указывали ему, прямо или косвенно, как жить, сколько и чему учиться, каких результатов достигать в спорте (и это лишь несколько примеров), быть не может.

Самое первое ожидание, которое родители возлагают на ребенка, заключается в том, чтобы он не умер, – а смерть, когда ты совсем еще малыш, очень молод или незрел (эти термины – синонимы), к сожалению, возможна и при отсутствии болезни. Это ожидание продиктовано любовью, настолько сильной, что обычно в новостях, рассказывающих, как кто-то погиб по глупости, ни один родитель не говорит, что привел в этот мир кретина (и эти чувства прекрасно можно понять).

Ребенок не должен выставлять нас в плохом свете, просить оплатить занятия в бассейне, а потом не посещать их, вылетать из школы, проваливать экзамены, списывать на контрольной (а если он списывает, то не должен дать себя поймать за руку). Он должен быть счастливым, давать повод гордиться собой, нравиться окружающим, рано или поздно научиться ездить на велосипеде без учебных колес, не становиться наркоманом, даже если разочек и выкурит косяк, не садиться за руль, если выпил с друзьями. От него требуется подарить внуков, открыть лекарство от редкой болезни, найти работу, с помощью которой он сможет содержать себя сам, не полагаясь только на родительские сбережения, которых должно хватить на всех. Выжить, даже когда нас больше не будет. Помочь нам до того, как мы уйдем, когда мы уже не в состоянии будем справляться сами. Не попасть в тюрьму. Дать нам повод похвастаться перед соседями… Крупные они или мелкие – это все ожидания, а суждение – это несоответствие между тем, каким мы хотели бы видеть другого, и тем, кем он в действительности стал, отклонившись от ожиданий либо в лучшую, либо в худшую сторону.

Мы не высказываемся об этом открыто. Возможно, потому что прочитали, что так поступать не надо. Когда ребенок провалит экзамены, мы скажем ему, что этого не произошло бы в Финляндии или в школе без оценок, – мы боимся его травмировать, а на самом деле не знаем, как справиться с его разочарованием, ведь, когда выносят суждения о нас, теперь уже взрослых, мы переживаем так тяжело, будто нам вдвое меньше лет. Однако это не делает нас просвещенными родителями. Напротив, в этом случае мы выносим неясное, двусмысленное, не считываемое сразу суждение.

Отсутствие ожиданий и суждений не признаки любви. Когда кто-то для меня важен, я это безошибочно знаю, потому что я о нем думаю, это чувство живет внутри меня. Любовь – больше познавательная способность, чем эмоциональный навык: сердце не может существовать без мозга, оно не умеет продумывать планов, просто отстукивает ритм здесь и сейчас.

Я утверждаю: у нас не может не быть ожиданий. Их нет, если нет любви – тогда у меня нет намерений и мнения в отношении людей, которые мне безразличны, о которых я не думаю. Они меня не интересуют.

Ошибка современной семьи, транслирующей ребенку мысль, что с ним все хорошо, лишь бы он рос и становился самим собой, и подразумевающей, что семья примет его любым, в итоге не помогает становлению ребенка. Я реализуется во встрече с другим, который выполняет роль зеркала, при постоянной корректировке своих поступков методом проб и ошибок.

Если нет домашнего опыта соприкосновения с суждениями, у человека не вырабатываются антитела, он не соприкасается с функциональным и положительным аспектом суждений, у него нет глубокого реального опыта соприкосновения с реакцией другого.

Вот почему буквально каждый молодой взрослый, с которым я знакомлюсь, рассказывает, что боится подвергнуться суждению и показаться недостаточным, неадекватным, не способным сделать что-то важное. Его становлению не помогали, у него не было отрочества, а значит, не было возможности должным образом поболтаться из одной стороны в другую и выстроить надежную структуру личности, он не усовершенствовал вкус. И теперь он не знает, чего хочет. Он в курсе, как осчастливить собственную мать, но не себя самого.

Молодые взрослые не знают, кто они. Приходится совершать это открытие в одиночку и с опозданием. Каждый несет в себе дискомфорт, пришитый к нему внутри, с позорным клеймом неудачника, ведь, конечно же, у других дела наверняка идут лучше, чем у него.

Молодые взрослые не позволяют себе подвергнуться суждению, поделиться наиболее уязвимыми и хрупкими частями собственного я, заявить о своих сомнениях и страхах. И, найдя совершенно такие же сомнения и страхи в другом, они испытывают тягостное одиночество, что есть основная причина патологии их поколения. Она состоит в том, что они редко претворяют в реальность свои потенциальные возможности, пуская круги по воде и делая случайные попытки с чем-то справиться. Я думаю, именно поэтому они сменяют по три-четыре факультета университета, надолго задерживаются дома, вместо того чтобы поехать посмотреть, как там у других, и остаются девственными еще долго после подросткового возраста. Чтобы выйти за пределы своих границ, им нужно заявить о себе.

О политически некорректном

Кто-то не является тем, за кого себя выдает. Кто-то вообще не знает, кто он есть. Однако между ними существует точка соприкосновения – отсутствие разрешения быть самими собой.

Что значит быть самим собой? Мне не хотелось бы впадать в риторику, но, по моему мнению, это означает бывать наедине с собой достаточно часто, чтобы признать или интуитивно прочувствовать нашу внутреннюю неоднородность, примириться с доказательствами, что мы состоим из воды и сотканы из противоречий, осознать, что мир влияет на наше становление гораздо более значительно, чем мы сами – если брать нас по одному – способны изменить его. А самое главное, быть самим собой означает найти свою истину.

Поскольку в связи с характером своей работы я кое-что знаю о людях, мне хочется сказать, что существует одна универсальная истина: человеку свойственно ошибаться. Еще есть истина, согласно которой распределяются лидерство и богатство, – она менее относится к биологическому виду, больше связана с нашими индивидуальными особенностями и представляет собой тайну.

Свойство ошибаться – наша черта, ее нужно учитывать, даже когда ее не демонстрируют открыто, тайна всегда секрет. Иногда скрывают осознанно, чтобы не обнаружить себя. А иногда бессознательно, потому что мы еще не раскрылись даже перед самими собой. Стать самим собой – это путешествие, которое никогда не заканчивается, смелое, утомительное и местами болезненное. Стать самим собой означает утвердиться в том, какой ты есть, не проходя через одобрение других, предварительно проработав факт неполучения этого одобрения или получения его в травмирующем виде от собственных родителей (либо от избыточной любви, либо по ошибке). Это значит найти максимально возможное соответствие между внутренним и внешним миром, достичь гармонии чувств, мыслей и действий, стать узнаваемым в собственных глазах и в глазах других и, если резюмировать, не заимствовать – кроме как для целей восхищенного изучения и создания из них личных цитат – чужих установок.

Быть самим собой означает жить всерьез, говорить, что вы действительно думаете, быть в контакте со своими эмоциями. Оставлять в жизни место для неожиданностей (как отрицательных, так и положительных: нам свойственно ошибаться!). Не отправлять аватар вместо себя в люди. Лгите, но не притворяйтесь.

Я думаю, быть самим собой означает жить всерьез, приучить себя говорить именно то, что вы действительно думаете, без цензуры, быть в контакте со всеми своими эмоциями и выражать, а не изображать их, оставлять в жизни место для неожиданностей (как отрицательных, так и положительных: нам свойственно ошибаться!), но не притворяться тем, кем мы не являемся, не отправлять аватар вместо себя в люди и не позволять стратегиям подменять живого себя. Лгите, но не притворяйтесь.

Разрешить себе самим существовать означает разогнать муть, сделав воду прозрачной, чтобы через нее было видно дно, на котором лежат как отложения пород, так и крупинки золота.

Действительно, дело непростое. А если добавить еще и страх суждения, неуверенность в себе и чувство стыда, гонку и страх финишировать в числе последних вкупе с современной жизнью, выжимающей из человека все соки, – все это превращается в крайне трудную задачу.

В наши дни эта задача становится практически непосильной из-за деспотизма политкорректности, которая дрессирует и натаскивает нас, а не развивает. Боюсь, вместо того чтобы учить нас уважению, она временами умаляет нашу глубину, лишает нас трехмерности, не учитывает различий между нами, не принимает во внимание символы, агрессию (она тоже необходима), иронию и все возможности языка.

В наши дни к беспорядочному и ни на что не годному воспитанию, получаемому в семье и в рамках социального соревнования, воспитанию, из-за которого впору бить тревогу, но которому порой невозможно противостоять, необходимо добавить голос, кричащий в соцсетях о политкорректности. Это, в сущности, жульническое движение, выдающее себя за что-то хорошее. В нем есть ложное я, потому что, по сути, политкорректность применима, когда речь идет о нас, о таких же, как мы, и о делах, которые нас волнуют, – и только когда мы находимся на публике.

Любой из нас наедине с собой (или когда чувствует себя в безопасности) более спонтанен, ведет себя более грязно, менее надуманно, более свободно, политически некорректно, вульгарно, злобно: нам свойственно ошибаться, мы уже об этом упоминали. Что бы вы ни думали, поддержание фасада и внешнего вида требует гораздо больших усилий, чем искренность, которой, однако, мы боимся больше. А в истории человечества страх обыгрывает усилия со счетом десять – ноль.

Моя клиентка Ромина, к которой я испытываю большую симпатию, двадцати семи лет, однажды сказала мне об этом так:

– В офисе я борюсь с дискриминацией и гендерным разрывом при оплате труда, а после работы смеюсь над шутками о меньшинствах. Я смеюсь над ними в одиночку, просиживая в самых трешевых аккаунтах соцсетей, и я бы никогда не позволила себе смеяться над этим публично. Но почему? Почему я не могу над этим смеяться, если меня это смешит? Почему я не могу быть и тем и другим, если чувствую и то и другое?

Действительно, Ромина станет интереснее и гармоничнее, сумей она продемонстрировать все свои ипостаси. Мне об этом известно, потому что в последние годы я видела их все или почти все. Больше всего я смеялась над ее неполиткорректными шуточками, и я же надела на себя кислородные баллоны, чтобы погрузиться вместе с ней в ее бездонные глубины: Ромина, как и все мы, состоит не только из этих двух частей. Иногда создается впечатление, что эти молодые люди на пути взрослого самоопределения состоят из столь многого, что им трудно вместить в себя все это.

Находясь во власти заблуждения, что быть целостным означает быть монолитным, они пребывают в состоянии кризиса идентичности, потому что вместо того, чтобы продемонстрировать им всю сложность их натур, мы обманули их, сказав: выбирайте либо то, либо другое.

Главная сложность – любовь

С ним она или нет?

– Она бросила меня. Она и вправду так поступила. Если мы больше не вместе, может ли она все еще считаться любовью всей моей жизни?..

Виттория была первой девушкой Джузеппе. Они встретились на отдыхе, и именно она сделала первый шаг. Он вечно боялся отказа.

Он бросил ее через две недели после того, как они вернулись с моря в обратно в Варезе[47], на скамейке в саду Эстенси. Джузеппе произнес невероятную речь, боясь, что Виттория бросит его первой, причинив ей страдания. Она, вероятно, не почувствовала, что он лжет. Он поведал, что она гораздо более вовлечена в эти отношения, чем он, из-за этого он чувствует, что должен сделать шаг назад.

Через несколько дней она пришла к нему сама, вся в слезах. Джузеппе решил, что это эмпирически доказывает интерес Виттории к нему. Он использовал это доказательство, чтобы немного успокоить своих приятелей по имени отказ от ребенка и отверженность, и с этого момента они снова сошлись.

Он так и не объяснил ей, что же сначала так испугало его, а потом успокоило. Скорее дал понять, что вручает себя ей. Наконец-то смог убедить себя дать их паре шанс, о котором просила девушка.

Они ровесники. Виттория стала для Джузеппе не только любовью и первым сексуальным опытом, но и лекарством. Он пришел ко мне на терапию из-за гнетущего чувства, что он фальшивка, – он испытывает это, находясь среди других людей, с которыми встречается неохотно. Из-за этого он решил заключить их с Витторией пару в скорлупу. Он старался почти всегда проводить время с ней наедине, потому что встреча вдвоем внушала ему больше уверенности, чем собрания в более широком кругу. Похоже, она, по его словам, не страдала, что они так редко выходили в мир. Она встречалась со своими друзьями, ходила в университет и посвящала время своим увлечениям, то есть самостоятельно вращалась в мирах, альтернативных их паре.

Однако маячившая на заднем плане угроза заключалась не в закрытости Джузеппе, а в стене недопонимания, которую он возводил, чтобы окружить ею свою девушку.

Грозная туча возникла на горизонте из-за того, что он, все время находясь так близко к Виттории, на самом деле оставался очень далеко от нее. Он вынудил ее жить в условиях близости закрытой, симбиотической, дуальной пары, которая не позволяла ей посмотреть на него с нужного расстояния, чтобы действительно разглядеть. Вы ведь знаете, что море по-настоящему можно увидеть только сверху?

Он вел себя так, что их отношения не могли продолжаться долго, в них ни она, ни он не воспринимались как нечто ценное.

Джузеппе не позволил отношениям с Витторией изменить себя. Он требовал, чтобы она вошла в его жизнь, почти или совсем ничего не тронув в ней, не осознавая, что в этом случае не имело значения, с ним она или нет.

Он не предлагал ей в дар своей правды, не отдавал ей себя, не позволял ей приблизиться к той точке в себе, куда допускал только меня – максимум на сорок пять минут в неделю.

– Виттория была разочарована тем, что я еще не познакомился с ее друзьями. Они даже немного пошутили над ней, сказав, что, возможно, меня на самом деле не существует, – рассказывал он мне несколько месяцев назад.

Точно так же он не познакомил ее со своей компанией. Ничего не объяснив, позволил считать, что хочет пока иметь свободу действий, еще не готов, пока нужно отложить официальное представление.

Они были вместе уже полтора года. Он сходил с ума от любви к ней (несмотря ни на что, природа его чувств к тебе всегда казалась мне настоящей, Виттория). Но никогда не признавался ей, что не хотел знакомиться с ее лучшей подругой, потому что боялся произвести не лучшее впечатление, и что он до сих пор не отвел ее в кафе в центре, где проводит время с друзьями, – не отвел из страха, из-за того, что не знал, как себя вести, из-за неловкости, ведь он никогда не представлял девушек друзьям.

И таким образом, будучи убежденной, что так и не превратилась для него в достаточно важного человека, Виттория ушла от него…

Я отказалась от роли любовницы

– Итак, дорогая, почему мы здесь?

Передо мной на первой сессии сидит девушка двадцати девяти лет – исключительной красоты, чертами невероятно напоминающая (да что там говорить, просто близнецы) одну известнейшую актрису.

– Думаю, со мной что-то не так. Но я не знаю, с чего начать.

– Если вы не знаете, я точно не могу знать этого за вас. Начните, с чего хотите, а там посмотрим.

София начинает с конца: она жила со своим партнером, они были вместе три года. В последний год она сначала сблизилась, а затем влюбилась в его брата Алессио, который, в свою очередь, влюблен в нее.

София ушла от своего бойфренда, чтобы официально сойтись с Алессио. Она рассказала ему правду и открыла свои намерения и теперь, сидя передо мной, едва может дышать из-за того, как сильно рыдает, говоря мне:

– С тех пор со мной случается приступ паники, даже если я просто слышу имя Алессио. Я больше не хочу его видеть, я не могу этого вынести, я избегаю его уже два месяца и чувствую себя настолько неописуемо ужасно, что не могу подобрать эпитетов ни для себя, ни для своего поведения. Умоляю, помогите мне…

Возможно, это прозвучит банально (это не так), но я не могу не спросить, какого рода помощь нужна: возможно, она хочет, чтобы я помогла ей принять тот факт, что она изменила? Слегка пикантный сюжет ее истории? Ситуацию с Алессио? Я набрасываю гипотезы, можно накидать и другие, но важно одно – все они не имеют значения. Только София может сказать, чего она от меня хочет. Я бы не заслужила ее доверия, если бы предложила ей то, что ей, по моему мнению, будет полезно, упустив возможность дать ей сказать об этом самой.

И неважно, если она сама не знает ответа на этот вопрос.

– На самом деле я не знаю, – отвечает она. – Я уже некоторое время над этим работаю, еще во время пандемии обратилась к одному из ваших коллег, потому что с самого начала, как только я начала встречаться с братом Чезаре, стала испытывать тревогу. Однако мне показалось, что мы остаемся на поверхности, мне было некомфортно, и я прервала сессии. Потом я начала ходить к другому терапевту, потому что не перестала чувствовать себя плохо, постоянно ощущала себя растерянной, грустной и взволнованной. Сейчас в терапии мне комфортнее.

Теперь уж я чувствую растерянность.

Я исключаю возможность, что София говорит обо мне (она говорит обо мне?). Мы знакомы двадцать минут. Если мне удалось завладеть ее доверием, возможно, это самый быстрый союз терапевта и клиента. Я спрашиваю ее об этом:

– София, простите, боюсь, я не понимаю. Вы только что сказали, что попросили меня о встрече, но уже работаете с одной из моих коллег?

– Да. А так нельзя? С другим специалистом я могу встречаться только онлайн, потому что она живет в Риме, а к вам я могу приезжать лично. Я подумала, от терапии будет больше помощи, если посещать вас обеих. Опыт, так сказать, будет более полноценным.

Если среди читателей есть мои коллеги, думаю, они догадаются, о чем я подумала в тот момент: София приходит в мой кабинет, говоря со мной об измене, замешательстве, избегании, выборе. В действительности же София приходит ко мне в кабинет, совершая, по сути, измену.

– Дорогая, а ваш терапевт знает о нашей встрече? Вы говорили ей об этом? И если говорили, что она об этом думает?

– Нет… Она ничего не знает.

– Вот как. А скажите-ка мне… Вам ничего не напоминает эта странная просьба о первичном приеме?

Я объясняю Софии, что моя практика не допускает дублирования, некачественной работы или групповой работы. Объясняю ей, что вижу в ее попытках стремление снова создать хаос, который, по-видимому, также присутствует и в ее личных отношениях. Что единственное терапевтическое действие, которое могу для нее сделать, – это не продолжать наших встреч, не брать ее в работу и предоставить выбор: искать решение своей проблемы либо со своим терапевтом, либо со мной, но тогда при условии, что я единственный терапевт, который будет ей заниматься.

Необходимо было очистить это поле от тайных историй, соперничества, недосказанностей и всемогущественной детской фантазии, что можно получить все.

Я прервала встречу, отказалась от «роли любовницы», попрощалась с Софией.

Я сделала свою работу.

Ответила: «И я тебя…»

Когда экран мобильного телефона Беатриче загорается, она рассеянно смотрит на него:

– Думаю, плохие новости. К счастью, я здесь, поэтому отложу это на полчаса.

Мы говорили о другом, она рассказывала мне – с энтузиазмом, – что на работе ей предложили постоянный контракт, поэтому я не могу понять, что перевернулось у нее внутри, если от хороших новостей она перешла к плохим. Я вопросительно смотрю на нее и жду.

– Думаю, Деннис хочет бросить меня.

Должно быть, здесь у меня округлились глаза.

Беатриче и Деннис вместе уже три месяца. Он у нее первый, и она тоже у него первая. Им по двадцать четыре года. Когда молодой человек появился в жизни моей клиентки, я решила, что это прекрасная новость. С самого начала она описывала его как отличного парня, уважительного, но не слащавого, яркого и в то же время знающего меру, приятного и одновременно глубокого. Он покорил ее, заставив попробовать чуррос[48], поддразнивая, потому что она понятия не имела, что это такое. С этого момента стиль их отношений строился так, что они открывали друг другу разные блюда, им нравилось есть вместе, чего они никогда не пробовали, и вести дневник кулинарных дебютов. Она заставила его попробовать жареные мозги в панировке. В следующий раз он предложил ей сырую селедку.

На улице.

В Амстердаме.

Это были их первые выходные вместе.

Короче говоря, между Беатриче и Деннисом, похоже, установились отличные отношения. И то, что он собирается оставить ее, заставило меня задуматься, что я что-то пропустила.

– Лючия внушила мне сомнения. Она и ее парень, Андреа, вместе уже четыре года – у нее явно больше опыта, чем у меня. Если посмотреть на их отношения, мы и Деннис ведем себя совсем по-другому. Начнем с того, что он меня никогда не бросал.

Признаюсь, я не могу сдержать недоумения в этом месте и хмурю брови:

– Беатриче, я не улавливаю, о чем вы.

– Вокруг меня исключительно пары, которые сходятся, расходятся, ссорятся, закатывают сцены, ревнуют – даже мои родители. Я бы никогда не поменялась с ними местами, они кажутся гораздо менее счастливыми и сбалансированными, чем мы с Деннисом. Однако я засомневалась, когда Лючия рассказала мне об очередной ссоре с Андреа из-за того, что в тот день он ответил ей в мессенджере только через четыре часа. Только тогда я поняла, что Деннис желает мне доброго утра, а если мы спим не вместе, то и спокойной ночи, но остаток дня мы связываемся лишь для того, чтобы договориться о встречах. Мы не переписываемся постоянно.

– И так было всегда?

– Может быть, до первого чуррос он и прислал мне на пару сообщений больше, чтобы дать знать о себе, чтобы наладить связь. Но в целом ни один из нас не сидит постоянно в телефоне.

– И вас это устраивает?

– Да, конечно. Днем я работаю и при всем желании не могу проводить рабочее время, переписываясь со своим парнем. И потом, вечером мы все равно видимся, разговариваем лично. Нам всегда есть что друг другу рассказать. Он даже сказал мне ту короткую фразу из трех слов, знаете, ту самую… ту, которую я еще не готова была услышать и на которую ответила: «И я тебя».

– Он сказал, что любит вас? – Беатриче краснеет от волнения, я воспринимаю это как да и продолжаю: – Хорошо, но в таком случае я еще меньше понимаю, почему мы опасаемся, что Деннис собирается оставить вас, и кто сейчас завладел его телефоном.

– Прежде чем зайти в ваш кабинет, я написала ему, хочет ли он увидеться сегодня вечером, – возможно, чтобы вместе посмотреть фильм. Я написала, что, если он устал, ничего страшного, увидимся с остальными на выходных. По словам Лючии, если после трех месяцев отношений мой парень ответит, что можно подождать до завтра, это доказательство, что он мне мало пишет, потому что не слишком-то во мне заинтересован. И что он еще не бросил меня потому, что, когда он это сделает – а это случится уже скоро, – он бросит меня раз и навсегда, а не для того, чтобы потом прийти и вернуть меня.

– Беатриче, но… разве мы не говорили, что ваши отношения устраивают вас такими, какие они есть? Разве мы не обсуждали ваши шутки вокруг еды, неожиданную поездку в Амстердам? Разве вы только что не сказали, что он признался вам в любви? Если вы не увидитесь сегодня вечером, то потому, что вы сами предложили ему отложить встречу до выходных. Ради бога, о чем мы говорим?..

В конце концов я написал ей

Прошло шесть месяцев с тех пор, как Виттория ушла от Джузеппе. Все это время он страдал.

Он мог пойти и вернуть ее, совершив импульсивный поступок – такие поступки не были прописаны в матрице его поведения. Вместо этого он плакал, не выходил из дома, трижды попал в аварию, потому что был рассеян во время вождения, удвоил количество сеансов психотерапии, пропустил одну сессию в университете, признался в своих трудностях родителям и закопался в себе.

В то же время до него доходили новости о летних каникулах Виттории, о новом бойфренде, с которым она встречалась, о том, что она сменила цвет волос, о том, что она предположительно поедет за границу на девять месяцев, чтобы пройти обучение по программе обмена «Эразмус»[49].

Джузеппе утверждает: страх, что она уедет, в конце концов подтолкнул его предпринять что-то, чтобы приблизиться к ней.

– Не знаю почему, но я воспринял ее отъезд как окончательный разрыв. Однажды мне приснилось, что она никогда не вернется, и это показалось невыносимым. За все это время я понял, что могу сносить, что она не со мной, – но только после того, как по-настоящему узнал себя. Она же почти два года встречалась с парнем, которого имела полное право бросить, потому что он никогда не был с ней искренен. Я понимаю, что я был изменником – не тем, кто наставляет тебе рога, а еще более опасным. Тот, кто тебе изменяет, поступает неправильно. Но кто обманывает тебя – касательно человека, которого, как ты считаешь, ты любишь, но который на самом деле совершенно другой, – является неправильным человеком. Я хочу, чтобы она это знала. Я хочу, чтобы она знала, что я это понял, что я это осознал. Что мне нужно было пройти более длинную и ухабистую дорогу, чтобы понять это, но что я готов устыдиться перед ней.

Я виноват: не рассказал ей, что на самом деле чувствовал. Не поверил, что могу быть с ней откровенен. Не признал, что она все сделала в нашей паре, чтобы мы были откровенны, но я обокрал нас, причинил ей боль, позволив думать, что это она из нас двоих неполноценна. Хочу признаться, что это я в нашей паре всегда был партнером, который отсутствовал. Я хочу, чтобы она могла рассказать и другим, и себе правду о том, как все было на самом деле.

Знаете, какое сравнение пришло мне в голову? Виттория оканчивает обучение на факультете архитектуры. Когда однажды она станет крупным архитектором, и ей, например, по случаю получения престижной премии посвятят целый номер журнала, или книгу, или мини-сериал о ее жизни, как было с Захой Хадид, кураторы захотят знать и о ее личной жизни. И я представляю, что они спросят о первой любви. Если она захочет рассказать об этом, я бы хотел, чтобы ей не пришлось говорить, что ее чувства не были взаимными и что ей пришлось уйти, чтобы не унижаться. Я хочу, чтобы она знала об истинном положении дел, а не придерживалась ложной версии. Я написал ей, прося о встрече, потому что хочу сказать ей что-то настоящее, а потом она может поступать с тем, что услышит, как сочтет нужным.

