Станислав Петрович Федотов

Амур. Лицом к лицу. Дорога в 1000 ли

Прежде, чем кого-то осудить, надень его обувь, пройди его путь, споткнись о каждый камень, который лежал на его дороге, прочувствуй его боль, попробуй его слёзы… И только после этого расскажи ему, как нужно жить!

Кун-цзы

Лицом к лицу – лица не увидать:

Большое видится на расстоянии…

Сергей Есенин

Дорога в 1000 ли начинается с первого шага.

Кун-цзы

© Станислав Федотов, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

1

Телефонный звонок в одиннадцать часов утра оторвал Николая Александровича от приятного занятия – чтения своего тайного дневника. Он как раз переживал описание знакомства с «маленькой К.» – так он зашифровал свою юношескую любовь. Романтические отношения с ней формально закончились после помолвки с Алисой Гессенской, однако нечастые встречи, пусть теперь и без близости, доставляли ему эстетическое удовольствие. Свои чувства по поводу этих встреч он и доверял дневнику, который, как он полагал, если и будет открыт сторонним читателем, то никак не раньше, чем через сто лет, а тогда ни матушки, вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, ни Аликс, ни его самого на этом свете уже не будет…

– Государь, доброе утро. Необходимо срочно обсудить очень важный вопрос.

Как всегда, без соблюдения придворного этикета. Можно сказать, неотёсанно и даже грубо. На плохом французском языке. Впрочем, Витте и на русском изъясняется, как железнодорожный кондуктор, из среды которых когда-то вышел.

– Если мне не изменяет память, Сергей Юльевич, ваши вопросы всегда очень важные.

– Этот – из категории особо важных.

– Какой же?

– Могу сказать только с глазу на глаз. Я не доверяю телефону.

– С глазу на глаз – то есть мы с вами?

– Нет, государь. Следует пригласить министров – военного и иностранных дел.

– Кажется, Витте, я догадываюсь, о чём пойдёт речь. Хорошо. В три часа пополудни в Зимнем. Министров прошу пригласить от моего имени.

– Спасибо, ваше величество.

Николай Александрович повесил трубку, дал отбой и откинулся на спинку кресла. Чёрт бы побрал этого министра финансов! Бесцеремонно звонит, когда ему вздумается, ломает все планы… Правда, особых планов на день сегодня нет, но всё равно раздражает.

Планы были только на вечер.

Николай Александрович мечтательно улыбнулся: сегодня бенефис прелестной Панни, как он ещё называл «маленькую К.». Собственно, ей бенефис не полагался: она проработала всего десять лет, а для бенефиса требовалось двадцать, однако император выразил такое желание, и дирекция императорских театров не посмела отказать. Петипа поставил для неё «Времена года» Александра Глазунова. Надо заказать цветы. Для старика, кстати, – тоже. Столько лет, а он всё работает и работает, прекрасную, между прочим, музыку пишет…

Возникшее было доброе настроение опять перебила мысль о звонке.

Николай Александрович не любил своего министра финансов. За его невоспитанность, плохой французский, за прямолинейность и резкость в суждениях, за упорство в отстаивании своего мнения и вообще за то, что смеет иметь это самое своё мнение. Даже за его большой рост и громоздкость, особенно заметные в тех случаях, когда министр оказывался рядом с императором. И что в нём батюшка нашёл, кроме этих габаритов?! Николай Александрович с превеликим удовольствием отправил бы строптивого министра финансов в отставку. Но… как же без него? Ведь, если по-честному, он, государь, за четыре года как-то привык, что на нём, единственном среди министров, вся Россия держится. Приходится терпеть.

Ровно в три часа пополудни Николай Александрович вошёл в рабочий кабинет. Подтянутый, стройный и – холодно-строгий. Таким, по его мнению, должен быть самодержавный правитель, а иначе как самодержавным он себя не мнил.

Сидевшие за столом для заседаний министры встали при его появлении и наклонили головы в знак приветствия.

Император ответил тем же и жестом руки предложил садиться. Сел и сам, быстрым взглядом скользнул по лицам.

– Не вижу Муравьёва.

Вскочил товарищ министра иностранных дел Ламсдорф, повадками и остроконечными усиками похожий на хитрого кота.

– Господин министр болен, государь. Просил его извинить.

«Болен, – внутренне усмехнулся император, – известно, чем он болен. Лентяй и гуляка. Все дела свалил на своего заместителя, а сам пьян или где-нибудь с цыганами и девицами гуляет. Ну да бог с ним, Ламсдорф справляется…»

Товарищ министра стоял в ожидании. На лице императора не дрогнула ни одна чёрточка. Он небрежно шевельнул рукой:

– Садитесь, Владимир Николаевич. Обойдёмся без него. – И продолжил так же, без эмоций: – Господа, мы собрались по весьма важному делу. Сергей Юльевич доложит о нём.

Витте встал. В шитом золотом мундире ему было тесно и неудобно – он привык к сюртуку, как хаживал на заседания при прежнем государе, – однако Николай Александрович брал пример с деда, Александра Освободителя, и требовал ношения мундира при делах с участием императора. Оспаривать это не решился даже он, влиятельнейший министр. Поэтому с трудом, но встал и раскрыл кожаную папку. Начал без церемоний и предисловий, с паузами, словно с трудом подбирал слова.

– Ваше величество, господа! Как известно… с позапрошлого года в восточной и северо-восточной части Китая развивается мятеж… восстание крестьян, ремесленников, безработных и прочей бродячей шушеры… вроде дезертиров. Началось, как обычно, – против власти, однако очень быстро кем-то было направлено против иностранцев, которые строят в Китае заводы, фабрики, железные дороги и тому подобное. И при этом они выступают якобы в защиту своей культуры и религии… против христианских церквей, миссий, в том числе православных. Эти их действия сопровождаются зверствами и убийствами. Они называют своё движение… – Витте остановился и заглянул в папку, – называют ихэтуань, что означает «отряды во имя мира и справедливости». А ещё их зовут боксёрами или большими кулаками, потому что на знамени у них изображён большой кулак.

Витте перевёл дыхание – очень уж длинный получился монолог – и оглядел присутствующих.

Император сидел с абсолютно невозмутимым видом, как будто всё озвученное его совершенно не касалось, хотя отлично знал, что Посольский квартал в Пекине, куда скрылись все дипломаты и христиане-китайцы, осаждён повстанцами; что вице-адмирал Алексеев, глава арендуемой у Китая Квантунской области, по его указанию не единожды направлял русских солдат и матросов для противодействия повстанцам – и в Пекине, и на Южной линии Китайско-Восточной железной дороги, где уже наблюдались нападения на станции. И вообще, он знал всё обо всём, по крайней мере, из газет, с чтения которых начинался его рабочий день. В первую очередь из иностранных: в них, по мнению императора, было меньше словоблудия. Сергей Юльевич, наоборот, полагал, что иностранные врут напропалую, но, при всей своей прямолинейности, на эту тему не высказывался: России это не вредит – и ладно.

Военный министр генерал-лейтенант Куропаткин при всех регалиях – а у него на мундире места нет свободного от орденов и медалей – был возбуждённо-весел и всё время ёрзал, словно что-то мешало сидеть спокойно. Медали при этом неприлично звякали.

Ламсдорф тоже не выглядел спокойным: посматривал с хитрецой – то на государя императора, то на Витте, то на Куропаткина, как будто ему не терпелось рассказать нечто занимательное.

– До сего времени, – продолжил Сергей Юльевич уже более спокойно, как будто преодолел некий барьер, – боксёры нам особых хлопот не доставляли. У нас хорошие договоры с цинским правительством и по КВЖД, и по аренде Квантунской области, и Россия даже могла бы помочь императору Гуансюю в разгроме восставших, но в последние дни ситуация резко изменилась. Вдовствующая императрица Цыси отстранила Гуансюя от власти и собирается назначить премьером своего племянника Дуан-вана, ярого сторонника боксёров. Правительственные войска уже не сражаются с повстанцами, а нередко помогают им, и это становится серьёзнейшей угрозой для строителей КВЖД, для имущества и построенных участков дороги. Надо предпринимать энергичные меры.

– Что сообщает главный инженер дороги? – спросил император.

– Как ни странно, Югович уверяет, что всё спокойно, что цзянь-цзюни – губернаторы провинций – заверяют о лояльности к русским и гарантируют их безопасность, однако стало известно, что идёт мобилизация войск и раздача оружия мятежникам. Наша Охранная стража насчитывает около пяти тысяч человек. На две с половиной тысячи вёрст дороги этого количества катастрофически мало. Я предлагаю срочно сформировать из военных запасных и отпускников, а также из состава казачьих войск Дона, Кубани, Терека, Забайкалья и Амура ещё не менее пяти тысяч добровольцев и отправить в Сунгари[1], в распоряжение главы Охранной стражи генерал-майора Гернгросса.

– У вас всё? – спросил император.

– Всё, государь.

– Садитесь. Господа, прошу высказаться. Владимир Николаевич?

Ламсдорф вскочил:

– Ваше величество, последние пятьдесят лет Россия неудержимо стремится на восток. Это её историческая миссия – цивилизовать дикие земли, нести им блага прогресса, а кроме того…

– Владимир Николаевич, – укоризненно поморщился император, – вы бы ещё начали от сотворения мира. Ближе к делу.

– Посланник Гирс чуть не ежедневно шлёт телеграммы, – мгновенно переключился Ламсдорф, – требует военного вмешательства. Министерство иностранных дел поддерживает. Да, договор о концессии запрещает вводить войска в зону отчуждения КВЖД, но у нас есть секретный договор с цинским правительством о военной помощи.

– Императрица издала указ о поддержке повстанцев, – напомнил Витте.

– Но не разорвала секретный акт. Она лавирует. Боксёры ей нужны, чтобы их кулаки умерили вмешательство иностранцев в традиционную жизнь Китая, а когда они выполнят эту задачу…

– Она с ними не справится, – перебил Витте.

– Достаточно споров, господа, – прервал император и обратился к Куропаткину: – Ваше мнение, Алексей Николаевич?

Генерал поднялся, звякнув медалями.

– Ваше величество, войска в Маньчжурию следует ввести немедленно. Как в своё время в Бухару и Коканд. Момент сейчас как никогда подходящий. Климат там, конечно, не такой, как в Средней Азии, но и у них можно создать вторую Бухару.

А он по-своему прав, подумал Витте. Имеет опыт. За восемь лет, пока был начальником Закаспийской области, она просто преобразилась, из разбойничьего захолустья превратилась в цветущий край с прекрасным сельским хозяйством и торговлей. Солдафон, конечно, однако замечательно умеет договариваться с аборигенами. Глядишь, и Маньчжурию цивилизует. Но главное, конечно, торговля с богатым юго-востоком, железная дорога и незамерзающие порты…

От размышлений его отвлёк звон колокольчика: император вызвал секретаря. Тот появился мгновенно с раскрытым для записи блокнотом.

– Подготовьте следующие распоряжения, – голос монарха оставался ровным и поэтому казался равнодушным. – Первое: Охранную стражу КВЖД увеличить на шесть тысяч человек. Срочно. Исполнение возложить на военного министра. Второе: с 11 июня объявить частичную мобилизацию в Приамурском военном округе и быть готовыми ко всяким военным неожиданностям. Исполнение возложить на генерал-губернатора Приамурья. Третье: в согласии с договором о военной помощи Китаю оказать таковую в подавлении восстания ихэтуаней, не допуская разрушения всего построенного на КВЖД. Исполнение возложить на начальника Квантунской области. Четвёртое: при ведении военных действий мирному китайскому населению не чинить ничего противоправного, а если таковое случится, строжайшим образом наказывать и виновного, и его командира. Ответственность возложить на военного министра и командование соответствующих воинских частей. – Император помолчал и добавил: – Официально войска пока вводить не будем. Благодарю вас, господа.

А сам подумал: вот и славно, уложились, как раз успею в театр. И ещё мелькнула мысль, параллельно, – об исторической миссии России на Востоке. А ведь верно: после провала в Крымской войне и неудач на Балканах остался один путь – на Дальний Восток. Там-то нас останавливать некому – не карликовой же Японии!

2

Военный губернатор Амурской области генерал-лейтенант Константин Николаевич Грибский стоял у распахнутого окна своего рабочего кабинета и смотрел на китайский берег Амура, на серые на зелёном летнем фоне мазанки Сахаляна, малого городка напротив Благовещенска.

У дверей кабинета маялся навытяжку дежурный офицер личной канцелярии губернатора. Полчаса назад он принёс генералу письмо от главного начальника Охранной стражи строящейся Китайско-Восточной железной дороги генерал-майора Гернгросса и теперь ожидал дальнейших распоряжений. В руках держал наготове кожаную папку с письменными принадлежностями.

Было тихое утро субботы, 9 июня 1900 года; жаркое солнце наполняло кабинет золотым светом; из соседнего городского парка долетали разноголосые птичьи трели; по широкой реке сновали китайские торговые джонки и русские рыбацкие лодки; неподалёку, возле пристани, гуднул пароход…

Мир и спокойствие.

Благодать.

Век бы так наслаждаться!

Но генералу было не до наслаждения. Он не мог прийти в себя от прочитанного. Конечно, он знал из кратких сообщений Российского телеграфного агентства, публикуемых в «Амурской газете», о бушующем в Китае восстании, но о том, что оно может быть направлено против русских, ему как-то и в голову не приходило. Почти пятьдесят лет после подписания Айгунского трактата, вернувшего России левобережье Амура, сорок лет после утверждения Пекинского договора, передавшего русским земли Приморья, прошли в полном спокойствии. Да, он как человек военный и в какой-то мере политик понимал, что Россия точно так же, как Англия, Франция, как Северо-Американские Соединённые Штаты, воспользовалась положением Цинской империи, поставленной на колени европейцами: взяла в аренду половину Ляодунского полуострова с двумя великолепными портами. а потом вынудила согласиться на концессию по строительству КВЖД от Забайкалья к Владивостоку с Южной веткой от Сунгари на Порт-Артур и Дальний. Всё это так, но Россия никогда не грабила своего южного соседа, как это беззастенчиво делают европейские державы и та же Япония. Не унижала население. Ну боролась в меру сил с контрабандистами, с набегами шаек хунхузов, так кто с этим не борется? А тут на тебе – ихэтуани! Отряды во имя гармонии и справедливости! Большие кулаки!

Ничего себе гармония и справедливость! Грибский заглянул в письмо, хотя и так помнил, что там написано: «…свирепствуют вокруг Пекина и продвигаются на север, громя всё на своём пути… В Бэйгуане сожжена русская православная миссия, священник, слава богу, бежал…» Далее генерал-майор сетовал, что не может обеспечить полноценную охрану строительства КВЖД, поскольку стражников не хватает. И в конце просил послать добровольцев-казаков в Сунгари, чтобы помочь охране на Южной ветке дороги, где положение становится угрожающим.

Дежурный осторожно кашлянул. Грибский оглянулся, потом скользнул взглядом по стоящим в углу большим напольным часам и неприятно удивился:

– Что же вы, дорогой мой, молчите? А дело стоит! Почти час стоит! Пригласите ко мне к двенадцати часам сотника Первого конного полка Саяпина. Он живёт на улице Северной, возле Китайского квартала. – Офицер кивнул, мол, знаю. – А на три пополудни – полицеймейстера и коменданта города. Исполняйте!

…Наказной атаман Амурского казачьего войска принял сотника по походному разряду: в тёмно-зеленом мундире с генеральскими погонами, без звёзд и медалей, но с рубиновым крестом ордена Святого Владимира, обязательным для ношения. Жестом пригласил сесть к столу для заседаний и сам занял стул напротив. Помолчал, постукивая пальцами по гладкой столешнице. Саяпин – в чекмене тёмно-зелёного сукна с серебряными погонами сотника, украшенными витиеватой буквой «А», без шашки, но с кинжалом на поясе, – ждал, прямо, без подобострастия, глядя в лицо главноначальствующего, омрачённое тягостными думами, чего не могла скрыть роскошная седая борода.

Так прошла, наверное, минута. Грибский словно очнулся, перестал стучать, огладил бороду двумя руками и кашлянул:

– У меня к вам, Фёдор Кузьмич, важное задание.

Саяпин склонил голову, внимая. Атаман со всеми офицерами войска обращался подчёркнуто вежливо: на вы и по имени-отчеству. Впрочем, может, не только с офицерами, а и со всеми, просто Фёдор об этом не знал. Но такое обращение ему нравилось.

А генерал после секундной паузы продолжил:

– О мятеже ихэтуаней вы, полагаю, знаете, хотя бы из «Амурской газеты».

– Так точно, – коротко ответил сотник.

– Есть серьёзная угроза строителям нашей железной дороги. К великому сожалению, руководство КВЖД относится к опасности весьма легкомысленно. Лишь глава Охранной стражи дороги обеспокоен малочисленностью охраны и обратился, в частности ко мне, за помощью. Без приказа генерал-губернатора и военного министра войска выделить я не могу, а вот послать отряд добровольцев-казаков – в моей власти. Правда, тоже неофициально, можно сказать, секретно. Так что, Фёдор Кузьмич, поручаю вам набрать полсотни добровольцев и отправиться в Сунгари, в Главный штаб Охранной стражи. Форма строго походная. Вопросы есть?

– Есть, ваше превосходительство.

– Давайте без чинов, мы не на параде.

– Слушаюсь. Вопрос один: почему такая секретность?

– По договору с Китаем Россия не имеет права держать на КВЖД регулярные войска. Поэтому в охране, – генерал усмехнулся, дескать, вы понимаете, – только добровольцы, то есть отставники, запасники, отпускники. Ваш отряд, подчёркиваю – добровольцев, временно войдёт в состав охраны, а попутно произведёт разведку вдоль дороги от Цицикара до Сунгари на предмет угрозы боксёров. Ну и на всякий случай хунхузов.

Сотник кивнул: о хунхузах в Приамурье знали все. Ещё те разбойники! В Маньчжурии их развелось великое множество. И через границу шастают, прииски грабят, скот угоняют. Хитрые, боёванные, беспощадные, одно слово – варнаки! И командиры у них – не гаврики баламошные[2]. Бедноту, что голым-гола, не трогают, бывает, от чинодралов китайских защищают, за то укрытие от неё получают. Хунхуз – он ведь как: ружьё зарыл, коня расседлал – вот те и землепашец мирный…

– Фёдор Кузьмич, – постучал пальцами по столу генерал, – не отвлекайтесь. За сколько дней можете собрать отряд при условии, повторяю, секретности? Особенно от китайцев. Чтобы у них не было повода обвинить Россию в незаконном вводе войск на суверенную территорию.

– Три-четыре дня, ваше… то есть Константин Николаевич.

– Хорошо. Сегодня девятое. Тринадцатого к вечеру доложите о составе отряда, три дня на сборы, семнадцатого июня с рассветом выступаете. Вопросы есть?

– Есть. Ежели ехать без задержки, но с отдыхом и разведкой, надобно четыре-пять дней. Как быть с питанием? На домашнем…

– Только на домашнем, – прервал генерал. – Китайцев не беспокоить. Прогонные будут выданы. Извините, что остановил. Вижу, что не закончили. Слушаю.

– Восемнадцатого июня Апостольский пост зачнётся. А в дороге без мясного – худо.

– С настоятелем договоримся считать вас путешественниками. Им всё можно. Что-то ещё?

– Лишь одно: почему выбрали меня? Я ж в запасе.

– Я знаю, что в запасе вы второй год, но до того многажды проявляли себя по службе, особенно в поиске и уничтожении банд хунхузов. Вы неплохо понимаете китайский язык, и скажу по секрету, – генерал широко улыбнулся, отчего его седая борода разъехалась на две стороны, – именно вас просил назначить командиром весьма уважаемый мною человек.

– Небось генерал Гернгросс? – не удержался от нескромного вопроса Фёдор.

– Именно он, Александр Алексеевич.

– Звал он меня в Охранную стражу, но я не мог: служба.

– Зато теперь послужите у него. Ну или там, куда направит.

– Почту за честь, ваше превосходительство.

На чинопочитание Грибский поморщился, но ничего не сказал, махнул рукой:

– Идите!

После обеда губернатор принял благовещенского полицеймейстера Батаревича и коменданта города подполковника Орфёнова.

– Господа, я хочу знать о настроениях населения, – сказал он, усадив приглашённых, а сам опять отошёл к окну. Заметил, что лодок на реке прибавилось, и все что-то везут на ту сторону, а возвращаются пустые.

– Ваше превосходительство, – начал комендант, глядя в спину генерала, прикрытую тёмно-зелёным сукном полевого мундира; погоны генерал-лейтенанта плотно, не топорщась, лежали на широких плечах. – В городе, в целом, спокойно. Конечно, известия о событиях в Китае, публикуемые в «Амурской газете» господином Кирхнером, будоражат общественное мнение, но к ним за месяц привыкли, пресловутые боксёры от нас далеко, а посему город живёт обычной жизнью.

– Питейные и увеселительные заведения открыты, в парке гуляния… – добавил полицеймейстер, но добавление получилось какое-то нерешительное, как бы через силу, и губернатор мгновенно обратил на это внимание.

– Что-то неладно? – повернулся он к Батаревичу.

– Китайцы уходят из города, ваше превосходительство. Семьями, с пожитками. Одни на лодках и джонках, с кем договорятся, на свой берег. Другие – в Маньчжурский клин. Туда большей частью молодые, бессемейные.

Маньчжурским клином назывался большой район за устьем Зеи, населённый маньчжурами ещё с того времени, когда генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьёв и князь И Шань подписали Айгунский договор. По этому трактату жители левого берега напротив Айгуна, тогдашнего центра провинции Хэйлунцзян, не пожелавшие покинуть обжитые места, оставались подданными Цинской империи, а российские власти обязались не чинить им никакого ущемления в правах. Тогда маньчжур было около двух тысяч, и добавление к ним переселенцев с берега правого запрещалось, однако время шло, за исполнением трактата никто не следил, и численность бесконтрольно росла.

– Сколько же там сегодня не подчинённых нам маньчжур и китайцев?

– Боюсь ошибиться, ваше превосходительство, но, на мой взгляд, тысяч двадцать наберётся.

– Это что же выходит? Завезут туда из Айгуна оружие, и мы получим под боком целую враждебную армию?

– Получим, ваше превосходительство, – горестно качнул головой подполковник.

– И настроения в этой армии будут злобные, – продолжил полицеймейстер. – За последние дни случилось несколько стычек с китайцами. Вчера вечером, например, три молодых казака избили двух китайцев.

– За что?

– Китайцы заявили, что скоро будет война, что всем русским мужчинам они отрежут головы, а женщин заберут себе. После пытались пояснить, что это – шутка, но получили по первое число.

Кустистые брови генерала вскинулись вверх, а роскошная седая борода встопорщилась. Константин Николаевич пригладил её:

– Я, конечно, против притеснения китайцев и завтра же издам об этом распоряжение, но казаки поступили правильно: нельзя такое спускать, особенно в отношении женщин. Кто они такие?

– Рядовые первой сотни Первого полка Иван Саяпин и Илья Паршин, а также Павел Черных, грузчик с пристани, но казачьего сословия, Поярковой станицы.

– Казак и – грузчик? Почему не служит?

– Забракован по причине природной хромоты.

– А где они все сейчас?

– Где ж им быть? В «холодной». Как и китайцы. Нарушили общественный порядок и должны отсидеть пять суток.

– М-да, закон есть закон. Хотя будь я на вашем месте, я бы ограничился для казаков двумя-тремя сутками. Разумеется, в соответствии с тяжестью содеянного.

Генерал отошёл от окна к своему креслу. Батаревич и Орфёнов вскочили.

– Благодарю вас, господа, и более не задерживаю.

Офицеры ушли.

Константин Николаевич сел за стол, придвинул стопку бумаг и начал, в который уже раз, перебирать и просматривать телеграммы Российского телеграфного агентства, связанные с событиями в Китае.

Странные дела творятся в мире твоём, Господи. Наверно, впервые в истории правительство помогает мятежникам. Вот, к примеру, телеграмма от 15 мая о разрушении станции на Пекино-Ханькоуской железной дороге, а вот – о сожжении резиденции бельгийских инженеров. Беднягам даже перекрыли пути к спасению, и неизвестно, сколько их там погибло. И там и там на стороне боксёров – регулярные войска империи. Да и про Бэйгуань Гернгросс писал.

Ох, аукнется Цинской империи такая поли тика!

А что в других сообщениях? Он разложил их веером на столе.

Боксёры разрушили железную дорогу между Пекином и Тяньцзином, разослали повсюду агитаторов, возбуждая население в свою поддержку. Народ озлоблен нищетой и безработицей и легко поддаётся внушению, верит даже самым нелепым выдумкам, вроде того, что русские с помощью КВЖД хотят захватить Маньчжурию.

6 июня атакованы несколько станций и разъездов строящейся Порт-Артурской линии; Охранная стража под командованием полковника Мищенко сумела отбить нападение.

7 июня боксёры начали артиллерийский обстрел Посольского квартала в Пекине, где укрылись все дипломаты с семьями и китайские христиане; погиб германский посол фон Кеттелер…

И всюду зверства, ужасающие даже видавших виды англичан, которые сами на чудовищные выдумки горазды. Как будто злые духи вырвались из подземелий и вселились в ещё недавно мирных людей. Боксёры режут женщин и детей, отрубают головы, выставляя их напоказ. И фотографируют свои злодеяния, будто хвастаются ими. А может, и верно – хвастаются?!

Константин Николаевич грустно усмехнулся: и при таких событиях правительство в Петербурге и руководство КВЖД в Сунгари делают вид, что всё нормально. Слепцы! Ах, какие же наверху у нас слепцы! И ходят слухи, что Куропаткин мечтает завоевать Китай! Кто его только ни завоёвывал – те же монголы, маньчжуры – Китай всех перемалывал и подминал под себя. Китаю незачем торопиться: у кого впереди – вечность, того не пугает сломанное в дороге колесо.

3

Вдовствующая Великая императрица Цыси ещё раз осмотрела себя в ростовом венецианском зеркале – всё ли в порядке с нарядом – и осталась довольна. У неё уже было более трёхсот платьев, накидок и жилеток – на каждый день года, все они хранились в отдельных коробках с соответствующими наборами украшений и аксессуаров, но ей хотелось новых и обязательно таких, каких нет ни у кого. Откуда у неё взялась такая тяга, причём с детских лет, – точно сказать не могла, хотя догадывалась. В семилетнем возрасте отец рассказал ей, будто русская императрица Елизавета имела полторы тысячи платьев.

– Зачем ей столько?! – поразилась девочка. Тогда её звали Син, что означало Удача. Она действительно из шестерых детей была самым удачным ребёнком – здоровым, подвижным, любознательным, и главное – очень умным.

Её семья была небогатой, но из старинного маньчжурского клана Нара; отец, его имя Хуэйчжэн, служил начальником отдела в министерстве по делам государственных служащих. Он рано заметил ум старшей дочери и очень любил беседовать с ней по вечерам после службы. Темы бесед были самые разные: и домашние, бытовые, и исторические – о том, как небольшое племя маньчжуров завоевало огромный Китай, и политические – об устройстве Цинской империи. Отец восхищался умением дочери красиво вышивать и делать выкройки одежды для всей семьи, а больше того – её расчётливой сообразительностью в ведении их скромного семейного хозяйства. Из слуг у них была лишь кухарка, а жена занималась младшими детьми. Поэтому Хуэйчжэн ничуть не удивился вопросу о платьях русской императрицы.

– Я думаю, она хотела быть неповторимой, – подумав, ответил он дочери.

– Но ведь сколько надо делать выкроек! Ей же некогда было заниматься государственными делами!

– Вряд ли она сама занималась выкройками, и платья ей шили самые знаменитые мастера. Она же была императрицей!

– Если бы я была императрицей, всё равно сама занималась бы своими нарядами. Это же так интересно – делать красиво!

Через девять лет ей предстояло явиться на смотр наложниц для императора и на какое-то мгновение привлечь внимание повелителя Поднебесной, тем самым определив свою судьбу: её записали в наложницы шестого, самого низкого, разряда под именем Лань, что означало Магнолия или Орхидея. Однако самое удивительное, что это одномоментное внимание определило дальнейшую судьбу всей империи.

Воистину дорога длиной в тысячу ли начинается с первого шага.

Цыси осталась довольна нарядом, но не рассталась с зеркалом – продолжала вглядываться в себя и беседовать с отцом. Он оставался рядом с ней все эти бесконечные сорок лет – время её власти.

– Папа, я красивая?

– Для меня – да, самая красивая. Но люди оценивают не твою красоту, а твои поступки.

– Разве я делала не то, что нужно? Ведь все мои поступки – ради величия Китая, ради того, чтобы он стал наравне с Европой и Америкой, наравне с Японией. Она же смогла с помощью Англии вырваться из Средневековья, стать современной державой. Почему у меня не получается?

– Подумай сама. Ты же умная! Вот сейчас ты собралась на заседание Верховного совета – что ты хочешь предложить? О чём ты думаешь?

– К сожалению, я думаю о предателях.

– Почему?! – искренне удивился отец.

– Потому что меня всегда предавали те, кому я доверяла.

– А только такие и предают. Другие – те, кому ты не доверяешь или до кого тебе вообще нет дела, – они тебе ничем не обязаны и просто действуют в своих интересах. И не их вина, если ваши интересы не совпадают. А кто тебя предавал?

– Ну ты же знаешь, я с тобой много раз делилась. Первый раз – Цыань и принцы Гун и Цунь, когда по их приказу казнили моего любимого евнуха Крошку Аня.

– Ты слишком ему потакала, он повёл себя недостойно и поставил под удар твою репутацию.

– Да, это так, но они действовали тайком, за моей спиной! И так жестоко!

– А ты бы согласилась с их решением?

– Нет, конечно!

– В том-то и дело. Ты влюбилась и потеряла контроль над собой.

– В конце-то концов я – женщина!

– Ошибаешься. Чтобы быть женщиной на вершине власти, эта власть должна быть абсолютной.

– Как у Екатерины Великой? – усмехнулась Цыси.

– Да. Все русские императрицы имели абсолютную власть и могли позволить себе быть женщинами. А у тебя слишком много ограничений. Одно из них проявилось в виде казни Крошки Аня. И скажи спасибо Цыань и Гуну: они тебя вернули на твое место.

– Моё место?!

– Да, место безупречного повелителя.

Цыси впервые подумала о случившемся тогда, в далёком – тридцать лет назад! – году, событии с позиции безупречного повелителя, и ей вдруг стало стыдно за своё недоверие к самым, пожалуй, надёжным единомышленникам. Которые были рядом, с первых шагов на длинном пути преображения Китая.

Наложница Лань, возможно, осталась бы на уровне шестого разряда, если бы не императрица Чжэнь, которой она помогла, когда та случайно оступилась и едва не сломала ногу. Чжэнь уговорила императора поднять Лань на разряд выше, а потом и вовсе оказала неоценимую услугу: она сама не могла рожать и предложила мужу Лань вместо себя.

25 апреля 1856 года наложница родила сына, которого назвали Цзайчунем. Император Сяньфэн был безмерно рад появлению наследника и лично написал по этому поводу специальный указ красными чернилами. Благодаря этому Лань получила почётное имя И, превратившись во вторую по разряду женщину после императрицы. Хотя по-прежнему оставалась наложницей.

Вспомнив это переломное в её жизни событие, Цыси горько усмехнулась. Злые языки, которых в Запретном городе, как назывался комплекс императорских дворцов в Пекине, всегда хватало, пытались приписать ей хитрую уловку: мол, ради власти она украла новорожденного ребёнка у другой наложницы, а саму мать убила. Как будто под неусыпным оком многочисленных евнухов можно было изобразить фальшивую беременность, а затем и роды.

Цзайчуня осыпали драгоценными подарками, император в сыне души не чаял. Ему наняли специальную кормилицу, а Цыси запретили кормить сына грудью.

Официальной матерью Цзайчуня считалась императрица Чжэнь, и она относилась к мальчику с любовью и нежностью, как настоящая мать, ничуть не ущемляя материнские права И. Так что у наследника были как бы две любящие мамы, хотя он почему-то проявлял бо́льшую привязанность к императрице. И ревновала, однако ни единым словом не выдавала свои чувства, так как отлично понимала, чем для неё может обернуться даже случайный взгляд.

Между тем она понемногу, казалось бы, по мелочам прибирала к рукам власть в Запретном городе. Император стал прислушиваться к её советам – пока что только в повседневной жизни, в государственных делах И имела свои взгляды, о которых предпочитала помалкивать. У императора обострились отношения с иностранцами – с англичанами и французами. Сяньфэн последовательно придерживался политики закрытых дверей, завещанной ему отцом, императором Даогуаном. Для торговли с иностранцами был открыт один лишь порт Кантон, но им, главным образом англичанам, этого было мало, и они развязали Вторую опиумную войну, в которой империя терпела поражение за поражением. И считала, что Китай должен развиваться по европейскому пути, что политика Сяньфэна губительна для империи; она надеялась, что её сын, став императором, пойдёт по этому пути.

Войска интервентов подступили к Пекину, и Сяньфэн бежал на север, за Великую китайскую стену, – там находился охотничий домик, по размерам превышающий Юаньминъюань, Старый Летний дворец, резиденцию императора, которую сожгли интервенты. Мысли И были охвачены одним: что и как нужно сделать, чтобы её сын Цзайчунь стал единовластным императором Китая. Судя по тому, что Сяньфэна в домик сопроводили восемь высших советников, которые все последние месяцы подсказывали императору поступки, вредившие империи больше, чем грабительские действия интервентов, И полагала, что они станут членами Совета регентов при малолетнем императоре. Они костьми лягут, но не допустят её к власти, а потому стала готовить переворот. Для этого нужен был прочный союз с будущей вдовствующей императрицей Чжэнь и такой же официальный титул, как у неё. Нашлись ещё два влиятельных союзника – братья умирающего императора, великие князья Гун и Цунь. Гун был ровесником И, но успел проявить себя в государственных делах. По поручению царственного брата он убедил интервентов вывести их войска из Пекина в обмен на договор об открытии ещё нескольких портов.

Гун и Цунь не были ярыми поклонниками европеизации Китая, но они жаждали изменений и поддержали И. Императрицу Чжэнь И увлекла идеей, что та войдёт в историю как созидательница нового Китая – она разглядела в тихой, скромной женщине честолюбие и тщеславие.

Сяньфэн умер, не успев вернуться в Пекин. По дворцовым протоколам И по-прежнему числилась наложницей и в описании погребальной церемонии не была даже упомянута. Она была оскорблена, но виду не показала. Переворот требовал не чувств, а действий, однако для действий ей нужен был такой же статус, как и у Чжэнь, которую объявили вдовствующей императрицей.

– А ты знаешь, – сказала Чжэнь, – двести лет назад, когда императором стал Канси, сын наложницы, то его матери был присвоен титул вдовствующей императрицы. Считай, что это – прецедент, и мы предъявим его Совету регентов.

Совет не смог возразить, и в империи стало сразу две августейших дамы. Тогда же они приняли новые имена: Чжэнь назвалась Цыань, а бывшая наложница И – Цыси[3].

Переворот произошёл столь стремительно и почти бескровно (были всего-то казнены три человека), что во всём мире поняли, насколько тщательно он был подготовлен. На смену закрытым дверям пришла политика открытых дверей, но сколько на этом пути оказалось ям и рытвин!..

Цыси очнулась от воспоминаний, по-прежнему стоя перед зеркалом. Да и прошло-то всего несколько минут.

– Ты так и не ответила, что хочешь предложить Верховному совету, – напомнил о себе отец.

– Я предложу ему свернуть с европейского пути и опереться на мятежников. Без них мы с иностранцами не справимся.

– Ты с ума сошла! Они же только и мечтают, как бы сбросить маньчжурское иго.

– Иго… иго… Русские назвали игом власть Чингизидов над Русью, а сами за это время объединились и окрепли настолько, что сбросили иго. Сколько длилась эта власть?

– Двести пятьдесят семь лет.

– А сколько правит в Китае наша династия Айсингьоро? От захвата Пекина до сего времени?

Цыси быстро прикинула в уме и тихо ахнула: те же двести пятьдесят семь! Неужели конец?! Неужели её правление – последние шаги империи?!

– Не поддавайся мистике, – сказал отец. – Где русские и где маньчжуры.

Ну нет! Она ещё поборется. И с интервентами покончит, и боксёров приструнит… Так! Чего-то в наряде не хватает. А-а, конечно же, талисмана! Цыси пристегнула на грудь связку жемчужных снизок. Вот теперь – всё, теперь она – настоящая Цыси!

4

Ключ скрежетнул в замке, звякнула дужка и отодвинулся засов. И вслед за тем зычный голос дежурного полицейского гулко прокатился по пустому коридору:

– Саяпин, Паршин, Черных, на выход!

Казаки вышли из сумеречной и душной камеры в остывающий вечер. Солнце садилось за Соборной улицей, его раскалённое тело, будто не желая уходить, зацепилось краями за колокольню и главный храмовый купол Кладбищенской церкви во имя Вознесения Господня и темнело прямо на глазах. Илька Паршин перекрестился на него.

Пашка ткнул Ивана кулаком в плечо:

– Заглянем в пивнушку?

– Не-а, – отмахнулся Иван. – У меня – дела.

– Знаю я твои дела с косыгой. Хватит с ней вошкаться! Как мокрец к тебе присосалась.

– Не смей так о ней говорить, болтомоха несчастный!

– А чё? В харю дашь? Нам с тобой только лихоты из-за неё не хватало.

– Да ну тебя! – Иван плюнул и побежал. К солнцу напрямки, к Китайскому кварталу. Или к дому своему, по пути.

– Пошли, Илька, с тобой, чё ли? Пропустим по кружечке.

Пивнушка находилась рядом, на Иркутской. Павел приобнял Илью за плечи, и они зашагали по деревянному настилу.

– Всё ж таки командир полицейский – наш человек, – сказал Илька, стараясь приноровиться к шагу Черныха, несмотря на хромоту, очень широкому. – За такую драку всего-то на сутки засадил.

– А за чё больше-то? – лениво откликнулся Павел. – Китаёзы с их боксёрами совсем обнаглели. «Война будет, война будет!» Ну будет, и чё?! Начистим им, косорылым, и успокоятся.

– А чё ты к Ивану, как лимонник, цепляешься? Ну жалеет он свою Цзиньку и пущай жалеет. Китайцы, они тоже разные, как и мы.

– Чё?! – Пашка даже остановился, повернул за плечо Ильку к себе лицом и уставился глаза в глаза. – Китаёзы такие же, как и мы?! Да как у тя язык повернулся?! Ванька – и тот понимает. Как он энтого лупцевал, который про баб нашенских вякнул! Любо-дорого!

– Я тож не в стороне стоял.

– Дак ежли бы в стороне, стали б мы с тобой корефанить? Ладно, пошли, не то пиво наше прокиснет.

Иван прежде всего заглянул домой. Сутки не был, маманя, небось, извелась, да и дед с батей не каменные.

Дед Кузьма в завозне что-то ладил, тюкал топориком по колоде; отец сидел на лавке возле крылечка летника, курил трубку и, видно, крепко думал. Увидев Ивана, махнул рукой, подзывая.

Иван подошёл, повинно склонив голову:

– Прости, тятя!

Фёдор не успел и рта раскрыть – в проёме кухонной двери, как чёрт из табакерки, возникла Еленка, простоволосая, раскрасневшаяся – видать, возюкалась с ужином, – зыркнула хитрющими глазами и заорала:

– Мамань, Ванька заявился! Дрань-передрань!

У Ивана и впрямь была порвана рубаха: китайцы оказались страсть какие цеплючие, – а он и позабыл про это, думая лишь о звёздочке своей Ван Цзинь, да ещё, пожалуй, о мамане: как она за него, обормота, переживает!

– Ванюша, сынок родимый! – Маманя, будто молодая, будто ей и не сорок лет, спрыгнула с крылечка, обхватила сына обеими руками, прижала к полной, мягкой груди. Хотела поцеловать – не дотянулась: Иван был выше на голову. Всхлипнула.

– Мамань, ты чё?! – перепугался Иван. – Чё плачешь-то?!

– Это она от радости: сын с того света пришёл, – ехидно пропела сеструха; она так и стояла подбоченясь на крыльце.

Иван махнул на неё рукой: сгинь, бесовка, сгинь! Но та лишь захохотала.

Из завозни выглянул дед с топором в руке. Иван махнул и ему, но – приветствуя. Дед в ответ приподнял топорик и скрылся: он без дела не сидел.

А маманя всё не отпускала сына.

– И верно, мать, – прогудел Фёдор, – неча его тискать: не перволеток, поди, а служилый казак. Ему опосля «холодной» побаниться надобно, а там и за стол.

– Да я только показаться и переодеться, – попробовал возразить Иван. – Дело у меня…

– Подождёт твоё дело до завтрева. У нас другое, посурьёзнее будет.

Семейная банька была накануне, в субботу, но для узника, как назвал внука дед Кузьма, подтопили специально. Иван вздохнул и подчинился, хотя душа изнылась по красавице Цзинь. Ведь и фанза Ванов была всего-то в двух шагах от подворья Саяпиных, за стеною Китайского квартала, и отец Цзинь Ван Сюймин давношный приятель Кузьмы. Однако слово родителя – закон, преступать его – смертный грех.

После бани сели вечерять. Пришла бабушка Таня, принесла миску свежемалосольных огурчиков – они так пахли, что голова кругом шла! Дед принёс из погреба банчок китайского спирта, развёл по-своему колодезной водой – получилась водка-гамырка, немного вонючая, но мягкая. Маманя с Еленкой накрошили полный лагушок зелёного лука, дикого чеснока-мангиря, свежих огурцов, укропа, варенухи – козлятины, яиц и картошки – всё для окрошки с домашним квасом и сметаной. Большая сковорода грибной жарёхи и нарезанная кусками пахучая свежая аржанина – что может быть лучше семейного ужина!

В час, когда вечерняя заря начала бледнеть, а узкий серпик молодого месяца засиял ярче, будто его только что начистили мелким песком и промыли чистой амурской водой, три казака – Кузьма, Фёдор и Иван – уселись рядком на лавке под раскидистым клёном, что рос у входа в огороды, – трубочку перекурить да о жизни поговорить или просто подумать.

Ветка клёна легла на плечо деда, он погладил её узловатой ладонью:

– Помню, помню о тебе, Любонька, – и согнутым пальцем вытер уголок глаза. – Пятнадцать годков будет нонеча.

Ни Фёдор, ни Иван ничуть не удивились его словам. Клён этот почти сорок лет назад сажали все вместе: Саяпины – Кузьма, Люба и трёхлеток Федя, и Шлыки – Григорий, Таня и трёхлетка Аринка. Во дворе Шлыков, что был рядышком, они посадили такой же клёнышек. За ради побратимства.

Первопоселенцы Благовещенска! Нет, не самые – первые, те были солдаты и служилые казаки, кое-кто только-только успел обзавестись женой из каторжанок, а вот среди семейных с детьми – пожалуй, первые. Кстати, Люба и Таня тоже были каторжанками, но их на венчание благословил раньше на три года сам генерал-губернатор Муравьёв. Да и придумка эта – женить молодых солдат и казаков на каторжанках – появилась после венчания Саяпиных и Шлыков. Хотя через столько лет кто уже об этом помнит?!

Венчание, само собой, было куда как важным событием и для Кузьмы, и для Грини – ещё бы, ведь их невесты, Люба и Таня, были на сносях и вскоре родили, одна за другой, Федьку и Аринку. Но для народа гораздо памятнее тот солнечный день был оглашением указа царя-батюшки о переводе приписных горно-заводских рабочих в казачье сословие.

А Кузьма помнил всё и после смерти своей Любоньки то и дело подсаживался к клёну поговорить о тех давних временах, о побратиме и свате Григории. Не вслух – молча. Иногда к нему подсаживались вдова и дочка побратима, ставшая любимой женой Фёдора и матерью Ивана и Еленки. Посидят, помолчат и расходятся по своим делам. Но иногда вдруг что-то прорывается в душе – криком неслышимым, стоном тоскующим, – и тогда из памяти, будто семечки из порванного газетного кулька, сыплются и сыплются милые сердцу воспоминания.

А иной раз дети приставали: тятя, маманя, расскажите что-нибудь занятное из вашей жизни. Потом внук и внучки полезли с тем же. А что сказывать-то? Жизня, она вся занятная, хоть и кажный раз иным боком. Вон Гриня Шлык сказывал, что его младшей дочке, Марьяне, больно нравилось, как её мамка генералу жизнь спасла.

– Мамань, а тебе страшно было?

– Не помню, Марьяша, я тогда об страхе не думала, потому как человеку смерть грозила.

– А ежели б то не генерал был, а бродяга босоногий?

– Пуля не разбират – генерал али бродяга. И спасала я не чин генеральский, а человека.

– Ну за генерала, поди, награда поболе.

– А мне награда была самая великая: меня в больничку перевели, а там меня тятя ваш сыскал. Не будь такой награды – и вас бы с Аришей не было.

Марьяша взвизгивала от восторга и кидалась Таню-маманю целовать. А та в ответ тискала последыша своего: опосля Марьяны в положение-то больше не входила[4], зато Аринка уже была брюхата Иваном – они с Федькой, поди, лет с четырнадцати миловались. А и то, как не миловаться, когда с утра до вечера рядом, и рука сама тянется к потаённым и таким желанным местам?

…Кузьма раскурил трубку, передал сыну. Тот затянулся пару раз и отдал Ивану. Иван тоже пустил струйку дыма и вернул трубку деду. После чего Фёдор раскрыл свой кисет и набил свою трубку. Иван сделал то же самое. От трубки деда раскурили свои и задымили.

Молчали.

Из недалёкого Китайского квартала долетал какой-то скандальный шум. Из далёкого городского парка доносились звуки духовой музыки: по воскресеньям там играл оркестр. В летней кухне Арина Григорьевна с матерью и дочкой мыли посуду и о чём-то негромко разговаривали.

– Дак за что вы китайцам мурцовки дали? – нарушил молчание дед, почёсывая рыжую бороду, в которой, похоже, не было ни единого седого волоска. У Фёдора и бороду, и чуб – тоже рыжие – пробусило инеем, а у деда – нет!

Иван поперхнулся дымом и закашлялся. Онто думал, что про драку никто не вспомнит, и всё быльём порастёт.

Дед терпеливо ждал, пуская дымок самосада.

– Сами напросились, – откашлявшись, просипел Иван. – Захотелось им казакам головы отрезать, а баб казацких себе забрать.

– Ишь ты! Поделом, значит, получили. Токо ты, Ванёк, ходи сторожко. Они людишки злопамятные…

– Ну не все ж, – возразил Иван. – Вон Сюймин, какой же он злопамятный?

Ван Сюймин, сапожных дел мастер, был закадычным другом деда Кузьмы. Его семейство – жена Фанфан, дочка Цзинь и сын Сяосун – жило неподалёку: в Китайском квартале у них был свой двор – две фанзы с переходом и крохотный садик. Ваны дружили и с Саяпиными, и со Шлыками, вместе отмечали праздники: русские у казаков, китайские, соответственно, у Ванов. Ну и молодёжь друг друга не сторонилась: у Ивана и Цзинь закручивалась любовь, Еленка с Сяосуном сызмала играли вместе.

– Сюймин – добрейшей души человек, – согласился дед Кузьма. – Можно сказать, редкостный.

– Вот видишь! А злопамятных и середь русских полно.

– Не полно, однако ж имеется. Но русские злы, да отходчивы, злопамятных мало.

– Хватит, батя, считаться, – сказал Фёдор. Он огляделся, нет ли поблизости лишних ушей, и продолжил вполголоса: – Есть дело посурьёзней. Мне атаман поручил набрать полсотни добровольцев и пойти в Сунгари. По́мочь охране требуется. Вот и Ванюшку возьму с собой.

– Какой же он доброволец? – ухмыльнулся дед. – Он теперича рядовой казак Первой сотни Амурского Первого казачьего полка.

– Это атаман решит. Даст отпуск и вся недолга.

– Бать, а Пашку с Илькой возьмёшь? – обеспокоился обрадованный новостью Иван.

– Тихо ты! Ильку возьму, а Пашку… – Фёдор затянулся, пустил дымок и покрутил чубатой головой. – Он же хромой.

– В седле сидеть может не хуже других, – заступился Иван.

– Дело не в хромоте, – сказал дед. – Мутный твой Пашка.

– Это как? – обиделся Иван за самолучшего другана. – Пашка – весь нараспашку! Он за меня…

– За тебя? – Дед тоже пыхнул дымом и разогнал его рукой. – Ну-ка, поведай, кто драку с китайцами учинил? Кто был первый?

– Н-ну… Пашке показалось, что китайцы иванятся[5] перед нами… он и врезал…

– Он, значит, врезал, а дрались вы с Илькой?

Так оно вообще-то и было. Пашка больше подзуживал, чем кулаками махал.

– Откуда, дед, ты всё знашь?

– Сорока на хвосте принесла.

Иван хотел взбрыкнуть, но вдруг вспомнил про Цзинь и сник: как же он её оставит в такое время тревожное?

Дед словно учуял беспокойство внука, похлопал его по колену:

– За деваху свою не печалуйся. Ванам завсегда подмогнём. Мы ж с Сюймином не разлей вода.

5

– Цзинь, колокольчик мой золотой, не хмурься… Ну вот, уже и насупилась, как тучка дождёвая, того и гляди прольёшься… Улыбнись, солнышко! Я ж не насовсем уезжаю.

Они сидели на склоне холма среди кустов дикой смородины, невидимые с любой стороны. Зато для них открывался прекрасный вид на город, похожий расчерченностью улиц на военный лагерь, на широкий Амур и кучку серых мазанок на другом берегу – там был городок Сахалян. За Сахаляном тёмно-зелёной, переходящей в тёмно-синюю, тучей лежала тайга.

С недавних пор это было их любимое место. Его нашёл братишка Цзинь пятнадцатилетний Сяосун. Смышлёный и очень наблюдательный, он давно приметил, что Иван и Цзинь маются без места, где могли бы уединиться без риска попасться на чьи-нибудь недоброжелательные глаза. И в конце жаркого апреля, когда быстро высохшая земля покрылась буйной травой, а деревья и кустарники – густой листвой, Сяосун с таинственным видом подошёл к сидящей на скамейке в крохотном садике Ванов парочке и заявил:

– У меня есть подарок.

– Замечательно! – хмуро сказал Иван, который не смел даже дотронуться до руки Цзинь. На виду у всех она держалась очень строго. – Кто подарил?

– Я вам хочу сделать подарок.

– Нам? – удивилась Цзинь и подняла на брата большие лучистые глаза. Они были чёрные, но, отражая свет, походили на маленькие солнца. – Ну, делай.

– Да уж, давай дари, – подхватил Иван.

– Идите за мной и ни о чём не спрашивайте.

Они переглянулись, но встали и пошли.

Шли долго. Сначала до конца улицы, потом обогнули тюремный двор, спустились в долину и стали подниматься по склону холма, почти продираясь сквозь заросли дикой малины и смородины.

– Долго ещё? – не выдержал Иван.

– Потерпи, ещё немного, – отозвался Сяосун и через пару секунд торжествующе сказал: – Вот!

Их глазам открылась маленькая, но такая уютная полянка, что Цзинь даже захлопала в ладоши и поцеловала брата в щёку. Она сразу поняла и оценила подарок.

Иван сел на землю и обвёл глазами открывшуюся картину:

– Здорово! – Увидел под кустом свёрнутый трубкой войлок. – А это зачем?

– Чтобы пигу не застудили, – для точности Сяосун хлопнул себя по заду, засмеялся и скрылся в кустах, не дожидаясь слов благодарности.

Без подстилки земля и верно оказалась холодноватой. Иван расстелил войлок, и они легли рядом. Лежали долго. Молчали и глядели в чистое небо – оно показалось совсем близким и тёплым. Потом как-то сразу повернулись лицом к лицу, и небо обрушилось на их неистовые объятия. Торопясь, путаясь в складках, они раздевали друг друга, потом со стоном и вскриками спешили отдать себя, ошибаясь от неумелости, чуть не плача из-за этих ошибок, и наконец затихли, прижавшись друг к другу.

Сколько так пролежали, неизвестно. По солнцу получалось – часа два. Разомкнули объятия и сели. Иван одной рукой обхватил плечи Цзинь, другой ладонью ласково провёл по её груди.

– Не надо, – сказала она, глядя перед собою. Уловила его недоверчивое удивление и пояснила: – Не то опять всё начнётся с начала, а я очень устала.

Иван убрал руку с её плеч, обхватил свои согнутые колени.

– Так вот она какая, настоящая любовь, – сказал, не поворачивая головы. – Я люблю тебя, Цзинь, и буду вечно любить.

– А я – тебя.

С того дня прошёл месяц. Ивана зачислили в рядовые Первого конного полка, начались учебные занятия, и встречи с Цзинь стали очень редкими. А тут ещё эта драка с последующей отсидкой в «холодной». Хорошо хоть одно: после зачисления в группу добровольцев Иван смог встретиться с любимой.

– А куда ты уезжаешь? – спросила она.

– Вообще-то секрет, но тебе скажу. Хунхузы объявились. Банда больно велика. Но кончится эта заварушка, мы возвернёмся, а в осень и поженимся.

– Нет, Ванья, не поженимся. – Цзинь произносила его имя почти по-китайски, Ивану почему-то это ужасно нравилось. – Твой фуцинь… твой отец… он будет против.

– Тятя? Да не-е… Ты ему нравишься. А ежели супротив будет, бо́гом обвенчаемся! Ну, вкрадче значит.

– Как же обвенчаемся, я же некрещёная?

– А ты покрестись, покуда я в отлучке. Церква-то вона – рукой подать. Батюшка святый токо радый будет. Ещё одну душу к Богу приведёт.

– Тоже бо́ гом? Мой папа… сильно огорчится.

– Как огорчится, так и порадуется… ну, само собой, опосля венчания. Так завсегда бывает.

– Как у тебя всё просто! Креститься – бо́гом, венчаться – бо́гом…

– Да уж, такой бежкий я!.. Ну вот, улыбнулась! Зазвенел мой колокольчик: Цзинь-Цзинь-Цзинь… Иди ко мне, золотинка моя, обойму покрепче да нацелуюсь досыта. Давай цюнь[6] раскроем, покажись во всей красе – дай на её наглядеться…

Цзинь вдруг застеснялась:

– Стыдно, Ванья!.. Вдруг заметят…

– Да кто ж тут заметит? А я уж так соскучился – силов нету!

Иван развязал пояс на платье Цзинь, распахнул его, под ним обычно было шёлковое бельё чжундань – на этот раз сразу открылось прекрасное девичье тело. Иван задохнулся от восторга и приник губами к её груди.