Если она согласится, я приду на встречу и скажу, что она встречалась с человеком, который сильно любил ее, но не справлялся с собой. Если она согласится встретиться со мной, я извинюсь, что не научился быть с ней…

И я скажу тебе кое-что…

Читатель, читательница, подойди поближе, и я скажу тебе кое-что. Чем дальше я двигаюсь вперед, тем больше понимаю: мне нелегко писать эту книгу, давать голос этим молодым людям. Чем больше я этого хочу, тем меньше это удается. В определенном смысле я чувствую себя как Джузеппе.

В своем конкретном случае я чувствую, что моя некомпетентность обусловлена двумя основными факторами.

Во-первых, повторю, я уже несколько лет получаю сигналы от молодых людей, которые осаждают мою профессиональную практику: они везде, и все вокруг – они. Я нахожусь внутри этого феномена, улавливаю сообщения, которые считаю важным передать дальше по цепочке. Однако я до такой степени переполнена этим, что боюсь не справиться, не суметь выразить этого словами. Я хочу просто показать вам на них и сказать: ну же, взгляните! Разве вы не видите, как им плохо, но не потому, что с ними что-то не так. Вы когда-нибудь к ним прислушивались? Как такое может быть? Прислушайтесь, есть что-то неправильное в том, чтобы описывать их в книге. Вот же они, стоят и просят, чтобы их заметили, повернулись в их сторону, а не в мою!

Вот вам и первая причина моих затруднений: я сомневаюсь, что знаю, как вместить в книгу ситуации, в которых живут те, кого, по моему мнению, следует считать главными героями поколения, но мне приходится привлекать к ним внимание, чтобы их вообще хоть как-то заметили.

Смогу ли я описать, что можно было бы просто узнать, выслушав их, этих главных героев?

Почувствуют ли они сами, что я смогла хорошо рассказать о них? Посчитают ли, что сослужила им хорошую службу? Они найдут в книге именно то, что действительно волнует их, или она будет написана о других людях, не о них?

Вторая причина, по которой я оказалась в затруднительном положении, – это чувство неловкости. Молодые взрослые, о которых я пишу, пользуются дурной славой. Приходя ко мне в кабинет, они раскрывают передо мной свои изъяны и свою внутреннюю гниль, чтобы выставить их на свет божий, словно в подтверждение своей репутации. Однако затем они говорят со мной о глубоких вещах, и гораздо более тонко, чем я в состоянии описать вам на страницах этой книги. Джузеппе на том сеансе говорил гораздо проникновеннее, чем я смогла передать вам здесь.

Когда я в их присутствии, когда они доходят до определенной точки в своих способностях к интроспекции, часть меня хочет записать их на диктофон, чтобы затем зафиксировать, что они говорят, на бумаге, не упуская ничего из того, как они развивают мысль, выбирают слова, используют риторические фигуры. Желание написать книгу о молодых взрослых, с того самого первого раза, когда я упомянула об этом издательству два или три года назад, на самом деле проистекало именно из этого: вы бы послушали, что они говорят, как они выражаются! Вы бы узнали, что у них в головах, если бы у них была возможность высказаться, если им создать условия, в которых их внимательно выслушают… И они вдвое моложе нас, задумайтесь об этом!

Я только сейчас понимаю до конца, когда пишу о любви – единственной теме, которая интересует всех, но которой никто не может дать исчерпывающее описание, – что на самом деле встреча с молодыми взрослыми для нас, взрослых, больше походит на признание поражения.

Если бы я поставила на Софию, я бы проиграла.

Неделю назад она вернулась в мой кабинет, вся в слезах и невероятно прекрасная. Она поговорила с моей коллегой из Рима и завершила работу с ней, объяснив, что предпочитает работать с глазу на глаз (и на техническом уровне, на мой взгляд, это единственно возможный вариант: Софии было слишком плохо, ей необходимо было находиться внутри комнаты с еще одним человеком, чтобы дышать с ним одним воздухом и впитывать всю информацию, которую она может от него получить). София вернулась ко мне, извинившись и желая начать со мной серьезные терапевтические отношения.

Так началась очень долгая и кропотливая работа, в процессе которой мы выявили многочисленные причины, почему София не приспособлена к полноценным и успешным отношениям. Довольно быстро мы поняли, что она чувствует себя в своей тарелке лишь среди хаоса. Мы проследили всю историю воспитания ее чувств. Еще до Чезаре и его брата Алессио у нее были бойфренды, занимавшиеся рукоприкладством, наркоманы, парни, у которых одновременно с ней были и другие подружки, семидесятилетние мужчины, мужчины лет пятидесяти с детьми и ипотекой, которую они выплачивали с женой, парни без определенного места жительства.

– Я схожусь с кем попало, потому что не знаю, что мне нравится. Я завожу отношения с любым, кто посмотрит на меня, и становлюсь тем человеком, который им нужен. Жертвой, которая извиняется, что заставила тебя нервничать, пока в отделении неотложной помощи ей накладывали швы на разбитую тобой губу. Спасательницей, которая приезжает забрать тебя, если ты отключился на вечеринке. Спортсменкой, с которой ты можешь вытворять, что тебе угодно, в то время как она будет оставаться тебе железобетонно верна. Двадцатипятилетней, с которой тебе понадобится «Виагра». Той, кто будет выслушивать тебя, пока ты жалуешься на свою семью. Кредитной карточкой, которая доставит тебя домой, ни о чем не прося, даже о том, чтобы ты принял душ.

София сходится со всеми, чтобы не быть ни с кем, хотя больше всего на свете хочет быть с кем-то одним, и это желание пугает ее больше всего. Она не способна быть в отношениях, принимает побои за ласки, секс – за благодарность в обмен на услугу, распущенность – за соревнование: кто первым доберется до финиша. Складывается впечатление, что она абсолютно ничего не знает о том, как оставаться в отношениях, как их строить, о том, как давать и получать взамен, о проживании жизни во имя принципа любви к себе, о том, что она чего-то стоит, о возможности быть любимой тем, кто ее выбирает.

Вернее, она ни о чем подобном не подозревала до появления в ее жизни Алессио.

Софию не волнует, что этот человек – брат ее бойфренда. Ей даже не внушает беспокойства тот факт, что в глазах друзей, родственников и знакомых Чезаре она выглядит как самка богомола, которая сначала соблазнила его, а затем убила.

Нет, причина, почему Софии плохо (и то, над чем она хочет работать), в другом.

Когда она рассказывала мне об Алессио, у нее изменились регистр и тон голоса, эмоциональный настрой. Описание отношений с Чезаре в ее устах мне не очень понравились, они показались мне несчастливыми, без будущего – судя по словам Софии. Однако отношения с Алессио она описывала так, что они выглядели взрывной и неожиданной встречей с новым человеком, совершенно не похожим на всех остальных.

Алессио вежливый, уважительный, решительный, зрелый, взвешенный. Он не торопил Софию, терпел, что та тем временем жила с его братом, а также то, что София периодически сбегала и делала шаг назад. Он принял ее прошлое, подставил плечо, когда София рассказала о жестоком обращении со стороны матери и отца. Он научил ее заниматься любовью, а не сексом, он дарил ей подарки, которые сопровождал письмами, часто брал на долгие прогулки в любую погоду, во время которых они преодолевали многие километры, чтобы поговорить и помолчать. Он просил ее слиться с ним при свете дня, чтобы как можно лучше проявить те самые чувства, в которых они друг другу признались. Он пообещал, что София может рассчитывать на него, что он будет рядом.

И вот однажды София задала Алессио вопрос, после которого их отношения уже никогда не были такими, как прежде.

– В конце концов после долгих колебаний я во всем призналась Чезаре и ушла от него. Мне потребовалось на это больше года. Каких только оправданий я не придумывала для Алессио!.. И вот однажды вечером я спросила его, почему он мне верит. После его ответа мое сердце рухнуло в какую-то пропасть, и с тех пор я больше не могу его найти.

Он сказал мне следующее: он никогда не ожидал, что я все буду делать как надо, совсем нет. Он был рад, что это не так, знал, что он первый человек, к которому я не приспосабливалась, как хамелеон. Он не считал мои поступки неправильными, а видел в них лишь реакцию, на которую я была способна в новой ситуации.

– Значит, Алессио разглядел вас настоящую.

– Да. Но пока я была с кем-то еще, я могла обманывать себя, думая, что мне есть куда бежать от него. А потом такого места не стало. И я почувствовала, что умираю…

Лучшее воскресенье в жизни

– Я провела лучшее воскресенье в своей жизни, – сказала мне Беатриче месяц спустя.

– Это прекрасно. Я хотела бы знать все подробности. Давайте препарируем лучшее воскресенье в вашей жизни!

Беатриче провела субботний вечер с Деннисом и друзьями и осталась у него на ночь. Они проснулись поздно в тихом и уютном доме, где никого не было, кроме них. Не торопясь, встали, вместе готовили панкейки. Он сделал вид, что спустился за чем-то в подвал, а вместо этого помчался в супермаркет, чтобы купить ей свежей малины к панкейкам. Они позавтракали в пижамах, приняли душ и, надев благоухающие свежестью майки, начали киномарафон «Властелина колец», лежа на диване с переплетенными ногами. На середине «Двух крепостей» вернулись родители Денниса и присоединились к ним. Около девяти часов вечера кто-то предложил: «Пицца?» – и они заказали четыре коробки пиццы. На следующий день тоже был выходной.

Я слушаю Беатриче и думаю, что она заслужила зависть с моей стороны.

Она изменилась. Но и он стал другим

Виттория и Джузеппе в конце концов встретились.

Не сразу все пошло гладко: девушка, которая предстала перед ним, отличалась от той, что тогда ушла от него. На этот раз она не была готова немедленно раскрыть ему свои объятия, да и за это время начала встречаться с другим человеком.

Выслушав, она обняла его и сказала, что сама свяжется с ним.

Позже Джузеппе узнал, что она рассталась с молодым человеком, и надеялся, что настанет момент, когда она снова свяжется с ним. Но этого не произошло.

Виттория начала встречаться с еще одним парнем, и теперь Джузеппе не знал, посмеялась она над ним или расплачивалась за его поведение. Пребывая в сомнениях, он проводил наши сеансы, спрашивая, следует ли написать ей. Я думаю, он хотел, чтобы кто-то сказал ему, что он может ей написать, так как безумно желал услышать ее голос. Я не стала указывать ему, как себя вести, ограничившись напоминанием, что Виттория попрощалась с ним, сказав, что следующий шаг сделает она.

Тем временем Джузеппе демонстрировал завидное самообладание и говорил, что он совершенно спокойно воспринимает ожидание, в течение которого его просили ничего не предпринимать, даже несмотря на то, что этот период затягивался.

– Потому что, – говорил он мне, – судя по тем новостям из жизни Виттории, которые доходят до меня, теперь моя очередь позволить ей завершить свой цикл и решить, где и когда она почувствует, что достигла места назначения. Я хотел бы быть тем пунктом назначения, к которому она движется, но готов и к тому, что им не буду. И я не собираюсь влиять на ее решение.

Однажды вечером Джузеппе встретил Витторию в клубе. Его сердце забилось как бешеное, когда она предложила ему выйти, чтобы подышать свежим воздухом. Он находился на седьмом небе от счастья, а она была навеселе. Когда она приблизилась к нему, чтобы поцеловать, он отстранился.

…Мне больше всего в жизни хотелось ее поцеловать. Но я не хочу, чтобы это «между нами» напоминало тусовку с бывшим в пятницу вечером, когда вы выпили на бокал больше, чем следовало. Я бы хотел, чтобы это стало новым началом, на равных условиях. Уже из-за того, что она пила, а я нет, мы не были равны.

– Доктор, мы не так будем целоваться в следующий раз, если это когда-нибудь случится. Мне больше всего в жизни хотелось ее поцеловать. Но я не хочу, чтобы это между нами напоминало тусовку с бывшим в пятницу вечером, когда вы выпили на бокал больше, чем следовало. Я бы хотел, чтобы это стало новым началом, на равных условиях. Уже из-за того, что она пила, а я нет, мы не были равны.

Однако после того вечера Джузеппе больше не чувствовал себя обязанным ждать, пока Виттория сама свяжется с ним, так как это она искала его общества в клубе. Он попросил ее снова встретиться как-нибудь днем у дверей ее дома.

На тот момент прошел почти год, как она ушла от него.

За это время он с моей помощью встретился лицом к лицу с отказом и отвержением и проработал их. Он познакомил их с неуверенностью, трусостью и защитой. Они представили ему аутентичность и смелость, которые привели с собой на встречу уважение и обязательства. И все вместе они отправились выпить кофе с Витторией.

С тех пор Виттория и Джузеппе снова встречаются.

Как-то утром Алессио оставил на лобовом стекле машины Софии стихотворение, начинавшееся так:

Я не перестал думать о тебе,

мне так хочется тебе об этом рассказать.

Я бы хотел написать, что мечтаю вернуть тебя,

что я скучаю

и думаю о тебе.

Но я не стану тебя беспокоить.

София думает об Алессио, но не ищет с ним встреч и не стала искать их после того, как получила это противоречивое стихотворение.

Сейчас она встречается с Томасом, с которым познакомилась на сайте знакомств. Она говорит, что он хорошо с ней обращается.

Тем временем мы с ней усердно работаем. На этот раз она способна оставаться не только в терапевтических, но и в романтических отношениях.

Любить – это неустанный труд

Тем вечером, когда Беатриче написала Деннису перед сеансом, чтобы узнать, встретятся они или нет, он ответил, что устал и предпочел бы встретиться в другой день. Он решил пораньше лечь спать, и они договорились запланировать что-нибудь вместе на следующий день.

Он не бросил ее и не собирается этого делать, сказал он ей.

А когда она поделилась с ним причинами своих сомнений, Деннис ответил, что полюбил ее в том числе за ту зрелость в построении их отношений, которые были достаточно прочны, чтобы выдержать даже возможность отдаления друг от друга.

Любить – это героическое и утомительное занятие, постоянный труд.

Возможно, не все знают, что у латинского слова fatis, от которого происходит итальянское существительное усталость, утомление, есть и значение трещина, надлом.

Любить – утомительное занятие. Чтобы соединиться с партнером, нужно открыться, надломиться, сломаться.

Какая польза от любви, когда есть семья?

На мой взгляд, вмешательство и слишком большое присутствие семьи так или иначе оказывают влияние на дела сердечные молодых людей.

В хронологическом порядке и порядке важности следует рассмотреть общую совокупность характеристик, которые типичны для семьи современного молодого взрослого.

Речь об очень хрупких семейных системах, которые поддерживаются взрослыми – находящимися в кризисе несчастливыми взрослыми. Они построены так, что не способствуют раскрепощению их членов, похожи на карточный домик: если выскользнет один из элементов, вся конструкция рухнет.

Дети воспитываются как продолжение родителей и удерживаются в таком состоянии как можно дольше – в паутине жертвоприношений, отказов, чувства вины, обещаний верности, замалчиваний и союзов, направленных на то, чтобы никто никогда слишком не отдалялся от семьи.

По этой семейной модели дети воспитываются как продолжение родителей и удерживаются в таком состоянии как можно дольше – в запутанной паутине жертвоприношений, отказов, чувства вины, обещаний верности, замалчиваний и союзов, направленных на то, чтобы никто никогда слишком не отдалялся от семьи: это может поставить под сомнение шаткий баланс.

Грета, которой тридцать лет, недавно объявила мне на сессии, что переезжает в Рим из-за работы партнера, за которым она решила последовать. Рассказывая об этом, чтобы решить, будем ли мы продолжать нашу совместную работу, она между прочим упомянула, что родители переедут вместе с ней. «Чтобы мы все оставались рядом», – объяснила он мне.

Очевидно, когда человек так долго остается ребенком, он не может полностью реализовать многие другие части своей самости. Это мешает ему стать независимым, не извлекает эго, которое говорит нет, устанавливает границы, говорит свое слово, не боясь вызвать неудовольствие родителей. Нейронные и социальные связи истощаются, мы остаемся внутри себя, мало реализуем потенциал развития, пренебрегаем им. Речь о людях, которые, давно преодолев порог совершеннолетия, спрашивают меня в соцсетях (то есть в еще одном месте за пределами собственного я) о разрешении вырасти, не зная, что им это позволено уже в силу их возраста. Я говорю это, чтобы начать оперировать объективными данными.

Функцию моста выполняет любовь. О ребенке заботятся, пока он не покинет дом, и не нужны никакие дополнительные объяснения, чтобы сформулировать, как базовые условия семейной гетеролюбви негативно влияют на уже взрослых детей. Когда человек перескочил через подростковый возраст, это все равно не позволяет отношениям с родителями превратиться в равноправные. Он не может разместить значимые чувства за пределами семьи, в которой он родился.

Родители отдали ребенку все и теперь хотят кое-что взамен: чтобы он не уносил с собой это все и не отдавал его другим, а то, не дай бог, и они останутся без этого.

Само собой разумеется, что этот тип аффективного импринтинга, столь дисфункциональный, который именно по этой причине трудно изменить, сбивает с толку и людей, находящихся в здоровых и нормальных человеческих взаимоотношениях. Если Беатриче и Деннис и в самом деле образец любви в паре, меня не удивляет, что, к сожалению, в конце концов и они начинают задумываться о том, что с ними что-то не так. Сепарация и автономия в наши дни перестали быть жемчужиной отношений. Они воспринимаются скорее как оскорбление мифа, на котором зиждется семья, а иногда и как формы самой настоящей нелюбви. Когда у вас за плечами есть опыт неудачных привязанностей, каждый независимый поступок другого воспринимается как угроза собственной цельности, настоящее нападение на нее, способное расчленить, разъединить, разбалансировать того, кто при отсутствии отношений, которые я бы определила как пуповинные, начинает чувствовать себя так, словно он не существует.

Итак, резюмирую. Чтобы выйти за пределы свой семьи и полюбить, в наши дни необходимо совершить тринадцатый подвиг Геракла: для этого нужно быть личностью, а в семьях выращивают только детей.

О супружеском ложе

Сексу предстоят тяжелые времена?

Ученые Университетского колледжа Лондона в 2018 году опубликовали данные исследования[50], которое подтвердило, что миллениалы теряют девственность все позже и позже: каждый восьмой откладывает первый сексуальный опыт до двадцати шести лет.

Психологи, антропологи и социологи выдвинули различные гипотезы на этот счет: увеличение продолжительности обучения, в результате которого люди задерживаются в родительском доме все дольше; свободный и бесплатный доступ к порнографии – она в значительной степени позволяет сублимировать сексуальное влечение; защитная и в некотором роде трансгрессивная реакция по отношению к гиперсексуализированному обществу, в котором мы живем и которое постоянно призывает нас делать это, так что отсрочка получения сексуального опыта или воздержание превращаются в новую сексуальную революцию; вопросы женственности, телесности и равенства полов, которые могут испугать и заставить отступить мужскую сексуальность: мужчина теперь сталкивается с меньшей определенностью и получает меньше явных сигналов по сравнению с прошлым. И это лишь некоторые из причин.

Все это так. Однако мне кажется, этих выводов недостаточно для ответа на вопрос, на который мне хотелось бы обратить особое внимание. Я говорю об афанизисе, или исчезновении полового влечения. Значение этого термина восходит к утрате блеска при угасании звезд. Скажу, рискуя вызвать неудовольствие некоторых читателей: многие формы асексуальности связаны вовсе не с сексуальной ориентацией или сексуальной идентичностью, а с тем, что отсутствие влечения имеет символический смысл, до сути которого нужно докопаться. Я настолько часто сталкивалась с доказательствами этого в клинической практике, что без колебаний напишу черным по белому: сексу предстоят тяжелые времена.

Ускользает возможность наверстать упущенное

Исходя из своего опыта, должна сказать: раз мы списали со счетов подростковый возраст – период развития, совпадавший с первым сексуальным опытом, – сегодня, если человека обуревает желание почувствовать что-то живое и влажное в теле, он либо сразу ставит этот вопрос, дождавшись первого же более-менее удобного случая (пусть даже он еще находится в доподростковом возрасте), либо этот человек отказывается от ряда возможностей, откладывая событие более чем на десятилетие. Помимо историй моих клиентов, количество которых невелико с точки зрения статистики, этот факт более чем подтверждают исследования, мои подписчики в социальных сетях, где меня буквально забрасывают личными сообщениями и мужчины, и женщины, которые в двадцать три, двадцать пять, двадцать семь, тридцать лет все еще остаются девственными.

Они испытывают от этого жгучий стыд и чем больше откладывают сексуальный опыт, тем больше ощущают, как из-за чувства собственной неполноценности и замешательства от них ускользает возможность наверстать упущенное.

Сексом теперь занимаются очень мало. Те, кто им занимается, часто делают это за пределами узаконенных отношений. Даже если уже есть сексуальный опыт, занимаются сексом не так уж и часто.

Любовные союзы, как очень тесная дружба, показывают, что нахождение рядом, нагота, проникновение друг в друга – дело второстепенное. Похоже, отношения держатся на супружеском долге, а не на удовольствии как самоцели. Тысячи людей пишут, что они влюблены как никогда сильно, но не испытывают ни страсти, ни желания.

Создается впечатление, что секс – это аспект отношений, от которого можно отказаться, он перестал быть определяющим. Отношения между сожителями больше напоминают жизнь соседей по комнате.

Любовные союзы, которые в конечном счете являются очень тесной дружбой, показывают, что нахождение рядом, нагота, проникновение друг в друга – дело второстепенное. Похоже, отношения держатся на супружеском долге, который сохраняется, а не на удовольствии как самоцели. Тысячи людей пишут, что они влюблены как никогда сильно, но не испытывают ни страсти, ни желания: «Это проблема, док? Или так тоже может быть?»

Даже Беатриче с Деннисом, на которых мы равняемся в любовных отношениях, тут сталкиваются с неудачей: между ними есть сексуальное влечение, которому они отдают должное и благодаря которому их тела встречаются друг с другом. Однако они все еще не совершили полного слияния. «Потому что, – объяснила мне Беатриче, – он, как и я, все еще девственник, и, когда мы подошли к этому вплотную, он разволновался и не смог удержать возбуждения. В конце концов, меня это устраивает. Я не тороплюсь, все равно мы занимаемся всем остальным».

И это притом что эрос появляется везде, куда только может проникнуть. Недавно я была в магазине с младшей дочерью, и мы заметили, что знаменитая линия игрушечных животных, которая в моем детстве уже существовала, пережила рестайлинг. Животные, которых я помню по восьмидесятым, теперь превратились из милых диковинных созданий в маленьких зверюшек для детей дошкольного возраста, которые танцуют тверк, снимают селфи на мобильные телефоны, имеют накрашенные мордочки и виляют бедрами.

Из того, как я вижу отказ от секса, я делаю следующий вывод: со всех сторон раздаются голоса, заявляющие – с большей или меньшей степенью иронии, – что человеческий вид заслуживает исчезновения.

Я задалась вопросом, не является ли позиция относительного целомудрия молодых взрослых среди прочего частью плана по спасению планеты, восстановлению баланса, противостоянию рискам эндогамии?[51]

Мы считаем, что падение уровня рождаемости, бесплодие и рост мужской эректильной дисфункции обусловлены отсутствием работы, денег, без которых невозможно завести ребенка, постфеминистской революцией и стрессом. Я тоже рассматривала бы это как часть проблемы.

Но что, если, помимо этих факторов и все большей невозможности показаться другим на глаза без прикрас, имея на себе только кожу, мы медленно вымираем, потому что разучились по-настоящему, аутентично находиться в отношениях?

Все лучше, чем работать?

Только не корпеть над учебниками

Лаура пришла ко мне по направлению психиатра. Ей двадцать четыре года. У нее депрессия, которую она лечит фармакологическими препаратами. Однако ее врач считает, что для полной ремиссии ей стоит начать психотерапию.

История Лауры – стандартная история для молодых людей старше двадцати лет. Ее жизнь и усилия, которые она прилагает, чтобы оставаться на плаву, типична для многих.

Она единственный ребенок, окончила научно-технический лицей с отличием. Всю жизнь провела в учебе, прилагая к этому все силы, хотя никто от нее этого не требовал – это просто было ее долгом.

Причина, по которой она оказалась на антидепрессантах, – глубокий кризис в начале третьего курса математического факультета. Как рассказывает Лаура, в один прекрасный день она просто потеряла способность делать то, что делала всегда, а именно корпеть над учебниками.

Дорогая доктор,

я решила вам написать, потому что вопросы про то, почему мне так тяжело учиться, мучают меня. И пусть я еще не поняла, в чем причины моего кризиса, я напишу, что знаю (из того, что читаю и вижу вокруг): я такая не одна – те же трудности испытывают многие мои сверстники, все мое поколение.

Я думаю, этому найдется много причин: тревога, учеба на износ, ожидания общества и семьи.

Мне уже ставили диагноз «расстройство настроения», перетекшее в депрессию, которую я лечу в том числе фармакологически, под наблюдением психиатра. Мне посчастливилось, если можно так сказать, заболеть в тот момент, когда в обществе стали говорить и распространять информацию о психических и психологических расстройствах. За это, я считаю, мы должны поблагодарить ковид, который также заставил многих скептиков обратиться за помощью по поводу кондиций, которые еще до недавнего времени с трудом признавали заболеваниями, а то и вовсе не признавали.

Будучи 21-летней девушкой, я осознаю прогресс, которого добилась с тех пор. Я вижу, какой путь прошла, но, наверное, как и всем, мне хотелось бы, чтобы он претворился в конкретные результаты. Для большинства ребят моего возраста учеба – главное препятствие.

Я много размышляла об этом вместе со своим психотерапевтом. Думаю, ей около сорока пяти лет, она из поколения моих родителей. Она рассказала, что среди ее сверстников бытует мнение: если ты не пойдешь в университет, никем не сможешь стать и ничего не добьешься в жизни.

На самом деле это не случай моих родителей. Если бы они так считали, я могла бы по крайней мере обвинить их. Но нет, отец и мать не давят на меня. Они не ждут от меня результатов или неизвестно каких оценок, никогда не настаивали, чтобы я или мой брат поступали в университет, их бы полностью устроило, если бы мы не захотели туда поступать.

Истинная причина, по которой я пишу вам, заключается в том, что через вас я хотела бы передать сообщение. А также свою надежду.

Я бы хотела, чтобы дети и молодые люди перестали совершать самоубийства из-за того, что они не способны сказать правду своим семьям (что они так и не смогли сдать экзамены, которые, по их словам, сдали), и чтобы они могли признаться, что выпускного вечера в университете у них не будет.

Я бы хотела, чтобы мы перестали чувствовать себя одинокими, как собаки, пока ждем, что хоть кто-то подарит нам немного любви и понимания. Я бы хотела, чтобы можно было открыто признаться, что все это действительно тяжело.

Я бы хотела, чтобы произошли радикальные перемены, чтобы изменился менталитет. Я знаю, что все это не случится в одночасье, даже несмотря на то, что ежедневно один студент кончает с собой.

Спасибо,

Ракеле

Если бы вы знали, сколько студентов я встретила, выслушала и сколько сообщений от них прочитала за последние годы. Они поведали мне, как и Ракеле, о мучительном положении студентов. Будь вы студентом, знали бы, что не одни такие. Если вы старше, должны признать, что не заметили проблемы.

В возрастной группе от двадцати до тридцати лет внушительное количество молодых людей потерпели поражение на учебном фронте. Университетское образование стало доступным для всех, и все, видимо, решили, что, если каждый может поступить в вуз, каждый и должен в нем учиться. Взрослые все еще верят в чудодейственную силу бумажки…

В возрастной группе от двадцати до тридцати лет внушительное количество молодых людей потерпели поражение на учебном фронте. Я считаю, одна из причин такая: когда университетское образование стало доступным для всех желающих, все, видимо, и решили, что, если каждый может поступить в вуз, каждый и должен в нем учиться. В коллективном сознании вуз приравняли к обязательной образовательной школе. Вряд ли выпускник (уже не просто лицеист) решит остановиться после госэкзамена: ему сказали, что без высшего образования он не найдет работу. Взрослые, на которых он равняется, все еще верят в чудодейственную силу бумажки. Мысль отказаться от высшего образования даже не приходила ему в голову, а в тех случаях, когда она все-таки в голову приходит, родители принимают меры, чтобы отговорить ребенка идти другим путем.

К примеру, я знакома с Риккардо, которого записала на второй курс факультета социальных наук его мать. Ему исполнилось восемнадцать, он однозначно заявил, что хочет покончить с учебой и пойти работать, но мать залезла в интернет, нашла факультет, который, по ее мнению, им подходил, записала на него сына, оплачивает учебу и игнорирует три момента.

Во-первых, Риккардо не намерен менять своего решения. Он нашел работу и даже не знает, в какой университет его записали. Во-вторых, если мать Риккардо остановилась когда-то в шаге от высшего образования, не сдав последний экзамен, она все равно не получит диплом вуза, если сын завершит учебу вместо нее. В-третьих, случайное направление обучения, выбранное для удовлетворения материнских амбиций, не принесет ее сыну никакой пользы.

Есть в семьях выпускники вузов или нет, уже не так важно. Родители говорят, что у них не было выбора, – так почему он должен быть у их детей? Дети могут продолжить образование в вузе, и это звучит не как возможность, а именно как обязанность. И в семьях ожидают, что университет станет еще одним способом не отстать от других, не быть хуже, обрести в семье людей, которые смогут развлечь интересными беседами гостей за рождественским обедом. Стать еще чуточку идеальнее.

Таким образом, подавляющее большинство молодых взрослых, которых я знаю, поступают в университет вовсе не потому, что хотят стать нотариусом, врачом, инженером или другим специалистом.

Я знаю, никогда не будет исчерпывающих доказательств. Сейчас могу поделиться лишь гипотезами, но в свое время я решила: если не пройду вступительное тестирование (необходимое для поступления, поскольку мой факультет предоставляет ограниченное количество мест[52]), попробую еще раз через год, а потом еще и еще. Я из другого поколения, и в девятнадцать лет у меня было преимущество: я еще в подростковом возрасте избавилась от большей части родительского вмешательства в свою жизнь. Плюс к этому тогда еще не было социальных сетей, и социальный прессинг не преследовал меня даже в туалете. Я не узнавала из своей ленты, справляя нужду, что одна девушка защищала дипломную работу, когда у нее были схватки, а другая защитила сразу два диплома на двух языках на год раньше, чем положено, – и все это защищая китов от вымирания, без спасательного жилета. После хромающих успехов в средней школе, когда в голове были только друзья, группа Punkreas[53] и мопед, который у меня стащили, я без особых зигзагов и озарений решила, что надо поступать на психологию. Мне было ясно: либо я учусь на психолога, либо иду работать. Высшее образование – это не цель, а лишь средство. Я стремилась к определенной карьере и хотела заниматься определенной профессией. Если бы мне запретили, если бы я не имела к ней доступа, если бы учеба не задалась, я бы стала искать план Б, и не обязательно в коридорах университета. Из моих друзей того периода кто-то закончил обучение, а кто-то нет. В те времена нужно было просто выбрать один из двух ответов на вопрос: чем ты занимаешься в жизни – учишься или работаешь?

Если я, потратив долгие годы, получила диплом бакалавра, две магистерские степени и прошла специализацию, это не потому, что у меня склонность к учебе. Такой склонности не существует, – напротив, существует обучение любви к познанию, но никому такая сложная задача, как учеба, не дается легко! Я убеждена, что моя долгая учеба – это не потому, что я была бог знает скольких пядей во лбу, но исключительно из-за того, что я всегда чувствовала: это мой личный выбор. Если бы мне не давалась учеба, я бы не стала продолжать. Возможно, это справедливо лишь для меня, но я могу делать то, что делаю, только если наполняю свои действия смыслом; в противном случае я обычно решаю не продолжать и сознательно отказываюсь. И воспринимаю свой отказ как что-то ценное для себя.

Напротив, современные студенты, на мой взгляд, идут в университет, потому что надо: средство стало целью. Продолжение учебы больше не результат выбора, а скорее естественное продолжение образования, – и это объясняет, почему нынешние абитуриенты, как правило, не знают, как выбрать, на какой факультет пойти.

Я могу наблюдать их вблизи. Есть еще кое-что: продолжение учебы имеет большое преимущество. Оно позволяет отложить целый ряд решений, которые являются основополагающими для жизни: уйти из родительского дома, обеспечивать себя, найти любовь и построить отношения после ухода от родителей, оплачивать услуги дантиста, купить машину, родить ребенка, попасть в офис, где начальник будет периодически промывать вам мозги.

Если уж совсем язвить, можно сказать: и другие семьи, как и семья Ракеле (мы уже говорили о силе скрытых ожиданий), тоже не говорили, что ребенок должен поступить в университет любой ценой. Думаю, они искренне верили в то, что говорят. Однако есть ли среди них готовые признать, что на самом деле их желание не в том, чтобы ребенок поступил в университет, а в том, чтобы дочь или сын оставались в родительском доме?

Именно поэтому многие потом испытывают трудности с учебой – чтобы не заканчивать ее. Я завалена сообщениями тех, кто даже вплотную приблизился к финишу, но не попросил тему дипломной работы. Они сдают все экзамены, кроме последнего. Они видят конец учебы на горизонте и опускают взгляд.

Нельзя добиться успеха и заниматься с улыбкой делом, в которое хоть немного не влюблен.

Вряд ли есть необходимость объяснять, насколько обременительное это дело – учеба. Однако она превращается в практически непреодолимое препятствие, если нет сильной воли, личного выбора: нужно сдавать сессии, писать контрольные, прочитывать тысячи страниц. А еще быть выносливым, иметь крепкие нервы.

Иными словами, нельзя добиться успеха и заниматься с улыбкой делом, в которое хоть немного не влюблен.

Вспомни детство – и все поймешь

Мы говорили о Лауре.

Конечно, она искренне говорила, что изо всех сил мечтает получить высшее математическое образование. Она единственный ребенок двух выпускников университета: ее отец учился на том же факультете, а мать – на физическом. В старших классах одной из учительниц Лауры была учительница ее матери. Лаура с первого класса была лучшей ученицей и в первые месяцы нашего знакомства заявляла, что не желала для себя иной судьбы, – вот почему она так страдала при мысли, что больше не узнаёт себя.

– Я знаю, что была бы на высоте. Однако, когда я открываю книгу, на меня нападает тревога, мне становится плохо, я плачу, и мне приходится ложиться в постель, – я пролеживаю в ней часами. Это дает небольшое облегчение, потому что в это время я не читаю учебники, но мне плохо, потому что я не учусь. Мысль о моих однокашниках, которые продолжают готовиться и сдавать экзамены, о том, что я отстаю, становится навязчивой. Я представляю, что они обо мне скажут… Они кажутся мне такими адекватными, беззаботными, словно им все дается легко. В результате я только тем и занимаюсь, что внушаю себе: со мной что-то не так, и проблема во мне…

Что-то определенно не так, и мы выходим на это через несколько месяцев после начала наших встреч. Это не значит, что и Лаура сразу все узнает. Клиент всегда искренне хочет выяснить причины, по которым он забуксовал. Однако, если он понимает, что причины его сложностей ему не нравятся, он предпочитает продолжить свои страдания, чем посмотреть им в лицо.

В случае Лауры мы с ней узнаем, что причина ее недомогания в целом ряде обманов. Неправда, что она заболела в двадцать четыре года. В двадцать четыре года она перестала справляться с жизнью.

На самом деле она начала чувствовать себя плохо почти двадцать лет назад, в шесть лет, в первом классе, когда ее младший брат, второй ребенок ее родителей, скончался в возрасте всего лишь месяца от роду. Ее мать была совершенно сломлена. Ее нельзя было беспокоить, нельзя было создавать проблемы, шуметь, задавать вопросы. Лаура поняла, что правильно быть хорошей девочкой, и почувствовала, что учеба идеально отвечала этой цели: успехи в школе давали ей три огромных преимущества. Во-первых, так у родителей не было дополнительных поводов для переживаний или беспокойства. Во-вторых, учеба позволяла обмануть семью: если Лаура хорошо учится, значит, с ней все в порядке. В-третьих, создавался эффект снежного кома. Чем больше Лаура училась, тем меньше у нее оставалось времени, чтобы остановиться и спросить, как ее дела обстоят в действительности. С учетом мертвого новорожденного брата, матери, которая оставила ее сиротой в моральном смысле, отца, который к этому моменту стал работать в два раза больше, чем раньше (официально потому, что жена теперь не зарабатывала денег, неофициально по тем же причинам, по которым Лаура принялась учиться как одержимая, – чтобы не дать возможности уму пускаться в опасные размышления, которые могли причинить ужасающую боль).

Лаура признает, что тревога и тоска – ее давние спутники, только раньше она усмиряла их тригонометрией, латынью и принципами термодинамики.

Учеба не была ее собственным выбором – скорее способом лечения, который требовался, чтобы избежать соприкосновения с отчаянием целой семьи.

Даже работающая система рано или поздно дает сбой. Особенно если она основана на механизмах защиты от боли. Лаура, конечно, усердная и ретивая ученица, но такое погружение в учебу никогда не было ее собственным выбором – скорее способом лечения, который требовался, чтобы избежать соприкосновения с отчаянием целой семьи. Учеба действовала как антибиотик: уловки, к которым мы прибегаем, чтобы притупить боль, в определенный момент перестают срабатывать.

Лауре кое-что пришло в голову после того, как она получила школьный аттестат с отличием. Она лишь задумалась об этом, как и многие другие, но никому ничего не рассказывала, пока однажды в понедельник не открылась мне.

– Честно говоря, я подумывала о том, чтобы попробовать сдать экзамен по медицине, прежде чем записаться на математику.

– Понимаю, это интересно. А потом?

– А потом… Мне не хватило смелости…

Я думаю, она говорит о необходимости готовиться к экзамену без гарантий, что ты его сдашь. А потом шесть лет учебы, специализация, нужно переезжать в другой город, если ты поступил в университет, который находится не в Милане. Но Лаура говорит:

– У меня не хватило смелости рассказать родителям.

Я всегда поражаюсь, обнаружив, что есть люди, опасающиеся реакции родителей, когда они хотят поведать им о желании спасать жизни людей, а не, к примеру, о том, что их арестовали с поличным на месте преступления. Я в своей работе очень часто сталкиваюсь с разговорами такого рода. Они показывают, насколько криво и опасно выстроено здание семейных связей. Они свидетельствуют об утрате ориентира, об отсутствии объективного критерия, который выправил бы это здание и успокоил нас, чтобы мы могли без особых сомнений заявить: если у нас есть ребенок, который хотел бы попробовать изучать медицину, что ж, ничего страшного в этом нет.

Однако все не так.

Я боюсь, что кризис знаний, о котором я говорила, когда речь шла о воспитании детей, неизбежно привел к утрате ориентиров.

Лаура не осмелилась поделиться с семьей своим желанием стать врачом, потому что для ее матери медицинский факультет – второсортный выбор. В ее представлении медициной занимаются только те, у кого есть протекция, и внуки ректоров, поэтому она не испытывает никакого уважения к тем, кто в нее идет.

– Лаура, я под впечатлением. Понимаю, что газеты часто сообщают о мошенничестве и махинациях, но давайте предположим, что в коллективном воображении медицинское образование имеет определенный престиж и не определяется только кумовством.

– Да, я знаю и тоже так считаю. Но… моя мама немного особенная. У нее свои убеждения.

– Понимаю. С другой стороны, мы не можем не учитывать историю вашей матери и влияние, которое она могла оказать и на ваше отношение к врачам.

– В каком смысле? – Лаура искренне поражена.

– Это гипотеза, но мне кажется правдоподобным, что после смерти брата доверие матери к врачам могло пошатнуться. К сожалению, мы никогда об этом не узнаем, но мне интересно: пойди все иначе, не испытывала бы сегодня ваша мама восхищение и благодарность по отношению к профессионалам, которые спасли ее сына и ее саму?

Лаура никогда не смотрела на ситуацию в таком свете: она еще ни разу не видела человека за своей матерью.

В их семье все застыло и осталось неизменным, как ископаемый артефакт. Она так и оставалась хорошей девочкой, мать оставалась в трауре, отец оставался на работе. Никто из них не принял факта смерти младенца лицом к лицу, и поэтому даже выжившие не вернулись к жизни.

Для Лауры поступление на математический факультет, чтобы продолжить ходить по струнке, было еще одной упущенной возможностью пережить что-то жизненно важное, отделиться от семьи, в которой она не могла стать собой, избавиться от родителей и выбрать свой, полностью личный путь, начав писать своей рукой новую историю. Однако вместо того, чтобы сепарироваться, она предпочла согласиться с застывшим статус-кво, в особенности с неизменным статус-кво Stabat Mater[54].

Ее родители восприняли кризис дочери очень тяжело. Депрессивный ответ Лауры на учебу увеличивал список проблемных людей в семье еще на одного человека, так что дышать в доме становилось еще тяжелее. Мать была встревожена состоянием дочери, отец безуспешно пытался ободрить ее, советуя проявить немного здоровой воли, – а когда ему пришлось смириться с тем, что этого оказалось недостаточно и девушка не вернулась в университет, ушел с головой в работу.

Несмотря на то что Лаура уже давно стала совершеннолетней, ее родители прислали мне тревожные письма по электронной почте, в которых выражали свое бессилие, просили назначить им встречу, дать совет, как вести себя с дочерью, с которой не знают, что делать: мол, мы ее больше не узнаём. Однажды мать попросила прислать мое резюме и написать пару строк о методе, который я использую: «Доктор, при всем уважении к вам, у меня такое впечатление, что он нам не подходит».

Отец и мать Лауры были убеждены, что она поправится, если возобновит учебу и окончит магистратуру. После каждой сессии со мной они спрашивали, как все прошло, что мы сказали друг другу, работали ли мы над тем, чтобы вернуться к учебникам и подготовиться к следующей экзаменационной сессии.

Однако Лаура не спрашивала меня ни о чем подобном; напротив, она видела в процессе психотерапии со мной занятие, направленное не на получение диплома по математике, а на то, чтобы достичь самости.

Она попросила меня помочь ей сделать что-то такое, что будет сделано во имя нее, а не во имя ее матери, отца или брата. У нее ушло много времени, чтобы прийти к этому, но теперь нужно было начать совершать поступки, сделать значимый шаг. Она попросила помочь ей выбрать для себя такую жизнь, которую должна прожить именно она, и никто другой. Она желала интегрировать в своей психике осознание того, что она могла бы блестяще окончить математический факультет, но что этого было недостаточно, чтобы она действительно захотела этого, реализовалась и исцелилась.

Не без труда, но она поняла, что ее организм решил перестать защищать родителей от самих себя и перестать быть гарантом их спокойствия. Они потеряли ребенка не из-за нее, и она не смогла бы им его вернуть.

В сентябре прошлого года Лаура поступила на медицинский факультет.

Когда эта книга будет опубликована, Лаура завершит зимнюю сессию, для подготовки к которой ей больше не нужны антидепрессанты.

Все лучше, чем учиться?

Так, да не так

Большая часть моей практики проходит на севере Италии, и ситуация с молодыми взрослыми и работой может быть не слишком похожа с тем, что происходит в остальной части страны.

Ни один из моих клиентов не сидит без дела. Одни дают уроки в качестве репетиторов и выгуливают чужих собак, другие работают по бессрочному контракту или учатся. В 2022 году все они оказались при деле, а некоторые даже сменили больше одной работы за последние двенадцать месяцев – по собственной инициативе.

Мои данные вовсе не картина идеального мира. Они вполне соответствуют последней информации, опубликованной Национальным институтом статистики, который в ноябре 2022 года (данные за сентябрь)[55] заявил, что влияние пандемии сошло на нет, уровень занятости вырос и что по сравнению с осенью 2021 года цифры внушают оптимизм.

И действительно, несмотря на то что большинство изданий в этот период пестрели следующими заголовками: «ISTAT – безработица в Италии среди молодежи выросла до 23,7 %», «Занятость в Италии: безработица среди молодежи на уровне 24 %», «Безработица среди молодежи в Италии выше среднего по ЕС», если читать сами статьи и пытаться разобраться в данных, окажется, что цифры как раз свидетельствуют о том, что ситуация находится под контролем и вовсе не напоминает апокалипсис.

В сентябре 2022 года общая занятость росла, а количество неактивных людей – тех, у кого нет работы, кто не стремится ее искать, – уменьшилось. В то же время в этой категории увеличилась доля лиц до 25 лет. Конечно, не все из них (сразу) находят работу, однако данные по-прежнему демонстрируют положительную тенденцию: годом ранее уровень безработицы среди молодежи был почти на пять процентных пунктов выше. Ни в одной из других групп населения в целом не наблюдается более значительного снижения безработицы.

Я не буду рассматривать вопрос о том, как заголовки создают сенсацию и используют в своих интересах скорость, с которой средний пользователь их пробегает, довольствуясь тем, что он узнал новость, даже не читая ее. Я также не буду принимать во внимание значительное количество функциональных неграмотных, которые, прочитав статью, рискуют ее не понять (в том числе из-за когнитивного искажения, вызванного названием), – некоторые издания, по-видимому, подают в качестве проверенной информацию о том, что уровень безработицы растет и приближается к 24 %, усиливая чувство индивидуального и коллективного разочарования, беспокойства и отчаяния. На самом деле эти факты искажены. В действительности новость заключалась в том, что безработица среди молодежи выросла на 1,6 процентных пункта по сравнению с августом 2022 года (месяцем ранее), но общая занятость выросла после двух месяцев незначительного спада (ниже 1 %), при этом тенденция развития в годовом исчислении однозначно положительная.

Следовало бы завлечь читателя обещанием хороших новостей: молодые взрослые на протяжении 2022 года изменили положение на рынке труда, установив рекорд занятости, который не был отмечен в других демографических сегментах. Это смягчило последствия кризиса, вызванного пандемией. Однако случилось по-другому.

Не буду вникать в логику журналистов. Я лишь размышляю о том, какой эффект они производят своими статьями, и то, что я вижу, кажется мне сплошной вариацией на одну и ту же тему. Мы продолжаем рассказывать друг другу истории, которые говорят, что мы топчемся на месте, что перемены невозможны. Истории, которые пессимистичны без меры и по пояс затягивают в болото пропаганды, как зыбучие пески. Повсюду я читаю, вижу и слышу сообщения о том, что все идет плохо.

Что ж, все не совсем так. Дела обстоят плохо, но по иным причинам.

Бэби-бумеры против поколения Y

На мой взгляд, основное поле, на котором разыгрывается столкновение поколений, – работа. Под этим я подразумеваю не только занятие, ради которого будильник будит нас ни свет ни заря, чтобы пойти туда, где мы должны делать что-то в обмен на деньги. Я имею в виду и символическое, и психологическое наполнение этого понятия.

Для Зигмунда Фрейда здоровый человек – это тот, кто способен работать и любить. По мнению Альфреда Адлера[56], здоровый индивид любит, работает и активно вносит свой вклад в благополучие сообщества. Последнее – это тоже своего рода работа, за которую вы получаете качественную компенсацию взамен количественной (денежной). Мнения Фрейда и Адлера для меня равносильны признанию, что немногие в наши дни могли бы назвать себя здоровыми. С другой стороны, обратите внимание: мне кажется, что в нашу эпоху плохое самочувствие стало статистической нормой, а хорошее – исключением. И как и все исключения, хорошее самочувствие рассматривается как случайность, отклонение от нормы.

Иными словами, работа – показатель здоровья. Общество, обеспечивающее мало рабочих мест, порождает пассивных, зависимых, не вносящих свой вклад в общее дело субъектов.

Гендер и возраст. Сегодня разрыв в обществе, касающийся работы, проходит по этим линиям. С точки зрения функционирования человека и психологической динамики мы перешли от классовой борьбы к борьбе поколений.

Гендер и возраст. Сегодня разрыв в обществе, касающийся работы, проходит по этим линиям. Не вдаваясь в экономические и финансовые аспекты, я бы сказала: с точки зрения функционирования человека и психологической динамики сегодня мы перешли от классовой борьбы к борьбе поколений.

Старшие взывают к своему любимому «в мое время», младшие не знают, о чем те говорят. И не потому, что не жили в те времена, а потому что фраза «в мое время» отсылает к ушедшему миру, его нельзя вернуть или повторить, – миру, который смотрелся выигрышно только в ту эпоху. Он имел негативные последствия, за которые сегодня и расплачиваются молодые взрослые.

Два поколения говорят об одном и том же, но абсолютно по-разному. И поэтому они не понимают друг друга.

Федерика поставила учебу на паузу – по-видимому, выбрала не тот факультет, и у нее случился кризис. Пока раздумывает, что делать дальше, она устроилась продавщицей в магазин.

Она предана своему делу, и, несмотря на классические истории в духе абсурда, всегда возникающие при работе с большим количеством людей (иногда она делится этими историями на сессиях), ей нравится это занятие. Оно отвлекает ее от переживаний о том, что поступление в университет было ошибкой. Федерика работает в магазине нижнего белья и пижам. Недавно она подумала: почти за целый год родители ни разу не навестили ее в магазине. Так что как-то вечером она сказала за ужином, что родители, возможно, могли бы зайти к ней за подарками к Рождеству.

Конечно, разговор о подарках – благовидный предлог: для нее было важно, чтобы родители увидели, как она работает, каким-то образом поучаствовали в сценарии, где она была одним из персонажей. Ей хотелось, чтобы они оценили, как она внимательна к клиентам, какие приветливые улыбки расточает и с каким терпением противостоит провокациям и грубости.

Приглашая родителей в магазин, она хотела показать, что чувствует себя на своем месте. Да, она не смогла реализовать свои планы, но сумела быстро сориентироваться, отреагировать на неожиданные изменения и продолжить строить свою жизнь, не отказываясь от самостоятельности. Ей было мало собственной поддержки. Ей хотелось, чтобы отец с матерью поняли, что уже известно ей самой: у нее все складывается хорошо. Они должны были осознать: временами нужно больше таланта, чтобы изменить планы, когда дела не задались, чем следовать планам.

Федерика понимала: родители недовольны, что она устроилась в магазин, а готовься она к экзаменам – они радовались бы. В глубине души она искала альтернативный повод для личной гордости. Ей хотелось видеть родительское уважение, которого отец и мать, скорее всего, к ней не испытывали. Однако она надеялась заслужить его, удивив родителей: в свои двадцать лет она никогда не работала раньше и была самой младшей в своем отделе, но знала, что способна произвести хорошее впечатление, и хотела, чтобы родители тоже в этом убедились.

В тот вечер отец признался, что они с женой уже ходили в магазин, где Федерика работает, – но на прошлой неделе, когда у Федерики был выходной. Что они почувствовали бы себя неловко, если бы спортивные штаны или хлопковую рубашку им вынесла дочь. «Мы рады, что ты не сидишь без дела, но не проси нас радоваться тому, что наша дочь торгует трусами», – сказали родители…

Эрика отучилась в профессиональном колледже и начала искать работу.