– Ох, Ванья, и я скучаю… – Она обняла его рыжую голову. – Сильный ты… М-м-м… О-о-о… Хорошо-о-о… – И вдруг вздрогнула. – Ой, ветка хрустнула! – Цзинь попыталась отстранить его. – Пусти, увидят…

Снова хрустнула ветка: кто-то шёл напролом и прямо к ним. До Ивана наконец дошло, что надо привести себя в порядок.

– Запахнись, я тож приберусь…

– Не бойтесь, это я, – послышался знакомый голос.

Иван засмеялся:

– Э-э, да это свой гаврик.

Из зелени вынырнуло лицо Сяосуна. На нём явно читался испуг. Мальчишка быстро заговорил по-китайски, Цзинь ответила, старательно завязывая пояс платья.

Иван тоже раздражился:

– Чё-то стряслось, братальник? Да не лопочи, говори по-русски.

– Мама из города вернулась, послушала, что люди говорят, – заторопился Сяосун. По-русски он говорил лучше Цзинь. – Сказывают: цюани Мукден взяли и христиан вырезали. Всех до единого! Даже китайцев не пожалели. Головы рубили, животы вспарывали…

– Цюани – кто это? Чё за звери?

– Цюани – это кулаки, их ещё боксёрами называют. Ихэцюани. Они весь Китай хотят от «заморских чертей» очистить. И от русских тоже.

– Неужто из-за этого зверствуют?

– Они себя называют Кулак во имя справедливости.

– Зверство не бывает справедливым.

– Не знаю. Люди говорят – я повторяю.

Цзинь слушала, и глаза её наполнялись испугом:

– А ты, Ванья, говоришь: креститься!

– Что?! – перепугался Сяосун. – Цзинь креститься?! Да ты что?! Нельзя, нельзя!! Цюани точно убьют!

Иван рассердился из-за испуга Цзинь:

– Ты ж сам сказал: они в Мукдене. А мы в Благовещенске, за тыщу вёрст, поди…

Сяосун не обратил внимания на его слова:

– Пойдём домой, Цзинь. Мама боится, что цюани здесь объявятся.

– Да с чего им тут объявляться?! За тыщу вёрст! – не унимался Иван.

– Цзинь, пойдём, дома ждут…

Цзинь встала. За одну руку её тянул брат, за другую держал Иван. Она выдернула обе, обняла голову любимого:

– Прощай, Ванья! Возвращайся скорее.

– Ну ладно… – неохотно согласился Иван. Но наказал: – Сяосун, береги сестру. Я люблю тебя, Цзинь!

– Я тоже люблю. Прощай!

В последних словах Цзинь было столько отчаяния, что невольно проявлялась ужасающая Ивана мысль: Цзинь он больше не увидит никогда! Иван гнал её от себя, она уходила, но снова и снова возвращалась, принося с собой всё большую горечь и тревогу. Перемогая себя, казак тем не менее собирался в поход: перековал лошадей, свою и отцовскую, проверил и починил сбрую, наточил шашки, перебрал и смазал карабины-кавалерки, пополнил запас патронов – всё делал сам, отцу было некогда, он ездил по станицам и посёлкам, собирал добровольцев. Хотя какие уж там добровольцы! Двенадцатого июня объявили мобилизацию по Приамурскому округу, и всем служилым казакам следовало стать в строй. Иван было решил, что поход добровольцев отменяется, и даже обрадовался, что не надо будет надолго расставаться с Цзинь, однако отец сказал, что пришла телеграмма об увеличении Охранной стражи железной дороги, и теперь писать просьбу об отпуске не требуется. Но поручение атамана равносильно приказу, оно остаётся в силе.

– Ты, сын, конечно, имеешь такое право – не идти добровольцем, а я тебя не могу принуждать, – сказал Фёдор, морщась, словно от сердечной боли. – Понимаю: зазноба, любовь и всё такое. Сам был молодым… Но эти боксёры угрожают нам, русским, нашему делу, а через нас – всей России, а Россия, тоись наша Родина, она куда важней всяких там отдельных любовей. Не будет её – не будет и нас.

Вот эти последние слова отца – «Не будет её – не будет и нас» – почему-то резанули Ивана по сердцу и оставили на нём отметину на всю жизнь.

6

Добровольцев Саяпин набрал быстро. Желающих оказалось много, потому отбор был жёсткий. Отсеянным строго-настрого наказывалось молчать. «Навоюетесь ещё», – говорил Фёдор недовольным, даже не предполагая, как скоро сбудутся его слова.

Недовольны были, само собой, жёны и дети уходивших в поход. Жёны плакали ночами, дети – днём: всё-таки на китайской территории шла война, и хотя Россия в ней вроде бы не участвовала, русские там были, и по ним наверняка стреляли, а пулям всё равно куда лететь и в кого попадать. Но вот казачкам и казачатам было далеко не всё равно. Они, конечно, понимали, что казакам по службе предписано, если нужно, за Отечество пострадать, однако угрозы земле российской не видели, а сказать людям всю правду Фёдор Саяпин не мог. Даже Аринушке свет Григорьевне, жене своей златовласой, бок о бок с которой прожил, почитай, с самого своего рождения – недаром отцы побратимами были, а матери-подружки чуть ли не день в день родили, – даже ей, от которой не хранил ни единого секрета, сказал всего несколько слов:

– Про поход, Аринушка, никому ни слова. Указ атамана!

Фёдор и его добровольцы помалкивали, а «Амурская газета» печатала новости из Китая, и они отнюдь не радовали. Более того, до слёз тревожили жён и матерей уходивших на ту сторону Амура казаков.

Одиннадцатого июня боксёры вошли в Пекин, и там начались погромы иностранных представительств и убийства христиан – католиков, православных и протестантов. На улицах валялись изуродованные трупы стариков, женщин и детей, и боксёры с удовольствием фотографировались на их фоне.

– Ну как же такое возможно?! – поражались русские, видя эти фотографии в газетах. – Такой хороший народ, такие добрые люди! Откуда это зверство повылезло?!

– А чего вы удивляетесь? – говорили некоторые, более дотошные. – Думаете, наш народ не такой? Погодите, когда припрёт, такое дерьмо из нас полезет – многих в ужас приведёт.

Особую ненависть повстанцев испытали на себе китайцы – «прислужники белых дьяволов». Показательно был схвачен и публично на площади Тяньаньмэнь, что у южных ворот Запретного города, императорского комплекса дворцов в Пекине, распилен пополам деревянной пилой китайский сопредседатель Правления КВЖД Сюй Цзинчен.

Арина Григорьевна «Амурскую газету» не читала, но уши-то не заткнёшь – от соседей и знакомых прознала про эти ужасающие новости и, естественно, связала их с походом, куда собрались муж и сын. Слёзы, понятно, полились сами собой, но Фёдор обнял её, отвёл в сторонку, постояли они так несколько минут, ничего не говоря, и всё прошло. По крайней мере, для сторонних глаз.

Семнадцатого июня, ещё до восхода солнца, полусотня собралась на берегу Амура, версты полторы не доезжая посёлка Верхне-Благовещенского. Здесь и берег был подходящий – невысокий ярок, заросший тальником, и ширина реки небольшая, саженей сто – сто двадцать, да и глубина позволяла форсировать вместе с конями.

Казаки разделись догола, одежду, карабины и прочий скарб приторочили к сёдлам и пошли, ведя коней в поводу. Вода была прям парная, река подёрнулась белёсой дымкой, уже зарозовевшей в свете зарницы; тишина стояла такая, что ломило в ушах.

Шли молча, без лишнего плеска, даже лошади не дёргались, не всхрапывали. На матёре дно ушло из-под ног, пришлось плыть, держась за сёдла. Недалеко, сажен пятнадцать, поэтому снесло не очень. Правда малорослика Ильку Паршина быстрина оторвала было от седла и потащила, но шедший следом Иван успел ухватить товарища за волосы и вернуть на место. Спасённый не ругнулся даже шёпотом, только головой покрутил, словно проверил, всё ли на месте, и продолжил переправу.

Не прошло и четверти часа, как весь отряд собрался под прикрытием крупных дубов и вязов, которые вместе с мелким подлеском и кустарниками образовывали на берегу довольно густой лес. Тихо и сноровисто оделись, проверили снаряжение, чтоб, не дай бог, не звякнуло ненароком.

Заря уже разгорелась над далёким Благовещенском, который обозначился на её фоне чёрной полоской с ёлочными вершинками церковных колоколен и пеньком пожарной каланчи. Казаки все враз перекрестились на них – кто знает, доведётся ли вернуться? – и сгрудились возле Фёдора с молчаливым вопросом: что там дальше, командир?

Сотник отправил несколько казаков по разным направлениям – оберечь отряд от посторонних глаз – и, присев на поваленное дерево, развернул на коленях подробный план правобережья Амура. Войсковая старши́на не один год собирала сведения о нём по крупицам – от китайских крестьян, привозивших на продажу мясо, овощи и фрукты, от своих купцов, ездивших в Маньчжурию, от завербованных агентов и даже от пленных хунхузов. Имелись в этом плане и доли Саяпиных – Кузьмы и Фёдора, а также Григория Шлыка. План был начерчен землемером из городской управы, на нём хорошо были прорисованы прибрежные земли – фанзы, кумирни, торговые лавки Большого и Малого Сахалянов, что напротив Благовещенска, а также мелкие поселения цунь и даже отдельные цзунцзу[7] – дворы, постройки – ниже по течению вплоть до окружного городка Айгуна. Но, чем глубже в маньчжурские сопки – на юг и запад, тем карта становилась менее подробной: не хватало данных.

– Идём скрытно, – вполголоса говорил Фёдор, водя по плану узловатым указательным пальцем. – Эти тропы проверенные. Общее направление на Мэрген, дальше – на Цицикар. Будет много ручьёв и рек, с переправой решаем на месте. Сами ни во что не ввязываемся, наша главная задача – разведка. Оружие держать наготове: возможны нападения боксёров и хунхузов. Поэтому впереди, сажён за двести, пойдёт тройка дозорных, смена каждые два часа. Списки троек у старших. Привалы через каждые двадцать-тридцать вёрст. Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда с богом!

Ехали гуськом – где-то шагом, где-то лёгкой рысью; впереди колонны помощник командира подхорунжий Прохор Трофимов, замыкал движение Фёдор. Иван с Илькой были где-то в середине.

Мерный перестук копыт, покачивание в седле располагали к размышлениям и воспоминаниям. Фёдору припомнилось, сколько раз они с отцом и дядей Гриней Шлыком бок о бок ходили в походы против хунхузов. Пожалуй, не меньше сотни. Первые годы после войны, когда побили англичан и французов и начали застраиваться станицы по-вдоль Амура – отец сказывал, тогда ещё генерал-губернатор граф Муравьёв-Амурский в гости заглянул к первопоселенцам Благовещенска, – то время было тихое, спокойное. Может быть, потому что хунхузам грабить было нечего. Вот когда обжились, нарастили на кости мясцо да сало, тогда и хунхузы пожаловали. И он, Фёдор, уже подрос, лет шестнадцать или семнадцать стукнуло перед первым походом – в служилые не зачислен, а первых бандитов в могилку уже уложил. Правда, и сам ранен был. Как тогда Аринка за него слезьми заливалась, дядя Гриня грозился вожжами урезонить, ежели не перестанет…

Фёдор вздохнул: где они, те времена? Дядя Гриня уже десяток лет на городском кладбище, кстати, вернёмся – надобно могилку поправить, отец без него тоскует, и мамани пятнадцать лет как нет, от лихоманки сгорела, и бабушка Таня еле ходит…

Эх, время-времечко, куды ж ты торопишься?!

7

Таёжная тропа в обход Большого Сахаляна вывела к мелкосопочным отрогам Малого Хингана. Скорость скрытного передвижения была невелика – не больше семи-восьми вёрст в час, зато никаких нежелательных встреч до первого привала не случилось. Редкие поселения по пути осторожно осматривались дозорными – опасности для отряда они не представляли. Это были цзунцзу – крестьянские хозяйства, похожие на казачьи хутора: обычно несколько жилых фанз в окружении заво́дней-сараюшек и хлевов для домашних птиц и животных, главным образом свиней, овец и коз. Тягловые – волы и лошади – имелись далеко не у всех: небольшие поля гаоляна, сои и пшеницы обрабатывались вручную, как и огороды.

Совсем как у нас, подумал Иван, услышав очередной доклад дозорных о китайских хуторах. Отец с Трофимовым поменялся местами, и Иван перебрался к нему поближе. В Китае он был впервые, поэтому всё было внове. Он ехал, чуть приотстав, за отцом и внимательно вникал во все тонкости командования полусотней – не сомневался, что пройдёт какое-то время, и он тоже пойдёт по пути казачьего офицера. Да, впрочем, уже пошёл! Как дед Кузьма, закончивший службу подъесаулом, как сотник отец, как второй дед Григорий Шлык, маманин тятя, подхорунжий, погибший десять лет назад от пули хунхуза.

Иван вспомнил, как убивалась бабушка Татьяна над телом мужа, с которым прожила душа в душу аж тридцать лет, и поёжился: это ж надо – любить целых тридцать лет! И тут же усмехнулся: а чему ты удивляешься? Вон дед Кузьма бабушку Любу тоже любил-жалел, правда, помене годков, но дед не стал вдругорядь жениться, хоть и мог. Опосля Любы ему никто не нужон был, всю остатнюю душу на сына положил, а дале на внуков – на него, Ивана, и на Еленку, сеструху младшую. Внуков могло быть и поболе, да брат Петрик утонул в девять лет, а ещё три сестры умерли совсем во младенчестве.

Стой-постой, а как будет у него и Цзинь?! И кровь бросилась Ивану в лицо, ажно жарко стало от стыда: как же случилось, что за всеми хлопотами-сборами в поход, за переживаниями из-за невыплаканных слёз мамани мысли о Цзинь как-то незаметно уползли – то ли вглубь, то ли в сторону?! Не пропали, не стёрлись, а именно уползли, будто и не были главными всего-то пару дней назад. А вдруг и верно сказала Цзинь, и они больше не увидятся никогда? Вдруг его, Ивана, убьют, или, хуже того, семейство Ванов вернётся в Китай, пока он в походе, и останется молодой казак один-одинёшенек на всём белом свете…

Иван совсем было затосковал, но тут они вышли к сопкам, дозорные отыскали подходящий запа́док под скалой, и командир приказал обустроить привал для обеда. А Ивану выдал большой бинокль и послал его в паре с Илькой Паршиным на голую вершину сопки для кругового обзора. Крепко-накрепко наказал:

– Оттуда дорога на Айгун и Даянши должна быть видна. Последите за ней. Обо всём подозрительном немедленно докладывайте. И не вздумайте спать! Я проверю. И ежели что, дам такой мурцовки!

– Слушаюсь, господин сотник! – браво ответил Иван, а Илька повторил за ним, ещё и выпятив грудь колесом.

Фёдор ткнул Ильку кулаком, чтоб не придуривался, а на Ивана посмотрел подозрительно – не шуткует ли сын, но тот вёл себя, как полагается рядовому казаку перед начальством, и отец успокоился. Подумал: всё ж таки добрый казачок растёт – дюжой, не болтомоха, хотя за словом в загашник не лезет. Махнул рукой: марш-марш, казаки!

Иван с Илькой устроились на гольце, осмотрелись, выбрали позицию среди камней побольше, чтоб со стороны не было видно, пожевали всухомятку алябушек[8], посожалев, что чая-сливана[9]нет – запить лепёшку нечем, и занялись делом. Один смотрел в бинокль и говорил, что заметил, другой записывал сказанное в тетрадку. И так по очереди.

Хотя записывать, по правде, было нечего. Хорошо видная в бинокль дорога-колесуха пустовала, да и кому там сейчас ездить или ходить – время-то самое огородное: картошку надо отяпывать, морковку пропалывать, огурцы поливать. Крестьянам не до прогулок, а иных человеков тут отродясь не водилось. Ну окромя хунхузов – так то ж разве человеки?

Иван в очередной раз принял от Ильки бинокль, пробежал взглядом дорогу и глянул на соседнюю сопку – так, из любопытства. До неё версты три-четыре. Вершина её тоже было голая, если не считать нескольких кустиков. И среди этих кустиков он увидел людей – насчитал пятерых; они стояли в рост, не скрываясь, и тоже осматривались: видать, только что поднялись на голец. Несмотря на то, что солнце припекало, одеты были в мохнатые шапки и куртёхи-гулами козлиным мехом наружу. За плечами – ружья двуствольные, похоже, крынки[10].

Хунхузы!

Иван сунул бинокль Ильке:

– Следи за имя, а я – к сотнику! – и, подобрав шашку, сиганул по крутяку вниз.

Казаки уже закончили с обедом – кто-то лениво покуривал трубку, кто-то прибирался, Фёдор что-то писал в толстой полевой тетради, – как вдруг по верху скалы, прикрывавшей привал, защёлкали-посыпались мелкие камни, а вместе с ними чуть не на головы свалился Иван.

– Тятя, – вскочив на ноги, забыв про чин и звание, выпалил он, – хунхузы!

Все мгновенно подобрались, окружили Ивана, но молчали в ожидании командира – ему первое слово. Фёдор сунул тетрадь в полевую сумку, висевшую у него через плечо, не спеша повернулся:

– Хунхузы? Где они, сколько? Докладай коротко и ясно.

– На соседней сопке. Видели пятерых. Похоже, тоже следят за дорогой.

– Илька где?

– Остался следить.

– Схоронился?

– Само собой.

– Внимание! – Фёдор не повысил голос, но все его услышали и подтянулись. – Три очередные тройки дозорных – в разведку. Во все стороны! – Он подождал, пока назначенные в наряд скроются в чаще, и продолжил: – Костры погасить и засыпать, за собой всё прибрать – чтоб никаких следов не осталось. Особо беречь коней – хунхузы до них охочи. Ежели они следят за дорогой, значит, ждут добычу – из Цицикара в Айгун али обратно.

– Драться будем? – подал голос Трофимов, помощник из вахмистров, получивший звание подхорунжего по случаю похода.

– Не хочется, но следует быть годными.

Казаки шевельнулись, шумнули:

– Почто не хочется? Очень даже хочется!

Фёдор поднял руку – шум стих.

– Мы не знаем, сколько их, – веско сказал он. – Банды бывают многосчётны – вдруг они нам не по зубам? Ввяжемся и – всё! Взадпятки не получится. А у нас приказ: драка токо в крайнем случае. Ежели нападут – получат, однако сами не полезем. И хватит гимизить – беритесь за дело!

С двух сторон разведка вернулась быстро и безрезультатно. С третьей, от соседней сопки, – не пришла, но и звуков тревожных оттуда не донеслось.

– Ииэх, никак втюхались в засаду! – жахнул Фёдор кулаком по камню.

– Даже не шумнули, – досадливо скривился Трофимов. – Верняк: взяты на ножи! Казачки, казачки, настоящей войны не понюхали!

Подхорунжий был прав: Амурское войско войны не нюхало целых сорок два года, с самого своего основания. Отдельные схватки и стычки с хунхузами и контрабандистами не в счёт. Правда, банды бывали так занаряжены, что и регулярные войска могли позавидовать, и с ними велись кровавые бои, но казаки участвовали в них малым числом, главным образом помогали пограничной страже и линейным частям.

Теперь же полусотне противостояла, возможно, немалая банда, причём на своей земле, и от неё следовало ждать неслабого ответного действия. Фёдор быстро расставил казаков по схронам, подковой охватывавшим место привала, и наказал высматривать опасность вкруговую, потому как хунхузы придут, само собой, не кучно и не цепью, а тайно и, скорей всего, со всех сторон.

Они и пришли. Хорошо, что Илька Паршин разглядел с гольца движение в лесу.

– Господин сотник! – с воплем скатился он вниз. – Хунхузы идут!

– Ты чего базланишь?! – перехватил его подхорунжий. – Молчок!

– Хунхузы же… – растерянно бормотнул Илька. – Я доложить…

– Уже доложил, – Трофимов передал его подошедшему Саяпину.

– Много? – спросил Фёдор.

– Мелькают. И, похоже, обходят.

– А может, просто прочёсывают? – усомнился подхорунжий. – Не знают, где мы, вот и чешут тайгу.

– На нас всё едино выйдут, а у нас лошадей цельный табун. Их поберечь надобно. Занимаем круговую оборону! Ты, Трофимов, бери левое крыло, а я – серёдку и правое.

Однако боя как такового не случилось. В глубине леса неожиданно послышались пересвисты, да не простые, а рисунчатые: длинный, два коротких и снова длинный, и так несколько раз – и всё стихло. Бандиты исчезли.

Фёдор послал на голец Ивана. Тот быстро вернулся с известием: по дороге на Айгун появился обоз – много вооружённых, но явно не военных людей, несколько крытых повозок на конной тяге и три пушки, их тянут волы.

– Хунхузы на елани неподалёку от колесухи собираются, видать, ждали обоз, – закончил Иван и преданно уставился на отца: всё ли верно?

Сотник приказал собрать отряд, а сам задумался. Такого поворота он не ожидал. Что за обоз, что за люди? Не военные, но вооружённые! А кто сейчас в Китае не военный, но вооружённый? Само собой, перворядно хунхузы, но навряд ли бандиты друг на друга засады устраивают. Значит, боксёры, которым русские со своей железной дорогой как кость в горле. И плевали они на разные там договорённости! Так, дальше… Обоз идёт на Айгун. А для чего Айгуну пушки? На русской стороне против этого городка находится Маньчжурский клин, где живут тысячи китайцев и маньчжур, которые подчиняются айгунскому амбаню и которые могут по приказу из Айгуна или Цицикара выступить против русских. Правда, у них нет оружия, но трудно ли перебросить его через Амур? Да запросто, даже те же пушки. А с оружием и пушками – вот вам готовая армия! А чего хотят хунхузы? А хотят они пограбить. Вот и ограбят боксёрский обоз… Хотя, может, и не ограбят, а пойдут вместе с ними, но сначала постараются уничтожить казаков, которые не ко времени и не к месту оказались у них под рукой.

Надо уходить!

– А как же быть с пропавшими? – словно подслушав мысли командира, подал голос Трофимов. Все казаки уже собралась возле Фёдора, и подхорунжий спросил как бы от их имени. – Мы своих не бросаем.

– Это, товарищи, – наша общая боль. Однако они наверняка уже на небесах, а я не могу и не хочу из-за трёх крутелей[11] ставить под удар всю полусотню и наше задание, – угрюмо сказал Саяпин. Оглядел недовольные лица и добавил: – Но готов выслушать предложения.

– Они не крутели́, ты сам всех отбирал, – возразил Трофимов. – Нарваться на засаду может любой. А предложение имеется.

Подхорунжий оглянулся на товарищей, словно заранее ища поддержку, казаки сгрудились тесней и закивали: давай, мол, говори.

– Хунхузы нацелились на обоз, там вот-вот зачнётся заваруха – нам самое время вмешаться и поддать им жару.

– Мы не знаем, чё это за обоз, супротив кого он гонит пушки, – возразил Фёдор. – Спасём их, а они потом по нам и врежут.

– Спасать нет нужды, – заявил Трофимов. – Бить надобно всех и сейчас. – И ухмыльнулся: – На небе разберутся.

Подхорунжий снова оглянулся на товарищей – по казачьей груде прокатились одобрительные смешки.

Фёдор и сам был бы рад вмешаться, однако отрицательно покрутил головой:

– А ежели тут ещё кого-нито положим? Стоит оно того? Сами понимаете: не стоит! А потому приказываю: немедля собираемся и выступаем дальше, направление прежнее – на юг! Дозорной тройке обыскать место стоянки хунхузов – найти наших погибших. Найдутся – предадим земле по-христьянски. С богом, товарищи! Недовольные выскажутся на следующем привале.

8

И снова всё переменилось: видно, день такой выдался неустойчивый.

Полусотня не успела начать движение – появился запыхавшийся один из тройки дозорных:

– Нашли… нашли… лежбище!

– Бандиты есть? – первым делом спросил Фёдор.

Казак мотнул головой:

– Были… трое… манатки собирали… мы их – чик… – и показал, что произошло, чиркнув ладонью по горлу.

– Молодцы! – довольно выдохнул подхорунжий Трофимов. – А наши… Чё с имя?

Дозорный помрачнел:

– Давайте бежко[12] за мной, сами увидите. Токо тихо!

Стараясь не шуметь, отряд поспешил за дозорным. Коней вели в поводу.

Стоянка хунхузов была на большой поляне, окружённой старыми кондовыми лиственницами. Несколько шалашей и дымящихся кострищ, собранные в кучки, ещё не упакованные пожитки, три трупа в серых халатах дуаньда[13] и кожаных сапогах – всё Фёдор ухватил одним быстрым взглядом: это было не главное. Главное закрывали спины двух дозорных, стоящих с опущенными головами возле лиственниц. Когда подошли товарищи, они расступились, не оборачиваясь, и у Фёдора перехватило дыхание: на земле лежали обнажённые растерзанные тела, три молодых казака. Их не пытали, чтобы узнать какие-то секреты, а просто медленно убивали: полосовали ножами, вспарывали животы, отрезали мужские органы и головы. Рты были забиты тряпками – чтобы не слышны были крики. Тела залиты кровью, земля вокруг забурела, напитавшись ею.

Казаки обнажили головы, с минуту постояли молча. Тишину нарушили недалёкие выстрелы и вслед за тем пронзительно отчаянный голос Ивана Саяпина:

– Чё ж мы, так и уйдём?! А, братцы?!!

– Нет, теперь не уйдём! – яростно выдохнул Фёдор. – Казаки, на-конь! К бою, и никого не жалеть!

От лежбища до колесухи не больше версты отряд одолел, как показалось Ивану, почти мгновенно. И почти тихо – только дружно и глухо стучали копыта. Лес был негустой, кустарников мало – промеж стволов в атаку шли как бы лавой. И атаки этой хунхузы явно не ожидали.

На дороге уже закрутилась настоящая заваруха. Обозники оказались не замурдоченными работой бессловесными перепуганными крестьянами, с какими часто имели дело грабители, – эти были вооружены фитильными мушкетами и кремнёвыми аркебузами, пиками и копьями, мечами и ножами. Было и другое оружие, которым его хозяева не собирались или не умели пользоваться, но обнаружилось оно уже потом, когда всё закончилось.

А пока всё только началось.

Вырвавшись из леса на дорогу, казаки, не сговариваясь и не ожидая команды, на скаку вскинули карабины, и на дерущихся обрушился град пуль. И каждая нашла свою жертву.

Кто успел перезарядить, выстрелил и второй раз, но в дело главным образом пошли шашки. Казаки как черти вертелись между возами, рубя всех, кто попадался под клинок. Ни обозники, ни хунхузы не оказали даже малейшего сопротивления – настолько они были ошарашены. Кто-то пытался поднять руки, умоляя о пощаде, но это было, всё равно что просить снисхождения у тайфуна.

Атака, а точнее сказать резня, длилась не больше десяти минут. Казаки прошлись между возами в поиске недобитых – поганое это дело приканчивать раненых, – но то ли таких не оказалось, то ли хорошо притворились, добивать, слава богу, никого не пришлось.

Фёдор и Трофимов остановились возле пушек. Это были давно устаревшие, чугунного литья с украшениями в виде сказочных драконов, стволы, заряжавшиеся через дуло. Привязанные верёвками, они лежали на деревянных лафетах с огромными колёсами и выглядели не страшно, а скорее смешно.

– Зачем же их тащили к Амуру? – задумчиво спросил подхорунжий. – Чё ли нам готовили гостинец?

– Не готовили, а готовят, к бабушке не ходи, – откликнулся Фёдор. – На Маньчжурский клин нацелились. Боксёры, дьявол их побери! Но у меня другой интерес, за каким лешим эти страшилки понадобились хунхузам. Для грабежей они мало годны.

– Господин сотник!.. Господин подхорунжий!.. – виляя меж возами, примчался Илька Паршин. – Мы с Иваном там такое нашли… Такое!.. – Он пытался руками изобразить что-то необычайное, но не сумел и сник: – Айдате, гляньте сами.

Илька привёл командиров к большой крытой повозке, на облучке которой сидел Иван, отмахиваясь от подступавших казаков:

– Погодьте, товарищи! Вот придёт Фёдор Кузьмич, он и решит…

Что именно решит отец, Иван не уточнял, но казаки заглядывать в нутро повозки не решались, а топтались возле – кто курил, кто чистил клинок от незасохшей крови, а кто-то с деланым вниманием рассматривал пустынную дорогу: не показались бы нежеланные свидетели.

– Ну и чё тут у вас? – с нескрываемым интересом подошёл Фёдор к сыну, а подхорунжий, не дожидаясь ответа, откинул брезентовый полог.

Откинул и аж присвистнул: прямо в лицо ему глянули две тупые морды иноземных военных зверюг – пулемётов «максим». Редкостные аппараты! Фёдору довелось увидеть один такой вживую на военной выставке в Хабаровске, а с подхорунжим оба рассматривали их на рисунках в «Новостях военной техники», присланных в войско. Там же говорилось про их сумасшедшую убойность. Где только их боксёры раздобыли, и кому они понадобились на российской границе? Уж не замышляется ли нападение с целью захвата Приамурья?

– Вона чё-о… – протянул Фёдор. – А я всё не мог в голову взять: для чего хунхузам обоз спонадобился? Небось и патроны к ним имеются?

– Да всего полно! Почитай, в каждом возу! – заторопился Илька. Ему очень нравилось быть на виду. – Тута ящики с патронами и гранатами, тама – бонбы для пушек…

Он говорил правду: все пять повозок были загружены боеприпасами и оружием – вперемешку старым и новым. Пулемётов больше не было, но нашёлся мешок с револьверами – десяток кольтов и три маузера; патроны имелись и для них.

– И чё нам с имя делать? – обратился Фёдор не столько к подхорунжему, сколько к самому себе. Однако Трофимов принял вопрос впрямик.

– Возьмём один пулемёт, револьверы, гранаты, патроны – сколь сможем унести и сколь нам сгодится, а остатнее – схоронить надобно.

– Схорони-ить… Закопать, чё ли? Так у нас и лопат нету – шашками пушки не закопашь.

– Я с гольца озерцо видал, за кривуном… – подал голос Иван.

Он ещё не закончил, а казаки подхватились, забазлали:

– Дело говорит… Утопить – и вся недолга… А коняшек и волов на волю пустить – к кому-нито прибьются…

– Коняшки и нам сгодятся. А трупы с дороги убрать, – завершил галдёж Саяпин. – И товарищей наших, жизнь отдавших службе государевой, похоронить со всеми почестями.

…Да, денёк выпал, не дай бог ещё такой!

С одной стороны, Фёдор был очень недоволен случившимся, в первую очередь собой: поддался вспыхнувшей ярости и раскрыл раньше времени появление русского отряда на вражеской территории. Теперь вот заметай следы не заметай – опытный дознаватель вмиг раскроет картину резни, а власти, само собой, не оставят её без внимания. Тем более, когда с юга, от Пекина, к границе движутся армады повстанцев, а цицикарский цзянь-цзюнь Шоу Шань, то бишь ихний губернатор, люто ненавидит русских и наверняка будет боксёрам всячески помогать. Кстати, не он ли задумал напасть на Россию? Если так, надобно готовиться к защите русского берега. Только вот как сообщить генералу столь важную информацию? Надо бы поскорее добраться до телеграфа, а он имеется на КВЖД. Если ещё имеется.

Единственное, на что есть надёжа, – при этаком замесе, что творится в Китае, откуда тут взяться опытному дознавателю?

С другой стороны, Фёдор был очень рад, что атака получилась без потерь да с завидной военной добычей. Волов, конечно, надо отпустить – на радость окрестным крестьянам, – а лошадей загрузить, приторочить на них добытое снаряжение. И на следующем привале с оружием разобраться по всей кондиции, чтобы в случае нужды пустить его в ход.

9

В жаркий четверг 21 июня отряд Саяпина вышел к посёлку строителей железной дороги неподалёку от городка Хурхура.

Позади были три дня пути по отрогам Малого Хингана, по таёжным тропам и каменным осыпям, через ручьи, речки и зыби-трясины. Были беспокойные привалы у костров и тревожные сны вполглаза на лапнике. Навьюченные оружием и боеприпасами лошади, оставшиеся от погибших казаков и благоприобретённые у боксёров, двигались тяжело и не позволяли идти рысью даже там, где возможно.

Накапливалась усталость, но никто не жалобился, да и как иначе? Казаки – служилый народ, обязаны переносить все невзгоды и напасти, а Фёдор к тому же отбирал самых крепких и надёжных и был уверен в них, как в самом себе. Даже в Ильке Паршине, казачке мелком и суматошном, но жилистом и преданном службе до последнего вздоха.

Небольшие городки Мэрген и Бутха остались далеко в стороне, а мелкие поселения, вроде того же Сахаляна, казаков не интересовали. Их население, конечно, могло присоединиться к боксёрам, потому как именно у него железная дорога отнимала землю и работу – и маньчжуры, и китайцы в этих краях были носильщиками и занимались извозом, – но малое число обездоленных, как думал Фёдор, опасности не представляло.

Однако то, что произошло в этот июньский день, резко переменило его отношение ко всему, что творилось в Китае.

На последнем перед посёлком привале сотник объявил, что отряду больше не надо таиться, поскольку на железке хозяйствуют русские люди, и они будут только рады приветить казаков. Полусотня взбодрилась, привела в порядок снаряжение, почистила оружие, а на подходе к посёлку Илька Паршин вдруг затянул:

Слава вам, братцы, герои амурцы,

Слава лихим казакам!

Полусотня дружно подхватила, на разные голоса да с присвистом:

Слава и честь пионерам Востока,

Слава Амура сынам!

Казаки приосанились, подкрутили усы – и тут перед ними открылась улица с потемневшими от погоды одинаковыми деревянными бараками по обе стороны и множеством бестолково бегающих и что-то кричащих людей.

Ехавший впереди Саяпин поднял руку – колонна остановилась, песня смолкла. Казаки всмотрелись в уличную кутерьму и как-то сразу все и всё поняли: это бесчинствуют боксёры.

В посёлке свирепствовал настоящий погром. Несколько сотен китайцев, вооружённых чем попало – от палок, вил и копий до кремнёвых ружей и таких же пистолетов, – подвалили откуда-то с юга и начали уничтожать всё подряд. Разворотили уже готовое полотно дороги, сбросили с рельсов несколько пустых вагонов – на гружённые стройматериалами платформы и на два паровоза, видимо, сил не хватило; перебили стёкла и разломали мебель в станционных постройках, изрубили телеграфные аппараты и вот добрались до жилого посёлка. Полтора десятка рядовых Охранной стражи во главе со старшим вахмистром – все в синих шароварах и, несмотря на жару, в чёрных куртках – и человек двадцать служащих КВЖД противостоять им не могли – сил хватало лишь на то, чтобы прикрывать семьи инженеров и техников, изгнанных из домов возле станции.

Повстанцы поначалу давили на отступающих криками и угрозами (стража не имела разрешения применять оружие, она лишь выставляла штыки), но в какой-то момент ярость боксёров выплеснулась выстрелом в стражника – тот упал, обливаясь кровью, обе противостоявшие толпы сразу рассыпались кто куда, и выстрелы загремели – вразнобой, но часто.

Отряд Саяпина появился неожиданно для обеих сторон. Казаки, помня о погибших товарищах и мстительной резне на колесухе, не стали дожидаться команды – они пришпорили коней, схватились кто за карабин, кто за шашку и врезались в беспорядочные скопления повстанцев. Стволы винтовок выплеснули огонь, клинки уподобились молниям – пошла веселуха!

– Стража, в атаку! Ура-а! – закричал моментально оценивший обстановку вахмистр, и его крик подхватили не только подчинённые, но и гражданские служащие.

Многие повстанцы бросились наутёк, но нашлись и такие, которые, истратив заряд кремнёвого ружья, превращали его в дубину, отбивая удары шашек и стараясь попасть прикладом в лошадиную голову. Кони всхрапывали, вставали на дыбы, но казаков, с малолетства приученных к седлу, сбить на землю было невозможно, и сверкающие клинки то там, то тут врезались в руки, плечи, спины боксёров, высекая ярко-красные струи. Получивший удар спотыкался, падал и уже был не опасен, даже если и шевелился.

Иван шашку из ножен не вынимал – не мог себя заставить рубить живое и беззащитное перед беспощадным лезвием существо. Стрелять – совсем другое дело. Он ходил с отцом на охоту и стрелял по лосям, изюбрям, кабанам, однажды и тигра положил. И сейчас выпускал пулю за пулей – по тем, кто сам поднимал ружьё или копьё, – с какой-то невероятной скоростью перезаряжая карабин. Злобы к ним он не чувствовал, не то что к хунхузам, – просто пришёл на помощь попавшим в беду соотечественникам, однако и жалости к падавшим под выстрелами не испытывал – помнил, что они тоже не божьи овечки.

…Скоро всё было кончено. При том невообразимом избиении с выстрелами, криками и свистом не столь уж и много оказалось убитых – раненых гораздо больше. Остальные повстанцы разбежались.

Среди казаков пострадавших не было, погибли несколько строителей и служащих дороги. Их прибрали оставшиеся в живых.

– Трофимов, займись боксёрами, убитыми и ранеными, – приказал сотник.

– А чё имя заниматься? Чё заслужили, то и получили, – попытался отмахнуться подхорунжий.

– Ты это, Прохор, брось. Всё ж таки люди, а не крысы.

– Дак они хужее крыс, Фёдор.

– Да, ведут они себя не по-человечески, – подошёл к ним путеец в куртке инженера, загорелый до смуглости, высокий и широкоплечий. Возраста примерно равного с Фёдором, но в чёрных волосах полно седины. – Начальник станции Вагранов Василий Иванович, – представился он и продолжил, обращаясь к Трофимову: – Но мы не должны им уподобляться. Я дал своим указание собрать и захоронить убитых. Жара, понимаете, оставлять непогребённые трупы опасно для живых.

– Слыхал, Прохор? Давайте подмогните.

Подхорунжий козырнул и ушёл.

– Помощник мой, Трофимов Прохор Степанович. Подхорунжий, – пояснил Фёдор. – Я – Саяпин Фёдор Кузьмич. Сотник. Направляемся в Сунгари, к генералу Гернгроссу. У вас по пути оказались.

– Очень вовремя по пути оказались, – сказал Вагранов, протягивая руку. – Уж и не знаю, что бы мы делали без вас. Позвольте от лица всех спасённых выразить вам и вашему отряду нашу горячую признательность.

– Да ладно, чё там. Али мы не русские? – Фёдор пожал крепкую сухую ладонь. – Вагранов, говорите? Фамилия мне ваша знакомая. Непривычная фамилия. Отец, помнится, сказывал про офицера при графе Амурском с такой фамилией. Родителям моим помог с венчанием.

– Да, мой отец служил у генерал-губернатора порученцем. А ваш, тоже припоминаю, один из первых амурских казаков. Отец говаривал про двух друзей-казаков…

– Вася! Василий Иванович! – подходя, прервал Вагранова молодой мужиковатый человек в куртке с петлицами строителя. – С тобой всё в порядке?

– В порядке, в порядке. Познакомьтесь, Фёдор Кузьмич: мой младший брат Дмитрий. А это, Митя, наш спаситель сотник Саяпин.

Фёдор и Дмитрий обменялись рукопожатием.

– Вы так появились, что невольно поверишь в Божью помощь, – с чувством сказал младший Вагранов. – Хотя Богу вряд ли было дело до нас.

Братья, а совсем непохожие, подумал Саяпин. На усмешливые слова Дмитрия о Боге не обратил внимания: мало ли кто и как относится к Всевышнему, был бы человек хороший…

– Что будем делать, Василий? Медлить нам никак нельзя! – не дал ему додумать Дмитрий. – Боксёры обязательно вернутся.

– Да, конечно, – заторопился начальник станции. – Фёдор Кузьмич, есть срочные новости из Сунгари. Надо нам собраться и обсудить.

Нам – это кроме Фёдора и братьев командир охраны старший вахмистр Николай Бояркин, подхорунжий Трофимов и глава китайской строительной артели Лю Чжэнь. Ихэтуани избивали, а то и убивали китайцев, которые пошли работать к русским на строительстве железной дороги, они считали их подлыми предателями Поднебесной империи. Рабочие, в свою очередь, ненавидели повстанцев. Поэтому участие Лю Чжэня в совещании было отнюдь не лишним.

Посылали ещё за электротелеграфистом – тоже не рядовой служащий, – но тот был убит, защищая телеграфную аппаратуру.

Собрались в разгромленном кабинете начальника за уцелевшим столом. Сидели на том, что удалось подобрать по комнатам, – кто на стуле без спинки, кто на скамье, кто на табуретке с обломком доски вместо сиденья.

Василий Вагранов коротко и чётко рассказал о сложившейся на утро 21 июня ситуации в Китае и вокруг КВЖД.

Ихэтуани обложили почти всю Порт-Артурскую линию железной дороги и теперь надвигаются всей массой на Западную. Однако руководство КВЖД и министерство иностранных дел России почему-то считают, что боксёры не посмеют развязать настоящую войну с русскими.

– Но вот последняя новость, – криво усмехнувшись, сказал начальник станции. – Телеграфист успел принять свежайшую. Сегодня утром цинское правительство объявило войну всем государствам, чьи войска в том или ином виде находятся на китайской территории. Получается, что и России. Императрица Цыси подписала «Декларацию о войне», в которой напрямую поддержала повстанцев. – Вагранов вынул из внутреннего кармана сюртука сложенный вчетверо лист бумаги с иероглифами, развернул и прочитал:

– «Иностранцы ведут себя агрессивно по отношению к нам, нарушают нашу территориальную целостность, топчут наш народ и забирают силой нашу собственность… К тому же они… богохульствуют над нашими богами. Поэтому отважные последователи-ихэтуани сжигают церкви и убивают христиан».

Фёдор Саяпин крякнул от неожиданности, подхорунжий шёпотом выругался, а Дмитрий Вагранов громко сказал:

– Нашим миролюбцам – наука. А боксёры – идиоты, с кем связались! С кровавой императрицей! Коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Я вообще-то крайне удивлён «Декларацией», – сказал Василий Вагранов. – Я проследил весь путь Цыси, она все сорок лет своего правления стремилась приобщать древний Китай к европейской культуре, и вдруг такой поворот.

– Александр Первый, Благословенный, слыл либералом, окружил себя прогрессивными людьми, а батюшку, то бишь императора Павла Первого, убил, – усмехнулся Дмитрий. – Какой, однако, поворот! Не-е, не зря Цыси слывёт кровавой.

Вахмистр вскинулся было против явного вольномыслия, но под суровым взглядом Василия стушевался, развёл руками и снова аккуратно примостился на стуле без спинки.

– Вернёмся к нашим баранам, – продолжил начальник станции. – Главный инженер КВЖД господин Югович ещё два дня назад призывал соблюдать порядок и не поддаваться панике. Но опять же сегодня утром, до нашествия, мы получили телеграмму о подготовке эвакуации. Все участки дороги к западу от Цицикара должны сняться и двигаться к Забайкалью, к Цурухайтую. Нам тоже полагалось следовать туда, но есть сведения, что соседняя станция Турчиха захвачена боксёрами и китайскими войсками, а это значит, что путь на запад нам закрыт, остаётся идти к Сунгари. Поскольку Россия формально теперь находится в состоянии войны, не исключено, что маньчжурские цзянь-цзюни двинут подчинённые им вооружённые силы на захват имущества и самих служащих КВЖД. Не скажу за всю дорогу, но мы надеемся лишь на Охранную стражу, то есть на вас, старший вахмистр Бояркин, и теперь на казаков сотника Саяпина.

Называя фамилии, Вагранов уважительно наклонял голову в их сторону. Старший вахмистр Бояркин вскочил и щёлкнул каблуками, а Фёдор кивнул и сказал:

– Гимизить некогда. Боксёры очухаются и вернутся. И тогда нам несдобровать.

– А я о чём говорю? – вмешался Дмитрий. – Несдобровать! – И ухмыльнулся.

Фёдор сурово глянул на него:

– Чё тут смешного?

– Я не смеюсь, а печалюсь, – Дмитрий посмотрел в упор – глаза в глаза: – Боксёры рушат свою империю, а русские – рабы такой же империи – им пытаются противостоять. Правильно, что нам несдобровать. Надо уходить как можно быстрее!

Фёдор покачал головой:

– Непростой, однако, вы парень. – И закончил: – Объявляйте срочно сборы.

– Да, – подхватил Василий Вагранов. – Надо составить эшелон. Пяти вагонов хватит, как думаешь, Митя?

Ясно было, что он пытается сгладить впечатление от неуместной речи брата.

– На рельсах остался один пассажирский, – хмуро сказал Дмитрий. – Придётся поднимать сброшенные или разгружать уцелевшие. Причём вручную – мотокран разбит.

– Ежели цицикарский цзянь-цзюнь против русских… – начал Бояркин, но Дмитрий бесцеремонно и грубо перебил его:

– Ты что, не понял?! Ещё как против! Они же все друг за друга! Василий, что там было написано в китайской листовке? Кто-то расклеил на стенах их дацзыбао, – пояснил он Фёдору, тем самым как бы признавая его старшинство и своё подчинение.

Начальник станции достал из кармана мундира ещё один листок с иероглифами и прочитал:

– «Если вы, грязные собаки, не уберётесь сами с нашей земли, высокочтимый цзянь-цзюнь Шоу Шань сровняет с землёй порт и город Сунгари, уничтожит всех русских и победоносно войдёт в Хабаровск». Это – в дацзыбао. А дня три назад Шоу Шань уверял нашего главного инженера, что объявил мобилизацию в своей провинции для охраны русских от мятежников.

– Вот сука! – сказал Трофимов и сплюнул в угол, заваленный обломками мебели. – Близирник! Куда ни глянь – сплошная врань.

– До Хабаровска у него руки коротки, а Сунгари напакостить может, – вздохнул Фёдор. – Но у меня, Василий Иванович, на уме другое. Цицикар – столица провинции, и китайских войск там что блох на дворняге. Эшелону нашему не прорваться, надобно в обход. Собрать по округе лошадок, найти проводника и идти караваном. Долго, трудно, однако надёжней, чем приехать прямо в лапы этого Шоу Шаня.

– Не скажите, – возразил Дмитрий. – Сами говорите: нужен проводник. А где гарантия, что он не приведёт нас прямиком к боксёрам? Даже наши рабочие-китайцы, и те косятся, хотя им от боксёров тоже не поздоровится. Прости, Лю Чжэнь, речь не о тебе.

– Но и помощи нам ждать неоткуда, – подал голос вахмистр – Стражников на участках слишком мало, и оружия хорошего тоже нет. Я полагаю, что охранный гарнизон Цицикара станцию держит, и нам надо лишь до него добраться…

– Мозоно саказать? – неожиданно прервал вахмистра китайский артельщик.

– Слушаем вас, господин Лю, – подчёркнуто вежливо отозвался Василий Вагранов.

– Цюани убивают восех, кото с лусскими. Спасити нас мозет толико Сунгали. Лю Чжэнь поидёт в Анъанси чженча… лазаведать. Лю Чжэнь не чумай… не пеледавать… не пледавать… Лю будет чжусянбинь, доболоволец.

– Чё за Анъанси? – насторожился Фёдор. – Нам в Цицикар надо.

– Анъанси – это станция Цицикара, – пояснил Василий. – Сам город в двадцати пяти верстах от неё. Так по плану.

– По плану – значит, по плану. А китаец дело говорит. – Фёдор хлопнул Лю Чжэня по плечу, да так, что тот согнулся. Но не испугался, а закивал, понимающе заулыбался. – Пущай сходит вкрадче. А покуда разведывает, соберём всё, что вывезти надобно, загрузимся. И оборону соблюдём, само собой.

Возражений не последовало. Василий Вагранов и Фёдор, говорящие по-китайски, подробно разъяснили Лю Чжэню, что именно требуется разузнать на станции. Василий хорошо помнил схему путей, нарисовал, как расположены рельсы и какие стрелки перевести, чтобы открылся сквозной путь.

Проводив китайца, Фёдор покачал головой:

– Думаете, проскочим?

– Они же не ожидают от русских такой наглости, – усмехнулся Василий. – Путь от нас идёт под уклон к реке Нэньцзян, там большой мост, за ним начинается посёлок при станции. Если боксёры путь не разобрали, то Лю Чжэнь стрелки выставит как надо, он мужичок головастый. Выйдем в ночь и пролетим, как на крыльях. Так что давайте займёмся своими делами. Вы с Бояркиным – охраной, а мы с Дмитрием – всем остальным.

10

22 июня, на следующий день после объявления войны всем странам, чьи войска находились на территории Китая – то есть Англии, Франции, Германии, России, Северо-Американским Соединённым Штатам, Италии, Японии и Австро-Венгрии, – несколько тысяч боксёров и солдат окружили железнодорожные бараки Ляояна, станции Южно-Маньчжурской железной дороги, проще говоря, Южной ветки КВЖД.

О приближении китайцев русские были предупреждены почти за час до нападения, и поэтому в бараках успели собраться служащие с семьями и стражники, командовать которыми взялся глава охраны Порт-Артурской линии полковник Мищенко. Он приехал со станции Телин на мотодрезине в сопровождении пятерых подчинённых – с проверкой боеготовности поста охраны. По всем участкам КВЖД накануне прошла концентрация отрядов стражи, прежде распылённой вдоль дороги. Теперь их сосредоточили на важных опорных точках. Вот и в Ляоян стеклись группы стражников из ближайших мелких станций и разъездов. Набралось двести человек. Вооружение – винтовки Бердана с двумя десятками патронов в подсумке, револьверы Кольта и шашки против тысячных толп боксёров, поддержанных солдатами регулярных войск, – как говорится, не ахти, но что поделаешь, придётся воевать с таким.

Гражданские – сто сорок служащих с семьями и десяток китайцев-строителей – вообще безоружны, не считать же за оружие несколько охотничьих двустволок и ножей. Но чтобы они не чувствовали себя обузой для военных, которые будут их защищать, полковник решил занять их полезными делами. Необходимо было обеспечить по возможности личную безопасность, в первую очередь – детей и женщин. В двух соседних бараках были полуподвалы. В них и разместили семьи, собрав туда матрасы, подушки, одеяла и вообще всё мягкое, что могло служить подстилкой на сыром и холодном полу.

Учитывая, что бараки были бревенчатые, и боксёры могли попытаться их поджечь, Мищенко приказал устроить вокруг что-то вроде баррикад – из различного металлического лома, тачек, тележек, даже неиспользованных рельсов. Исполнять бросились служащие КВЖД и китайцы-строители.

На чердаки он отправил лучших стрелков, строго-настрого наказав беречь патроны и отстреливать командиров и наиболее активных повстанцев.

– Господин полковник, ваше высокоблагородие, – подбежал вахмистр Одиноков, из местной охраны, – что делать с лошадьми?

– Какими лошадьми? – не понял Мищенко.

– Строительными. Их тут целая конюшня. Не оставлять же боксёрам.

– Лошади могут нам понадобиться, – раздумчиво сказал полковник, – если удастся эвакуироваться. Загоните их в третий барак и заприте как следует. Да задайте корма и воды.

С лошадьми едва не опоздали: только-только Одиноков запер двери в барак на огромный замок и повесил на стену большой лист бумаги со словом «ЧУМА» на русском и китайском – 瘟疫 – языках (это напугает – подсказал китайский рабочий), как с крыши раздался крик сторожа-наблюдателя:

– Идут! Боксёры идут!

К нему прибавился другой:

– А с ними солдаты!

Мищенко проводил совещание с командирами групп стражников, собравшихся в Ляояне, размечал точки, с которых удобней вести огонь. Крики наблюдателей не вызвали паники, только лица у всех обострились, взгляды стали жёстче.

– По местам, господа, работаем, – спокойно сказал Мищенко. – Помните сами и передайте подчинённым: за нами наши женщины и дети, здесь мы – Россия. С нами Бог! Умрём, но не сдадимся.

– Стойте! Подождите!.. – неожиданно раздался женский крик от входных дверей. – Да пустите же!

– Что такое? Пропустите! – приказал полковник охранникам у входа.

В комнату не вбежала, а ворвалась молодая женщина – вся в чёрном, от платка на голове, из-под которого на висках выкрутились смоляные пряди, до сапожек, выныривающих заострёнными носками из-под отпахнувшейся в решительно-быстром шаге чёрной юбки.

– Ваше высокоблагородие, господин полковник, – ещё не дойдя, громко заговорила женщина, – дайте мне ружьё, хоть крынку, хоть бердану, я хорошо стреляю. Отправьте меня к стрелкам, я не подведу.

Вглядываясь в миловидное раскрасневшееся лицо, Мищенко подождал, пока она приблизится, и только после этого спросил:

– Кто вы и чего хотите?

– Чего хочу, я уже сказала, – резко ответила она. – Зовут Марьяна. Я – дочь амурского казака Григория Шлыка, служу на КВЖД телефонисткой. Стрелять умею с детских лет, отец научил. Белку в глаз не бью, но несколько волков и одного медведя уложила. Что ещё вас интересует?

Полковник невольно ей залюбовался, даже машинально подкрутил кончик уса. Всё-таки двухгодичная разлука с семьёй, проживающей в Дагестане, в русской крепости Темир-Хан-Шура, заставляла его время от времени обращать внимание на представительниц противоположного пола, но красивых среди них было маловато, а свободных, с которыми могли бы сложиться романтические отношения, вообще не встречалось. Сейчас же, столкнувшись взглядом с напором её тёмно-карих, почти чёрных глаз, он ощутил, казалось, забытое волнение от предчувствия какого-то необыкновенного события. Именно это предчувствие заставило его задать следующий, почти нескромный вопрос:

– Вы… замужем?

И получил заслуженно отбривающий встречный, заставивший покраснеть бывалого солдата:

– Это имеет какое-то отношение к стрельбе по врагу?

– Нет-нет, – поспешил он замять свою неловкость, – извините, ради бога.

Их разговор задержал собравшихся уходить командиров, они, конечно, заметили смущение полковника и поспешили исправить положение. Кто-то сказал «Поспешим, господа!», кто-то обратился к Мищенко с мелким вопросом, а один взял стоявшее в углу ружьё Бердана и вручил Марьяне со словами:

– Китайцы на подходе. Вот и покажите ваше мастерство.

Марьяна приняла оружие, быстро осмотрела, проверила затвор, удовлетворённо хмыкнула и спросила:

– А патроны?

Мищенко поспешил вручить ей подсумок, оказавшийся наготове. Видимо, он оставлял берданку себе, на всякий случай, однако ситуация вынудила уступить – не даме, а бойцу, ибо он своим обострившимся за годы военной службы чутьём уже определил: она – настоящий боец. И почувствовал что-то ещё, пока неопределённое, но очень важное, оно, это важное, отразилось в его взгляде, потому что, принимая от него подсумок с патронами, Марьяна вдруг смутилась, резко повернулась и выбежала из комнаты.