– Моя жизнь была распланирована до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать, – сказала она мне как-то, – я знала, что мне делать, вплоть до окончания учебы. Но я не понимаю, куда мне двигаться дальше.

Совершеннолетие, то есть момент, на котором ее план жизни обрывался, немного беспокоило ее, но до тревоги дело не доходило. Пока она не обнаружила, что в семье от нее (младшей из четырех детей) ожидали, что она – первой в истории семейства – окончит университет. Крик поднялся еще тот: родители, бабушки с дедушками и даже братья с сестрами были бы вне себя, откажись она продолжить учебу.

Эрика не была убеждена, что хочет учиться дальше. Однако этого хотели родственники. Начались понукания, и она ступила на путь, который не выбирала, – желание порадовать родных тогда взяло верх. Три года подряд она проваливала экзамен на факультете физиотерапии, затем поступила на юриспруденцию, потом сменила ее на философию, где из всех экзаменов в соответствии с учебным планом сдала только английский.

Учебы я касаюсь кратко, потому что этот раздел книги посвящен работе. Хотя, по моим наблюдениям, эти две реальности тесно связаны. Для поколения бэби-бумеров работать в этом возрасте означает понапрасну отвлекаться от книг и экзаменов. Задумавшись о том, чего она хочет от жизни, Эрика довольно быстро поняла: неудача – понятие субъективное и довольно расплывчатое. Для родственников ее уход из университета означал прощание с последней возможностью заиметь члена семьи с высшим образованием в своем генеалогическом древе, для нее это значило совсем другое: остаться в университете – упорствовать в деле, которым она никогда не планировала заниматься, расплачиваться дипломом вуза за то, что старшие братья не продолжили учебу после средней школы.

За три года она нисколько не приблизилась к получению диплома и не считала это неудачей. Скорее это был добрый знак. В двадцать два года она осознала истину, которую некоторые вообще не в состоянии постичь: для каждого человека наступает момент, с которого он либо живет своей жизнью, либо позволяет какому-нибудь абьюзеру почувствовать себя вправе вторгнуться в его существование и делать с ним все что заблагорассудится. Избавиться от абьюза можно, но это обходится высокой ценой.

Итак, Эрика завела разговор с отцом. Она сказала ему единственно возможные в данной ситуации слова: нет смысла тратить впустую деньги на оплату налогов за обучение в университете – это как платить за очень дорогой суперэксклюзивный тренажерный зал, в который записываешься каждый сентябрь с наилучшими намерениями, а потом не ходишь даже в сауну. Скорее есть смысл поискать работу.

Эрика всегда хотела работать. И поэтому попросила отца о помощи. Он владелец пиццерии, у него много знакомых, он мог бы распространить информацию о том, что дочь ищет работу. А пока… она предложила свою помощь в семейном бизнесе. Отец попытался отговорить ее: мол, они не могут позволить себе нанять новый персонал. Эрика, не желая сдаваться, ответила: она живет в родительском доме на иждивении семьи и готова предложить свои услуги бесплатно, чтобы просто внести вклад в семейное дело, приобрести навыки и, возможно, обзавестись знакомствами, не теряя времени даром.

Ее предложение отклонили.

Два месяца спустя в пиццерию вместо нее взяли девушку без опыта.

В тот период Эрика приносила на наши встречи глубокое чувство отчуждения. Она не ощущала никакой поддержки, связи с семьей, принадлежности к ней. Она не понимала, почему рассказ о родственниках так напоминал историю о совершенно незнакомых людях, которых она просила о помощи, когда ее попытались обокрасть в метро, – и не получила этой помощи.

– Вы ожидали, что так будет? – спросила я ее.

– Нет, – ответила она. – Они удивительно талантливо разочаровали меня.

Я сама не до конца понимала, почему ее семья вела себя именно так. Мы обе чувствовали, что желание заставить Эрику вернуться к учебе не могло быть единственной причиной. Ей вставляли палки в колеса.

Как бы то ни было, ей нужно было самой прокладывать себе дорогу в жизни. И она так и поступила.

Эрика нашла временную работу в пункте вакцинации. Ее мать была возмущена, что дочь подала заявление, прошла собеседование и подписала договор, не посоветовавшись с родителями: «Разве тебе неизвестно, что мошенников вокруг пруд пруди и что молодых людей на первой работе нещадно эксплуатируют? Откуда ты знаешь, что не подписалась на кабальные условия? И что ты будешь делать, когда чрезвычайная ситуация с ковидом закончится?»

Эрика попыталась объяснить, что контракт действует три месяца и что подозрения матери не имеют под собой оснований, договор она подписала с государством. Что заработает хорошие деньги в обмен на то, что станет регулировать потоки людей, пришедших на вакцинацию, раздавать инструкции. Даже попыталась сказать, что не поговорила с родителями об этом по простой причине: они были настроены против того, чтобы она шла работать.

Эрика работала три месяца, координируя пациентов, которые выливали на нее злость за выступления вирусологов по телевидению, за халатность врачей, за маски, за очереди. Тем не менее она выполнила все свои обязательства согласно договоренностям. Контракт истек, и она снова принялась рассылать свое резюме. Когда вскоре после этого она нашла работу администратора в миланском бизнес-центре, где расположены офисы серьезных компаний, и после испытательного срока ей предложили контракт, родители разыграли свой козырь, предложив Эрике место в своем ресторане.

Эрика, естественно, отказалась, чем на этот раз возмутился уже отец: «В консьержки – да, а к нам – нет!» Молодая женщина попыталась объяснить, что в первую очередь хотела устроиться к ним, но они ее не взяли. Что могли хотя бы гордиться ее самостоятельностью. Родители ответили: раз готова на любую работу, с тем же успехом ей подошла бы и работа у них.

Не в первый раз диалог в их доме достигал олимпийских высот, но с той поры никто и никогда не спрашивал больше у Эрики, чем она занимается, как, с кем и почему, довольна ли она, обращаются ли с ней уважительно, как у нее дела, может ли она поделиться интересными историями, ведь она каждый день здоровается и прощается с десятками людей, иногда даже со знаменитостями, которые проходят через ресепшен.

Теперь с ней разговаривала лишь тишина.

Стефано, напротив, работает как раз в ресторане.

– Управляющий сказал, что, если мы снова возьмем отпуск во время официальных праздников, он нас уволит.

– Он может так поступить? – спрашивает профсоюзный активист, живущий внутри меня.

– Да. На самом деле он заговаривает об увольнении, чтобы еще больше на нас надавить. Имеет в виду, что не предложит нам новый контракт. Мы все работаем по срочному контракту и каждый раз заключаем его снова. Факты он подает определенным образом – например, утверждает: мол, если мы отпрашиваемся с работы и он отпускает, среди официантов возникает недовольство. Начинаются слухи, что мы в привилегированном положении, хоть это и неправда. Нас много, половина завтра могли бы остаться дома, а уровень обслуживания в ресторане не пострадал бы. Кроме того, в нашем кругу мы придерживаемся следующих взглядов: мы все молоды, дружны и поддерживаем друг друга, между нами нет никакого соперничества. Вместо того чтобы радоваться хорошему климату в коллективе, управляющий пытается его испортить, не сознавая, что мы работаем хуже, когда взволнованы или нервничаем. Вот что я бы ему сказал: «Вам пятьдесят лет, вы вдвое старше нас, и вы отвечаете за персонал. Какой смысл выдумывать то, чего нет? Почему мы не можем говорить друг с другом открыто? Что это за садизм – создавать нервную обстановку?»

Мы подняли эту тему, потому что скоро праздники, между которыми есть рабочие дни. По правде говоря, Стефано не собирается пропускать свои смены. У него нет особых планов, его девушка – студентка, и у нее не так много денег, чтобы тратить их в преддверии летних каникул. Он сам охотно останется в ресторане, ему совершенно не в тягость выйти в свою смену, пока Милан полупуст. Кроме того, он отпрашивался с работы в предыдущие длинные выходные. Его семье, однако, хотелось бы вместе провести праздники в пляжном домике: это бабушкин дом, и его следовало бы проветрить. Ведь, если стены не дышат, появляется плесень. «И потом, теперь мы совсем не проводим время друг с другом, потому что тебя не бывает дома», – сказала ему мать в коридоре несколько дней назад.

– Мне хотелось ответить ей: я не трачу направо и налево родительские деньги, а работаю. Я соблюдаю взятые на себя обязательства, и они могут совпасть со временем, когда она ужинает или уезжает из города на обед, где ее, кстати, обслуживают другие люди, у которых, предположительно, тоже есть семья. Но я промолчал, потому что, когда я однажды напомнил ей об этом, она спросила: почему нельзя найти работу с графиком, как у всех остальных? Под всеми остальными она подразумевала себя.

Мама не понимает, как это мой управляющий не дает мне дополнительного выходного. У меня другая работа. В ее офисе начальник – она сама, и у нее ушло пятнадцать лет, чтобы дослужиться до этой должности, в то время как я работаю всего девять месяцев. В конце концов, меня мое положение дел устраивает.

Точно так же мама не понимает, как это мой управляющий не дает мне дополнительного выходного, если его взяла она? От нее совершенно ускользает, что у меня другая работа, что в ее офисе начальник – она сама, что у нее ушло пятнадцать лет, чтобы дослужиться до этой должности, в то время как я работаю всего девять месяцев. В конце концов, меня мое положение дел устраивает. Если бы у нас с Сарой были планы, может, я и подумал бы об этом, но окна в доме они с отцом могут открыть и без меня. Она не может понять, как это я не хочу того же, чего хотел в двенадцать лет, и как мои желания могут не совпадать с ее желаниями. Она считает, что мой управляющий, не разрешая мне взять дополнительный выходной, отказывает в этом ей самой. Знаете, как моя мать решила бы эту проблему?

– Расскажите об этом, Стефано.

– Она сказала мне взять больничный утром 1 июня. Папа врач, он может выписать мне больничный. Так я смогу обвести управляющего вокруг пальца, и никто мне и слова не скажет.

– Ну даже если бы вы так поступили… Ведь к вам мог нагрянуть с проверкой врач из страховой компании, вы все равно не смогли бы уехать в Лигурию.

– Конечно. Но мать учит, что никто не может указывать мне, как следует или не следует поступать.

– Вот как. Я полагаю, вам непросто избавиться от того, что она сама продолжает вам указывать…

Если голова не занята, ему скучно…

– Простите, я опоздал на десять минут, потому что был у бухгалтера – делал себе ИНН индивидуального предпринимателя!..

Джакомо двадцать три года, он отучился на факультете финансов и менеджмента, но до сих пор не говорил, что хотел стать стартапером и стал им. Он уже придумал три бизнеса, смысл которых подробно мне объясняет, но я все равно не понимаю, о чем он говорит (что-то связанное с профилями в соцсетях, видеоиграми, импортно-экспортными операциями, перепродажей товаров, сайтами для онлайн-продаж). Для этого, помимо учебы в университете, он проходит целый ряд дополнительных курсов, которые оплачивает сам за счет доходов от своей деятельности и инвестиций.

– Мать испугалась, когда я попросил у нее выписку из домовой книги на квартиру, адрес которой является юридическим адресом моих компаний. Она решила, что я что-то натворил. А мне было нужно просто получить ИНН.

Джакомо – вундеркинд, он, несомненно, обладает выдающимся умом. Я часто получаю очевидные доказательства этого: мы говорим с ним обо всем, от «Милана» с Ибрагимовичем до утренних часов, которые он проводит, переписываясь с клиентами по электронной почте. Мне кажется, что его работа крутится вокруг чего-то такого, что, как я уже говорила, для меня – но и для его семьи тоже – дело совершенно непонятное. Мой когнитивный опыт с ним чаще всего сводится к тому, что я, выслушав его, говорю: мне такое никогда бы и не пришло в голову.

– Если вы тоже переживаете, доктор, я вас успокою: мои родители боятся, что я занимаюсь темными делишками. Уверяю вас, это не так. Все мои операции легко отследить, все делается открыто, я плачу налоги, все в рамках закона. Эту работу сложно объяснить, если у человека нет базы, чтобы понять, почему геймеры станут переводить деньги через PayPal, чтобы повысить свой уровень в любимой видеоигре. Или почему пенсионер готов приобрести пару отвратительных ортопедических тапочек, рекламу которых он увидел на баннере в интернете, – только потому, что они будут отправлены из Италии, а не из Китая, где я их и покупаю.

Если вам придет в голову задать ему этот вопрос, Джакомо ответит: он занялся всеми этими делами, потому что он так развлекается. Если его голова чем-то не занята, ему становится скучно. Университет, в котором он учится постольку-поскольку, разочаровал его, потому что похож на старшую школу, только побольше, а он ожидал чего-то поинтереснее. Он нисколько не хвастает своими предпринимательскими успехами и даже не слишком охотно о них рассказывает: не любит говорить, чем занимается, если для этого нужно произнести более пяти слов подряд. Джакомо из тех, кто предпочитает слушать других, а не говорить о себе, и именно так к нему приходят вдохновение и озарения. Даже деньги для него не самоцель. То, что он делает, он делает для себя и в любой момент может остановиться, чтобы заняться чем-то другим или даже ничем. Сейчас, например, он подумывает, не поехать ли ему в заграничную магистратуру, и пока не знает, станет ли продолжать оттуда свой бизнес, не продать ли его…

Я не хочу становиться похожей на этих людей

– В конце концов мою начальницу уволили. Помните, я вам про нее рассказывала? Та, которая не выставляла товар, а откладывала его на складе и покупала сама со скидкой сотрудника.

Сотрудники занимаются сексом в рабочее время в закоулках, куда не попадают взгляды клиентов. Начальники заставляют новеньких сотрудников прокатывать пропуска на проходной вместо себя. Крики, вопли, личные оскорбления… В Академии царят те же нравы: власть одних над другими, кумовство, непрозрачность и безнравственность.

Илария учится в Академии художеств и одновременно, чтобы помочь семье материально, работает в сети магазинов спортивной одежды. Она поведала о том, как сотрудники занимаются сексом в рабочее время в закоулках, куда не попадают взгляды клиентов, о начальниках, которые заставляют прокатывать пропуска на проходной вместо себя новеньких сотрудников, о криках, воплях и личных оскорблениях. Она учится с понедельника по пятницу и работает по выходным, а также тогда, когда не хватает персонала. То, чему она становится свидетелем, приводит ее в замешательство, но не слишком сильно. Она говорит, что в Академии царят те же нравы: власть одних над другими, кумовство, непрозрачность и безнравственность. Когда она рассказывает мне об этом, в ее тоне нет осуждения – это не в ее стиле. Я бы сказала, она скорее шокирована. Она сохраняет некоторую отстраненность, ее взгляд замечает происходящее и ограничивается тем, что отмечает: она сама сделана из другого теста. И этого ей достаточно.

Однажды она позволила себе суждение, сказав: «Я не хочу становиться похожей на этих людей или делать нечто подобное по их приказу. И иногда мне кажется, что, если все взрослые такие же, как эти мои знакомые, я начинаю немного понимать тех, кому не хочется взрослеть…»

Неприкосновенные убеждения

– Мы потеряли еще одну клиентку. Третью за месяц. Только мне кажется, что для семейного бизнеса это слишком много?

Азия работает в парикмахерской своей матери. Помимо них двоих, в салоне работает еще одна женщина. Работает давно, она немолода и, по словам Азии, которой двадцать четыре года, уже далека от современных модных тенденций.

– Матери не хватает смелости сказать Антонелле, что ее вкус не идет в ногу с запросами клиентов, которые, приходя к кассовому аппарату для оплаты, жалуются на обслуживание и угрожают, что больше не вернутся. Я сказала маме, что это входит в задачи хозяйки салона – поговорить с Антонеллой. Как предприниматель, мама должна постоянно обучать сотрудников и следить, чтобы они работали в русле последних тенденций. Что она может побеседовать с Антонеллой по-доброму и даже должна разговаривать с ней только так, из уважения к профессиональному росту и опыту этой сотрудницы. Она должна предложить Антонелле совершенствовать навыки, потому что верит в нее… Но нет. Мама боится, что Антонелла расстроится, обидится, примется возражать, что это повлияет на их отношения. Доктор, вы уловили ход моих мыслей?

Я не понимаю этих фальшивых отношений, которые мать считает положительными. Терпеть не могу, когда руководствуются шаблонными фразами и заезженными стереотипами: «что подумают люди», «молчи – и проживешь спокойно», «сделай вид, что ничего не случилось». Но мама такой человек…

Чтобы избежать неприятного разговора, мать притворяется, что все в порядке. Однако однажды этот неизбежный неприятный разговор все равно произойдет, и выяснится, что мать не права, потому что не смогла спокойно решить проблему, когда она еще была незначительной. Я действительно не понимаю эти фальшивые отношения, которые мать считает положительными, не осознавая, что она использует это слово как синоним поверхностного, фальшивого, фасадного. Я терпеть не могу, когда руководствуются шаблонными фразами и заезженными стереотипными мыслями вроде: «что подумают люди», «молчи – и проживешь спокойно», «сделай вид, что ничего не случилось». Но мама такой человек. Доктор, вы помните, как мы спорили по поводу татуировок?

Азия встречается с Кристианом, татуировки которого поднимаются от воротника рубашки и кончаются за ухом. В один прекрасный день – после того как она представила его своим родителям – девушка ехала в машине с матерью. Та принялась рассуждать, что люди, набивающие себе татуировки на видимых участках тела, не уверены в себе. Поначалу Азия спросила, на основании чего мать сделала подобный вывод, но та ответила, что это именно так, и никак иначе. «Если ты демонстрируешь свои татуировки, очевидно, что хочешь казаться не таким, какой ты есть», – не сдавалась она.

– Но, мама, как это связано между собой? И потом, даже если бы дела обстояли именно так – а я говорю, что все равно не вижу логики в твоих словах, – разве это должно обязательно относиться ко всем? Я знаю Кристиана лучше, чем ты, и он не кажется мне человеком, сделавшим татуировку на шее, чтобы казаться кем-то другим только потому, что ему так захотелось.

«Для меня это так», – прокомментировала мать Азии, подразумевая, что в результате проведенных ею антропологических исследований она утвердилась в этом личном мнении. Спорить с ней бесполезно.

– Этот эпизод пришел мне на ум сейчас, потому что в случае с Антонеллой моя мать поступает так же. Она живет своими неприкосновенными убеждениями, и ей все равно, что они ни в малейшей степени не заслуживают доверия. Она просто не хочет загружать себя вопросами и нарушать свое душевное спокойствие.

Никто вокруг не сходит с ума

Джиневра – молодой архитектор. Она работала в Варезе, в салоне дизайна интерьера. Дела у нее шли хорошо, работа ее вдохновляла, коллеги были хорошими людьми. Но она хотела проектировать, а не продавать – и уволилась.

За две недели она нашла работу в миланской архитектурной фирме – все как из глянцевого журнала, на бумаге это была работа мечты, с зарплатой, которую, как она думала, она смогла бы получать, дай бог, к тридцати годам. На одном из сеансов она задалась вопросом: в чем подвох? Не прошло и трех месяцев, как к ней стал приставать старший партнер фирмы. Джиневра предала это огласке и ушла. Работавшая за соседним столом коллега, которая развелась и одна воспитывала детей, назвала ее счастливицей. Потому что она сама не могла бы позволить себе так поступить.

Тем временем разразилась пандемия. Джиневра осталась без работы, мечта превратилась в кошмар, и ее родители начали беспокоиться за дочь: она сменила два места работы за несколько месяцев. Мать ни с того ни с сего заявила, что такое непостоянство не произведет хорошего впечатления на потенциального работодателя. Отец предложил показать резюме дочери на своей работе. Джиневра, в тот момент потрясенная всем случившимся, накричала на него, заявив, что он занимается расчетом заработной платы и это никак не связано с ее профессией. Последней каплей стал пассивно-агрессивный выпад матери, сказавшей: «Папа просто хотел помочь тебе, не злись».

Никого не интересовало, что девушка ни о чем их не просила.

После окончания учебы она ни разу не сидела без работы дольше месяца, поэтому и теперь не переживала. Более того, ей никогда не приходилось советоваться с родителями по поводу собеседований и подписания договоров. Хотя на этот раз все было по-другому: из-за локдауна мир замер, на горизонте не было предложений, и Джиневра начала беспокоиться. В конце концов – неожиданно – ей удалось получить место в еще одной серьезной студии дизайна интерьеров, где она проектировала дома и роскошные отели для новых зарубежных рынков. Работодатель не захотел принимать ее в штат и попросил открыть ИП. Она чувствовала, что это не лучшее решение, но, учитывая пандемию, не стала слишком щепетильничать.

Однако в середине зимы 2021 года руководители ее фирмы, будучи противниками вакцинации, не стали соблюдать правила, установленные министерскими указами. Они незаконным путем сделали сотрудникам пропуска и приказали работать в масках – на случай, если придут с контролем, потому что боялись, что на них заявят. Джиневра не знала, плакать ей или смеяться; она была сбита с толку обстановкой на рабочем месте, но в то же время совершенно безумное поведение начальства вызывало у нее гомерический хохот.

В тот раз она даже не уволилась, потому что ее и не принимали на работу. В пятницу она сообщила, что в понедельник в офис не придет.

Вот уже несколько месяцев Джиневра работает в ведущей итальянской компании по проектированию и производству уличной мебели, это одна из ее любимых марок. У нее постоянный контракт. Она выполняет свою работу, никто вокруг не сходит с ума, никто не совершает противозаконных действий ни против себя, ни против других. И ни отец, ни мать не смогли бы объяснить ей, как так получается, что за три года она сменила четыре места работы, и никто на собеседованиях не посчитал такое поведение странным, а ее – ненадежным сотрудником.

Как трещина в Большом каньоне

Я понимаю, что рискую превратить эту книгу в своего рода версию фильма «Я надеюсь, что выкарабкаюсь»[57]. Действие, в отличие от фильма, здесь происходит на рабочем месте.

Эти истории отличаются от тех, что обычно рассказывают о работе мои более взрослые клиенты, – те жалуются на неприятности, бурные вспышки гнева или ссоры, связанные с тяжелым ежедневным трудом. Более молодые говорят об этом – возможно, именно потому, что они посвежее и еще не разочаровались, и правильным будет принять это во внимание, – энергично и с энтузиазмом, но более всего – с интересом к человеческой комедии, которая разворачивается на их рабочих местах или в их семьях, когда дело доходит до этой темы.

Они зачарованно наблюдают за дисфункциональными поступками, нелогичными и иррациональными реакциями, перед лицом которых им слишком легко играть роль единственных и настоящих взрослых. Они рассказывают, что сталкиваются с сюрреалистичными ситуациями и, чтобы справляться с ними, даже не требуется профессиональных навыков, достаточно базовых знаний о том, как жить в мире. И как они могут узнать, как в нем жить, если те, кто старше, этими навыками, по всей видимости, не обладают.

Опыт старшего поколения безнадежно несовместим с опытом тех, кто моложе.

Я решила, что читателю будет интересно ознакомиться с трудовым опытом знакомых мне молодых взрослых – на основе зарисовок, взятых из их клинических историй. Эти истории помогут нам задуматься о важной проблеме нашего времени: сами представления о работе говорят, что опыт старшего поколения безнадежно несовместим с опытом тех, кто моложе.

Тема работы подобна трещине в Большом каньоне, которая появилась в засушливой почве и постепенно превратилась в широкую и глубокую пропасть. Эта пропасть разделяет тех, кто находится по эту сторону, и тех, кто по другую, затрудняя диалог, взаимопонимание, лишая доверия и, наконец, не давая эффективно и четко мыслить в отношении принципов поведения на рабочем месте для молодых взрослых.

Молодые взрослые ощущают глубокое одиночество не только потому, что перед ними маячит образ будущего, которого у них нет, – будущего без взносов, пенсий, ресурсов, уверенности в завтрашнем дне и спокойствия, – но еще больше потому, что они вновь чувствуют себя непонятыми.

Их готовность приспосабливаться к ситуации не равна готовности смириться с эксплуатацией. Но вместо нашей поддержки они слышат в ответ: вы должны быть благодарны, что у вас вообще есть работа (безработица составляет 24 %!). Они умеют приспосабливаться, способны быть гибкими, они мобильны, поэтому зачастую уезжают далеко от дома. Однако, дав им возможность учиться, семья зачастую сама саботирует их карьеру. Зарплата для молодых взрослых тоже важна, они не волонтеры.

Конечно же, есть наглые, ленивые молодые взрослые – такие люди есть везде, во всех возрастных категориях. Но попавшие в мою статистическую выборку больше всего напоминают Амбру, главную героиню моего рассказа о молодых взрослых, – о ней я писала выше.

Однажды, когда я рассказала публике ее историю и упомянула о том, что она уволилась, не зная, что будет делать дальше, оставшись без работы, ко мне обратилась супружеская пара. Они хотели поблагодарить меня. По их словам, они до сих пор не понимали, почему их сын, недавний выпускник медицинского факультета, отказался от выгодного предложения и уехал работать в организацию «Врачи без границ». Он проходил интернатуру у главного врача больницы Сан-Рафаэль, перед ним открывалась перспектива престижной карьеры… Действительно ли так уж необходимо было ехать работать в лагеря беженцев? Они начали понимать: с их точки зрения, вероятно, нет. Однако, учитывая модели, на которых они выросли, им больше нечему было научить своего сына…

Мы должны поступать так, как скажут они

Истории Федерики, Эрики, Стефано, Джакомо, Иларии, Азии и Джиневры заслуживают особого внимания. Они обращают наш взгляд на ряд аспектов, которые повторяются часто и чьи следы я вижу повсюду – не только в хрониках моих клиентов.