Спустя полчаса первыми же выстрелами она уложила нескольких повстанцев, заставив уважительно посмотреть на неё бывалых стрелков. Мищенко специально поднимался к ней на крышу, чтобы убедиться в её боеспособности, и был поражён, увидев, с какой скоростью она перезаряжала винтовку.

– Марьяна, вы этому научились на телефонной станции? – грубовато пошутил он.

– Да, ваше высокоблагородие. Иногда такой вал звонков, что только успевай переключать.

Марьяна посмотрела на удивлённое лицо полковника и расхохоталась. Потом резко посерьёзнела и предложила:

– Закажите, кого из этих, – кивнула в сторону противника, – подстрелить.

– До них шагов триста, не меньше, – засомневался Мищенко. – Неужели достанешь? – Он незаметно перешёл на «ты».

– Вот и посмотрите, – отозвалась Марьяна.

– Ну-у… тогда вон видишь: в мундире офицера?

Среди повстанцев и солдат, укрывавшихся за постройками и кустами, мельтешил некто в зелёном мундире с бамбуковой палкой – явно командовал.

– Вижу.

– Попробуй его снять.

– Тут и пробовать нечего, – хмыкнула Марьяна.

Она прицелилась, почти приложившись щекой к ложу винтовки, и хлёстким кнутом ударивший выстрел подкосил ноги офицера – тот запрокинулся и рухнул на спину. Вокруг него забегали солдаты.

Марьяна открыла затвор, выбросивший отработанную гильзу, вложила новый патрон и лёгким движением – раз и два! – заперла замок.

Прицелилась, ещё один удар кнута, ещё один, на этот раз здоровенный боксёр, улёгся под куст акации.

– Ловко! – только и смог произнести Мищенко.

Три дня тысячное скопище боксёров и солдат не могло взять два барака. К счастью, пушек у них не было, но ружейной стрельбы хватало. Поначалу были и гранаты, но они быстро закончились. Бревенчатые стены бараков выдерживали и пули, и осколки гранат. Зато выстрелы стражников из окон и с чердаков оказались настолько успешными, что вынудили осаждавших держаться от бараков на приличном расстоянии и искать укрытия. Были попытки поджечь строения с помощью горящих факелов, но, после того как несколько факельщиков полегли, не успев даже их бросить, от этой затеи отказались.

Однако без жертв не обошлось. Сколько полегло с китайской стороны, осталось неизвестным, а отряд Мищенко потерял пять стражников тяжело раненными. Случайные, видимо, срикошетившие пули китайцев унесли жизни двух детей и трёх рабочих; несколько человек также получили ранения разной тяжести.

В поздний вечерний час, когда китайцы, оставив часовых, улеглись на отдых, полковник собрал совещание командиров групп и руководства станции.

– Что будем делать, господа? – спросил он, оглядывая серые от усталости и грязи лица вахмистров и прапорщиков. Слабый огонь двух сальных свечей делал их ещё более угрюмыми. Станционные служащие – начальники, их заместители и помощники – выглядели не лучше. – Патронов практически нет, еды и воды – тоже. Ещё один день, и с нами будет покончено. Прошу высказываться. Не все знают друг друга, поэтому прошу называть должность и фамилию.

Повисло молчание. Оно длилось минуты полторы, потом один из гражданских (кажется, со станции Яньтай, припомнил Мищенко) поднял руку:

– Позвольте, господин полковник? Начальник участка Вагранов Семён Иванович.

– Слушаем вас, Семён Иванович.

– Я заметил, что с юго-запада плотность мятежников много меньше, чем в остальных направлениях, а солдат вообще не видно. И стреляют оттуда слабее. Что, если нам сделать прорыв в эту сторону и уйти на Айшаньчжуан?

– Предложение интересное, надо подумать. Может, есть и другие? – полковник снова обвёл взглядом собрание и, не получив ответа, заключил: – Тогда обсудим план господина Вагранова. Кстати, Семён Иванович, у вас на КВЖД нет родственников? Фамилия приметная.

– У меня два брата на Западной линии. Василий – начальник станции, Дмитрий – строитель.

– Вот-вот, слышал, – кивнул Мищенко, – как Югович ругал Василия Вагранова за самоуправство. Вы все такие активные?

– Все, – усмехнулся Семён Иванович. – Каждый по-своему.

– Меня зовут Павел Иванович. Рад познакомиться. Мне импонирует ваша наблюдательность.

После детального обсуждения план был принят, правда более сложный, чем предложенный Ваграновым, но и более рассчитанный на успех.

Группа стражников на лошадях устраивает в лагере китайцев переполох, изображая прорыв, подкрепляя его сигнальными ракетами – благо ручные ракетницы имелись на каждой станции и разъезде, и служащие их не забыли. Кроме того, на складе по соседству с бараками остался небольшой запас рождественских петард – их придумали запустить в поддержку кавалерийской атаки. Боксёры и солдаты с остальных сторон должны устремиться на помощь своим, в это время основная группа стражников с гражданскими уйдёт в лес. А там, если получится, то и к станции Айшаньчжуан. Новоиспечённая кавалерия покрутится в лагере для большего шума и суматохи и, прорвавшись через него, также уйдёт на юг.

Надежда на успех, конечно, довольно зыбкая, однако до другого чего-либо додуматься не смогли.

После полуночи полсотни стражников во главе со старшим вахмистром Эповым прокрались в барак с лошадьми. Втихую взнуздали выбранных для атаки. Сёдел не было – использовали одеяла. Десяток лошадей оставили под более или менее ценные грузы, остальные тридцать голов, выгнанные на свободу, должны были добавить паники.

Как ни странно, всё получилось почти идеально. Топот копыт и ржание коней, летевшие во все стороны сигнальные ракеты, непрерывный треск и вспышки петард, стрельба, разбойничьи свисты и крики стражников вызвали нешуточную панику среди осаждавших. Как и предполагал полковник, повстанцы и солдаты со всех сторон ринулись к месту «прорыва». А в это время основная группа осаждённых почти беспрепятственно покинула бараки и растворилась в ночном лесу.

Почти беспрепятственно – потому что несколько десятков боксёров, которые не успели или не захотели спешить на помощь своим сотоварищам, попытались остановить колонну из трёхсот человек, вынырнувшую из сумеречной мглы, но стражники даже не стреляли, а просто взяли повстанцев в штыки, и те побежали врассыпную.

Пройдя скорым шагом с десяток вёрст, колонна остановилась в перелеске на отдых. Выставили охранение и, пользуясь тем, что утренний туман прижался к земле, обещая ясную погоду, развели несколько костров, готовя на завтрак кто чай, кто кашу – просяную или чумизовую, а кто и неведомым путём добытых птиц и зверушек.

Мищенко обходил скоросложившийся бивуак, вглядываясь в лица железнодорожников и стражников, теперь уже боевых товарищей, думал о судьбе ушедших на прорыв, считай, на верную гибель, и не сразу откликнулся на призыв от одного костерка:

– Павел Иванович, идите к нам!

Позвал Семён Вагранов. Мищенко подошёл и с радостью увидел возле огня Марьяну. Рядом сидели мужчина-путеец с женщиной и девочкой лет семи-восьми. Видимо, семья.

Мищенко поздоровался, ему уважительно ответили, только Марьяна, ворошившая веткой угли в костре, не поднимая головы, кивнула.

– Присаживайтесь, Павел Иванович, чайку попейте, – хлопотал Семён.

Над огнём на рогульках висел котелок, под облачком пара бурлила коричневая вода. Вагранов налил в оловянную кружку ароматный напиток и протянул полковнику.

– Крутовато заварился, – заранее извиняясь, сказал он.

Мищенко старательно подул на чай и осторожно отхлебнул. Остро-горькая жидкость обожгла язык и нёбо. Павел Иванович поставил кружку на землю и обратился к Марьяне, которая так и сидела, опустив голову:

– А вы и вправду хорошо стреляете. Все двадцать пуль в цель!

– Моя жена! – с гордостью сказал Семён.

– Вот как?! – Мищенко почувствовал укол ревности и помрачнел. – Поздравляю!.. Ну, ладно, пойду, пожалуй. Отдыхайте. Через час продолжим движение.

Он пошёл, не оглядываясь, и вдруг услышал за спиной быстрые шаги. Мелькнула мысль: Марьяна?! – и захотелось обернуться, однако пересилил себя.

– Павел Иванович, подождите!

Точно: Марьяна!

Он остановился, подождал, пока она подойдёт, и только тогда неторопливо повернулся навстречу.

– В чём дело?

– Это я хочу спросить: в чём дело? За все дни осады, кроме первого, вы не нашли минутки – подойти, поинтересоваться, подбодрить, в конце концов. Я же вам нравлюсь. И знайте: я Семёну не жена, мы не венчаны!

Её слова звучали резко, рублено, что должно было быть, по его мнению, совершенно несвойственно молодой женщине. Хотя кто их знает, казачек, может, они все такие… бескомпромиссные.

Пока она говорила, он смотрел не отрываясь в её глаза, которые словно пылали от праведного гнева, и вдруг схватил её за голову обеими руками, притянул и поцеловал в губы, страстно и мучительно долго. Поцеловал на виду у всех, это ему было совершенно безразлично. Главное – она ответила на поцелуй!

Станцию Айшаньчжуан, захваченную боксёрами, Мищенко обошёл стороной и совершенно случайно не разминулся с высланной ему на помощь из Инкоу сотней штабс-капитана Страхова.

На радостях обнялись.

– Владимир Михайлович, дорогой, ты не представляешь, как я рад тебя видеть!

– А я-то как рад, Павел Иванович! Мы уж думали… да ладно, что там думали! Вы живы, это – главное.

Мищенко помрачнел:

– Живы, да не все.

Было от чего мрачнеть. Благополучно уйдя от станции в лес, который оказался совсем небольшим, но тем не менее позволил оторваться от возможного преследования, отряд вышел на дорогу и почти сразу подвергся нападению банды. Бой получился коротким, боксёры разбежались, но скоро то же самое повторилось снова и снова. Пройдя до встречи со Страховым не меньше полусотни вёрст с каждодневными стычками и боями, отряд потерял двадцать пять человек убитыми. Три десятка были ранены и шестеро пропали без вести, а это значило – тоже погибли, только никто не заметил, где и как.

После небольшого отдыха, пополнившись бойцами, боеприпасами и продовольствием, отряд продолжил путь на станцию Дашицяо, на соединение с войсками Квантунской области. Однако уже через несколько вёрст передовая группа наткнулась на раненого, лежавшего возле околевшей лошади. Это был стражник из тех конников, кто устроил отвлекающий переполох в лагере боксёров. Звали его Тимофей, фамилию Мищенко не помнил.

Стражник умирал от тяжёлой рубленой раны в боку, но, задыхаясь и временами проваливаясь в забытьё, рассказал полковнику и штабс-капитану, что произошло.

Произведя небольшой, но шумный погром, потеряв девять человек, конники скрылись в темноте, держа общее направление на станцию Айшуньчжуан. К утру добрались до неё, но командир, старший вахмистр Эпов, поостерёгся и отправил на станцию разведку. Разведка быстро выяснила, что станция разгромлена и занята большой бандой повстанцев и солдат. Голодные и практически безоружные стражники двинулись дальше, надеясь, что следующая окажется свободной.

Следующей станцией, через 25 вёрст, был Хайчен. Разведка показала, что там всё в порядке: и пути, и постройки, и телеграфная линия целы. Рота 7-го Восточно-Сибирского полка, расквартированная на станции, в боях не участвовала, продовольствием и боеприпасами обеспечена в полной мере. Конников накормили и определили на ночлег в одной из казарм; они и заснули как убитые.

А под утро, в четвёртом часу, на станцию обрушились китайцы. И нападение началось как раз с того барака, где спали конники. Своих часовых не было, понадеялись на ротных – вот и поплатились. Боксёры рубили мечами без разбора – руки, ноги, животы, головы. Кровь хлестала во все стороны. Криков не было – только стоны и хрипы.

Тимофея спас полумрак, заполнявший казарму. Его тоже ударили мечом, но вслепую и вскользь, он притворился мёртвым, а когда боксёры ушли, выполз из казармы и сумел добраться до лошадей. Он не знает, как ему хватило сил взобраться на коня, как направил животное прочь от станции, но кто-то заметил и вслед загремели выстрелы. Одна пуля, видимо, попала в коня, тот взвился от боли и помчался неведомо куда. А потом упал…

Раненый замолчал, и вдруг его всего перекрутило, он протяжно простонал и как-то весь сразу опал; лицо посерело, тело задрожало и затихло.

Стражники, окружавшие Тимофея, обнажили головы.

– Владимир Михайлович, организуйте похороны, – после минутного молчания сказал Мищенко, – а я пошлю разведку в Хайчен. Сдаётся мне, что сибирские стрелки не погибли. По крайней мере, не все. Надо выручать.

Выручили штыковой атакой, потеряв 3 человека убитыми и 5 ранеными. И не только выручили, но и отомстили за конных стражников. Совместно с сибиряками Хайчен зачистили от повстанцев и солдат. Как сказал штабс-капитан Страхов, умыли их кровью.

Телеграф на станции восстановили, связались с Инкоу, и на следующий день оттуда прибыли два поезда для эвакуации в Дашицяо военных. Позже подошёл ещё один поезд – для гражданских. Вывезли все семьи, всё имущество.

Южная линия КВЖД перестала существовать.

11

Лю Чжэнь вернулся не один и на ручной дрезине. Спутником его оказался, к безмерному удивлению Василия и Фёдора, стрелочник с разъезда перед мостом. Полукровка Николай Лань, сын китайца и русской. Он хорошо говорил по-русски и рассказал, что творится на станции Анъанси.

Боксёров на станции нет – она занята правительственными войсками. Цзянь-цзюнь Шоу Шань запретил разрушать станции и дорогу. Она понадобится, сказал губернатор, когда императорские дивизии начнут «прыжок тигра» – наступление на Владивосток. Русский персонал в полном составе под защитой Охранной стражи покинул станцию. Губернатор требовал оставить имущество, однако русские наотрез отказались, и Шоу Шань почему-то отступил.

Главное – стрелки выставлены на сквозной проход, изменить их установку вряд ли кому получится: на станции не осталось специалистов. Дорога до Хурхары не повреждена, боксёров не видно.

– С погрузкой мы закончили, – доложил Дмитрий Вагранов. – Имущество в двух товарных вагонах, гражданский народ – в пассажирском, лошади и казаки в четырёх теплушках, паровозы под парами. Один в голове, другой в хвосте состава.

– Ну что, Фёдор Кузьмич, – обратился Василий к Саяпину, – выступаем?

– Значит, так, – сказал Саяпин. – Вахмистр, вы со своими стражниками охраняете товарные. Лучше всего расположиться на крышах. Вопросы есть? Вопросов нет. Выполняйте. – Вахмистр козырнул и исчез. Фёдор повернулся к подхорунжему: – Прохор, отряди пять наших бойцов на охрану заднего паровоза, старшего назначь сам. Потом с Дмитрием Иванычем вооружи тех в пассажирском вагоне, кто способен держать ружьё. Пулемёт поставь на крышу первой теплушки. За него ляжешь сам и возьми в помощники моего Ивана. Дмитрий Иваныч у пассажиров за старшего. Мы с Василием Иванычем будем на первом паровозе. Ильку Паршина я беру вестовым. – Фёдор достал карманные часы, подарок от полка при выходе в запас, щёлкнул крышкой, покрутил, приноравливаясь к свету затухающей вечерней зари. – Сейчас одиннадцать часов пять минут. Через полчаса отправляемся.

– А мы? – неожиданно спросил молчавший в сторонке стрелочник. – Куда мне и Лю Чжэню?

– Вам куда? – вроде как удивился сотник. – Лю пущай идёт в пассажирский, к своим артельным, а вы – со мной на паровоз. Ваши родичи где? В Цицикаре? В этом… Анъанси?

– На разъезде, – вздохнул Лань, опустив голову. – Жена, дети…

– М-да, проблема, – сказал Вагранов.

Фёдор думал недолго.

– Сколько понадобится времени, чтобы им собраться?

– Не знаю. Хозяйство же… дети, жена…

– Сколько детей? – спросил Вагранов. – А-а, впрочем, всё равно. Нельзя оставлять. боксёры не пожалеют ни детей, ни женщин. Придётся остановиться.

– Вы… вы остановите поезд ради моих детей?! – поразился Лань.

– А как же иначе? – удивился Фёдор. – Это ж дети!

– О-о, господа! – Из глаз Ланя брызнули слёзы. – Я вам так благодарен… так благодарен!

– Вот что, господин Лань, – деловито сказал Саяпин. – Есть запас, двадцать пять минут до отправления. Я вам дам казака, и вы на дрезине будете к разъезду раньше нас. Успейте собраться, а мы вас подхватим.

Фёдор и Лань ушли. Следом поспешил и Лю Чжэнь.

Василий Вагранов проводил их долгим взглядом. Невольно подумал: Дмитрий называет казаков царскими сатрапами, сторожевыми псами самодержавия! А у этого сотника при словах о детях голос меняется, мягчеет, что ли. Сразу понятно: добрый человек. И ни разу никому не «тыкнул», даже своим. И – «господин Лань», «господин Лю», надо же!

…Когда поезд, снизив ход, подошёл к разъезду, семья Лань в полном составе, в сопровождении казака Ермакова, ждала на пятачке возле домика стрелочника. Из пассажирского вагона выскочили несколько человек, быстро забросили на ступеньки детей и жену, маленькую тонкую китаянку, следом несколько узлов, подсадили Ланя с Ермаковым и запрыгнули сами.

На всё про всё ушло не более минуты, поезду не пришлось останавливаться. Он тут же набрал ход и к мосту через Нэньцзян уже мчался на всех парах. Впереди разливалась оранжево-красным озером, набирала силу утренняя заря, освещая призрачным светом плоские крыши окраины Анъанси.

Людей не было: видимо, ещё не проснулись. А может быть, просто боялись боксёров и не выходили за пределы своих сыхэюаней – так китайцы называли группу соседствующих дворов, огороженных одной стеной.

Впереди показались станционные постройки, и оттуда долетели звуки непрерывно трезвонящего колокола.

Тревога!

– Будут останавливать, – сказал Лань Василию Вагранову и Фёдору Саяпину. Они втроём стояли на передней площадке паровоза. Четвёртый, Илька Паршин, был позади, на опоясывающей всю длину паровозного котла металлической дорожке с ограждением: вестовому полагалось быть рядом, на подхвате.

– Илька, – позвал Фёдор, и казачок очутился рядом. – Беги к Прохору, скажи быть наготове. Огонь из пулемёта открывать, только ежели полезут под колёса.

– Никого не жалеть, – добавил Василий.

Саяпин хмыкнул:

– Прохор китайцев жалеть не будет. Контрабандисты его мать убили, когда он ещё малой был. Как инжиган.

– Инжиган?!

– Ну козлёнок-перволеток. На Амуре их так зовут.

Илька не стал дожидаться конца разговора. Он промчался вдоль котла, пролез на тендер с дровами для топки паровоза и перепрыгнул на крышу первого вагона. Там стоял укреплённый на треножнике пулемёт «максим», за которым сидел на седле подхорунжий Трофимов. Рядом стоял ящик с патронной лентой и на втором седле восседал Иван, очень гордый тем, что ему доверили быть помощником стрелка-пулемётчика.

Илька передал приказ командира. Подхорунжий кивнул и поводил стволом пулемёта из стороны в сторону, проверяя лёгкость хода. Иван поддержал ленту, чтобы не перекосило.

Илька завистливо вздохнул: он ведь тоже на одной из стоянок отряда учился стрелять из пулемёта и мог бы быть сейчас на месте Ивана.

Иван заметил и сказал:

– Давай, давай, кандыбай отсюдова. Командир, поди, заждался.

– Ну ты не больно-то иванись. Держись за стойку, чтоб не сдуло.

Илька довольно засмеялся – последнее слово-то осталось за ним! – и помчался обратно на паровоз.

Вот-вот должно было взойти солнце. Но и без него хорошо различалось всё, что творилось на станции.

Колокол своё дело сделал. Вся платформа перед одноэтажным строением вокзала заполнилась вооружёнными людьми – солдатами в военной форме и разномастно одетыми боксёрами. Первые были с винтовками, вторые имели на вооружении косы, вилы, топоры, рогатины и небольшое количество ружей.

Из толпы раздались выстрелы. Пули цзинькнули по железным бокам паровозного котла.

– Фёдор Кузьмич, Лань, – встревожился Вагранов, – давайте в будку к машинисту. От греха подальше.

– Они там прыгают на рельсы, хотят нас остановить!

Боксёры действительно начали спускаться с платформы на рельсы, и поезд явно замедлил ход.

– Ты что, спятил?! – закричал Вагранов машинисту, врываясь в будку. – Ходу! Ходу!

– Люди же там, – усатый машинист показал рукой. – Задавлю!

– Люди, твою мать?! Люди?! Хочешь, чтоб они нас на куски порубили?! Ходу, я сказал!

Машинист так резко передвинул рычаг тяги, что колёса паровоза с визгом провернулись, но тем не менее скорость возросла. Осознав, что поезд не остановится, толпа на рельсах с криками рассыпалась в стороны, отдельные повстанцы попытались цепляться за ступеньки и выступающие части вагонов, но, проволочившись пару сажен, разжимали руки и падали вниз лицом рядом с безучастно крутящимися колёсами. Кто-то попадал и под них – раздавались отчаянные вопли. С платформы палили из ружей.

– Фантасмагория, – сказал Вагранов Саяпину, прячась от случайных пуль за какой-то железной стойкой.

Фёдор не ответил, только сверкнул глазами:

– Илька! Марш к подхорунжему! Почему, мать его перетак, не стреляет?!

И тут заработал «максим». Как будто кто-то прошёлся палкой по деревянным рейкам ограды палисадника. Тра-та-та-та… и снова тра-та-та-та… тра-та-та-та…

Половина поезда уже миновала станцию. Выглянув из будки назад, Фёдор увидел, как падают словившие пулю солдаты и боксёры, как убегают, давясь на выходе с платформы, те, кто надеялся спастись. Но были и те, кто не растерялся. Несколько человек откуда-то выкатили полевую пушку, засуетились вокруг, заряжая и наводя. А пулемёт, как на грех, замолчал.

«Что ж ты, Прохор, зеваешь? – подумал Фёдор. – От снаряда не убежишь!»

– Ленту меняет, – словно подслушав, сказал над ухом Василий. Он стоял за спиной и тоже глядел на удалявшуюся платформу. – А может, патроны бережёт. До пушки уже далековато. Никого не подстрелишь.

Пока Вагранов говорил, поезд вышел за пределы станции, но китайские солдаты всё-таки зарядили пушку и выстрелили. Свиста снаряда никто не услышал, а вот взрыв увидели все – почти рядом с паровозом. Огромным чёрным кустом взметнулась земля вперемешку с щебёнкой полотна дороги, хлестнула по эшелону. Паровоз дёрнулся, словно отпрыгнул, но остался на рельсах, проскочил опасное место и протащил весь поезд.

– Илька! – заорал Фёдор. – Марш на второй паровоз! Пущай прибавят ходу!

Илька, едва успевший вернуться от Трофимова, помчался по крышам вагонов, перепрыгивая пропасть между ними. Он не боялся, про опасность не думал, главное – успеть!

Успел: скорость поезда ощутимо возросла.

Второй снаряд взорвался по другую сторону линии.

– В вилку берёт, – сказал Вагранов и пояснил Фёдору: – Я служил в армии, поручик артиллерии. Третий будет наш.

Однако третьего не случилось: дорога повернула направо, и поезд скрылся в лесу.

– Ухх, проскочили! – Фёдор перевёл дыхание и одобрительно похлопал машиниста по плечу.

Тот кивнул на кочегара, который всю дорогу колдовал у топки, подбрасывая туда поленья и шуруя угли длинной кочергой:

– Ему спасибо говори. Без Пантелея далеко б не ушли.

– А без Мишки – куда? – разогнулся кочегар и послал щербатую улыбку выглянувшему с тендера помощнику, подававшему дрова. – Вот он, герой!

– Всем спасибо, – сказал Вагранов. – Сегодня все герои! Вон и Илька – молодчина!

Казачок, уже вернувшийся с хвоста поезда, приосанился, довольный.

– А что дальше, Василь Иваныч? – спросил Фёдор. – Куды мы теперь?

– Через двадцать вёрст – Яньшунтунь, потом Сяохаоцзы и ещё пять-шесть станций до Сунгари. Они по плану через каждые двадцать пять вёрст, через десять-двенадцать – разъезды…

– И везде могут быть засады, – мрачно сказал Фёдор. – А потому нужна разведка. Будем останавливаться.

12

Подробная телеграмма начальника Квантунской области вице-адмирала Алексеева легла на стол императора вместе с пояснительной запиской военного министра.

От обилия китайских названий городов, между которыми с боями передвигались русские войска, от перечисления потерь и разрушений, от цифр жертв и убытков у Николая Александровича зарябило в глазах, и он со стоном человека, доведённого до отчаяния, откинулся в кресле. Подумал: ворон, что ли, пойти пострелять? Какоеникакое, а всё же отдохновение. Однако вспомнились слова Ламсдорфа об исторической миссии, проснулось задремавшее было в потоке неотложных дел самодовольное чувство исполнителя этой миссии (кому ж, как не самодержцу великой России её исполнять!), и стало даже легче дышать. Он и в самом деле глубоко вздохнул и отодвинул телеграмму. Ох уж этот вонючий Китай! Вспомнилось, как девять лет назад, будучи в Благовещенске, в один из дней страшно утомительного кругосветного вояжа проплывал вдоль китайского берега на пароходе с напыщенным названием (кажется, «Муравьёв-Амурский», а впрочем, неважно). Там ещё деревушка была, то ли Сахалин, то ли Сахалян – сама маленькая, куча мазанок, а народу на берег высыпало – туча тучей! Несмотря на проливной дождь и ветер, от этой толпы доносился препротивный запах – этакая смесь прогорклого масла и жареной рыбы. (С чего на ум пришло подобное определение противности, Николай Александрович и сам не знал. Правда, он не считал себя гурманом и мог иногда довольствоваться весьма скромной пищей, вроде чёрного хлеба с яйцами и молоком или даже квасом, но о прогорклом масле и его запахе понятия не имел. Слышал, вероятно, от кого-то, не более того.) Китайцы что-то кричали, махали цветными тряпками, многие складывали ладони лодочкой и приседали – выражали, наверное, особое почтение. Цесаревич тоже им помахал с капитанского мостика, что вызвало неописуемый восторг, кто-то даже запустил петарды – получился небольшой фейерверк. Примитивно, по-дикарски, однако не без приятности.

И вот теперь эти примитивные китайцы, пропахшие жареной рыбой, громят христианские миссии, убивают иностранцев, даже детей и женщин, уничтожают железную дорогу, в которую вложены миллионы рублей, и объявляют великой России войну! Да, да, не только России, всем странам, чьи войска находятся на территории Цинской империи, но ведь и России тоже, хотя её вооружённые силы находятся пока что лишь в арендованной Квантунской области. И они там находятся на законных основаниях! Да, участвуют в походе сводного отряда на Пекин, но ведь там, в столице, боксёры в союзе с имперскими войсками осаждают Посольский квартал, послов надо освобождать. А тут какой-то цзянь-цзюнь, провинциальный князёк, осмеливается заявлять, что возьмёт Хабаровск и Владивосток, города, основанные тем самым Муравьёвым-Амурским (ну, который пароход) по высочайшему соизволению деда, императора Александра Освободителя! Подумать только, на что посягает ничтожный чиновник! Нет, всё-таки надо вводить в Маньчжурию регулярные войска, и вводить немедленно! Нарушать договор, конечно, неприятно, русские, в отличие от тех же англичан или французов, никогда так не поступают, но… обстоятельства обязывают. Да и потом, раз уж объявлена война, следует воевать, блюсти свои интересы, в конце-то концов!

Николай Александрович начал было радоваться, что принял решение, однако из глубины сознания всплыл вопрос: а Германия, Англия, Франция пошлют в Китай регулярные войска? Какие-то контингенты там, конечно, имеются, наподобие русского на военной базе в Порт-Артуре, но этого, скорее всего, будет недостаточно. Не позвонить ли кузенам Вилли и Джорджи, не согласовать ли действия? Джорджи, правда, даже не наследник престола, но всё-таки любимец бабушки королевы Виктории, имеет на неё влияние и может что-то подсказать.

Ну ладно, а что они могут подсказать? Вряд ли что-то полезное России. Англия всегда готова поставить нам подножку, а Германия завидует нашим просторам. Надо рассчитывать только на себя, даже если трудно. Вот решил послать войска, значит, надо посылать, хотя сделать это будет очень непросто. На Дальнем Востоке их мало, а доставить нужное количество войск и снаряжения даже по железной дороге займёт уйму времени. Она, эта дорога, по большей части однопутная, а вокруг Байкала вообще нет пути – только паромом. И кстати, «нужное количество» – это сколько? Впрочем, пусть об этом болит голова у военного министерства.

Николай Александрович вдруг рассердился, правда, не понял, на кого – на Китай с его боксёрами, на военное министерство, на кузенов, от которых никакого проку, – ну не на себя же. Он позвонил в серебряный колокольчик и сказал вошедшему секретарю:

– Вызовите на пять часов пополудни военного министра.

Конечно, мог бы позвонить и сам, так сказать напрямую, но в случаях, когда подчёркивал официоз и превосходство императора над своими слугами – а Николай Александрович совершенно искренне считал всех подданных, не различая сословия, слугами самодержавного государя, – он использовал секретаря. Сегодня – он посчитал – был именно такой случай.

Куропаткин появился в рабочем кабинете императора ровно за одну минуту до пяти часов. Точно в назначенное время открылись двери в апартаменты государя и вошёл Николай Второй. Он никогда не задерживался, считая точность вежливостью королей, и относился с презрением к опаздывающим без исключительно важных причин.

Император сел в кресло во главе стола для заседаний, пригласил сесть военного министра. Куропаткин немедленно разложил перед собой бумаги из кожаной папки и собрался приступить к докладу. Секретарь не сказал, по какому вопросу вызов, и Алексей Николаевич решил доложить о последних преобразованиях в армии.

Ему было что сказать государю. После Крымской войны и неудач на Балканах российская армия находилась в плачевном состоянии. Принявший пост военного министра генерал от инфантерии Пётр Семёнович Ванновский за 17 лет руководства сделал много для её возрождения, и Алексей Николаевич Куропаткин оказался достойным его преемником. С одной стороны, он развил и закончил одни реформы Ванновского, с другой – выдвинул свои, несущие изменения, весьма положительные, по признанию самих военных. Сейчас он принёс проекты преобразования управления азиатских военных округов. Однако государь остановил его прямым вопросом:

– Значит, вы считаете, Алексей Николаевич, пришло время вводить в Маньчжурию регулярные войска? Как я понимаю, это – ваша хрустальная мечта: сделать из Маньчжурии вторую Бухару, некую Желтороссию.

– Да, ваше величество, сейчас самый подходящий момент. На это направлены и проекты изменения руководства азиатских военных округов, которые я намерен представить вашему вниманию, – Куропаткин похлопал ладонью по разложенным бумагам.

– Проекты рассмотрим обязательно, а пока срочно представьте расчёты количества необходимых для интервенции войск и реального времени для их передислокации в Маньчжурию. Сколько понадобится времени для расчётов?

Куропаткин задумался. Нужна была масса исходных данных, начиная с оценки потенциальных противников, что сделать весьма непросто, поскольку постоянно менялось количество повстанцев и переходящих на их сторону правительственных войск; от командующих Приамурского и Иркутского военных округов следовало получить полные данные о состоянии подведомственных им войск, чтобы оценить возможность их участия в интервенции; Министерство путей сообщения должно представить сведения о состоянии железной дороги от Урала до Иркутска и от Байкала до границы Маньчжурии и пропускную способность дороги и прочая, и прочая…

Император ждал, постукивая пальцами по лакированной поверхности своего рабочего стола. Военный министр с ужасом понимал, что потребуется не меньше месяца для подготовки плана кампании, но этого месяца ему никто не даст. Надо было ещё тогда, с доклада Витте, заняться этим вопросом, ведь понятно было, что когда-нибудь мы войдём в Маньчжурию, а я ушами прохлопал, поверил словам государя, что вводить войска не надо, – вот и приходится расхлёбывать.

– Что ж вы молчите, господин военный министр? – окатил император своего верноподданного ледяной волной. – Я спрашиваю: сколько вам нужно дней для подготовки плана?

– Не меньше трёх недель, ваше величество, – с трудом выговорил Куропаткин.

Николай Александрович с удивлением взглянул на него, сказал с сарказмом:

– Видимо, ваше министерство работает с такой же скоростью, с какой вы думали над моим вопросом… – И оборвал сам себя: – Даю десять дней, а пока подготовьте приказ командующим Приамурского и Иркутского военных округов и Квантунской области о немедленном введении войск в Северо-Восточный Китай. Следует очистить его от всяческих боксёров и дезертиров, предавших империю.

Гневная патетика, возвысившая последние слова самодержца, была воспринята военным министром как ослабление личного недовольства, и он осмелился спросить:

– Вы полагаете, ваше величество, что Декларация императрицы Цыси об объявлении войны вынужденная, принята под давлением предателей?

– Я полагаю, что Россия может действовать в соответствии с секретным соглашением и прийти на помощь правительству Цинской империи. И надо спасать КВЖД. Иначе не видать вам Желтороссии.

– Не могу с вами не согласиться, – радостно кивнул военный министр.

13

Станцию Янтунтунь поезд Вагранова и Саяпина прошёл без остановки. Она была пуста – ни русских железнодорожников и строителей, ни боксёров, ни китайских солдат, ни человека из местных. Словно какой-то неведомый ураган вымел людей без остатка, не повредив при этом постройки и пути.

– Вот бы так до Сунгари, – мечтательно сказал Иван подхорунжему Трофимову.

Он лежал на войлочном потнике, обнажённый по пояс – загорал под яростным китайским солнцем. Патронная лента была проверена, заправлена в приёмник, делать нечего – почему бы не понежиться?

Трофимов по-прежнему сидел на седле за пулемётом, в полном снаряжении, нещадно потел, но не сдавался, внимательно следил за окрестностями.

– Не накаркай, – угрюмо отозвался он, посасывая трубку. – До Сунгари ещё вёрст триста с гаком, всю жопу отсидишь.

Леса тут было меньше, поезд всё чаще вырывался на открытое пространство, обзор увеличивался. Это и радовало и пугало одновременно. Радовало, что у противника уменьшались возможности устраивать засады с перекрытием пути, а пугало то, что поезд становился виден издалека. «Как таракан на стене», – говорил подхорунжий.

Почему Янтунтунь оказался целым, осталось загадкой. Может быть, служащие КВЖД образцово провели эвакуацию, а боксёры ещё сюда не добрались, но, возможно, была другая причина – ни Василий Вагранов, ни тем более Фёдор Саяпин особо не задумывались. Их заботило другое: что ждёт на следующей станции – Сяохаоцзы?

– Надо было остановиться, – Фёдор проводил взглядом уползавшее одноэтажное здание вокзала с навесом над пассажирской платформой. – Вдруг тут есть связь с Сунгари?

– Не думаю, – возразил Василий. – Я как начальник станции при эвакуации обязательно вывез бы телеграфные аппараты и телефоны. Это – имущество первой степени ценности. Наравне с кассой.

– Чё ж, – вздохнул Фёдор, – остановимся на перегоне, где есть лес, и снова вышлем разведку. Заодно запасёмся дровами.

– И водой, – добавил Василий. – Речушек тут полно. В проекте дороги запланировано почти полторы тысячи мостов. На каком-нибудь и остановимся.

На станции Сяохаоцзы царила суматоха. Сюда пришло известие о страшной ночи в Пекине, захваченном боксёрами, ночи с 23 на 24 июня. Подстёгнутые объявлением войны всем великим державам, откусывающим ломтики Поднебесной империи, боксёры и войска – теперь уже наравне, поскольку боксёры приняли правительственный статус – устроили поголовную резню христиан, настолько кровавую, что какой-то острословец назвал её Варфоломеевской ночью Пекина. В добавление к этому кто-то пустил слух, что по железной дороге до Сунгари не добраться, поскольку на некоторых участках повстанцы разрушили пути. На станции были паровозы и вагоны, но они одномоментно стали бесполезны. Железнодорожные и строительные служащие и рабочие, со страхом и ужасом ожидавшие прихода необузданной многотысячной толпы, заметались в поисках надёжного пути бегства. Охранная стража и малочисленные команды русских солдат, месяц назад присланные сюда из Квантунской области, с трудом пытались навести хоть видимость порядка. Тем временем начальство искало в городе лошадей и повозки, чтобы сформировать обоз и двигаться вдоль дороги.

Прибытие поезда со стороны Цицикара добавило нервозности, потому что многие отнеслись к приехавшим как к конкурентам на места в обозе. Правда, пошумели и отстали – своих забот хватало. Узнав, что поезд дальше не пойдёт, Фёдор собрался вести свою полусотню конным ходом отдельно от гражданских, но Василий Вагранов попросил не бросать его людей на произвол судьбы, а сформировать конный караван.

– Не могу, Василий Иваныч, – начал отказываться Саяпин. – Мне уже давно надо быть в Сунгари, явиться под начало генерала Гернгросса. А с караваном мы сколь кандыбать будем!

– Вас всё равно пошлют в помощь на такую же станцию.

– Куда пошлют, туда и пойдём – такая наша служба.

Они по-прежнему находились в тесной будке машиниста, разговор шёл лицом к лицу, и со стороны они, хмурые и нахохленные, походили на двух котов, выясняющих отношения. Сидевший на поленьях у выхода на тендер Илька живо представил себе эту картинку и хихикнул. Спорившие разом глянули на него: не ко времени веселье – и продолжили разговор. Препирались ещё несколько минут, а потом Вагранов пустил в ход последний довод.

– У нас двенадцать детей, – сказал он, – а у вас два десятка запасных лошадей. Вы же не бросите русских ребятишек под ножи и вилы боксёров.

Сотник ничего не ответил, побагровел и заорал:

– Подхорунжего ко мне!

Илька Паршин метнулся на крышу вагона, где по-прежнему восседали Трофимов и Иван Саяпин.

Не прошло и минуты, как оба предстали перед командиром.

– А ты чё заявился? – рявкнул Фёдор на сына. – На кого пулемёт оставили?

– Илька попросился… – Иван глянул исподлобья, нарвался на свирепый взгляд отца и мгновенно исчез.

– Вот чё, Прохор, – немного успокоившись, сказал Фёдор. – Ты уже, верно, слышал, что поезд дальше не идёт, надо из нашей команды обоз сооружать. Повозок тридцать запонадобится, а то и сорок.

– Нашей команде и двадцать станет с избытком. И тех ещё найтить надобно, – возразил Трофимов.

– Сколь найдём, – жёстко сказал Саяпин. – И здешних ребятёнков заберём. Всех до единого!

Прохор хотел что-то сказать, но взглянул в тёмное лицо командира и промолчал.

– Я пойду договорюсь с местным руководством о совместных действиях, – сказал Вагранов, до того молча наблюдавший за казаками. – А то я знаю здешнего начальника станции – бюрократ, каких поискать. Инструкции выучил до последней запятой. Начнёт мешать – не остановишь.

– Начнёт мешать – расстреляю, – Фёдор произнёс эти страшные слова совершенно спокойно и от этого они показались Вагранову ещё страшнее: он понял, что сотник не шутит. Время-то военное.

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – пробормотал Василий и поспешно спустился на землю.

– Погодите, – высунулся из будки Саяпин. – Всё ж таки где повозки-то возьмём?

– У местного населения – где ж ещё? Но так не дадут – платить надо.

– У меня денег нету, – растерянно сказал Фёдор.

– В станционной кассе есть немного, но я не имею права их трогать. Подсудное дело.

– Не столь подсудное, сколь паскудное, – заметил подхорунжий.

Сотник лишь мрачно глянул на него и снова обратился к Вагранову:

– Придётся реквизировать по закону военного времени.

– Вряд ли разумно. Получим несколько тысяч новых боксёров.

– Я имел в виду кассу.

– Это – пожалуйста. Только кому тут нужны российские рубли? Они ценят серебряные ляны[14].

Вагранов оглянулся на вокзал, где безостановочно бурлила толпа перепуганных людей; Саяпин тоже посмотрел.

– Можа, съездить к местному старосте, припугнуть? – сказал раздумчиво.

Подхорунжий оживился, взмахнул нагайкой, которая всегда висела у него на шнурке на левой руке:

– Это мы запросто!

– Ишь какой бежкий, – сказал Фёдор. – Давай-ка лучше займись лошадьми, они уже застоялись. Проверь снаряжение. Пулемёт приноровьте так, чтобы при нужде пустить в ход.

– Пулемёт в порядке, – откликнулся Трофимов, огорчённый отказом припугнуть: нравилось ему, когда его боится кто-то из неказачьего сословия. – А лошадей ещё выводить некуда.

– И то правда. Поезд надо отогнать от вокзала, – сказал Вагранов. – Не перед людьми же снаряжаться.

– Илька, – позвал сотник. Казачок вырос как из-под земли. – Найди и доставь сюда Ланя и Лю Чжэня. Мигом!

– Есть! – откозырял Паршин и исчез.

– Зачем тебе китаёзы? – удивился Трофимов. Их он тоже не любил. – Хочешь выслать разведку?

– Разведку посылать нет смысла. Ну пройдем по рельсам десяток вёрст, а потом всё едино придётся на землю спускаться. Так уж лучше здесь. Лань узнает, куда поезд отогнать, а Лю с его артельными пошлю добывать повозки. Думаю, он с местными китайцами легше договорится. Скажет: доберёмся до места, повозки вернём вместе с лошадьми. Хозяева могут иттить ездовыми.

Трофимов звонко хлестнул нагайкой по сапогу:

– А вот энто дело говоришь, командир.

– Само собой, – усмехнулся сотник. – А ты иди-иди, занимайся нашими.

Трофимов ушёл, похлёстывая нагайкой по сапогам.

– Старосту напугать вряд ли получится, – сказал Вагранов. – Он для виду, конечно, перепугается, а сам какую-нибудь каверзу устроит.

– Ну какую он может устроить каверзу?!

– Запретит своим давать нам повозки и – всё! Китайцы законопослушны, как нашим и не снилось. Но… китайские чиновники любят уговоры да подарки.

– Будто наши их не любят, – ухмыльнулся Саяпин. – А чё ему я-то подарить могу?

– Выбери хорошего коня из трофейных.

– Хороший конь – лишняя повозка, а на повозке – пять-шесть человек, бабы с детьми…

– Ну, как знаешь.

Вагранов хотел что-то ещё сказать, но махнул рукой и ушёл. А к сотнику уже спешил Илька с китайцами.

Поезд перегнали на запасный путь. Лю Чжэнь и шестеро рабочих из его артели направились по местным сыхэюаням, или десятидворкам, договариваться о повозках, а Саяпин всё-таки последовал совету Василия – выбрал коня и в сопровождении верного Ильки Паршина поехал к старосте общины личжэну.

Сяохаоцзы и городом-то трудно было назвать, скорее большая деревня цунь, на полтора десятка ли, то есть триста дворов; поэтому и управлялся он маленьким, всего семь человек, советом старейшин. Вернее сказать, управлялся он назначенным личжэном, а старейшины могли только что-то советовать, но совсем необязательно, чтобы личжэн к ним прислушивался. Он и только он был вершителем судеб жителей поселения. И поэтому, как не раз убеждался Саяпин, был всегда переполнен самодовольством.

Дом личжэна, одноэтажный, с деревянными крашеными колоннами на входе, под черепичной крышей с загнутыми вверх углами, стоял на небольшой площади в центре городка, окружённый служебными постройками. У дома толпились мужчины разного возраста, все в серых рубахах и штанах, в островерхих шляпах, плетённых из соломы, по большей части босоногие.

Завидев подъезжающих казаков, кое-кто пустился бежать, а те, кто остался, сгрудились в стороне; от них на чужеземцев повеяло холодом неприязни и даже враждебности.

Саяпин спрыгнул с коня, приказал Ильке держать ухо востро, а коней в поводу, и прошёл в дом. Встречные китайцы шарахались от него в стороны, он на них не обращал внимания.

Сам личжэн – невысокий седобородый человек в полуофициальном халате чифу с перепёлкой на буцзы, квадратной нашивке на груди, в бамбуковой конической шапке с вороньим пером и бронзовым шариком на вершине (всё вместе означало его чиновничий ранг, правда, самый низкий) восседал в жёстком кресле с подлокотниками, обмахиваясь большим веером с той же перепёлкой. Перед креслом на коленях стояли два китайца, старый и молодой – похоже, шло судебное разбирательство. С правой стороны кресла за длинным столом сидели семь старцев – совет старейшин.

При виде Саяпина личжэн быстро свернул веер и махнул им в сторону. К стоящим на коленях подскочили прислужники, подхватили их под руки и куда-то уволокли. Старейшины даже не шелохнулись.

Сотник поднял сжатые в кулаки руки на уровень лица – выполнил приветствие гун-шоу. Личжэн в ответ слегка наклонил голову, развернул веер и опахнул им лицо, дав понять, что готов слушать. В его позе явно появилась надменность.

Фёдор знал некоторые правила китайского церемониала, но понятия не имел, как полагается говорить. Поэтому начал напрямую, без предисловий и на том китайском наречии, который не раз слышал от Ван Сюймина:

– Уважаемый личжэн, русские хотят побыстрее уйти из Сяохаоцзы, чтобы не доставлять лишнего неудобства для местного населения. Для этого нам нужны повозки, много повозок. Мы просим вас, уважаемый личжэн, распорядиться, чтобы жители общины дали повозки. Хозяева могут пойти с нами возницами; потом они вернутся обратно. У нас нет денег, чтобы им заплатить, но каждый возница получит в виде платы ту лошадь, которая будет тянуть его повозку.

От такой длинной речи, для которой, к тому же, приходилось подбирать слова, Фёдор несколько раз облился потом.

Личжэн слушал с непроницаемым лицом и неторопливо обмахивался веером, но на последних словах Саяпина оживился и свернул веер.

– А что получу я за такое указание? – спросил он без ритуальных обиняков. Его совершенно не смущало, что Китай находится в состоянии войны с Россией, а он принимает в присутственном месте врага.

– Вы, уважаемый личжэн, уже сейчас получите отличного коня, который ждёт у входа в ваш дом.

Фёдор вздохнул с облегчением: главное было сказано, оставалось ждать. Но ждать пришлось недолго: личжэн довольно живо поднялся с кресла и устремился мимо Саяпина к выходу. Старейшины как по команде повернули головы ему вслед, а сотник вытер оставшийся пот и пошёл за ним.

Подарок личжэну понравился. Он дважды обошёл коня, огладил бока, пропустил сквозь пальцы волосы гривы и повернулся к ожидавшему результата Саяпину:

– К концу дня вы получите сорок повозок с возницами. Но такому коню нужна хорошая кобыла, не то он заскучает и умрёт.

А у тебя, сукин сын, губа не дура, подумал Фёдор. Ну, коли ты напрямую, то и я напрямую.

– Кобыла найдётся, когда мы получим повозки. И не вздумайте звать ихэтуаней. Мы им всыплем, как следует, но и вам, уважаемый личжэн, – произнёс Фёдор сквозь зубы, – не поздоровится.

Личжэн кивнул, соглашаясь. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, лишь в узких глазах промелькнул огонёк – то ли припрятанной ненависти, то ли злобной радости: русские-то уходят!

Ранним утром следующего дня, 28 июня, на дорогу к поселению и станции Ламадяньцзы выступил караван из сорока семи повозок, управляемых китайцами в соломенных шляпах. Семь повозок раздобыл Лю Чжэнь с товарищами. На повозках горками лежали тюки с вещами и сидели старики, женщины и дети. Мужчины шли пешком, гражданские и стражники вперемешку. Голову и хвост каравана охраняли верховые казаки. В голове их было больше, там находился сотник, который раз за разом отправлял в разведку тройки казаков.

Впереди ждала смертельно опасная неизвестность.

Подобные караваны, большие и малые, шли от станций Сарту, Аньда, Сунь на юго-восток, от Чан-Ту-Фу, Гунчжулин, Яомынь – на север, от Гаолиньцзы, Уцзыми, Сяолинь – на запад, также от многих других путевых посёлков, все двигались к Сунгари. Русский город, рождённый русской железной дорогой на китайской земле, как огромное существо, почуявшее угрозу, втягивал в себя щупальца, чтобы собраться и дать отпор враждебным силам.

14

Цыси снова, уже в третий раз, испытала паническую атаку.

Впервые это случилось во время подготовки переворота, когда на кон была поставлена сама жизнь: оступись кто-нибудь из заговорщиков, пусть даже великие князья или императрица Чжэнь, и казнь линчи[15] была бы обеспечена. Цыси напугали тогда колебания великого князя Цуня, но Гун убедил брата, что отступать поздно, надо идти до конца. И они победили: Цыси получила власть, а с ней – возможности преобразований.

Второй раз паника охватила её от известия о казни Крошки Аня. Главный евнух Ань Дэхай понял, что вдовствующая императрица, лишённая мужской близости, влюбилась в него – а он действительно был строен, красив и, если бы не кастрация, мог бы доставлять женщинам неизъяснимые наслаждения, – и повёл себя нагло, наплевав на все нормы дворцового этикета. Цыань пыталась убедить подругу прекратить это безобразие, но та сочла достаточным отправить любимца в путешествие на юг империи с каким-то незначительным поручением, что явилось грубейшим нарушением дворцовых правил: евнухам было запрещено под страхом смерти покидать столицу. Ань и в поездке повёл себя как высший сановник из круга неприкасаемых. Когда Цыси сообщили об этом, она горестно вздохнула:

– Он потерял голову!

И тогда губернатору провинции, по которой передвигался Ань – он плыл по Великому каналу на роскошном судне – втайне от Цыси был отправлен указ Верховного совета, поддержанный Цыань, немедленно казнить нарушителя. Что и было исполнено путём его обезглавливания.

Цыси в своих покоях рыдала и билась в истерике, но на людях виду не подавала, а через несколько дней назначила нового главного евнуха. Но организаторов расправы над Дэхаем не простила, и спустя некоторое время под благовидным предлогом лишила Гуна поста Великого советника. Цыань же отошла в тень и вскоре умерла, дав повод злопыхателям обвинять Цыси в отравлении подруги.

И вот сейчас, после заседания Верховного совета, – третья атака.

Само заседание было на редкость кратким. Цыси пришла, когда император Гуансюй уже сидел на своём троне, а Великие советники – на подушках, полукругом перед жёлтым занавесом, за которым скрывалось место самой вдовствующей императрицы. О её появлении известил главный евнух; советники поднялись и исполнили ритуал коутоу – встали на колени и коснулись лбом пола.

Цыси испросила у императора разрешения говорить – формально она соблюдала его власть – и сказала:

– Мы должны признать, что фактически находимся в состоянии войны с государствами, чьи войска присутствуют на территории империи, осталось эту войну им объявить и принять соответствующую декларацию. С её текстом вы ознакомлены. Мы предлагаем также объявить, что мятежники ихэтуани сражаются с засильем иностранцев за наши традиционные ценности, мы ценим их героизм и поддерживаем их действия. Есть ли у кого-либо иное мнение или вопросы?

Вопрос задал Великий наставник Вэн Тунхэ:

– Означает ли это, что правительственные войска прекращают борьбу с мятежниками и даже помогают им?

– В настоящий момент именно так, – ответила Цыси.

– Тогда от имени Верховного совета я высказываю единогласное одобрение действиям ваших величеств.

Цыси ожидала чего-то подобного, хотя и не единогласного. Её затрясло. Одно такое заседание сводило к нулю все многолетние усилия по развороту Китая в сторону европейской цивилизации. Никто не хочет что-либо менять. Все рвутся назад, в Средневековье. Там рабство и покорность, но там уютно. Там традиции, там жизнь по суждениям великого Кун Фуцзы, который всё расписал и разложил по полочкам. А что делать?! Ихэтуани в Пекине, их сотни тысяч, надо их использовать.

Цыси в своих покоях ринулась к зеркалу:

– Папа, я боюсь! Я изменила своим принципам!

– Почему?

– Меня вынуждают. Бежавшие заговорщики обливают меня грязью, называют деспотичной развратницей, им почему-то верят.

– Люди чаще верят в плохое. Так было всегда, так будет всегда.

– Они меня поссорили с иностранцами, и те снова затевают интервенцию, а у меня нет сил – приходится опереться на ихэтуаней. Хотя бы временно.

– Ключевое слово – «временно». Обопрись на него. Надо быть гибкой.

– Будет много крови.

– Её уже очень много. Кровь очищает. Через это надо пройти. Кто тебе сказал, что путь в тысячу ли ровный и гладкий? Иногда приходится вернуться. Главное – не потерять направление.

15

Цзинь пришла к бабушке Тане Шлык с необычной просьбой. С той поры, когда её отец Ван Сюймин познакомился с Кузьмой Саяпиным (он тогда сшил деду очень хорошие сапоги) и семьи подружились, девушка частенько захаживала то к Татьяне Михайловне, то к Арине Григорьевне, благо их усадьбы были рядом и от Китайского квартала неподалёку. Заходила одна и с братом Сяосуном. Вместе учились русскому языку, Сяосун что-то мастерил с дедом Кузьмой, Цзинь с Еленкой рукодельничали и болтали, как заветные подружки, а на праздники то Фанфан, то Арина с матерью частенько готовили китайские или русские постряпушки, и тогда все застольничали, как одна большая семья.

На этих встречах и посиделках и родилась любовь Ивана и Цзинь. Они её тщательно скрывали, но взрослые всё замечали и посмеивались над их стараниями таиться: дело молодое, самое время погулять. Только однажды Арина Григорьевна закрылась с мужем наедине в горенке и напрямую спросила:

– Чё с молодыми делать будем, Федя?

– А чё делать? – удивился Фёдор. – Милуются, ну и пущай! Семейство ихнее – доброе! И Цзинь – девка славная!

– Да в том-то и дело, что уже не девка!

– Неужто?! – ещё больше удивился Фёдор. – Ты-то откуль знаешь?

– Бабий глаз не мужицкий – всё примечает.

– Ну и чё с того, что не девка? Мы с тобой тож венца не дожидались, аж в пятнадцать лет слюбилися.

– Дак мы-то русские, крещёные. Да и сызмала бок о бок тёрлися. Вошла бы в положение – повенчались, и вся недолга!

– Ну войдёт Цзинька в положение, тогда и думать будем, чё делать. А пока пущай гуляют.

На том разговор и закончился. Ни Иван, ни Цзинь, ни её родители о нём не знали. Сяосун, смышлёный пятнадцатилетний мальчишка, следил за сестрой, обо всём догадывался, но Иван ему нравился, они вместе ходили на рыбалку, Иван его и сестру научил плавать, поэтому он тоже помалкивал.