Разрыв между молодыми взрослыми и старшим поколением в отношении профессиональных обязательств их детей возникает и все время усиливается прежде всего из-за снобизма, свойственного многим родителям, – независимо от того, к какому социальному классу они принадлежат. Про этих молодых людей принято говорить, что они в своем большинстве капризны и не хотят напрягаться. Но я считаю, что нам, взрослым, следует собраться вместе за одним столом и поговорить о детях, которые c радостью согласились бы на любую работу, но их маму (или кого-то еще) это не устраивает: мол, она не затем рожала в муках ребенка, чтобы он потом захотел пойти в официанты/кассиры/инженеры или мечтал открыть кондитерскую.

Сегодняшние родители – вооруженные суждением дискриминаторы и поборники успеха, измеряемого престижем, деньгами и символами статуса, – указывают ребенку, как ему лучше поступить. Зачастую они делают это с обезоруживающим изяществом, игнорируя волю, желания, устремления и таланты человека, который, повзрослев, продолжает восприниматься ими как продолжение их самих.

Современные семьи принимают в штыки, если ребенок осмеливается делать свой выбор в жизни как ребенок своего времени, а не как чадо своих родителей. Многие отцы и матери, видя, что сыновья и дочери похожи на них меньше, чем ожидалось, – например, когда дети принимают собственные решения, – воспринимают это как болезненный удар по своему нарциссизму.

Следовательно, каким бы абсурдным и противным природе это ни казалось, молодые взрослые нередко воспринимают дом как место, неблагоприятное для своего развития. Родители удушающе и очень жестко контролируют их, используя оружие дежурных фраз и естественного права старшинства. Пребывая в убеждении, что такой подход сработает, родители торжественно произносят: «Я твой отец, послушай меня, я через это прошел» или «Конечно, я волнуюсь, я же твоя мать», словно это безобидные заявления, без которых они не могут существовать.

Ребенок сначала попадается на этот крючок, ведь ему было сказано, что он сможет по-настоящему понять, как следует поступать в жизни, когда, в свою очередь, произведет на свет новую жизнь. Однако, учитывая высокую вероятность, что этого никогда не произойдет, возможно, он так и будет обречен слепо доверять родителям. Он так и не поймет, в чем заключался их недостижимый для него опыт. А правда в том, что родители всего лишь упражнялись в контроле, в попытках лишить ребенка свободы, не замечая, что модели, которые работали в их случае, потеряли актуальность.

Жесткая позиция отцов, которые считают, что мы должны поступать так, как скажут они, потому что у них больше опыта, на самом деле – защитная реакция. Она ограждает их от мысли, что они допустили в своей жизни большую ошибку и теперь хотели бы, чтобы все поступали как они, чтобы не пришлось возвращаться и пересматривать свои действия.

Матери беспокоятся и считают, что тем самым доказывают родительские чувства. Но на самом деле за беспокойством скрываются тревожные и, возможно, даже депрессивные женщины, которым свойственно беспокоиться по любому поводу. Если приглядеться повнимательнее, обнаружится: они уже были тревожными задолго до появления у них ребенка. Многие матери, как написала мне недавно журналистка Барбара Стефанелли, из-за синдрома пустого гнезда испытывают боль такой силы, какую человек может встретить только на пороге бездны. Другие назло дочерям отказываются заботиться о них и сами строят из себя девочек, требующих внимания. Бывают еще матери сыновей, которые, напротив, не отступают ни на дюйм и даже увеличивают степень заботы, продолжая пережевывать червяка перед тем, как поместить его в рот своему некогда ребенку, когда тому уже стукнуло тридцать. И тот проглатывает этого червяка, пусть он у него уже и не переварится.

Затем мы встречаем копии таких же не до конца зрелых родителей на работе. Людей, которые предлагают уловки, находят обходные пути, продвигают собственные интересы, незыблемо утвердившись на своих должностях. Начальников, которые точно так же стремятся к контролю, не столько ради собственного удобства, а чтобы еще сильнее подчеркнуть зависимое положение подчиненных. Они распространители клише, стереотипов, изречений, суждений, мыслей, украденных у других и застрявших внутри как придется.

Они не плохие люди, и даже не все именно таковы. Но все же их немало, и они придерживаются опасного убеждения, что в свое время получили прекрасное образование и воспитание (что неправда), и теперь им сложно начинать все – или почти все – сначала.

Будущее – это все новое

Жить здесь и сейчас

Моя дочь Дельфина, которой скоро исполнится восемь лет, однажды за обедом сказала: «Будущее – это все новое».

Юваль Ной Харари после глобального успеха книги «Sapiens: Краткая история человечества» пишет в ее продолжении «Homo Deus. Краткая история будущего», что будущее человечества включает (если говорить о новом) следующее. Во-первых, завершится процесс обожествления людей, которые будут все больше стремиться стать бессмертными, сражаясь с болезнями и старостью. Во-вторых, достижение максимальной степени счастья будет признано высшей целью нашей жизни, которая теперь осталась единственно нам доступной: раз в вечную жизнь мы уже не верим, имеет смысл жить только здесь и сейчас, в режиме максимального удовольствия.

Иными словами, Харари говорит о том, что будущее исчезнет и станет вечным настоящим.

В 2017 году, когда в Италии вышел перевод второй работы Харари, физик Карло Ровелли[58] опубликовал книгу «Срок времени»[59]. В ней он говорит о тайне, присущей концепции времени, и эволюции физических теорий о ней, вплоть до ее… исчезновения. Автор приходит к выводу, что прошлое и будущее больше не являются крайними точками хронологического континуума, как было принято считать, двумя кусками хлеба с начинкой из настоящего посередине, потому что настоящее с точки зрения физики рассеивается и исчезает. Фьють.

Я спрашиваю себя: не являются ли мои (впрочем, почему же мои… наши!) затруднения в отношении любой картины будущего вполне оправданными? Ведь будущее не просто глагольное время. Необходимость размышлять о будущем обязывает в первую очередь уточнить понятие, которое мы рассматриваем. Скажу так: моя профессия – психотерапевт, и я заявляю, что в психологии будущее не только существует – в моей профессии оно является основополагающим понятием. Мы не сможем работать над проблемами людей, если не будем твердо верить в будущее, которое не только обитель надежды, но и то, чем мы станем.

Размышляя о себе и своем опыте, думаю, не покривлю душой, сказав, что впервые я столкнулась с будущим, когда была примерно ровесницей дочери. Моя любимая бабушка по материнской линии подарила мне и Кьяре, моей двоюродной сестре, по соломенной шляпке, которые, на мой детский вкус, показались мне очень элегантными, более подходящими для юной девушки, чем для маленькой девочки. И я, надевая эту шляпку, проецировала на экран своего воображения образ будущей меня в девятнадцать-двадцать лет (для девочки восьми лет – совершенно взрослой девушки). Я фантазировала о том, как, когда вырасту, все еще буду носить эту шляпку, а с ней – длинную аккуратную косу и пару солнцезащитных очков в черной оправе. Я представляла себе, какой я буду шикарной и загадочной, а в такой шляпке, конечно же, нельзя не быть улыбчивой и вежливой. Я будущая себе нравилась.

Вторая встреча с моим будущим произошла на втором курсе факультета психологии. Преподаватель «психодинамики развития и семейных отношений» дал задание – представить себя после окончания учебы. Нужно было закрыть глаза и увидеть первую же сцену, которая придет на ум, не слишком редактируя ее. Я представила себе свой кабинет психотерапевта, большой, элегантный, с залитыми светом панорамными окнами, со стенами, уставленными книгами, и кушеткой от Ле Корбюзье. Я мыслила масштабно. Конечно же, картинка была стереотипной, из юридического сериала, действие которого происходит в Бостоне, и кабинет был – я уже тогда это понимала – скорее статусным символом, чем комнатой, предназначенной для встреч, отношений и диалога. Воображение говорило о моих амбициях и стремлении к успеху, о намерении заниматься именно той профессией, на которую я училась. Мало того, в своих мечтах я стремилась совершить прыжок по социальной лестнице.

Ни один из этих двух прогнозов впоследствии не сбылся. В двадцать лет я совершенно не походила на девушку, которой хотела быть в детстве. Я ходила с короткой стрижкой и вовсе не была уточненной. И пусть я отличалась вежливостью, возможно благодаря воспитанию, я уж точно не улыбалась так много, как рассчитывала.

Также я могу сказать, что сделала карьеру. Однако, видимо, чтобы компенсировать неэлегантность своего стиля в двадцать лет, я вложила в наряды значительно больше, чем в недвижимость. Так что два моих кабинета мне не принадлежат, и обставила их тоже не я. Кушетка от Ле Корбюзье? Она у меня есть, но купила ее тоже не я, и пока она стоит не в одном из кабинетов, где я работаю, а временно у меня дома.

И неважно, что все пошло не так, как я себе представляла. Говорю искренне: абсолютно неважно, что жизнь сложилась по-другому. Главное, что в ней вообще что-то произошло.

И неважно, что все пошло не так, как я себе представляла. Я говорю искренне, я действительно так думаю: абсолютно неважно, что жизнь сложилась по-другому. Главное, что в ней вообще что-то произошло.

Я убеждена: очень важно, что внутри меня был черновик, первый набросок завтрашнего дня. Будущее к нам не придет, если мы сначала не придумаем его для себя. И не имеет значения, что мы рисуем его себе в виде утопии, химеры. Главное, когда речь заходит о будущем, – назначить ему встречу.

Страх, всплывающий в этой книге время от времени в свидетельствах ее героев (страх осуждения, страх неудачи, страх не стать самим собой, страх отправиться в свободное плавание, страх, что будет слишком страшно, страх конца света, страх быть самими собой, а не идеальными существами), – заклятый враг будущего. Он обездвиживает, не позволяет стать собой, душит надежду.

Я считаю, что именно по этой причине ответы, которые я даю, когда меня спрашивают о будущем, обычно пользуются таким успехом в соцсетях. Мне часто задают вопрос: «Док, а вдруг я сделаю неправильный выбор? Как я переживу расставание, если человек, которого я люблю, покинет меня? Что я буду делать, если уйду с постоянной работы, решив начать свой бизнес, а потом забеременею? Что произойдет, если я уеду из страны и буду жить за границей? У меня еще есть время бросить все, чем я занимаюсь, и заняться чем-то еще, что, как мне кажется, сделает меня счастливее? Как можно строить планы, когда мы убиваем планету?»

Конечно же, я не знаю ответов. Никто не знает, даже само будущее.

И все же думаю, кое-что мне известно: будущее существует. Завтра, конечно же, наступит. Я в этом уверена. Это факт, который повторяется на протяжении тысячелетий.

Вы узнаете завтрашний день, потому что это день после настоящего, и он приходит к нам в виде возможности начать с нуля или сделать что-то снова, исправить ситуацию, от чего-то отказаться, измениться, набраться смелости позвонить психотерапевту, чтобы избавиться от навязчивого повторения одного и того же. В виде возможности испытать радость удивления, исправить, если что-то идет не так.

Будущее есть, и это возобновляемый источник. Оно наступит и на следующий день, и в следующий раз, и в следующий час.

Есть множество вещей, которые могут произойти в одно мгновение. Главное – разрешить себе быть людьми, которые позволяют событиям происходить, и проживать их. И вот это, вне зависимости от того, как пойдут события, и есть будущее.

Никто не может отобрать будущее

В беседах с молодыми взрослыми, с которыми мне довелось общаться, мы пока мало рассуждали о будущем. Следовательно, в этом разделе я вряд ли могу опираться на их достоверные голоса. Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что сами они поведали об этом мало. И сейчас мне придется говорить самой.

Когда я спрашиваю студентов, чем они планируют заниматься после окончания учебы, они отвечают мне, что не знают, – и я уверена, они говорят искренне. По их словам, они размышляют над этим. Поскольку они пока не приняли решения и все еще раздумывают на эту тему, они – находясь во власти сомнений – откладывают защиту диплома. Многие начинают новый этап жизни (например, приступают к работе), не закончив при этом высшее образование. Создается впечатление, что с будущим настолько трудно столкнуться лицом к лицу, что появляется искушение всегда держать дверь в прошлое открытой, чтобы иметь возможность вернуться.

Молодая будущая коллега, следящая за моей работой, доктор Микела Туччи, прислала свой диплом по специальности «клиническая психология и нейропсихология в жизненном цикле». Она завершила обучение, исследуя эффективность и возможности раннего предоставления психологических услуг в консультационных кабинетах, открытых некоторыми итальянскими университетами и предназначенных специально для молодых взрослых. Ее выборка плюс моя уже могут считаться статистической величиной, поэтому ее результаты не могли не заинтересовать меня.

В библиографических источниках ее диплома я прочитала, что, по мнению Симонетты Адамо[60], запросы о помощи крутятся вокруг следующих вещей: дискомфорта, вызванного родительскими ожиданиями и сравнением с недостижимыми суперидеальными моделями; отделения от родительской семьи (семья – 2 балла); дебюта в мире типичных обязанностей взрослой жизни; неразрешенных конфликтов с родительскими фигурами, которые повторно активируются, стоит в жизни молодого взрослого появиться новой привязанности (семья – уже 3 балла!); стресса, вызываемого любыми физическими недостатками и, наконец, смертью или болезнями в семье (семья – 4 балла; остальные причины, по которым молодые взрослые испытывают затруднения, будучи студентами, – 2 балла).

Этот список меня не удивляет и не перестает вызывать живой интерес. Причин этому как минимум две.

Первая. Как утверждает уважаемая коллега Валентина Толлардо, семьи молодых людей первазивны, они повсюду. Стоит вытянуть руку – и наткнешься на них, они всегда рядом. Еще до того, как молодые люди столкнутся с власть имущими, людьми, принимающими решения или занимающими руководящие посты в рабочей иерархии, – то есть взрослыми, которые всегда стоят на своем, – центральное место в их жизни занимают родители. Это мешает изучению и реализации собственной личности, которая может радикальным образом отличаться от личностей родителей, будучи уникальной и оригинальной.

Второе предположение. В этом списке нет будущего. Мне это кажется любопытным: кризис из-за ненадежности будущего, который приводит к осязаемому страху, что оно исчезнет, конечно, придумала не я. Планировать что-то сегодня на среднесрочную перспективу – авантюра, которой многие бросили заниматься. Мы бредем в тумане, в котором видно не более чем на метр вперед… Я бы сказала, будущее превратилось в проблему, это не подлежит сомнению. Однако будущее не фигурирует среди основных причин обращения за психологической помощью, где вы объясняете, почему ваше развитие застопорилось.

В сознании молодого взрослого призрак будущего есть, но его невозможно вызвать. Это касается и тех, кто работает, а не учится.

Скажу больше: если этой темы касаются, не факт, что будущее именно так и назовут. Я была ошеломлена, когда услышала, как двадцатипятилетняя Серена переименовывает будущее в то настоящее, которое будет потом. Это выражение, достойное поэта, заставляет подумать, что у будущего словно больше нет права называться своим именем. Что в наши дни его существование неопределенно до такой степени, что само слово теперь не произносят.

Мы не можем думать о будущем – и не потому, что распространился слух о его отсутствии и все пространство, предназначенное для мыслей о нем, заполнилось тревогой. Исчезая, будущее утратило и свое название. Это заставило меня вспомнить Луну в поэме Ариосто «Неистовый Роланд»[61]: возможно, будущее оказалось там, наверху, наряду с остальными вещами, потерянными людьми на планете Земля?

Когда позже я задумалась об этом, то поняла, что и при других обстоятельствах слышала, как молодые люди заводили речь о будущем издалека, не называя его прямо, прибегая к оборотам речи. Не иносказательность, а перифраз: будущее кажется недостижимым, и это слово становится непроизносимым. Мне кажется, что по отношению к будущему присутствует некая сдержанность, своего рода скромность. Его не ненавидят, – будущее, что не дает себя увидеть, неуловимо, постоянно истончается, потребляется теми, кто пришел первым и уже взял его себе. И после этого на протяжении долгого периода ресурс будущего исчерпан. По крайней мере, у меня нет впечатления, что к нему испытывают ненависть. Мне кажется, что и возмущения нет, – напротив, интуиция подсказывает, что с ним обращаются слишком осторожно, словно держат в руках что-то очень эфемерное, хрупкое: мыльный пузырь, паутину, пушинки одуванчика, крылья бабочки, галлюцинации девочки со спичками.

По этому поводу Джованни сказал мне: «Я настолько растерян, что не могу представить себе это завтра. В нем нет ни подходящего для меня места, ни жизненных обстоятельств, в которых я себя вижу. Мне не удается представить будущее, потому что я не могу думать о нем или думать об окружающем мире, пока не пойму самого себя».

Мне кажется, дело именно в этом: будущее без идентичности невозможно, потому что в такое будущее некого отправить жить.

Пусть, как произошло в моем случае, будущее, в котором мы окажемся, будет отличаться (как в лучшую, так и в худшую сторону) от того, каким мы его представляли однажды. Отсутствие малейшего понятия о себе приводит к тому, что мы теряем векторы, указывающие, что будет потом. Навстречу чему мы должны идти? Тому, что социолог Паоло Едловски[62] называет еще не сейчас?[63] С кем должны происходить события, если отсутствует сам субъект?

На этом этапе еще важнее понять, насколько значимым в развитии личности и в последующем наступлении будущего является выстраивание идентичности этого человека как результата определения его собственной сущности. Сущности аутентичной и самобытной, с которой он может стать частью истории и частью мы, не теряя уникальности собственного я.

Одна моя подписчица написала мне: «Док, а есть ли у молодых взрослых будущее? Я спрашиваю вас об этом, потому что так сложно не чувствовать себя ужасно неправильными».

Поскольку в книге говорить об этом удобнее, чем в соцсетях, где я и не ответила, я хотела бы сказать следующее. Верю, что будущее есть у всех, – значит, и у них тоже.

Думаю, у каждого, кто однажды родился и пожил на свете, есть будущее. Не только у тех, чья жизнь еще продолжается, – в этом я убедилась, работая с клиентами-сиротами, иногда совсем юными. В работе с ними я соприкасаюсь с их будущим, где их матери и отцы, уже ушедшие, продолжают свое существование, – в трудных и болезненных усилиях детей жить с этой утратой, в словах, которые дети не успели им сказать, в опыте, который не был разделен, в ностальгии по ним, в своем движении вперед. Они влюбляются, учатся в институте, переезжают или перестраивают отношения с оставшимся родителем, продолжая каким-то образом рассказывать обо всем этом тому, кого больше нет, не переставая включать его в свою жизнь, находить для него место и жить, в том числе и во имя него.

Я полагаю, что не только у правильных молодых взрослых, о которых говорит моя подписчица, есть будущее, но и прежде всего у неправильных. Именно для того, чтобы молодые взрослые смогли добиться большего.

Однако я считаю, что сомнения насчет будущего, его неопределенности, имеют глубокий смысл. На самом деле трудно строить сценарии развития, когда уже объявлен апокалипсис: самец богомола после занятий любовью со своей партнершей знает, что в дальнейших планах совместный ужин не значится.

Футуролог Элеонора Барбьери Мазини справедливо заметила, что эта тема была особенно популярна в пятидесятые и шестидесятые годы прошлого века[64]: послевоенная эпоха великого процветания и перспектив позволяла вывести прогнозы за рамки настоящего, поскольку рост, прежде всего экономический, требовал масштабного мышления, чтобы освободить место для того, что обязательно наступит. Представление о том, что завтрашний день будет более ярким, чем день сегодняшний, зависело лишь от технических сроков достижения всех заведомо возможных успехов. Поддаться оптимизму было легко, к нему было предрасположено большинство людей. И столь же легко было понять, как доверие, безопасность, надежда и позитивное отношение к будущему незамедлительно претворили его в настоящее. Тем не менее никаких гарантий не существует: энтузиазм по поводу светлого будущего, которое наступит само собой, разлетелся вдребезги всего лишь десять лет спустя, с наступлением нефтяного кризиса 1970-х годов, повлекшего за собой нарушение обещаний. Экономика всегда имеет решающее значение, когда необходимо определить, что будет дальше, она даже в разгар кризиса ценностей не сдает позиций, утверждая свое главенство, поскольку в действительности мы никогда не перестаем желать для себя богатства. В 1980-е годы она смогла вернуть на наши лица улыбки, но было поздно: мы уже научились не доверять будущему.

Что уж говорить о последних годах… Деньги на молодежную политику составляют лишь очень небольшую долю в бюджете государства, предпочитающего тратиться на пенсии (и кто знает, что политики имеют в виду, когда говорят молодежь: это могут быть как восемнадцатилетние, так и тридцатичетырехлетние люди – две категории, имеющие крайне разные потребности). Похоже, что в намерениях и действиях тех, кто управляет нами, предусмотрено мало будущего для тех, у кого со временем его станет гораздо больше, чем у других категорий населения.

Я не премьер-министр, не экономист. Я терапевт. И считаю крайне вульгарным ограничиваться мыслями о будущем лишь с точки зрения экономических перспектив. Иначе есть риск, что будущее наступит для слишком немногих и по очень высокой цене.

Помимо этого, будущее должно быть бесплатным: это должна гарантировать жизнь. Деньги определят, кому будет удобнее в нем жить, но у тех, кто видит в существовании определенный смысл, никто не может отобрать будущее.

По мнению Джорджо Габера[65], дерзость была совершенно необходима, чтобы находиться в будущем с радостью, отбросив страстный пессимизм и зная, что на кон поставлена наша жизнь.

В конце книги я постараюсь доказать: на мой взгляд, молодые взрослые вполне способны иметь будущее.

Конечно, никто им не принесет его на блюдечке. Но они интуитивно почувствовали, что нужно, чтобы снова начать представлять себе свое будущее. Вот только, возможно, они все еще не знают: решение, что у них под рукой, – на самом деле вовсе не решение.

А после тридцати?

Как тридцатилетний может не чувствовать себя развалиной?

Чезаре Павезе «Ремесло жизни»

Принять ответственность

– Док, а можно узнать, о чем вы напишете в новой книге?

– На этот раз я напишу о молодых взрослых, уделяя особенное внимание людям в возрасте от двадцати до тридцати лет. На мой взгляд, это субъекты антропологии, о которых в настоящее время нельзя не написать. Они и есть тема книги.

– А почему? Им плохо?

– Да, им очень плохо. Но для меня они не просто люди, посылающие сигнал тревоги. Больше всего меня привлекает в них удивительная природа того, что они транслируют нам. Больше, чем их фрустрации, меня интересуют сокровища, которые в них заключены. Однако, по моим наблюдениям, они находятся в такой фазе развития, когда человек с клинической точки зрения переживает более глубокий, чем остальные, кризис.

– Неужели дела и правда обстоят так? А что мы?!

Карлотта, тридцать четыре года, стала моей клиенткой еще в возрасте молодой взрослой. Она не прерывала встреч со мной, потому что, как она сказала, хочет продолжать встречаться со мной как со вспомогательным разумом, как с резонансной стенкой. Я помогаю ей чувствовать себя единой с самой собой и соблюдать баланс между тем, что она чувствует, что думает, как поступает. И однажды она захотела узнать, какое поколение теперь испытывает фрустрации, чьи желания, как им кажется, не соответствуют их возможностям.

– Доктор, когда я оглядываюсь вокруг, мне кажется, что самые надломленные из всех – люди от тридцати до сорока лет. А те, что моложе, от двадцати до тридцати, все как один прекрасно справляются…

Я, безусловно, согласна, что молодые взрослые бесконечно изобретательны. Я бы сказала, что это базовый постулат, с которого и началась идея этой книги. Это мифологические существа, созданные наполовину из проблем, наполовину – из талантов. Они, на мой взгляд, не знают, как применить последние к первым, потому что им недостает твердого убеждения, что они талантливы и заслуживают, чтобы их считали достойными доверия и восхищения.

Если, по мнению Карлотты, они прекрасно справляются, то для меня, повторюсь, это люди, кому следует доверить судьбы мира. Думаю, лишь они способны взять все в свои руки и принять ответственность, потому что попытки остальных спасти этот мир провалились.

Конечно, молодые взрослые тоже в трудном положении. Однако считаю, что не принимать во внимание разницу в двадцать лет между двадцатилетними и сорокалетними несправедливо и никому не принесет пользы.

Установить пограничный возраст на тридцати годах – это компромисс, условное решение. Для социологов эта граница – тридцать четыре года. Разделять на поколения по возрасту и наклеивать каждому этикетку – это позволяет знать, к какой команде ты относишься. Однако мне в этих рамках тесновато. Я спрашиваю себя, не рискуем ли мы оказаться запертыми в рамках возрастных групп вместо того, чтобы освободиться от них и помнить, что речь идет о людях, а не о массах, сгруппированных по году рождения.

Так что я не намерена игнорировать тех, кого назвала взрослыми молодыми, чтобы отличать их от молодых взрослых. Я попробую описать их и рассказать об их особенностях.

Жизнь на автопилоте

Говоря о людях в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет, Джеффри Дженсен Арнетт, психолог и исследователь из Массачусетского университета, разработал теорию наступающей взрослости[66]. Согласно ей, их не спутаешь ни с подростками, ни с теми, кого с тридцати лет следует считать по-настоящему взрослыми. В книге, которую вы читаете, под появляющимися взрослыми Арнетта – то есть теми, кто спускается вниз по родовому каналу, который Ланчини и Мадедду называли третьим рождением[67], – подразумеваются люди, которых мы окрестили молодыми взрослыми, те, чье появление мы наблюдаем.