И вот Цзинь пришла к бабушке Тане. Попросила её быть крёстной матерью на своих крестинах. Татьяна Михайловна всплеснула руками:

– А твои папаня с маманей разрешили креститься?

– Нет, – потупилась Цзинь, – я им не сказала.

– А тебе-то почто занадобилось?

Цзинь покраснела:

– Ванья попросил. Он хочет осенью венчаться. Когда вернётся.

Бабушка Таня так и села:

– Венчаться?! Чтой-то я об этом слыхом не слыхивала. А коли не будет родительского благословения?

– Ванья сказал, бо́гом свадьбу сыграем.

– Бо́гом? Вкрадче, значит? Ну гаврик и гаврик! Вот дал бог внука! Ой, девонька, – вдруг вскинулась бабушка, – да ты не в положение ли вошла?!

Цзинь заплакала и так замотала головой, что слёзы брызгами полетели в разные стороны: она знала, что значит «вошла в положение».

– Ладно-ладно, не бери в голову, прости меня, болтомошную[16], – расстроенно засуетилась вокруг неё Татьяна Михайловна. – На вот, чайку выпей с блюдниками. Сладкие получились блюдники, язык проглотишь. – Она живо налила девушке травного чаю, подставила плошку с пышными лепёшками. – А слова мои алаборные в узелок завяжи да выброси. Хочешь креститься – крестись, но не за-ради венца – к Богу нашему душой поворотись, к Исусу Христу…

После гибели мужа Григория Татьяна Михайловна стала усердно посещать церковь, благо та была, можно сказать, в двух шагах, свечки ставила, молилась, духом её прониклась и надеялась, что с Гриней своим незабвенным обязательно встретится после смерти. Оттого и Христа усердно поминала.

– Крёстной матушкой быть я согласная, – закончила бабушка, – а кого в крёстные отцы выбираешь?

– Ещё не знаю, может, вы подскажете, – Цзинь умоляюще взглянула на хозяйку.

– А сердечко твоё про кого поминает?

– Про дедушку Кузьму, – почти прошептала Цзинь и залилась краской.

– Годится! – объявила бабушка. – А чего заалела пуще зорьки утрешней?

– Я боюсь…

– Чево-о-о?! Не-е, гляньте на неё, люди добрые: она Кузьму боится! Да добрей казака по всему Амуру не сыщешь! Даже мой Гриня, царство ему небесное, – перекрестилась Татьяна Михайловна, – уж на что ласков был, а и то перед Кузей не мог стать. Не боись, девонька, я за тебя с им перекинусь словечком – он не откажет.

– Только вы, пожалуйста, моим папе с мамой не говорите.

– А они чё, супротив Бога нашего?

– Нет-нет! Просто мама цюаней боится. Думает, что они придут сюда и убьют всех нас из-за меня.

– Никто сюда не придёт! – заявила бабушка Таня. – А заявятся – им так накостыляют, что дорогу домой забудут. Хунхузов били, и цуаням вашим достанется.

Помянув хунхузов, она тут же вспомнила, как привезли на двуколке накрытое чекменём тело её дорогого Гришеньки. Господи, как она не хотела отпускать его в этот поход! Ведь уже отслужил своё, списан по всем статьям, сиди на лавочке, трубку покуривай, домашними делами занимайся… Нет, говорит, я обязан! Ну что поделаешь?! Границу перешла большая банда хунхузов, на-конь скликали всех, кто может в седле сидеть и шашку в руке держать. Как же Григорий Шлык усидит, ежели братальник Кузьма Саяпин уже на коне? Да не один Кузьма, а и Фёдор с им, зять родимый, отец малолеток Ванюшки и Еленки. Арина-то ни слезинки не уронила, за стремя мужа подержалась и отошла, зато Еленка пятигодошная ревмя ревела, как будто беду заране чуяла. А беда-то, вот она, через неделю на двуколке во двор въехала. Как въехала, так сердце и упало, прям под колёса той двуколки. Марьянка, ей четырнадцать годков было, последыш, тятина любимица, проводы в поход на сеновале просидела, слёзы прятала, а тут рухнула на тело отца, как подрезанная, и в беспамятство ушла. Цельный год промолчала, гордивица несусветная, а потом сбежала в Хабаровск. Никого в доме не осталось!

Татьяна Михайловна вздохнула, возвращаясь из воспоминаний, и поймала обеспокоенный участливый взгляд Цзинь:

– Что с вами, бабушка Таня?! Я что-то не то сказала?

– Нет-нет, девонька, – заторопилась старушка. – Не бери в голову, энто я, болтомоха старая, в лагуниху[17] забрела. Токо ягода там горька, ажно зубы сводит.

16

Пашка Черных бузовал[18].

Он терпеть не мог долгого одиночества и, стоило такому случиться, начинал буянить. Пил пиво, вино, китайскую гамырку, затевал драки и частенько оказывался в «холодной». После того как его не призвали по объявленной мобилизации, опять же из-за ног разной длины, которыми его наградила природа, а главное – после убытия Ивана и Ильки в неведомый поход, Павел затосковал и десять дней бузовал без продыху. Приструнить бузуя было некому, потому как отец его погиб в одном бою с Григорием Шлыком, а мать и сестра остались в станице Поярковой – на хозяйстве, которым сын не захотел заниматься ни под каким видом. На пиво и прочие радости жизни Пашка зарабатывал на благовещенской пристани, где подвизался грузчиком. Артельщик грузчиков Финоген пытался на него воздействовать – чтоб хотя бы реже прогуливал, – но Пашка на его уговоры ответил:

– Ты, дядька Финоген, платишь мне сдельно: скоко моя холка выдюжила, – он похлопал себя по шее, – стоко и получил. А куды полученное истрачу – твоё ли то дело?

– Куды тратишь – дело не моё, – согласился Финоген, красный нос которого ясно указывал, куда и он спускает свои кровные, но как артельщик он был сейчас при исполнении, а потому должен быть строг и справедлив. – Однако ж ты который день бузуешь, а пароходы под разгрузкой стоят, хозяева убыток несут.

– А тебе-то чё страдать за их убыток? Али они с тобой прибытком делятся?

– Ты чё, ты чё?! – замахал на Пашку руками Финоген. – Окстись, парень!

– Вот и дай душу отвести.

Утром 27 июня, в среду, он в очередной раз вышел из «холодной». Пошарив в карманах и не найдя там гривенника на пиво, выругался и побрёл по Иркутской куда глаза глядят. Мимо Алексеевской женской гимназии, мимо городской телефонной станции. Свернул на Графскую и, выйдя на Вознесенскую, выпучил глаза, увидев, как в церковь Вознесения Господня заходят Ван Цзинь, дед Кузьма Саяпин и бабка Татьяна Шлык. Ну старики эти – ладно, к Богу направились, видать, по ладану соскучились, а Цзиньке-то узкоглазой чего там спонадобилось?!

И вдруг ударило в голову:

– Чёрт! То ж Ванька наверняка её креститься подбил, обабиться надумал! Вот баламошка, вот дурак!

Пашка плюхнулся на ближайшую лавку у палисадника, уронил тяжёлую башку в руки, и мысли из неё словно рассыпались по траве-мураве, плотным ковром покрывшей землю под ногами. Ах ты, Цзинька, Цзинька… Не-ет, не дурак Ванька, такую красуху отхватил… из-под носа увёл… Слишком долго он, Пашка, нацеливался, ноги своей коротковатой стеснялся… А чего было стесняться? В остатнем-то он многим парням нос утрёт! За что ж его Боженька так пожалел?!

С Богом Пашка был не в ладах. Рассорился он с Исусом Христом. Пашке было тогда девять годков, уж как он молился, весь лоб расшиб, кланяясь, каждому святому перед иконой свечки ставил, а всё для того, чтобы не сбылось увиденное им во сне накануне отъезда отца на ликвидацию банды хунхузов. Уж больно жуткий был сон: в нём батяня умирал, весь залитый кровью. Пашку после того несколько ночей трясучка била, спать не давала. Днём молился, а ночью дрожью исходил, до седьмого пота. И так, покуда не возвернулись казаки из того страшного похода, без Степана Черныха и Григория Шлыка возвернулись, без Парфёна Пичуева и многих других. Смертным воем завыли вдовы и сироты по станицам. Зашёл тогда мальчонка в горницу, встал перед образами в красном углу и спросил напрямки главного Бога:

– Чё ж ты не защитил нашего батяню от пули хунхузовой? Ты же всё можешь и всех любишь! Я же просил тебя, молил, свечки ставил, а ты, наверно, уши заткнул, чтобы мы не мешали…

Говорил Пашка, а может, кричал – он уже не помнил. А Бог скорбно смотрел на него с потемневшей иконы и молчал. Да и что он мог сказать в своё оправдание? Это я, мол, испытание вам послал, а вы его не выдержали? Так это батюшка церковный всегда его слова пересказывал, можа, теперь чтой-то и переврал, не расслышав, а можа, сам придумал…

Пашке показалось, что лик на иконе аж перекосило от гнева, и он плюнул прямо в красный угол:

– А не пошёл бы ты…

Договорить не дала мать. Она влетела в горницу с вальком, которым гладила выстиранное бельё, и огрела им сына поперёк спины:

– А ну, марш отседова, охальник!

И возненавидел с той поры Пашка Черных и Бога, и церковь, и всех святых с их иконами. А когда по прошествии девяти лет войсковая старши́на отказала ему в зачислении в конный полк по причине природной ущербности, затлела в его душе тихая ненависть ко всему казачьему житью-бытью. Она, эта ненависть, оторвала его от родового корня в Поярковой и погнала, как перекати-поле, по зазейской земле вплоть до Благовещенска.

Хоть уже и давненько это было, но вспомнится вдруг – как ножом по сердцу.

А тут ещё Цзинька эта узкоглазая с крещением! И такая баская[19]!..

Пашка ажно застонал, мотая чугунной головой промеж руками.

– Э-э, да это Черных, с утра пьяный, – произнёс возле него молодой девичий голос.

Пашка глянул искоса, сквозь пальцы, на обдуваемое ветерком цветастое платье – рядом, в двух шагах, из-под подола выглядывали загорелые ноги в китайских тапочках – и поднял голову: Еленка Саяпина! А чуть позади – Сяосун, Цзинькин младший брат, которого Павел терпеть не мог: из-за него, косорылого, чуть не подрался с Иваном.

Дело было по весне. Цзинька шла по улице, по деревянным мосткам, с братом, весёлая, в сером ципао с вышитыми понизу голубыми и розовыми попугаями на зелёных ветках, и шапочка круглая с такой же вышивкой на чернокосой голове. В общем, вся из себя красивая да нарядная: какой-то праздник был в Китайском квартале. Пашка остановился, заглядевшись, а она прошла мимо, даже не взглянула. А вот Сяосун обернулся и язык показал.

Ах ты сучонок, обозлился Пашка. Догнал в три шага и треснул кулаком по короткостриженой голове, да так, что косыга с мостков слетел в канаву, а Цзинька закричала испуганно и заплакала. Сяосун вскочил, весь взъерошился и не плачет – лишь сверкает чёрными глазами.

– Чё вылупился? – спросил Пашка. Он уже понимал, что перегнул палку, но не мог остановиться, мешала откуда-то вынырнувшая злоба. – Добавить? – И показал кулак.

Цзинь перестала плакать и вдруг набросилась на Пашку, что-то крича по-китайски. Защищаясь от нежданного нападения, Черных оттолкнул девушку, она поскользнулась на сырых от недавнего дождика мостках и упала бы в ту же канаву, но её поддержал брат. Пашка сжал кулаки, но тут откуда ни возьмись объявился Иван Саяпин. Он вырос как из-под земли между ними и схватил Черныха за руку:

– Стой!

Пашка попытался вырваться, но куда там: Иван держал как клещами.

– Проси прощения!

– Чё-о?! Чтобы я, русский казак, у косыги просил…

Клещи впились сильнее. Пашка скривился от боли: ну и силища у Ваньки!

– Проси!

– Пусти! Больно же!

– Проси!

У Пашки побелело лицо, но и у Ивана – тоже.

– Отпусти его, Ванья, – сказала Цзинь.

Сказала тихо, но Иван услышал и отпустил.

Однако бросил Пашке:

– Мы с тобой ещё побазарим.

– Побазарим, – подтвердил тот и пошёл прочь.

После этого они месяц не разговаривали. А ведь Ванька был Пашке больше чем друг: именно он – первый, кто встретился поярковскому беглецу на благовещенском берегу. Пашка не заплатил паромщику за переезд через Зею – у него просто не было денег, даже пяти копеек, – и тот не выпускал его на берег. Иван проходил мимо с удочками и увидал, как паромщик держит парня за шиворот, а тот извивается, пытаясь вырваться.

– Дядька Федот, – смеясь, крикнул Иван, – здрав будь! С кем воюешь?

– Не заплатил, стервец, за переезд, сбежать норовит. Щас придёт городовой – сдам его и вся недолга.

– Отпусти ты его, вишь, чуть не плачет. Без пятака, поди, не обедняешь. Ему, может, пожрать не на что. Пусти, у меня коршун[20] есть – угощу.

– Коршуна? – облизнулся паромщик. – Бабка Татьяна пекла?

– А кто ж ещё!

Бабушка Таня среди всех соседей и знакомых славилась своей выпечкой. А паромщик Федот на всю Северную слыл сладкоежкой. За пару блюдников или коршунов мог полдня катать на пароме туда-сюда.

Иван снял с плеча небольшой бездомник[21], вытащил узелок, а из узелка пару треугольных коршунов, от которых сразу пахнуло черёмухой, и подал Федоту. Тот выпустил Пашку, даже подтолкнул в спину – вали, стервец! – и принял подношение.

Иван дал сдобу и отпущенному парню. Тот её проглотил в одно мгновение. Иван присвистнул:

– Да ты, паря, и верно голодуешь. Пошли со мной, у меня есть чё пожрать, заодно порыбачим.

У Ивана было две удочки. Они накопали червей, наловили паутов для наживки – те в жару летали стаями, успевай отмахиваться, – выбрали местечко, где заросли рябинника, жимолости и лимонника, наклонясь с обрывчика, образовали на воде плотную тень, и за пару часов натаска ли гольянов, ленков столько, что и самим хватило испечь на костре, и домой Ивану принести на жарево.

На первое время Павла приютили Саяпины, а после, когда он устроился работать грузчиком, стал снимать угол у одинокой старушки Евдокии Парфёновой.

Это было два года назад. Дружили без сучка и задоринки, и вот случилась свара из-за китайской красавицы Цзинь.

Потом всё как-то рассосалось, дружба восстановилась. Павел камня на Ивана в загашнике не держал, но на Сяосуна зуб точил: не простил ему дразнильный язык, был уверен, что поквитается. Сяосун же держался настороже, не давал возможности придраться.

Он и сейчас не стал приближаться к Павлу, стоял за спиной Еленки. А девчонка, подбоченясь, скалила белые зубы на парня. Цветной головной платок лежал на покатых плечах. Утреннее солнце золотило корону из кудрявых рыжеватых волос, заплетённых в толстую косу, стекающую чуть не до пояса по левому плечу и высокой груди. Ярко-красные губы, курносый нос в веснушках и зелёные глаза делали её похожей на сказочную лесовичку из какой-то детской книжки, которая в прошлые годы случайно попала в руки Павла.

У парня внезапно пересохли губы и ёкнуло сердце.

– Не пьян я, – сказал он, взглянув напрямую в лицо весёлой чертовки. – Сижу вот, гореваню.

– Гореванишь?! – взаправду удивилась Еленка. – О чём? – И тут же хитро прищурилась: – А можа, о ком?

– А можа, о тебе. Гореваню, что ты в упор меня не видишь.

Сказал и сам своим словам поразился: с чего бы это? Однако встал, развернул плечи – они аж захрустели, – расправил под ремнём смятые складки рубахи. У Еленки даже рот приоткрылся: она и верно словно впервые увидела давно знакомого парня. Высокий, в плечах – косая сажень, из-под фуражки смоляной чуб волной, такие же смоляные усы на верхней губе, а скулы – будто из тёмного камня тёсаные. И глаза – чёрные, убойные. Не парень, а горе девкам – ночи бессонные.

Еленка рот прикрыла ладошкой, громко сглотнула, покраснела и отвернулась: стыдно стало.

Павел глянул на Сяосуна, глянул остро, пронзительно – тот попятился и вдруг побежал куда-то, наверно, к своему кварталу. Да так быстро, что потерял правую тапочку, оглянулся на неё, но не вернулся и продолжал убегать с босой ногой. Это было смешно, и Павел сначала улыбнулся широко, белозубо, а потом расхохотался.

Еленка нахмурилась было, но тоже не удержалась, прыснула в кулачок, а потом и засмеялась открыто и звонко. Павлу показалось, что веснушки с её носа посыпались золотыми искорками. Они смеялись вместе ещё, наверное, целую минуту, а потом он вдруг посерьёзнел, шагнул к ней, взял за плечи и поцеловал.

Еленка вытаращила на него изумлённые глаза, и вся как-то сжалась, словно ей стало неуютно; он, почувствовав это, отступил, что-то пробормотал, вроде как извинился, лицо залила краска смущения. Еленка с любопытством ждала, что же будет дальше, и даже невольно потянулась к парню, но тот отступил ещё на шаг, повернулся и вразвалку пошёл по мосткам, не оглядываясь и стуча подковками сапог.

Еленка глядела вслед, пока он не свернул за угол; она заметила, что хромота у парня куда-то исчезла, и ей это было приятно. Она не знала, что по совету Ивана Ван Сюймин столь ловко увеличил Павлу толщину подошвы и каблука правого сапога, что лишь цепкий глаз мог заметить разницу. Её глаза такой цепкостью не обладали, к тому же их почему-то заволокло влагой. На румяные щёки выкатились две слезинки, но Еленка их не вытерла.

Ей было стыдно и радостно.

17

Крестины Цзинь, теперь уже Евсевии, отмечали в доме Татьяны Михайловны. Крестильное имя девушка получила в честь святомученицы Евсевии, поскольку ближайшим был день её поминовения. Собрались Саяпины – Кузьма, Арина и Еленка. Позвали и родителей Цзинь, но пришли только Сюймин и Сяосун – Фанфан от известия о крещении дочери слегла и не вставала.

Бабушка Таня и Арина Григорьевна напекли пирогов и сладостей, нарезали копчёного сала и вяленой кабанятины, Ваны принесли казанок с поросячьими ножками в кисло-сладком соусе, дед Кузьма выставил штоф настойки на лимоннике – получился обильный стол.

Новокрещёной преподнесли простенькие подарки. Еленка еще перед церковным таинством подарила подружке крестильную косынку; теперь же крёстные родители вручили смущённой Евсевии-Цзинь серебряный крестик на кожаной тесёмке, а тётка Арина – иконку Святой Ксении Миласской, тут же объявив, что вычитала в православном календаре, что у Евсевии было второе имя – Ксения, которое переводится как «чужестранка».

– Вот здорово! – закричала Еленка. – Она и есть чужестранка. – И заявила подружке: – Я буду звать тебя Ксенией, Ксюшей!

– А для нас ты останешься Цзинь, – сказал Сюймин по-китайски и вложил в руку дочери снизку нефритовых чёток.

– Папа, прости меня! – воскликнула Цзинь тоже по-китайски и прижалась губами к морщинистой руке отца. Потом повернулась к брату, который неподвижно стоял чуть позади отца: – И ты прости меня, Сяосун! – Обняла его, и они вместе заплакали.

Любили они друг друга, причём как-то по-особенному. Хоть и говорится в таких случаях: души друг в друге не чаяли, – как раз душу-то и чаяли. Чаяли и берегли друг друга самозабвенно. Может, это по малолетству, а после израстёт – кто знает. Фанфан беспокоилась, как бы такая братско-сестринская любовь не переросла во что-то иное, не столь безобидное. Сюймин на это пересказал жене, как всегда, суждение Великого Учителя: «Любовь – это когда хочешь переживать с кем-то все четыре времени года. Когда хочешь бежать с кем-то от весенней грозы под усыпанную цветами сирень, а летом собирать ягоды и купаться в реке. Осенью вместе варить варенье и заклеивать окна от холода. Зимой – помогать пережить насморк и долгие вечера». И добавил:

– Разве не так ведут себя наши дети? Надо радоваться, что у них любовь, а не война, как бывает у брата с сестрой.

Но и у самого сейчас глаза повлажнели.

– Хватит нюни распускать! – загудел дед Кузьма. – Татьяна, зови к столу. Надобно обмыть новокрещёнку, а то вон вишь, все слезьми умываются!

Посидели славно. И попили, и поели, и песни попели – сперва русскую «По диким степям Забайкалья», потом китайскую, потом опять русскую, после чего дед Кузьма обнял узкие плечи Сюймина и заявил:

– Вот окрутим по осени Ваньку с Ксюшей и гульнём так, чтобы небо на дыбки встало. А, друган ты наш сердешный, согласный, али как?

Сюймин что-то пробормотал себе под нос, потом очень аккуратно снял с плеча руку деда и сказал, старательно выговаривая слова:

– В стране, где нет порядка, будь смел в действиях, но осмотрителен в речах. Так говорил Кун-цзы.

Кузьма крякнул и пригладил рыжие усы и бороду:

– Ну, тоись, не кажи гоп, пока не перепрыгнешь?

Сюймин утвердительно кивнул и встал. Сложил благодарственно руки:

– Нам надо уходить. Се-се, цзай-цзэнь.

Цзинь и Сяосун тоже поднялись и поклонились. Сказали по-русски:

– Спасибо и до свидания.

– Ну что же вы?! – взволновалась хозяйка. – Совсем не посидели.

– Фанфан одна, – сказал Сюймин. – Совсем больная. Простите нас.

– Ну хоть пирожков ей возьмите. Пущай выздоравливает. – Арина торопливо наложила в плошку выпечки, накрыла чистой тряпицей, подала. Сюймин с поклоном принял, передал Цзинь.

– Ты, Сюймин, ежели чё, сразу к нам, – сказал Кузьма.

– Вы о чём это, папаша? – насторожилась Арина.

– Мало ли о чём, – уклонился дед. – Время такое… косохлёстное… Держи это в уме, Сюймин.

– Когда пути неодинаковы, не составляют вместе планов. – Сюймин поклонился и направился к выходу. Дети последовали за ним.

– Я провожу, – подскочила Еленка и упорхнула из горницы.

– Чтой-то я не уразумела… – протянула Татьяна и замолчала.

– Чё ты, мама, не уразумела? Сюймин опять своего Кун-цзы припомнил.

– Пути наши разные, – задумчиво сказал Кузьма. – Всяко могёт быть.

Еленка проводила Ванов до их квартала; Сюймин впереди, она с Цзинь и Сяосуном приотстала. Шла и всё оглядывалась.

– Ты чего высматриваешь? – заметила Цзинь. – Или боишься кого-то?

– Ничё я не высматриваю, – смутилась Еленка. – И не боюсь никого!

– Черныха она высматривает, – сказал Сяосун. – Он утром с ней заигрывал.

– Ну и болтомоха же ты! – в сердцах бросила Еленка. – Навыдумывал всяко, чего и быть не могло.

– Я правду говорю, – обиделся мальчишка. – А ты не водись с ним: он плохой, очень плохой!

– С чего ты взял? Они с Ваней как братальники.

– Он пьёт, много пьёт и китайцев не любит.

– Не пьёт, а выпивает. Так и многие так. А китайцев не любит – то его дело. Мы вот вас любим.

– Мы вас тоже любим, – буркнул Сяосун.

Они подошли к дому Ванов. Их фанза состояла из двух кирпичных павильонов – для родителей и детей, – соединённых маленькой деревянной галереей, перед которой был разбит крохотный садик. По сравнению с другими фанзами в Китайском квартале она выглядела зажиточной. Оно и понятно: Ван Сюймин был не простым сапожником, а хозяином мастерской. У него в помощниках трудились два молодых китайца, а сама мастерская находилась на Торговой площади, на видном месте, и на отсутствие заказов жаловаться не приходилось.

Уже смеркалось. Сюймин приказал детям не задерживаться и ушёл в свой павильон. Сяосун потоптался возле девушек, но ему стало скучно, и он поспешил за отцом – решил навестить больную мать. Звал и сестру, но Цзинь отказалась, сказала, что зайдёт попозже. А когда он ушёл, доверительно поделилась с Еленкой:

– Я сейчас боюсь. Мама заболела из-за меня, из-за крещения. Зайду к ней завтра, когда маленько успокоится.

– А я думаю, лучше сегодня. Она увидит, что ты жива-здорова, и поправится. Мамы – они такие, моя тоже чуть что за сердце хватается, а потом смеётся, чё сама себе набуровила!

– Ты так думаешь? – спросила Цзинь. Еленка кивнула. – Тогда я пойду?

– Иди-иди, Ксюша. – Еленка так вкусно произнесла новое имя, что Цзинь засмеялась, поцеловала подругу и побежала в родительский павильон.

– Уфф! – выдохнула Еленка, оглядываясь по сторонам: высматривала, не бродит ли поблизости Пашка Черных. Не могла забыть утреннюю встречу и поцелуй. Чем дальше, тем больше он казался ей особенным. Правда, сравнивать было не с кем – не с Ксюшиным же, в самом деле! – но это не делало его менее волшебным. Она недавно читала сказку о спящей красавице, которую разбудил поцелуем принц, и ей вдруг показалось, что она и есть та самая красавица. И что, даже испугалась она, Пашка – тот самый принц?! Принц-хромоножка! А утром он не так уж и хромал. И подумаешь, хромой! Казаки вона без руки и без ноги бывают, люди же военные, а на войне всяко случается, и ничего, живут, деток рожают…

Подумала про деток, и вся вспыхнула: надо же, чё в тёмную голову пришло, аж зарно[22] стало! И снова заоглядывалась – нет, не видать Пашки. На пристани, должно быть, мешки-ящики таскает, не до поцелуев ему. Воскресенья ждать надобно али другого какого дня, когда у него время будет. Для чего?! Для поцелуев али чего иного? И сердечко зашлось! Ой, совсем обесстыжела девка!

18

Вечером 29 июня караван Вагранова и Саяпина – как-то само собой получилось, что именно они встали во главе объединённого отступления русских – остановился в небольшом лесу, не дойдя пары вёрст до станции Дуйциньшань, последней крупной точки перед Сунгари. Как показывала разведка, на всех предыдущих станциях русских не было – по всей вероятности, строители и служащие успели эвакуироваться, – там теперь хозяйничали боксёры и солдаты правительственных войск. Караван их миновал, ничем себя не проявляя, по отдалённым дорогам.

Дуйциншань был важен, потому что от него железный путь шёл прямо на мост через реку Сунгари, на правом берегу которой находился одноименный город.

Саяпин, как обычно, выслал разведку. На этот раз в неё напросился Иван. Дело опасное, и Фёдору, конечно, очень не хотелось посылать сына, однако Иван проявил настойчивость и даже намекнул: мол, казаки начали поговаривать, что командир слишком уж бережёт своё чадо, – и он сдался. Но послал и Ильку Паршина, тайком наказав ему, чтобы присматривал за другом, не давал лезть куда не надо.

Такой же наказ дал и сыну – насчёт Ильки.

А командиром на этот раз назначил своего помощника Трофимова. Ему никакого наказа не давал – Прохор и сам хорошо понимал, что к чему.

Выехали в сумерках: впереди Прохор, Иван с Илькой – за ним. Кони шли лёгкой рысью; пыльный просёлок заглатывал перестук копыт, и казалось, что всадники, покачиваясь, плывут над дорогой – то ли в тумане, то ли в остывающем свете.

К станции подступал перелесок – смешанный с соснами березняк, поддержанный снизу кустами жимолости, рябинника и лещины. Очень удачно, можно оставить коней, только успел подумать Прохор, как вдруг послышался шум в зарослях в стороне станции. Казаки спешились, привязали коней к берёзе, там же оставили шашки, чтоб не мешали, и осторожно начали красться сквозь кусты.

Уже через несколько саженей общий шум распался на гортанные крики и смех китайцев, возмущённые вопли нескольких женщин – не меньше двух – вперемешку с их же крутыми матюжинами.

– Сильничать тащат, – забывшись, тонким от волнения голосом воскликнул Илька и получил от Прохора крепкую затрещину.

– Спасать надо! – шепнул Иван подхорунжему.

– Поглядим, – отмахнулся тот.

– Да как же… – возмутился было молодой казак. – Русских же девок волокут!

– А то я не понимаю! – разозлился Прохор. – Однако не зная броду, не суйся в воду. Наше дело – разведка.

– Наше дело – русских защищать! Где бы то ни было!

– Цыц, щенок! – прошипел Трофимов, не переставая красться вперёд, в сторону шума. – Всё дело спортишь!

Ивану ничего не оставалось, кроме как следовать за командиром, стараясь не наступить на сухую ветку или не дай бог споткнуться. Илька шёл в стороне и так тихо, что можно было подумать, будто он остался далеко позади.

Ещё через десяток шагов они вышли к опушке, и тут под мертвенным светом луны их глазам открылась картина настолько безобразная, что Ивана чуть не стошнило, а Трофимов шёпотом выругался.

Солдаты и боксёры – казаки насчитали девять бандитов – приволокли на опушку трёх русских девушек (одна совсем девчонка), начали срывать с них одежду и валить на землю. Девушки отбивались руками и ногами, кричали и ругались, а китайцы хохотали и переталкивали пленниц из рук в руки.

– Чё ж мы ждём?! – надрывным шёпотом спросил Иван. – Вона, их уже валяют!

– Господин подхорунжий, дядька Прохор, – умоляюще добавил Илька, – давай приказ!

– Погодьте, вот штаны спустют, мы их и возьмём в ножи. Сраму не допустим!

Парни притихли, а бандиты уже распределились по трое. Двое держали бьющуюся на земле девушку, а третий готовился к задуманному действию.

– Пошли! – скомандовал Трофимов. – Живых не оставлять!

Казаки вырвались из кустов, как разъярённые быки. Только вместо рогов у них были длинные обоюдоострые кинжалы. С детства приученные к большой охоте – на лосей, кабанов, изюбрей, кому-то доводилось и с медведем схватиться, и с волками, – они ни одного удара не произвели впустую. Били в бока, спины, шеи – из каждой раны хлестала кровь, ни одна жертва крикнуть не успела… Не прошло и минуты, как с насильниками было покончено. Тем, кто еще двигался, царапая землю скрюченными пальцами, перерезали горло.

Девушки вскочили сами, принялись яростно пинать поверженных бандитов. Трофимов остановил их:

– Хватит, девки, хватит! Давайте за руки, за ноги и в кусты их, чтоб не на виду были.

Повторять не пришлось. Трупы утащили поглубже в перелесок, казаки шашками нарубили веток и укрыли захоронку. И только когда вышли к коням, девушки вдруг обратили внимание на свой вид и смутились чуть не до слёз.

– Как же мы, такие срамные, явимся в ваш лагерь? Со стыда сгорим! – сказала старшая.

– Ничё, девки, одежонка найдётся. Главное – живы и не бесчещены, – успокоил Трофимов. – Лучше скажите, много ли китайцев на станции, цела ль железная дорога на Сунгари, есть ли паровозы и вагоны на рельсах? Вы там кем были? Работали аль пришлые? Где остатние русские?

– Ой, скоко сразу вопросов! – замахала руками старшая. – Ну, сначала кто мы такие. Меня зовут Клавдия Кутепова, я работала поварихой в столовой, Василиса Долгих, – Клавдия показала на вторую девушку, – посудомойка. Наши мужья работали на стройке. Их отправили раньше, потому что мастера хорошие. А вот родителей Насти Пичуевой китайцы убили. Она у нас совсем малёхая, всего-то пятнадцать годков. Папаша еёшный был охранником, матушка домохозяйничала…

На словах Клавдии про родителей юная девчушка, на которой из одежды остались всего-то клочья юбки и кофты, закрыла лицо ладонями и зарыдала. Иван обнял её за плечи, она обхватила его руками, прижалась головой к груди и даже застонала. У Ивана дрожь пробежала по всему телу. То ли от сочувствия, то ли ещё от чего-то непонятного. Вспомнились кусты на горе, где они с Цзинь миловались. Он даже головой тряхнул, чтобы выбросить ненужные сейчас воспоминания.

– Их убили-то из-за неё, – продолжила бывшая повариха. – Китайцы на красоту позарились, а отец с матерью заступились. – Она вздохнула. – Много их на станции – и солдат, и боксёров этих страхолюдных. Дорога-то исправная… и паровоз есть, и вагоны… но уж больно много бандитов!

– Лады! – сказал подхорунжий. – На-конь! Остальное доскажете в лагере.

Казаки вскочили в сёдла. Женщин Трофимов и Паршин посадили за спину, а Иван девочку – впереди себя. Она снова обняла его, прижалась, положив голову ему на грудь, и затихла.

Коней опять пустили рысью. Иван правой рукой держал поводья, а левой прижимал Настю к себе, чтобы её меньше трясло, и ему казалось, что он слышит, как бьётся девичье сердечко. Ему было невыносимо жаль это маленькое хрупкое существо, так доверчиво прильнувшее к его груди, перекрещенной ремнями портупеи; он боялся, что пряжки ремней поцарапают нежную кожу её лица, и старался шевелиться как можно реже. И ещё он думал, куда же теперь, после смерти родителей, подастся эта несчастная девочка, и жалел, что им надо идти к неведомому Сунгари, а не к родному Благовещенску, где их семья обязательно приютила бы сироту, где Цзинь и Еленка стали бы её подругами, а одинокая бабушка Татьяна назвала бы Настю своей внучкой…

Утром следующего дня Саяпин и Вагранов собрали на совет представителей всех групп, слившихся в единый караван-отряд. Надо было решить, что делать: брать станцию с боем, чтобы потом двигаться к Сунгари по железной дороге, или обойти, как и прежде, стороной и выйти к мосту уже на последнем разъезде.

Девушки подробно рассказали совету всё, что знали и видели. Паровоз на станции был в рабочем состоянии, вагоны – тоже. Повстанцы разгромили всё оборудование, но транспорт не тронули: по всей видимости, он нужен для каких-то важных целей.

– На Сунгари пойдут, – уверенно заявил Василий Вагранов, и никто не возразил: ясно было, что он прав.

Клавдия Кутепова повторила, что солдат и боксёров на станции очень много, наверное, больше тысячи. Вооружены разными ружьями, копьями, топорами на длинных ручках, мечами и саблями. Ведут себя как бандиты: грабят всё, что попадётся на глаза. Растащили столовскую утварь и запасы продуктов, а когда они с Василисой попытались грабителей урезонить, те схватили их и хотели сразу убить, но кто-то, похоже, офицер, остановил расправу.

– Я немного понимаю по-китайски, – сказала Клавдия. – Он сказал что-то вроде «Дураки! Вечером их можно разыграть». Они давай хохотать. Поржали и заперли нас в сарае. А потом привели и Настю. Она, бедная, чуть ума не лишилась, когда у неё на глазах отца и мать забили палками до смерти.

На несколько минут повисло молчание: после таких слов трудно было возвращаться к деловому разговору. Однако за спиной у каждого представителя были жизни доверившихся им людей, поэтому долго скорбеть было просто непозволительно.

– А какие у нас возможности для нападения на станцию? – спросил инженер, приведший группу русских со станции Аньда. Там так быстро прошла эвакуация, что несколько семей не успели на уходящий поезд.

– Наши возможности невелики, – ответил Фёдор Саяпин. – Мои сорок семь казаков и сто двадцать восемь стражников. Трофейного оружия хватит ещё на полсотни человек. Итого двести двадцать пять бойцов. А вот патронов мало, примерно десяток на ствол. Но у нас есть пулемёт, гранаты и желание поскорей попасть в Сунгари, причём без потерь. Неожиданной атакой можем прогнать весь бандитский сброд…

– Прогнать – этого мало, – возразил седовласый поручик из стражников, Фёдор не запомнил его фамилии. – Пока наш обоз погрузится в вагоны, уйдёт несколько часов, надо будет держать оборону, потому что повстанцы вернутся, станция им нужна. Допустим, людей хватит, сомнительно, конечно, но – допустим. А боезапаса – нет! Десяток патронов на винтовку в обороне – мизер!

Фёдор не нашёлся, что ответить, остальные тоже молчали. Прошла тягостная минута, встал Василий Вагранов.

– Мы не можем рисковать гражданскими людьми и тем более семьями с детьми, – сказал он. – Пойдём, как и раньше, окольным путём. На разъезде у моста выйдем на железную колею и по ней перейдём реку.

– Мозно саказать? – поднял руку Лю Чжэнь, которого тоже позвали на совет как главу китайских рабочих.

– Говорите, господин Лю, – кивнул Вагранов.

– Китайские возиницы не хотят в Сунагали. Боятся: цюани потом отобелут повозоки и лошадок. Плосят отпустить сейчас домой.

– До Сунгари ещё полста вёрст, не меньше, – сказал Вагранов. – И что, возницы хотят, чтобы люди пятьдесят вёрст несли детей и вещи на руках?

– Они хотят, – вмешался Дмитрий Вагранов, который тоже присутствовал на совете, – чтобы нас всех убили, а наше имущество отдали им.

– С чего ты это взял?! – неприятно удивился старший брат. – Не все же китайцы ненавидят русских.

– Ненавидят не все, – согласился Дмитрий, – но о своей выгоде пекутся все. И Лю Чжэнь не исключение, и Коля Лань, хоть он и полукитаец.

– Ну ты загнул! Между прочим, среди русских выгодоискателей тоже хватает.

– А кто спорит? Но о наших можно поговорить в другое время и в другом месте, а сейчас стоит вопрос жизни или смерти для полутысячи человек, считая малых деток, – из-за трёх десятков возниц, которые пошли с караваном, чтобы получить обещанных лошадей. Им наплевать, что будет с нами, они сами помогут отрезать головы и вспарывать животы женщинам и детям, лишь бы заполучить желаемое.

– Что ты предлагаешь? – прервал Василий яростную речь брата. – Мы даже не можем отправить их восвояси, потому что найдутся среди них те, кто сразу же побежит к боксёрам, чтобы сообщить о нашей беззащитности.

– Расстрелять их и вся недолга, – пробурчал Прохор Трофимов. – Мало они наших побили!

– Эти никого не побили, – жёстко сказал Фёдор. – Расстрел невиновных – позор для казака!

– Для стражников – тоже, – добавил седой поручик. – И пленных не расстреливают, если кто не знает.

– Подхорунжий шуткует, – сказал старший вахмистр Бояркин и подмигнул Трофимову. – Все ведь всё знают. – И неожиданно добавил: – А у меня предложение.

Участники совета дружно повернулись к нему, и удивление их было понятно: за весь поход Николай Бояркин ничем себя не проявил, а тут, в столь непростом деле, у него одного вдруг явилось предложение.

– Ну, не тяни, говори! – вырвалось у кого-то.

Старший вахмистр встал, откашлялся, поправил ремень с драконом на бляхе – отличительным знаком стражника, ещё разок кашлянул в кулак и сказал:

– Обходной дорогой надо выйти к мосту и там отпустить возчиков. А самим пешком перейти на ту сторону. Ежели нагрянут боксёры с солдатами, на въезде на мост поставить заслон с пулемётом. Он один остановит тыщу солдат.

– Хорошо, – сказал седой поручик, – а что потом с заслоном? Как он будет отходить?

– Дождётся ночи и отойдёт. А может, из Сунгари помощь прибудет, и оборона сорганизуется. А может, уже сорганизовалась. Это ведь мы идём, ничего не знаем, что в мире делается.

– Я как бывший артиллерист в целом предложение вахмистра одобряю, – сказал Василий, – но вот пеший переход по мосту рождает большие сомнения. Представьте: женщины и дети, с узлами и чемоданами, возможно, под пулями – согласитесь, картина энтузиазма не вызывает.

– Куда ни кинь, везде клин, – мрачно заключил седой поручик.

– Можно мне? – поднялся сидевший в сторонке стрелочник Лань.

Сидел так тихо и скромно, что за всё время никто не обратил на него внимания. Если бы заметили, возможно, Дмитрий не сказал бы обидные для него слова.

– Разумеется, можно, – торопливо откликнулся Василий. Он словно почувствовал, что Николай скажет дельное слово, а может, стало стыдно за брата.

– Мы с Лю Чжэнем попробуем уговорить возчиков дойти до Сунгари, – сказал стрелочник. – Когда они получат обещанных лошадей, то в таком большом городе не останутся без работы. Свой конь и своя повозка, да вдали от сварливой жены – чего ещё надо для счастливой жизни?

Кто-то одобрительно хакнул, смех подхватили с видимым облегчением: решение, кажется, нашлось и, надо сказать, неплохое решение.

– А вы – философ, уважаемый Лань, – усмехаясь в прокуренные усы, сказал воспрянувший духом седой поручик. – Давайте действуйте!

Лань посмотрел на Вагранова, к которому относился с большим почтением за всё время похода, – тот согласно кивнул, и Николай, подхватив под руку Лю Чжэня, устремился в глубины каравана, расположившегося большим лагерем вокруг дороги.

Вечером 30 июня караван-отряд Вагранова и Саяпина полностью, без потерь, перешёл Сунгари по большому, через остров Солнца, железнодорожному мосту и вступил в пределы Сунгари, русского города на китайской земле. К удивлению Саяпина и Вагранова, у моста не было даже пикета стражников.

– Ты как знаешь, Василий Иваныч, – сказал Фёдор, – а я оставить мост голышом не могу. Поход наш закончился, стражниками я не командую, а казачки мои встанут здесь, как полагается. Ну и добровольцам место не заказано. Жаль, пушки нет! Самая захудалая бы пригодилась. Ты-то дальше куда направишься?

– Я – к своему начальству, в Главное управление, к Юговичу. Кстати, Гернгросс со своим штабом должен там же находиться. Можешь со мной ему что-нибудь передать.

– Вот спасибо, дорогой! Хотел Ильку отправить, но у меня тут каждый человечек будет на счету, тем паче казак обстрелянный. Я генералу напишу, а ты словами обскажи, что да как. Пущай подмогу присылает и артиллерию. Не батарею, но хотя бы пару пушечек со снарядами. И – патронов, патронов побольше!

– Всё скажу, Фёдор Кузьмич, всё расскажу, – Василий обнял боевого товарища. – Надеюсь, мы ещё увидимся?

– Как не увидеться! Всё только начинается.

Гернгросс прислал десяток стражников и небольшой запас патронов. Пушек в городе не было, ни одной. К счастью, как оказалось, их не было и у китайцев. В распоряжении Фёдора были всё те же сорок семь казаков и сто двадцать восемь стражников. За ночь они соорудили две баррикады, как говорится, из подручных средств – то есть собрали в примостовом, покинутом жителями посёлке всё, что могло сгодиться, в основном то, что осталось от строителей моста и дороги. Одну баррикаду построили примерно на середине моста, вторую на выходе. Вторую сделали повыше, чтобы засевшие на ней могли стрелять через головы защитников первой. По краям её оставили проходы: если придётся оставить первую, то отступившие бойцы через них легче уйдут под защиту второй.

Немаловажным оказался вопрос, где поставить пулемёт – на первой или второй баррикаде. Десяток военачальников, тех, что шли с колонной, и два вахмистра, прибывших от Гернгросса, спорили до хрипоты, приводя свои аргументы. Одни говорили, что пулемёт на первой наведёт страх и ужас на боксёров, и тем самым остановит их и обратит в бегство; другие возражали в том смысле, что боезапас у пулемёта ограничен (десятка два лент по 250 патронов), этого может не хватить для остановки фанатиков, а отступать с ним, довольно-таки тяжёлым, будет сложно: есть вероятность его лишиться.

Фёдор слушал спор и всё больше мрачнел, потому что сам не знал, на что решиться. Волей случая он стал командовать обороной моста, но ему ни разу в жизни не приходилось командовать именно обороной. В атаки ходил неоднократно, а тут…

В конце концов он понял, что должен остановить бессмысленную словесную баталию, и сказал решительно и твёрдо:

– Ставим на первой баррикаде. Вдарим, как получится. Ежели кончатся патроны, уносить его не надо, потому что без патронов это просто никому не нужная тяжёлая железяка.

Говорил и думал: у пулемёта сядет Ваня, его кровинка, и никто не скажет, что с ним станется, когда кончатся патроны. Уж лучше бы сам сел за эту машинку! И тут же решил, что тоже будет на первой баррикаде, рядом с сыном. На то он и командир!

Они появились на железнодорожном полотне на рассвете – безмолвной плотной толпой, похожей на тёмно-серую тучу. Нет, не на тучу, подумал Иван, сидя с Прохором Трофимовым за пулемётом, она похожа на огромного слизняка – он такого видел однажды в тайге, – особенно, когда втянулась в узкий пролёт моста и поползла к баррикаде. Ближе и ближе, вот уже осталось не больше сотни шагов. Ивану показалось, что он слышит тяжёлое сопение «слизняка». Он оглянулся на отца, стоявшего неподалёку с винтовкой на взводе: ну, что же ты, тятя, командуй!

И, словно услышав призыв сына, Фёдор сказал громко и как-то буднично:

– Огонь!

Прохор мгновенно нажал на гашетки пулемёта. По «слизняку» хлестнула свинцовая нагайка: слева-направо и справа-налево, ещё и ещё!.. Первые ряды легли подкошенно, следующие взвыли и попятились, но на них давила, толкала вперёд плотная масса толпы. Теряя разум, не зная, куда спрятаться, люди подняли своё оружие и побежали навстречу смерти.

Когда закончилась первая лента, Иван лихорадочно, но без ошибки, вставил вторую. Пока менял, услышал плотную винтовочную стрельбу – рядом и сзади, от второй баррикады. Работы хватило всем.

…Потеряв не меньше двух сотен человек, нападавшие откатились на левый берег и целую неделю, как говорится, не высовывали носа. А потом начались осада и, разумеется, оборона Сунгари, ставшие началом этой недолгой, но кровавой войны.

Вторым русским городом, подвергшимся осаде, стал Благовещенск.

19

Все последние дни июня 1900 года военный губернатор Амурской области Константин Николаевич Грибский чувствовал непреходящую тревогу. Он пытался успокоиться погружением в текущие достаточно мелкие дела, типа благоустройства территории военных лагерей, однако все они так или иначе приводили к той же тревоге, которая была сродни предчувствию большой войны.

Впервые она проявилась, кажется, дня через три-четыре после объявления мобилизации. В городе появилось много казачьих нижних чинов, прибывших из станиц и ожидающих отправки к местам дислокации (куда именно, понятия не имел и сам военный губернатор); озлобленные тем, что их в самую страду оторвали от семейных дел и хозяйственных забот, они слонялись по питейным заведениям, буянили, встречая китайцев и маньчжур, живущих в Благовещенске, сквернословили и пускали в ход тяжёлые кулаки. «Около самого Полицейского управления толпа запасных набросилась на проходившего торговца-маньчжура, разбросала его товары и кроме того побила. “Из-за тебя, твари, кровь свою идём проливать”, – приговаривали возбуждённые и подвыпившие чины запаса», – писал в «Амурской газете» её редактор Александр Валерианович Кирхнер. Если в конце мая и начале июня, когда начались разговоры о возможной войне, маньчжуры и китайцы переправлялись на свой берег, можно сказать, тайком и на всякий случай, то теперь, подгоняемые враждебностью населения, уходили чуть ли не толпами. Даже крестьяне из пригородных сёл и деревень кое-где начали выгонять живших бок о бок с ними маньчжур: отправляйтесь, мол, на свой берег, от греха подальше.

Обеспокоенный этими событиями губернатор приказал расклеить по городу объявление о том, что виновные как в распространении ложных тревожных слухов, возбуждающих беспокойство среди населения, так и в проявлении малейшего насилия над китайским населением области, будут привлекаться к ответственности по всей строгости законов. Но разве возможно заткнуть рот слухам, умерить тревожное и нервное настроение горожан? Говорили, что буквально через девять дней начнётся война, что китайцы нагрянут и вырежут всех мужчин, а русских женщин возьмут себе в услужение. Замечали, что обычно трусоватые маньчжуры и китайцы, живущие в городе, стали вести себя нахальнее и даже наглее: лезут куда не надо и огрызаются на справедливые указания. Случаются и драки с местными жителями.

Для уменьшения беспорядков было приказано закрыть питейные заведения, – глава области вздохнул, вспомнив, как сопротивлялась городская управа. Он и сам понимал, что это ненадолго: слишком убыточно для городской казны.

14 июня состоялось экстренное заседание городской думы. Вопросы были наиострейшие. Военный госпиталь, прежде принимавший городских больных, теперь отказал в их размещении и лечении, поэтому требовалось немедленно подыскать помещение под больницу. Решили использовать пустующий тифозный лазарет, разумеется, как следует продезинфицировав его. Управлению водного транспорта дали указание блиндировать пароходы железными листами, чтобы защититься от пуль и снарядов, которые могут прилететь с китайской стороны; вооружить их лёгкими пушками, экипажи укомплектовать боевыми дружинами, поскольку пароходы должны были курсировать между пограничными постами в целях охраны берегов Амура. Заведывание охраной на реке военный губернатор возложил на пограничного комиссара на правах полкового командира.

В общем, всё необходимое в создавшихся условиях было сделано, но беспокойство на душе у губернатора не только не ослабевало, но и с каждым днём усиливалось.

После появления сообщений о зверствах боксёров Константин Николаевич приказал, прежде чем публиковать новости, показывать телеграммы ему, ибо понимал, что журналисты склонны перевирать и преувеличивать опасности, а для распространения нежелательных слухов много ли надо, они и так в переизбытке. Однако информация о «Варфоломеевской ночи» в Пекине оказалась правдой и ввергла его в столь глубокое уныние, что он заперся в кабинете и за вечер осушил бутылку коньяка «Курвуазье», чего не случалось со времён службы в Малороссийском полку. Вместе с коньяком к унынию добавилось предчувствие надвигающейся катастрофы от известий о разрушении боксёрами железнодорожных путей, построек и эвакуации русских из зоны отчуждения КВЖД. Появились мысли об опасности, нависающей над всей Амурской областью: губернатор, разумеется, знал, что Китай считает Приамурье оккупированным Россией и только ждёт удобного случая, чтобы вернуть свои земли под крыло Поднебесной. А тут такой подарок судьбы – восстание народа! Да не просто восстание против власти – неважно, местной или центральной, – а против иностранного засилья, что пахнет народной войной. Как это было в России, когда поляки захватили Кремль и хотели посадить царём своего королевича. Мечтали восстановить Великую Речь Посполитую, Россию подмять под себя. Насмотрелся он на этих поляков, будучи начальником штаба Брест-Литовской крепости. Слабы, чтобы Россией командовать: гонору много, а ума – увы!

Генерал пил рюмку за рюмкой и не чувствовал градуса изысканного напитка. Может быть оттого, что вкупе с губернаторской озабоченностью навалилась самая что ни на есть обывательская тоска по детям, по жене, по её ласковой внимательности к его государственным делам, а главное – к его мужскому настроению. Семью он еще в мае, как только появились тревожные новости из Китая, отправил в Петербург и теперь вечерами маялся от одиночества. Ему всё время казалось, что стоит чуть громче позвать: «Ленуся, подойди на минутку», – и жена тут же вплывёт в кабинет в своём любимом шёлковом халате, расшитом райскими птицами, полновато-уютная и бесконечно желанная даже в его пятьдесят пять лет.

Однако дом по вечерам был пуст. Если, конечно, не считать дежурного на телеграфе офицера и прислуги – кухарки Агафьи и камердинера Чжана. Агафья и Чжан – славные люди, но что толку от их славности, когда сердце изнывает от тоски? И вот ведь интересно: прежние разлуки с семьёй – а их было немало по служебным необходимостям – никогда не вызывали ничего подобного. И Лена, уезжая, так странно посмотрела, будто в последний раз. Он тогда не придал значения её взгляду, а сейчас, вызванный в памяти, тот словно пронзил его насквозь.

Нет, хватит! Этот коньяк, вместо того чтобы успокоить, разбередил душу.

27 июня пришёл по телеграфу шифрованный приказ генерал-губернатора Гродекова об отправке к устью Сунгари войск, скопившихся в Благовещенске в результате мобилизации. Он вызвал у Константина Николаевича двоякое чувство.

С одной стороны – облегчение: наконец-то город избавится от огромной нагрузки – не только продовольственной, но и психологической, поскольку праздношатающиеся по городу толпы людей, хоть и безоружных, но тем не менее военных, напрягали полицию, предпринимателей, купцов и просто обывателей. Они ежедневно, если не сказать ежечасно, устраивали драки с работающими во многих домах, мастерских, магазинах, лавках, трактирах и тому подобных заведениях маньчжурами и китайцами. Били без различия – все были на одно лицо, и оно было лицом врага.

С другой – тревога: вставал вопрос о безопасности самого Благовещенска. Да, конечно, КВЖД от города далеко, Пекин с его боксёрскими ужасами ещё дальше, китайцы на своём берегу ведут себя спокойно, казачьи разъезды между пограничными постами вдоль Амура курсируют постоянно, охрана телеграфной линии обеспечена, но в то же время в городе множатся слухи о скрытном передвижении солдат в лесах за Айгуном и Сахаляном, и если это правда, то вполне можно ожидать нападения, и тогда после отправки войск какими силами прикажете защищаться? Не случайно многие жители уезжали из города – кто на прииски, кто на дачи, а кто и в Россию, то бишь подальше за Урал, поближе к столицам. Вполне можно сказать: побежали. Добавляли тревоги сведения о том, что китайские купцы закрывают свою торговлю и забирают деньги из банков, причём не бумажками, а золотом. Правда депутация китайских торговцев приходила с просьбой о защите, причём не совсем понятно – от кого? От русских или от повстанцев? Что касается русских, губернатор заявил, что их никто не тронет, но был ли он сам в этом достаточно уверен – тоже большой вопрос. Что же касается повстанцев, то в городе останутся всего две роты стрелков и одна батарея – это разве защита?!

Тем не менее, 29 июня город провожал отбывающие войска. Насколько возможно торжественно.

У пристани близ военных складов были пришвартованы пароходы и баржи, на них грузили пушки, военное снаряжение, лошадей, фураж, продовольствие…

Воинские части построились на площади перед канцелярией военного губернатора. Константин Николаевич в парадном мундире при всех орденах собирался как главнокомандующий пройти в сопровождении офицеров штаба вдоль строя, произнести напутственные слова, пожелать воинам бодрости и успехов в ратном деле, однако висок остро уколола мысль, что они, эти воины, молодые здоровые парни, сейчас уйдут в неизвестность и, может быть, не вернутся, или вернутся калеками, он ощутил внезапную слабость в ногах и приказал привести лошадь. Верхом на ней объехал все части, каждой отдал честь и произнёс полагающиеся при этом слова. Чувствовал, что нужны другие, тёплые, сердечные, но не мог их найти, оттого был собой недоволен и говорил сухо и официально.

Далее состоялся молебен с пожеланием многая лета царствующему дому и окроплением святой водой воинских знамён.

Трижды прокричали «ура». Войска двинулись на пароходы и баржи.

Военный оркестр играл марши и военные песни.

Всего отправлялись 17 судов: 5 пароходов с одиннадцатью баржами, из которых одна была загружена скотом и провизией, и один пароход, «Ханка» без баржи, был с разведывательным отрядом.

Как только заработали колёса первого из каравана парохода «Павел», оркестр смолк, а в толпе горожан, облепивших берег, раздались крики «ура», подхваченные отбывающими. Крики эти сопровождали отход от пристани каждого судна, но губернатор всем существом своим ощутил, что происходит что-то не так.

В толпе на берегу не ощущалось привычного патриотического ажиотажа – поначалу он был, но постепенно словно улетучился, угрюмая подавленность невидимым облаком окутала берег и людей. Оттого и «ура» звучало иначе. Хотя русские обычно презрительно отзывались о воинской доблести китайцев, считая их народом трусливым, но война есть война, словить смертельную пулю на ней легче лёгкого. И губернатор, пребывая в сочувственной воинам тревожности, явственно ощутил единение с народом.

На китайском берегу также собрались жители Сахаляна и тоже что-то кричали и махали руками – может быть, приветствовали, а может, и проклинали. Скорее всего, последнее, потому что, когда группа конных казаков, провожавшая караван, вдруг свернула к воде, китайцы бросились врассыпную, и берег мигом опустел. Решили, наверное, что начинается форсирование Амура.

Командующий войсками верхом вернулся к своему дому, обогнав первый в караване пароход, сдал лошадь вестовому и встал на берегу, отдавая честь проходящим судам. Возможно, это выглядело излишне пафосно – такая мысль односекундно промелькнула в голове седого генерала, – однако ему очень хотелось поддержать уходящих в неизвестность, а ничем другим он выразить свои чувства не мог. И это нашло мгновенное понимание и отклик в сердцах покидающих родной берег. Солдаты без команды, сами, выстраивались вдоль бортов и одни дружно, другие нестройно кричали «ура» генерал-лейтенанту. Офицеры вытягивались в струнку и бросали руку к козырькам походных фуражек.

С военной точки зрения никуда эта отправка войск не годится, думал командующий. На глазах у китайцев – что на их берегу, что у работающих в городе, – среди которых наверняка полным-полно агентов. Войска должны уходить скрытно, а как эту скрытность обеспечить, если путь лишь один – по реке? По ней летом и днём-то ходить опасно из-за мелей, а ночью – тем паче. Так что волей-неволей всё на виду. И китайцы не дураки, прекрасно понимают, что остающихся войск катастрофически мало для защиты города и области. А вырастет ли из этого понимания заманчивое желание напасть и безнаказанно пограбить – зависит от того, что в человеке возьмёт верх – плохое или хорошее. Нет народов плохих, как и нет хороших – в любом есть разные люди. Другое дело, когда из человека, слывшего добрым и честным, вдруг по неизвестной (а может, известной – когда как) причине вылезает наружу что-то чудовищное. (Говорят «звериное», но не стоит зверей обижать, они свою природу не скрывают.) Вот китайцы – всегда мирные и смирные, услужливые, работящие, не люди, а золото, и вдруг!.. Деревянной пилой распилили пополам живого человека… как его?.. Сюй Цзинчена, китайского сопредседателя правления КВЖД! Это как понимать, что думать о народе?!

Краем глаза Константин Николаевич видел, что кто-то стоит справа от него и чуть позади и тоже отдаёт честь каравану. Кто-то большой и грузный в казачьей форме. Однако поворачиваться не стал, не хотел отвлекаться на мелочи и обернулся лишь тогда, когда последняя баржа миновала его.

Рыжебородый казак с подъесаульскими погонами был староват и казался знакомым. Он, конечно, давно отслужил, но – вспомнилось генералу – был членом совета старейшин, и они несколько раз встречались в Правлении Амурского казачьего войска. Ну да, отец Фёдора Саяпина! Он же был хорошо знаком с самим Муравьёвым-Амурским! А звать, кажется, Кузьмой…

Подъесаул и генерал откозыряли друг другу.

– Как поживаете, Кузьма… – генерал споткнулся. – Простите, запамятовал отчество?

– Потапович, ваше превосходительство. Да зовите просто Кузьмой. Мы привычные. И живём ладно, не вихаемся. Дюж живём.

– Дюжо – это хорошо, – задумчиво сказал Грибский, всматриваясь в тёмное, с рублеными морщинами, лицо в рыжем, практически без седины, обрамлении бороды.

Эк его забусило, думал Кузьма, в свою очередь оценивая размах белоснежной бороды наказного атамана Амурского войска. Небось многонько битья вынес генерал…

– А пойдёмте ко мне, – предложил вдруг Константин Николаевич. – Посидим по-мужски, беды-радости вспомянем, коньячку выпьем… Один я, Кузьма Потапович, как перст, один, поговорить не с кем.

– А можа, к нам? – не остался в долгу Кузьма. – В самый раз банька поспела. Сёдни за-ради проводин истопили. Попаримся, гамырки хлопнем, закусим чем бог послал. Коньячок вы кажный день вкушаете, а вот гамырки под малосольный огурчик, верно, не доводилось. А?

Генералу мучительно, до ломоты в спине, захотелось попариться и хлопнуть этой самой неизвестной гамырки. А уж закусить по-казацки – тем паче. Но…

Он прикрыл глаза, борясь с искушением, а Кузьма уже завёлся и отступать был не намерен.

– Айдате, айдате! – он ухватил губернатора под локоток и повлёк по сумеречной улице, приговаривая: – Войско проводили, боксёры боёванные далече, свои китайцы покудова не гимизят – когда ещё будет времечко побарничать, даже Бог не знает.

– Стоп! – спохватился Константин Николаевич. – Зайдём в дом. Для баньки надо бельё взять, полотенце, да и распоряжение дежурному офицеру оставить.

Зашли. В левой части дома, в двух комнатах, располагалась личная канцелярия военного губернатора. Сюда были подведены телеграф и телефон, ночью сидел дежурный офицер, а днём ещё и вестовой. В соседней комнате находилась кухня, а подальше – жилые клетушки горничной и камердинера.

При появлении хозяина дежурный подхорунжий вскочил и доложил:

– Ваше превосходительство, новостей нет, телеграмм и телефонограмм нет.

– Ну и хорошо, что нет, – махнул рукой генерал. – Меня пригласил Кузьма Потапович Саяпин, так что, если будет что-нибудь срочное, известишь. Знаешь, где он живёт?

– Так точно, ваше превосходительство! Кто ж не знает, где живут Саяпины.

– Ладно, ладно. Агафья дома?

– Так точно. У себя…

Не дослушав, генерал позвал:

– Агафья!

Хлопнула дверь. Из тёмной глубины коридора выплыла статная черноволосая красавица в белом переднике:

– Чего изволите, Константин Николаевич?

– Собери мне для баньки бельё и полотенце. Париться пойду, вот, к подъесаулу Саяпину.

Агафья зыркнула глазом на Кузьму, скромно стоявшего в сторонке, и ушла, а в коридоре снова хлопнула дверь, и появился пожилой китаец, ещё издалека начавший кланяться.

– Чего тебе, Чжан? – устало спросил генерал.

– Отпусти меня, хозяин. Чжану домой надо: жена и дети болеют.

– Боишься?

– Боюсь. Война будет, китайцев резать будут.

– Никто никого резать не будет. Вас закон защищает. И войны не будет. Столько лет жили в мире и согласии, и вдруг – война! С чего бы?! Это ваш ихэтуань, то бишь Большой кулак, бузит, но ему скоро дадут по шапке. Так что спи спокойно, Чжан.

– Напрасно не веришь Чжану. Чжан сон видел: два петуха дерутся – жёлтый и белый. Крови много! Это – война!

– Это всего лишь сон, дружок. Всего лишь сон. Войны не будет!

20

30 июня в Благовещенске было тихо и спокойно. Единственное, что докучало, – жара. Дождя не случалось вторую неделю, зелень начала жухнуть, листья на деревьях кукожились. Черёмухи были плотно окутаны паутиной. По деревянным мосткам ползали жирные гусеницы.

Люди прятались по домам, окна прикрывали ставнями – сохраняли ночную прохладу (спали-то при настежь открытых).

Улицы пустовали, а на пристани вокруг дебаркадера кишела толпа: китайцы, нагруженные мешками и узлами, нанимали лодки – не только джонки, но и русские, – спешили перебраться на свой берег. Иногда между ними возникала драка из-за места, но со стороны никто не вмешивался, не разнимал, и конфликт быстро затухал.

Двое городовых прохаживались возле Триумфальной арки, возведённой в своё время в честь приезда цесаревича Николая, иногда сходились покурить и переброситься парой слов. На китайцев особого внимания не обращали. В общем, скучали.

На пролётке подъехал полицеймейстер. Городовые откозыряли, старший доложил: мол, всё в порядке, происшествий нет. Полицеймейстер несколько минут понаблюдал за царившим на пристани кавардаком, махнул рукой и отправился на доклад к губернатору.

Константин Николаевич, пользуясь тем, что день субботний да к тому же невыносимо жаркий, отдыхал в креслах в затемнённом кабинете. Покуривая гаванскую сигару и время от времени пригубливая из хрустальной рюмки хороший французский коньяк, он бездумно созерцал, как в тонком солнечном луче, прорвавшемся сквозь щель в ставне, плавают пылинки вперемешку с дымом от сигары. Иногда в полусонном мозгу проскальзывала мысль – ну так, не цельная, а как бы клочками – о вчерашней баньке у Саяпина с последующими возлияниями… о проводах войск… о жене и детях… Всё – дым и пылинки… дым и пылинки… И вдруг вспомнились и словно резанули слова подъесаула, принявшего очередную чарку гамырки:

– Отчего, думашь, китайцы который день бегут на ту сторону?

– Отчего… отчего… Боятся нас, потому и бегут… – Язык генерала немного заплетался, но голова еще варила.

– Боятся нас? – хохотнул Кузьма. – Нас, генерал, они ни хрена не боятся. Чё мы им сделаем? Да ни-чё! Они боятся своих!

– Как это – своих? Зачем же тогда бегут?

– Они уверены, что большие кулаки придут сюда и всех их вырежут до единого. Как предателей!

– А там? На том берегу не вырежут?

– Там надёжа есть – затеряться середь других.

Возразить было нечего – поэтому Константин Николаевич молча опустошил свою чарку и закусил вкуснющим малосольным огурчиком, а после него – копчёной калугой, прямо-таки тающей во рту.

Тогда, наслаждаясь обстановкой, настоянной на калбе[23] гамыркой – она была мягкой и отдавала чесночком – и отменной закуской, он как-то не особо обратил внимание на слова про больших кулаков, а сейчас, припомнив, даже вздрогнул: а что, если ихэтуани действительно уже на том берегу? В том же Айгуне?! Возьмут и высадятся в Маньчжурском клине, да и пойдут на Благовещенск! Их же там целая армия соберётся, тысяч двадцать, может, и больше! А нам и защититься нечем и некем! Кошмар!

Генерал дотянулся до стола, до бронзового колокольчика, и позвонил. Выросшему в дверях дежурному прапорщику приказал:

– Пишите! – И начал диктовать почти без остановки: – «Срочная тчк Приамурскому генерал-губернатору генерал-лейтенанту Гродекову Николаю Ивановичу тчк Ваше превосходительство зпт Благовещенску грозит многотысячная атака ихэтуаней зпт войск для защиты города нет зпт снарядов нет тчк Прошу срочно прислать солдат зпт оружие и снаряды тчк Военный губернатор генерал-лейтенант Грибский». Зашифруйте и немедленно телеграфируйте.

Прапорщик исчез и тут же появился вновь:

– К вам полицеймейстер!

– Пусть заходит. А вы действуйте, действуйте! Аллюр три креста!

Полицеймейстер Батаревич, приветствуя, вытянулся было в дверях, но генерал махнул рукой, одновременно отвечая и приглашая в кресло напротив.

– Что в городе, Леонид Феофилактович? Какова обстановка?

Сухой, поджарый, затянутый в мундир полицеймейстер нырнул в глубокое кресло, заняв, казалось, меньше половины сиденья, но тут же вынырнул, выпрямился, не касаясь спинки, и заговорил чётко и размеренно:

– В городе, Константин Николаевич, обстановка сложная, на грани чрезвычайной. Местный народ по случаю небывалой жары отсиживается по домам. На улицах встречаются маньчжуры и китайцы, прилично одетые, прогуливаются, как туристы. Документы у них в порядке, однако полагаю, что это могут быть переодетые солдаты и офицеры императорской армии, засланные для разведки. На пристани толпятся китайцы и маньчжуры, служившие в Благовещенске. Они спешат на свой берег, но лодок всем не хватает…

– Какой вывод? – нетерпеливо перебил доклад губернатор. – Что из этого следует, на ваш взгляд?

– На мой взгляд, следует ожидать вторжения и готовиться к обороне. Поскольку войск в городе мало, почти нет, надо организовать ополчение.

– А чем его вооружать прикажете, это ваше… то есть наше ополчение?! – воскликнул Грибский. В голосе явственно проявились нотки отчаяния. – У меня же половина солдат запасных без оружия! Хотя… позвольте… есть же оружейные магазины! Надо закупить ружья и патроны и раздать желающим защищать город.

– Почти всё уже раскуплено населением, – сухо сообщил полицеймейстер. – Что осталось, владельцы магазинов безвозмездно передали на оборону. Я послал своих подчинённых по дворам – переписать возможных добровольцев. Но большинство отмахивается, во вторжение не верит или надеется отсидеться за своим забором. Идиоты! Эти ихэтуани – как лесной пожар…

– Как пожар – пожалуй, верно. Да я сам на распутье: верю и не верю. Но думаю: если вторжение и возможно, так только за Зеей. Разведка казачья на днях доносила о скоплении китайских войск возле Айгуна. Завтра поеду туда, проверю боеготовность постов и казаков. Там и пароходы блиндированные – их тоже надо проинспектировать. Да, кстати, Леонид Феофилактович, наших, городских китайцев и маньчжур в городе ещё много?

– На начало июня было больше пяти тысяч. Сейчас точно не знаю, но тысячи три, верно, осталось.

– Как думаете, способны они к восстанию?

Батаревич подумал, покачал головой:

– Вряд ли. Вот в Маньчжурском клину молодёжь военным делом занималась, те могут, а в городе – такого не было. В городе они – мирные. Хотя… если оттуда поступит приказ… – Батаревич глянул в сторону Амура и сурово закончил: – Они же выросли в покорности императору.

– Вы думаете, ими командует императрица?

– Не исключено. Она же выпустила манифест, одобряющий действия боксёров.

– Я это понял как жест отчаяния: у неё нет сил погасить восстание. Думаю, наши войска пошлют ей на помощь. Мы же всегда всем помогаем.

– Да уж! Австрийцам помогали против Наполеона, мадьярам против революционеров, болгарам против турок, и всяк норовит нас кинуть! От Цыси мы тоже благодарности не дождёмся, но я всё-таки полагаю, что манифест её не от бессилия. Она сорок лет держит империю в кулаке и боксёров поворачивает, куда ей надо.

21

Пашка Черных ещё на неделе задумал позвать Еленку купаться на Зею. На другой берег, где широко раскинулись золотые пески, где безлюдно и никто ничему и ничем не помешает. Для этого заранее пришёл испросить у артельщика грузчиков Финогена свободную субботу. Тот почесал жидкую бородёнку, зевнул и отказал:

– По субботам, сам знашь, сколь пароходов приходит. С баржами! А груз, сам знашь, какие – таскать не перетаскать!

Но Павел знал, с кем имеет дело, а потому приготовил подношение – бутылку водки. Да не гамырки китайской, а настоящей казёнки, запечатанной сургучом.

Финоген был сражён – это Черных заметил по сверкнувшему из-под нависших седых бровей взгляду. Видать, артельщик давно не лакомился «Амурской очищенной»; трезвенником он, конечно, не был, как и все грузчики, но копеечку зря не тратил, разводил китайский гаоляновый спирт, дешёвый и вонючий, как портянка, однако шибающий в голову будь здоров.

– Ну, коли так, – проворчал артельщик для виду, принимая подношение, – погуляй малость. Из-за ентой колготни маньжурской пароходы, сам знашь, только с верховья приходят. Обойдёмся, поди, и без тебя.

Вечером того же дня Павел подкараулил Еленку, когда та возвращалась от Цзинь. Но, к недовольству парня, в сопровождении Сяосуна.

Тёплые сумерки уже стелились над землёй, и Цзинь попросила брата проводить подружку до дома. Мальчишка и сам с радостью бы это сделал – очень уж нравилась ему Еленка, – но стеснялся, и просьбу сестры воспринял чуть ли не с восторгом. Однако Цзинь охладила его пыл.

– Будешь возвращаться, – сказала она по-китайски, – веди себя тихо. Случается, наших бьют. Если кто прицепится, лучше убегай.

– Может, ему лучше не ходить? – вмешалась Фанфан. – Елена большая, сама дойдёт. Её-то никто не тронет.

– Нет, мама, – твёрдо заявил Сяосун. – Сейчас много пьяных русских. Одну Елену могут обидеть, а вдвоём отобьёмся, – закончил он с такой улыбкой, что сестра и мать рассмеялись.

Елена ничего не поняла, но провожание мальчишки приняла с удовольствием.

Они шли, перебрасываясь мало что значащими фразами, причём, не сговариваясь, ни словом не поминали об опасности, нависшей над городом.

На улице густели сумерки, торопясь перейти в ночную темноту. Молодой месяц, почти весь день незаметно кравшийся по небу, давно скрылся за холмом на западной окраине.

Неожиданно из глубокой темноты, скопившейся под развесистой черёмухой, выступила широкоплечая фигура. Сяосун мгновенно принял боевую стойку, заслоняя Еленку.

– Пшёл домой, ванька! – цыкнула фигура.

Ваньками многие русские называли китайцев. И Сяосун, и Еленка узнали в фигуре Пашку Черныха. Парнишка не пошевелился. Еленка тронула его за плечо, успокаивая, и обратилась к парню:

– Тебе чё надо?

– Побалакать хочу.

– Побалакать и днём можно.

– Можно, – согласился Пашка на удивление мирно. – Однако днём я на пристани с груза́ми мантулил, а ты весь вечер у косоглазых барничала.

– За косоглазых ответишь, – сказал Сяосун и снова напрягся.

– Не хочу я с тобой балакать, с матюжинником[24], – заявила Еленка. – Сяосун, мы уже пришли, беги домой.

– Но он тебя… – начал было возражать парнишка.

– Беги, беги, ничё он мне не сделает. А попробует – деда кликну лихоматом, он ему мотыли-то выдернет.

– Да ладно вам, – снова вполне мирно сказал Пашка. – Беги, инжиган. Я и верно побалакать хочу, просто, без лихоты[25].

– Говори при мне, – упёрся Сяосун. – Я не козлёнок.

– Лады, не инжиган. Однако разговор не для твоих ушей.

– Беги, Сяосун, – повторила Еленка. Ей и самой стало интересно, о чём так настойчиво хочет говорить Пашка.

Сяосун неохотно отступил на пару шагов, повернулся и медленно пошёл, то и дело оглядываясь.

Пашка и Еленка проводили его взглядами и враз повернули головы друг к другу. И засмеялись этой одновременности. Еленка – звонко, Пашка – грубовато, с придыханием.

Сяосун услышал, но не оглянулся – решил, что смеются над ним, и заплакал. «Ты ещё меня узнаешь», – шептал он, размазывая злые слёзы по щекам, но злость его была нацелена не на Еленку.

– Ну и чё те надо? – отсмеявшись, спросила девушка.

– Айда завтре на Зею купаться? У меня там лодка, переправимся на пески, побалуемся.

– Ишь ты какой – побалуемся! Тятя али дед узнают – будет нам баловство! Тебя не больно-то жалуют.

– А ты не говори, что со мной. Скажи – с подружками, мол.

– Боязно…

– Не бойся. Я буду ждать на берегу. – Пашка взял Еленку за плечи, притянул, но она отстранилась.

– Пусти, мне домой надо. Маманя ругать будет.

Пашка чмокнул в щёку и отпустил. Она отступила, пятясь.

– Не забудь, я ждать буду.

В ответ донёсся только смех.

22

– Чтоб к обеду вернулась! – строго сказала Арина Григорьевна.

– Ты чё, маманя, в обед самое купанье. Я лучше с собой чего-нито возьму. До заката вернусь.

Еленка завернула в чистую тряпицу порезанный кусок вяленой кабанятины, пучок зелёного лука, два варёных яйца и здоровый кусман аржанины; на запивку взяла бутылку молока. Сложила всё в плетёный из лыка кузовок-бездомник и помчалась по Соборной улице к Зее.

Пашкину лодку она нашла гораздо выше перевоза. Паром стоял у благовещенского берега; возле будки паромщика Федота топтались несколько мужиков, курили, пересмеивались, видно, не торопились на другую сторону.

Лодка стояла на приколе в ряду таких же двухвёсельных яликов. Сам хозяин сидел на корме разутый и болтал в воде ногами. А поблизости никого не было. И на том берегу – тоже. Это показалось Еленке странным: чтоб в такое утро, когда ещё не очень жарко, зейский берег пустовал – это ж просто невероятно! Не Пашка же всех разогнал, чтоб не мешали. Еленке это показалось до того смешно, что она не сдержалась и прыснула в кулачок.

Пашка мгновенно повернулся, потерял равновесие и бултыхнулся в воду.

Тут уже Еленка захохотала в полный голос, приседая и показывая пальцем на вылезающего из воды парня. Волна оплеснула берег. Серая глина стала скользкой, босые ноги Черныха поехали в стороны, и он едва не упал.

От обиды, злости и растерянности Пашка выругался. Крепко, как артельщик Финоген.

Еленка мгновенно перестала смеяться и сказала резко, категорично:

– Ещё раз такое услышу, водиться с тобой не буду.

– Ой, испужала! Скажешь, ваши мужики никогда не матюжинятся.

– Ни разу не слышала. А ежели ты будешь, то я лучше уйду. Прямо щас и уйду.

Еленка повернулась и даже шагнула, но Пашка дотянулся и схватил её за плечи:

– Постой! Не буду я матюжиниться. Ну, при тебе не буду. На пристани-то без мата вроде бы и работа тяжельше, и груз неподъёмней…

– Мы щас не на пристани.

– Ну я же сказал, при тебе не буду. Не уходи.

Он так же и держал её за плечи, а говорил в самое ухо, щекоча его губами. Еленке снова стало смешно, однако она не подала виду. Повернулась, высвобождаясь, и строго сказала:

– И долго мы тут балаболить будем? Время к обеду, а мы даже в лодку не сели.

– Так садись, садись, – заспешил Павел. Подал девушке руку, проводил в лодку. – Проходи на корму и садись. Я греби прилажу, и отчалим.

…Павел сидел на банке плотно, не ёрзая и не оглядываясь, чтобы поддерживать направление, грёб сильными рывками, умело. Вёсла входили в воду неглубоко, толкали лодку на сажень вперёд и снова взлетали – невысоко и дружно.

Еленка сидела, свесившись на один борт и опустив в воду руку; тёплые струйки скользили между пальцев. Вроде бы не смотрела на Павла – так, лишь искоса, изображала, что всё ещё сердится, а на самом деле сердечко билось часто и сильно, внутри что-то дрожало мелко-мелко в ожидании чего-то необыкновенного. Ночью она чего только не напередумывала – стыдно вспомнить.

– А чё это мы всё вверх да повдоль берега идём? – Это были её первые слова после того, как Павел оттолкнул лодку и запрыгнул в неё.

– Течение сильное, – ответил парень. Он явно обрадовался, что девка наконец-то заговорила. – Мы вот так пройдём повыше, потом рванём через матёру, она и снесёт, куда надобно.

Еленка покивала и снова упёрлась взглядом в переливчатые струи. Ей почему-то страшновато было смотреть на Павла. А сердце не унималось.

– А ты чё дома сказала?

Она искоса быстро глянула на него, ответила нарочито нехотя:

– Да ничё… Сказала мамане, что пошли купаться на Зею, а с кем – она даже не спросила.

– И когда вернёшься, не спросила?

– Не-а.

Еленка сложила ладонь ковшиком, черпанула воду и плеснула на Пашку. Тот чуть вёсла не выпустил, а она засмеялась и снова плеснула.

Пашка тоже засмеялся, сильно загрёб правым веслом, круто повернул на матёру и начал бороться с сильным течением. Вода зажурчала вдоль бортов.

Их снесло, но не очень далеко. Через несколько минут лодка наползла на песок. Пашка выпрыгнул и оттащил её подальше от воды. Потом, как истый кавалер, подал Еленке руку и помог спуститься на землю.

Она хихикнула и огляделась. И вверх, и вниз по берегу, и сажён на двадцать от воды до кустарников ровным полем лежал золотистый песок. Солнце отражалось в песчинках и тысячами крохотных искорок брызгало в глаза. Поведёшь голову влево-вправо или вверх-вниз – поле переливается цветами, как шёлк атласный.

И ни одного человека – ни поблизости, ни вдали. Они с Пашкой были совершенно одни. Это пугало и радовало необычайно.

Еленка села спиной к лодке, разулась и погрузила ноги в тёплый песок. И глаза закрыла от удовольствия. Эка благодать! Вот так бы и не двигалась цельный день!

– Купаться-то будем? – громкий и вроде как немного обиженный голос Пашки выдернул её из блаженного состояния, но глаза она не открыла.

И чего обижается? Подумаешь, присела на минутку.

– Тут даже разболокаться негде. Не бежать же к кустам.

– А кто мешает? Разболокайся. Я отвернусь.

– Ишь ты какой! Сам разболокайся!

– И разболокусь!

Еленка чуточку приоткрыла глаза и едва не ахнула. Пашка скинул рубаху, шаровары, остался было в исподнем, но оглянулся на девушку, наверно, чтобы убедиться, что она не смотрит, снял исподнее и в чём мать родила бросился в воду, подняв тучу брызг.

Еленка вскочила и забегала взад-вперёд по берегу, не зная, что делать. Несколько раз обозвала Пашку бузуём, а он бултыхался, плавал и хохотал:

– Скидовай сарафан и давай ко мне! Не обижу!

Она остановилась, всплеснула руками и заплакала, размазывая слёзы по щекам. Пашка удивился, перестал булгачить воду и вдруг пошёл к ней, быстро-быстро, так, что струи завились вокруг бёдер. Он словно вырастал из воды, сильный, ладный, будто какой-то сказочный герой, и даже хромота не портила этот образ – наоборот, придавала ему больше мужественности.

Еленка закрыла глаза, чтобы не видеть его наготу – стыдно-то как! – и с ужасом ждала, что будет дальше. А он подошёл вплотную, взял за плечи и прижал к себе. Она попыталась отодвинуться, но он не пустил.

– Я тебя не обижу, – сказал твёрдо, разделяя слова. – Никогда! – Подождал, пока её плечи перестали вздрагивать, и закончил: – А теперь раздевайся, будем купаться. Я отвернусь.

Он действительно отвернулся. Герою не перечат. Еленка послушно сняла через голову сарафан, нерешительно потеребила бантик пояска нижней юбки.

Павел сказал, не глядя, но как будто видя её смущение:

– Снимай всё. Не бойся, тут никого нет. Свобода! Будем, как первые люди в раю.

А что? Еленка оглядела пески: и верно, никого. И на той стороне – тоже. И солнце – как в раю. Она вдруг и в самом деле ощутила себя совершенно свободной. В душе искоркой зародилась радость, а потом сразу заполыхал огонь, обжигающее пламя! Свобода! Захотелось кричать во весь голос, прыгать, как инжиган, и, как инжиган, бодаться. Даже без рожек.

Она рванула тесёмки пояска, нижняя юбчонка упала на песок. Еленка переступила через неё, как будто переступила границу, отделявшую её от чего-то важного, наверное, от взрослой жизни, озоруя, толкнула Пашку так, что он оступился и упал в воду, и помчалась вдоль берега по мелководью, разбрызгивая солнечные блики.

– Ура-а-а!.. Свобода!..

Павел не стал её догонять. Да, пожалуй, и не смог бы. Присел на борт лодки и с улыбкой наблюдал, как ликует пятнадцатилетняя девчонка, радуясь нежданно свалившейся на неё воле. Вот добежала до какой-то ей одной ведомой границы и повернула обратно. Ему даже показалось, что она уже не бежит, а летит над урезом воды, размахивая руками, как крыльями, и кричит, как чайка – что-то непонятное, тревожное, будоражащее кровь…

Он поймал её на лету. Мокрая и горячая, она обхватила его руками и ногами и припала ртом, полным ещё невылетевшим криком, к его губам, перехватив дыхание. Павел держался, сколько мог, но воздуху не хватило и пришлось прервать столь неистовый поцелуй. Он уловил удивление в её обычно зелёных, а сейчас потемневших глазах и хотел вернуть поцелуй, но было уже поздно.

Еленка встала на ноги, оттолкнула его и осмотрела с головы до ног, нарочно задержав взгляд на определённом месте. Пашка мучительно, аж лицо заполыхало, покраснел, сам не ожидая того, и опустил голову.

– Боишься? – спросила она.

Пашка, не отвечая, отвернулся, чтобы не видеть её ослепляющую наготу.

– Боишься! – утвердила она и засмеялась, только смех был какой-то сухой, безрадостный. Словно поняла, что обманули. – А тятя Ваньке говорил: «Ежели замахнулся – руби!»

– Твой тятя ежели замахнётся, мне головы не сносить.

– Да уж, верно, так… Ладно, пошли купаться.

Окунулись, побултыхались, не приближаясь друг к другу. Еленка вышла первой, легла на песок, на спину, закрыла глаза. Пашка потоптался рядом, лёг на живот, искоса посматривал на её чистое румяное лицо, курносый носик, иногда пробегал быстрым, вороватым взглядом по невысоким холмикам с коричневыми пуговками сосков, по впалому животу и ниже… ниже…

– Неча на меня пялиться, – неожиданно сказала Еленка и села. – Я исть хочу.

– А я ничё не взял, – виновато пробормотал Пашка.

– Зато я взяла.

Она достала из-под сидушки в лодке свой бездомник, расстелила на песке платок и выложила снедь.

– Ишь ты! – восхитился он. – Хозяюшка! А я ещё гадал, чё там у тебя в кузовке…

Принялись за еду, но вдруг Павел замер и прислушался:

– Чё это? Слышишь?

Еленка навострила уши – издалека донеслось несколько глухих ударов. Будто боталом рыбу загоняли в сеть. Еленка однажды была с отцом на такой рыбалке.

– И верно: чё это?!

Ненадолго затихло и снова: бухх!.. бухх!.. бухх!..

– В городе вроде бы… – предположила Еленка.

– Нет, – уверенно заявил Павел, – нижей! Колоблиз Айгуни́.

– Ну да! – возразила Еленка. – До Айгуни́-то отцель скоко вёрст будет?

– А по воде звуки бежко идут. Издаля слышно. Пушки это. Китайцы, видать, рыпнулись, а наши им вколачивают.

Помолчали, прислушиваясь.

– Паш, – спросила Еленка, – а тебя на войну заберут?

Он не ответил, а она вдруг рывком подтянулась к нему, обхватила горячими руками, как смогла, и… заплакала.

– Ты чё?! – смутился и испугался Пашка.

– Убьют тебя-а… и намиловаться не успе-е-ем…

– Фу ты, дура, чё ли?! Никто меня не убьёт… – и добавил вполголоса, как бы про себя: – Окромя твоего тяти, ежели узнат…

Она не дала ему продолжить – закрыла рот поцелуем.

23

Они ведать не ведали, пока миловались на зейском песке, что творилось на Амуре, чьи и почему бухали пушки. Да и кто мог ведать?!

А там разворачивались опасные и даже, можно сказать, страшные для левобережья события.

По Амуру снизу шёл пароход «Михаил» с пятью баржами. Первая была загружена боеприпасами – для благовещенского гарнизона, а четыре пустые. Лето началось жаркое, сухое, река сильно обмелела, и фарватер вилял: приближался то к российскому берегу, то к китайскому. С парохода видели, что на российском всё было тихо и мирно, в то время как на китайском бурно шли военные приготовления. Пронзительно кричали и размахивали палками офицеры, сгоняя солдат в команды и направляя их на рытьё траншей и обустройство ложементов; где лошадьми, где вручную подкатывали и устанавливали пушки, формируя батареи; туда-сюда непрерывно скакали верховые, видимо, доставляя приказы и доклады.

– До чего ж крикливый народ эти китайцы, – сказал пожилой матрос Нефёдов молодому матросу Фатееву.

– Наши командиры тоже базлать умеют, – откликнулся тот.

Они сидели на кнехтах на носу парохода – несли боевую вахту. Ружья, как было приказано, на вид не выставляли, однако держали наготове: всякое может случиться.

– Смотри, белыми тряпками машут, – сказал Фатеев. – Остановиться, что ль, требуют?

– Нельзя нам останавливаться, у нас груз военный.

«Михаил» и в самом деле не собирался останавливаться: плицы колёс по-прежнему равномерно шлёпали по воде, в глубине корпуса парохода шумно вздыхала машина.

Миновали Айгун, прошли импань, городскую крепость, версты на две выше по реке, и приближались к деревне Сандагу. Везде по берегу тянулись окопы, полные солдат, возле деревни виднелась артиллерийская батарея.

Фарватер отвернул от китайского берега, пароход стал отдаляться, и тут из окопов выскочили несколько командиров (уж больно громко кричали и размахивали палками), по их команде берег ощетинился ружьями.

– Пригнись! – скомандовал Нефёдов. – Пальба начнётся – и нам прилетит.

Как в воду глядел. Первый залп раздался на последних словах старого матроса, и одна из первых пуль, пробив фанерный фальшборт, впилась в левое плечо Нефёдова. На фальшборт и палубу брызнули струйки крови.

– Так это чё, война? – с ужасом спросил Фатеев.

– Война, война, – сквозь зубы ответил Нефёдов, зажимая рукой рану. – Найди, чем перевязать. Тряпку подлиньше…

Фатеев метнулся в трюм.

С берега забухали пушки. Перед носом «Михаила» взметнулись фонтаны воды. Тотчас смолкла машина, остановились колёса. Пароход понемногу начало сносить течение.

Из рулевой рубки донеслась команда «Спустить якорь!». Прибежавшие два матроса, не обращая внимания на лежавшего на палубе Нефёдова, подкрутили кабестан, высвобождая ступор якорной цепи, цепь загрохотала в палубном клюзе, якорь шлёпнул по воде, и через несколько секунд сползание парохода по течению прекратилось.

К этому времени вернулся Фатеев с мотком протирочных тряпок из машинного отделения. Нефёдова перевязали и проводили в кубрик. Проходя по левому борту, матросы видели, как к «Михаилу» и баржам спешат лодки с вооружёнными людьми. Две из них ткнулись в борт парохода выше и ниже колеса, и на палубу ловко, как обезьяны, запрыгнули солдаты с ружьями и офицер с палкой и саблей на боку.

На пароходе кроме команды никого не было, китайские солдаты быстро обежали все помещения, нашли несколько ружей, доложили офицеру. Тот отдал приказание, и ружья были сброшены в лодку. Матросы было дёрнулись не отдавать, но солдаты взяли всех на прицел, и капитан приказал:

– Отставить! Пускай забирают. Это – провокация. Не хватало ещё, чтобы нас, как фазанов, постреляли, а потом объявили, что мы войну начали.

На барже с боеприпасами находился сопровождающий штабс-капитан Кривцов и несколько прикомандированных казаков охраны. Китайские чиновники осмотрели груз, и старший, в голубом халате, расшитом фазанами, и голубой конической шапке с золотым шариком, важно сказал Кривцову на ломаном русском языке:

– Элосы плавание по Хэйлунцзян заплещено. Глуз надлежит конфисковать.

– Они Амур называют Хэйлунцзяном, ваше благородие, – сказал штабс-капитану стоявший рядом казак. – Плавать запрещают.

– Что такое «элосы»?

– Эросы. Тоись русские.

– Кто у вас начальник? – спросил Кривцов чиновника. – Кто запретил?

Тот неопределённо махнул в сторону Айгуна.

– Амбань у них в Айгуне, – пояснил всё тот же казак. – Местный губернатор. Он, видать, и запретил.

– Как тебя зовут? – спросил Кривцов, не удосужившийся за всю дорогу от Хабаровска узнать имена казаков.

– Гаврила Устюжанин, ваше благородие. Мы – игнашинские, станицы тоись Игнашиной.

– По-китайски понимаешь?

– Мало-мало маракуем. Обчаемся же с имя, – с виноватой интонацией ответил Устюжанин. Как бы извинялся, что приходится общаться.

– Поедем к амбаню. Ты – со мной. Везите нас к амбаню, – обратился Кривцов к чиновнику, который разговаривал с офицером, командовавшим солдатами. В ответ на требование штабс-капитана и чиновник, и офицер слегка поклонились с улыбками, не предвещавшими ничего хорошего. Однако Кривцову было не до них: он торопился разрешить пограничный инцидент.

– А кто тута будет за старшо́го, ваше благородие? – подал голос один из казаков, стоявших поодаль под прицелом китайских ружей.

– Имя, фамилия? – нетерпеливо спросил Кривцов.

– Чьи?

– Твои, конечно.

– Корней Яганов.

– Вот ты, Корней Яганов, и будешь за старшего до моего возвращения. Груз беречь, вскрытия не допускать. – Кривцов посмотрел в лицо казака и неожиданно подмигнул: – Ты всё понял, служивый?

– Так точно, ваше благородие!

Кривцов с Устюжаниным уехали на лодке с чиновником. На барже остались пять солдат с офицером и четыре казака.

Китайцы с «Михаила» и остальных барж тоже вернулись на берег. Всё вроде бы стихло. Капитан «Михаила» видел, что штабс-капитан отправился с китайцами, понял, что из-за военного груза, и спокойно ожидал дальнейшего. Ни он, ни сам Кривцов и предположить не могли, что русские на берегу будут схвачены, под конвоем отправлены в Айгун и вернутся оттуда лишь на следующий день и прямо в Благовещенск, через Сахалян.

Через пару часов снизу показался пароход. «Селенга» – узнал капитан «Михаила» и подал свистком сигнал, призывая его подойти. На «Селенге» возвращался в Благовещенск пограничный комиссар полковник Генерального штаба Кольшмит, проверявший казачьи посты на участке границы, подлежащей охране Амурским войском.

Когда пароходы сблизились, капитан «Михаила» по рупору поведал полковнику про домогательства китайцев. Да они и сами не заставили себя долго ждать. Лодка с чиновниками и солдатами примчалась к «Селенге», однако на борт их не пустили. С лодки потребовали, чтобы полковник отправился на берег, но Кольшмит отрезал:

– Пусть ваш главный начальник явится ко мне на переговоры. Немедленно!

Китайцы после этого вернулись на берег, и там начались поспешные приготовления: солдаты стали занимать траншеи, которые протянулись, как заметили русские, вверх по течению вдоль нескольких деревень – от Эльдагу до Колушань, засуетилась прислуга на батареях, чьи стволы виднелись тут и там, куда-то поскакали верховые…

Капитан «Михаила» сказал в рупор:

– Ваше высокоблагородие, будут стрелять.

Кольшмит был на решения скор.

– Снимайтесь с якоря, – приказал он. – Немедленно идём в Благовещенск.

– А как же штабс-капитан Кривцов?

– Сколько времени прошло, как он уехал?

– Больше двух часов.

– Значит, его взяли в плен. Они и меня хотели так же. Поэтому снимайтесь и следуйте за нами, невзирая на обстрел.

– На барже китайцы.

– Ну и хрен с ними! Будут нашими пленными.

Однако стать пленными китайцам не довелось. Едва колёса «Михаила» принялись за свою работу, они заметались по барже, и тут уже оставшиеся казаки показали себя: по приказу Яганова живо их отправили в воду. К счастью, те умели плавать и довольно быстро добрались до берега, хотя и утопили свои ружья.

Огонь китайцы открыли не сразу: поняли, что на пришедшем пароходе находится высокое начальство, а потому подождали, пока «Селенга» выйдет из-за «Михаила», чтобы возглавить караван, и тогда развернули всю свою огневую мощь. Непрерывная ружейная пальба и орудийные залпы слились в один непрерывный гул. Пули пробивали дерево и фанеру, но были бессильны против железных корпусов и блиндировочных щитов. Пушки же были старые, чугунные, стреляли ядрами и гранатами – и те и другие не долетали до цели, падая в воду и поднимая фонтаны брызг. Казаки отстреливались, но их ответный огонь был несравнимо слабее. Тем не менее его хватало, чтобы солдаты опасались высовываться из траншей, что делало их стрельбу малодейственной, хотя некоторые разрушения надстроек на пароходах всё-таки имелись.

Однако самый большой урон русским китайцы нанесли, когда ранили полковника Кольшмита и лоцмана Митягина. Это случилось на траверсе казачьего поста № 1, напротив деревни Удагу. Пули попали полковнику в грудь, а лоцману в ноги. Полковника тотчас унесли в трюм и перевязали, а Митягин, упав на колени, продолжал направлять пароход, чтобы не сойти с фарватера и не сесть на мель, которых в это жаркое лето образовалось неисчислимое количество.

Придя в себя, полковник приказал остановиться у российского берега и вызвать на борт с казачьего поста № 1 хорунжего Вертопрахова, что и было незамедлительно сделано. Явившемуся на борт хорунжему полковник сказал, пересиливая боль:

– Прими командование над пароходами. Пустые баржи оставьте на якоре и идите в Благовещенск самым скорым ходом.

Сказал и потерял сознание. Но он знал, кому дать задание: Вертопрахов всё исполнил в точности без минуты промедления. Несмотря на непрерывный обстрел и появление новых раненых, в 6 часов вечера «Селенга» и «Михаил» пришли в город, приведя баржу с боеприпасами. Собравшиеся, как обычно, на берегу любители встречать пароходы пришли в ужас, рассмотрев повреждения на пароходах и увидев, как выносят на берег и отправляют в госпиталь пострадавших.

– Война!.. Это война!.. – на разные лады повторялось в толпе, и она постепенно редела: люди разбегались по домам. Кто-то, видимо, желая поскорее подготовиться к обороне, а кто-то, наоборот, торопясь покинуть город.

На следующий день в оружейных магазинах стояли очереди желающих приобрести ружья и патроны калибром побольше, и на дорогах, ведущих из города, появились вереницы телег, набитых скарбом, с восседающими на узлах и ящиках детьми, стариками и женщинами.

– Вы куда, господа хорошие? – спрашивали отъезжающих случайные прохожие.

– Да куда глаза глядят, – хмуро отвечали одни.

– Хоть к чёрту на кулички, лишь бы подальше от этих извергов, – говорили другие, имея в виду, разумеется, боксёров, чьи издевательства над мирными людьми живописала «Амурская газета».

Генерал Грибский примчался в госпиталь к полковнику Кольшмиту, но – опоздал: пограничный комиссар скончался от полученной раны. Выслушав доклады капитанов «Михаила» и «Селенги», губернатор вполне убеждённо предположил, что китайцы форсируют Амур у Айгуна, получат поддержку Маньчжурского клина и оттуда двинутся на Благовещенск. А потому приказал немедленно направить к казачьим постам дополнительные силы. Поздно вечером пароходы «Ниман» и «Гражданин» переправили в Зазейский район две роты стрелков, казачью сотню и шесть орудий.

Благовещенск вообще остался без защиты.

24

Еленка вернулась домой, когда солнце уже клонилось к закату. Она чувствовала себя жутко усталой, обо всём случившемся на зейских песках даже вспоминать не хотелось. Хотя прорывались в памяти отдельные мгновения ослепительными вспышками, от которых по всему телу пробегал озноб, от остального она мысленно отмахивалась: потом, потом подумаю, душу потешу.

Мать в летней кухне возилась у очага. Дед Кузьма, как всегда, что-то мастерил в завозне. Бабушка Таня, сидя на нижней ступеньке крыльца, лузгала семечки, доставая их из берестяного туеска.

Она первая увидела Еленку и поманила её рукой.

Еленка подошла, присела рядом, взяла горстку семечек из туеса и тоже стала лузгать, сплёвывая шелуху в плетёную из лыка мусорницу возле крыльца.

Бабушка Таня оглядела девку, покачала головой:

– По материной тропке пошла, да с кем пошла-то – с Пашкой-кандыбой![26]

– Не кандыба он! – вспыхнула Еленка. Даже вскочила от возмущения. – Чуть прихрамывает, ну и чё?! Хромает – так уже и не человек?!

– Да не в том дело, что кандыбает, – вступил в разговор Кузьма, выглянув из завозни. Всё-то он видит и слышит! – Бузуй он и выпивоха.

У Еленки даже слёзы брызнули:

– Да чё вы с ним ко мне привязались?! Мне до него и дела нет!

– Ну, нет так нет. – Кузьма махнул рукой и опять скрылся под навесом, застучал молотком.

А бабушка Таня потянула Еленку за руку, усадила снова рядом и даже уголком косынки, которую всегда носила на седой голове, вытерла ей слёзы.

– Ты, девонька, головку-то не теряй. Не то войдёшь в положение, а он тя и бросит.

– Он не бросит, – всхлипнула Еленка. – Сказал, никогда меня не обидит.

Бабушка Таня усмехнулась уголками губ:

– А хошь, расскажу, как мы с Гришей на Амуре очутились?

– Ну так вы ж с бабушкой Любой каторжанками были…

– Мы-то каторжанками, а вот Гриша с Кузьмой мастерами были. Гриша со своим тятей – по дереву, а Кузьма – по железу. Гриша с тятей, Степаном его величали, в Сибирь шёл вольным путём, а я на Урале жила, постельницей была на постоялом дворе. Там, на Урале, мы и встренулись. Токо и успели переглянуться. Меня тем же вечером заарестовали, будто бы я человека убила, а я, вот те крест, не убивала, однако ж засудили и – на каторгу, на семь лет! Так Гриша за мной вослед и пошёл, не схотел терять. Одного взгляда ему хватило! Ты представь себе, девонька: меня на каторгу гнали, а любовь за мной вослед шла! А опосля граф Муравьёв указание дал молодых каторжанок за казаков замуж выдавать, вот мы и поженились. Я уж на сносях была, твою мамку носила. И Люба с Кузьмой тож. Она ко мне в больничку рудничную пришла, я там фельдшеру помогала, Кузьму увидала и – всё! Их как заклинило! И Гриша меня в больничке нашёл. Уж какая там ночка была, – бабушка Таня закатила глаза, – вовек не забыть! Это тебе не на зейских песках миловаться.

Еленка вспыхнула ярче мака майского:

– Откуль ты про пески-то знаешь?

– Дак я всё про тебя знаю. То ж мужики не заметят, а нам, бабам, только глаз бросить – и всё ведомо.

Еленка испуганно оглянулась на кухню. Татьяна Михайловна хихикнула:

– Не боись, не скажу, однако Арина и сама глазаста.

И тут, будто к слову, мать вышла на порог кухни:

– Ага, явилась-таки! А чего так скоро? Мы раней полуночи и не ждали.

Еленка вскочила:

– Мамань, я на пристани была. Там пароходы наши, побитые китайцами, пришли.

– Как это побитые китайцами? – вышел из завозни дед Кузьма.

Еленка рассказала, что видела. Они с Черныхом как раз вернулись из-за Зеи – это она в своём рассказе благоразумно опустила – и влились в толпу встречавших. Про раненых упомянула мельком, но мать на этом месте охнула и схватилась рукой за грудь:

– И много их, болезных?!

– Дак мы не считали, – проговорилась и язык прикусила, но матери не до того было.

– Охти, господи! – причитала она, опустившись на ступеньку кухонного крылечка. – Чё ж теперича будет?!

Дед тоже расстроился жутко. Сел на лавку и обхватил рыжую голову руками:

– Ай как нехорошо! Ой как всё худо!

– Да ты-то чё, Кузя, так убивашься? – подошла Татьяна Михайловна. – Али не казак боевой? Ну постреляли малёхо, поранили кой-кого – всё перемелется.

– Ничего-то ты, Танюха, не понимашь! То ж война не понарошку, всамделишна, а наши Федя с Ванькой в самом пекле окажутся. Арина вона сразу скумекала.

Тут уже пригорюнились все. Две недели миновали, как ушла полусотня в Китай, и, само собой, от родимых нет никаких весточек. Как тут не загоревать! До того держались, виду не подавали, а теперь – как прорвало: Арина с дочкой в голос заревели, да и бабка Таня слезу пустила. Дед сидел и голову лохматил.

Лохматил-лохматил и вдруг встал:

– Пойду к генералу, пущай запросит по телеграфу, как там, где там наши казачки.

– Пойди, папаша, пойди, – встрепенулась Арина Григорьевна. – Тебя генерал уважит, и связь у него с этим… как его?.. Сунгари небось напрямки.

Однако вернулся дед, можно сказать, ни с чем: связь с Сунгари прервалась несколько дней назад. Правда, запрос атаман послал в Хабаровск, но дойдёт ли до Сунгари – неведомо. Хотелось деду поговорить о ситуации с пароходами – Грибский извинился и отказал. Причина была веская: командующий войсками отправлял военную помощь казачьим постам напротив Айгуна. Дело там затевалось серьёзное.

Второго июля в 12 часов дня Городская дума Благовещенска собралась на экстренное заседание.

Заседание действительно должно было быть экстренным и начаться на два часа раньше, но внезапно заболел городской голова Кириллов – врач констатировал кишечный грипп и уложил больного в постель на целую неделю, – и место председателя занял член управы Верещагин.

Вопрос был один, но чрезвычайно важный: организация обороны города от возможного вторжения китайских мятежников и солдат. Комендант города Орфёнов, присутствовавший на заседании, предложил создать вольную охранную дружину, разбить береговую линию в пределах города на несколько участков и распределить по ним добровольцев более или менее равномерно.

– А если они пойдут тысячами? – спросил один депутат.

Орфёнов развёл руками, но добавил:

– Для тысяч надо готовить лодки, мы успеем заметить и отступить.

– Отступи-ить?! – возмутился депутат. – Отдать город им на разграбление?!

– Жизнь людей дороже, – твёрдо ответил комендант и снова добавил: – А может, и помощь из Хабаровска подоспеет. Губернатор запрос послал.

– Господа, предложение по дружине мне кажется весьма дельным, – сказал Верещагин. – Если нет других, давайте голосовать. Лишнего времени нет.

Предложение приняли. Десять вёрст береговой линии разбили на шесть участков, выбрали для них начальников и помощников, главным по обороне предложили подполковника Орфёнова и тут же отрядили его в сопровождении двух гласных думы с постановлением к военному губернатору – на согласование и одобрение.

Генерала едва успели застать: ещё десяток минут – и пришлось бы догонять на зейском перевозе, а то и дальше. Он уже садился в пролётку, чтобы ехать в Маньчжурский клин: собирался на месте провести рекогносцировку и принять решение по противодействию вторжению. Четыре казака сопровождения гарцевали рядом на конях, а возле пролётки стоял полицеймейстер Батаревич с вытянутым угрюмым лицом: он только что получил нагоняй из-за очередной драки пьяных горожан с китайцами.

– Хватит хмуриться, Леонид Феофилактович, – говорил губернатор. – Ну, упрекнул я вас, так ведь упрекнул за дело, вернее, за отсутствие оного. С китайцами надо поступать по закону, то есть не чинить над ними никакого насилия…

– Да как же не чинить, ваше превосходительство?! – воскликнул Батаревич. – Шныряют они всюду, где не положено, будто бы редиской торгуют, а сами высматривают, высматривают… Возле лагеря военного! Редиской они, вишь ли, торгуют, как будто у солдат деньги есть редиску покупать! Шпионы, как есть шпионы!

– Шпионство надлежит пресекать! Но – аккуратно!

– Выгнать их надобно из города, – стоял на своём полицеймейстер. – Посадить в лодки и отправить на тот берег.

– Много их в городе?

– Тыщи две-три. Мы ещё хватим с ними мороки.

– Вот и займитесь, не откладывая. Можете, конечно, и в лодки сажать, но боюсь, у нас лодок не хватит. К тому же следует учесть, что лодки эти могут понадобиться мятежникам для нападения на нас. Так что лучше следите за порядком и пресекайте, пресекайте!

– Городовых не хватает, ваше превосходительство.

– Обратитесь в войсковое правление. Скажите, атаман приказал выделить полтора десятка казаков – следить за порядком.

– Полтора десятка маловато, лучше полсотни.

– Лучше, но у меня их нет. Два десятка, и – точка!

– Слушаюсь!

Генерал разговаривал с полицеймейстером и не видел, что за спиной терпеливо дожидается депутация. Батаревич деликатно кашлянул и слегка кивнул головой, намекая на постороннее присутствие.

Генерал резко обернулся:

– Господа?! Чем обязан?

Вперёд выступил подполковник Орфёнов. Он вручил военному губернатору постановление городской думы. Генерал бегло просмотрел две страницы текста:

– Похвально, господа, похвально. Я уже издал приказ об охране береговой линии теми силами, которыми располагаю. Ваше решение дополняет мой приказ. Следует лишь обеспечивать летучую почту между участками обороны для эффективного взаимодействия. – Подложив полевой портфель, генерал карандашом написал записку и вручил Орфёнову. – Вот, передайте в войсковое правление мой приказ о выделении казаков.

– Ваше превосходительство, – выбежал из дома губернатора дежурный офицер с телеграфной лентой в руках, – срочная от генерал-губернатора! Вы приказывали немедленно докладывать.

Грибский принял ленту, пробежал глазами текст.

– Вот, господа, ответ на мою телеграмму о выделении войск. В ближайшее время прибудут специальные части для обеспечения безопасности движения судов по Амуру и охраны города. Так что не волнуйтесь: опасности пока никакой нет. Занимайтесь ополчением, развесьте объявления о призыве добровольцев. А то ведь у нас на словах все патриоты, а свистнет пуля – сразу в кусты!

25

Насчёт патриотов генерал-лейтенант Грибский как в воду глядел.

Жаркое воскресенье понемногу скатывалось к вечеру. Всё было как обычно. У торговой пристани грузились три парохода. Отчалил и двинулся вверх по реке почтовый «Бурлак», который должен был уйти три часа тому назад, но почему-то задержался. Впрочем, задержка была не первой и, как всегда, никого не обеспокоила.

В военном лагере, расположенном между городом и Верхне-Благовещенским посёлком, вместившем сотни полторы запасных, томившихся без оружия и без дела, унтер-офицеры сговорились обратиться к начальнику лагеря капитану Восточно-Сибирского линейного батальона Рейху с просьбой отпустить подчинённых купаться на Амур. Капитан, и сам уже одуревший от жары и неопределённости положения – боевой офицер, он не привык быть начальником лагеря, – вяло махнул рукой:

– Валяйте! Только не разбегаться. Вы все отвечаете лично.