В полночь того дня, когда тебе исполняется тридцать, ты окончательно становишься взрослым человеком? Это больше подходит для учебника, чем для жизни. Когда в соцсетях я упомянула, о чем поведу речь в новой книге, посыпалось множество сообщений, содержание которых сводилось к следующему:

– Док, мне тридцать шесть лет, и взрослая жизнь мне не подходит. Об этом тоже расскажете?

– Док, а если кому-то сорок, и он, как я, чувствует, что еще не созрел, – можно сказать, что он еще молод?

Я думаю, Карлотта имеет в виду именно таких людей, как они, когда говорит о сломленности своих сверстников. У нее есть преимущество: она начала движение навстречу себе рано. «Если бы я не остановилась и не подумала о себе, я могла сойти с ума», – поделилась она со мной. Однако Карлотта рассказывает мне о своих коллегах, друзьях, родственниках и описывает их как мало приспособленных к жизни людей, которые не погружены в нее полностью. Они живут на окраине жизни.

Если у них есть дети – это для них испытание. Если детей нет, но они хотели бы их, они чувствуют себя вне игры. Если есть работа, они проводят много времени вдали от дома. Если у них есть партнер, они не считают, что в этом случае родители должны прекратить называть их «сынок» (с дочерями это случается гораздо реже). Если они получают зарплату, ее недостаточно, чтобы воплотить свою мечту в жизнь.

Иногда кажется, что они движутся по инерции, ими управляет автопилот, который ставит галочки в списке дел, но не позволяет делать выбор, рисковать и подвергать себя испытаниям, погружаться в жизнь – вместо того, чтобы наблюдать за ней со стороны.

В то время как робкие молодые взрослые не способны представить свое будущее и сформулировать свои желания, взрослые молодые, напротив, уже живут будущим: они устроились на определенном месте (работа, отношения, должность), по большому счету покинули родительский дом и наслаждаются если не полной, учитывая кризис текущей экономической модели, автономией, то достаточно большой. Если они подают голос, к ним прислушиваются. Они больше не могут сваливать все на патернализм[68], как делали в двадцать лет. Они первыми не стали бы прислушиваться, если б не считали себя частью проблемы. А когда винить некого, дело принимает еще более неприятный оборот.

Взрослые молодые устроились на определенном месте (работа, отношения, должность), покинули родительский дом и наслаждаются автономией. Если они подают голос, к ним прислушиваются. Но! Они еще не достигли и середины земного пути, а уже сломлены, недовольны, неудовлетворены. У них есть веские причины для этого.

Еще одна их особенность – они изо всех сил бегут вперед, чувствуя необходимость прилагать неимоверные усилия. У меня складывается впечатление, что они устали, разочарованы, обескуражены. Можно предположить, они думают, что не знают, как жить взрослой жизнью, считая, что проблема в них самих, а не в капризной природе жизни, которая больше заботится о себе, чем о тех, кто ее проживает. О том, какова твоя жизнь, лучше она или хуже, чем у других, можно судить лишь со стороны. Изнутри жизнь – просто жизнь, и она утомительна для всех.

Вместо этого у меня складывается впечатление, что взрослые молодые, чувствуя себя вымотанными, разочаровываются в жизни, словно она недостаточно вознаграждает их за поиск жизненного баланса. Из рассказов об их жизненном опыте я делаю вывод, что они измучены обязательствами, которые выполняют во имя неясно чего, если в награду им не достается удовольствий. Складывается впечатление, что в самую гедонистическую эпоху за всю историю человечества жить означает вновь и вновь сталкиваться со слезами, потом и кровью.

Они еще не достигли и середины земного пути, а уже сломлены, недовольны, неудовлетворены. У них есть веские причины для этого. Может показаться, что они хотят вернуться в двадцать с небольшим, когда будущее еще не наступило, все дороги перед тобой, и ты пока не упустил ни одной. Когда мать и отец все еще остаются родителями, ты боишься принимать решения, но на душе у тебя спокойно, потому что выбор есть и ты еще ничем не пожертвовал.

Попала в ловушку времени

Приведу изумительную оговорку, которую однажды на сессии допустила Бенедетта:

– Я чувствую, что застряла. Не знаю, будет ли для меня правильным, как я хочу поступить…

Бенедетта хотела бы бросить работу, пойти в магистратуру, заставить мозги работать. Она квалифицированный инженер, но занимается покупкой авиабилетов для сотрудников – занятие, не имеющее ничего общего с тем, что значилось в договоре при приеме на работу. Еще она раздумывает, съехаться с партнером или уйти от него. Она уже два года в отношениях с Алессио. Они часто ссорятся, потому что Алессио боится летать, но отрицает это. И Бенедетте пришлось умерить желание увидеть мир. Алессио сопровождает ее только до аэропорта, а она колесит с друзьями или в одиночку, потому что не может делать этого с мужчиной, на которого бессмысленно тратит свои годы.

Итак, Бенедетта оказывается в точке, где ей нужно принимать решение. Она на перекрестке жизни, перед ней несколько путей, но в конечном счете она не выбирает ни один из них, хотя прекрасно видит каждый. Остаться в компании или уволиться? Быть с Алессио или выбрать собственное я? Она не уверена в результате. Она хотела бы играть ради победы, а не участия. Ей хочется гарантий успеха. Ей нужна гадалка, которая уверит ее в положительном результате. Бенедетта не хочет ошибаться. Но что же тогда получается: разве жить – не значит ошибаться? Я считаю, жизнь именно такова. Но Бенедетта продолжает жить ниже своих возможностей. И на следующий день, и еще через день она появляется на пороге офиса в восемь утра, потому что ходит туда уже много лет, там ее ждут, и будильник специально заведен для того, чтобы она встала и пошла на работу. Вечером она вернется домой и позвонит Алессио, чтобы решить, займутся они чем-то вместе или нет, потому что они встречаются уже много лет, потому что он ей звонит, потому что между ними есть близость. Ее работа и ее бойфренд. Она уже не выбирает ни первую, ни второго, но держится за них, потому что они уже присутствуют в ее жизни, а присутствуют они в ней, потому что Бенедетта однажды сама их выбрала.

Бенедетта (и не только она) попала в ловушку времени. Она задается вопросом: если менять место работы – что она все это время делала на этой? Она спрашивает себя, не бросить ли Алессио, потому что переживает, что потеряла с ним два года, – а могла бы встретить мужчину всей жизни во время поездки во Французскую Гвиану. Она чувствует, что уже сделала выбор годы назад, когда нашла работу и партнера. С этого момента что-то в ней придерживается мнения, что отныне эти решения должны подтверждаться, а не пересматриваться. Ей крайне тяжело менять форму, которую она уже придала своей жизни. Она словно не оставляет места для мысли, что ей все еще позволено выбирать, что игра открыта, что она имеет все полномочия корректировать свой путь. Однако же это наполняет ее горечью за вложение сил и времени, которое она сделала. Бенедетта винит себя, что не сменила курс раньше, а может, и за то, что сразу не выбрала другие варианты. При этом она застревает в ловушке, тратит время.

Однако не Бенедетта первой начала тянуть с решениями. Мне кажется, это еще одна черта, свойственная взрослым молодым. В то время как молодые взрослые не знают самих себя, не имеют представления, чего хотят и на что способны, они понимают, что оказались в тупике и в экзистенциальном кризисе. Кто сумел продвинуться дальше, живет в другом состоянии: одного они достигли, другое приобрели, третье отбросили. Необходимость выбирать наложила ограничения на их жизнь, направила ее в определенное русло, позволила самоопределиться. Если замечают (а это случается часто), что их не устраивает сделанный выбор, они понимают, что нужно что-то менять, чтобы достичь удовлетворенности.

Однако взрослые молодые этого не делают.

Они, конечно, боятся. Выбрать означает отказаться от чего-то. Более того, их учили делать все правильно с первого раза, чтобы успевать справляться со всеми задачами и требованиями, которые преследуют их со всех сторон. И если позже они сталкиваются с тем, что приходится сделать еще две-три попытки, у них развивается патологическое чувство вины, что они не из тех, кто справится с чем угодно.

Насколько я понимаю, за этим стоит не только страх.

В возрасте между тридцатью и сорока мы впервые серьезно оцениваем, правильный ли выбор делали. Поначалу выбирать было страшно, но на вашей стороне была защита – возраст. Нас десантировали в жизнь, это так, но вся жизнь была впереди. Теперь возраст превратился в фактор риска. Предположим, отношения не приносят мне счастья, но, если я прекращу их, найду ли со временем еще одного партнера, от которого смогу родить ребенка? Пусть работа мне не нравится, а мой начальник – дрянь, но не меньше ли у меня шансов получить работу получше, чем у новоиспеченного выпускника? Согласен, я всегда мечтал хотя бы раз в жизни принять участие в Нью-Йоркском марафоне, но все откладывал, чтобы поставить галочку напротив остальных пунктов, которые уже начал выполнять и должен закончить. И вообще, посмотрим правде в глаза: смогу ли я натренироваться с нуля? Ведь я уже много лет не играл даже в футбол, а мне уже тридцать восемь…

Возраст превратился в фактор риска: отношения не приносят мне счастья, но найду ли я еще одного партнера, от которого смогу родить ребенка? Пусть работа не нравится, а начальник – дрянь, есть ли шансы получить работу получше? Всегда мечтал принять участие в марафоне, но смогу ли я натренироваться с нуля? Ведь я уже много лет не играл даже в футбол, а мне уже тридцать восемь…

Вот и получается, что человек не пользуется правом взрослого, чтобы выбрать себе жизнь по своему образу и подобию. В отличие от двадцатипятилетних, тридцатипятилетние в общих чертах понимают, какую жизнь они бы хотели прожить. В глубине души они интуитивно почувствовали, какой она должна быть. Направление, выбранное на каждом перекрестке судьбы (идти ли учиться и что изучать, куда отправлять резюме, где жить, с кем спать, как вести себя с родительской семьей, заводить собаку или нет), до этого момента руководило их действиями. Возможно, они оказались не совсем в том месте, в котором хотели бы оказаться, но это как раз показывает: они знают, где хотели бы быть.

Взрослые молодые сталкиваются со своего рода астенией: они измотаны, потому что каждый шаг дается им с огромным трудом. Топтаться на месте тоже трудно, за это приходится платить высокой ценой своего несчастья.

Так и получается, что отступление спасает от катастрофы.

Я раздумываю об этом, слушая Бенедетту. Она говорит, что не знает, как ей поступить. Если так, как поступила бы, не уверена, что это подойдет для человека, каким она себя чувствует. Я спрашиваю:

– Почему? А какой вы человек?

– Я двадцатитрехлетняя девушка, которой плохо, – отвечает она.

– Извините, что вы сейчас сказали?

Бенедетта на десять лет старше…

Ставим диагноз

Хотят быть другими

Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что проблема молодых взрослых – это уже не кризис молодых взрослых, но еще и не кризис собственно взрослых. Они переходят реку вброд, им приходится, не переводя дыхания, тащиться вперед, чтобы не утащило течением. С другой стороны, на мой взгляд, у них есть ряд преимуществ.

Люди, о которых идет речь, находятся в идеальном возрасте: они уже не слишком юны, но все еще молоды. Их родители еще не так стары, чтобы о них заботиться. Если у них еще нет ребенка, есть время им обзавестись. Если ребенок есть, этот вопрос для них уже решен. Если они не хотят детей, у них есть кое-что другое: они принадлежат самим себе. Они могут распоряжаться собой и действовать в соответствии с этим.

Смело? Да.

Самое ли это худшее, что может случиться в жизни? Я бы сказала – наоборот.

Молодые взрослые находятся в идеальном возрасте: они уже не слишком юны, но все еще молоды. Их родители еще не так стары, чтобы о них заботиться. Если у них еще нет ребенка, есть время им обзавестись. Если ребенок есть, этот вопрос для них уже решен. Если они не хотят детей, они принадлежат самим себе. Они могут распоряжаться собой.

Молодые взрослые, которых я встречаю в своем кабинете, приходят, чтобы рассказать, как они истощены. Но речь не о какой-то патологии. Я не преуменьшаю важность их просьб о помощи, не говоря уже о том, что не любой дискомфорт следует трактовать одинаково. Но их усталость… Испытывать ее на самом деле нормально. Они не стали моими клиентами несколько лет назад, когда были моложе, как Карлотта, и пришли ко мне потому, что решили привести себя в порядок, задаться вопросом о смысле своей жизни, почувствовать, что они все делают как надо, проследить за траекторией своего развития, понять причины, по которым в их собственной жизни или в жизни других что-то происходит именно так, а не иначе. Иными словами, они просят продиагностировать их, чтобы предотвратить кризис, в котором, как они видят, находится старшее поколение. Они начинают действовать заблаговременно, чтобы не повторить судьбу родителей.

Они переживают десятилетие своей жизни, когда их самосознание сдает первый экзамен: чего они достигли, чего не достигли, как с этим справились.

Баланс получился положительным? В этом случае они хотят перестраховаться и продолжать в том же духе, чтобы не потерять хорошее.

Баланс отрицательный? Просят о помощи, чтобы изменить ситуацию. В редких случаях они не знают, что им делать, что им нужно. Зачастую они даже не удивляются, когда во время наших встреч у них случаются инсайты, ведь многое им уже известно, даже если этого еще недостаточно, чтобы действовать. Но одного осознания мало, нам нужно понять, почему человек боится рисковать, чтобы стать счастливым.

Они приходят в мой кабинет в поисках отношений, а строить отношения, когда ты на десять лет моложе, как мы видели, может быть занятием тяжелым и утомительным. Они готовы обратиться за помощью, даже если симптом не проявляется остро; они отдали этому уже столько сил, что больше не хотят все делать сами.

Больше всего их изнуряет необходимость собраться и не отступать. Вокруг сверстники, плывущие по течению, которые жалуются на жизнь, не предпринимая никаких действий, и тонут в ее зыбучих песках. Мои молодые взрослые понимают, что хотят быть другими.

Они говорят, что их часто недолюбливают, потому что они все делают сосредоточенно, ничего не упуская, не позволяя делам идти, как придется. Их контроль качества принимает только разумные ответы и рациональные решения.

Катерина задается вопросом, почему отец, расставшийся с ее матерью двадцать пять лет назад, захотел отпраздновать Рождество с ними.

Нора хочет знать, почему ее парень каждый день обедает у своей матери.

Эдоардо не понимает, зачем его отец за столом прокомментировал вес его подружки.

Энрико не может объяснить, почему его жена хочет собаку, учитывая, что им пришлось взять кредит даже для покупки утюга.

Альба зла на мать: та положила в блюдо болгарский перец, на который у Альбы сильная аллергия.

Тициано не понимает, почему его босс поделился конфиденциальной информацией, которую они договорились не разглашать, с третьими лицами.

Гия не смирилась, что мужчина, с которым у нее были отношения, отказывается говорить ей, почему он ее бросил.

Памела хочет, чтобы мать открыла ей, почему она обидится, если Памела одна пойдет выбирать шторы для нового дома.

Они устали, потому что ведут кампанию за понимание смыслов, исходя из того, что больше нет никого, чьему пониманию можно доверять. Именно поэтому между звеньями их терпения не пролезет ни одна булавка. Для них наличие ценностей больше не означает строить жизнь вокруг одинаковых для всех традиционных принципов. Они заявляют о значимости собственных, субъективных.

Они говорят, что их воспринимают как тяжелых людей, и это их расстраивает.

Даже сейчас, когда я рассказываю вам о них, они могут показаться невыносимыми придирами. Однако они не такие. Они ни на чем не зациклены, не одержимы и не компульсивны, у них нет намерения выглядеть педантичными или расчетливыми.

Просто они каждую минуту заняты борьбой, в противном случае они рискуют. Возможно, придется смириться с вещами, которые им не подходят, и стать такими же, как их сверстники, которые выбирают не выбирать и через несколько лет оказываются уже не молодыми, а взрослыми в кризисе.

Предложение

Идти навстречу себе

Дорогая доктор Андреоли,

меня зовут Мартина, я молодая взрослая, и я только вчера вечером побывала на встрече с вами в Риме. Надеюсь, я не побеспокоила вас. Чувствую необходимость рассказать в письме то, что лично заняло бы слишком много времени. Мне двадцать шесть лет, я учусь на шестом курсе медицинского института. Люблю писать, читать и интересуюсь искусством так же, как вопросами лечения и ухода за больными, сочувствия, ответственности – всем, что является неотъемлемой частью моей будущей профессии. Я делаю это, чтобы попытаться подарить людям здоровье и надежду. Или даже просто улыбку.

Доктор, я отложила несколько экзаменов и очень устала учиться. Я чувствую себя как скомканный лист бумаги: вроде бы делаю достаточно много, но меня разрывает из-за отсутствия веры в то, что справлюсь. Я тоже живу в адском кругу молодой взрослости, в котором, чтобы понять, кто я, кем хочу быть, что мне нужно и чего хочу, я должна выиграть в перетягивании каната ожиданий у своих родителей, а также у многих других людей вокруг меня – как моего возраста, так и другого, и общества в целом.

И я не уверена, достаточно ли крепкие у меня мышцы. Но знаете что? Даже если бы они были достаточно крепки, я чувствовала бы себя еще более неадекватной, лишенной одобрения и одинокой. Искать саму себя, заметить себя на горизонте, идти навстречу себе и наконец-то найти себя. Какую цену придется за это заплатить? И чего мне это будет стоить? И потом… иметь силы стоять на своем, говорить, что думаю, делать выбор, чтобы самоутвердиться, хвалить себя там, где большинство людей вокруг не может этого сделать… Сколько одиночества за это придется отдать? Во мне эта сила есть, и я чувствую, что она заставляет меня не сидеть в скорлупе, а говорить как есть. Но, честно говоря, мне немного страшно.

Если на моих весах слева лежит страх, что будет «в свое время» и «после», а справа – то, что сделало бы меня счастливой, – но, в конце концов, кто знает… насколько хорошо, по моему мнению, я знаю себя? – как сделать, чтобы весы склонились вправо? Я не хочу отнимать у вас слишком много времени. Несмотря на все мои вопросы без ответа, я хотела бы сказать, что вчера вечером, увидев какую-то крошечную часть себя в вас и в рассказанных вами историях, я почувствовала, что поступаю верно. Правильно. И как вам прекрасно известно, нам не нужно много, чтобы почувствовать себя надломленными, поступающими неправильно, неполноценными. Издалека, в толпе, я слушала, как вы узакониваете мое существование растерянной молодой взрослой. Вам это неизвестно, но вчера вечером я узаконила себя в собственных глазах. Так что спасибо вам.

Мартина Н.

Мартина прислала мне письмо, написанное от руки на дорогой бумаге, на адрес моего кабинета. На протяжении нескольких месяцев я хранила его в своем дневнике, зная, что перечитаю, когда буду писать эту книгу. Слова Мартины практически аннотация. Автор, безусловно, обладает яркой чувствительностью, умея видеть детали (к письму прилагался ее снимок-полароид, на котором она улыбается и даже кажется моложе своих двадцати шести). Она пишет: «Я хочу, чтобы вы увидели, как я выгляжу. Мне кажется, это хороший способ представиться и – в определенном смысле – стать ближе к вам».

Это свойственно представителям ее поколения. Другие молодые взрослые мыслят таким же образом, так же красиво выражаются и тоже склонны к изящным жестам. Конечно, я не хочу сказать, что могу служить мерилом чего бы то ни было, но, помимо эмоций, которые я испытываю, когда человек дарит мне свои мысли в таком красивом виде, я не могу не задать себе вопрос: а когда я в последний раз писала письмо от руки?..

Я представляю себе Мартину. Вижу, как она сначала набрасывает черновик, а затем переписывает его начисто. Она не торопится, твердо намерена довести до конца то, что ей пришло в голову. Скорее всего, она написала письмо из острой необходимости поделиться своими мыслями, из любви к себе, чтобы мысль обрела форму действия. Не пожимать плечами, не говорить: не буду давать этому ход, это ни к чему. Не сожалеть о том, что не сделала этого, считаться с собой, а не ждать, что с тобой будут считаться.

Она писала за кухонным столом или за письменным? Дома или сидя в университетской библиотеке?

Я представила себе, как она идет покупать марку, убедившись, что указала правильный адрес, как опускает конверт. Сделала фотографию специально для этого случая? Или это старая фотография, одно из хранящихся у нее воспоминаний, которое теперь стало и моим, превратилось в общее для нас? Представила последовательность жестов Мартины – в стиле ретро: нет быстроты интернета, той грубоватой скорости, с которой сегодня делается все и сразу. В письме Мартины, помимо информации о ее личных качествах, в водяном знаке я считала, как важна для нее переписка, как много удовольствия она от этого получает. Писать письмо от руки – это как будто писать для себя. Нужно найти время, создать особую атмосферу, связь, которую адресат не сможет проигнорировать.

Насколько сильна жажда взаимодействия и отношений у человека, переполненного мыслями, которые просятся наружу, если он берет на себя труд переложить их в слова и отправить вам, извиняясь за возможные неудобства? Какую пустоту нужно иметь рядом с собой, чтобы чувствовать близость с полузнакомым человеком? Сколько великодушия требуется, чтобы высказываться, не ожидая ответа? Насколько взгляд направлен на внешний мир, если она знает, как много у меня работы, и хочет предложить поддержку, подтверждение моей правоты, свое свидетельство, сталкиваясь с риском потратить силы напрасно, остаться незамеченной, остаться без ответа, который от я переходит к мы?

И я, замечая этих вежливых и приятных молодых взрослых, чувствую ответственность фиксировать их существование и разносить весть о них дальше. Сталкиваясь с такими жестами, чувствую, что должна соответствовать им. Как же несправедливо, что молодые взрослые чувствуют себя неправильными в столь прекрасном и щедром мире, красоту которого они инстинктивно ощущают… У меня нет уверенности, что знание об этом мире передали им мы.

Мы идем путем вычитания – отнимаем, потому что все вокруг кажется нам обременительным и стрессовым. Мы плохо справляемся с собой, но виним в этом время, которого всегда не хватает. Считаем, что делаем или уже сделали достаточно, – но бежим, чтобы успеть еще больше. У нас другое представление о важном – мы сводим его к минимуму, чтобы гнать вперед еще быстрее. Мы называем это выбором главного или определением приоритетов, но зачастую это плата за участие в гонке. Мы не шествуем по жизни в собственном темпе.

Молодые взрослые добавляют в жизнь мысль, время, качество, смысл и заботу.

Однако молодые взрослые предлагают сложение, добавляя в жизнь мысль, время, качество, смысл и заботу.

Читателю с жизнью, заполненной безумием, – из моего поколения, с детьми-семьей-работой-сроками-ипотекой-счетами-несчастьем, – это сравнение может показаться несправедливым: у молодых взрослых гораздо меньше забот, чем у нас. Но разве не из-за этих рассуждений молодые взрослые чувствуют, что их осуждают, что они не к месту? Разве мы не рискуем, пользуясь своим превосходством, которое я назвала бы цинизмом, вычитая и молодых взрослых, довести их до минусового состояния?

Даже если бы это было так, не думаю, что мы, взрослые, поступили бы так специально: в моем понимании людей нет места подходу «плохие парни против хороших». Я скорее предполагаю, что в итоге мы перейдем в защиту. Мы сами дистанцируемся от них, потому что они спрашивают: а не является ли существующая дистанция неадекватной?

Мы видим, как много правды о себе – которая говорит и о нас – готова публично озвучить эта молодежь. Готовы ли мы найти для нее место на наших уже сутулых плечах, сможем ли мы справиться с ней?

Второй год подряд в вечер перед Новым годом я вела прямой эфир в соцсетях. Хотела поприветствовать сообщество, почувствовать, какая там царит атмосфера, что они хотят рассказать нам. В середине эфира слово взяла Надя, двадцати девяти лет. Она работает с инвалидами. Рассказала, что 2022 год многого от нее потребовал. Она надеялась, что в 2023 году сможет совместить себя с тем, что она делает, – для обретения целостности себя. Я отметила, как тщательно и продуманно она выбирала слова, и Надя рассказала, как усердно работает над тем, чтобы общаться с такой же предусмотрительностью, чувствовать себя значимой. Я усмотрела в этом поиск языка, на котором можно говорить искренне, свести к минимуму недопонимание.

В эпоху цифровых технологий красивая речь сама по себе превращается в отношения, наводит мосты и выстраивает связи между человеком, который говорит, и тем, кто слушает. Никаких фраз, понадерганных из стандартных сценариев. Никаких разговоров, в которых ты говоришь только потому, что наступила твоя очередь или что у тишины дурная репутация, – если человек молчит, значит, ему нечего сказать или тишина обескураживает. Никаких пословиц или фраз, созданных для заполнения пустых разговоров.

Лучшее всегда где-то есть, и его стоит поискать.

Надя, как и две Мартины, как и мои молодые взрослые клиенты, не довольствуется тем, как живет. Как и они, она не считает, что где родился, там и пригодился. Пусть они и не видят для себя будущего, они не лишены надежды, что лучшее всегда где-то есть и его стоит поискать.

Они требуют от себя самих исследовать, что с ними происходит, с максимальной тщательностью. Они мягко тормошат нас в нашем оцепенении, которое мы никак не можем стряхнуть.

Мы более поспешны и быстры. Мы в более выгодном положении, потому что не обязаны демонстрировать бог знает какие успехи, не склонны думать, что все еще должны заслужить, что имеем. Считаем, что у нас есть право на все это. Возраст и положение молодежи располагают их к тому, чтобы представить свой товар максимально привлекательно, веря, что это будет замечено и позволит найти свое отражение в других, в роли которых выступают все остальные, от сверстников до значимых взрослых. Пытаясь реализовать свою личность, они мало знают, но многое чувствуют интуитивно.