– Так точно, ваше благородие!

Не прошло и десяти минут, как берег Амура оказался усыпан голыми парнями. Кто-то успел окунуться, кто-то нырнул, как вдруг произошло нечто невообразимое: с китайского берега грохнул ружейный залп, и пули вспороли водную гладь, подняв серебристые фонтанчики. Плескавшиеся голяки, матерясь, бросились к берегу, а те, кто ещё не добрался до воды, сиганули врассыпную, оставив на песке одежду. Несколько человек упали, окровавив прибрежные камни.

На Береговой улице в это воскресное время, как всегда, скопилось много гуляющих, в палатках торговали пивом и ситро, пронзительно кричали лотошники, предлагающие пирожки, сладости и лёгкие закуски, в городском парке неподалёку гремела духовая музыка. В этом месиве звуков ружейный залп как-то затерялся, остался незамеченным. Лишь те гуляющие, кто был ближе к лагерю, с изумлением воззрились на разбегающихся голых людей.

Второй залп услышали уже многие, а когда вслед за ним весь китайский берег окутался дымом от ружейной пальбы и над головами, а где-то и ниже, засвистели пули, гуляющая публика бросилась бежать, снося нерасторопных лотошников и палатки. Вопли ужаса на время перекрыли остальные звуки. Однако ещё громче оказалась артиллерийская канонада с последующим свистом ядер, обрушившихся на пароходы у пристани, на склады грузов и дома на набережной. Одно из ядер угодило в краснокирпичную стену гостиницы «Россия» возле Триумфальной арки, оставив в ней глубокую вмятину. Команды пароходов и грузчики Финогеновой артели, работавшие в воскресенье, спешно покинули пристань.

Пашка Черных замешкался было в раздумье, куда податься, но взрыв очередной артиллерийской гранаты оказался равен хорошему пинку под зад, и он, прихрамывая, побежал под защиту Царских ворот, как благовещенцы называли Триумфальную арку.

Тем временем «Бурлак» поравнялся по траверзу с лагерем, однако фарватер здесь проходил ближе к китайскому берегу, и потому пароход немедленно был обстрелян. Хорошо, что не из пушек. Пули изрешетили палубные надстройки. Капитан приказал повернуть обратно, однако рулевой так круто переложил штурвал, что судно завалилось на правый борт и начало тонуть. Команда попрыгала за борт и вплавь добралась до берега. Последним ушёл капитан. «Бурлак» благополучно затонул, обошлось без жертв.

Убегать с набережной можно было лишь по улицам, перпендикулярным к Амуру, а они-то как раз и простреливались из Китая. Кто подогадливей, укрылись за Триумфальной аркой. За её стенами скопилось не меньше полусотни человек – любопытство преодолело страх: ждали, что будет дальше. Ругали китайцев, грозили им адскими карами, Россия, мол, с ними посчитается. Но нашёлся трезвый голос, напомнил, что в городе всего две пушки и совсем мало солдат.

– Да, мало, и китайцам это хорошо известно, – поддержал трезвомыслящего торговец из разбитой палатки. – Даже лучше, чем нам. У них тут каждый второй – агент.

– Как бы не каждый первый, – то ли возразил, то ли добавил молодой франт, похожий на приказчика, нарядившегося по случаю вечернего гуляния. Но сказал с явной ноткой превосходства.

Стоявший рядом Пашка хмыкнул презрительно, франт мгновенно ухватился:

– А что, не так, что ли? – и на всякий случай отодвинулся от парня в грязноватой грузчицкой рубахе.

Пашка не удостоил его даже взглядом. Ему хотелось уйти подальше отсюда, может быть, на ту же Северную – мелькнула мысль: как там Еленка? – но то и дело просвистывавшие пули к передвижению не располагали. Приходилось ждать затишья.

Вот и война начинается, думал он. Ванька с Илькой, наверное, уже вовсю воюют, а я тут прячусь, со всякой шушерой якшаюсь. Пойду в Правление, пущай в Четвёртый полк к Григорию Васильевичу Винникову запишут. Пешак я никакой, а на коне усижу не хуже других.

– А что ж наша контрразведка? – спросил торговец, показывая осведомлённость в делах военных. – Или полиция, на худой конец?

– Вот именно: на худой, – ухмыльнулся франт.

У Пашки зачесались кулаки – уж так захотелось дать ему по шее! Полицию он уважал. По крайней мере, к нему там всегда относились по-человечески.

– Помолчал бы ты, выблюдок[27], – процедил он. – Китайский прихвостень!

Франт поспешно протолкался от него подальше, однако тлеющий уголёк сомнения упал на сухую траву.

Собравшиеся заспорили, обсуждая действия полиции. Вернее, по мнению многих, бездействие.

Спор остановил всё тот же трезвомыслящий горожанин:

– Высадят десант, а нам и защититься нечем. Оружие в магазинах ещё вчера расхватали, когда «Михаил» с «Селенгой» пришли.

– В управе в ополчение записывают, – сказал мальчишка, как-то затесавшийся среди взрослых. – Говорят, ружья выдадут и револьверы.

Услышав про запись, несколько мужчин, пригибаясь, зигзагами побежали к управе, благо она была неподалёку, на углу Большой улицы. Остальные лишь проводили их взглядами.

– Вот они, истинные патриоты! – с пафосом сказал трезвомыслящий гражданин.

– А что ж вы сами не побежали? – послышался насмешливый голос.

– Я бегать не могу. У меня ноги больные и одышка. – Трезвомыслящий усиленно задышал, показывая всем, как ему трудно.

«Пойду-ка я в правление, – подумал Павел, – до него ж тоже рукой подать, там наверняка кто-то должон быть, можа, сразу и решат со мной».

Он не побежал, как другие, а спокойно пошёл, стараясь быть как бы в тени колонн Царских ворот, пули с того берега пролетали по сторонам тени, не попадая в неё. Прятавшиеся возле арки удивлённо проводили его взглядами, но последовать за ним никто не рискнул.

А в городской управе действительно шла запись добровольцев в ополчение. Несколько десятков уже записавшихся, выйдя на улицу, оказались на пути убегавших с набережной, однако не устремились вместе с ними в глубину города, а бросились обратно в управу, требуя немедленно выдать оружие. Его было так мало, что добровольцы вырывали ружья друг у друга, и дело доходило до крови. Неизвестно откуда появилось известие, что полсотни ружей есть в магазине купца Чурина. Он был тут же, на Торговой улице, его моментально вскрыли. Заодно взломали замки ещё у нескольких магазинов, но оружия всё-таки не хватало, и взять его было уже негде. К тому же нашлись ушлые обыватели, которые, захватив желанные стволы, понесли их домой с намерением применить для обороны собственных единоличных владений.

Зато другая часть вооружившихся устремилась на берег, чтобы дать отпор маньчжурскому десанту – слух пронёсся, что тот на подходе, – но там негде и нечем было укрыться, да и десанта не оказалось. Однако, словно в награду за их порыв, солдаты прикатили на берег конной тягой две пушки, имевшиеся в наличии, и, невзирая на огонь с китайской стороны, сделали несколько выстрелов по Сахаляну зажигательными бомбами. В городке вспыхнули пожары. Китайцы, видимо, в отместку, запустили по Благовещенску гранаты, но их разрывы не нанесли ощутимого вреда.

Паника в городе поутихла, да по-настоящему её, собственно, и не было: просто поначалу сработал эффект неожиданности. А потом горожане убедились, что противник стреляет плохо, попыток вторжения не наблюдается, и успокоились. Когда же через пару часов обстрел затих, на участках, определённых городской думой, развернулась работа по сооружению ложементов и траншей для укрытия ополченцев.

К тому времени июльские сумерки окутали дома и улицы. Увеличился поток телег и повозок из города на север: многие обыватели, опасаясь вторжения, предпочли выбраться в чистое поле и там переждать неопределённую и опасную ситуацию. У кого было оружие, берегли его как единственную в жизни опору, не продавали ни за какие деньги, а пытающихся отобрать грозили пристрелить на месте. За городом разбивались настоящие бивуаки, на кострах готовилась еда, и появились нищие – они ходили между кострами и выпрашивали еду ради Христа. Их не гнали, кормили и отводили душу в разговорах о будущих неприятностях и возможных бедах.

Военный губернатор, бывший за Зеей на посту № 1, узнал об обстреле поздним вечером и немедленно приказал вернуть в город две роты солдат, сотню казаков и четыре пушки с боеприпасами. А для восполнения уходящих сил велел создать крестьянское ополчение, что и было исполнено буквально на следующий день. Причём никто у крестьян согласия не спрашивал, всех здоровых записали поголовно. Кроме того, в Благовещенск были отправлены курсировавшие между постами пароходы «Газимур» и «Селенга». Их китайцы несколько раз подвергали ружейному и артиллерийскому обстрелу. К счастью, пока без жертв.

Генерал вернулся в город глубокой ночью и первым делом вызвал к себе подполковника Орфёнова и полицеймейстера Батаревича. Они явились полусонные, от усталости еле стояли на ногах. Заметив это, Константин Николаевич немедленно усадил их и попросил дежурного офицера приготовить чай.

Выпив свою чашку и подождав, пока офицеры придут в себя, требовательно сказал:

– Рассказывайте всё без малейшей утайки. Что произошло и что сделано. Начните вы, Леонид Феофилактович.

Рассказы Батаревича, а затем Орфёнова произвели на губернатора такое впечатление, что он не смог усидеть в кресле, вскочил и начал вышагивать по кабинету туда-сюда. Головы подполковника и полицеймейстера поворачивались, следуя за его движением. Они не знали, о чём думал при этом командующий войсками, но не сомневались, что о крайне важном на данный момент. Потому что сами думали о том же.

А генерал-лейтенант и наказной атаман Амурского войска размышлял о том, какой же он никудышний стратег – не сумел просчитать варианты поведения противника, двинул вверенные ему войска на самое простое, можно сказать, лежащее на поверхности направление и оставил Благовещенск без защиты. Китайцам ничего не стоило форсировать Амур, захватить город и устроить резню, подобную той, что была в Пекине. Не иначе как сам Господь спас русских.

Молчание затягивалось.

Наконец генерал остановился и глубоко вздохнул. Облегчённо вздохнули и офицеры, но, как оказалось, напрасно.

– Леонид Феофилактович, – негромко, но достаточно сурово произнёс Константин Николаевич, – вы ничего не сказали о наших городских китайцах. Мне сказывали, что они бегают с ножами по городу.

– Никак нет, ваше превосходительство, – вскочил полицеймейстер. – Это – безосновательные слухи. Когда начался обстрел, многие китайцы бежали из города и укрылись где-то по Марковой дороге, полагаю, в ложбине под горой, в перелесках. Завтра пошлю полицейских и казаков, чтобы вернули в город и всех переписали. И в городе проведём обыски. Всех соберём и отправим на ту сторону, чтоб не путались под ногами.

– Сколько предполагаете собрать?

– Да не меньше чем тысячи полторы-две.

– И где же вы их столько разместите?

– А во дворе лесопильни Мордина, – подал голос подполковник. – Места хватит.

– А как и где переправлять?

– Есть одно лишь место, где не стреляют, это – не доходя до Верхне-Благовещенского, – сказал Батаревич. – Но там нет лодок.

– На такую прорву лодок не найти, – снова вмешался Орфёнов. – Пусть уходят вплавь.

– Мы не знаем, умеют ли они плавать, – развёл руками генерал.

– А это, ваше превосходительство, не наша забота. Могли бы и научиться.

– Ладно, – поморщился Грибский, – собирайте, переписывайте. Как быть, решим потом. Что ещё?

– Да вот, – Батаревич вынул из кармана, развернул и подал губернатору большой лист плотной бумаги, на котором был изображён зверского вида китаец с дюжиной ножей в обеих руках, склонившийся над поверженным русским. Надпись иероглифами, видимо, поясняла изображение.

– Что это такое? – Константин Николаевич повертел лист туда-сюда и даже заглянул на обратную сторону, но там ничего не было.

– Расклеено в разных местах: в Китайском квартале, на дверях китайских магазинов и мастерских, – лаконично пояснил полицеймейстер. – Из-за обстрела поначалу не обращали внимания, а потом кто-то сказал, что это – указание китайцам, что им делать, когда начнётся вторжение и во время грабежа.

– С этого надо было начинать, – рассердился губернатор. – А когда ожидается вторжение?

– Говорят, в ночь с третьего на четвёртое.

– Говорят, говорят! Не могли сыскать переводчика?!

Батаревич развёл руками.

– Понятно. И мой Чжан тоже сбежал. В общем, так. Немедленно форсируйте сбор китайцев и отправку их из города. Пошлите казаков на Маркову дорогу, чтоб вернули беглецов, проведите облавы и обыски. И ещё, крайне важно: нельзя допустить малейшего пожара. Пожар сработает для вторжения как спусковой крючок. Поэтому, Леонид Феофилактович, разошлите по всем дворам посыльных с приказом не топить печи. Три-четыре дня потерпят, посидят на холодном.

26

То ли у китайцев появились новые пушки, то ли их артиллеристы научились стрелять, но утром 3 июля гранаты, выпущенные из Сахаляна, стали рваться в северной части города, и одна из них упала во дворе Саяпиных. Выглянувшие из летника Арина Григорьевна и Еленка застыли от ужаса, глядя, как крутится и шипит, разбрызгивая огненно-дымные капли, чугунный шар.

Не растерялся дед Кузьма. Он, как обычно, с утра пораньше возился в завозне с какими-то поделками. У него там были и верстак, и щит с различными инструментами, и большой ящик с песком, на случай пожара. Пригодился песок и сейчас. Кузьма зачерпнул его большой совковой лопатой и засыпал смертельно опасный снаряд. А потом для надёжности накрыл ещё одной порцией золотистой зейской россыпи.

Горка пару раз шевельнулась и затихла.

– Ну вот и всё, – ухмыльнулся дед. – А вы, дурёхи, испужались!

– Дед, ты – герой! – Еленка повисла на шее старика.

Впрочем, стариком Кузьму не мог назвать никто: борода буйно-рыжая с редкими просверками седины и такая же шапка волос на голове, плечи широченные, никакой тебе согбенности, руки с большими ладонями и крепкими пальцами, что ухватят – не вырвешь. Какой уж тут старик!

Арина тоже осторожно подошла, носком обувки, кстати, сшитой Ван Сюймином, потрогала песочную кучку, покачала головой:

– И как ты-то, папаша, не испужался?

Кузьма вдруг захохотал, открыв полный рот желтоватых от табака зубов:

– Дык я, Ариша, стоко их перевидал! Не сочтёшь! Мы с братальником Гриней, тятькой твоим, бывало, хватали их и взад, к вражинам, швыряли.

Хохот его, казалось, безмятежно-заразительный, вряд ли был подходящим к случаю; дед понял и оборвал себя столь же неожиданно, как и начал. Арина тоже засмеялась, но смех её был дрожащий, мелко перебитый льдистыми осколками страха:

– Шутник ты, папаша…

Еленка изумлённо переводила взгляд с матери на деда и обратно, хотела что-то сказать, но тут за воротами послышался непривычный шум, грубые окрики: «Шевели копытами, косорылый!», «Куды побёг?! Стоять, растудыть твою!», «Чё уставился, косыга?! Нагайки захотел?!» – и Еленка бросилась к калитке. Распахнула её и обомлела, поскольку прежде ничего подобного не видела: по улице шла толпа китайцев – мужчины, женщины с детьми, старики – их то ли охраняли, то ли гнали четыре верховых казака и несколько солдат.

– Маманя, деда, гляньте сюды! – позвала она. – Это чё ж деется-то?!

Дед и мать подошли и встали за её спиной.

– Началось! – сказал дед и задышал тяжело, с присвистом.

Это означало только одно – подъесаул Саяпин закипает, – и ничего хорошего не сулило. Еленка помнила всего один случай, когда дед гневался. В тот день утонул старший брат Петрик, а Ванька не смог его спасти: оказалось, что он плавать не умел. Петрика унесло течением аж ниже устья Зеи, рыбаки случайно выловили. Отец хотел Ваньку выпороть, а дед как взбеленился, схватил нагайку и отца отхлестал – за то, что не научил сына плавать. Потом они оба сидели на скамье, курили и молча плакали. А маманя, баба Таня и Еленка лили свои слёзы в летней кухне. Еленке было всего-то пять годков, но она помнила тот день, словно это случилось вчера, и не сразу, но поняла, что дед не терпел несправедливости. А отец после этого очень быстро научил плавать и Ваньку, и Еленку. И Ванька учил плавать – мелких ребятишек, а недавно Цзинь и Сяосуна.

– Папаша, не заводись, – негромко сказала Арина Григорьевна. – Всё делается правильно. Так надо.

– Дык дети там, старики… – Дед задышал ровнее, но не успокоился, порывался выйти на улицу, но Арина не пускала:

– Разберутся. Бомба к нам не с неба упала.

Один из верховых казаков, заметив их, направился к калитке, поигрывая нагайкой, неизвестно, с какой целью: то ли прогнать нежелательных зрителей, то ли попросить водицы испить. Подъехал и узнал деда, одного из немногих в Благовещенске, кто был обласкан самим графом Муравьёвым-Амурским.

– Кузьма Потапович, ваше благородие, здравия желаю! Чем-нито интересуетесь?

– Куды вы их гоните? – вместо деда спросила Еленка.

– Мы их не гоним, милая барышня, а сопровождаем к месту общего сбора.

– Это – куды? – через голову Арины спросил Кузьма.

– На лесопильню Мордина, – ответствовал казак, всё так же поигрывая нагайкой.

– А чё ж с ними так бесцеремонно?

– Они с нами тож не больно-то церемонятся, – кивнул казак в сторону Амура, откуда шёл непрерывный артиллерийский гул и доносились разрывы.

– Ладно, соберёте, а чё опосля? – не унимался дед.

– Опосля, согласно указанию атамана, отправим на ихний берег. – Верховой оглянулся на колонну, которая уже полностью миновала усадьбу Саяпиных. – Извиняйте, ваше благородие, служба! – И лёгкой рысью пустился догонять ушедших.

Арина и дед переглянулись.

– Ваны! – воскликнули они одновременно.

– Ну-ка, унучка, – заторопился Кузьма, – слётай к Ванам, проведай, чё там и как. Скажи Сюймину, пусть к нам перебираются, от греха подальше. Этот сбор добром не кончится: грабежи начнутся, а то и убивства. Народ жутко обозлён обстрелами и отыграется на неповинных. Беги, беги, Еленка! А я к генералу схожу: может, весточка из Сунгари пришла.

Весточка пришла, но безрадостная: Сунгари окружён, со дня на день повстанцы и китайская армия начнут штурм. В Хабаровске готовится отряд генерала Сахарова на выручку сунгарийцам, но сил пока недостаточно.

Ван Сюймин прятаться у Саяпиных отказался.

– Не важно, в каком ты живёшь мире, – сказал он Еленке, – важно, какой мир живёт в тебе. Так сказал Учитель.

Еленка со слезами рассказала Фанфан и Евсевии-Цзинь, как по улице гнали их сородичей, как издевались над ними казаки и солдаты. Сюймин тоже слушал и молчал. Жена и дочь ни о чём его не просили, они проводили Еленку до дверей, и Фанфан сказала по-китайски, а Цзинь перевела:

– Ступай, дочка, домой. Пусть будет то, что должно быть.

Цзинь заплакала, обняла Еленку и шепнула:

– Передай Ивану, что я его люблю.

Еленка в ужасе затрясла её за плечи:

– Ксюша, ты с ума сошла! Пойдём к нам! Мы тебя укроем!

– Не могу. Отец сказал…

Она повернулась и убежала в дом. Фанфан пошла за ней.

Еленка постояла, прислушиваясь – за дверями что-то кричал Сяосун, – вздохнула и побрела домой.

А в доме, как только они вышли, Сяосун бросился перед отцом на колени:

– Отец, нас всех могут убить! Пожалей себя, нас пожалей!

Но Сюймин был непреклонен:

– Если кто-то хочет тебя сильно обидеть, значит, ему еще хуже. Так учит Кун-цзы. Русским хуже, чем нам, поэтому они так себя ведут.

– Кун-цзы умер две тысячи лет назад! Тогда всё было не так! – Сяосун вдруг замолчал, что-то припоминая – это было видно по его лицу: тёмное от страха, оно словно сжалось, а затем разгладилось, посветлело, и мальчишка завопил с новой силой: – Но разве не Кун-цзы сказал «Три вещи никогда не возвращаются обратно: время, слово, возможность. Поэтому не теряй времени, выбирай слова, не упускай возможности»? Ты, отец, эту заповедь нарушил!

Невозмутимость Сюймина пропала мгновенно.

– Кто… кто тебе это сказал?! – задыхаясь, прошептал он.

– Прочитал в твоей книге!

У Сюймина была старинная книга «Лунь Юй», или «Суждения и беседы», откуда он черпал мудрость Учителя, но он и предположить не мог, что кто-то кроме него разбирается в ней.

– Ты умеешь читать древние тексты?! Кто научил?!

– Сестра…

Ну да, он же сам научил дочь читать и писать, а она, оказывается, передала своё умение брату. В этом нет ничего страшного, наоборот, мальчик лучше будет разбираться в жизни и людях, но… обвинить отца в отступлении от учения Кун Фуцзы – это… это…

Сюймин был в ужасе оттого, что не находил слов для достойного ответа сыну. Взглядом, в котором застыло страдание, он обводил домочадцев, словно ждал от них помощи, но жена и дочь не смели поднять глаз, а сын… сын вообще отвернулся.

27

Возвращённые из-за Зеи пушки рано утром были установлены в местах, лично указанных генерал-лейтенантом Грибским, и в ответ на начатый китайцами обстрел обрушили на Сахалян зажигательные бомбы. В городке начались пожары.

Вдобавок к этому нашлись в Благовещенске умелые стрелки – русские, буряты и якуты из числа охотников, спиртоносов, контрабандистов, пришедшие в ополчение по призыву души. Одни засели в ложементах возле губернаторского дома, другие в домах на набережной и стали выцеливать и уничтожать артиллерийскую прислугу на китайском берегу. Одним из первых был убит офицер, разъезжавший по берегу на белом коне и отдававший приказы артиллеристам. За ним последовали другие. Охота была столь успешна, что вскоре интенсивность стрельбы заметно снизилась, потому что китайцы начали бояться вылезать из траншей.

А по городу уже всюду отлавливали китайцев и маньчжур – русские их, в общем-то, не очень разделяли: все, как говорится, на одно лицо. С Марковой дороги пригнали тысячи полторы убежавших из города. Сопровождали их несколько верховых казаков и призванные запасные, вооружённые американскими топорами на длинных ручках. Отстающих казаки стегали нагайками. Китайцы шли, покорные и согбенные, не пытаясь сопротивляться, – они лишь старались защитить от ударов стариков и детей.

Некоторые хозяева, державшие китайскую прислугу, прятали несчастных, но их нередко выдавали соседи. Вездесущие зеваки клеймили позором жалостливых, обзывая предателями русского народа.

Несмотря на строгое указание горожанам не чинить над китайцами насилия, их избивали, взламывали магазины и мастерские, растаскивая содержимое – в общем, безнаказанно вершили то, что в обычное время называется грабежом и мародёрством. Полиция не только не препятствовала погрому, но нередко и сама принимала участие. Так, полицейские вытребовали тысячу рублей у китайского предпринимателя Юн Хозана лишь за то, чтобы на 18 дней спрятать его в тюрьме. Он своих соплеменников боялся больше, чем русских.

– Русские милосердны, – хорошо говоря по-русски, сказал он полицейским, – ихэтуани безжалостны. Они считают нас, кто работает с русскими, предателями. Коллаборационистами! – с трудом выговорил незнакомое полицейским слово. – Поэтому убивают. А мы хотим, чтобы всем было хорошо.

Павла Черныха зачислили рядовым в Третью сотню Четвёртого полка, которым командовал полковник Винников. Казаков не хватало, и Григорий Васильевич, хорошо помнивший Пашкиного отца, подхорунжего из его полка, своей волей заставил призывную комиссию признать Черныха годным к конной службе.

Призыв Пашка вначале воспринял не то, чтобы с неудовольствием – помнил свою детскую ненависть к службе, – скорее равнодушно: надо так надо. Он-то хотел, чтобы его зачислили не по призыву, а добровольцем. Но когда узнал, что казаков направляют на сбор китайцев, ощутил нечто вроде радости: уж теперь-то он с Сяосуном посчитается! Да и с остальными – тоже. До конфликта с Сяосуном у Черныха не было особой ненависти к китайцам, он их презирал за их вечную приниженность и рабскую покорность, за всегдашнюю готовность подчиниться силе, а если выпадал случай подраться, с удовольствием задирался и бил первым. Жаль, Ванька в походе, – посмотрел бы на другана, как он его будущих родственничков раздербанит и погонит на ту же лесопильню Мордина.

Упиваясь этими приятными мыслями, Пашка даже позабыл про Еленку, про то, как они миловались на зейском песочке. Перед глазами его теперь была Цзинька – вот бы до неё добраться! И как же повезло: группу, к которой он был причислен, направили в Китайский квартал. Сотни полторы-две его жителей забрали утром, как говорится, замели по верхам, но Пашки тогда не было – он получал лошадь и снаряжение из резерва войска. Зато после полудня гарцевал наравне с другими, направляясь к кварталу – на окончательную зачистку. Жалел, что приказали шашку не брать, но кинжал в ножнах на поясе тоже был оружием.

В фанзу Ван Сюймина Павел вошёл как хозяин, в сопровождении двух молодых казаков. По годам они были ровней, но как-то так получилось, что сразу стали слушать Черныха, наверное, потому, что он привык на улице верховодить. Спутникам указал на родительскую часть дома: «Займитесь стариками», – а сам направился в ту, где обитали Цзинь и Сяосун.

Мальчишку он не нашёл, а вот Цзинь была у себя – сидела на широком кане и перебирала одежду. Сама была одета во всё белое – длинную кофту ханьфу с завязками на боку и складчатую юбку чон. Пашка не знал, что это нижнее бельё, да если бы и знал, вряд ли оно взволновало бы его сильнее, чем сама Цзинь. Она была так соблазнительно красива и нежна, что он, задержавшись лишь на мгновение, чтобы освободиться от ремня с кинжалом, набросился на неё, едва ли не рыча от желания.

Цзинь взвизгнула от неожиданности, но ловко увернулась, перекатившись по кану на живот. Ей, возможно, удалось бы вырваться, однако не повезло: Пашка успел поймать край юбки и дёрнуть. Ткань затрещала и разорвалась, обнажив бедро девушки и часть ягодицы, от вида которой у парня окончательно помутилось в глазах. Он схватил Цзинь за ногу и потащил к себе. Девушка отбивалась и кричала, но Пашку это лишь раззадоривало. Он уже навалился на неё, когда вдруг почувствовал острый, глубоко проникающий укол между лопатками.

Что-то длинное, тонкое обжигающе-стремительно вошло ему в спину, выпустило наружу, как почудилось Пашке, всё распалённое возбуждение, а вместе с ним – его душу. И он уже не услышал быстрый шёпот Сяосуна «Бежим!», зажатые испуганные всхлипы Цзинь «Нет! Нет!», а затем злобные крики казаков, спутников Черныха.

Кинжал Пашки пригодился, но не ему.

Поздно вечером Павла привезли в военный госпиталь, расположившийся в больничке Общества сестёр милосердия Красного Креста. До утра он был без сознания, а когда очнулся, увидел возле своей кровати притулившихся на табуретках казаков, вместе с которыми входил в дом Ван Сюймина.

– Павлуха, ты тово… не держи на нас зла… – запинаясь и краснея, сказал один из них, Колька Якунин.

– Мы думали, что ты с девкой балуешь, – торопливо добавил второй, Игнат Пырьев. И не удержался, полюбопытствовал: – А кто тебя так?

– Не видел, – сипло ответил Черных.

Он хотел прокашляться, но боль горячо вонзилась в спину, подбросила, выгнув дугой, и нехотя отпустила. Парни испуганно вскочили, увидев, как их товарищ побледнел и стиснул зубы, чтобы не застонать.

– Ну, мы это… пойдём… – снова покраснел Колька.

– Служба, – добавил Игнат.

– Куда идёте? – просипел Павел.

– Косоглазых погоним в Верхне-Благовещенский, – сказал Игнат. – Первую партию.

– А этих… где мы были… до места доставили?

– Старика и девку. Старуха померла с перепугу.

– Девку не тронули?

– Да не до неё было. Тебя вот доставляли.

– А мальчишку… взяли?

– Мальчишки не было. Ты давай, брат, выздоравливай.

Черных прикрыл глаза – вроде бы задремал.

Казаки помялись и направились к выходу. Павел сквозь приспущенные ресницы проследил за ними до дверей и, проводив, облегчённо вздохнул. На мгновение, потому что в душе его царила сумятица. Он наконец-то вспомнил про Еленку, и ему стало совестно, что так повёл себя с Цзинь; тут же порадовался, что её с отцом отправят в Китай, и Иван ни о чём не узнает, потому что сейчас война, а после войны он едва ли отправится её искать; вдобавок ко всему мучила мысль, затухая и вновь разгораясь: кто же всё-таки ударил его? Чем – известно, его же кинжалом, понятно, что китаец, но кто именно?! Мог быть этот мальчишка Сяосун, но мог и кто-то из учеников старика Вана. Теперь вряд ли узнаешь. Кстати, Игнат сказал, что к Мордину отправили старика и девку, а Сяосун, выходит, сбежал? Вот гадёныш! Ну ничего, попадётся, и тогда ему спуску не будет.

И ещё одна, поверх всего, тревога не давала покоя: а вдруг, пока он тут валяется, китайцы ворвутся в город и устроят кровавую баню? Смерти он не боялся – боялся стать зарезанным, вроде кабанчика по осени, у него ведь и оружия никакого нет! Был бы здоров, как Колька и Игнат, сейчас тоже гнал бы узкоглазых по Большой улице до самого Верхне-Благовещенского.

Пашка зарылся головой в жиденькую подушку и завыл – от бессильной ярости и неизбывной тоски. Он словно чувствовал, что творится на этой самой улице, он был уверен, что китайцы хлебнут на ней мурцовки, но не предполагал, что она станет для тысяч невинных людей дорогой страдания и смерти.

28

Китайцев и маньчжур – без разбору – и верно гнали по Большой, которая, пролегая от Зеи через весь город, выползала из него и превращалась в щебёнистую дорогу к соседнему посёлку, который военный губернатор определил точкой изгнания иноплеменных.

Колонна тысячи на полторы – мужчины и женщины, старики и дети, кто с узлами, кто с котомками – пылила посредине улицы, а по левой обочине (там дома защищали от обстрела) на деревянных мостках толпились зеваки. Многие там же, по мосткам, сопровождали колонну, видимо, желая увидеть собственными глазами, чем всё это закончится.

Жара стояла невыносимая. Китайцы шли молча, опустив головы, обычно покрытые соломенными коническими шляпами, но сейчас почти все простоволосые: сборщики не дали им как следует собраться. Даже дети, обычно шустрые и шумные, не глазели по сторонам и жались к родителям. Тысячи ног, обутых в матерчатые тапки, двигались с непрерывным шорохом, словно по песку ползли змеи, бессчётное количество змей.

По городу колонну почти не охраняли. Впереди шёл известный всему городу толстый полицейский Москалёв, позади – два молодых казака при полной амуниции, те самые приятели Черныха Якунин и Пырьев, по сторонам – какое-то количество новобранцев с американскими топорами. Все знали, что китайцы до смешного законопослушны: вот им приказали идти в колонне вслед за полицейским – они и пошли, не сопротивляясь, не пытаясь отстать или бежать. Как овцы на бойню за козлом. А впрочем, куда бы они в городе побежали?

Однако, выйдя на дорогу к посёлку, китайцы вдруг заартачились. Они устали от жары, жажды и голода – на лесопильне их не кормили и не поили, даже детей, то ли пожадничали, то ли никому в голову не пришло позаботиться. Кто-то первый сел прямо на дороге, и вся колонна прокатившейся волной опустилась в пыль и щебёнку.

Москалёв отошёл в сторону, махнул рукой охранению:

– Поднимайте! – и посчитал свою задачу выполненной.

Новобранцы засуетились, безуспешно пытаясь поднять сидящих; к ним присоединились добровольцы из зевак, сопровождавших колонну. Людей били, пинали, осыпали страшными проклятиями – толку не было. Со стороны Верхне-Благовещенского прискакал пристав Шабанов, ему Батаревич поручил обеспечить отправку китайцев через Амур, и он с утра выбирал место переправы. Пристав окинул быстрым взглядом новоявленый бивуак изгнанников – этак они до вечера просидят! – и рассвирепел:

– В нагайки их, мать-перемать! Поднять сволочей!

Якунин и Пырьев принялись стегать спины, плечи, головы сидящих, не выбирая, мужчины это, женщины или дети.

Пыль, камни… крики, слёзы… кровь, кровь!..

Шабанов спрыгнул на землю, схватил валявшуюся на обочине увесистую палку с необрезанными острыми сучками и со всей силы врезал ею по шее ближайшему китайцу. Тот, не издав ни звука, упал лицом в пыль, из разорванной сучком шеи фонтанчиком выбрызнула кровь, потом потекла ровной струёй, сворачивая пыль в комочки.

Закричала сидевшая рядом женщина, заплакали двое ребятишек. Но Шабанов, выпучив остекленелые глаза, бил налево и направо, бил… бил… бил… Несчастные от него начали шарахаться, а затем и подниматься, но никто не попытался вырвать палку.

Новобранцы и добровольцы, поначалу бившие лишь для порядка, постепенно входили во вкус, лупили со всей силы, стервенели от этого и орали: «Встать, сволочи! Становись! Шагай, шагай!»

Постепенно поднялась вся колонна, кроме нескольких человек, оставшихся лежать ничком. Они были мертвы.

Подгоняемые палками и казачьими нагайками, люди снова двинулись вперёд, к неизвестности. И то тут, то там начали падать. Взрослые – мужчины, женщины, старики. Дети не падали. Вернее сказать, им не давали упасть, подхватывали на руки и несли. Порою даже не родители, а просто идущие рядом.

Тех, кто падал, вначале пытались поднять избиением, но это не помогало. Шабанов крутился вдоль колонны, а вернее, бесформенной толпы несчастных, матерился, сам сёк нагайкой кого ни попадя, но скоро ему это надоело. Подняв лошадь на дыбы возле толпящихся над очередными упавшими новобранцев с топорами, он бешено заорал, брызгая слюной:

– Руби! Руби этих сволочей, не жалея!

Новобранцы шарахнулись от него, как от чумного, бросая топоры. Однако нашлись среди зевак добровольцы – похватав американские орудия дровосеков, они принялись за мясницкую работу.

В тяжёлом от жары воздухе запахло большой кровью.

– Кузьма-а-а!.. Арина-а-а!..

Калитка распахнулась так, будто в створку ударили кулаком, и в проёме возникла худенькая фигура Татьяны Михайловны. Обычно аккуратно прибранная, с чёрным (после гибели мужа) платочком на седой голове, она предстала перед Саяпиными, выскочившими на крыльцо, растрёпанной и простоволосой. В отчаянии раскинув руки, сделала несколько шагов и упала в траву-мураву, ровным ковром покрывающую двор. Дед Кузьма и Арина бросились её поднимать, а Еленка по кивку матери проворно закрыла калитку.

Бабушку Таню усадили на скамью в тени клёна, Еленка принесла воды. Кузьма и Арина терпеливо ждали, пока бабушка попьёт и успокоится. Но она сделала лишь два глотка, уронила кружку и, запрокинув голову, простонала:

– Куды же ты смотришь, Господи-и-и!..

– Да чё стряслось, маманя? – тряхнула её за плечо Арина.

– Бежите сами глядите… сами… Силов нет сказывать… Господи, чё творится… чё творится!..

– Куды бежать, Татьяна? – прогудел Кузьма. – Бежко говори, не тяни!

– Китайцев погнали… в Верхне-Благовещенский… Ваны там, и Сюймин, и ребятки… Говорят, на ту сторону отправят… Бьют их!

Ни слова больше не говоря, Кузьма пошёл в дом, надел форменную рубаху с подъесаульскими погонами, штаны с жёлтыми лампасами, подготовил ремень с шашкой и, присев на табуретку, взялся за сапоги, однако вошла Арина и остановила экипировку:

– Ты чё надумал, папаша? Одной шашкой войну остановить? Китайцев без приказа никто бы не погнал, а коли по приказу – не тебе его отменять. Ванов, конечно, жаль, но чё делать-то?!

Кузьма всё же надел сапоги и встал.

– Пойду гляну. Вдруг чем-нито помогу.

– Деда, я с тобой, – высунулась из сеней Еленка.

– Нечего тебе там делать, – сурово сказала мать.

– Ну, ма-а-м…

– Я непонятно сказала? Марш на кухню, собирай окроху. Дед вернётся – обедать будем.

…Кузьма вышел к дороге и остановился, не веря своим глазам. Сердце на мгновение замерло, словно уколотое, а потом застучало часто-часто. Спину ополоснуло холодным липким потом. Но Кузьму потрясли не разбросанные по обочинам узлы и отдельные вещи, в которых копошились мародёры, выбирая что получше, а человеческие останки возле этих узлов. Именно останки, потому что назвать порубленные тела просто трупами он бы не смог. Их было много, очень много, но даже если был бы всего один – и тот кричал бы, вопил о чудовищном убийстве ни в чём не повинного безоружного человека. Кузьма почти всю свою жизнь, начиная с записи в казаки из горнозаводских рабочих, видел смерть, что называется, в лицо – терял товарищей в боях с англичанами и французами, в схватках с контрабандистами и хунхузами; бывал на волосок от гибели и сам убивал, стреляя и рубясь шашкой против маньчжурского меча, но никогда бы не поднял руку на слабого и беззащитного. Он думал, что все русские такие же, как он, но сейчас глядел на равнодушных мародёров, пинающих между делом подвернувшуюся отрубленную руку или ногу, и думал: «Господи Боже, неужто я с ними одной крови?» Пожалел, что послушал Арину и оставил шашку – она бы сейчас ох как пригодилась! – и пошёл к стервятникам.

– Вы что же творите, варначьё?! Что ж вы Расею-матушку позорите?!

Он схватил первого попавшегося, явно пристанского грузчика, за ворот рубахи-косоворотки. Тот вывернулся, рубаха затрещала, и Кузьма невольно его выпустил. Грузчик отступил на шаг, коротко двинул рукой, и тяжёлый, как кувалда, кулак врубился Кузьме между рёбер. Перехватило дыхание, дед пошатнулся, но устоял. Грузчик больше бить не стал, поглядел удивлённо:

– Крепок, однако. Шёл бы ты, говнушка[28], отцеда. – И вдруг насторожился, приложил к уху широкую ладонь. – Никак стреляют? Да-а! Каюк косыгам!

Издалека, и верно, донеслись щелчки выстрелов. И шум, похожий на крики множества людей.

Кузьма ещё подышал маленько, приходя в себя, и побрёл по дороге в сторону посёлка. Быстрей не мог: после удара в груди что-то хлюпало, и ноги подгибались. По-хорошему, надо бы вернуться, но Кузьма не мог себя заставить: он должен, должен всё увидеть до конца. Ежели не смог защитить друзей, то хотя бы осенить Божьим знамением их последний путь. И неважно, что нехристи, – среди них новокрещёная Евсевия, может, Бог её спасёт, а с ней и кого другого…

Крики и выстрелы становились громче. Кузьма подумал, что идти совсем недалеко, что вот-вот, за ближайшим поворотом, ему откроется картина страшного… нет не Суда, а Беспредела. Страшного Беспредела!

Он дошёл и ему открылось.

Низкий, пологий берег Амура усыпан мёртвыми телами китайцев. Одни застрелены, другие зарублены, у третьих дубинами раскроены головы… А по краю – те, чьими руками совершено это сатанинское деяние, – казаки с винтовками, новобранцы с топорами, обыватели-добровольцы с дубинами…

Внутри у деда всё заледенело. Он остановился возле вроде бы знакомого немолодого грузного казака, не в силах слово молвить. Тот даже не оглянулся, смотрел на реку. И Кузьма стал смотреть. Что ещё оставалось делать?!

Амур здесь неширок, саженей сто, сто пятьдесят. В воде по колено, по пояс переминаются несколько человек, не решаясь двигаться дальше, – видимо, не умеют плавать. Оглядываются на берег, кто-то крестится, видно, христианская душа. По ним не стреляют, загнали и ждут казаки, что же – дальше.

Кто-то пытается переплыть – над мелкими волнами виднеются чёрные головы, медленно двигающиеся к другому берегу. Молодая семейная пара… привязали на спину малолетних детей и поплыли, но сил хватило лишь до середины реки: там как-то сразу вместе окунулись и больше не показывались. Несколько десятков человек всё же переплыли, вылезли на сушу, но там поджидали соотечественники в серых рубахах с копьями и мечами, скорее всего, повстанцы, ихэтуани. Они окружили спасшихся, через несколько минут разделили их на две части, одну группу погнали в сторону Сахаляна, а с другой разделались быстро: несколько ударов мечами и копьями – и вернувшихся на родину не стало.

– Их там посчитали за предателей, – сказал казак возле Кузьмы, и тот узнал верхнеблаговещенского атамана Номоконова. – Тьфу, ироды!

– А наши – лучше? – буркнул дед.

Номоконов оглянулся, узнал, кивнул.

– Они первые начали, вот народ и озверел, – виновато сказал он. – Я пробовал остановить – куды там!

Кузьме показалось, что видит плывущих Ванов – три головы, одна явно женская, держались рядом и удалялись по течению, постепенно приближаясь к своему берегу. Выйдут у Сахаляна, подумал дед, и правильно сделают. Смешаются с местными, затеряются.

Какому-то казаку с винтовкой надоело ждать, пока оставшиеся возле берега отправятся к своим, – он выстрелил, и человек в воде упал. Его поддержали: загремели выстрелы почти в упор и с каждым из них количество стоявших уменьшалось. Они не поворачивались лицом к убийцам – падали и не тонули, а покачивались на мелких волнах.

– Отставить, не стрелять! – захрипел дед и рванулся остановить беспредел.

Номоконов перехватил его:

– Всё, Кузьма Потапович, всё! Ничего не исправишь.

– Стой! – раздался неожиданный не крик даже, а вопль. – Стойте!..

Молодой новобранец бросил топор, метнулся к реке и, схватив за ворот куртки, потащил на берег единственного оставшегося, небольшого человечка. Им оказался мальчишка лет десяти. Он вырывался, визжал, закрывал лицо руками – наверное, боялся, что зарубят. Новобранец держал крепко.

Кузьма отпихнул атамана, подошёл к китайчонку, положил ладонь ему на чёрную, как смоль, голову. Несколько раз сжал пальцы – мальчишка затих, съёжился, руки бессильно упали вдоль тела. Новобранец поддерживал его под руки. Дед отнял руку от волос мальчугана, и все ахнули: голова его стала пегой от внезапной седины.

– Ох ты, Господи! – только и сказал Кузьма. Он повернулся к Номоконову: – Отдай его мне. Я испрошу у генерала охранную бумагу.

– Бери, – пожал плечами атаман.

Кузьма нёс парнишку на руках – худенькое тельце казалось совсем невесомым. Дед ступал прямо и твёрдо: ноги, совсем недавно еле-еле его державшие, вновь обрели силу и уверенность. Хоть одного спасу и сохраню, думал он, будет ещё один внук. Ваньке товарищ.

29

В тот же день избиение постигло вторую группу китайцев в Благовещенске. С нелегкой руки пристава Шабанова, то ли не понявшего, то ли намеренно исказившего приказ полицеймейстера, то ли просто поленившегося искать средства переправы, по всем прибрежным станицам и деревням пролетело известие: «Китайцев приказано уничтожать». Что и было принято к исполнению всеми более или менее начальствующими фигурами. Способ «переправы» они считали установленным самим военным губернатором.

Правда, у некоторых атаманов и старост возникали сомнения. Атаман Поярковой станицы Коренев попросил у войскового правления пояснения, как следует переправлять собранных китайцев, в количестве 85 человек, на что получил от председателя правления полковника Волковинского раздражённый ответ: «…когда сказано уничтожить их, то и следует уничтожить без рассуждения». Такой же приказ получили атаманы Кумарской и Черняевской станиц. То же самое происходило и в деревнях, особенно в районе Маньчжурского клина. Там крестьяне свирепствовали из зависти: слишком хорошо хозяйствовали иноплеменники. Убивали китайцев и на приисках. Причём часто с примитивной целью грабежа, пользуясь царившей безнаказанностью.

Только атаманы Албазина, Джалинды, Игнашина, Маркова не запятнали себя кровью невинных людей: китайцев переправили на лодках, не посягнув ни на жизнь их, ни на имущество.

Убитых в Верхне-Благовещенском, а затем и в других станицах, выбрасывали в Амур, и с 4 июля по реке поплыли трупы. Их было так много, что они забивались под колёса пароходов, застревали на отмелях, попадали в сети рыбаков. Специально назначенные люди проверяли берега и шестами отталкивали прибитые течением тела. И они плыли дальше, жуткие жертвы и свидетели безумия, порождённого страхом войны.

Губернатор вернулся в Благовещенск из-за Зеи вечером 5 июля – он организовывал отпор китайскому десанту из Айгуна. В ночь на среду не менее пяти тысяч маньчжур переправились на лодках через Амур и внезапно атаковали обоз, следовавший из поста № 1 на пост № 2. Обоз сопровождали крестьянские дружинники во главе с полицейским приставом Мищенко. Пристав струсил и развернул обоз к городу, дружина недолго отстреливалась, потом побежала. Бегство захватило и пост № 1. Полуодетые солдаты и казачья сотня с двумя орудиями отступали в беспорядке до самого перевоза через Зею. Здесь их остановил отряд с четырьмя орудиями, посланный в срочном порядке губернатором. Командир отряда казачий полковник Печёнкин восстановил порядок и повёл солдат и казаков в контрнаступление. Маньчжуры были рассеяны, пост № 1 найден сожжённым.

Дежурный офицер встретил командующего неприятной телеграммой от военного министра Куропаткина: «Надеюсь, что по сбору необходимых сил и средств вы проявите со всеми вверенными вам чинами огромную энергию к полному поражению китайцев. Этим вы изгладите тяжелое и невыгодное впечатление, результат незнакомства вашего с тем, что происходит на другом берегу Амура против Благовещенска».

Самым скверным было то, что в столице так быстро узнали о происходящем на другом краю России. Да, конечно, журналисты разнесли весть о бомбардировке города по всему миру, но они нарисовали общую картину, а в телеграмме были тонкости, понятные только военным специалистам. Куропаткин напрямую обвинил военного губернатора в плохой организации разведки и недооценке приготовлений противника, а такую информацию мог предоставить лишь кто-то из штаба командующего. Следовательно, в штабе появился «крот», и это надо учитывать.

Телеграмма настолько взволновала генерала, что он налил полстакана коньяку и выпил залпом. Походил по кабинету, подумал. Военный министр дал шанс для исправления положения, поэтому надо срочно что-то предпринять. Хорошо бы сделать вылазку на другой берег – пошуметь и обстановку разведать, но послать некого: все более или менее подходящие силы брошены за Зею. Пришло известие, что в Забайкалье формируется отряд под командованием генерал-майора Ренненкампфа, но его ранее 8–9 июля и ожидать не следует.

В дверь постучал дежурный офицер:

– Ваше превосходительство, к вам два подпоручика и подъесаул Саяпин.

– Саяпин пусть подождёт, а подпоручиков зови.

Вошли два молодых офицера. Подтянутые, даже можно сказать поджарые, форма и сапоги чистые, не окопного вида, лица круглые загорелые, на обоих усики – у одного пшеничные, у другого чёрные. Первый вроде бы постарше. Оба из недавнего пополнения, и командующий их не знал.

– Судебный следователь подпоручик Соколов, – доложился первый.

– Второй Восточно-Сибирской артиллерийской бригады подпоручик Юрковский, – щёлкнул каблуками сапог второй.

– С чем пожаловали, господа?

Офицеры переглянулись, черноусый подтолкнул товарища.

– Ваше превосходительство, у нас предложение, – чётко доложил Соколов. – Мы собрали охотников, отличных стрелков, которые жаждут посчитаться с китайцами. Хватит терпеть их обстрелы!

Генерал поднял глаза к потолку:

– Боже, ты подслушал мои мысли! – И перенёс взгляд на офицеров: – Как же вовремя вы явились, господа! Но прошу меня извинить, есть несколько вопросов. А именно: сколько собралось охотников и когда готовы отправиться? Что нужно для экипировки?

– Охотников, ваше превосходительство, набралось больше полутора сотен, – отчеканил Юрковский.

– Точно сто шестьдесят восемь, – поправил Соколов. – С нами сто семьдесят.

Юрковский укоризненно глянул на него, качнул головой и продолжил:

– Отправиться готовы немедленно, но нужны лодки. Штук двадцать.

– Двадцать две, – уточнил Соколов. – При загрузке одна на восемь человек.

Юрковский вспыхнул, но сдержался. Пререкаться в присутствии генерала запрещал устав.

– Вы, Юрковский, с чем-то не согласны? – усмехнулся командующий.

– Никак нет, ваше превосходительство. Меня радует дотошность подпоручика Соколова.

– Соколов – судебный следователь. Он просто обязан быть дотошным.

– Так точно!

– Отлично, господа! Ваше предложение превосходно. Кто, по-вашему, должен возглавить группу?

– Подпоручик Юрковский, – Соколов опередил товарища. – Он хорошо ориентируется в обстановке и быстро принимает решение.

– Лучше более старший офицер, – качнул головой черноусый.

– На сегодня старшего офицера, пригодного для вылазки, у меня нет, – сокрушённо сказал генерал. – Поэтому командиром назначаю Соколова, а вы, Юрковский, будете заместителем. У вас получится хороший тандем. Возражений не принимаю. – Он придирчиво глянул на офицеров, но у тех был невозмутимо-отчуждённый вид. Генерал спохватился: – Да, лодки! У пристани, думаю, с десяток, а то и больше наберётся. Их надо перегнать к Верхне-Благовещенскому, там у Номоконова найдутся остальные. Отправляйтесь на третий участок самообороны, к капитану Зиновьеву, он организует перегон. И сегодня же в ночь – марш на тот берег! Постарайтесь разведать обстановку, главное – чего нам ждать, чего опасаться. Надеюсь, ваша вылазка поможет нам выстоять.

– И не повторить позора с избиением невинных, – сказал Соколов.

– Какой позор?! Какое избиение?! – вскинулся командующий.

– Вам не доложили? – догадался Юрковский. – Весь город говорит об этом!

– Да о чём же, чёрт побери?! – взорвался генерал. Белая борода его встала дыбом, глаза сверкали, дыхание сорвалось.

– Сегодня в первой половине дня две партии китайцев общей численностью тысяча пятьсот девяносто человек, – спокойно-напряжённым голосом заговорил Соколов, – были пригнаны под охраной в район Верхне-Благовещенского с целью переправы на тот берег. По пути туда были убиты больше десятка ослабевших и не желавших идти. На месте переправы охрана стала гнать китайцев в воду. Большинство не умели плавать и стали тонуть. Кто не шёл в реку, тех рубили топорами и расстреливали. Мало кто спасся…

– Хватит! – закричал Грибский, схватившись за голову. – Почему никто не остановил?!

– Полиция и казаки считают, что это делается по вашему приказу, и они не вправе его изменять.

Генерал рухнул в кресло и несколько секунд сидел, уставившись на портрет императора, висевший на стене кабинета. Потом повернул голову к офицерам.

– Ничего подобного я не приказывал, – сказал он твёрдо и уверенно. Встал и прошёлся. От ужаса и растерянности не осталось и следа. – Факты дикие, порочащие образ Российской империи, и по ним будет проведено тщательное расследование. Вы, Соколов, как судебный следователь по возвращении примете в нём участие. Хотя, должен сказать, я понимаю, почему такое случилось. Но – разберёмся со временем, кто и в чём виноват. А пока занимаемся тем, к чему нас призывает долг. С богом, господа! Да сопутствует вам удача!

Офицеры ушли, а Константин Николаевич, ощущая невыносимую усталость, снова опустился в кресло. «Господи, что же такое творится? – думал он. – Как ты мог это допустить?! Какой позор!» До него вдруг дошло, что позор падёт на его седую голову, и сможет ли он это пережить. Столько лет безупречной службы, и всё может рухнуть в одночасье! Надо что-то делать, что-то совершить… смыть кровью…

Мысли трепыхались, путаясь и тая, как табачный дымок, в пустеющей голове. Разбойничьи обстрелы… объявления о вторжении и разграблении города… Да, они могли так напугать население, что люди потеряли голову и этот свой испуг обрушили на китайцев, не разбираясь, мирные они или нет. Кто-то из философов, кажется, Гельвеций, говорил, что жестокость есть всегда результат страха, слабости и трусости. А он сам, генерал-лейтенант Грибский, жесток или нет? Вроде бы не боязлив, не трус, хотя где бы эти качества проявились, если ему не довелось участвовать в военных кампаниях? А насчёт слабости – бывает, но лишь в быту, по отношению к супруге и детям… И убеждён, что он – не мизантроп, не моральный урод, но… следует признаться, что ему нисколько не жаль ни китайцев, ни маньчжур – кто бы их разбирал! – ни англичан, ни бельгийцев и прочих немцев, – однако до боли сердечной он переживает за русских на КВЖД, за казаков своих, за солдат необстрелянных… Да и за горожан благовещенских, которые хоть и поддались вполне понятному гневу человеческому, но почти все, без различия сословий, ринулись на защиту города, на защиту русской земли…

В дверь постучали, и возник дежурный офицер.

– Ваше превосходительство, там Саяпин…

– Да-да, пусть войдёт. И подготовьте приказ, с 5 июля в области объявляется военное положение.

Кузьма Потапович начал было говорить об избиении, но генерал прервал:

– Я уже знаю. Что лично привело вас ко мне? Вы там были, видели?

– Я дошёл, когда уже всё было кончено. Мальчонку китайского не убили, я забрал его к себе. Пущай у меня живёт. Токо на него бумагу надо охранную, чтобы не забрали. С тем и пришёл.

– Хорошо. В правлении выпишут вам такую бумагу. Кстати, как его зовут, китайчонка?

– Дэ Чаншунь.

Грибский покачал головой:

– Не пойдёт. Скажут: какое отношение имеет Саяпин к какому-то Дэ, да ещё Чаншуню?

Кузьма почесал рыжую бороду:

– Пущай будет Саяпин Чан. Или – Чан Саяпин. Без разницы.

30

Подпоручики разделились. Соколов ушёл в военный лагерь готовить отряд, а Юрковский направился на третий участок обороны, к Царским воротам, благо от дома губернатора до них было всего-то метров триста-четыреста.

По берегу Амура всюду тянулись ложементы, выкопанные руками самих ополченцев. Сооружать их начали сразу после первого обстрела. Лопат поначалу не хватало, из-за них возникали нешуточные стычки, в которых напрочь исчезали сословные различия. Спорили до хрипоты, чья очередь копать, купцы и рабочие, учителя и приказчики, чиновники и лодочники. Приходили и женщины, и даже они порой не хотели уступать мужчинам. Среди них особым упорством отличалась жена золотопромышленника Юдина, являвшаяся на берег в мужском костюме со своей приживалкой Катышевой. Она рыла ложементы, подменяла дежурных, следила за рекой, с готовностью приходила на помощь любому, кто попросит. Была остра на язычок; похотливые шутки, на которые были горазды простые мужики, либо отбривала с ходу, либо пропускала мимо ушей. Особенно забавляло ополченцев её пристрастие к мужской одежде.

– Эй, мадам Юдина, – начинал какой-нибудь остряк, – а муж ваш не утонул в юбках, что вы ему оставили?

– Мой муж на приисках, ему там не до юбок, – отвечала она.

– Да ладно! Вы, Анастасия Исаевна, небось лучшую лопотину его отхватили, – подхватывал другой, – а его с детками оставили – кашку варить, на горшок сажать, жопки подтирать.

– А вы, уважаемый, видать, уже отсидели с детками: знаете, что надо с имя делать.

Дружный хохот затыкал рот шутнику.

Однако, похоже, Юдину оскорбило унижение мужа, потому что после полудня 5 июля она пришла уже в синей казачке с буфами на плечах и широкой юбке-сборчатке, из-под которой выглядывали хромовые джимы[29].

– Ну вы и красотка, Анастасия Исаевна! – восхитился тот же шутник. – Наше вам почтение с кисточкой!

– Кисточку можете оставить себе, – ответила Юдина, – а то вам рисовать нечем.

И снова взрыв хохота отметил победу Юдиной в словесной перестрелке: шутник был известным в городе художником, рисовавшим вывески торговых предприятий, и ответ Анастасии попал, что называется, в десятку.

Юрковский подошёл как раз к завершению взрыва: отдельные хохотки, как осколки, ещё летали по ложементу, но веселье уже улеглось.

– Господа, могу ли я видеть капитана Зиновьева? – обратился он к двум офицерам, рассматривавшим в бинокли противоположный берег.

– Я капитан Зиновьев, – откликнулся один из них, невысокий брюнет в полевой форме. – С чем пожаловали, подпоручик?

– Юрковский, господин капитан. Я с поручением от командующего.

– Слушаю вас.

– Необходимо срочно перегнать как можно больше лодок от пристани к Верхне-Благовещенскому.

– Как можно больше – это сколько?

Вот ещё один Соколов, подумал Юрковский, однако окинул взглядом скопление лодок у пристани и ответил:

– Тут их десятка два. Вот все и надо перегнать.

– Ясно-понятно. Если не секрет, какова необходимость?

– Намечается вылазка на тот берег, – вполголоса сообщил подпоручик.

Глаза капитана загорелись:

– А кто участвует?

– Участвуют добровольцы.

– Нельзя ли присоединиться?

– А не зазорно будет подчиняться подпоручику?

– Вам?

– Нет, другому.

– Никак нет. Главное – побывать в настоящем деле!

– Вот перегонка лодок и есть настоящее дело.

– Ясно-понятно.

Капитан скис и обратился к ополченцам:

– Господа, не желает ли кто из вас доброе дело сделать, для царя-батюшки послужить? Следует все эти лодки, – он широким жестом указал на берег, – перегнать к интендантской пристани.

– Ага, – послышалось из ложемента, – стоит двинуться, и китайцы обстрел начнут. Кому охота под пули лезть, а то и под бомбы?

Зиновьев начал уговаривать горожан, к нему присоединился второй офицер, помощник начальника участка капитан Селигеев, но защитники города упёрлись и не поддавались.

Юрковский подождал, чем закончатся пустые дебаты, но подумал, что придётся звать на помощь стрелков из группы вылазки, иначе всё провалится, и отправился в лагерь.

Юдина и её приживалка стояли в сторонке, лузгали семечки и вроде бы не обращали на мужчин внимания, но Анастасия вдруг вмешалась:

– Вы бы, господа офицеры, объяснили людям, что к чему, за что им кровь свою драгоценную проливать.

Мужчины зашумели, отпуская Юдиной нелестные словечки, а Зиновьев сказал, морщась и не скрывая раздражения:

– Шли бы вы, мадам, подальше. Не ваше это дело.

– Как это не наше?! – вскипела Анастасия. – Ты слышала, Дуня, что он говорит? Коли мужики такие хилые, что нам, бабам, остаётся? Идти и делать за них самую тяжёлую работу. «Не наше это дело!» Да мы за Русь нашу матушку завсегда постоим! Эй, ребятки, кто со мной?

У Царских ворот в последние дни повадились собираться зеваки. От обстрелов, которые стали гораздо реже, они прятались за каменными стенами ворот, наблюдали за китайским берегом, перебрасывались шуточками с добровольцами в ложементах, иногда довольно зло высмеивая их патриотические порывы, но сами в ополчение не записывались и от предложений помочь отказывались.

Вот они-то, услышав громкий призыв Юдиной, разразились хохотом и свистом. Посыпались выкрики:

– Ха! Юбка пошла лодки доставлять!..

– Да она найдёт камень побольше и ляжет за него!..

– Ишь ты, сучка хвост задрала!..

– Кобеля ей хорошего надо!..

– Китайскую пулю хочет схлопотать!..

Евдокия Катышева всполошилась:

– Матушка Анастасия Исаевна, окстись! О детках своих подумай! Убьют тебя – сиротинки останутся!

– Дуня! – прикрикнула Юдина. – Не хнычь и иди за мной.

Они спустились к лодкам, стали увязывать их в караван. Из ложементов к ним присоединился только один человек, судя по выговору, поляк.

– Бесстрашная ты, пани, – сказал он. – С тобой и умереть весело.

– Умирать нам нельзя, уважаемый пан, – усмехнулась Анастасия, – у нас дело! Что ж, больше никого не нашлось? Труса празднуют мужики?

– А мы сами с усами, – лихо высказалась Катышева. – Не бабёшки небось никчёмные.

Поляк засмеялся одобрительно, а Юдина сказала:

– Ты, Дуня, иди к деткам моим, мы с паном справимся.

– Да, конечно, – кивнул поляк и снова засмеялся, явно желая понравиться красивой и статной амурчанке.

Евдокия поджала губы и покачала головой:

– Да он, матушка, под тебя клинья бьёт.

– Ну и пущай, – беззаботно откликнулась Анастасия. – Китайцы вон того и гляди стрельбу зачнут. У него, можа, одна радость и осталась на белом свете – с русской бабой поболтомошить. Иди давай, у тебя ж ноги наскрозь больные!

Дуня пошла по косогору вверх, к набережной, где из ложементов выглядывали ополченцы: они следили за действиями Юдиной и поляка, не выказывая желания к ним присоединиться. А китайцы действительно начали обстрел, как только заметили, что из-за пароходов на чистую воду выдвинулся караван лодок. Поляк сидел на первой на вёслах, а Юдина отталкивалась шестом на второй. Против течения можно было идти только вблизи от берега, шест доставал до дна, и лодка Юдиной двигалась куда быстрей, чем первая, на которой гребец кое-как управлялся с вёслами. В конце концов Анастасия догнала помощника, первая и вторая лодки пошли борт о борт, и поляку пришлось грести одним веслом. Скорости каравану это не добавило, скорее, наоборот. Юдина работала за двоих.

Пули с китайского берега прилетали исправно и посвистывали то слева, то справа от Анастасии. Похоже было, что кто-то специально стрелял по ней, но то ли стрелки были никудышние, то ли ружья негодные, то ли ей просто везло, но она не получила даже царапины.

Как бы то ни было, первые 13 лодок доставили к интендантской пристани ещё засветло. Там их встретил подпоручик Юрковский со стрелками, которые погнали лодки дальше, к Верхне-Благовещенскому.

Когда Анастасия и поляк пешком вернулись на свой участок, их встретили аплодисменты, капитан Зиновьев обнял обоих и объявил героями.

Потом был второй караван из 8 лодок, и тоже успешный. Правда, на этот раз Юдина всё же словила две пули, но они лишь пробили юбки, не зацепив даже кожу.

Из последних сил герои добрели до Царских ворот. Не обращая внимания на аплодисменты и здравицы, упали на спину на косогоре и, что называется, вырубились. Они лежали мокрые и грязные, руки в кровавых мозолях, джимы Анастасии превратились в бродяжью обувку, а прожжённые дырки на юбке не могли скрыть даже складки.

Быстро стемнело, обстрел закончился. Ополченцы вылезли из ложементов и столпились возле героев дня. Им хотелось пошуметь, прославляя товарищей, и тем самым прикрыть свою трусливость, но капитан Зиновьев категорически запретил это делать. Поэтому они просто молча стояли, а герои просто спали.

И словно им в награду, впервые за месяц пошёл дождь.

31

Ван Сюймин плавать не умел, но очень старался не мешать Цзинь и Сяосуну, которые изо всех сил поддерживали отца. Они не пытались преодолеть мощное течение Амура, потому что Сяосун заметил и сказал сестре, что надо лишь понемногу подгребать, а вода сама принесёт их к нужному берегу.

Он плыл и думал, правильно ли поступил, вернувшись в колонну к отцу и Цзинь. Ведь после удара кинжалом он не смог убедить сестру бежать и сам исчез в самую последнюю секунду, нырнув под кан.

Казаки схватили Цзинь.

– Кто это сделал?! – орал один. – Ты, сука, братана убила?!

– Нет, нет! – плакала Цзинь. – Это не я! Я не видела!

– Она и верно не могла видеть, – сказал второй. – Лежала мордой в подушку.

– Притворялась, тварь!

Сяосуна била дрожь: Цзинь грозила смерть, а он не может ничем ей помочь. И тут раздался стон: живой, гад!

Казаки подхватились:

– А ну, помогай!

За руки, за ноги с помощью Цзинь они утащили Черныха.

Сяосун хотел было добраться до Саяпиных, но в его мальчишечьем сердце кипела такая ненависть к русским, что он отмёл эту мысль и решил принять судьбу с родителями и сестрой. Пробрался на лесопильню и нашёл их. А когда узнал от отца, что мать умерла от удара по голове, чуть было не бросился на ближайшего русского. Цзинь еле-еле удержала его от бессмысленной гибели.

Когда колонну пригнали к реке, а обещанных русскими лодок не оказалось, отец сразу понял, что переправа кончится плохо – избиением и даже убийствами, раз уж они начались ещё по пути к этому месту.

– Дети, нас погонят в воду, – сказал он вполголоса. – Будут рубить и стрелять. Поэтому пойдём сами. Если я начну тонуть, меня не спасайте, плывите.

– Нет! – Сяосун сказал, а Цзинь лишь кивнула. – Спасёмся все или погибнем – тоже все.

Он произнёс простые слова о жизни и смерти таким голосом, что Сюймин почувствовал: мальчик в одночасье стал взрослым. И порадовался этому, хотя в тот момент было не до радости, и опечалился, полагая, что взрослость сына может оборваться в любую минуту.

«Я поступил правильно, – решил Сяосун в конце концов, – мы спасём отца, а что будет потом, жизнь подскажет».

Их вынесло к Сахаляну, прямо под ложементы на берегу. Цзинь и Сяосун вынесли отца на сухое место и упали рядом без сил: всё-таки переправа оказалась делом нелёгким.

Однако отдохнуть им не дали. От ложементов к ним спустились несколько человек – двое в солдатской форме с ружьями и четверо в синих рубахах и штанах и белых конических шапках – с копьями, похожими на большие ножи с длинными ручками. «Туани», – подумал Сяопин и не ошибся. Он и Цзинь встали, отец остался сидеть на траве.

– Кто такие? – спросил один из «синих», молодой парень. – Слуги русских дьяволов?

– Нет, нет! – воскликнула Цзинь. – Наш отец – сапожник! Он не служил русским, он чинил обувь и шил на заказ. А мы ему помогали.

– Мы бежали от русских, – сказал Сяосун.

– Всё равно вы на них работали, и вас надо казнить, – крикнул туань постарше и замахнулся копьём, но солдаты остановили его.

Последние слова как будто пробудили Сюймина, который до того отчуждённо молчал, а тут поднялся и оглядел подошедших.

– Прежде, чем кого-то осудить, – сказал он, – надень его обувь, пройди его путь, споткнись о каждый камень, лежавший на его дороге, прочувствуй его боль, попробуй его слезы… Так говорил Великий Учитель Кун-цзы.

И солдаты, и туани, услышав старика, недовольно было дёрнулись, но осознав, что́ именно он произносит, почтительно дождались конца суждения. Слова великого Кун Фуцзы были непререкаемы во всём Китае.

– Ты действительно сапожник? – спросил один из солдат, посмотрев на свои ноги в обмотках и грубых ботинках.

– Да, я хороший сапожник и могу шить вам обувь, прочную и лёгкую. Если будет материал.

– Отведите нас к вашему начальнику, – сказал Сяосун.

Их привели к фанзе, которая, видимо, служила штабом. Один солдат зашёл в неё – доложить о задержанных. Неподалёку большая группа молодых туаней в синих и красных рубахах и штанах занимались упражнениями с мечами и распевали ритмичную песню:

Твой меч вращается с телом в такт.

Удар кулаком – вот так и так!

Ещё удар, быстрей и быстрей

Рази мечом и рукою бей.

– Боевая песня священных воинов, – заметив внимание Сяосуна, сказал стоявший у фанзы пожилой туань. – Ты хочешь к ним присоединиться?

– Если отпустят моего отца и сестру, я с радостью присоединюсь. Я ненавижу русских, они убили много китайцев, – сказал Сяосун.

– Я так и скажу начальнику, – с этими словами туань скрылся в фанзе.

В тот же вечер Сяосуна включили в группу солдат и туаней, отправленную пикетировать берег Амура напротив посёлка Верхне-Благовещенского, а Сюймин и Цзинь были отпущены на все четыре стороны.

Вылазка стрелков-добровольцев началась на рассвете, когда закончился дождь. Над водой стелился туман, в двух саженях ничего не было видно. С одной стороны, он позволял скрытно переправиться, с другой – любой звук разносился очень далеко, поэтому уключины вёсел были хорошенько смазаны и категорически запрещалось не только разговаривать, но и перешёптываться, а уж о кашле и чихании говорить нечего.

Наблюдатели накануне вечером засекли проход в ложбину выше Верхне-Благовещенского большой группы вооружённых китайцев. Ложбину эту русские называли Солдатской падью. Жилья там не предполагалось, поэтому подпоручик Соколов, обсудив этот факт с Юрковским и примкнувшим в последнюю очередь поручиком 4-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Долотовым, пришёл к выводу: китайцы уже имеют сведения о предстоящей вылазке и ставят в Солдатской пади пикет.

– Они знают, что в Благовещенске нет по-настоящему боевых частей, – сказал Долотов, – а потому не считают нашу вылазку большой опасностью.

– Падь находится довольно далеко от Сахаляна… – начал Юрковский.

– Поэтому начнём с неё, – закончил Соколов.

И все трое засмеялись.

– А у нас получается неплохая команда, – сказал Долотов. – Мыслим одинаково.

– Мыслим по-разному, – возразил Соколов, – а к выводам приходим одним. Это – важнее!

– На днях прибудет отряд генерала Ренненкампфа, – сказал Долотов. – Я слышал – боевой кавалерист.

– Вот бы попасть в его команду, надрать холку большим кулакам, – мечтательно произнёс Юрковский.

– Получится с вылазкой – может, и попадём, – потёр руки Долотов.

Соколов промолчал. Не потому, что не мечтал попасть в боевой отряд, – он знал, что ему предстоит расследовать ужасающую расправу с беззащитными китайцами, что само по себе тягостно, – он небезосновательно предполагал, что в условиях войны даже при самом честном рассмотрении никого сурово не накажут.

Разговор офицеров был несколько часов назад, а теперь лодки почти беззвучно скользили вдоль берега вверх по течению, чтобы потом пересечь реку наискосок и причалить поближе к Солдатской пади.

Хотя на лодках царило полное молчание, но офицеры чувствовали общую приподнятость настроения стрелков. Наконец-то реальное дело – лицом к лицу с противником! Перестрелка через реку уже стала обыденной и почти никого не пугала. Просто перестали ходить по той стороне улиц, которая обращена к Амуру. А вечерами, когда прицельная стрельба становилась невозможной, народ вообще гулял, как и прежде, без оглядки на какие-либо угрозы. О возможном вторжении не хотелось думать.

Были, конечно, случайные жертвы – убитые и раненые, – так их и в мирное время хватает – от бандитских нападений, от несчастных случаев, от пожаров… Порою мирных жертв бывало даже больше, чем военных.

…Прошедший дождь сделал глинистый берег скользким и труднодоступным. Стрелки изрядно вымазались, пока вытаскивали лодки, а потом добирались до травы. Матерились шёпотом, ружья берегли пуще глаза, но всё-таки парочку уронили в грязь. Виновных Соколов оставил караулить лодки, чтобы, не дай бог, не унесло течением.

Действовали по предварительному плану, разработанному на совещании офицеров с командирами десятков, на которые был разбит весь отряд. Для начала тщательно обследовали береговую полосу – проверить, нет ли китайских караулов: раз уж предположили, что противник знает о вылазке, то он мог и охрану поставить по всему берегу. Оказалось, поставил – два караула по пять человек. Но они так крепко спали, что уже не проснулись: русские кинжалы не позволили объявить тревогу.

В глубине Солдатской пади обнаружился целый посёлок цзунцзу из десятка фанз, окружённых оградой, плетённой из тальника, – что-то вроде сыхэюаня семейного клана. Стрелки окружили его, хоронясь по кустарникам, погружённым в туман, прижимавшийся к земле и рождавший обильную росу. Все вымокли и мёрзли так, что зуб на зуб не попадал, и мушка ружья ходила ходуном в трясущихся руках.

Заря уже разгорелась на полнеба, вот-вот должно было появиться солнце, а в посёлке будто всё вымерло, лишь из какой-то фанзы раздавался могучий храп. Соколов прокуковал пять раз, подавая сигнал к атаке, и стрелки со всех сторон, валя плетень, ринулись к фанзам.

Юрковский подбежал первым, распахнул дверь и лицом к лицу столкнулся с молодым китайцем, с виду совсем мальчишкой, который шёл к выходу, держа на весу ружьё. Подпоручик вскинул винтовку, но китайчонок оказался проворней: бешено крутанувшись, он пяткой вышиб винтовку из рук офицера, а в следующую долю секунды выстрелил ему в грудь, в упор, так, что от порохового огня на убитом загорелась одежда.

Это был первый выстрел, и он поднял на ноги весь китайский отряд. За секунды цзунцзу превратился в ад. Гремели выстрелы, сверкали мечи, дым чёрного пороха заменил туман…

Убив русского офицера, Сяосун в первый момент испугался, но испуг тут же сменился торжеством: ведь он отомстил за свою мать, за всех тех соплеменников, что были убиты на берегу Хэйлунцзяна. Он имеет на это право, потому что теперь находится на своей земле, и здесь не нужно реку Чёрного Дракона называть по-русски. Русским вообще тут не место. И Цзинь больше не будет зваться дурацким именем Евсевия, и Пашка Черных не будет к ней приставать…

Он очень хотел стрелять ещё и ещё, но ружьё было старое, кремнёвое, пока его зарядишь, тебя десять раз убьют. Поэтому Сяосун ухватил его за ствол и, размахивая, как дубиной, отбивая прикладом русские винтовки, непостижимым образом вырвался за пределы плетня и бросился в лес.

Он не струсил, нет, но дубиной много ли навоюешь? Ружьё-то другое потом найдётся, а жизнь одна – её сейчас отдавать ни за цянь[30], ни за юань не хочется. Вот и бежал – по кустам, перепрыгивая сухие валежины, ямы и пни. И только когда свистнула пуля, оцарапав щеку, Сяосун понял, что за ним гонятся. Самого выстрела не услышал: видно, слишком шумно дышал.

Он нырнул в яму под вывороченный дуб и прислушался. Да, кто-то, и верно, бежал следом: трещали под ногами сухие ветки, долетала русская ругань.

Один или не один?.. Похоже, один.

Приближается… тоже тяжело дышит.

Затих… Пробежал, нет?

Сяосун вынул из кожаных ножен, что были заткнуты за пояс, длинный кинжал – он его получил вместе с ружьём при зачислении в туани – и осторожно выглянул.

И снова, как с тем офицером, нос к носу встретился с русским солдатом. Лицо солдата было красное, потное; он тоже осторожно заглядывал в яму, отстранив правую руку с винтовкой. Какую-то долю секунды противники смотрели глаза в глаза – у русского они оказались серые, широко раскрытые, совсем не злые, – потом солдат отпрянул, пытаясь подтянуть оружие, но кинжал китайца уже вошёл ему между рёбер и достал до сердца. Сяосун успел заметить, как в глазах русского вспыхнуло и погасло что-то очень больное. Он выдернул нож, солдат упал на край ямы, свесив голову вниз, рука с винтовкой неестественно вывернулась. Сяосун перехватил оружие и подождал, не появятся ли товарищи солдата. Однако ничего не услышал – видимо, этот русский слишком увлёкся погоней и далеко оторвался от своих.

Сяосун стащил убитого в яму и вылез наружу. Огляделся, и холод полоснул по сердцу: он увидел между деревьями людей. Они стояли и смотрели на него – кто с ружьями, кто с копьями, как у боксёров, кто с мечами. Но это были не русские и явно не туани. Скорее всего, хунхузы. Сяосун на всякий случай вскинул винтовку, решив подороже продать свою жизнь, и почувствовал, как чтото острое проткнуло на спине рубаху и впилось в кожу.

– Руки вверх, – сказал по-китайски мужской голос за спиной. – Не кричать. И брось ружьё.

Сяосун послушался. Он не только понял, что сопротивляться бесполезно, но и догадался о другом: раз уж его сразу не пристрелили, значит, он зачем-то нужен. А там, глядишь, можно и спастись.

Люди вышли из-за деревьев и окружили место последней схватки. Один из них нырнул в яму, волоком вытащил убитого и бросил к ногам человека, выделявшегося ростом и более дорогой одеждой. Начальник, подумал Сяосун и поклонился ему, сложив ладони перед собой.

– Ты кто? – важно спросил начальник.

– Я – сын сапожника из Сахаляна, – ответил Сяосун. – Меня зовут Ван Сяосун.

Я ничуть не покривил душой, подумал он, отец теперь в Сахаляне. А эти, туани или хунхузы, вряд ли станут проверять его слова.

– Хорошо владеешь ножом, – сказал начальник. – Сразу видно: сын сапожника. – И захохотал, довольный шуткой.

Остальные подхватили смех, передавая друг другу остроумные слова начальника.

Улыбнулся и Сяосун, совсем немного растянув губы. Сложив руки, он снова поклонился и спросил:

– А вы – кто?

– Мы-ы-ы? – посерьёзнел начальник, и все мгновенно смолкли и уставились на него в ожидании важного ответа. – Мы – свободные братья, народные герои, и я, паотоу[31] Черноголовых орлов Чжан Цзолинь, по прозвищу Бэй Вэйшенг, восхищён твоим умением убивать.

Вэйшенг, Рождённый великим, подумал Сяосун и усмехнулся про себя. Он уже не боялся. Про свободных братьев и народных героев он слышал от отца. Так себя величали хунхузы.

– Я сегодня убил двух русских, утром офицера, а сейчас солдата, – скромно сказал Сяосун.

– Ты, мальчик, убил двух оккупантов?! – изумился паотоу. – Ты, несомненно, достоин быть среди нас, даже без проверки. Хочешь стать свободным братом?

– Я хочу мстить русским за убийство наших братьев и сестёр. – Глаза Сяосуна загорелись яростью. – Я буду мстить всю свою жизнь! Без жалости!

Он действительно не испытывал никакой, даже малейшей, жалости к убитым. При мысли о них перед глазами всегда вставали русские с топорами.

– Отруби ему голову, – сказал паотоу, указывая на труп солдата. – Повесим её на берёзе. Мы так поступаем с головами презренных врагов.

Он сделал знак, и подбежавший «брат» подал Сяосуну широкий меч. Тот, не раздумывая, взмахнул им…

Отряд Соколова разгромил китайский пикет. В бою и при погоне были убиты четыре десятка солдат и боксёров. Погоня шла до самого Сахаляна. Раззадорившись успехом, добровольцы готовы были ворваться и в Сахалян, но командиры понимали, что сил не хватит, а жертвовать бойцами ради удали было просто глупо. Отряд вернулся, понеся минимальные потери. Подпоручика Юрковского похоронили с воинскими почестями. Салютом ему был артиллерийский обстрел Сахаляна. Пропавшего без вести солдата Филиппа Калинина нашли через несколько дней, когда начался поход на Айгун.

Похоронили его в Благовещенске.

32

Положение Сунгари ухудшалось с каждым днём. С севера и северо-запада приближались войска цицикарского цзянь-цзюня Шоу Шаня, пригрозившего сровнять город с землёй, уничтожить русских и победоносно войти в Хабаровск; с остальных сторон – полчища повстанцев, плохо вооружённых, но пугающих своим несметным количеством. К ним присоединялись жадные до поживы банды хунхузов.

Станции и разъезды КВЖД, до которых доходило это воинство, подвергались полному разорению: ихэтуани разбирали рельсы, разрушали полотно дороги, уничтожали телеграфную и телефонную связь.

Русские строители и путейские служащие бежали с семьями. Толпы беженцев негде было размещать, нечем кормить; главный инженер КВЖД Югович и начальник Главного управления Охранной стражи дороги генерал-майор Гернгросс, пользуясь любой возможностью, на пароходах и баржах отправляли их по Сунгари в Хабаровск. Охрана судов была минимальная – силами казаков и отставных солдат. Пароходы и баржи шли под непрерывными обстрелами с берегов, теряли людей, но всё-таки бо́льшая часть беженцев достигла русской земли.

В начале июня Сунгари могла защищать лишь резервная рота Охранной стражи во главе с поручиком Кондратом Апостоловым. Потом с беженцами стали прибывать остатки охраны станций; самая большая группа прорвалась с боями из Телина – двести стражников под командованием штабс-капитана Ржевуцкого, но для успешного противостояния и противодействия мятежникам требовалось больше – в двадцать, а то и тридцать раз. Гернгросс слал в Петербург и Хабаровск отчаянные телеграммы, прося подкреплений. На них сначала не обращали внимания, считая, что никакой опасности для русских нет, поскольку целых полвека проблем с Китаем не было, да и маньчжурские цзянь-цзюни выказывали чрезвычайную доброжелательность; играло, наверное, свою скверную роль и обычное русское «авось обойдётся», однако внезапное кровавое нападение ихэтуаней и солдат на Мукден, крупную станцию Южной ветки КВЖД, заставило российские власти взглянуть в лицо реальности. Взглянуть, ужаснуться и начать наконец действовать. Но ведь в России «начать действовать» вовсе не значило что-либо делать быстро и энергично: многовековая бюрократия, как вязкая грязь, засасывала колёса военной машины, и она пробуксовывала на каждом очередном метре.

В Хабаровске приступили к формированию группы войск под началом генерала Сахарова, в Забайкалье собирал отряд кавалерийский генерал-майор Ренненкампф. Как всегда, это потребовало массу времени: на то, что можно было решить за час-два, уходила неделя. У сунгарийцев его не было: летучая разведка, основой которой была полусотня амурцев, докладывала генералу Гернгроссу о приближении крупных сил противника.

– Тыщ восемь на подходе, со стороны Ху… лань…чена. Фу ты, господи, язык сломаешь! – Голос Фёдора Саяпина от усталости стал сиплым, он почти сутки не покидал седла. – Есть и артиллерия, насчитали шесть полевых пушек. Версты три ниже по Сунгари большой отряд переправляется на лодках на правый берег, видать, с востока хотят ворваться в город. И у них пушки тож имеются. Думаю, к завтрему начнут. А у нас там ни людей, ни окопов.

Генерал рассматривал карту, делал карандашные пометки. На последних словах сотника вздохнул и покачал головой:

– Мало у нас возможностей, Фёдор, ох как мало! Чуть больше трёх тысяч, даже с добровольцами из строителей. А главное – нет артиллерии! Ружья – сплошное старьё! Придётся твоих казачков ссаживать с коней в окопы. У вас хоть карабины надёжные. И пулемёту вашему самое место. Эх, пяток бы таких.

– Да было два, было! – с досадой просипел Фёдор. – И пушки были! Старые, правда… Не дотащили бы. Утопили мы их в озере! Хорошо хоть, патронов к пулемёту в достатке!

– Патроны – это хорошо… – Карандаш Гернгросса упёрся в точку на карте. – Гляди сюда, Фёдор. Пригород Фуцзядянь, здесь ты встанешь со своими казаками. Отправляйся немедленно, чтобы к утру успели зарыться в землю. И костьми лягте, но бандитов в город не пустите. Не то они нам устроят ещё одну Варфоломеевскую ночь.

За те несколько дней после прибытия в Сунгари каравана Саяпина и Вагранова генерал-майор Гернгросс настолько сблизился с сотником, что легко перешёл от официального обращения к простому – по имени-отчеству, а то и просто по имени. Фёдор генерала по имени, конечно, не называл, но по отчеству иногда позволял себе. С глазу на глаз. Вот и сейчас позволил.

– Казаки с ног валятся, Александр Ляксеич, сил нет в землю зарываться. Ты бы мне дал на время кого-нито в по́мочь, вона хоть Вагранова Василия.

Генерал подумал.

– Хорошо. Твою группу всё равно усилить надо, а с Ваграновым ты уже взаимодействовал. Найди его, он был на пристани, тоже окопы рыли. Найди и скажи, что я приказал подключиться к твоей группе. С богом, Фёдор Кузьмич!

На выходе Саяпин оглянулся:

– А связи с Хабаровском так и нет? Наши-то дома в безвестии с ума сходят.

Генерал развёл руками.

Группу Василия Вагранова нашли на пристани Иван Саяпин и Илька Паршин. Между Полицейской и Китайской улицами, возле Биржи, были вырыты окопы полного профиля со стенками, обшитыми горбылём, нишами на двух-трёх человек, в которых и сидели строители и путейцы, ставшие солдатами обороны. Сидели в обнимку с ружьями, покуривали и беседовали о житье-бытье в ожидании нашествия противника.

Была здесь и кухонная землянка, из которой далеко разносился аромат солдатского варева – просяной каши с салом. Время близилось к ужину, и пустые с утра желудки молодых казаков неудержимо потянули их на этот замечательный запах. Они спешились, привязали коней к ближайшему тополю – деревья росли вдоль всей набережной – и заглянули внутрь полуподземного довольно просторного помещения. Бо́льшую часть его занимало какое-то устройство, похожее на печь с утопленными в ней котлами. Из-под крышек вырывался тот самый запашистый пар. В топке горел яркий огонь, жара стояла просто нестерпимая, и в этой жаре суетились три женские фигуры – две крупные, объёмные, а одна тонкая и гибкая, как былинка. Все были заняты готовкой – что-то чистили, резали, крошили – и поначалу не обратили внимания на заглянувших парней.

– Ой, да это наши старые знакомые! – приглядевшись, воскликнул Иван, и все женщины повернулись на его голос.

Это и верно были спасённые казаками от бесчестия Клавдия, Василиса и Настенька. Они бросились, заобнимали спасителей. Настя так прильнула к Ивану, что ему стало много жарче, а она вдобавок ещё и поцеловала. Хорошо хоть, не в губы.

– Ну, ты это… – забормотал он, чувствуя, как полыхает лицо, – не больно-то обжимайся… а то подумают…

Илька откровенно хихикнул, но под бешеным взглядом друга сдулся. А Настя резко отстранилась и, опустив глаза, отошла к печке. Иван помрачнел: ну вот, ни за что обидел девушку; но он же не виноват, что у него есть другая.

Клавдия и Василиса переглянулись с чуть заметными улыбками и вернулись к рабочему столу, на котором горками лежали зелень и овощи, стояли миски со шкварками и варёным мясом, китайской башней высились караваи хлеба.

– Вы бы нас, красавицы, угостили чем-нито. С утра не емши, – поглядывая на Ивана, зачастил Илька. – Скачем и скачем, китайцев высматриваем…

– Ой, ребятки, ну конечно! – Клавдия схватила две пустые миски, одну отдала Насте, открыла котёл, из которого выпахнуло облако густейшего запаха каши, черпаком наполнила обе миски, сверху положила шкварки и по куску мяса, и парни получили такую вкуснятину, какой, казалось, отродясь не едали. Клавдия подала Ильке, а Настя – Ивану. Василиса тем временем отрезала от каравая и добавила по куску хлеба, не аржанины, а пшеничного, но тоже ничего.

Казаки уселись на скамье, стоявшей у стены, и за минуту уплели всё угощение.

– Может, добавки? – спросила Клавдия.

– Хорошо бы, – поднялся Иван, – но спасибо и на том. У нас задание. Надобно Василия Вагранова найтить.

– А чего искать? У него тут неподалёку командирская землянка. Настя, проводи, – приказным тоном сказала Клавдия.

Девушка молча вышла из землянки, казаки за ней. Без единого слова прошли по окопам. Командирская землянка действительно оказалась близко. Настя указала на неё и повернулась было, чтоб уйти, но Иван схватил её за плечи, заглянул в глаза.

– Погодь малость… спросить хочу. Ты говорила, что у тебя из родичей никого не осталось… – Настя моргнула, на глаза навернулись слёзы. Иван понял, заторопился: – Когда эта заваруха кончится, хочешь к нам прийти? В наш дом?

– Как это – в ваш дом? Кем? Кухаркой?

– Да ты чё?! – испугался Иван. – Дочкой названой!

– Твоей, чё ли? – сквозь слёзы засмеялась Настя.

Хихикнул Илька, терпеливо ждавший друга. Иван тоже не сдержал улыбки:

– Да нет, конечно. Ну, вроде как сестрой… Еленке и мне.

– Так это не ты, а твой тятя скажет… ежели захочет.

– Захочет! Он захочет! А ты-то сама… хочешь, али нет?

Настя подняла голову:

– Хочу!

Сказала твёрдо, потянулась, поцеловала Ивана и побежала по окопу, расставив руки, чтобы держать равновесие.

– Не теряйся! – крикнул вслед Иван.

Она не обернулась.

– Не сестрой тебе она хочет быть, – задумчиво сказал Илька странным тоном. Иван быстро глянул на него, хотел остановить, но Илька закончил, как приговорил: – И станет!

33

Двадцать человек всю ночь рыли окопы на окраине пригорода – в посёлке Фуцзядянь. А закончив, немедленно взялись за ружья: наблюдатель с крыши окраинного дома крикнул «Идут!» – и все поняли, что сейчас начнётся, может быть, главная битва за Сунгари.

Китайцы шли толпой – видимо, знали, что защитников мало, и хотели задавить психически. Передние ряды выставили копья или пики с длинными ножевыми наконечниками. Редкие фигуры среди них были с ружьями.

Русских в окопах было около двухсот человек. Незадолго до атаки командиры провели совет. Оборона сложилась из нескольких групп, в каждой был свой руководитель. Поэтому для начала выбрали, как сказал Дмитрий Вагранов, главнокомандующего. Им стал, по предложению Фёдора Саяпина, Василий Вагранов. Тот было начал отказываться и выдвигать Фёдора, но сотник сказал:

– Василь Иваныч – офицер-артиллерист, в атаки не хаживал, зато знает порядок на линии, а нам, казакам, сподручнее шашки вон и в атаку. Я и сейчас предлагаю моих ребят держать наготове. Пулемётным и ружейным огнём китайцев остановим, а там и мы вылетим. Лошадки у нас во дворах ближайших фанз, накормлены и под сёдлами. Думаю, как увидят китайцы лаву с шашками, так и побегут.

Всё произошло, как предположил Фёдор. Когда китайцы подошли ближе, Вагранов отдал приказ, и началась стрельба. Сначала ружейная – наступающие и не подумали остановиться, даже при падении то одного, то другого из их нестройных рядов. Потом заговорил на своём тарабарском языке пулемёт. Первая же уложенная им группа повстанцев заставила соседей шарахнуться в стороны и попятиться. Однако сзади напирали, и передовая шеренга вынуждена была двигаться вперёд, навстречу смертоносному рою пуль. Она, а затем и другая полегли полностью, и только тогда толпа остановилась.

Наступила странная тишина. Китайцы запереглядывались, не понимая, в чём дело, а потом, очевидно, решив, что у русских кончились патроны, наклонили вперёд копья-ножи, явно собираясь броситься в атаку. И тут из дворов ближайших фанз со свистом, гиканьем выскочили казаки. Один десяток… другой… третий… В лучах полуденного солнца засверкали клинки.

И мятежники испугались. Толпа попятилась, потом рассыпалась и через мгновения превратилась в беспорядочную мешанину бегущих людей. Казаки вертелись среди них, рубя направо и налево, и никто им не мог противостоять, потому что убегающие побросали свои копья и даже ружья. Кто-то вставал на колени, поднимал руки, но казакам пленные были не нужны.

Иван наметил себе одного китайца, который убегал, не бросая оружия. Погнался за ним, поднял шашку и привстал в стременах, чтобы рубануть со всей силы, но китаец вдруг остановился, повернулся навстречу и выставил копьё с ножом, нацелив в грудь коня. Иван еле успел отвернуть и рубануть по деревянному древку копья – ещё мгновение, и его верный Рыжик мог получить нож в бок.

Древко не перерубил, но китаец копьё выронил и остался с голыми руками. Он не стал падать на колени и поднимать руки, прося о пощаде. Иван снова замахнулся. Китаец гордо поднял голову, откинул густые и длинные чёрные волосы, закрывающие лицо…

– Сяосун! – невольно в полный голос вырвалось у Ивана.

Во внезапно опустевшей голове вихрем пронеслись мысли: как, почему, откуда он здесь… да ещё среди ихэтуаней, которых боялся, как огня? Нет, конечно, просто очень похож… и гораздо старше, это видно: юноша, не подросток… Но как похож, как похож на брата Цзинь! Да они все – братья его любимой, а значит, и ему родные…

Иван опустил клинок, повернул коня и шагом поехал к окопам. Он не видел, как китаец выхватил из-за пазухи пистолет и прицелился. Но это увидел Илька, тоже возвращавшийся к своим.

– Ваня-а-а! – заорал он.

Иван повернулся на крик, услышал хлопок, и в тот же миг, как ему показалось, в левый бок под мышкой вонзился нож того самого недорубленного копья. Ему вдруг не хватило воздуха для вдоха, он хлебнул неизвестно откуда взявшейся во рту противной жидкости и повалился с коня.

Илька, мчавшийся к Ивану, походя снёс клинком голову стоявшему как столб китайцу.

Первое, что увидел Иван, очнувшись, были мокрые от слёз глаза Насти Пичуевой. Обнимая двумя руками, она лежала на его груди, лицом к лицу.

Увидев, что Иван пришёл в себя, радостно вскрикнула, чмокнула его в заросший рыжим пухом подбородок и куда-то умчалась. Через минуту вернулась в сопровождении Фёдора и человека в белом халате, очевидно, врача.

– Ну, сынок, здравствуй, – без тени улыбки сказал Фёдор и легонько пожал руку сына, безвольно лежавшую рядом с телом.

Иван лишь моргнул в ответ. Не было сил.

Зато доктор широко разулыбался:

– С возвращением, Ванюша! Как ты себя чувствуешь?

Иван прислушался к себе. Внутри, похоже, было тихо, спокойно. Если не считать лёгкой щекотки в левом боку, почти под мышкой. Он вспомнил: туда вошёл нож… или это был не нож? Перед ним прямо в воздухе возникло лицо Сяосуна… плотно сжатые губы… ненавидящие глаза… или это был не Сяосун? Иван застонал от невозможности знать правду.

– Что такое? – всполошился доктор. – Где болит? Что болит?

– Погодь, – нахмурился Фёдор. – Сам скажет.

– Ничё не болит, – как можно громче прошептал Иван. – Это… другое.

– Вот и славно, – снова разулыбался доктор. – Другое тоже пройдёт.

– Не мельтеши, – отстранил его Фёдор и обернулся к Насте: – Стул принеси. Иль табуретку.

Настя метнулась из палаты и через минуту принесла две табуретки. Грубоделаные, даже не крашеные. Фёдор хмыкнул, взглянув на них, а доктор поспешил объяснить:

– Лазарет у нас новый, инвентарём не обзавелись. Сами делаем.

– Дак я тому и дивлюсь, что сами ладите. Батю бы моего сюды, он бы вам на все палаты табуреток настрогал.

Фёдор сел возле кровати, предложил вторую табуретку доктору, но тот замахал руками: у меня дела, обход, – и исчез. Табурет взяла Настя и села в изголовье.

Фёдор посмотрел на неё пристальней, Настя покраснела, но не отвернулась, смело взглянула ему в глаза.

Фёдор снова хмыкнул и обратился к сыну:

– Тебе в спину стрельнул китаец, которого ты пожалел.

– Он был похож на Сяосуна, – прошептал Иван.

– На кого?! – удивился отец.

– На брата Цзинь. Невесты моей.

– Цзинька – твоя невеста?! – изумился Фёдор. – Да ты никак рехнулся, парень! Китайчонка – невеста!

– Мы поженимся, когда я вернусь, – прошептал Иван и отвернулся, показывая, что обсуждать этот вопрос не намерен.

Настя вдруг всхлипнула и бросилась из палаты, опрокинув табуретку.

Фёдор посмотрел ей вслед и покачал головой:

– А с Настей чё будет?

– У Насти нет никого, китайцы отца и матушку убили, – горячо зашептал Иван. У него от волнения даже голос временами прорезывался. – Тятя, в дочки её возьми! Она хорошая, очень хорошая!

– Да знаю я, что хорошая, – с досадой сказал Фёдор. – Тебя, беспамятного, она и обихаживала, кровью своей поделилась.

– Как это – кровью поделилась?

– А вот так! Из тебя много вытекло, она дала свою. Токо какая ж она будет сестра? С тебя вона глаз не сводит.

– Это пройдёт. Она ж девчонка ещё, как Еленка.

Помолчали. Иван лежал, закрыв глаза, – отдыхал, а может быть, задремал. Отец смотрел на его похудевшее лицо, обрамлённое рыжим пушком бороды, тихо радовался, что сын остался жив после страшной раны: пуля из китайского пистолета прошила его насквозь, едва не задев сердце и разорвав лёгкие, и вышла в правой подмышке, повредив плечевую кость. Повезло, что в Сунгари нашёлся хирург, который сделал операцию, но Иван потерял много крови, это поставило его на грань жизни и смерти, и хирург предложил переливание.

– Это чё за хреновина? – не на шутку испугался Фёдор.

– Мой учитель Карл Ландштейнер открыл, что кровь у людей не одинакова, и определил три группы крови. Если группы совпадают, кровь можно переливать от одного человека другому.

– Так бери мою. У меня крови много!

– Мою возьмите! – воскликнула Настя, слышавшая разговор. – Моя-то моложе!

– Я проверю по группе и тогда решу.

Доктор взял понемногу крови у Фёдора и Насти в пробирки и ушёл в лабораторию, как проверял – неизвестно, но объявил, что подходят обе.

– Ладно, – сказал Фёдор, – бери Настину. Она, и верно, моложе, а значит, сильнее.

– Теперь вы брат и сестра по крови, – пошутил доктор после переливания, а Настя вдруг заплакала.

– Ты чего, девочка, всё ведь хорошо, – начал он утешать. – Это ведь просто так говорится.

И Настя утешилась. Вытерла слёзы и принялась ухаживать за раненым.

Да уж, сестра, думал Фёдор, но в глубине души затеплилась надежда, что Иван забудет свою китаянку и полюбит эту славную девчушку. Ладно, увезут они её к себе, а там видно будет.

Хотел Фёдор рассказать сыну, как отбили ещё две атаки мятежников и солдат, как амурские казаки гнали их аж десяток вёрст, никого не оставляя в живых, мстя, конечно, и за рану Ивана; как расстреливал Василий Вагранов осаждающих из пушек, захваченных у них же; как по Сунгари пришла войсковая флотилия генерала Сахарова, уничтожившая по берегам реки боксёрские скопления и снявшая блокаду города; как хоронили погибших казаков в братской могиле на Старом железнодорожном кладбище…

Хотел, да не рассказал. Понял, что сыну сейчас не до победных реляций и печали по товарищам: гложет его тоска по китайской девчонке, так гложет, что на русскую, которой только руку протянуть, он и смотреть не хочет. А с китайской теперь ой как сложно будет! Пока Иван лежал в беспамятстве, прочитал Фёдор в сунгарийской газете про осаду Благовещенска и изгнание китайцев. Где оно теперь, семейство Ванов, уцелело ли? И сказать Ивану об этом нельзя – сердце может не выдержать.

Скоро домой, думал Фёдор, там всё и узнаем.

34

Константин Николаевич Грибский был занят важным делом: составлял текст приказа о подвиге экипажа парохода «Сунгари», доставившего в Благовещенск артиллерийские снаряды и патроны. С боезапасами в городе дело было… сказать помягче не получится… скверное было дело! Два дня как кончились снаряды и замолчали пушки, прежде отвечавшие на каждый выстрел с того берега, причём отвечавшие куда лучше, потому что каждое ядро что-то рушило и поджигало, каждая граната взрывалась точно над вражескими ложементами, заставляя сидящих в них бросаться врассыпную.

Но всё-таки много было их, маньчжур и китайцев, слишком много, чтобы не бояться. Неслучайно совсем недавно, буквально те же два дня назад, в городе, который постепенно освоился с обстрелами, скоординировал с ними свою жизнь, внезапно забушевала паника. Некий Косицын бегал по Зейской улице и кричал, что маньчжуры высадились в районе Астрахановки, северном пригороде Благовещенска, и вот-вот начнут штурм города. Другие подхватили, но наоборот, мол, они форсировали Амур выше Верхне-Благовещенского. Третьи – о приближении маньчжур к перевозу через Зею. Естественно, народ забегал, принимая на веру любые слухи. Десанты, понятное дело, не подтвердились, а за Зею немедленно был отправлен казачий отряд полковника Печёнкина на помощь бывшему там отряду подполковника Гинейко. Маньчжуры, действительно приближавшиеся к перевозу, были разгромлены, около тысячи убиты, но горожане не успокоились, пока не выкопали на берегу Зеи ложементы и не привезли туда пушки. Успокоению способствовало и объявление в городе военного положения.

С другой стороны, благовещенцы всё-таки молодцы: записавшиеся в добровольную дружину постоянно дежурят в ложементах и даже те, кто не записался, выходят вечерами с ружьями на берег и всю ночь сидят, глядя в зыбкую, по-июльски рассеянную темноту. Или те же работники городской управы. У них китайские пули вышибают стёкла, а они уже не обращают внимания: некогда, дел полно. Особенно отличились почтово-телеграфные работники. Контора у них на взгорке, двухэтажная, китайцам наверняка хорошо известная, стреляют они по ней каждый день, да, видно, плохо обучены артиллеристы – попасть никак не могут, однако беспокойства служащим порядком доставляют. Но тем не менее служба действует бесперебойно. Благо китайцы во время своих зазейских вылазок ни разу не попытались уничтожить телеграфную линию. Правда, её патрулировала крестьянская добровольная дружина, которая сожгла в Маньчжурском клину все деревни аборигенов и поубивала их жителей, но если бы китайские солдаты догадались разрушить телеграфную связь, то от дружины бы пух и перья полетели. Зато с какой радостью всеми была воспринята телеграмма от высочайшего имени с благодарностью чинам почтово-телеграфного ведомства за их работу!

Константин Николаевич улыбнулся, вспомнив энтузиазм верноподданных, и снова углубился в подготовляемый текст, стараясь найти слова менее официальные, чтобы они были близки каждому, кто их прочтёт или услышит. Обычные приказы и распоряжения готовила военная канцелярия, но этот ему хотелось написать самому.

По военной привычке он писал карандашом: «Сегодня в 7 часов утра в Благовещенск прибыл пароход «Сунгари», нагруженный артиллерийскими снарядами, в которых последнее время чувствовался большой недостаток. Конечно, как командир парохода, так и экипаж, а равно и команда, назначенная для непосредственного охранения парохода от враждебных действий китайцев, вполне сознавали всю важность и ответственность возложенной на них задачи. Движение парохода с легко воспламеняющимся артиллерийским грузом вблизи и вдоль неприятельской позиции почти на протяжении 30 вёрст требовало от всех сопровождавших груз большого внимания, распорядительности и предусмотрительности».

Он писал, испытывая внутреннее напряжение, потому что живо представлял, что чувствовали матросы и сопровождавшие груз офицеры и нижние чины, когда пароходу из-за обмеления Амура пришлось проходить в десятке метров от китайского берега. В этой кисейной темноте, когда контуры берегов туманно расплываются, в тишине, которую нельзя было нарушить не то что голосом, но и лишним плеском воды. Как с этим справились лоцман и машинист, уму непостижимо!

«Задача, возложенная на подпоручика 2-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады Виноградова, сопровождавшего груз, подпоручика 8-го Восточно-Сибирского линейного батальона Вадецкого, начальника охранной команды, и командира парохода Г. Моисеева, исполнена ими блестяще. Заслуга их в этом отношении не останется, конечно, без награждения. С истинным наслаждением передаю благодарность командующего войсками округа командиру парохода Г. Моисееву, подпоручику Виноградову, подпоручику Вадецкому и спасибо матросам и всем нижним чинам команды».

Константин Николаевич с радостью перечислил бы поимённо всех матросов и нижних чинов, но это было бы уже слишком. Он и так со своими «конечно» и «истинным наслаждением» далеко отошёл от стиля военного приказа. Начальство, несомненно, заметит и сделает внушение. Ну и ладно, ну и пусть! Зато люди проникнутся радостной важностью произошедшего.

«Благодарю означенных чинов от себя, от чинов гарнизона и от всего населения города. Также приношу благодарность командиру парохода «Селенга» В. Сорокину, артиллерии штабс-капитану Кривцову за их деятельное участие, какое они приняли в содействии безопасному доставлению столь ценного для нас артиллерийского груза. Прошу начальствующих лиц доставить мне списки всех особо отличившихся чинов для представления их к награде».

Закончив работу над текстом, Константин Николаевич передал его для дальнейшего оформления дежурному офицеру, а сам достал бутылку «Курвуазье», любимую хрустальную рюмку, наполнил её и уселся в кресло с видом на Амур. Он любил собирать в голове все нужные сведения, чтобы, продумав их, сделать нужные выводы. Сейчас предстояла операция в Китае – что же он будет иметь как командующий Благовещенской группой войск?

Генерал не успел ни выпить коньяк, ни собраться с мыслями – постучав, вошел дежурный подпоручик:

– Ваше превосходительство, поручик Арсеньев просит принять его по личному делу.

– Кто такой? Из новеньких?

– Сегодня прибыл пароходом из Сретенска. Вода в Амуре поднялась, и пароходы с верхов пошли.

– Знаю, знаю, – махнул рукой генерал. – Ладно, зови.

Он неохотно поднялся из кресла и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. От долгого сидения над текстом приказа ноги затекли и теперь оживали, о чём свидетельствовало электрическое покалывание в икрах и ступнях.

Вошёл молодой подтянутый офицер, отрапортовал чётко и тем сразу понравился генералу.

– Что у вас за проблемы, поручик? – добродушно спросил военный губернатор.

– У меня предписание в Первый Владивостокский крепостной пехотный полк, а меня не записывают на пароход до Хабаровска, ваше превосходительство.

– Да, я имею право временно мобилизовать всех офицеров, оказавшихся в Благовещенске по тем или иным причинам. Готовится военная операция. После её проведения все мобилизованные вернутся к своим обязанностям.

– Военная операция по уничтожению китайцев? – поморщился Арсеньев. – Я видел их трупы, плывущие по Амуру. Некоторые попадали под колёса нашего парохода.

– Это трупы мятежников. Мною дано указание вылавливать их и закапывать. Но напротив Благовещенска – их тысячи и тысячи, живых, с ружьями и пушками. Угрозу городу следует ликвидировать.

– Но я слышал, несколько дней назад в Благовещенске были убиты сотни мирных китайцев…

Военный губернатор посуровел, остро глянул в глаза поручика и заговорил:

– Город был наводнён агентами повстанцев и обстреливался из пушек. Мы каждый день ждали штурма, а защищаться было нечем. Создали ополчение, несколько сот человек со старыми, чуть ли не кремнёвыми ружьями… – Генерал рассказывал, расхаживая по кабинету, а в голове вертелась мысль: чего это я перед ним распинаюсь, перед каким-то поручиком? Однако не мог не признать: было что-то в этом офицере, какое-то высокое благородство, отличавшее его от усталых, замотанных строевых вояк. Может, аристократ? Поручиком, в пехоту, на край света? Да помилуй Бог! Скорее, учёный, исследователь. Читал генерал Грибский про офицеров-исследователей, излазивших весь Амурский край, адмирал Невельской хорошую книжку про них написал. Константин Николаевич раздвинул шторки на стене – там висела большая карта Амурской области. Подозвал поручика.

– Смотрите, молодой человек. Вот этот огромный район за Зеей мы называем Маньчжурским клином. Там полсотни лет жили маньчжуры, оставшиеся после возвращения Амура. Жили на нашей земле, хозяйствовали, а законам подчинялись своим, поскольку оставались подданными Цинской империи. И когда началась эта, извините, заваруха с ихэтуанями, несколько тысяч маньчжуров высадились здесь на наш берег, сожгли казачьи посты и вместе с местными жителями пошли к Благовещенску. Наших сил едва-едва хватило, чтобы их остановить, а потом и вышвырнуть обратно в Китай. – И закончил жёстко: – Это война, поручик. Они убивают нас, мы убиваем их.

– Простите, ваше превосходительство, но мы, то есть вы, убивали и мирных людей.

– Они тоже убивали мирных. Причём самым жестоким образом. И тем не менее я издал распоряжение о том, что виновные в убийствах, грабеже и других насильственных действиях против мирных безоружных китайцев будут предаваться суду и подвергаться наказаниям по всей строгости российских законов. Думаю, население успокоилось, и повторения тех ужасов не будет. Садитесь, поручик, мне с вами интересно разговаривать.

Арсеньев сел. Ему тоже стало интересно. По крайней мере, прежде так вот по-простецки разговаривать с генералами не доводилось. Он даже забыл, что пришёл просить (или требовать?), чтобы ему поспособствовали следовать далее к месту назначения.