Как подтверждают недавние исследования зеркальных нейронов, разум рождается при встрече с разумом другого. Следовательно, самопознание и построение идентичности не являются процессами, через которые человек проходит в одиночку, – это может быть только во взаимоотношениях. Как замечает блестящий юнгианский психоаналитик Паола Руссо, выходит, мы не можем ограничиться верой, что наша идентичность существует исключительно внутри нас самих. Мы принадлежим не только себе. Когда мы замыкаемся в себе (изолированы, когда находимся в депрессии), мы – не мы[69].

Мы опасаемся воздействия цифровизации на самых юных, словно еще не пристрастились к виртуальному (именно потому, что оно удовлетворяет нашу потребность делать все быстро и слегка забыться). И молодые взрослые нам неудобны – они напоминают о необходимости инвестировать в отношения. Мне кажется, они побуждают нас вкладывать силы в пространство, ориентированное на нас самих (мы-центричное), – более требовательное и открытое, где нужно оголить немного собственной кожи, дать себя увидеть.

Я убеждена, что молодые взрослые совершают мирную, но разрушительную революцию – тихую, но содержательную. Она борется за качество отношений и, следовательно, за то, что должно быть присуще хорошей жизни. Учит ценить время, призывает пересмотреть приоритеты, требует абсолютного примата смысла в качестве структурного и существенного элемента успеха. Говорит о том, что обязательно требуется, чтобы революция состоялась: это подлинность и аутентичность истинной правды, без которой невозможно совершить революцию всерьез.

Молодые взрослые совершают мирную революцию – тихую, но содержательную. Она борется за качество отношений, за то, что должно быть присуще хорошей жизни. Учит ценить время, призывает пересмотреть приоритеты, требует абсолютного примата смысла.

В прямом эфире под Новый год была Брунелла. Взрослая. 2022 год выдался для нее полным тревог, потому что она ощущала, что к ней относились как к неосознанной.

– Вы согласны с этим? – спросила я ее.

– Согласна. Это меня ранило. Пришлось понять, насколько я не осознавала своих эмоций и настроений, – из-за того, что боялась. Я не понимала, что ощущаю, игнорировала свои чувства, чтобы не пришлось сталкиваться с ними лицом к лицу. Я не осознавала, что проделывала то же самое и с другими: не принимая собственных чувств, я не делала исключения и для чувств других. В результате поняла, что наши взаимоотношения с дочерью были поверхностными.

Поверхностными…

Я нашла это определение смелым и мощным и спросила, почему она так считает. Брунелла рассказала, что у нее есть двадцатишестилетняя молодая взрослая дочь, в отношениях с которой она не опускалась на глубину.

Мне не хотелось расспрашивать ее на глазах тысяч незнакомцев. Ее дочь, молодая взрослая, назвала, явно или неявно, свою мать неосознанной. Вполне возможно, речь идет о том, что молодой взрослый сначала подтолкнул, а затем поощрил взрослого отказаться от видимости ради содержания и погрузиться в глубины бездны, – раз уж мы все больше чувствуем себя людьми, стремящимися к аутентичности, раз уж нам нравятся люди и их способность жить, ничего из себя не изображая.

Подлинность освободит вас

– Доктор, помните, как однажды вы спросили у своих подписчиков в соцсетях, что для них значит быть взрослыми?

– Да, конечно, это было пару выходных назад.

– Точно. Я не ответила, но не потому, что не знала, что ответить. Поскольку мы должны были вскоре встретиться в кабинете, я подумала, что поговорю с вами об этом лично.

Агате двадцать шесть лет, она снимает комнату и учится в аспирантуре, в которую никогда бы не подумала поступать, если бы ее не убедил в этом дипломный руководитель. Агата занята своей эротической и чувственной жизнью, эксперименты с которой она проводит.

Агата рассказывает об эпизоде, произошедшем в доме ее родителей, когда она навещала их. У туалета услышала доносившийся оттуда голос отца, словно он с кем-то беседует. Когда он вышел и увидел за дверью дочь, опустил сотовый телефон в карман брюк и проскользнул в гостиную. Агата долго размышляла, как ей поступить; возможно, она все неправильно поняла. Ее ли это дело, или касается исключительно родителей? Она не могла представить себе реакцию отца, потребуй она у него объяснений. Агата не верила, что между ними мог состояться честный разговор о том, что происходило в том туалете и в его жизни.

Зная, что она совершает ошибку, она не призналась себе в этом. Агата тайком залезла в мобильный телефон отца при первой же удобной возможности и обнаружила, что у него есть внебрачная связь. Она понятия не имела, знала ли об этом его жена, мать Агаты. Однако она поняла, что совершенно не знала этого человека, своего отца. Эта тайна ее мучила, это было двойное предательство, прежде всего матери. Агате казалось, что ее отец ведет себя как кролик: ему почти шестьдесят, а он как шестнадцатилетний подросток, который втихую курит.

Она всегда ассоциировала зрелость с ответственностью и считала родителей надежными и искренними взрослыми людьми, пока не обнаружила, что все это неправда.

– Отвечаю на ваш вопрос, доктор. Для меня взрослые – это люди, за которыми водятся грешки, – сказала она тем утром на сессии. – Я верила, что родители учили меня другим ценностям, но после случившегося я сделала вывод, что у взрослых водятся секреты, они ведут двойную жизнь, прикрываясь оправданиями. Я хочу стать взрослой, но не хочу быть такой. Для меня главная красота и удача взросления в том, что ты идешь и берешь то, что не дала тебе семья, что ты наконец-то обретаешь это. Я не собираюсь никому навязывать себя и не жду, что другие будут поступать так же. Мои родители воспитали Мию, мою сестру, и меня, разглагольствуя о честности, предостерегая от вранья, призывая поступать правильно… И что потом? Я узнаю, что у отца роман, а мать, вероятно, притворяется, что не замечает этого. Раз уж звонок отца услышала я, даже не живущая сейчас с ним под одной крышей, может ли статься, что мать не замечала чего-то странного? Нет. Если б так было, это еще хуже: это означало бы, что ей все равно, она его больше не видит и не слышит. И тогда кто из них двоих был бы не прав?.. Во имя чего тогда семья? Во имя тихой жизни и воскресного обеда?

Агата выражается предельно прямо.

Она обнаружила, что даже в ее семье слова расходятся с поступками. Между тем и ее семья, и другие семьи в современном мире пребывают в убеждении, что дали детям все, что могли дать родители. Неверность отца выходит для Агаты далеко за рамки исключительно родительских супружеских дел. Она чувствует, что эта проблема касается и ее. Отец, обманув мать, обманул и ее, ведь ее учили вести себя определенным образом, словно она должна перенять эстафету у своих значимых взрослых, на которых равняется. Но от нее скорее ждут, чтобы она преуспела в жизни больше, чем смогли преуспеть ее родители.

– Вот оно, настоящее предательство. Для меня оно не в том, чтобы лечь в постель с другой, если ты женат, придумав для этого несуществующий ужин с бывшими коллегами, пока жена дома наглаживает тебе рубашку. Меня возмущает, что родители всю жизнь велели придерживаться определенного кодекса поведения, словно, только следуя ему, можно считаться достойным человеком. В результате мне двадцать пять, а у меня до сих пор нет парня, потому что я не считала себя достойной отношений. Я всегда и во всем боялась ошибиться, ведь они ожидали от меня, чтобы я вела себя как хорошая дочь, которую они воспитывали в соответствии с их кодексом жизни… А теперь я вижу, что они сами не следуют этому кодексу…

Я слушаю Агату и понимаю, что переживаю сложный, многогранный контрперенос. С одной стороны, испытываю по отношению к ней такие восторг и восхищение, что хочется поменяться с ней местами, стать ею или хотя бы сделать так, чтобы наши сорок пять минут никогда не кончались, чтобы она объяснила мне, как устроена жизнь, подправила и мою тоже, чтобы на меня под ее руководством снизошло умиротворение. Я бы хотела, чтобы она стала моим литературным негром, чтобы она написала для меня эту книгу, поставила вопрос о молодых взрослых перед президентом Маттареллой. Я бы хотела позвонить ее родителям и сказать, что они во всем не правы, и, поскольку мне кажется, что она права вообще во всем, наверняка она права и здесь – что, впрочем, неважно. «Посмотрите, – хочется мне прокричать им, находясь во власти воодушевления, – она все равно справилась, пусть вы и провалили свою задачу! Все равно в результате ваша дочь поняла о жизни все, больше, чем о жизни знаем мы с вами, и это произошло именно потому, что вы ее всему этому не научили. Ну разве это не потрясающе?»

В то же время Агата унижает меня, прижимает к стенке: да простит Господь грехи нас, взрослых, которые позволяют тем, кто идет за нами, превзойти нас и стать лучше. Тем не менее какой позор… Молодые взрослые, не прилагая больших усилий, всегда справляются с жизнью немного лучше нас. Не правда ли, это смущает?

Перед нами словно открываются два пути. Либо ты ненавидишь молодых взрослых, всячески вставляя им палки в колеса, лишь бы заткнуть им рот, чтобы они тебя не беспокоили. Или ты признаешь их правоту, записываешь, что они говорят, проникаешься тем, что они предлагают, – жить лучше, чем живешь ты сам (не во имя производительности, но во имя качества), – и потом как минимум стараешься так и поступать.

Я чувствую все это и многое другое, пока слушаю Агату. Она же заканчивает такими словами:

– Я против грешков. Я хочу, чтобы все, что испытываю, было частью моей жизни. Я хочу, чтобы каждый мой опыт становился частью целого, чтобы не было необходимости заниматься чем-то втайне. Я хочу иметь возможность объяснить, что и зачем я делаю, вне зависимости от того, разделяют мое мнение или нет. Но если мне придется краснеть за то, что я чувствую, или за то, что выбираю, надеюсь, мне хватит смелости не совершать этих поступков, а не хитрости совершать их незаметно. Доктор, вам не кажется, что, если бы мы были настоящими, мы все были бы немного более интересными людьми?

Однозначно, дорогая Агата. И не только интересными, но также и немного более здоровыми и счастливыми людьми. Психопатологии в конечном счете известно лишь одно расстройство, которое выражается в различных диагнозах в зависимости от того, как мы функционируем. И это расстройство – притворяться не теми, кто мы есть на самом деле.

Чтобы не было недопонимания

Брунелла не единственный взрослый человек, который поделился со мной своей долгой ночью безымянной. У клиентов, моих сверстников или даже старше, как и у людей, которых я знаю вне работы, естественно, есть то, что Агата назвала грешками, – секреты, о которых в той или иной степени нельзя рассказывать: тайная любовь, противозаконные поступки, ковыряние в носу, когда ты остаешься в одиночестве… Короче, оплошности, несовершенства, грехи, обходные пути. Они нужны как отдушина от фактически изжившего себя брака, неблагодарной работы, жизни, которая далека от того, как человек ее себе представлял. Судя по тому, что мне рассказывают, так люди пытаются удержаться на плаву, не сойти с ума от несчастья, боли или одиночества, дать себе поблажку. Никто из них не гордится грешками и не относит себя к святошам. Некоторые стыдятся своих поступков, другие – не наказывают себя, третьи, несмотря на конфиденциальность, которую гарантирует моя профессия, намекают, что, возможно, хотели бы рассказать о чем-то еще, но не могут. Даже взрослые страдают от чужих суждений, чувства вины и чрезмерных размышлений.

Они проигрывают чувству собственной неполноценности, не видят будущего, держатся за то, что сумели выстроить вокруг себя и боятся потерять, потому что иногда это все, что у них есть. И они не уверены, что сумели выстроить и что-то внутри себя, там, где находится ядро их я.

Со стороны это видно далеко не всегда. Они научились прятаться за показной уверенностью, и некоторые привели бы младших в трепет своим мастерством маскировки, которое не поза, а скорее один из отличительных признаков того, что человек нашел свое удобное место, на котором и хочет сидеть в этом мире.

Однако, когда они сталкиваются с собой лицом к лицу в моем присутствии, они бросают искренне и устало такие фразы: «Но что же я за человек, если так поступаю?», «Что бы сказали мои дети, если бы знали, что я так себя веду?», «Что бы обо мне подумали, если бы знали, какой я есть?»

Я помогаю им пережить эти страдания. Не сужу их ни в своем кабинете, ни за его пределами; я играю с ними в одной команде. Помогаю принять собственное поражение, которое они пытаются скрыть за масками и ложью. Пытаюсь сделать так, чтобы они приняли себя со всеми своими грехами и несовершенством.

Они, в свою очередь, полны вопросов. Спрашивают себя, какой смысл быть безупречными, для кого стараться. Они мыслят крайностями, как и молодые взрослые-идеалисты. Верят, что должны либо быть безупречными, либо вообще не быть. Изо всех сил пытаются убедить себя, что в целом достаточно неплохо справляются. Считают, что это вполне допустимо для других, – отсюда и использование стандартных фраз. «Лучшее – враг хорошего», – говорят они, но только если речь идет не о них. При этом считают, что сами должны вести себя образцово, подавать пример другим.

Если у них есть дети, на взрослых давит страх их разочаровать. Как и сказала Агата, они не осознают, что активировали порочный механизм. Ожидания в отношении самих себя настолько подавляют их, что так или иначе проявляются – в разных формах. Этими ожиданиями практически пропитан воздух в их домах.

Так появляется первое недоразумение – возникает путаница с адресатом пожеланий. Ребенок начинает считать, что должен стать гордостью родителей. На самом же деле родители с сожалением задаются вопросом: что они за взрослые, раз ведут себя столь непоследовательно?

Оба поколения говорят об одном и том же. Если слушать их по-настоящему, с любящим вниманием и интересом, понимаешь: взрослые страдают от боли, которую я бы определила как экзистенциальную, – по тем же причинам, что и молодые взрослые. Все они бегут от несчастья, каждый как может. Они боятся обвинений и осуждения, пытаются защитить себя. В голове у них по кругу крутятся одни и те же мысли, которыми они и живут. Они пытаются найти хоть немного утешения в любви, но эмоции сбивают их с толку, а отношения – дестабилизируют.

Разница, конечно, есть. У них другой стиль.

Молодые взрослые, ощутив дискомфорт, не прячутся от него, готовы с ним встретиться, посмотреть ему в лицо, назвать по имени, прожить его. Они не знают, как это сделать, но они еще не отказались от аутентичности как решения.

А взрослые забыли о любой лирике и сдались, перестали быть подлинными, искренними, настоящими – и стали неаутентичными, фальшивыми, даже нарциссичными. Им от этого плохо, но мысль о том, чтобы снова встретится со своим я, дается им тяжело. А иногда они чувствуют, что слишком долго жили под маской, чтобы снова начинать пытаться быть собой.

Однако мне кажется, мы совершим фатальную ошибку, если не признаем: именно поколение молодых взрослых может спасти мир, высказав то, на что у полностью взрослых не хватило смелости, сделать аутентичность новым универсальным языком, – и мы сможем вырваться из Вавилона, позволив двадцатилетним быть нашими лингвистическими посредниками.

Однако давайте соблюдать осторожность и не путаться в языке: быть аутентичными не обязательно означает быть искренними. Ложь – это еще один социальный навык. Быть по-настоящему самим собой совершенно не означает предъявить себя миру без кожи, без защиты, без фильтров. Без лжи. Быть самим собой – значит не имитировать реальную жизнь, не мучить себя.

Предлагая аутентичность в качестве лекарства от болезни, мешающей их становлению и жизни, молодые взрослые не ведут себя наивно, как дети, невинные в своей искренности, о которых они изменят мнение, когда вырастут.

Ничего подобного.

Насколько я понимаю, они предлагают нам всем начать с самого начала, разрешив себе быть такими, какие мы есть, какими бы мы ни были и что бы это ни значило для каждого из нас. Если считать, что мы всегда и во всем должны быть совершенными, никто и никогда не сможет стать никем. Никем настоящим, никем реалистичным, никем многомерным, никем спонтанным, никем интересным, никем очаровательным, никем счастливым. Никем субъективным, никем уникальным. Никем здоровым.

Они также просят нас быть честными в отношении нашей истинной личности, потому что не хотят делать все сами и переживают за судьбу нашего (не)счастья и не хотят оставлять нас позади.

У них есть глубокое чувство коллектива, контрастирующее с нашим индивидуализмом. Они были бы недостаточно счастливы, если бы не разделили успех своего становления и своей жизни со своими родителями. В этом и выражается их любовь к нам. И они бы любили нас не меньше, узнай они нас настоящих. Наоборот, возможно, любили бы больше, потому что, сумев избавиться от беспокойства, увидели бы больше места, куда можно поместить чувство.

Они предлагают избавиться от никчемности и бессилия, которые терзают нас; интуитивно догадались, что это от фальшивой необходимости успевать делать все, в то время как истинное удобство – это когда предел твоих возможностей мягко дотрагивается до твоего плеча и разрешает тебе сказать: ну ладно, хватит.

Они хотят вернуть прелесть встречи с собой без страха, тихо предлагая узнавать друг друга через наши истинные мысли, а не через слова, которые, как нам кажется, мы должны сказать, потому так принято… Кем?

Аутентичность наполнена смыслом, содержит в себе историю целой жизни. Ей нечего стыдиться и не перед кем просить прощения.

Я не думаю, что они ввели в обращение новый образ мышления. Они знают, что в неаутентичном мало смысла, оно неуместно, фикция одномерна. Аутентичность наполнена смыслом, содержит в себе историю целой жизни, ей нечего стыдиться и не перед кем просить прощения.

Аутентичность не только допускает ошибку, но и считает, что без нее не стать настоящими. Тогда ошибки уже не пугают, их снова можно допускать. Ошибаться – интересно. Ошибаться – нормально.

Не делать, что они предлагают, не считаться с их мнением, когда мы создаем образ возможного будущего для всех нас, – настоящее безумие. Нет важнее принесенной ими вести: выживает только то я, которое мы кормим, и именно настоящее я – а не его несчастный дублер – заслуживает, чтобы его кормили.

Сесть за стол переговоров

Только когда ты поймешь, кто ты, твое путешествие закончится.

Пабло Тринчиа[70] «Мегалополис»

Потому что ты милая

– Знаете, на днях на работе кое-что произошло.

– Я хочу знать все подробности!

– Ну что вы… сочтете, что это глупость. Но меня это тронуло. Габриэль, помощник повара, сказал, что я ему нравлюсь.

Адзурра – единственная наследница миланской семьи из высшего общества. После классической гимназии не смогла поступить ни в один из университетов, в которые сдавала вступительные испытания. Родители посоветовали взять годичный перерыв и поехать в кругосветное путешествие, которое готовы были оплатить.

Но она решила иначе. С тех пор занимается волонтерством в ресторане, где работают люди с ментальными проблемами, где подают обеды бездомным за символическую сумму в один евро. Адзурра – самая младшая из волонтеров, она работает в зале.

Когда она рассказала, чем хочет заниматься, – подарив мне свой рассказ о реальности, которая была мне неизвестна, – что-то внутри меня безумно влюбилось в нее. Слушая, я думала о том, как восхищаюсь ею, уважаю, как горжусь. Я представляла себе: однажды, лет через десять, одна из моих дочерей вернется домой и скажет, что нашла место, где занимаются людьми с инклюзией, защищая достоинство тех, кто там работает, и обеспечивая питанием находящихся на периферии жизни, – и я бы захотела подняться к ней на колесницу победительницы, приписав себе часть ее любви к людям.

Пока я в уме рисовала себе эти картины, Адзурра рассказывала, что ее родители категорически воспротивились этому занятию. У матери случился приступ, отец был на грани инфаркта. Они перекрыли ей всякое финансирование, согласившись оплачивать только походы на терапию. Они отправили Адзурру ко мне, чтобы она одумалась. Родители посчитали, что дочь сошла с ума.

Но вернемся к рассказу Адзурры.

Габриэль – помощник повара в благотворительном ресторане, где она занимается волонтерством. Он любит Адзурру – я сама ее люблю! – но не понимаю, почему его слова о любви звучат для нее странно. И я спрашиваю ее об этом.

– Доктор, его слова очень тронули меня. Он сказал естественно, без всяких уловок: ты мне нравишься… Все было так. Я зашла за тарелками. Он повернулся и позвал меня: «Адзурра? Ты мне очень нравишься! И знаешь почему? Потому что ты милая». Вот так он мне об этом сказал, и его слова меня очень тронули. Дома я привыкла, что ко мне хорошо относятся, если хорошо себя веду, если все делаю как надо: хорошо учусь, веду себя так, как хотят родители. Это не значит, что они не любят меня по-настоящему, но я чувствую, что их любовь привязана к моим поступкам, не к тому, какая я есть. И нынешняя ситуация в семье служит тому доказательством. Они стесняются меня, им стыдно рассказать друзьям, чем я занимаюсь, они сказали неправду бабушке и дедушке, которые считают, что я учусь в университете. Я же стараюсь избегать дедушки с бабушкой, но в конце концов все равно должна буду сказать правду. Пока я даю отцу и матери возможность сделать это самим, учитывая, что это их родители. В отличие от них, Габриэль сказал мне, что я ему нравлюсь за одно из моих качеств – не из-за того, чем я занимаюсь. Я нравлюсь ему не потому, что подаю еду бездомным. И даже не из-за причин, по которым я этим занимаюсь. Ему нравлюсь я сама, и он привязался ко мне, потому что я приятная девушка, потому что я заставляю его улыбаться…

И в то время как Адзурра заставляет Габриэля улыбаться, в разговоре со мной она плачет…

Все будет хорошо, если мы создадим условия

Желая дать в этой книге слово молодым взрослым, я намеревалась предложить себя в качестве посредника. Хотела, чтобы эту книгу написали они сами, чтобы она стала их рупором.

Я рассказала вам о многих, с кем знакома лично, – и о тех, кто является моими клиентами, и о тех, кто ими не является. Многие из них совершенно выдающиеся люди, такие как Адзурра. На них я и предлагаю сделать ставку, чтобы поднять шансы, что у нас все получится.

Подростковый возраст требует столкновения и дистанцирования, приводящего к сепарированию. Подросткам следует позволить наделать глупостей, но мы должны сделать так, чтобы они достигли своего двадцатилетия живыми и здоровыми.

Шла бы речь о подростках, я бы не призывала обе стороны прислушиваться друг к другу. Когда я писала о них – а я занимаюсь ими всю свою жизнь, – то не приглашала к диалогу, к коммуникации без недоразумений, к возможности чему-то у них научиться. Это было бы противоестественным. Подростковый возраст и требует непонимания между поколениями, столкновения и дистанцирования, приводящего к сепарированию. Подростков нужно слушать, но не обязательно слышать. Им следует позволить наделать глупостей, зная, что и они не прислушаются к нам, а тем временем мы должны обеспечить, чтобы они, несмотря на вышеупомянутые глупости, достигли своего двадцатилетия живыми и здоровыми. Это непросто, но такого рода усилия не предполагают диалога в смысле обмена, о котором мы ведем сейчас речь.

В случае молодых взрослых я не могла не ответить на острую социальную необходимость. Они уже ждут нас за столом переговоров, и не сесть за этот стол, не прислушаться к их мнению о том, как можно было бы жить, грозит катастрофическими последствиями для всех.

Молодые взрослые ждут нас за столом переговоров, и не сесть за этот стол, не прислушаться к их мнению о том, как можно было бы жить, грозит катастрофическими последствиями для всех.

Подростков, относящихся к поколению Z, временами также называют The True Gen, или поколением правды. Я писала в своей книге «Нормален ли мой ребенок?» (Mio figlio è normale?), что подростки ничего творчески не придумывают с нуля. Самые юные обижаются, когда я так говорю (но в этом нет ничего страшного, это возраст разрывов и взаимного непонимания), но они чрезвычайно талантливы в том, чтобы найти что-то хорошее, что уже существует, и сделать из этого шедевр, не создавая ничего с нуля.

Про кого можно сказать по праву, что они выпустили на свободу вирус поиска аутентичности, так это про молодых взрослых. По счастью, они сразу же заразили этим вирусом и самых юных. А вот у взрослых, похоже, антитела к поиску аутентичности наиболее устойчивы, их пока не затронуло стремление отвергать стереотипы. Они говорят, просто чтобы что-то сказать, не жертвуют качеством жизни во имя отличных результатов. Не спешат сбросить маску, чтобы показать лицо, выражать эмоции, ценить то, что до сих пор бумеры ценили мало, особенно в вопросах политики, окружающей среды, работы, психического здоровья и гражданских прав. Не торопятся переосмысливать ярлыки как инструмент вынесения суждений и предубеждения.

Думаю, что еще одним доказательством этого является факт, что двадцати– и тридцатилетние сегодня более подавлены, запуганы, неуклюжи. В то время как подростки митингуют под флагом правды, молодые взрослые, являясь первооткрывателями, продвигаются вперед менее уверенно. С другой стороны, когда Флеминг открыл пенициллин, он думал только о том, что завалил весь свой эксперимент, позволив вырасти плесени. Только те, кто пришел после, смогли воспользоваться антибиотиками.

Пьеро Анджела[71] как-то сказал, что будущего не существует, они нигде не записано, но мы сами готовим его приход каждый раз, когда делаем выбор.

Я думаю, наш выбор мог бы заключаться в том, чтобы поручить молодым людям написать книгу будущего для всех нас. Возможно, я ошибаюсь, но, даже если это и так, не повредит, если мы последуем их указаниям.

Как вы думаете, что произойдет, если мы откроемся и скажем, что готовы к диалогу, к тому, чтобы отношения между нами стали пространством, где встретятся наши несовершенства и вместе дадут жизнь смелым и прозрачным связям? Настолько прозрачным, что, если мы посмотрим сквозь них, сможем увидеть и себя, и другого?

Что плохого может случиться с нами, если мы пополним наши действия смыслом, уйдем от диктата эффективности, который в эпоху плюрализма требует, чтобы мы все жили, руководствуясь понятием успеха, и чтобы этот успех был у всех одинаковым?

К чему все это может привести, если, снова вернувшись к природной красоте нас истинных, мы защитим себя от риска проживать фальшивые жизни, избежав тем самым массового распространения нарциссического расстройства личности?

Вы можете представить себе, насколько прорывным был бы переход от примата действия к примату бытия?

А если суждение превратится для нас лишь в оценку, а не в пожизненный приговор?

Как вы считаете, мы все равно остались бы без будущего, если бы вернулись к использованию аутентичности в качестве компаса, когда принимаем решения и берем на себя ответственность?

Не считаете ли вы, что аутентичность обеспечит каждому свое, и это будет счастливое будущее, оригинальное и искренне желанное? Исцелившись таким образом от неспособности быть теми, кто мы есть, мы будем более склонны вносить коллективный вклад в остальной мир?

Я считаю именно так.

Благодарности

Африканская пословица гласит: «Ребенка растят всей деревней». Это справедливо и в отношении книг.

И сейчас я хотела бы представить читателем свое «племя», выразить благодарность и признаться в любви.

Массимо Туркетта, генеральный директор издательства Rizzoli, попросил меня написать новую книгу примерно через пять минут после того, как закрыла файл с предыдущей. Не знаю, насколько хорошо мне удалось скрыть свое замешательство (в тот момент я собиралась взять паузу на пару лет!), но, если у вас в руках эта книга, знайте: в конце концов Массимо победил. От себя добавлю: к счастью. Спасибо ему!

Федерика Магро, руководитель редакции Bur Rizzoli, уважает и любит меня, защищает и заботится обо мне так, как бывает только во взаимоотношениях, выходящих за рамки профессиональных. Мой писательский путь начался в 2015 году с робкой и невежественной попытки связаться с ней, совершенно незнакомым человеком, попытки, которая выдавала всю мою неопытность. Федерика, с твоего ответа тогда все и началось. Вот почему однажды вечером за ужином я искренне рассказала тебе, какая я есть, под предлогом разговора об этой книге, – потому что я тоже люблю тебя и доверяю тебе.

Лючио Лоренци – мой издатель, и это наша первая совместная книга. Может быть, он бы так не выразился. Я понимаю, что мое представление о совместном действительно необычно. «Работать совместно, вместе» для меня означает, что я делаю все сама. Я не умею работать в команде, пропадаю на недели, не отвечаю на сообщения, а потом вдруг возникаю, оказавшись на краю пропасти, чтобы написать ему: Обоже, УМеняКризис, Лючио, ЯНикогдаНеСмогуДописатьЭтуКнигу. Прости, ЯУжасна. СкажиМнеЧто-НибудьДоброе, НоТолькоЕслиТыДействительноТакСчитаешь, НеСтрашно, ДажеЕслиТыТакНеДумаешь, НоЕслиТыТакДумаешь, ТоЛучшеСкажиМнеОбЭтом. И потом, после того как он, безмятежнее Будды, принимает меня в распростертые объятия, ободряет, поддерживает, успокаивает, помогает, я снова исчезаю в своем логове дискомфорта. Лючио, ты позволил мне быть собой и писать книгу так, как мне удобно, ни разу не дав почувствовать себя невыносимой, ты оказал мне слепое доверие. Я бесконечно тебе благодарна.

Лаура Кантарелли – мой редактор, она работала над всеми моими текстами, и без ее головы и рук мои книги не стали бы такими, какими я их задумала. На этот раз я колебалась еще больше, чем обычно, я уже упоминала в этой книге некоторые причины, которые давили на меня. Но теперь, когда мы все друзья, я расскажу вам и о других. Содержание этой книги имело для меня большое значение. Я сама настояла, чтобы писать на эту тему, что возложило на меня дополнительные обязательства. Но была и еще одна причина: моя последняя книга имела большой успех. Я решила, что будет правильным опубликовать «Идеальные или счастливые?» сразу вслед за ней. Я чувствовала, что могу написать интересное исследование, которое вызовет не меньший читательский интерес. Лаура, я еще настойчивее, чем обычно, просила тебя превратить черновик этой книги в книгу, о которой мечтала. Так и получилось, и эта заслуга принадлежит тебе, тому вниманию, которое ты уделяешь работе, твоему уму, который позволяет тебе считывать мои мысли, любви и заботе, с которой ты обращаешься со всем, что я пишу, словно это не книга, а я сама.

Иза Арригони – мой сиамский близнец, помощник и вдохновитель, моя совесть. Если у меня и остается кусочек жизни, немного энергии, свободное место в мозгу и время, чтобы писать, то это потому, что она заботится обо всем остальном и знает меня в моих худших проявлениях, но все же не перестает любить. Иза, и я люблю тебя очень сильно.

Валентина Толлардо – моя правая рука, мой внешний жесткий диск, человек, к которому я обращаюсь по клиническим вопросам, терапевт, которого я уважаю больше всех в мире. У нас сложилась традиция: она читает черновик на этапе редактуры. Так было и на этот раз. Вале, без тебя я бы не была собой.

Аннализа Бернава – человек, которому посвящена эта книга, потому что она умеет думать и жить так, что я часто неосознанно учусь у нее, пусть она и моложе меня. Анна, не переставай учить меня, даже когда мне от этого больно.

Андреа Маццон – мой друг-писатель. Однажды, во время одного из моих кризисов АндреаМнеНеНравитсяЯНеСправлюсьКакТебеУдаетсяБытьПрофессиональнымПисателем, он без колебаний предложил мне свою помощь. Андреа, это только на первый взгляд я не приняла ее. В любом случае ты ее мне предложил.

Аньезе и Дельфина, с которыми вы уже встречались в тексте книги, мои дочери и много кто еще для меня. Они мои самые преданные фанатки и интеллектуальный круг, к мнению которого я обращаюсь. Они – мой Акт скорби[72], а еще люди, умеющие насмешить меня так, как не сможет никто другой. Они те, ради кого я ныряю на метр глубже, чем способна. Как-то вечером Аньезе позвонила Лючио, чтобы сообщить ему от моего имени, что я написала меньше, чем планировалось. Дельфина также внесла свой вклад – она подарила мне следующую строчку: «Молодые люди могут начать терять баланс, если будут следовать линии поведения взрослых».

Кристиано – отец моих дочерей. Когда мы встретились, ничто во мне не предвещало, что я смогу стать собой. Однако он это знал и в итоге оказался прав, и это случилось в том числе благодаря его огромной поддержке. Я не забуду первый день 2023 года, когда вы трое позволили мне работать, словно на свете не было ничего важнее, и я поставила точку в первом черновике этой книги. СПАСИБО.

Спасибо остальным членам моей семьи (родителям, брату, остальным родственникам, тете), которые всегда осторожно пытаются спросить: «Как дела с книгой?» – когда я корплю над новой работой, и обычно удовлетворяются моим бурчанием в ответ.

Спасибо моим клиентам. Спасибо Г., шестнадцатилетней клиентке, которая не входит в целевую аудиторию этой книги, но которая однажды, сама того не ведая, во время разговора со мной о школе подарила мне важный инсайт и дала стимул продолжать писать. Без вас я бы ничего этого не узнала.

Спасибо моей коллеге Вирджинии Симоне за вдумчивое размышление о моей искренности и за один декабрьский вечер.

Спасибо моей коллеге Микеле Туччи, приславшей свою дипломную работу.

Спасибо Марте из команды Casa UGI[73] за нашу вторую совместную супервизию.

Спасибо Мартине К. и Мартине Н.: я позаботилась о том, чтобы защитить вашу конфиденциальность, но, в отличие от случаев, когда в книгах рассматриваю истории болезни, я решила подписать ваши истории вашими настоящими именами. Я поступила так в знак признания вашей заслуги и масштаба ваших личностей. Надеюсь, вы не чувствуете себя преданными. Если я была не права, позвольте мне чистосердечно перед вами извиниться.

Спасибо Саре из «Мадамадоре» за воскресный вечер.

Спасибо юному Леоне за пятничное утро.

Спасибо всем, кто прислушивается к тому, что я пишу и говорю, к тому, о чем я пытаюсь рассказать миру. Иногда вы присылаете мне настолько прекрасные сообщения, что жаль, когда они остаются между нами. Я считаю, они свидетельствуют, как много хорошего можно встретить в социальных сетях. Признаюсь, я всегда немного опасаюсь разочаровать вас, когда мы встречаемся вживую. Обещаю всегда быть максимально похожей на настоящую себя.

Спасибо читателям, дочитавшим до этого момента.

Я хотела бы сказать вам следующее: у меня есть причина быть очень и очень счастливой.

Эта причина заключается в том, что в процессе написания этой книги послание, которое она несет в себе, поселилось внутри меня – не без страха с моей стороны и ощущения, что я взвалила себе на плечи тяжелый груз.

Я приняла приглашение, с которым обратились ко мне молодые взрослые.

Библиография

Харари Ю. Н. Краткая история будущего. М.: Синдбад, 2022.

Ammaniti, Massimo, Adolescenti senza tempo, Raffaello Cortina, Milano 2018.

Andreoli, Vittorino, Il futuro del mondo. Scritti giovanili, Rizzoli, Milano 2019.

Galimberti, Umberto, L’ospite inquietante. Il nichilismo e i giovani, Feltrinelli, Milano 2007.

Gandini, Alessandro, L’età della nostalgia. Populismo e società del post-lavoro, Treccani, Roma 2021.

Greenspan, Stanley I., Pollock, George H., Adolescenza, Borla, Roma 1997.

Labatut, Benjamín, Quando abbiamo smesso di capire il mondo, Adelphi, Milano 2021.

Laffi, Stefano, La congiura contro i giovani. Crisi degli adulti e riscatto delle nuove generazioni, Feltrinelli, Milano 2014.

Lancini, Matteo, Madeddu, Fabio, Giovane adulto. La terza nascita, Raffaello Cortina, Milano 2014.

Morante, Elsa, Il mondo salvato dai ragazzini e altri poemi, Einaudi, Torino 1968.

Pigozzi, Laura, Troppa famiglia fa male. Come la dipendenza materna crea adulti bambini (e pessimi cittadini), Rizzoli, Milano 2020.

Postorino, Rosella, Io, mio padre e le formiche. Lettera ai ragazzi sui desideri e sul domani, Salani, Milano 2022.

Ventura, Raffaele Alberto, Teoria della classe disagiata, minimum fax, Roma 2017.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Наталья Рузаева

Литературный редактор Ольга Кубышкина

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Антон Героев

Корректоры Анна Матвеева, Елена Сухова

В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com (NadzeyaShanchuk)

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Эту книгу хорошо дополняют:

Чего я хочу?

Кори Игер

Важные годы

Мэг Джей

Никогда-нибудь

Елена Резанова

Это норм!

Елена Резанова

Сноски

1

Тумас Йоста Транстремер (Tomas Gösta Tranströmer; 15 апреля 1931 – 26 марта 2015, Стокгольм) – крупнейший шведский поэт XX века, лауреат Нобелевской премии по литературе 2011 года. Здесь и далее – примечания переводчика, если не указано иное.

2

CARILLON. Пер. А. Афиногеновой // Тумас Транстремер. Стихи и проза. М.: ОГИ, 2012.

3

«Любовь и анархия» (Love & Anarchy) – шведский сериал 2020 года, в центре сюжета которого история интрижки замужней управляющей компании и молодого айтишника, которая не вписывается в социальные нормы и заставляет их пересмотреть взгляды на жизнь.

4

Перевод Светланы Лихачевой.

5

Серджио Эрба – итальянский психоаналитик, психотерапевт и педагог, автор книг по психологии, основатель журнала Il Ruolo Terapeutico («Роль терапевта»), основатель Школы обучения терапевтическим отношениям, автор теории органической концептуализации психоаналитической практики.

6

Гренвилл Стэнли Холл (1 февраля 1844 – 24 апреля 1924) – пионер американской психологической науки и педагог. Основная область его интересов – развитие детей и эволюционная теория.

7

High schools (англ.) – средние школы.

8

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при старом порядке / Пер. с фр. Я. Ю. Старцева при участии В. А. Бабинцева. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999.

9

Стиг Дагерман «Обжегшийся ребенок» (Stig Dagerman. Bambino bruciato. Iperborea, Milano 1994, p. 150).

10

Богони А. Во сколько в Италии обходится развод? // Elle. 1 ноября 2022. Данные Moneyfarm (Anna Bogoni. Quanto costa divorziare in Italia? // Elle. 1 novembre 2022).

11

Вилли Пазини – итальянский сексолог и психиатр.

12

Кьяриелло Л., Пазини В. От сердца к сердцу. Близость, здоровье, чувства: как жить лучше и дольше // Sperling & Kupfer. Милан. 2018 (Luigi Chiariello, Willy Pasini. Da cuore a cuore. Intimità, salute, emozioni: come vivere meglio e più a lungo // Sperling & Kupfer. Milano 2018).

13

«Не смотрите наверх» (2021) – американский сатирический научно-фантастический фильм, режиссером, продюсером и соавтором сценария которого выступил Адам Маккей. Леонардо Ди Каприо и Дженнифер Лоуренс сыграли роли двух астрономов, пытающихся предупредить общество о приближающейся комете, которая грозит уничтожить человеческую цивилизацию. Столкновение Земли с кометой – аллегория безразличия средств массовой информации и правительства к изменению климата.

14

Розелла Посторино – итальянская писательница, лауреат литературных премий.

15

Массимо Амманити – известный итальянский психоаналитик, отец писателя Никколо Амманити.

16

Массимо Амманити «Бессрочный подростковый возраст» (Massimo Ammaniti. Adolescenti senza tempo. Milano: Raffaello Cortina, 2018. P. 107–108).

17

Young adulthood (англ.) – молодые взрослые.

18

Хайнц Кохут (3 мая 1913, Вена – 8 октября 1981, Чикаго) – американский психоаналитик австрийского происхождения, основатель одного из современных направлений в психоанализе – селф-психологии.

19

Фабиано Басси – психиатр и психоаналитик, редактор журнала «Психотерапия и гуманитарные науки», автор и переводчик многочисленных научных публикаций, писатель.

20

Я затрагиваю эту тему в своей книге «Нормален ли мой ребенок?» (Mio figlio è normale? Bur, Milano 2020).

21

Элена Ферранте (род. 5 апреля 1943, Неаполь) – псевдоним всемирно известной итальянской писательницы, автора ряда романов, среди которых роман «Лживая взрослая жизнь».

22

Цитата из фильма «Матрица».

23

Пегги Дрекслер «Миленниалы – поколение терапии» // Peggy Drexler, Millennials Are the Therapy Generation // The Wall Street Journal. 1 marzo 2019. www.wsj.com/articles/millennials-are-the-therapy-genera#tion-1155145228. Прим. авт.

24

Бонус на психолога – дотация, предоставляемая итальянским Национальным институтом социального обеспечения людям, страдающим от стресса, депрессии, тревожных расстройств и т. д.

25

«Ночная песнь пастуха, кочующего в Азии» – стихотворение великого итальянского поэта Джакомо Леопарди, входит в школьную программу итальянских школ.

26

FOMO – от англ. Fear of missing out, боязнь пропустить интересное (сокр. БПИ) – тревожное психическое состояние, когда человек боится пропустить интересное или важное событие. Возникает в том числе из-за просмотра социальных сетей.

27

Экзорцизм (лат.) – изгнание злых духов.

28

Ракамье П.-К., Таккани С. «Необходимый кризис» (Paul-Claude Racamier, Simona Taccani, La crisi necessaria, Franco Angeli, Milano 2010).

29

Colapesce & Dimartino – итальянская музыкальная группа.

30

Марио Моничелли (15 мая 1915 – 29 ноября 2010) – итальянский комедиограф и кинорежиссер.

31

Томас Винтерберг (род. 1969) – датский кинорежиссер, сценарист и продюсер, соавтор (вместе с Ларсом фон Триером) манифеста «Догма 95». В 2021 году стал обладателем премии «Оскар» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке» за картину «Еще по одной» (2020).

32

Лаура Пигоцци «Слишком большая семья – это плохо» (Laura Pigozzi. Troppa famiglia fa male. Milano: Rizzoli. 2020).

33

Лаура Пигоцци (составитель) «Плюсматеринское» (Il plusmaterno, Poiesis, Alberobello, 2018).

34

Клаустрофилия – нездоровая тяга к замкнутому пространству.

35

Ob scаena (лат.) – за сценой. В древнегреческом театре смерть персонажей и другие эпизоды насилия должны были происходить за сценой, потому что считались слишком оскорбительными, чтобы зрители могли их увидеть непосредственно.

36

Доктор Баланцоне, Коломбина, Арлекино – персонажи итальянской комедии дель арте.

37

Ультимо (итал. Ultimo, настоящее имя – Никколо Морикони (Niccolò Moriconi)) – итальянский автор-исполнитель. Победитель фестиваля Sanremo-2018 в категории «Молодые исполнители», в 2019 году занял второе место среди всех исполнителей.

38

Никола Ладжойя (род. 18 апреля 1973) – современный итальянский писатель.

39

Роман «Ярость» (La ferocia). Torino: Einaudi. 2014.

40

Жан Николя Артюр Рембо (1854–1891) – французский поэт.

41

Серджио Эндриго – итальянский певец и автор песен.

42

Равелло (итал. Ravello) – коммуна в Италии, располагается в регионе Кампания, на Амальфитанском побережье. Известна своими прекрасными видами на море, в том числе с Террасы Бесконечности (Terrazza dell’Infinito), смотровой площадки на естественном уступе горы.

43

«Целиком и полностью» (2022) – художественный фильм итальянского режиссера Луки Гуаданьино по сценарию Дэйва Кайганича на основе одноименного романа Камиллы Де Анджелис. В фильме рассказывается о каннибалах, живущих в обществе.

44

«Назови меня своим именем» (2017) – романтическая драма Луки Гуаданьино по сценарию Джеймса Айвори на основе одноименного романа Андре Асимана. Действие картины происходит в северной Италии в 1983 году и повествует о романтических отношениях между 17-летним Элио Перлманом (Тимоти Шаламе) и 24-летним аспирантом его отца-профессора Оливером (Арми Хаммер).

45

Стефано Лаффи «Заговор против молодежи» (Stefano Laffi. La congiura contro i giovani. Milano: Feltrinelli. 2014).

46

Тото (итал. Totò, настоящее имя при рождении – Антонио Винченцо Стефано Клементе, 15 февраля 1898 – 15 апреля 1967) – великий итальянский комик, автор поэтического сборника на неаполитанском диалекте «Весы» ('A livella), в котором он рассуждает о равенстве людей перед смертью.

47

Варезе – город в итальянской области Ломбардия, административный центр одноименной провинции. Расположен на самом севере Италии, к северо-западу от Милана, у швейцарской границы, в нескольких километрах от озера Варезе.

48

Чуррос или чурро – сладкая обжаренная выпечка из заварного теста, в сечении в виде многоконечной звезды. Родиной чуррос считается Испания, где чуррос традиционно едят на завтрак.

49

«Эразмус» (англ. Erasmus) – некоммерческая программа Европейского союза по обмену студентами и преподавателями между университетами стран – членов Евросоюза, а также Исландии, Лихтенштейна, Северной Македонии, Норвегии, Турции. Дает возможность обучаться, стажироваться или преподавать в другой стране, участвующей в программе. Сроки обучения и стажировки – от 3 месяцев до 1 года каждый, в сумме до 2 лет.

50

«Миллениалы теряют девственность позже своих родителей» (Millennials losing virginity later than their parents. – 8 maggio 2018, www.uclac.uk/ioe/news/2018/may/millennials-losing-virginity-later-their-parents).

51

Эндогамия – норма, предписывающая заключение брака в пределах определенной социальной или этнической группы.

52

В Италии лишь для поступления на некоторые специальности существуют вступительные экзамены. Для большинства специальностей вступительные испытания не предусмотрены.

53

Punkreas – известная итальянская панк-группа, основанная в 1989 году.

54

Stabat Mater (лат.) – «Стояла мать скорбящая», христианский гимн XIII века, посвященный Марии, в котором изображены ее страдания как матери Иисуса Христа во время распятия сына.

55

ISTAT: Занятые и безработные. Предварительные данные (ISTAT, Occupati e disoccupati. Dati provvisori, 3 novembre 2022, www.istat.it/it/files//2022/11/Occupati_e_disoccupati_Settembre_2022.pdf).

56

Альфред Адлер (7 февраля 1870, Рудольфсхайм, Вена, Австро-Венгрия – 28 мая 1937, Абердин, Шотландия, Великобритания) – австрийский психолог, психиатр и мыслитель, создатель системы индивидуальной психологии.

57

«Я надеюсь, что выкарабкаюсь» – итальянский кинофильм 1992 года в постановке Лины Вертмюллер, история об учителе, который отправился с развитого севера Италии работать в бедный городишко на юге. Действие происходит в бандитском районе, где местным жителям не до учебы. В ходе работы учитель переживает немало смешных и грустных приключений.

58

Карло Ровелли (род. 3 мая 1956, Верона, Италия) – итальянский и американский физик-теоретик, специалист в области квантовой гравитации и прежде всего в области петлевой квантовой гравитации, основоположником которой является. Кроме того, занимался историей и философией науки. Доктор философии.

59

Ровелли К. Срок времени. М.: Corpus, 2020.

60

Симонетта М. Дж. Адамо, Ирене Сарно, Эмануэле Прети, Мария Розария Фонтана, Антонио Прунас «Кратковременное психодинамическое консультирование в университетской среде» (Simonetta M. G. Adamo, Irene Sarno, Emanuele Preti, Maria Rosaria Fontana, Antonio Prunas. Brief Psychodynamic Counselling in a University Setting // Procedia – Social and Behavioral Sciences. 2010. 5. P. 1151–1159).

61

«Неистовый Роланд» или «Неистовый Орландо» – рыцарская поэма итальянского писателя Лудовико Ариосто, оказавшая значительное влияние на развитие европейской литературы Нового времени. Рыцарь Роланд впадает в безумие от любви к принцессе Анджелике. Апостол Иоанн предлагает его другу Астольфо отправиться за рассудком Роланда на Луну, объясняя это тем, что на Луне сохраняется все, что люди теряют на Земле.

62

Паоло Едловски (род. 7 апреля 1952, Милан) – итальянский социолог и академик, автор книг.

63

Паоло Едловски «Воспоминания о будущем» (Paolo Jedlowski. Memorie del future. Roma: Carocci. 2017).

64

Элеонора Барбьери Мазини «Спрашивать у будущего. Исследования будущего в Италии и Европе» (Eleonora Barbieri Masini. Interrogare il futuro. Gli studi sul futuro in Italia e Europa // Altronovecento. Ambiente Tecnica Società. 2000. 2; The Relationship between Future Studies and Social Sciences from the 60’s to the Present // Society and Economy in Central and Eastern Europe». 1997. 4).

65

Джорджо Габер (сценический псевдоним Джорджо Габерщика, 25 января 1939, Милан – 1 января 2003, Монтеманьо-ди-Камайоре) – итальянский певец, бард, комедиограф, актер театра и кино, театральный режиссер.

66

Джеффри Дженсен Арнетт «Появление взрослости. Теория развития от позднего подросткового возраста до тридцатилетия» (Jeffrey Jensen Arnett. Emerging Adulthood: A Theory of Development from the Late Teens through the Twenties // American Psychologist. 2000. 55 (5). P. 469–480).

67

Маттео Ланчини, Фабио Мадедду «Молодой взрослый. Третье рождение» (Matteo Lancini, Fabio Madeddu. Giovane adulto. La terza nascita. Milano: Raffaello Cortina. 2014).

68

Патернализм (от лат. paternus – «отцовский, отеческий») – система отношений, при которой власти гарантируют базовые потребности граждан, а граждане в обмен на это позволяют властям диктовать себе модели как публичного, так и частного поведения.

69

Паола Руссо «Анима и анимус: другой внутри нас. Лекция магистерского курса по психоанализу и миграциям» (Paola Russo. Anima e animus: l’Altro dentro di noi, lezione del master in Psicoanalisi e Migrazioni: Gruppi e Culture in movimento. Roma: SPIGA).

70

Пабло Тринчиа – итальянский журналист, актер, сценарист. Автор фантастического подкаста на основе индийского мифа о потопе Megalopolis Mumbai – 2050 о спасении города Мумбаи в 2050 году от наводнения, обусловленного климатическими изменениями.

71

Пьеро Доменико Анджела (22 декабря 1928 – 13 августа 2022) – итальянский телеведущий исторических программ, научный журналист, писатель и пианист.

72

Акт скорби (лат. Actus contritionis) – христианская молитва католической традиции, в которой выражается скорбь о совершенных грехах. Его часто читают по случаю исповеди, после обвинения в грехах и перед отпущением грехов.

73

Casa UGI – итальянская благотворительная организация «Объединение родителей Италии для борьбы с детскими раковыми заболеваниями».

Content

Стефания Андреоли
Молодые, но взрослые: поиск доверия себе и своим решениям

О чем эта книга

Ребенок, подросток, взрослый

Кризис взрослости

А как же молодые взрослые?

Док, напишите для нас эту книгу

Поколение терапии

Слово молодым взрослым

Семейная ловушка

Семья, которую выбираешь ты, – друзья

Анатомия врага: суждение

Главная сложность – любовь

О супружеском ложе

Все лучше, чем работать?

Все лучше, чем учиться?

Будущее – это все новое

А после тридцати?

Ставим диагноз

Предложение

Сесть за стол переговоров

Благодарности

Библиография

Над книгой работали

Эту книгу хорошо дополняют:

Сноски