Генерал достал из шкафчика ещё одну хрустальную рюмку, наполнил и тоже сел. Помолчал, вглядываясь в лицо странноватого гостя. Мысленно он уже перевёл поручика в статус гостя; может быть потому, что был уверен, что никто даже из обер-офицеров не посмел бы перевести «мы убивали» в «вы убивали», то есть косвенно обвинить его, генерал-лейтенанта, в военном преступлении. Это подтверждало его догадку, что Арсеньев, хотя и носил погоны, по сути военным не был.

– Прошу, – Константин Николаевич приглашающе поднял рюмку. Они оба сделали по глоточку, и генерал вдруг усмехнулся: – Вы случайно стихи не пишете?

У поручика удивлённо взметнулись брови:

– Н-нет… Но читать и слушать люблю.

– Тогда послушайте. – И генерал начал декламировать:

Темно и пусто вкруг ограды… Окутан храм в ночную тьму…

Неугасаемой лампады огонь колеблется в углу…

Там Божьей Матери икона стоит, лучом озарена,

Больных и сирых оборона, – священный дар Албазина.

С верховьев до низа Амура икону эту чтит народ;

Про Хабарова и даура идёт рассказ из рода в род.

Умрёт о них воспоминанье, сотрёт могилы долгий век,

Но в помощь Божию преданье не позабудет человек!

В часы душевного разлада и в ясный день, и в поздний час

Напомнит каждому лампада, что есть заступница у нас!..[32]

Закончив, глотнул коньяку и спросил:

– Ну как?

– Замечательно! – искренне воскликнул Арсеньев и тоже пригубил ароматного напитка. Осторожно поинтересовался: – Неужели ваши?

– Что вы! Что вы! – отмахнулся Грибский. – Это наш казачий поэт Леонид Петрович Волков. Сотник конного полка. Две книжки уже выпустил. Супруга моя его стихи заметила, ну и я следом за ней. А вы, значит, не пишете? Кстати, как вас звать-величать?

– Владимир Клавдиевич. Нет, не пишу. Не одарён.

– Я не из прихоти спрашиваю. Хочу определить вас в сотню Вандаловского, Волков его заместитель. Глядишь, сойдётесь. Вы будете офицером связи между казаками и пехотой. На время похода. Не возражаете?

– Как можно?! – Арсеньев вскочил, одёрнул мундир. – Служу царю и Отечеству!

– Уверен, хорошо послужите, Владимир Клавдиевич.

Арсеньев ушёл. Константин Николаевич смотрел ему вслед и думал: «Наверняка статейки пописывает в столичные журналы. Может, о Волкове напишет. То-то Леночка будет рада».

Мысль о жене затмила всё остальное и вызвала острую тоску. Как ей там, в Петербурге, без него? Дети, конечно, рядом… Костик должен быть рядом, но он молод, у него свои завихрения, вряд ли он думает о матери…

35

Выйдя из госпиталя, Павел Черных первым делом отправился к дому Саяпиных. Соскучился вдруг по Еленке – сил нет как захотелось увидеть. Она, конечно, была у него не первой – мало ли в торговом городе, где полно диких старателей, контрабандистов и просто любителей лёгкой наживы, девок, лёгких на подъём юбок? Но ведь чем-то зацепила, заставила даже устыдиться прошлой пьяной и не очень-то чистоплотной жизни. А то, что он пытался снасильничать Цзинь, так и получил по заслугам от неизвестного её защитника.

И вдруг – Еленка! Она какая-то светом пронизанная, что ли, чистая, распахнутая, с ходу поверившая, что он её никогда не обидит. Поверила бы какая другая, сказал бы ей «Дура!» и посмеялся, а с Еленкой… не-ет, даже в мыслях не посмеет над ней смеяться.

Восемь кварталов – всего-то восемь! – медленным неверным шагом, опираясь на узловатую палку, он одолел минут за тридцать. В каждом квартале выбирал скамейку и отдыхал, подставляя осунувшееся лицо горячему солнцу, которое купалось в небесной воде среди облаков, то выныривая, то опять погружаясь в белоснежную пену. Глядя на него, Пашка вспоминал зейские пески, купание голышом, горячие поцелуи на горячем песке, взаимные ласки вплоть до самых-самых, от которых даже сейчас всё тело пронизывала сладкая дрожь… Вспоминал и думал: что же теперь будет? Как встречаться с этой девкой, сумасшедшей в своей открытости, в желании любить и быть любимой? Как сказать ей, что его пырнули ножом в спину, что провалялся больше недели в госпитале? Обязательно спросит, за что пырнули, почему… И вдруг осенило. Как это – за что?! За то, что выполнял важный приказ, был на задании на том берегу. Ведь он теперь рядовой Третьей сотни Четвёртого казачьего полка. Во-о-от! Отмазка что надо! И без вранья! Правда, конечно, не вся, но всю ей знать не полагается: война!

В общем, подходя к знакомой калитке, Пашка твёрдо знал, что скажет Саяпиным – что деду, что матери Еленки, что самой девке.

Встретили его, как и ожидалось, – холодно.

Кузьма Потапыч кивнул на приветствие из завозни, где опять возился над чем-то полезным для хозяйства. Холщовая рубаха была мокра от пота.

Мать, Арина Григорьевна, выглянула из летней кухни и, ничего не сказав, снова скрылась.

Еленки вообще не видать – то ли в доме, то ли в огороде пропадает.

Пашка сел на скамью под клёном, достал кисет с самосадом, трубку, которую когда-то вырезал из корня старой вишни отец, набил её и закурил.

Спешить было некуда. Жил он, вернее, снимал угол у одной старухи, так изба её сгорела от китайской гранаты, пока он валялся в госпитале, явиться в полк должен был через три дня, так что был теперь Павел Степанович Черных, что называется, вольный казак.

Не попроситься ли к Саяпиным на постой? А что – Фёдор и Иван где-то в походе, место найдётся, прогонять его вроде бы не за что. И Еленка будет рядом…

Только успел подумать – она тут как тут!

– Ты чё расселся?! Топай туда, откуда пришёл!

Еленка встала перед ним – руки в боки, зелёные глазищи в пол-лица, рыжие волосы светятся золотом – красава девка, нечего сказать!

Павел рванулся было вскочить и начать оправдываться, но успел остановиться и так стиснул зубы, что чуть не перекусил мундштук трубки.

Остывая, затянулся и пустил струю дыма прямо ей в лицо. Еленка замахала руками, разгоняя сизое облако, закашлялась.

Павел встал и не спеша направился к воротам. Правда, прежним твёрдым шагом не получалось, слабость проклятая предавала, и Еленка разницу тут же заметила.

– Ты где был? – тревожно вслед спросила она. – Куда пошёл?!

Он продолжал шагать. Она бросилась за ним, обогнала и встала – лицом к лицу, готовая к яростной схватке. А Павел остановился, лицо его вдруг исказилось, побелело, трубка выпала из зубов, он нелепо взмахнул руками, пытаясь её поймать, и внезапно повалился под ноги Еленке. Сначала скрючился, потом его повело вбок, развернуло, и он распластался на спине, глядя в небо стеклянными глазами.

– Мама! Деда! – завопила она. – Помогите!..

Очнулся Павел в прохладной мягкой постели. Было темно, и стояла пронзительная тишина, не нарушаемая, а вроде даже поддерживаемая тиканьем часов.

«Где я?» – равнодушно подумал он. Глубже думать не хотелось.

Глаза привыкли к темноте, и стали проступать очертания предметов.

У кровати спинка в ногах дугой – значит, железная. У матушки в Поярковой была такая. Она спала на ней сперва с отцом, потом одна.

За спинкой – угловатая чернота. Видать, дверной проём.

Повернул голову – не больно. Уже хорошо.

Возле кровати просматривается табуретка, на ней – гранёный стакан. Пустой? С водой? Дальше думать не хотелось.

Тишина растрескалась чем-то скрипучим, что-то зашипело и два раза кукукнуло. Кукушка на часах. Два часа. Конечно, ночи.

Что-то угнетало, когтило душу.

Он устал, закрыл глаза…

И увидел… солнце… песок… А потом близко-близко огромные, в пол-лица, озорные глазищи Еленки… Ощутил… упругие груди, прижатые его грудью… мягкий живот, вдруг напрягшийся… боль, мелькнувшую в глазах… и пронзившую всё тело радость обладания…

– Еленка-а-а! – восторженно закричал он.

Оказалось – прошептал.

И вдруг понял, где он: конечно, в её доме, под её присмотром. И сразу испарился гнёт с души. И он заснул. Спокойно-освобождённо. Радостно и глубоко.

Он пробыл в доме Саяпиных два дня, оставшихся до возвращения в полк. Бессчётное число счастливых минут; с каждой из них он чувствовал, как возвращаются силы, как затягивается рана – то ли в теле, то ли в душе.

Положили его в комнате Ивана, в теремке. Была такая надстройка над большой крестовой избой Кузьмы. Сделали её втроём – сам Кузьма с побратимом Григорием да Фёдор, когда Арина вошла в положение. На всякий случай разметили на две комнаты – пригодились обе, для Ивана и Еленки. Мастеровитый рукодельник Кузьма и лесенку сделал винтовую наверх – в закуте, за русской печью. Занавеску задёрнешь – и не видно.

Поначалу, когда Павел в беспамятство впал, его положили на кровать Арины Григорьевны, а сама она поднялась в комнатку Ивана. На другое утро он уже сам, правда, ещё с трудом, поднялся по лесенке наверх и был потрясён чистотой и опрятностью комнаты Ивана.

– Будто и не парень тут живёт, – сказал поднявшейся с ним Еленке.

Та зыркнула зелёными глазищами и поджала губы:

– Не нравится – катись вниз, а там и до калитки докандыбаешь.

Не знал он и не догадывался, какую битву с дедом и матерью пришлось выдержать Еленке, чтобы оставить его в доме. Она уже готова была выложить главный довод «Ежели прогоните, с ним уйду!», но не пришлось. Дед вдруг спросил:

– А где его шибануло-то? Он же ж не призывной.

– Он теперича рядовой Третьей сотни Четвёртого полка, – чуть ли не с гордостью выложила Еленка. – И не шибануло его, а китаец ножом ударил. В вылазке на том берегу.

– Ишь ты! – присвистнул дед. – В вылазке?! Выходит, сто́ящий парень? Истинный казак?

– А ты как думал? – встала Еленка – руки в боки и подбородок вверх. – Стала бы я не с казаком… – и прикусила язык: ещё бы слово и – проговорилась!

Однако и сказанного хватило, чтобы мать охнула и прижала руки к груди:

– Ты слышал, папаша?! Они ж уже… – не договорила и заплакала.

– Мам, ты чё? – бросилась к ней Еленка. – Ничё же не случилось!

– А я глазам своим не поверила, – не слушая её, запричитала Арина Григорьевна. – С подружками она купаться ходила!.. Да с Пашкой она была! С Пашкой, злыднем этим…

– Никакой он не злыдень! – крикнула Еленка со слезой в голосе. – Он хороший! Он лучше всех! Я замуж за него пойду! – Осеклась, увидев ужас в глазах матери, и торопливо добавила: – Когда шестнадцать сполнится.

– Дык это ещё год возёкаться, – усмешливо прогудел дед. – Нагуляетесь, поди, намилуетесь.

Разговор происходил в летнике. Дед сидел за столом, склонив голову, ковырял ножом какую-то червоточину в столешнице.

– Ну, папаша, ты и сказанул! – воскликнула мать. – Можа, и оставим его тут, у нас?

– Да-а, ему жить негде, – вставила Еленка. – Дом сгорел.

– Цыть, поганка! – хлестнула дочь кухонной тряпкой Арина Григорьевна. Несильно хлестнула, для острастки. – Не хватало выблюдком обзавестись!

– А чё? – подал голос дед. – Дело хорошее. Ты вон с Федькой бежко вошла в положение.

– Папаша! – осуждая, вскрикнула Арина Григорьевна. – Ну, чё ты такое девке говоришь!

– Девке? – удивился дед. – А мне балакала… – начал было, но под яростным взглядом невестки смолк.

Наступило тяжёлое молчание.

Спустя некоторое время Кузьма снова заскрёб ножиком по столу.

– Да оставь же стол в покое! – в сердцах сказала мать.

– Ну вот чё! – твёрдо сказал Кузьма Потапович и воткнул нож в стол. – Гнать Пашку не будем. Из него может хороший казак выйти под нашим присмотром. Ну и муж для Еленки, коли у них всё так срослось. Но определим его к Татьяне, у неё местов полным-полно.

– Мы ж к ней Чаншуня определили. Забыл?

– Ничё я не забыл! Полк скоро в поход пойдёт. На Айгун и, может, дале. Вот вернётся Павел из похода, тады и определим. А пока пущай на месте Ваньки передохнёт.

…В первую из двух оставшихся ночей Павел даже не пытался попасть в комнату Еленки. Прислушивался изо всех сил, что там у неё творится, но не услышал ничего. То ли девка спала, ни о чём не думая, то ли затаилась, подобно мыши в укарауленной кошкой норке.

Рано утром он спустился по нужде во двор и, возвращаясь, услышал частицу разговора деда Кузьмы с Ариной Григорьевной. Еленкина матушка сказывала свёкру, что незваный гость ведёт себя некрутельно, блюдёт, мол… Что именно он блюдёт, Пашка не расслышал, зато дедово веское слово не пропустил.

– Ну и дурак! – припечатал Кузьма.

Вот уж истинно дурак, думал парень во вторую ночь, глядя в заоконную сумеречь. Что ж я сам-то себя в узде держу? Еленка, поди, измучилась, ожидаючи. Да и ночка нонче последняя, завтра в полк, а там – в поход, и вернусь, нет ли, только Богу и ведомо.

Пашка выглянул из своего убежища – в доме было темно и тихо. Хозяева уже спали, но спала ли Еленка? На площадку перед её комнатой падал лунный свет; отражаясь от деревянного пола, он освещал весь теремок. Из тёмного угла вышла рыжая кошка, потёрлась о Пашкины ноги, муркнула и ушла обратно в свой кошачий уют.

Подкравшись к Еленкиной двери, Черных обнаружил, что она вроде бы и не заперта и даже наоборот – лишь притворена. Он вдруг ощутил, как забилось сердце – часто-часто и, кажется, прямо в рёбра.

Протянул осторожно руку и прикоснулся к филёнке – дверь легко отошла в сторону, как будто только и ждала его прикосновения; открылось зыбкое пространство девичьей спаленки, отражённый от пола свет проник в него, но лишь обозначил контуры предметов – кровати, столика со стулом, невысокого комодика… Окно, выходящее в сторону собора, было открыто – оттуда чувствовалось свежее дыхание июльской ночи, слабые остатки вечерней зари закрашивали чуть розоватым его прямоугольник.

Сдерживая дыхание, Павел шагнул внутрь; он успел заметить, как с постели вихрем взметнулось что-то светлое, шею обвили обнажённые сильные руки, его запёкшиеся губы встретились с мягкими девичьими, и всё вокруг перестало существовать.

36

В ночь с 19 на 20 июля в районе Верхне-Благовещенского русские войска под командованием генерал-лейтенанта Грибского начали форсировать Амур.

За две недели до этого события генерал-губернатор Гродеков приказал сформировать три воинских соединения для восстановления судоходства и зачистки берегов от ихэтуаней и поддерживавших повстанцев китайских войск.

Из Хабаровска вверх по Амуру вышла группа войск под командованием полковника Сервианова, из Сретенска – вниз по Шилке – два эшелона второго отряда: первый во главе с генерал-майором Александровым, второй возглавил генерал-майор Суботич. Третий – мобильную конную группу – заканчивал формировать генерал-майор Ренненкампф.

Все они после восстановления порядка на реке становились под начало Грибского.

Городское и крестьянское ополчения распускались с благодарностью от военного губернатора Амурской области.

Часть отряда Сервианова была оставлена за Зеей под командованием полковника Фотенгауэра, которому Грибский подчинил все зазейские силы. Его задачей было обстреливать Айгун, создавая впечатление, что русские намерены высадиться именно здесь, а когда произойдёт настоящее форсирование Амура и завяжется сражение у Сахаляна, перебросить свои части на правый берег и перерезать дорогу Айгун – Цицикар.

18 июля Сервианов с основной частью отряда прибыл в Благовещенск. Накануне ночью 60 казаков-добровольцев во главе с капитаном Генерального штаба Запольским совершили вылазку с целью рекогносцировки и поиска дорог для движения войск. Отряд захватил 2 орудия, убил около 20 китайцев и, главное, нашёл удобный путь, напротив посёлка Верхне-Благовещенского. Это определило место форсирования. Войсковым группам из Сретенки последовало указание не заходить в город, а сосредоточиваться вблизи предполагаемой переправы.

Первоначально высадка планировалась на 21–22 июля. Но генерал Грибский учёл, что китайцам дата может стать известной, и воспользовался тем, что группа Сервианова явилась на сутки раньше ожидаемого. Штаб сводного Благовещенского отряда подготовил подробный приказ, в котором всем частям, как боевым, так и вспомогательным, предписывались конкретные действия в определённых условиях.

Для пущего отвлечения внимания китайцев от столь масштабной переброски войск от Зеи вверх по Амуру один за другим были пущены пароходы «Михаил», «Гражданин», а затем «Сунгари» и «Селенга». С китайского берега на них обрушился шквал артиллерийского и ружейного огня. Пароходы и благовещенские ложементы отвечали. Завязалась продолжительная дуэль, под прикрытием которой русские войска благополучно переправились на правый берег.

Когда противник заметил появление на своём берегу крупного скопления русских, началась паника. К переправе была брошена колонна солдат с пушками, но её рассеяла батарея из Благовещенска. Лишь одно орудие успело обстрелять наступавшие части, да ещё китайская конница и пехота попытались атаковать с фланга. Конницу перехватила 3-я сотня Амурского казачьего полка, обратив китайцев в беспорядочное бегство. После этого началось общее наступление переправившихся войск.

К полудню 21 июля русские части вошли в опустевший Сахалян и зажгли его.

Первая фаза задуманного штабом Грибского плана была выполнена. Далее открывался путь на Айгун.

Стоило Сахаляну заполыхать, как Благовещенск преобразился. Толпы народа высыпали на берег любоваться огромным пожаром на том берегу. В городском саду собрался духовой оркестр. Открылись магазины и палатки с напитками и закусками. Всюду слышен был смех, весёлые крики и даже нестройное хоровое пение. Городская дума направила депутацию к военному губернатору с выражением признательности за освобождение от «жёлтой опасности», но Константина Николаевича в городе не было – он находился с войсками в Сахаляне.

В доме Саяпиных царила суматоха: Татьяна Михайловна с дочкой и внучкой стряпали праздничный обед. Дед Кузьма ушёл на берег. Хотел взять с собой Чаншуня, но, поразмыслив, от этой затеи отказался: негоже китайскому мальчишке показываться в такое время на глаза русской публике. Обидеть могут, а паренёк и так натерпелся.

Была задумка у сотника Саяпина заглянуть к генералу, поздравить с победой, однако дежурный офицер сообщил по секрету, что хозяин на переправе встречает отряд генерал-майора Ренненкампфа, и вообще рано что-либо праздновать: на пути к Айгуну возле деревни Колушани сконцентрированы большие силы китайцев, там хорошие укрепления, и бой предстоит жестокий.

– Знаете, Кузьма Потапович, – разговорился офицер; он скучал и рад был развлечься, – генерал решил задействовать всех, кто проявил себя во время обороны. Он даже поручику Колонтаевскому… есть такой у сибирских стрелков… разрешил вновь собрать городской добровольческий отряд, чтобы был как бы личный резерв командующего…

Дед слушал вполуха, а потом и вовсе попрощался, поспешил домой, где его ждал, как он резонно предполагал, большой пирог с белыми грибами.

Стол уже был накрыт. Собрались все, кроме Чаншуня, который остался в доме бабушки Тани. Посланная за ним Еленка вернулась ни с чем.

– И – пущай! – сказал дед. – Для него, и верно, какой праздник?

– Для нас – тож, – откликнулась Татьяна Михайловна. – Как вспомню крестницу Евсевию… – Она перекрестилась на красный угол, где на полочке стояла икона Казанской Божьей матери в окружении икон поменьше и висела лампадка.

Следом за ней перекрестились остальные.

– Помянем друзей наших Ванов, – сказал Кузьма, поднимая чарку с настойкой. – Сюймина с Фанфанушкой и детей их, Цзинь и Сяосуна…

– И правнучку нерождённую, – добавила Татьяна. – Или правнука.

Она оглядела удивлённые лица и снова перекрестилась:

– Не знали? В положении была наша крестница. Не довелось ей нас с Кузьмой порадовать.

Все дружно вздохнули, а Арина тихо заплакала.

– Сперва обнимаете, потом убиваете, а теперь ещё и поминаете, – раздался от двери злой мальчишеский голос. – Добрые друзья-соседи!

Первую фразу Чаншунь сказал по-русски, а вторую по-китайски. Наверное, решил, что так будет обидней.

Кузьма поставил невыпитую чарку на стол и поднялся во весь свой немалый рост. Арина попыталась придержать его, но он стряхнул её руку, как случайную стружку.

– Ты, парень, говори, да не заговаривайся, – грозно пророкотал он. – Их я не спас, но тебя-то спасли.

– Спас не ты, – отрезал мальчишка. – Но лучше бы меня убили вместе с отцом. Люди могут забыть, что вы сказали. Могут забыть, что вы сделали. Но никогда не забудут, что вы заставили их почувствовать.

Плечи Кузьмы опустились. Он весь сразу как-то сник и понурился. Хотел сказать «Прости, сынок!» – за всех русских сказать, кто были тогда на берегу, но кто он такой, чтобы говорить за всех, и какое имеет право называть сынком этого несчастного парнишку? Одна надежда: пройдёт время и всё расставит по местам; виноватые будут наказаны, невиновные – оправданы.

Одна надежда…

37

– Казаки! – крикнул Пашка Черных. – Подьте сюды!

Не слезая с седла, он смотрел на тело в солдатской рубахе с бурыми потёками, лежащее в ложбинке среди пожухлой от жары травы.

Тело было без головы. Голова обнаружилась на ветке соседней берёзки, подвешенная за ухо; глаза были выколоты, одна щека проткнута прутом.

На зов Черныха подъехали несколько человек, разгорячённые только что закончившейся схваткой с китайской конницей.

– Да это, кажись, Филя Калинин, – предположил один. – Ну тот, что потерялся во время вылазки Юрковского.

– Точно, Филя, – подтвердил другой. – Он глуховат был, отстал, наверно, вот и попался гадам этим.

– Мало их сейчас порубали, – мрачно заявил третий. – Надо было всех… в капусту! Ишь, с человеком чё сотворили! Нехристи поганые!

– Где тут у нас нехристи? – подъехал сотник Волков в сопровождении поручика пехоты.

– Да вот гляньте, Леонид Петрович…

Офицеры долго не разглядывали. Волков приказал доставить тело к переправе. Черных предложил сопроводить страшный груз до Благовещенска, очень ему хотелось хоть ненадолго заглянуть к Еленке, но сотник и разговаривать не стал:

– Завтра берём Колушанские высоты. Разведка сообщает, там мощные укрепления, всем достанется. Так что надо отдыхать, а не прогуливаться. Сказано доставить до переправы, значит, доставить до переправы. Ясно?

– Так точно, господин сотник!

Волков глянул на огорчённое лицо молодого казака и сказал вполголоса:

– Думаешь, Павел, мне не хочется к молодой жене? Но – что делать? Отечество зовёт! – И повернулся к поручику с улыбкой: – Так, Владимир Клавдиевич?

– Разумеется, Леонид Петрович, – на полном серьёзе откликнулся Арсеньев. А когда отъехали, сказал: – Я, между прочим, тоже домой хочу. Жена скоро должна родить.

– Поздравляю! А у меня дома трое детей – мал мала меньше. – Сотник снова улыбнулся и подкрутил жидковатый молодой ус. – Скучаю ужасно!

– Вот вы назвали казака по имени – неужели всех знаете?

– Своих? А как же! Я же с ними в бой иду! Родные люди!

– Да, в бой… А что такое – Колушанские высоты?

– Это – за Сахаляном. Несколько линий обороны. Артиллерия. Китайцы, правда, плохо ей владеют, но – всё-таки…

– А китайцы всегда так зверствуют?

– Сами удивлены. До боксёрского восстания ни о чём таком и не слыхивали. Всегда были уверены, что это очень мирный, даже считали – трусоватый народ. А вот поди ж ты!

Трусоватый ли китайцы народ, поручик Арсеньев увидел на следующий день своими глазами.

Первую линию Колушанской обороны русские взяли сравнительно легко, а на второй завязли. Батареи, зарытые на высотках в землю, били по первой линии, в окопах которой засели стрелки. Били не прицельно, но тем не менее весьма ощутимо.

Генерал Грибский, наблюдавший вместе с Суботичем и Александровым за сражением из укрытия на опушке леса, сказал:

– Пехоте их не взять. Ваши предложения, господа?

Начальник боевой части Благовещенского отряда Суботич думал недолго:

– Казакам зайти с тыла и порубать артиллерийские расчёты.

– Я – военный инженер, – сказал Александров. – Могу лишь добавить, что лобовые атаки приведут к большим потерям с нашей стороны, а вот обходной манёвр даже при частичном успехе вызовет беспорядки среди артиллеристов и позволит стрелкам пойти в штыковую атаку.

– Именно это я и хотел сказать, – подтвердил Суботич.

– Согласен. Благодарю вас, господа. Поручик Арсеньев! – позвал генерал. Арсеньев вырос как из-под земли. – Вы как-то пожаловались, что не выполняете своих функций офицера связи. Передайте приказ сотне Вандаловского: атаковать с тыла китайские батареи.

– Сотник Вандаловский ранен в ногу, ваше превосходительство, – осторожно доложил Арсеньев, хорошо знавший положение в сотне, где служил казачий офицер, его новый товарищ.

– Кто за него? Сотник Волков? – Генерал нахмурился. – Жаль его посылать на столь опасное дело: поэтов беречь надобно. Однако – война есть война! Отправляйтесь, поручик!

Приказ поручик передал, но возвращаться к генералу отказался: хотел сам поучаствовать в столь опасном деле.

– Ну, смотрите, – покачал головой Волков и приказал Черныху: – За поручика головой отвечаешь.

Сотник вывел казаков в падь – ложбину, поднимавшуюся едва ли не к самым батареям, – и те со свистом и гиканьем обрушились на замотанные непрерывной стрельбой артиллерийские расчёты. Вертелись как черти среди пушек, рубя налево и направо, но китайцы оказались не трусливого десятка: не имея оружия, они отбивались банниками – ершами для чистки стволов пушек, орудуя ими так ловко, что посшибали несколько казаков из сёдел.

Тем временем Волков заметил две пушки, стоявшие на отшибе, и ринулся туда. За ним рванулись несколько казаков, Арсеньев и Пашка Черных с шашкой наголо немного припоздали.

При виде скачущих русских расчёт при пушках бросился врассыпную. На куче зарядных ящиков остался сидеть молодой китаец; на коленях у него лежал бочонок, в руке горел фитиль.

«Порох!» – обожгла Арсеньева мысль.

– Стойте! Стойте! – закричал он что было сил, хотя уже ясно видел, что никто остановиться не успеет, и что предначертано, то и свершится.

Страшный взрыв разметал ящики, вверх взлетело что-то бесформенное, наверное, то, что осталось от китайца; Волкова и ближних казаков вышибло из сёдел, кони Арсеньева и Черныха встали на дыбы, но не упали и всадников не потеряли.

Арсеньев спрыгнул на землю, подбежал к Волкову. Сотник лежал на боку, странно вывернутая рука с шашкой запрокинута за голову, русые волосы на голове залиты кровью. Он не дышал.

Три казака, упавшие вокруг, тоже были в крови, но шевелились и стонали.

Все были живы, а Волков умер.

«Поэтов беречь надобно». А он не уберёг.

Арсеньев внезапно ощутил острую боль в левой стороне груди, словно какой-то осколок от взрыва только сейчас долетел до него и ударил в сердце. Не убил, но остался памяткой на всю жизнь.

Стоило казакам Волкова посеять панику среди артиллеристов, как оживились сибирские стрелки, засевшие в окопах первой линии.

– Засиделись, товарищи, засиделись, – заявил командир городской добровольческой дружины поручик Колонтаевский. – Поддержим наших казачков!

Он поднялся во весь свой немалый рост и крикнул:

– Сибиряки, вперёд! За царя и Отечество! В штыковую!

Он выхватил из рук бывшего рядом солдата винтовку с примкнутым штыком, сунул ему своё ружьё-крынку, и выскочил из окопа.

– Вперё-о-од!!!

Китайцы не выдержали штыковой атаки и побежали. Как показала разведка, бо́льшая часть устремилась к цицикарской дороге, меньшая – к Айгуну. Немало солдат разбежались по лесам.

Сражение было выиграно, но далеко не с теми результатами, на которые рассчитывал главнокомандующий. Зазейские части во главе с полковником Фотенгауэром не выполнили задачу перекрытия дороги на Цицикар, позволив китайцам не только выйти из-под удара, но и упорно сопротивляться наступлению русских. Командир Амурского казачьего полка полковник Печёнкин с тремя сотнями заблудился в лесу и не оказал нужной помощи наступавшим. Однако разбираться с ними Грибскому было недосуг: ему не терпелось взять Айгун.

На Айгун генерал бросил три роты солдат и казачью полусотню. Посчитал, что этого достаточно, поскольку ему доложили, что деморализованные китайские войска отходят на юг. Но на подступах к городу китайцы проявили неслыханное упорство. Да, их было мало, сражались всего 300–400 человек, но они вели себя героически, и даже помощь частей генерала Ренненкампфа не могла сломить их сопротивления. Они предпочитали умереть, но не сдаваться. И фактически все погибли.

На этом война на Амуре закончилась. В Благовещенск свезли трофеи: полсотни различных орудий, знамёна, значки китайских частей. Дадцатое июля – день начала операции – объявили днём избавления Благовещенска от осады, провели торжественное богослужение.

А генерал Ренненкампф со своим отрядом, в который включил четыре с половиной сотни нерчинских и амурских казаков, ушёл на юг в свой знаменитый поход. Пройдя за три месяца 2500 километров, разбил в пух и прах отборные китайские части, малыми силами брал Цицикар, Бодунэ и Гирин, Телин и Мукден. боксёры при одном имени генерала сотнями складывали оружие и сдавались без боя.

В столице, на высоких этажах власти, находились господа в мундирах, при эполетах и орденах, которые при упоминании этой войны скептически усмехались, однако и они не могли не признать, что именно поход отряда Ренненкампфа значительно приблизил конец кампании в Маньчжурии.

38

Вдовствующая императрица Цыси бежала из Пекина, когда сводный отряд союзных войск разблокировал осаждаемый боксёрами и солдатами Посольский квартал и через Южные ворота вступил на территорию Запретного города.

Слишком долго она сомневалась, надо ли покидать столицу, а когда решилась – оказалось не на чем ехать: все достойные колесницы и лошади были разобраны бегущими из города вельможами и сановниками. Пришлось согласиться с предложением одного из великих князей и ехать в простых четырёхколёсных телегах, запряжённых мулами.

Цыси взяла с собой не весь двор, бо́льшую часть пришлось оставить. В телегах разместились император Гуансюй с императрицей Лунъюй, несколько великих князей и членов Верховного совета с жёнами. Взяла и Нефритовую наложницу императора, скромную девушку, которая не запятнала себя попытками влиять на повелителя десяти тысяч лет. Вторая наложница, Жемчужная, любимица Гуансюя, поняла, что ей грозит смерть, и бросилась в ноги вдовствующей императрице:

– Ваше величество, пощадите! Скажите, чем я заслужила вашу немилость!

– Я не обязана тебе что-то объяснять, – сухо сказала Цыси, – но никто не может сказать, что я наказываю просто из прихоти. Я сама была наложницей и однажды чуть было не лишилась жизни просто из-за подозрения, поэтому напомню тебе о твоих провинностях, которые я слишком долго терпела.

Наложница покорно склонила голову.

– Когда в Пекине появился человек по имени Кан Ювэй, который жаждал приблизиться к императору, ради этого он начал писать повелителю десяти тысяч лет меморандумы с идеями реформ. Трезвомыслящий император показывал меморандумы мне. Идеи Кана были схожи с моими, и я их поддерживала. Они служили преобразованию Китая. Но Кану этого было мало, он стремился стать наставником императора и предложил создать экспертный совет, равный по власти повелителю. То есть фактически отобрать власть. Я должна была его остановить. И тогда он задумал меня убить. Его разоблачили, но он бежал. Ты способствовала сближению Кана с императором, тебя он послушался, когда согласился участвовать в заговоре. Это – государственная измена! Ты должна покончить с собой.

– Нет! Нет! Пощадите! Вы же пощадили императора, пощадили его наставника Вэна Тунхэ, он тоже участвовал в заговоре. Вы два года молчали…

– Линьин! – позвала Цыси. Шевельнулась золотая занавесь, появился главный евнух. – Бросьте её в колодец!

– Не-ет!!!

Но императрица уже вышла из комнаты. Когда Гуансюй осмелился у неё спросить, где его Жемчужная наложница, Цыси ответила с грустной улыбкой:

– Жемчуг случайно упал в уксус и растворился.

Гуансюй побледнел и ничего не сказал. После разгрома заговора, когда императрица изолировала его во дворце на островке посреди озера в Запретном городе, он почти не разговаривал. Может быть, боялся за свою жизнь, а возможно, таким образом робко протестовал. Цыси это мало интересовало.

В простом хлопчатобумажном халате, с завязанными узлом волосами, она тряслась в телеге, а свита, всего около тысячи человек, шла пешком. Все сначала изнывали от жары и дорожной пыли, потом пошёл нескончаемый дождь, дорогу развезло, колёса телег вязли в грязи; по колена в той же грязи брели люди – евнухи и служащие, солдаты императорской гвардии, – все вперемешку, без различия сословий. Неудивительно, что скоро свита стала редеть из-за беглецов.

Двигались на запад, к городу Сиань, до которого две тысячи ли, по разорённой ихэтуанями земле, шли безропотно, даже не мечтая о привычной изысканной еде, довольствуясь просяной кашей и стеблями молодого бамбука. Спали в палатках прямо на земле, на циновках, укрываясь чем попало.

Утром, едва проснувшись, Цыси захотелось пить.

– Линьин, – позвала она, и евнух тут же появился в палатке. – Принеси воды из колодца.

– Не могу, моя госпожа, – неожиданно отказался евнух, однако тут же пояснил: – В колодце плавают отрезанные человеческие головы. Работа ихэтуаней!

Цыси показалось, что евнух упрекнул её в заигрывании с мятежниками, которых одним росчерком пера она превратила в защитников имперских ценностей. В другое время это, наверное, привело бы её в ярость, сейчас же она просто подумала: а разве я заигрываю? Разве я сама не такая же, как они? В своей ненависти к предателям, бывшим друзьям – иностранцам, маньчжурам, китайцам – я не заметила, как вернулась к тому, с чем начинала бороться. Зачем было Жемчужную наложницу бросать в колодец? Можно было просто казнить за измену. Однако слава ихэтуаням! Что сделано – то сделано, и надо идти до конца по своему тернистому пути. И даже в своём нынешнем положении нужно оставаться на высоте.

Она и оставалась. Это признавали все, кому довелось видеть императрицу в столь нелёгкое для неё время.

Через два дня беглецы дошли до небольшого уездного города, воевода которого по имени У Юн, выполнив коутоу, сразу начал жаловаться на ихэтуаней, разоривших город и окрестности. Императрица слушала молча. У Юн счёл её молчание благосклонностью, но стоило ему поднять голову и взглянуть в глаза повелительнице, как он едва не лишился чувств. «Эти глаза пронзили меня насквозь, – признавался он позже. – Я мгновенно понял, что должен разбиться в пух и прах, но выполнить всё, что в моих силах и даже сверх того».

У Юн какими-то неимоверными усилиями организовал для Цыси и её ближайшего круга приличный обед и снабдил вдовствующую императрицу одеждой, оставшейся от матери. Свита впервые увидела свою повелительницу в одежде китаянки.

У Юн обеспечил им и ночлег. Цыси с наслаждением растянулась на мягкой постели под хлопковым покрывалом. Думала, что заснёт мгновенно, а вышло наоборот – снова нахлынули мысли о недавних событиях, которые привели её, сорок лет повелевавшую Поднебесной империей и сотнями миллионов человеческих жизней, сюда, на эту деревянную грубой работы кровать, на эти неглаженые полотняные простыни.

Цыси думала, как же так получилось, что она, положившая жизнь на то, чтобы стать великой правительницей – а стать таковой возможно лишь двумя путями: великими завоеваниями и великими реформами, она выбрала второй и занялась преобразованием Китая, выводя империю из дремучей древности на путь европейской цивилизации, чем снискала уважение крупнейших держав мира, – как же получилось, что в конце пути эти самые державы повели себя как враги нового Китая, лично её смертельные враги?! Европейцы привыкли: если Китай возражает на их притязания, надо ему продемонстрировать свою силу, и он, как миленький, на всё согласится. Да, приходилось соглашаться, потому что после оглушительного поражения в войне с Японией не было сил на сопротивление, а проводить реформы без участия той же Европы представлялось невозможным. Но и потакать разжиревшим на Китае цивилизованным рвачам уже было невыносимо. Поэтому, когда крохотная болонка Италия решила уподобиться английским бульдогам, немецким боксёрам и североамериканским бультерьерам и потребовала уступить ей военно-морскую базу в заливе Сямынь, она получила решительный отказ. «Италия не получит ни пяди китайской земли!» – заявила вдовствующая императрица. Не помогла поддержка европейских соседей и демонстрация канонерских лодок у побережья. Италия воевать по-настоящему не хотела, да и не могла, поэтому побулькала негодованием и затихла, но великие державы, возмущённые наглостью Китая, затаились и стали ждать удобного момента, чтобы поставить его, а точнее – её, императрицу – на место. «Заморские державы объединяются против нас, – говорила приближённым императрица, – и я чувствую внутреннее опустошение». Ей было горько обмануться в ожиданиях единства с Европой, которая, как оказалось, желала лишь хорошо поживиться за счёт Китая.

Лицом к лицу столкнулись надежды и действительность, грустно усмехалась Цыси в темноту ночи. Многонациональное население империи столетиями жило в беспрекословном поклонении тем, чьё положение выше, люди, можно сказать, пребывали в духовном рабстве, а за десять-двадцать лет реформ открытых дверей словно очнулись, в них стало пробуждаться достоинство, причём во всех слоях – от высших сановников до беднейших крестьян. Она вспомнила, в какое бешенство образованных маньчжур и китайцев привёл принятый в Соединённых Штатах закон о высылке китайцев и запрете их въезда в штаты, закон, ярко отразивший презрение американцев к «низшей расе» и породивший волну ненависти к иностранцам в этой среде. Простой народ почувствовал это раньше, поэтому и появились ихэтуани.

Правильно ли я делала, спрашивала себя Цыси, что поощряла и тех и других? Образованное население поддерживало её безоговорочно, и она не делала различия по национальности: способные китайцы поднимались по служебной лестнице порой быстрей, чем маньчжуры. Так она приблизила Юн Вина, первого китайца, окончившего Йельский университет в Соединённых Штатах. Она запомнила его слова: «Не было случая, чтобы хотя бы один китаец осмелился или попытался отстаивать свои права, когда они нарушались или попирались иностранцем. Из-за их кроткого поведения все личные оскорбления и унижения проходили без возмущений и возражений. Однако скоро наступит время, когда народ Китая достигнет таких вершин просвещения и прозрения, что узнает о своих правах, как общественных, так и личных, и обретёт нравственное мужество заявить о себе и отстоять свою честь». Хотя Юн писал о китайцах, она перенесла его суждение и на маньчжур, и потому поручила ему заняться подбором и отправкой способных юношей в университеты Европы. Императрица поддержала посла Цинской империи в Соединённых Штатах У Тинфана, мастера каллиграфии, писателя, работавшего над правовым кодексом по западным образцам. И многие другие патриоты Китая с радостью и преданно служили правительнице, решившей, подобно гениальному скульптору, создать из бесформенной глыбы, какой за тысячелетия стала Поднебесная империя, нечто прекрасное. Как Пигмалион Галатею, улыбалась в темноте Цыси, хорошо знакомая с мифами Древней Греции. Ей было приятно похвалить себя, потому что она, как никто другой, знала цену своих усилий. Но «без тучи дождя не будет, без людей дело не сделается»[33] – она также знала, что без образованных единомышленников у неё ничего бы не получилось, что на многих из них она может положиться, а когда вернётся (она обязательно вернётся, можно не сомневаться!), продолжит с ними свой необычайный путь, куда больший, чем в тысячу ли. Это путь не только её, повелительницы, – это путь всего великого Китая.

На многих из них можно положиться… но не на всех. Цыси почувствовала, как защипало в носу, захотелось расплакаться. Не зря говорится «Можно простить убийцу – нельзя простить предателя». А ведь были и предатели, и убийцы! И даже в одном лице – в лице её приёмного сына императора Гуансюя! Да, он не оправдал её надежд, оказался слабым и безвольным, попал под влияние лжереформаторов, но стать заговорщиком и дать согласие на её убийство – это как понимать?!

Воспоминания о заговоре и казнях – обойтись без них было невозможно – вызвали непроизвольную дрожь по всему телу, так что Цыси даже стало холодно под толстым покрывалом. Заболела голова, надо было спать, но сон не шёл – видимо, слишком разволновалась.

Хотелось отвлечься, подумав о чём-нибудь приятном, вроде дружеских доверительных отношениях с первой вдовствующей императрицей Цыань, но она умерла в сорок три года, отравившись какой-то едой, а подлые Кан Ювэй и Лян Цичао обвинили в её смерти Цыси, назвав в газетах отравительницей на троне. Самое поразительное, что им верят! Кун-цзы был неправ, когда сказал: «Не имеет значения, как ты говоришь, – твои поступки говорят сами за себя». Иностранцы тоже верят, что она – кровавое чудовище, хотя реформы продолжились. Она была уверена, что Китай уже никогда не вернётся в Средневековье.

Была уверена… А он взял и вернулся, вместе с ихэтуанями.

Ихэтуани вышли из-под контроля. К ним начали примыкать солдаты, чиновники, мелкие помещики и даже кое-кто из великих князей и сановников. Они начали, как боксёры, надевать красные рубашки и повязывать красные кушаки, прыгать и размахивать мечами. Появились женщины в красных косынках, коротких красных туниках и штанах, с пиками, на концы которых повязывали красные кисти. Женщин называли хундэнчжао, что означало «свет красного фонаря»; распространялись слухи, что, если хундэнчжао обмахнёт своей косынкой церковь, та сгорит и превратится в прах. Ихэтуани падали перед ними на колени и молились. Женщины били их пиками по плечам. Когда вдовствующей императрице донесли о них, она коротко сказала:

– Они вырвались на волю.

Она ещё надеялась укротить боксёров, посылала к ним командирами своих людей, выпускала воззвания, но это было всё равно что пытаться укротить песчаную бурю, которую она видела в детстве в пустыне Гоби. И случилось то, что случилось.

Цыси лежала и говорила сама с собой. Вполголоса. Со стороны можно было подумать, что она видит сон и бормочет что-то под нос.

– Всё проходит свой путь, господа, у всех есть своя тысяча ли и свои первые шаги. Есть и у Китая. Я его толкнула на эту дорогу. Непростую, негладкую – с рытвинами и ухабами, но – ведущую к свету. Он сделал только первый шаг.

Проговорила, и стало легко на душе. Она глубоко и освобождённо вздохнула и мгновенно уснула.

39

13 февраля 1901 года Насте Пичуевой исполнилось шестнадцать лет. Она проговорилась об этом Еленке, когда они сумерничали вдвоём на широкой кровати в теремке дома Татьяны Михайловны, где у Насти была своя комната, и болтали о своём, о девичьем.

– А мне шестнадцать будет как раз на Пасху, – сказала Еленка и потянулась всем телом, аж застонала. – Опосля Пасхи мы с Пашей повенчаемся.

– Здо́рово! – откликнулась Настя и всхлипнула.

– Ты чё, подруга? – всполошилась Еленка. – Чё нюнишься? Али с Ванькой не поладили?

– А чё ладить-то, – вздохнула Настя. – Ваня меня бережёт, как сестру любимую обихаживает.

– Ну меня-то он не обихаживает, – хмыкнула Еленка. Придвинулась к Насте, приобняла, горячо зашептала в ухо: – Дак у вас чё, ничё ещё не было?

– Не-а, а у тебя с Пашкой было?

Еленка хихикнула:

– Было, было! Много раз да не по разу. Мы ж в одной постели спим. – Она опять потянулась. – Мне и щас охота!

– А как же вы… без венца-то?

– А венец, девонька, – делу конец! Без венца-то, думаю, куда как слаще! А вы с Ванькой чё, даже не целовались?

Настя в ответ лишь вздохнула.

– Ну и дураки! – заключила Еленка. – Мимо радости ходите, нравится вам страдать.

– Да Ваня-то не страдает.

– Ещё как страдает! Боится Ксюше изменить – это да, однако по тебе сохнет. Да и то: парню двадцать лет, мужик уже, как же без ентого самого жить – ума не приложить.

– А Ксюша – это кто?

– Да Цзинька это, Цзинька. Её покрестили – стала Ксенией.

– А-а… Так что ж делать-то? Ну, ежели сохнет?

– А ты сама… Зазови к себе, поцелуй. Ну и дале…

– Скажешь тоже! Ты, чё ли, сама Павла окрутила?

– Н-ну… не совсем, – замялась Еленка. – Давай скажу, как было. И щас, как вспомню – аж в животе щёкотно.

Она рассказала подруге про купанье на зейских песках.

– Ты думаешь, первой у него была? – спросила Настя.

– Вряд ли, – усмехнулась Еленка. – Однако вёл он себя, будто в первый раз. Даже рассердиться хотела, а потом догадалась, что я его напугала.

– Ты?! – изумилась Настя.

– Ну да!

– Чем?!

– Да, верно, как себя повела. Он ничего такого, видать, не ждал.

– А чё ты почувствовала… – Настя подбирала слова, чтоб нечаянно не обидеть подругу, – …в самый первый момент?

– Дак я его пропустила, самый первый. Такая круговерть началась! А мне хотелось, чтоб не кончалось… – Еленка снова хихикнула. – Ладно, засиделись мы – пойду. А ты, ежели Ванька заглянет, бери быка за рога. Про венец не думай: ежели всё по-настоящему, то и венец будет.

Еленка ушла. Настя послушала, что делается в доме. В комнате напротив, где обретался Чаншунь, было тихо: приёмыш, видимо, спал; он вообще рано ложился и спал подолгу, словно старался забыться. На первом этаже бабушка Таня звякала посудой – что-то стряпала на ночь глядя, наверно, свои любимые коршуны. Запах черёмухи долетал доверху.

Глухо стукнула входная дверь, обитая войлоком от зимней стужи. А у Насти ёкнуло сердце: неужто Ваня? Точно, он!

– Баушка Таня, – раздался сильный, с хрипотцой, появившейся после ранения, голос, – Настя не спит?

– Дык я, Ванюша, не ведаю. Подымись, сам погляди. У меня скоро коршуны поспеют, спускайтеся, почаёвничаем.

Скрипнули ступеньки лестницы. Настя вдруг заметалась, мигом скинула юбку и кофту, нырнула под лоскутное одеяло, притворилась спящей.

Дверь тихо отворилась и так же тихо закрылась. Неужто ушёл?! Увидел, что спит, и ушёл! Ей захотелось заплакать. Она распахнула глаза и увидела близко-близко его лицо: он наклонился, чтобы разглядеть её в темноте зимней ночи.

– Ванечка! – прошептала она.

Он на мгновение прижался губами к её щеке, она обхватила обеими руками его чубатую голову и начала целовать – щёки, нос, бороду, наконец, нашла его губы и словно впилась в них своими, сухими и горячими.

Он еле оторвался:

– Подожди!

Разделся быстро, откинул одеяло, и его обдало жаркой волной нежности, накопленной многомесячным ожиданием любви. Сердце его вдруг сбилось с ритма, боль на мгновение уколола его, он успел подумать: это – рана дала знать о себе, но его грудь тесно сомкнулась с грудью Насти, и всё остальное перестало существовать.

Он не мог знать, что в этот миг в родильном отделении Центральной больницы бывшего Сунгари, а теперь Харбина, акушер принял из лона китаянки белоголового ребёнка.

14 февраля 1901 года Ван Цзинь родила сына Сяопина.

40

Николай Александрович начинал рабочий день с просмотра телеграмм и сообщений с театра военных действий в Китае. Секретарь складывал их стопкой вверх по степени значимости.

Сегодня сверху лежала телеграмма генерал-губернатора Приамурья Гродекова о полном освобождении от повстанцев и китайских войск правого берега Амура и включении освобождённых территорий в состав России. «Амур становится внутренней рекой Российской империи», – гордо звучал заключительный пассаж телеграммы.

Император не склонен был поддаваться гневу по поводу необдуманных действий своих подданных. Прежде чем прийти к какому-то важному решению, он думал сам, собирал комиссию из членов правительства, наконец, советовался с Александрой Фёдоровной или с матушкой Марией Фёдоровной.

На этот раз он приказал срочно собрать министров – военного, иностранных дел и финансов, но до назначенного часа решил показать телеграмму супруге. Полагал, что её трезвый ум и склонность, по примеру великой предшественницы Екатерины, к возвеличиванию России подскажут правильный ход обсуждения.

– Ники, – сказала Александра Фёдоровна, – если уж присоединять, то всю Маньчжурию, а не какие-то там берега какого-то Амура. Подумаешь, он станет внутренней рекой! Мало ли у нас внутренних рек! А Маньчжурия – одна!

– Всю Маньчжурию присоединять опасно, – возразил Николай Александрович. – Можем столкнуться почти со всей Европой, с Японией в придачу.

– А когда это огромная Россия боялась крохотной Японии? Да и самой Европы?

– Ну, не знаю, не знаю…

А вот генерал Куропаткин знал:

– Я, ваше величество, с самого начала говорил: присоединить и создать Желтороссию! Всю Маньчжурию! Нечего мелочиться!

«И этот туда же, – тоскливо подумал император. – Лишь бы присоединить! Гродекову, наверное, покоя не даёт слава Муравьёва-Амурского, но тот присоединял пустые земли. Ничьи! А Маньчжурия – родовое гнездо Цинов, так они её и отдадут, разевайте шире рот!»

– В принципе было бы неплохо, – сказал Витте, – но Маньчжурия разорена, а у нас нет денег на её восстановление и тем более развитие. Груз неподъёмный! Дай бог справиться с КВЖД. Там, по самым скромным подсчётам, потери на семьдесят с лишним миллионов золотых рублей.

– Присоединив Маньчжурию, – добавил Ламсдорф, после смерти Муравьёва исполнявший обязанности министра иностранных дел, – мы на многие годы получим злопамятного и коварного врага. Китай нам не может простить Приамурье и Приморье, которые ему не принадлежали, а уж про Маньчжурию и говорить нечего. Надо действовать тоньше и деликатней.

«Итак, – думал Николай Александрович, – Аликс и Куропаткин – за присоединение, Витте и Ламсдорф – против, но, кроме Аликс, никто не сказал о правом береге. Она не хочет мелочиться. Я тоже не хочу. Ламсдорф прав: врага нажить легче лёгкого, а нам бок о бок с Китаем быть вечно. Лицом к лицу. Такая у нас миссия и такая судьба!»

На следующий день в Хабаровск ушла телеграмма, извещавшая генерал-губернатора, что государь «соизволил решить не присоединять какой-либо части Китая к русским владениям».

Генерал Грибский, в надежде, что до конца операции многое может измениться, заложил на месте сгоревшего Сахаляна Ильинский пост, а на месте Айгуна – пост Марии Магдалины. Однако из Петербурга пришло категорическое указание посты ликвидировать, земли по правому берегу вернуть Китаю. Единственное, на что правительство согласилось, – это на упразднение Маньчжурского клина и занятие этих земель русскими переселенцами. В первую очередь казаками с Кубани и Дона. Решением военного губернатора, атамана Амурского казачьего войска, новый округ был назван Николаевским. В честь государя императора.

9 сентября 1901 года военные действия в Китае были полностью закончены.

Примечания

1

Сунгари – первоначальное название Харбина. Название Харбин город получил в 1901 году, после Китайского похода.

2

Баламошка – сумасброд (амур.).

3

Цыань – Любезная и невозмутимая (кит.).

Цыси – Благожелательная и весёлая (кит.).

4

Войти в положение – забеременеть (амур.).

5

Иваниться – зазнаваться, кичиться (амур.).

6

Цюнь – платье (кит.).

7

Цзунцзу – семейный клан (кит.).

8

Алябушки – пресные лепёшки (амур.).

9

Чай-сливан – крепкий чай с топлёным молоком, который нужно пить с колотым сахаром вприкуску. Иногда для жирности и вкуса в него могли добавить масло, сметану или поджаренную муку (амур., забайкал.).

10

Крынки – в просторечии чешские однозарядные винтовки конструктора Сильвестра Крнки.

11

Круте́ль – легкомысленный человек (амур.).

12

Бежко – быстро, сноровисто (амур.).

13

Дуаньда – повседневная одежда (кит.).

14

Лян – мера веса, а также денежная единица в Юго-Восточной Азии. Серебряные слитки (ямбы), вес которых измерялся в лянах, служили валютой.

15

Линчи, или тысяча порезов – казнь, состоящая из отрезания кусков живой плоти. Казнимый умирал в страшных муках от потери крови.

16

Болтомоха – болтун (бормотун) (амур.).

17

Лагуниха – котловина в лесу, заросшая травой, богатая ягодой (амур.).

18

Бузуй – хулиган, бездельник (амур.).

19

Баская – красивая.

20

Коршун (коршуны) – сладкие лепёшки из черёмухи (амур.).

21

Бездомник – вещевой мешок из лыка (амур.).

22

Зарно – стыдно, неудобно (амур.).

23

Калба – черемша, дикий чеснок (амур.).

24

Матюжиниться – ругаться (амур.).

25

Лихот – ссора, злоба (амур.).

26

Кандыбать – идти, прихрамывая (амур.).

27

Выблюдок – внебрачный ребёнок (амур.). Здесь – сын проститутки.

28

Говнушка – старый, малоподвижный человек (амур.).

29

Джимы – сапожки с длинными голенищами (амур.).

30

Цянь – мелкая монета в 1/1000 юаня (начало XX в.).

31

Паотоу – букв. «пушечный голова» (кит.), начальник передового отряда хунхузов.

32

Стихи Леонида Волкова.

33

Без тучи дождя не будет, без людей дело не сделается (кит. пословица).

Content

Станислав Петрович Федотов
Амур. Лицом к лицу. Дорога в 1000 ли

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания