Валерия Хелерманн

Смертельное Таро

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© Wonder-studio / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

https://cloud.eksmo.ru/s/Y9G8tjfYQyJzNPM

© Хелерманн В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Аркан 0

В костре вдруг что‑то треснуло, фейерверком рассыпались искры. Словно над алтарем взвился демон, стал лязгать зубами-иглами, трястись от довольного хохота. Тихо и гнусаво нашептывать: «Спасибо за душу и плоть, провидица».

Хелена вздрогнула, будто тело свело судорогой посреди ночи. Жар волнами расходился по телу. Пальцы же сводило от холода, хотелось сунуть их прямо в огонь. Греться, пока лопается волдырями и обгорает кожа: позволить чужой эфемерной челюсти прокусить их.

По ту сторону пламени со скучающим видом ссутулился Леонард. Поигрывая бокалом, губами он сжимал сигару. Он весь был окутан дымом, словно клочьями пыли: вытянутое лицо как бы парило в воздухе. Леонард молчал, и оттого чудилось, что кроме Хелены и танцующего в огне демона, придуманного ею же, рядом никого не было.

Вдали множеством свеч искрились окна поместья. Построенное в низине, оно выглядело особенно далеким и даже чужим. Оттуда доносились звуки оркестра и смех, в то время как Хелена с Леонардом молча стояли на небольшом холме вдвоем и не сводили глаз с неба. Им одним было совсем не весело.

Внезапно откуда‑то снизу раздался женский голос:

– Мадемуазель провидица! Мадемуазель, неужели это вы?

В недоумении Леонард изогнул бровь.

– Кажется, сегодняшний вечер так удался, что гости разбрелись от тоски.

К ним стремительно двигалась какая‑то дама: лично Хелена ее не знала, но, очевидно, та была среди приглашенных на праздник. По голосу и движениям читалось количество выпитого: незнакомка почти бежала, размахивая над головой веером.

– Мадемуазель, это большая удача, что я встретила вас вдали от шума! Недавно вы гадали моему брату, и я хотела бы лично выразить признательность!

Осторожно, но на удивление быстро она начала подниматься на холм.

Леонард с немым вопросом взглянул на Хелену, но она даже не повернулась. В голове у нее было пусто, не удавалось ухватить ни одной мысли. Нутро обуревала все та же жажда броситься в пламя. Чтобы череп покрылся обугленной дымящейся коркой, а от мозга остался лишь пепел. Сил придумывать оправдания у нее уже не было: от усталости даже ровно стоять на ногах удавалось с трудом.

– В поместье вас обыскались! Ваш отец заметно встревожен и теперь расспрашивает гостей, нам стоит вернуться вместе!

Наконец женщина обратила внимание на костер. Раскрасневшимся лицом она сунулась почти в самое пламя:

– Но отчего вы палите одежду? Эти наряды настолько вышли из моды? Только подождите… Я уверена, что сегодня видела на ком‑то эти вещи!

Дама отпрянула от кострища. Взгляд ее испуганно забегал по лицам.

– Там все в крови. Не говорите мне, что вы прямо сейчас… что там тело!

– Ох, мадемуазель, не волнуйтесь, здесь только ненужная ветошь. Иначе вы бы и сами определили по запаху. – Леонард стряхнул сигарный пепел. – Труп в другом месте.

Мгновенно протрезвев от услышанного, незнакомка прижала к груди задрожавшие руки и в испуге попятилась.

– М-мне нужно позвать месье де Фредёра!

Леонард устало вздохнул. Целый вечер он разбирался со всем в одиночку. Печально бросив в огонь сигару, которая сразу вспыхнула, смешавшись с горящим тряпьем, он расстегнул сюртук и потянулся рукой к внутреннему карману.

А потом выстрелил. Дама испуганно осела на землю.

Глаза все так же недоуменно распахнуты, а губы – расслаблены. Она потянулась было к лицу, почувствовав, как изо рта льется кровь, но не успела – рука лишь слегка приподнялась и опустилась вновь почти сразу.

Беззвучно женщина упала лицом в землю и скатилась вниз по холму.

– Никому ничего не нужно, – ответил Леонард все тем же холодным голосом.

Убрав револьвер, мужчина с прежним холодом сделал глоток из бокала. Вновь воцарилось молчание.

Теперь они вновь молча смотрели на танцующего в огне демона. На розовую пузырящуюся пену у его рта, на пальцы с ногтями – древесными щепками. Возможно, он существовал на самом деле. Хотя, быть может, это просто помешательство на двоих.

Внезапно Хелена затряслась от беззвучных рыданий. Не в силах повернуться к убитой, она прикусила губы и продолжала смотреть на костер. В отблесках пламени блестели крупные слезы.

– Я не хотела, чтобы кто‑то по моей вине умирал! – наконец не выдержала она. – Эту женщину я даже не знаю!

– Выходит, смерть знакомых дается вам легче? Ох уж нравы юных девиц.

– Прекратите нести эту чушь! – Хелена все не могла успокоиться. Ее голос срывался. – Сейчас можно было решить все иначе, я не просила сразу стрелять!

– Устроить исчезновение двух гостей проще, чем публично оправдываться за одно убийство. Жаль, что вы не понимаете этого. – Леонард вздохнул. – Или у вас появилась идея, почему мы избавляемся от вещей человека, который пропал во время праздника? Тогда можете сейчас же рассказать отцу. Только облегчите работу жандармам.

От слов Леонарда у Хелены перед глазами вновь пронеслись события последних часов: пустой коридор, мрачная душная комната. Смех, чужие холодные руки на собственной шее. А следом – кровь на стенах и одежде. И улыбка на искаженном смертью лице, которая преследовала ее даже сейчас, когда труп был надежно спрятан.

Страх, смешанный с отвращением, вновь подступили к горлу. Не в силах ни сглотнуть этот ком, ни ответить Леонарду на колкость, она молча запрокинула голову.

Прямо над ними луна склонила свою посмертную глиняную маску. Заплывшие пустые глазницы безжизненно смотрели куда‑то сквозь них. У Хелены были веские основания винить этот прибитый к небу труп во всех своих бедах. Ей хотелось услышать ответ хоть на один из своих вопросов прямо оттуда, сверху.

Но никаких ответов не последовало.

Аркан I

Попади мадемуазель де Фредёр к врачу своевременно, на вопрос «Когда у вас начались проблемы со сном?» она с уверенностью бы ответила, что ровно два месяца назад, семнадцатого июня. Если быть совсем точной, где‑то без десяти полночь – в то время она имела привычку ложиться особенно поздно.

Но едва ли был шанс предотвратить это вовремя. Поначалу новая жизнь походила на одну из тех романтичных историй, написанных размашистым почерком, что Хелена видела в альбомах знакомых девиц – по старой памяти их еще бездумно называли подругами.

Той ночью пламя свечей, тонкое и высокое, привычно подрагивало от ветра. Свет наполнял комнату скользящими бликами, попадая на стеклянные подвески на канделябрах, висящие на зеркале бусы, сосуды с маслами и туалетной водой. Это было похоже на озерную гладь с мелкой искристой рябью. Доска для шахмат с тонкой росписью лежала раскрытой на небольшом столике, и резные фигуры казались живыми.

Хелена подошла к трюмо и с будничной озадаченностью стянула сорочку в области талии. Вид привычно расстроил: округлостей, обещанных гувернантками в детстве, так и не появилось, а рельеф обтянутых кожей ребер сгодился бы для гипсового слепка. Зеркала Хелена никогда не любила: отражение вызывало в ней лишь чувство подавленности. Однако смотрелась в них девушка как можно чаще, с особым мазохистским удовольствием отмечая все изъяны и недостатки. Она понимала, что стала жертвой огромной природной несправедливости, так что жалость к себе была давно ей знакома. Какое чудо должно произойти, чтобы хоть кто‑то увидел в ней женщину? Ей не дано было это понять.

Тело. Фигура. Емкость. Она пыталась смириться с тем, что никогда не станет предметом чьей‑то влюбленности, но в душе это глубоко удручало ее. Временами Хелена сама себе казалась полой змеиной кожей – ей не хватало чего‑то настоящего и живого внутри высохшей змеиной трухи.

Уснуть не получалось. Казалось, из распахнутых окон веяло не свежестью, а опаляющим жаром, словно из печки. Хелена уже вся извелась, ей было неудобно и душно, а мятая простыня впечаталась в кожу.

Чтобы отвлечься от изнеможения, свойственного летним ночам, Хелена разлеглась на кровати и выдохнула. В голове возникли чудесные нечеткие образы: двое юношей навели друг на друга мушкеты, готовые стреляться за право быть ее спутником жизни. За их спинами шелестят красные клены, а сама девушка бежит в черном… нет, в белом шелковом платье, ведь ей одной по силам прекратить их вражду. И когда она останавливает их взмахом руки, мужчины бросаются в ноги и наперебой признаются ей в своих трепетных чувствах. Предаваться подобным фантазиям, различным вариациям одного и того же сюжета всеобщей любви, было приятно и спустя годы: по телу разливалась сладкая нега и от невольной улыбки подрагивали уголки губ.

Перед тем как наконец провалиться в сон, ей показалось, что люстра кружилась, как украшение над детской колыбелью, а дверь, отворяясь, скрипнула.

* * *

Не успев до конца проснуться, Хелена почувствовала, что ей очень холодно. Пальцы на ногах онемели, неприятно ныл копчик. «Чудесно, я застудила спину, нужно хотя бы закрыть окно», – подумала она сквозь ускользающий сон и перевернулась на другой бок. Голова заболела от столкновения с жесткой поверхностью. Подушка куда‑то пропала. Рукой она пошарила рядом с собой, но пальцы скользили по холодной твердой поверхности. Наконец она поняла.

Это не ее комната.

Хелена вскочила и тотчас схватилась за голову, чуть не упав обратно. Из-за резкого подъема в висках застучали музыкальные молотки, и с каждым движением саднящий аккорд повторялся.

От кривых черно-белых узоров плит на полу у Хелены зарябило в глазах. На расстоянии вытянутой руки стоял то ли бокал, то ли подобие маленькой вазы – асимметричная чаша, словно выдолбленная из куска хрусталя.

Девушка поджала ноги и попыталась собраться с мыслями. С одной стороны, непреодолимо хотелось улечься обратно и уснуть прямо здесь, позволив утихнуть шуму в ушах. С другой – она понимала, что нужно как можно скорее уйти из этого странного места. И чем дольше Хелена продолжала сидеть, тем сильнее происходящее пугало.

– Скорее бери кубок и подойди, чтобы выпить за прибытие короля! – Хелена вздрогнула. Откуда‑то издали донесся торжественный возглас, отразился от высоких сводов. На миг в нем зазвучали пугающе низкие ноты:

– …Пить за короля!

За окном тяжелые коричнево-серые тучи метались подобно поднятой ветром пыли. Звук шел откуда‑то из-за спины. Хелена повернулась.

На расстоянии шагов сорока высилось нечто среднее между восточным шатром и занавесом театральной сцены, с потолка свисали гирлянды из золотистых звезд, всюду были раскиданы подушки из дамасской ткани.

– Ну что, моя волшебная, ты наверняка в предвкушении?

На Хелену снизу вверх, прищурившись, смотрела смуглая темноволосая женщина, одетая на грани вульгарности. Расшитое золотом пестрое платье, длинные серьги с монисто и чудной головной убор вроде чалмы. Определить ее возраст было непросто: в уголках губ и глаз отчетливо виднелись тонкие нити морщин, кожа шеи уже была дряблой, но декольтированный бюст выглядел на зависть упругим и пышным. И подобное следу от удара, у самых ключиц красовалось родимое пятно размером с ладонь.

Хелена призналась, что ничего не понимает.

– Как же? Разве ты не рада приезду короля кубков? Разве это не предмет твоих грез? – Женщина отвернулась. – Какая ты все же странная! Ведь речь идет не о паже мечей или о рыцаре пентаклей. Король кубков всегда достойная партия. Особенно в том случае, если около него не окажется дьявола или нескольких мечей.

Хелена повторила, что по-прежнему не понимает ни слова.

Незнакомка расхохоталась, и зала наполнилась звуками, подобными звону бубнов, звуками восточного табора, цыганского каравана.

– Что ж, поверь, скоро ты все поймешь! И я имею в виду не только ближайшие новости, моя волшебная. Давай же выпьем за начало твоей захватывающей жизни! И за короля кубков! – женщина вытянула руку со своим бокалом и замерла.

Сверху закапало. От внезапных ударов капель по плечам Хелена задрала голову: свод затянуло мутноватой дрожащей пленкой. Красное море разлилось на потолке. Вдруг жидкость струями полилась по стенам, посыпалась крупными каплями. Запах стоял как у разбавленного цветочного меда и засахаренных восточных фруктов.

Бюст дамы напротив окрасился красным, разводы заструились по смуглому улыбающемуся лицу.

– Уже чувствуешь, как становишься верховной жрицей?

Хелена не ответила. Сорочка, липкая от сладкой жидкости, сковала тело, в глазах заколол стеклянный песок, будто она сейчас плакала. Сделать глоток. Только вот…

Вино ли это?

– Это неправда! – почти выкрикнула она. Затем резко выдохнула.

Хелена отбросила одеяло, в котором невольно запуталась ночью, и дышать стало легче. Все закончилось. Осознание неприятно кольнуло. Захотелось закрыть ненадолго глаза и увидеть, чем завершилось то странное, пугающее сновидение. Ей будто удалось избежать несчастья, к которому слишком долго готовился.

С наступлением утра сошла на нет и таинственная дымка, блики не шептались больше на стенах. Верещали за окнами птицы, а разбросанные шахматные фигуры создавали теперь лишь ощущение беспорядка. С улицы доносились запахи цветущего жасмина и крепкого, гудящего в носу табака.

Хелена не верила в вещие сны, но сейчас ощущала внутри беспокойство. Перед глазами вспыхивали отдельные образы – будто она пыталась вспомнить историю, произошедшую много лет назад. Свежо было только ощущение капель на коже.

Звать служанку не хотелось, поэтому девушка сама справилась со всем исподним бельем, нижней юбкой и платьем, проигнорировав ненавистные корсет и кринолин из ивовых прутьев. Отец проявлял снисходительность к ее внешнему виду дома, а сама Хелена, не считая себя от природы красивой, не видела смысла в попытках что‑либо исправить.

Мадемуазель де Фредёр спускалась к завтраку в растрепанных чувствах. Старая лестница от каждого шага тихо поскрипывала. Из гостиной раздались голоса – оказалось, уже с утра к отцу потянулись визитеры.

– …И на момент развода они были настолько «на ножах», что делили даже столовые приборы! Нам пришлось описывать каждую десертную вилку!

Раздался тихий, похожий на шипение смешок. Хелена беззвучно скользнула в гостиную и взглядом сразу столкнулась с гостем:

Напротив отца, который привычно вспоминал истории, связанные с работой, сидел незнакомый мужчина. Тот смеялся, прикрывая пальцами рот, отчего звучал глухо. Его словно душили. Высокий, костлявый; одежда вся черная – на фоне светлых тонов комнаты он выглядел приглашением на чьи‑то помпезные похороны. В руке незнакомец держал бокал с коньяком. Поодаль лежал старый цилиндр, бархат на нем выгорел пятнами.

– С поздним утром, дорогая! – поприветствовал ее отец, не меняя воодушевленного тона. Внешний вид дочери его, судя по всему, совсем не смутил. – Это моя любимая дочь, мадемуазель Хелена. Мадемуазель Хелена, это мой давний друг, месье Леонард Гобеле.

Гость с кресла не встал. Подхватив с пола шляпу, он на секунду водрузил ту на голову, приподнял и вальяжно откинул обратно. И улыбнулся, не убирая руки от лица.

Не найдясь, что сказать в ответ на вульгарность, Хелена демонстративно отвернулась к отцу.

– Можешь ли себе представить – мы с Леонардом не могли встретиться с конца января! Все это время он провел в Будапеште, чтобы помогать кузине после рождения первенца. Кажется, это были первые крестины, в организации которых вы принимали участие?

Мужчина слегка вскинул брови и, по-прежнему не отнимая руки, ответил:

– Признаю, я привык к торжествам другого толка.

– Ох, друг мой! – Отец на этих словах приобнял гостя за плечи. – Дети, эти цветы жизни… Чем больше работаю с людьми, чей брак распался, тем больше начинаю возвышать ценность семей.

Потупившись, Хелена заметила, что на манжетах перепутаны пуговицы, но поправляться уже было поздно.

– Да, это безумно интересно, – наконец не выдержала она. Сразу же вспомнилась сотня причин находиться где угодно помимо гостиной. – Но после долгой разлуки, думаю, вам многое хочется обсудить. Я вас оставлю.

Хотелось есть, мысли занимал только запах булочек с кухни. Она уже развернулась, но раздался голос отца:

– Если хочешь, милая. Но хорошо ли ты себя чувствуешь? Не знаю, в чем причина, но выглядишь слегка потерянной.

Месье де Фредёр не относился к наделенным интуицией людям, поэтому, посчитав это формальным волнением, выставленным напоказ перед гостем, Хелена промолчала и, тряхнув волосами, вышла.

Лишь после того, как в коридоре глухо застучали ее каблуки, раздалось саркастичное: «Я знаю, почему вам так показалось, месье, – дело в очаровательно небрежных манжетах!»

Сказав это, Леонард вновь глухо засмеялся себе в ладонь.

* * *

Пласид де Фредёр, отец Хелены, и в молодости отличавшийся ростом и шириной плеч, к своим пятидесяти годам стал выглядеть лишь мощнее и крепче; издалека его можно было с легкостью принять за циркового силача или боксера.

Младший сын в именитой семье, Пласид был лишен наследства, и потому уже двадцать семь лет служил адвокатом. Уважающий Наполеона III хотя бы за то, чьим племянником тот являлся, Пласид поддерживал его политику еще до формирования Второй Империи [1] и оттого пользовался расположением нынешних властей. За глаза его называли дворянином мантии [2], но вера Пласида в правоту императора была непреклонна, в лицо упрекнуть его в фарисействе никто не осмеливался. Говорил мужчина красиво, витиевато, глубоким и мягким голосом. Но речь его была подобна шелковой нити, что тянется, поблескивая на солнце, и все никак не заканчивается.

Пласид любил заводить знакомства и умел сквозь года пронести крепкую дружбу. Среди приятелей он слыл консервативным и старомодным, но и первая проседь у него появилась раньше всех остальных.

Тем же вечером они с Хеленой, не нарушая семейной традиции, пили чай перед отходом ко сну. Два кресла были повернуты к окну, занимающему всю стену, – на фоне ярко освещенных обоев оно походило скорее на зияющую пробоину. Чудилось даже, что стекла в нем тонкие, подобно пергаменту. Спустя всего миг они могли бы потрескаться и комната, словно водой, наполнилась бы густой ночной теменью.

– Отец, скажите, где вы познакомились с этим странным мужчиной?

– Это довольно долгая история. К тому же, честно говоря, – он вздохнул, – причина нашей первой встречи не очень приятна для меня.

– И все же? – не отступала Хелена. Уклончивость в ответе отца лишь распалила ее любопытство. – Не верю, что вы могли познакомиться в кругу общих друзей, у вас с тем неприятным господином не может быть ничего общего.

Пласид нахмурился, поджал ненадолго полные губы.

– Я познакомился с ним на похоронах твоей матери.

«Ну вот опять. Отвратительно».

Тишина в комнате резко стала натянутой. Отвернувшись, Пласид неловко закашлялся, а Хелена опустила взгляд.

Перед ними остывал чай, и тишину нарушало лишь назойливое щелканье резных часов на стене. Находиться в комнате хотелось все меньше.

– Знаешь, дорогая, завтра меня ожидает очень тяжелый день, я бы предпочел лечь пораньше. Да и тебе стоило бы.

Хелена с готовностью поцеловала отца в щеку и заторопилась к себе. Они затронули тему, которой она старательно избегала всю жизнь. Внутри перемежались раздражение и саднящее чувство вины.

Обернись она, увидела бы, как отец сгорбился, столь несвойственно для себя, а ведь минуту назад его возраст был почти незаметен. Не выдержав, мужчина все же закрыл лицо руками и отвернулся. Возможно, увидь его девушка в таком состоянии, она куда лучше поняла бы отцовские чувства.

Но Хелена не обернулась.

Аркан III

Семнадцатое августа того года многим запомнилось сильным, не прекращавшимся всю ночь градом: ветки стучали по окнам, словно покойники лишенными плоти костями. Листья на них царапали со звуком наждачной бумаги. Врача, за которым послали больше часа назад, все еще не было.

Ветер ломился в двери, подобно разъяренному мужу. Иногда даже чудилось, что на крыльце действительно кто‑то стоит. Каждый раз слуги спешно отпирали замки, но кроме сквозняка впускать было некого.

Говорят, она даже дочь подержать не успела. Лишь взглянула на нее стеклянным блаженным взглядом, отвернулась и выдохнула, чтобы никогда больше не двигаться. Комнаты, до того оживленные, наполнились в тот вечер тихими всхлипами. Только от дождя за окном слышно их почти не было.

Никому из гостей не захотелось сказать главе обедневшего семейства «поздравляю» вместо сердечного «соболезную».

Эту историю Хелена слышала десятки раз от незнакомых друг с другом людей, всю жизнь она видела немой укор в глазах окружающих, смесь сожаления и искренней неприязни. Казалось, все искали за ее спиной силуэт скончавшейся матери. Только вот там никто не стоял. Всю свою жизнь Хелена понимала: ей повезло, что не людям вокруг дано было решить, кто в тот вечер выживет.

Ведь в таком случае ее бы не выбрали.

Сама мадемуазель де Фредёр мать не любила. Возможно ли проникнуться чувствами к той, кого ни разу в жизни не видела? А что до благодарности за пресловутую жизнь, едва ли, не родись она вовсе, Хелена смогла бы расстроиться. Нельзя о чем‑то печалиться, если тебя не существует.

С блеклых фотографий на стенах смотрели совершенно чужие глаза. Рассказы о матери Хелена слушала как о какой‑то незнакомой женщине, почти что придуманной. Она знала, что отец любил покойницу до беспамятства. На этом все.

* * *

Еще в коридоре Хелена жестом отослала служанку, вбежала в спальню и сразу заперлась на замок.

Той ночью девушка не зажигала в комнате свеч, стены не покрылись перламутровым отблеском. Раздевалась она торопливо, ткань за тканью летела на пол. Лунный свет пробивался сквозь шторы, что делало кожу сероватой и матовой.

Она старалась себя не корить за последнюю неосторожную фразу.

Если отец познакомился с тем мужчиной на похоронах… они с матерью были знакомы? А если это дальний родственник? Хелена дважды обошла комнату в поисках кружевной сорочки.

«Было бы ужасно! Чай все‑таки слишком горячий, язык теперь занемел, завтра все выскажу… Нужно заказать новую шляпку, вспомнить бы, где я видела ту красивую».

Наконец она обнаружила искомую вещь в ящике одного из комодов, быстро завязала на горловине тесьму и накрылась с головой одеялом. Хелена в очередной раз огорчила отца и теперь чувствовала себя неуютно. Сном ей хотелось оборвать вечер, закончившийся столь неудачно.

Наутро после таких разговоров Пласид всегда делал вид, что ничего не случилось. Возможно, он в самом деле не помнил. Оставалось надеяться, что именно так он поступит и завтра.

Однако смогла бы Хелена полюбить погибшую родственницу, увидев ее хоть единожды? Возможно, она бы преисполнилась нежностью от ее голоса или почувствовав ладонь на своей голове? Девушка фыркнула – конечно же, нет. Любовь – даже к матери – не приходит за одну только встречу.

В конце концов мадемуазель де Фредёр пришла к заключению: это она здесь главная пострадавшая от циничной и жестокой судьбы. Разве можно к себе относиться без жалости?

От подобного вывода на душе стало легче. Расслабившись, она вскоре уснула, в странной позе на боку, будто позируя для художника. От мутноватого лунного света ее темные волнистые волосы походили на змей. Казалось, шипели и занавески на распахнутых окнах.

* * *

Хелена проснулась в кресле от невыносимого грохота. Ее донимала мигрень – боль перекатывалась между висков и пульсировала. С трудом разлепив веки, девушка попыталась сфокусировать взгляд.

Напротив висела половина женщины.

Кровь из нее не лилась, а взгляд был слишком осмысленным, так что фигура не походила ни на труп, ни на куклу. Руки, скрытые массивными складками платья, были расслабленно сложены на груди, ниже которой, впрочем, ничего не было. На высоком лбу дамы, окончательно сбивавшая с толку, выведена римская цифра три.

– Ну что, моя волшебная, каковы впечатления от короля кубков?

Рядом, облокотившись плечом о кресло, стояла дама из прошлого сна. Заметно уставшая, она держала влажное полотенце у лба.

Хелена честно ответила, что не поняла ее в прошлый раз.

– А тебе и не нужно понимать, я ведь помогу.

Тогда девушка вновь перевела взгляд на фигуру, вяло качавшуюся на веревках, и спросила, кто это.

– Как же! Разве ты не знаешь, о чем рассказывает Императрица? Эта женщина, Екатерина Медичи… Говорят, она была готова на все пойти ради своих детей. И я понимаю ее, ведь дети – это прекрасно, пусть и хлопотно. Из-за них всегда шумно, вот и сейчас, – дама вскинула руку вместе с рукавом, похожим на окорок, – этот шум в связи с тем, что скоро прибудут дети.

Грохот резко усилился, Хелене стало так больно, что захотелось отрезать свою гудящую голову.

В последние несколько секунд – именно их всегда запоминаешь лучше всего – дама вновь улыбнулась.

– Просто прими это и позволь главному в твоей жизни появляться неожиданно.

А затем все исчезло.

* * *

К утру сон забылся почти целиком. Остались лишь отдельные фразы и головная боль, от которой шестерни внутри черепа вращались скрипуче и медленно.

Несмотря на недомогание, Хелена приняла приглашение отца проехать по городу, а затем посетить его контору, где была назначена встреча. Ничем в общем‑то не интересующаяся, девушка главным и единственным своим развлечением считала прием гостей или разъезды по званым ужинам. Останься она дома, весь день прошел бы в тоскливых прогулках по саду и распитии чая в ожидании обеда, а затем ужина.

Сейчас она тряслась с отцом в экипаже. Волосы собраны под нарядную шляпку, по моде приколотую у самого лба. Пышная, шитая конусом юбка занимала все свободное место, и даже отцу (Хелена отмечала это почти со злорадством – не ей одной страдать от неудобного платья) некуда было вытянуть ноги.

Пласид читал последнюю книгу Габорио [3] и изредка крутил на пальце усы. Поняв, что отец не намерен в очередной раз расхваливать улицы за окном, Хелена выдохнула – проехаться в тишине ей удавалось нечасто.

Девушка не понимала причины подобного однообразия: начитанный и осведомленный о большинстве событий в стране, в разговоре с дочерью Пласид всегда выбирал восхваление градостроительной мысли или обсуждение редких совместных вылазок. Иногда Хелене казалось, что он придерживался невысокого мнения о ее уме, и потому в тайне держала обиду.

Обладай она более миловидным лицом и пользуйся спросом у юношей, Хелену сейчас могли бы зрелищно украсть. Какой‑нибудь господин в лаковом макинтоше угнал бы у случайного извозчика лошадь, бросился им вдогонку, и прохожие на его пути с криками разбегались бы. Только Хелене не повезло. Судьба лишила ее всех удовольствий.

Сквозь штору девушка выглянула из экипажа без особого интереса: на тротуарах теснились пухлые розовощекие торговки с лотками или букетами; какой‑то босоногий юнец, перекрикивая уличный шум, продавал ворох газет.

«Конечно, ведь я не какая‑нибудь де Монтихо [4]… – Она тяжело вздохнула. – За ее каретой наверняка увязалась бы целая вереница прохожих».

– Отец, отведи меня в ресторан.

– Успела проголодаться в дороге, моя милая? – поинтересовался Пласид, не отрывая взгляда от книги.

– Нет. – Хелена еще раз взглянула на улицу и, ничего там не найдя, резко задернула штору. – Мне грустно. Хочу пирожных.

* * *

Когда Хелена оказалась в кабинете отца, она не раз пожалела о решении проехаться с ним. В конторе было нестерпимо скучно. Уже несколько раз она пыталась начать какую‑то случайную книгу, но буквы плыли перед глазами.

От скуки она несколько раз донимала отца жалобами, которые остались без внимания. В конце концов Хелена драматично разлеглась на диване, демонстрируя тем, насколько неприятно ей здесь находиться.

Наконец вошел какой‑то худосочный мужчина лет сорока в котелке и с небольшим драгоценным камнем на шее. Кивнул в знак приветствия с легкой нервозностью и сразу перевел вопросительный взгляд на Хелену.

– О, месье Блан! Добрый день, рад вас видеть! – Перехватив взгляд вошедшего, Пласид пояснил: – Разрешите представить вам Хелену, мою дочь. Вас не потревожит ее присутствие?

Мужчина торопливо согласился, очевидно, успокоенный тем, что перед ним не возлежала малолетняя, утомленная ласками любовница. Когда они с отцом завели монотонный разговор о бумагах, Хелена почувствовала, как ее клонит в сон.

«Как же это осточертело».

Накатившее раздражение немного взбодрило. От гневливого жара, растекшегося по телу, она повернулась к одному из шкафов.

Стендаль, Потоцкий, «Оберман» де Сенанкура.

– …Нужно будет получить печать, это может занять определенное время…

Шарль Нодье, Голдсмит, «Фауст» Иоганна Гёте.

– Ох, месье, вы не представляете… обращаться именно к вам!

Оноре де Бальзак «О Екатерине Медичи».

Это оно. В голове Хелены что‑то щелкнуло. События сна накрыли ее, точно вода из прорванной дамбы.

«Та дама что‑то говорила о прибытии детей… Не понимаю, к чему это могло быть? Кто‑то должен скоро приехать?»

Прищурившись, Хелена стала рассматривать незнакомого господина – суетливый, взгляд тусклый, обручальное кольцо на левой руке, ничего выразительного. Хелена пыталась связать его и половину женщины с тройкой на лбу, но толком ничего не выходило. Вопреки своему скептицизму сейчас она старалась вычленить из той грезы некий сакральный, символический смысл. Хелена поверила, ей хотелось поверить, что он там был.

«Попробовать уточнить? Во всяком случае, буду знать, что все эти странные сны – просто мое воображение. Терять ведь нечего, в конце концов».

Девушка выпрямилась, пригладила выбившиеся из прически прядки. Кажется, имя клиента она запомнила.

– Месье Блан? – Оба мужчины повернулись в ее сторону. – А могу ли я поинтересоваться: как поживают ваши дети?

Лицо незнакомца на секунду скривилось – будто кто‑то с силой поставил трость ему на ногу, – затем он растянул уголки губ в жалком подобии улыбки.

– Мадемуазель, вероятно, не знала, но моя супруга больна. Мы не можем иметь детей.

Пласид, заметив перемену настроения клиента, положил руку ему на плечо и заторопился исправить ситуацию:

– Ох, месье, прошу простить мою дочь за бестактность! Хелене сегодня нездоровится, она не совсем понимает, что имеет в виду. Мне жаль, мне действительно жаль.

– Не волнуйтесь! – Блан все так же нервозно стал промакивать лоб. – Просто для меня эта тема довольно болезненна. Понимаете, семья – мое все.

– Что ж, прошу прощения. Мне тоже очень жаль, месье, но я была уверена в обратном.

«Не вышло. Хотя на что я вообще рассчитывала? Чепуха это все, зря надеялась».

Хелена досадовала на саму себя – не из-за стыда перед Бланом, а от обиды. Она ведь почти поверила во что‑то особенное и мистическое, но ее словесный выстрел закончился закономерной осечкой.

Пласид с укоризной посмотрел в сторону дочери. Поджав губы, девушка откинулась на спинку кресла. Отец еще раз принес извинения, и они продолжили заниматься документами, пусть уже не так живо.

Спустя где‑то полчаса мужчины наконец решили, как и подо что оформлять какой‑то участок, Пласид удовлетворенно постучал о стол стопкой бумаг.

Вдруг дверь с грохотом распахнулась. От ударов створок о стену все вздрогнули.

– Месье! Месье, мне… – В кабинет влетела немолодая тучная женщина с характерным передником горничной. – Я прибежала… Сказали передать… Не могу, дайте отдышаться…

– Месье! – Пласид взволнованно привстал. Женщина замахала ему руками. – Нет, извините, не вы! Мой месье, месье Блан!

Хелена поморщилась. Служанка вела себя слишком громко.

– Врач сказал, что мадам ждет ребенка.

Хелена застыла.

«То есть… это оно? То, на что я боялась надеяться?»

Мужчины повернулись к креслу, в котором лежала Хелена. Блан привстал со стула, затем резко закрылся дрожащими руками:

– Боже мой, какое счастье!

В ушах Хелены мелодично звенело, и вот ей уже казалось, как в голове ее поздравляет чей‑то ласковый голос:

«Мои поздравления, провидица».

Комната, и без того небольшая, ощущалась теперь еще меньше, душнее и ниже. Блан из-за дрожи в руках не мог справиться со своим летним пальто, ему помогала служанка и даже Пласид.

Хелена молчала. Дыхание мерное, но сердце колотилось быстро и громко. Оно ломилось сквозь ребра, ему хотелось наружу, на воздух.

И пусть девушка еще не до конца осознала произошедшее, не до конца смогла поверить в него, она ощущала, как внутри стало теплиться нечто волшебное.

Помещение спешно опустело. И когда все выбежали на улицу, она рассмеялась.

* * *

Отчасти осмыслить произошедшее Хелене удалось лишь по приезде домой. Когда Пласид, усадив в карету своего внезапно осчастливленного клиента, вернулся в кабинет, она все еще не сдвинулась с места. Надев оставленную впопыхах шляпу, мужчина помог дочери подняться и, совершенно забыв произошедшую сцену, пошел к выходу, держа ее под руку.

Когда Хелена попала наконец к себе в комнату, то сразу достала последний «Красный экран» [5] и уселась перед трюмо. Пролистывая фотографии и акварели дам в красивых платьях, она то и дело подносила их к лицу в попытке понять, нужно ли выпрашивать у отца одно из них.

«Только вот… что это было? Можно ли считать это случайностью? Насколько велик риск, что мой сон и события из жизни того господина были лишь совпадением?»

– Но если…Если это не совпадение? – спросила она себя вслух. – Женщина говорила так отчетливо, будто диктовала, что говорить. Меня предупредили! То есть, то есть получается, что я…

В воодушевлении она отстранилась от зеркала.

– Если это не совпадение, то выходит, я это предсказала! Я предвидела будущее!

Чем больше Хелена об этом думала, тем сильнее ликовала: высшие силы наконец услышали ее просьбы, они наконец ее выделили! Подарили путь к жизни мечты вместе с даром провидения – нужно только открывать рот и повторять сообщенное свыше. Если эти сны продолжатся, все люди вокруг обратят на Хелену внимание, она станет наконец знаменитостью.

Девушка вновь подбежала к столику и схватилась за зеркальные створки так, что флакончики покатились на пол.

– Я избранная! Слышишь? – прокричала она себе, хохоча. – Я избранная, у меня открылся дар!

Закружившись со смехом на носочках, Хелена подняла с пола журнал, а затем рухнула на кровать. Посмотрев еще раз на одну из картинок, прикрыла голову.

«Если прославлюсь, все лучшие платья мира будут моими. И юноши тоже».

* * *

Пласиду удалось помочь тому мужчине с его проблемой – в детали вопроса Хелена уже не вдавалась. Истории отцовских клиентов для нее были лишь темой для праздного разговора за очередным ужином, подобные мелким речным жемчужинам, которые от скуки можно покрутить на свету. Но для Пласида каждый случай из практики был целым событием, где собственную роль он никогда не учитывал.

Перед тем как стать жемчугом из коробки, месье Блан заявил о себе еще раз: нанес к ним домой визит вместе с презентом. И привез выдержанное красное вино – целый ящик. Вручая его Пласиду, настойчиво повторял благодарности и в словах своих путался. Говорил о деньгах, потом о каких‑то бумагах, жене. Приглашение остаться на чай Блан все же не принял – рассеянно посмотрев за широкую спину Пласида и, никого там не найдя, приподнял котелок и откланялся.

Хелена случайно пересеклась с ним в саду, когда тот уже спешил к экипажу. Заметив ее во время праздной прогулки, Блан почти подбежал и, склонившись, несколько раз поцеловал девушке пальцы.

– Мадемуазель! Добрый день, мадемуазель, я так боялся вас не встретить! – Мужчина все еще не мог отдышаться. – Сейчас разговаривал с вашим уважаемым отцом, месье де Фредёром, и…

Снисходительно улыбнувшись, Хелена посмотрела в его помутненные счастьем глаза. Наконец Блан продолжил:

– Я просто хотел поблагодарить вас! Вы ведь предсказали… Почти предрекли рождение нашего ребенка! Недуг супруги прошел благодаря вашему волшебству? Это безумно важно для нас обоих, я ведь говорил, что семья для меня смысл жизни. И мне трудно подобрать слова, чтобы выразить…

Его сбивчивый монолог замер со взмахом руки.

– Вам не нужно благодарить меня, месье. Все в нашей жизни случается из-за судьбы, а мой дар только в том, чтобы говорить об ее решении. – Она легко рассмеялась. – Я получила его, потому что особенная, и мне не пришлось никому говорить за это «спасибо». Зачем же вам благодарить меня за чужой подарок?

Еще некоторое время взглядом Хелена провожала его узкую спину. В голове она повторяла свою последнюю реплику, которой осталась очень довольна – ответ вышел под стать прорицательнице. Вокруг пели птицы, свисавшие ветви деревьев сходились наверху аркой. Тряхнув волосами, она наконец, невероятно довольная, направилась дальше.

На лице, которое совершенно точно забудется, она в тот день впервые увидела то, к чему совсем скоро привыкнет:

Благоговение.

* * *

После полудня дверь прихожей вновь распахнулась. Пласид отдыхал в гостиной, расположившись с конвертом в руках. Услышав хлопок двери и голос прислуги, он лишь слегка выгнулся, заглядывая в дверной проем.

– А, это вы, мой друг! Не ожидал вас так скоро, я совершенно не при параде. Да и с дочерью вы разминулись – с самого утра Хелена гуляет по саду, и, отобедав с полчаса назад, она вернулась к принятию воздушных ванн. Прекрасный отдых для юной особы, не находите?

– Я собрался сразу после вашей телеграммы. – Фраза про дочь была пропущена мимо ушей, в руки одной из служанок полетела трость с набалдашником в виде змеи. – Рад встрече.

Пласид восторженно всплеснул руками.

– Как стремительно течет время! Присаживайтесь, Леонард, как ваши дела?

В соседнее кресло опустилась фигура, похожая на колченогую вешалку. От цилиндра светлые пряди гостя выбились из хвоста.

– Спасибо, не жалуюсь. Расскажете подробнее о главном сегодняшнем блюде?

– Блюде? А, вы об этом? – Пласид звучно усмехнулся. – Я буквально сегодня утром неожиданно получил в подарок целый ящик красного вина. Только вот мы с дочерью предпочитаем белое.

– А какая выдержка?

– Лет двадцать. По крайней мере, так меня заверил вручивший его клиент. Чувствуйте себя как дома!

Положив ногу на ногу, Леонард осматривал комнату темным, болезненно-тусклым взглядом.

Когда принесли одну из бутылок, гость спешно протянул бокал прямо к лицу смущенной горничной. Ее руки задрожали, и жидкость потекла на пол.

«Уверены ли вы, что это вино?»

Темная лужа растеклась по паркету, и несколько капель попали на тонкие пальцы мужчины.

– Ничего страшного, – равнодушно сказал Леонард и прошелся по руке сухими губами.

«Вы можете говорить об этом без тени сомнения в голосе?»

Он сделал пару глотков, и его пронзительный взгляд затуманился.

– Это превосходное вино, месье, – усмехнувшись, произнес мужчина.

* * *

Поместье семьи де Фредёр располагалось в Мёдоне. Подобно многим богатым домам в этой коммуне, оно было симметричным и не слишком помпезным. Дорожки из дикого камня, беленые оконные рамы и поросль каприфоли на стенах – в каждой детали дома ощущалась сладкая богемная нега. Сад был тенист от множества плодовых деревьев, а в одичавшем кустарнике скрывались птичьи гнезда. В ветреные дни холодный воздух звучно проносился сквозь листья.

Говорят, покойной мадам нравился этот оживленный шум.

Хелена, измаявшись за день от безделья, решила занять себя чтением. Поджав ноги, она уселась на скамейке. В руках – книга с иссохшимся от времени корешком, рядом – вазочка со спелыми вишнями. В воздухе стоял сладкий запах последних майских цветов. Пьянил аромат винограда, начавшего гнить уже на лозе. Хелена, прищурившись, рассматривала липкие и блестящие от собственного сока плоды – вокруг них роились мошки и осы.

На обложке чуть стершееся название гласило: «Основы карточных гаданий». Девушка ощущала себя невероятно довольной, хотя и не могла объяснить, чем именно.

– Мадемуазель «Небрежные манжеты»?

Хелена вздрогнула и обернулась.

Прямо у нее за спиной, опершись руками на спинку скамейки, стоял Леонард. Лицо его вновь искривилось ухмылкой. Темные одежды, казалось, пропахли разлагающимися фруктами – среди букета кислых запахов именно винный читался не сразу.

– Что вы здесь делаете?

– Ничего. Вас отец ищет.

Немного расслабившись, девушка вновь откинулась на деревянную спинку. Рукава сюртука урезали садовый пейзаж, словно рама. На одном из них – тусклое красное пятно. Мужчина молчал и не двигался с места. Хелене казалось, она слышит его дыхание. Хотя, возможно, то шептал ветер. Над их головами дерево вяло шевелило листвой, и пятна теней танцевали на лицах.

– Вряд ли мои манжеты небрежнее ваших. – Девушка перевернула липкую страницу. – Скажите ему, я скоро приду. Хочется посидеть еще немного.

Костлявые пальцы, секунду помедлив, разжали деревянную перекладину. Хелене стало легче дышать. Рядом с этим мужчиной легкие сдавливало от тревоги.

Леонард сделал несколько шагов в сторону дома, но вдруг замер и обернулся.

– Я бы хотел задать, возможно, странный для вас вопрос. – Разрешения он не спросил, но Хелена промолчала. – Представьте, что ваш родственник, разводящий редких птиц, попросит присмотреть за одной, а потом надолго совершенно забудет о ней. Будет ли эта птица по истечении некоторого времени считаться вашей?

«Какая еще птица? Что он несет?»

Хелена нахмурилась и отложила книгу. Она сразу же представила себе павлина в золотистой напольной клетке.

– Конечно, будет. Я ведь заботилась о ней. Той частью жизни, которую эта птица проведет со мной, я буду владеть точно. Даже срок есть, после которого она начнет принадлежать мне официально. Отец скажет, наверное…

– Неправильно. – В тихом мужском голосе слышалось раздражение. – Она никогда не будет вашей. Не вы ведь ее взрастили.

На этих словах Леонард вновь развернулся в сторону поместья. Походка была плавной и совершенно беззвучной.

– В вашем обладании не будет ни истории, ни смысла. Да и нет гарантий, что вы будете заботиться о ней правильно. Так что птица в итоге должна вернуться к владельцу.

«Одному черту известно, что у него на уме».

Еще с четверть часа Хелена провела за книгой, но в ее голове не укладывалось, как картинка короля может подразумевать не человека, а день. Иногда даже место, причем не связанное с дворцом или замком. Почему одна монетка – это лучше, чем пять? Десятки римских и арабских цифр, людей и животных плыли перед глазами. Она захлопнула книгу.

«Свои сны и без этой книжонки пойму. Или скажу что‑нибудь загадочное, пусть сами разбираются потом».

Одернув складки платья, Хелена решительно направилась домой.

* * *

Когда мадемуазель де Фредёр вернулась в гостиную, между отцом и Леонардом шел оживленный диалог. Пласид, увлеченный беседой, даже слегка подался в сторону гостя.

– …Полностью разделяю ваш интерес, друг мой! Насколько я осведомлен, он вместе с Дюма и Гюго был вовлечен в составление путеводителя для идущей сейчас Всемирной выставки. Что и говорить, великое событие объединяет великих людей!

– Отец, вы опять про свою выставку? – спросила Хелена, успевшая оставить компрометирующее издание на полке в прихожей.

– О, моя милая, ты все же решила вернуться! Я уже начал беспокоиться, как бы тебя не выкрали прямо из сада.

– Когда я пытался выкрасть ее по вашей просьбе, ничего не вышло. Вырывалась, кричала и бранилась, – развязно пошутил Леонард, на что Пласид лишь раскатисто посмеялся.

– На самом деле мы обсуждали Готье, милая. Месье Гобеле посоветовал мне «Мадемуазель Дафну де Монбриан» [6].

– Это и впрямь довольно занятная книга. Про одну прожигательницу жизни. – Хелене показалось, что мужчина посмотрел на нее с издевкой. – Все хвалят его работу над «Жизель», но я не люблю балет. А вам, мадемуазель, нравится у него что‑нибудь?

– Не знаю, – ответила девушка рассеянно, – никогда работ этого композитора не слышала.

После этой фразы мужчины затихли и переглянулись. Пласид поспешил переменить тему разговора:

– К слову о выставке, мой друг, вы же наверняка в курсе майского происшествия? Мне выдался случай пообщаться об этом лично с Лашо [7], и, по его словам, симпатии были на стороне Березовского. Для меня же это возмутительно! Я против разрешения политических дрязг столь низкими способами!

– Я ничьей стороны не придерживаюсь, – задумчиво протянул Леонард. – Убийства меня никак не трогают, особенно неудавшиеся. Однако в случае с вашим Березовским все сразу было ясно: его план освобождения глуп и смешон.

Хелена чувствовала, как от монотонной политической болтовни у нее слипаются веки. Слушая о каких‑то неведомых людях, она незаметно для себя задремала. Неудачливый убийца предстал в костюме шута с одной из первых страниц книги, Готье – стоящим рядом с красавицей Жизель в роли героев с карты «Влюбленные».

– Ну вот, я окончательно утомил вашу дочь, – равнодушно заметил Леонард, прерывая дремоту.

– Нет, я слушаю, мне очень интересно, – пробормотала Хелена, не разлепляя век. – Я уже поняла, что этот Березовский, ммм… не столь умен…

– На этой мысли и закончим. – Леонард с жизнеутверждающим звоном поставил бутылку на пол. – Благодарю за чудесное вино, месье, но у двух из троих присутствующих здесь еще куча дел.

Хозяин дома поднялся проводить гостя и крепко обнял Леонарда в прихожей, отчего тот слегка отшатнулся. После Пласид вернулся, чтобы разбудить дочь и проводить в ее комнату.

Аркан II

С самого утра в гостиной стояла духота. Из распахнутых окон валил жар с запахом пыли и печеных яблок.

Скоро должны были подать кофе в любимом золотом сервизе месье де Фредёра. Где‑то на кухне стыли свежие булочки и нарезался творожный сыр.

Хелена сидела в кресле, поджав ноги. Расслабившись от сумрачной дымки, она пришивала монисто к рукаву любимого бордового платья. Пласид, расположившийся у окна, всматривался в газету сквозь золоченое пенсне.

– Если не секрет, дорогая, когда у тебя появилась любовь к подобным украшениям? К тому же почему бы не поручить эту работу одной из служанок?

– Прочитала, что это наудачу. Поэтому и делаю сама.

Мужчина мягко усмехнулся, прищурившись. Во взгляде читалась родительская снисходительность.

– Признаю, твои украшения на манжетах выглядят очаровательно, ибо отчасти подчеркивают твой собственный шарм. Однако, дорогая, мы сами вершим свою судьбу. Ни монисто, ни обереги не смогут принести тебе счастья.

Не поднимая головы, Хелена покосилась на отца и вновь погрузилась в шитье.

– Возможно. Но боюсь, что судьба может забрать мою удачу.

Вместе с блестящими украшениями она продевала в иглу свои мысли – хотелось, чтобы они наконец превратились во что‑то связное. Пока она только колола пальцы.

Из головы не выходили события минувшего сна. Она старалась запомнить его в мельчайших деталях, но тот казался бессмысленным.

Прошлой ночью странная дама с пятном на груди говорила найти королеву посохов. Всё в той же зале с узором из плитки Хелене пришлось бегать за хороводом девушек, у которых вместо голов были пышные охапки цветов. Поочередно их останавливая, Хелена подолгу смотрела в лепестки и бутоны, на месте которых предполагалось лицо. Наконец она вырвала из кольца еще одну женщину – напротив замер бесформенный букет черных лилий. И в этот момент все женщины-клумбы затихли, в воздухе стало неестественно звонко. Эта сцена должна была многое означать.

Но Хелене она ни о чем не говорила.

– К слову, дорогая, не обратила ли ты внимание, что Леонард к нам зачастил? – Интонация Пласида была странно-насмешливой, словно с легким намеком. – Однако не могу отрицать, что его общество меня радует. Приятно сменить ассоциации, связанные с ним, на менее… трагичные.

Очередное напоминание о похоронах матери вызвало лишь прилив раздражения. Хелена уколола палец особенно сильно. Тихо взвизгнув от боли, она бросила платье на пол. Осознание, что она «потеряла лицо», пришло достаточно быстро. Хелена спешно извинилась, а затем подобрала с пола одежду вместе с маской вежливой сдержанности.

– Отец, то вино еще осталось, верно? – Девушка начала с интересом разглядывать проступившую на пальце кровь. – Тогда и не удивляйтесь частоте его визитов.

Когда Пласид отвернулся, она приложила руку к губам, прошлась по алому пятнышку языком и потерла друг о друга пальцы. Во рту остался солоноватый привкус.

«Если кровь – символ жизни, почему моя такая невкусная? Странно, я ведь, кажется, слышала, что ее с вином сравнивают».

– Мадемуазель?

В комнату беззвучно вошла Люси, сухопарая женщина лет пятидесяти, занимавшая в поместье должность экономки. Пришедшая на службу совсем юной, еще до появления в доме покойной мадам де Мартьер, она постепенно взяла на себя все основные заботы по дому. Волнистые от природы волосы она зачесывала в столь тугой и гладкий пучок, что уголки глаз всегда были чуть приподняты. Хотя в ее обязанности это не входило, именно Люси накрывала на стол молодой госпоже: никто из остальных камеристок не мог сделать все безукоризненно.

– Прошу прощения, но на пороге стоят две женщины и просят вас. Пустить?

Хелена вопросительно переглянулась с отцом: они никого в этот день не ждали, особенно дам. Мужчина тотчас бросился надевать висевший на подлокотнике сюртук.

– Что за вопросы, Люси? Конечно, пустить. Кем бы ни были наши гостьи, они достойны радушия, особенно если знакомы с моей дочерью.

Оживившись, он резво вскочил и первым направился встречать таинственных посетительниц.

Гостеприимство всегда было визитной карточкой де Фредёра. Казалось, что с каждым новоприбывшим столы в доме становились длиннее, а спален – больше. Словно в его кармане была волшебная монета из сказок – ей мужчина мог оплатить каждое совершенное благодеяние.

И хотя после смерти супруги его любовь к приемам заметно утихла, принципы он пронес сквозь года.

* * *

– Мой брат, месье Блан, так восторженно говорил о вас, мадемуазель. Услышав о проблеме Джозетты, я поняла, что нужно обратиться именно к вам!

После этих слов Хелена в недоумении изогнула бровь. Уже долгое время она водила ложечкой в чашке с совершенно несладким чаем. Длинный стол был заставлен закусками, и лишь перед юной мадемуазель стояла пустая тарелка. Есть при чужих людях она не любила с детства – под пристальным взглядом приходилось постоянно прикрывать ладонями рот.

В желудке уже тянуло от голода. Назойливый женский щебет хозяйка дома почти не слушала – слишком много новых имен за последнее время, она и при желании бы их не запомнила. А желания вовсе не было. Хелену занимали лишь эклеры с заварным кремом, лежавшие напротив нее.

«И вообще, кто эти женщины?»

– Мадам Пэти, – кажется, Пласид, в отличие от дочери, пытался ухватить нить разговора, – вы не могли бы сказать точнее, что же произошло с вашей подругой?

– Мой муж наверняка изменяет мне, месье. И я хочу знать, с кем, – отозвалась вторая гостья.

Хелена слегка поперхнулась своим чаем, а ее отец лишь устало вздохнул.

Сколь мелочны были две эти женщины. Ни роскошные платья, ни блеск драгоценностей на груди и в ушах не могли теперь скрыть их душевной скудости. Из одной жажды сплетни или скандала они, возможно, провели в дороге весь день. Понять подобных людей Хелена не могла, да и не хотела.

– Со слов брата, у нас есть шанс на помощь со стороны мадемуазель. Вы не могли бы погадать Джозетте?

Ложечка тихо звякнула. Секундная вибрация в пальцах. Затем рука вновь расслабилась.

«Погадать?»

– Думаю, можно. Я гадаю, действительно… Только вот не припомню, куда я положила свои карты. Какая жалость. – Которых, как иронично, она в жизни в руках не держала.

Колода, правда игральная, нашлась у кучера, любившего коротать в ее обществе вечера. Пропахшая конюшней и дешевым табаком, истрепавшаяся у краев, в руках девушки она выглядела почти глупо. Хелена неловко повертела ее перед собой, постучала о столешницу. «Так ведь правильно, да?» Затем покрепче сжала, стала перетасовывать – почти все карты рассыпались перед ней кучей опавших листьев.

От нетерпения и любопытства гостьи подались вперед. В нерешительности мадемуазель де Фредёр застыла. Казалось, ее окружила стена из сердец, алеющих ромбов и лепестков черного трехлистного клевера.

«Что им говорить?»

Даже мельком прочитанное в книжке не удавалось вспомнить. Там говорилось что‑то про мечи и денарии, но ничего похожего перед собой она найти не могла. Кажется, ее затрясло – нужно не подавать виду.

Лоб начал гореть. Мысли Хелены находились где угодно: вспомнилось, как она потягивала кофе несколько дней назад. Вишневые пятна на книге. Странный вопрос про птицу. Девушка поджала высохшие губы.

«Может, снова сказать про события сна?»

Она принялась судорожно вспоминать танцующие визгливые клумбы. Ту, которая замерла перед ней в самом конце. Должно было получиться.

– Знаете, я вижу… – Для вида Хелена слегка передвинула из общего вороха несколько бессмысленных для нее карт. – Эта женщина, ммм… темноволосая. Кудрявая или с сильно вьющимися волосами. – Нужно было сказать что‑то еще. – Вижу на ней головной убор, похожий на небольшую корону. Вам это говорит о чем‑нибудь?

Воцарилось молчание. Хелену почти трясло от волнения. «Почему они молчат?!» Каждая секунда как пропасть. Вдруг одна из женщин вскочила и распахнула глаза, завизжав:

– Я знаю, кто это! – Ее лицо покраснело от натуги. – Эта профурсетка была с диадемой на последнем балу! Мадемуазель, вы… вы настоящая провидица!

Услышав это, Хелена снова откинулась на спинку стула. Обошлось. У нее получилось.

«Провидица».

Напряжение спало. Она правильно поняла. Отчего‑то в глазах стало покалывать, резко захотелось плакать.

Девушка, слегка качнувшись, встала из-за стола и смахнула несколько карт руками.

– Мадемуазель?

В ушах сами собой зазвенели, как в прошлом сне, цветочные визги и смех. Пелена перед глазами. Так спокойно.

– Мадемуазель!

Пол вязкий.

* * *

Маленькую Лени всегда заставляли носить черное в ее день рождения. Столы накрывали самой темной шелковой скатертью, даже коробки с подарками от гостей были мрачными и безрадостными.

Сколько девочка себя помнила, в этот день служанки приходили особенно рано. Заплетали ее черные волосы такой же черной непраздничной лентой.

Первым ее всегда поздравлял Пласид. Вручив неизменно большую коробку, он брал дочь на руки. Замирая так недолго, ставил обратно на пол и с болью в глазах отворачивался.

Лени желали быть хорошей девочкой. И до самого вечера просили где‑нибудь погулять.

Блуждая по словно опустевшему дому, Хелена чувствовала себя ничтожеством. Даже в солнечный день погода за окнами казалась ей хмурой, свет – посеревшим и выцветшим. Из года в год она позволяла себе в этот день садиться прямо на пол и подолгу наблюдать за небом из окон, напоминавших решетку.

Все равно никто не обращал ни на ее манеры, ни на нее саму никакого внимания.

В год, когда ей исполнилось десять, ее привычно усадили во главу стола. Напротив отца, который из-за сотен блюд и сосудов казался далеким. Они ведь даже не ее день рождения праздновали.

За все это время к девочке так никто и не обратился – лишь слуги несколько раз предлагали закуски и сладости, на что она лишь отрицательно качала головой.

Все всегда одеты, как на похороны.

Спустя несколько минут к ней все же обратилась какая‑то смуглая темноволосая женщина. Та сидела по правую руку от отца – слишком далеко, Хелена даже ее лица рассмотреть не смогла.

– Моя волшебная, может, ты хочешь что‑нибудь сказать?

Девочка хотела.

Хелена медленно встала, ножки стула протяжно заскрипели по дереву. Она оперлась руками о мягкие подлокотники и встала на стул.

Гости притихли.

– Я очень хочу сказать всем, что… – Она поджала на секунду губы, чтобы затем выпалить: – Что… Я вас ненавижу!

Присутствующие стали беспокойно шептаться, Пласид привстал от растерянности.

– Я вас всех ненавижу!

В этот день ей даже подруг не разрешали позвать, дабы те не шумели. Только на следующий вечер им накрывали праздничный ужин в детской, но никогда – за общим столом.

– Хочу, чтобы вы все умерли!

Слезы текли сами собой, брызнувшие внезапно, словно она прикусила ненароком язык. Девочка обхватила себя руками, медленно оседая обратно на стул.

Она ведь никому не нужна, правильно? Хелену никто не любит. Даже ее праздник им в тягость.

«Я вас ненавижу!»

* * *

По лицу Хелены стекали холодные капли. Приоткрыв глаза, она увидела Люси, машущую над ней веером. Боковым зрением мадемуазель заметила также нескольких камеристок, толпящихся в дверях, и отца, меряющего шагами спальню.

– Ну вот, я вам говорила, что это от переутомления, – обратилась к Пласиду экономка, – молодая госпожа из-за всех этих визитов с утра не ела.

– Я упала в обморок? – Хелена потрогала мокрую холодную тряпку на голове и попыталась привстать. – И где те женщины, уже уехали?

– Кажется, дамы почувствовали вину за случившееся, и как только мы перенесли тебя в спальню, обе откланялись, – вздохнув, произнес Пласид.

– И они ничего мне не передали? – Девушка поникла, понадеявшись на благодарность за оказанные услуги.

– Нет, почему же? – замялся месье де Фредёр. – В качестве извинения мадам Пэти предложила составить ей компанию в отдыхе на лодках. Но тебе ведь нездоровится, я думал сообщить об этом ближе к вечеру.

– Да прекрасно я себя чувствую! – Хелена подскочила. – Когда и где они начинают? Отец, я очень хочу покататься на лодках!

Несколько секунд Пласид стоял в замешательстве.

– Если ты уверена, могу дать телеграмму. Они даже предлагали прислать за тобой карету.

Девушка радостно взвизгнула и захлопала в ладоши.

– Нет уж, папá, пусть обязательно за мной пришлют! Я давно не ездила в чужих экипажах. Теперь нужно будет выбрать подходящий для прогулки наряд!

– Не забудьте предупредить меня о своем выборе, мадемуазель, – сказала Люси, – нужно будет успеть подготовить платье.

Все вышли из комнаты, казавшейся теперь еще более просторной и светлой. Хелена, не сдерживая восторженной улыбки, подумала, что к ней наконец приходит жизнь, о которой она мечтала с самого детства.

Аркан XIX

Во сне Хелена вместе с уже знакомой странной женщиной стояла по щиколотку в покрытой пламенем воде. Всюду плавали чайные блюдца, бокалы и цветочные лепестки. За спинами дам полукругом возвышались четыре горящих столба, увешанных тлеющими растениями.

Дама прижимала к груди античный кувшин и улыбалась.

– Тебе предстоит встреча с пажом жезлов, моя волшебная. – Женщина подлила им под ноги огня из сосуда. – Понимаю, тебе самой эта масть ближе. Однако надеюсь, что пламя не выжжет вас обоих, хотя решение принимать тебе. Лишь об одном предостерегу: не оставляй умеренности. От трагедии тебя отделяет единственное число. Прошу, не приближайся к порогу следующего.

После этих слов дама окунула палец в кувшин и, нарисовав Хелене на лбу число 14, толкнула девушку в воду.

И сон оборвался.

* * *

По словам Пласида (сама Хелена совершенно не ориентировалась даже на небольших расстояниях от дома), путь от Мёдона до Сены должен был занять от полутора до двух часов. Хелена не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она, одетая в белое платье с длинной вишневой мантильей, с горделивым удовольствием села в карету. Казалось, что монотонная тряска длится целую вечность. Девушка старалась отвлечься от мыслей о возможном опоздании, любуясь окрестными видами. Однако за окном почти всю дорогу тянулись унылые и однообразные оливковые поля.

Надеть одно из украшенных монистами платьев Хелена не рискнула – не до конца понимая, чего окружающие ожидают от ее амплуа ясновидящей, она боялась превратить свое появление в травестию. Ранее Хелена никогда не путешествовала в экипаже одна, было непривычно ехать в глухом безмолвии, нарушаемом лишь цоканьем копыт и редким треском камней.

Девушке вспомнились дни, когда отец брал ее на могилу матери. Он становился равнодушным ко всему, что происходило вокруг. Всю дорогу до кладбища Пласид с тоской смотрел в окно, задумчиво поджимая губы, пока дочь ерзала в неудобном траурном платье. Отказаться от поездок получилось, лишь когда детские истерики переросли в холодный взрослый отказ. Уже более пяти лет месье де Фредёр совершал эти паломничества самостоятельно.

От воспоминаний неприятно заныло в груди. Хелена потерла виски, стремясь отогнать подобные мысли. Сейчас ей не придется скучать на холодной скамейке одного из старых кварталов Пасси [8]. Не нужно мерзнуть в ожидании отца, склонившегося над крестом. Иногда к Пласиду подходил высокий седовласый мужчина в цилиндре, и Лени приходилось часами слушать их тихий разговор, переполненный долгими паузами.

«Меня ждут не мертвецы, а лодки, кавалеры и реки шампанского!» – решительно уверила себя девушка в момент, когда экипаж мягко остановился.

* * *

Место, выбранное семьей Пэти, оказалось на редкость пустынным: нигде в пределах мили не было видно ни домов, ни пастбищ, и лишь на другом берегу реки виднелись шпили собора. Равнинный участок земли, окруженный каштанами, был покрыт низкой, местами вытоптанной травой. Смесь речных запахов перекрывалась ароматом жареной дичи.

Как только лакей открыл для Хелены дверцу, до нее донеслось несколько приветственных возгласов. Повернувшись, девушка увидела, что у расстеленных на траве скатертей сидело не меньше десяти человек и еще несколько детей играли поодаль. Все вокруг громко смеялись и с аппетитом ели. От этой картины у Хелены приятно защекотало в груди.

Мадам Пэти, низкая и пышная женщина с копной светлых волос, была единственной, с кем из присутствующих девушка была отчасти знакома. Дама первая поздоровалась с Хеленой.

– О, мадемуазель де Фредёр, мы вас уже заждались! Не была ли дорога слишком тяжелой? Вам понравилась присланная карета? По мнению многих, она обошлась непомерно дорого, но мы с мужем подумали, что вполне можем себе это позволить.

– Доброго дня, мадам. – Хелена невольно поморщилась от сумбурного щебета. – Благодарю, все чудесно. Просто немного устала.

– Я знаю, что вас взбодрит! Ничто не помогает от утомления так действенно, как пара бокалов хорошего вина! – Мадам Пэти прикрылась веером и перешла на заговорщический шепот. Хелене пришлось сильно нагнуться, чтобы услышать его. – Ваше гадание Джозетте произвело настоящий фурор! Ее мужу, дабы избежать скандала, пришлось подарить ей кольцо с бриллиантом. Не таким роскошным, как мой самоцвет… – Женщина потянула к собеседнице изумрудный кулон размером с яйцо. – Но все же чудесное украшение, поверьте!

– То есть она спрашивала про любовницу только ради подарка? – Хелене вспомнилось ее падение в обморок от перенапряжения. Кажется, оно того не стоило.

Мадам Пэти рассмеялась.

– Нет, ну что вы! Отныне ту женщину не примут ни в одном доме. Однако пойдемте, я представлю вас собравшимся.

Когда мадемуазель де Фредёр подвели к компании, девушка почти физически ощутила на себе множество заинтересованных взглядов. Мужчины разглядывали ее с усмешкой, на лицах дам читался почти алчный интерес или, наоборот, страх соперничества. Хелена оказалась в центре всеобщего внимания.

Она еще не успела толком всех поприветствовать, как со стороны реки донеслось несколько женских выкриков:

– Провидица! Эй, провидица, сейчас лодка отойдет, бегите к нам!

– Маменька, ну скажите ей, что мы уже отплываем!

Выражение лица мадам Пэти стало восторженным. С обещанием продолжить разговор позже она приказала одному из слуг помочь Хелене сесть в лодку.

Сердце девушки забилось быстрее: к берегу было привязано судно наподобие ладьи, украшенное цветами по линии борта. Помимо гребцов, на деревянных скамьях уже сидели несколько девушек в пестрых платьях. Две из них почти втащили Хелену за руки, после чего лодка наконец отчалила.

– Так вы и есть провидица? Приятно видеть вас в нашем кругу!

Девушка, которая обращалась к ней, немного откинулась назад. Остальные сидели, повернув колени в сторону Хелены, что делало ее негласным лидером маленького общества.

– Мое имя Камилла Пэти, рада встрече. – В знак приветствия к юной провидице потянулась рука в перчатке.

– Хелена де Фредёр, взаимно.

В облике Камиллы все говорило о том, что она относится к светскому кругу: пышное платье цвета мадженты, драгоценные серьги, ниспадающие по плечам золотисто-медовые локоны. Она дружелюбно улыбнулась Хелене, но в ее взгляде читалось легкое недоверие.

Остальные девушки были примерно одного с мадемуазель де Фредёр возраста. Сначала ей показалось странным отсутствие знакомых лиц. Но потом Хелена сообразила, что все они – дочери нуворишей, из-за чего в те дома, где она регулярно бывает, им доступа нет, несмотря на дорогие наряды.

Сам господин Пэти, на чьи деньги был организован кутеж, внезапно разбогател около семи лет назад, когда заложил все имущество и удачно купил акции одной табачной фирмы. Сейчас его семья мертвой хваткой держалась за обретенное богатство.

– К слову, провидица, а вы что же, приехали без сопровождения? – В голосе Камиллы слышалось искреннее недоумение. – Вы разве ведьма-суфражистка?

– У отца сегодня заседание, так что он бы не смог поехать со мной. А отпустил он меня из-за обещания мадам Пэти, что она будет за мной приглядывать.

Камилла рассмеялась.

– Ну, если к вам приставили маменьку, то беспокоиться не о чем. Со своей внимательностью она бы и беса при встрече не узнала! К слову, мы так наслышаны о вас, не погадаете ли нам всем? – В голосе девушки звучал шутливый вызов. – Скажите, что нас ждет на сегодняшней прогулке?

– О некоторых вещах лучше не знать заранее, – уклончиво ответила Хелена, – но советую быть осторожнее с напитками. Рискуете что‑нибудь подпалить, – добавила она наобум.

Дамы недоуменно переглянулись, но ничего не ответили.

– Хотела сказать, мадемуазель провидица, – подала голос одна девушка, – я недавно видела вашу шляпку в «Красном экране», она мне очень понравилась!

Услышав близкое сердцу название, Хелена оживилась. Поправив плоскую соломенную шляпу с лентой, она с самодовольством ответила:

– Благодарю. Сама в нее влюбилась, как только увидела. Приказала своей камеристке не возвращаться без этой шляпы, и она объездила пол-Парижа за день. – Девушка блаженно вздохнула. – Я просто без ума от «Красного экрана». Будь моя воля, все стены в поместье обклеила бы работами Ворта.

– Ах, Ворт! – Камилла всплеснула руками. – Его наряды такие очаровательные, сама теряю голову! Я уже объявила родителям, что хочу его платье на Рождество. Как же чудесно, что существуют такие интересные и пестренькие журналы, как «Красный экран»! Помню, когда открыла однажды «Моду» [9], чуть не умерла от тоски!

– Соглашусь, – мягко улыбнулась Хелена, – помню, там была какая‑то писанина Оноре… Больё [10], кажется? Я прочитала несколько строчек и так утомилась, что уснула прямо за столом. Считаю, чем больше рисунков, тем лучше. Все эти длинные скучные тексты пусть оставят для газет.

В подтверждение умной мысли девушки одобрительно закивали. Камилла вполне искренне отметила, что Хелена «оказалась очень даже миленькой», а после разговор окончательно превратился в бессмысленный щебет о платьях, лентах и кружевах. Все эти юные дамы имели общие интересы и схожий в своей узости кругозор.

Солнце еще не достигло зенита, и водная гладь искрилась золотом. В голове мадемуазель де Фредёр ощущалась приятная легкость, и спустя какое‑то время она блаженно закрыла глаза, перекинув волосы на плечо.

– Какие хорошенькие кудри, и держатся отлично! Тяжело было завить?

– Я их никогда не завиваю. – Не любившая чужих прикосновений, Хелена уклонилась от тянувшейся к ней Камиллы.

– Не верю, дайте потрогать! – Камилла потянулась к прическе мадемуазель де Фредёр.

– Не трогай, испортишь прическу! – раздался другой голос.

– Я только локон один, мне же интересно!

Остальные юные особы, оживившись, стали вертеться, некоторые даже пробовали привстать. Лодка закачалась сильнее, кто‑то из гребцов безуспешно попытался осадить девушек. Корма предательски накренилась, и Хелена почувствовала, как ткань платья скользит по сиденью. Она попыталась нащупать точку опоры. Пальцы Хелены сжались, и сердце упало куда‑то вниз – в кулаке у нее был только смятый цветок.

Уже в следующую секунду она оказалась в воде.

* * *

Хелена умывалась над гранатовой чашей, дрожь волнами бежала по телу. Посмотрела в зеркало – все старания без толку. Едва сдерживая слезы, она вновь и вновь проводила по коже ладонями.

Липкие алые пятна повсюду. Красные сгустки тянулись за пальцами и лишь сильнее пачкали лоб, нос и губы.

Едва стоя на ногах, Хелена в отчаянии посмотрела на свое отражение. Но увидела только незнакомую рогатую женщину:

– Просто ты не умеешь останавливаться, провидица.

* * *

Когда девушка очнулась, то увидела десятки размытых силуэтов у себя над головой. Подняться ей не удалось. Голова вновь сильно ударилась о землю, и Хелена закашлялась, выплевывая остатки воды.

– Мадемуазель? Мадемуазель, как вы себя чувствуете?

Хелена несколько раз моргнула, и белесое марево слегка прояснилось. Она повернулась, но уже не пыталась встать.

Над ней нависал разрумянившийся юноша с миловидным лицом и светлыми кудрями, столь же мокрыми, как и у нее самой. В руке он держал трость с позолоченной львиной мордой.

Когда их взгляды пересеклись, он смахнул с лица капли воды и улыбнулся.

– Вы очнулись? Я рад.

– Очнулась? Слава Господу, мадемуазель, вы нас перепугали до смерти! – послышался где‑то недалеко голос мадам Пэти. – Ах, какое несчастье, какой позор, вы едва не утонули по нашей вине!

– Вы слышали под водой что‑нибудь? – непринужденно спросила Камилла.

– Милли! Как ты можешь беспокоиться о таких вещах?

– Маменька, а что такого? – Блондинка склонилась над Хеленой вслед за остальными. – Извините, что случайно столкнули вас с лодки, мы ненароком. – Она вновь повернулась к матери: – И вообще, ее спас мой брат, поэтому наша семья уже искупила вину!

Камилла продолжала безостановочно говорить, но Хелена ее уже не слушала. Она все не могла отвести смущенный взгляд от незнакомого юноши. Девушке не хватало воздуха, приходилось дышать очень часто. Внезапно ей стало неудобно лежать, захотелось вскочить и убежать подальше. Но душевных сил не хватало, чтобы хотя бы зажмуриться. От осознания нелепости своего вида Хелена почувствовала едкий стыд.

Повисшее между молодыми людьми молчание стало нестерпимым. Юноша улыбнулся и подал девушке руку.

– Мое имя Эмиль Пэти, мадемуазель.

Как выяснилось позже, Эмиль, брат-близнец Камиллы, первым бросился в реку и успел перехватить де Фредёр до того, как ее потянуло на глубину. Главным предметом обсуждений сразу же стала его прекрасная подготовка к будущей военной службе. Делая упор на героизме сына, месье и мадам Пэти в разговорах обходили стороной шалость дочери. Брат с сестрой в это время беззаботно искали теплые пледы.

Хелена осталась сидеть на берегу, обхватив руками замерзшие плечи. Ранее уложенные пряди волос теперь завивались в неопрятные кольца. Мысленно девушка утешалась тем, что не наносила макияжа – она могла бы выглядеть в разы хуже.

День был бесповоротно испорчен: попытка богемного отдыха чуть не закончилась трагедией, а новую шляпку унесло в реку. Мечта оказаться в центре внимания пусть и исполнилась, но совершенно не так, как хотелось Хелене.

На ее плечи упал теплый плед.

– А я первая предложила пледы сегодня взять. Эмиль, помнишь же, как я об этом говорила? – продолжала щебетать Камилла. – Видите, провидица, по вашим стопам иду, скоро станем вдвоем будущее предсказывать! Вы уже успели познакомиться с моим братом?

– Можно и так сказать, наверное, – понуро отозвалась мадемуазель де Фредёр, закутавшись в теплую ткань.

– Только не говорите, что вы расстроились! – Светлые брови вопросительно изогнулись. – Это не испортит сегодняшнюю поездку. Сейчас обсохнете, и мы продолжим веселиться!

Рядом с Хеленой присел Эмиль, закутавшийся в точно такой же плед. Трость, которую девушка мельком увидела после пробуждения, была брошена рядом. В мокрой, липнущей к телу одежде он, вопреки нелепому положению, выглядел довольным и даже веселым.

– Полагаю, маменька тебе нашу провидицу уже представила? – снова влезла Камилла.

– Благодарю за спасение. – Голос Хелены звучал тише обычного, а взгляд она отвела в сторону. Ей правда хотелось выказать признательность. Только делать это в столь неподобающем виде ей было неловко.

– Не стоит благодарностей. Я ведь даже не смог вернуть вашу шляпу. Я пару раз нырял за ней, но…

– Но это же опасно! Как можно так рисковать из-за какой‑то шляпы?

– Я как‑то и не задумывался перед тем, как нырять. – Эмиль беззаботно повел плечами.

– Напоминает историю с тростью, – отметила Камилла, остававшаяся на ногах из страха испачкать платье. Она уточнила, обращаясь к Хелене: – Один юноша поспорил на нее, что мой брат не сможет спрыгнуть со второго этажа его имения.

– И как видите, мадемуазель, теперь эта трость всегда со мной. Ни разу еще об этом не пожалел!

Хелена повернулась к Эмилю, не до конца понимая, стоит ли восхититься храбростью или упрекнуть за бездумность. Он так же пристально посмотрел на нее, повисло молчание. Еще несколько секунд они просидели в неловкой тишине, но откуда‑то со спины раздался шум, и все трое почти одновременно повернулись в его сторону.

Вокруг накрытых скатертей царила суматоха. Дамы разбегались в стороны, путаясь в пышных юбках; мужчины, наоборот, пытались подойти ближе к источнику беспокойства.

– Что стряслось? – обратилась Хелена больше к себе, нежели к спутникам.

– Думаю, нам стоит пойти и выяснить. – Эмиль уже успел подняться и теперь подал руку Хелене. Его ладонь была прохладной, от соприкосновения с ней по коже девушки прошла легкая дрожь. – Нас в любом случае уже обыскались, так что лучше присоединиться к гостям.

Мадемуазель де Фредёр встала в отдалении от скопления людей. Без особого интереса она наблюдала, как близнецы семейства Пэти смешиваются с толпой. Пару минут спустя показалась Камилла, поманившая Хелену рукой, и та со вздохом направилась в ее сторону.

– Я все уже узнала! Месье Жаккар и месье Робер случайно подожгли скатерть! Один из них разлил коньяк, а другой уронил пепел от сигары прямо на пятно! Ах, так жаль, – продолжала щебетать она, когда к ним вновь подошел Эмиль, – это был очаровательный китайский шелк, родители отдали за него целое состояние! Я слышала, жучки, которые сплели эту скатерть, болеют [11], а она так быстро пришла в негодность.

– А я вас предупреждала.

– Что? Что вы сказали, я не расслышала?

– Я всех вас еще на лодке предупреждала, – громче повторила Хелена. – Или вы забыли мои слова о пожаре?

Пока Хелена договаривала фразу, восторженно-радостное выражение лица Камиллы блекло, а глаза стекленели. Минуту простояв в ошарашенном молчании, девушка прикрылась руками и громко выдохнула.

– Я не могу поверить! – Она повернулась к недоумевающему Эмилю. – Провидица об этом говорила, она предвидела, что скатерть загорится!

– Мадемуазель Пэти, вы что‑то сказали о пророчествах? – спросил кто‑то из рядом стоящих.

– Она предсказала, что скатерть загорится! – вопреки всем приличиям Камилла ткнула в Хелену пальцем.

– Неужели? – откликнулась какая‑то дама. – Господи, выходит, это не просто слухи!

Толпа обрастала новым, уже не встревоженным, но полным восторга и удивления шумом. Мадемуазель де Фредёр вновь ощутила на себе множество взглядов. Внезапно ее начало гложить чувство, что подобное внимание незаслуженно. Однако Хелена держала лицо. Надела на себя маску самоуверенного равнодушия, в то время как от волнения у нее за спиной дрожали руки.

«Возможно, я и не настоящая провидица, раз не управляюсь с собственной головой. Или везение с тем, чтобы угадывать значения снов, рано или поздно кончится, – думала она. – Но тогда я должна быть хорошей актрисой. Страшно будет лишиться всего этого».

Постепенно всеобщее волнение поутихло. В припыленных летних сумерках дети играли в петанк [12], дымок поднимался от жареной на вертелах дичи. Хелена вернулась в общество девушек с лодки, но теперь они обращались с ней куда почтительнее. Советы об одежде, жизни и любви, которые Хелена отмеряла им с легкой руки, слушали вдумчиво. Девушки повторяли их друг за другом, словно пытаясь найти в посредственных истинах сакральные смыслы.

Под радостные возгласы одна за другой откупоривались бутылки с шампанским, и с каждым хлопком от пробки крики становились все веселее. Мадемуазель де Фредёр постепенно брал хмель – она не слишком привыкла к спиртному, и теперь пьянела даже от вин. Несколько раз она искоса смотрела на Эмиля – тот успел окончательно обсохнуть и теперь красовался перед другими юношами, обращаясь со своей тростью, будто со шпагой. Наблюдать за ним было приятно: в откровенном ребячестве сквозила та легкость, которой сама Хелена не ощущала и в детстве. На миг их взгляды пересеклись, Эмиль задел одного из своих приятелей тростью. А потом заливисто рассмеялся, держась за живот.

Следующий день обещал быть ветреным – вдалеке затухало красное закатное солнце, и тяжелые багряные тучи сливались у горизонта.

Хелене казалось, что общее настроение отчего‑то ее не касается. Словно вокруг нее возник стеклянный барьер, который мешает ей прикоснуться к внешнему веселью.

«А если могло случиться так, что способности достались мне по ошибке? В этом ведь… в этом есть что‑то странное. – Невидящим взглядом девушка посмотрела на реку сквозь бокал с шампанским. – Страшно представить, сколько мне, возможно, придется заплатить за это».

– Провидица! О чем вы задумались? – Камилла принялась шутливо обмахивать ее своим веером.

Мадемуазель де Фредёр безрадостно усмехнулась и обвела поляну рукой.

– О том, насколько дорого все это стоит.

Камилла, слегка пошатнувшись, поднялась с травы и протянула Хелене руку.

– Допивайте шампанское и пойдемте танцевать! Все это не будет стоить и сантима, если мы не повеселимся вдоволь!

Хелена залпом осушила бокал, и уныние рухнуло на дно желудка вместе с шампанским. Бежали минуты, и от спиртного сознание мутнело все больше. Спустя месяцы она так и не смогла ясно вспомнить окончание того пикника, лишь отдельные образы: раскрасневшееся лицо Камиллы; гроздья винограда у обугленного края скатерти; руки Эмиля, в танце влекущие ее за собой.

Вечер стал одним из самых радостных событий того лета. Уже впоследствии мадемуазель де Фредёр пыталась воссоздать ощущение подобного беспечного задора, но ей это никак не удавалось.

Уже сидя в карете, Хелена, слегка протрезвевшая от ночной свежести, смотрела в пустоту напротив себя. Девушку знобило от тревоги, возникшей из-за всплывшей в памяти фразы.

«Вы слышали под водой что‑нибудь?» – Беззаботный вопрос Камиллы, от которого Хелену теперь бросило в дрожь.

Она закрылась руками, не в силах более упираться взглядом во тьму. И тихо прошептала, как если бы напротив нее кто‑то сидел:

– Я слышала, мне показалось, что там…

Со дна реки звучал чей‑то смех.

Аркан IX

Вопреки прекрасному самочувствию возле реки, лихорадка скосила Хелену на следующее же утро.

Пэти прислали к ним домой слугу, дабы тот лично объяснил месье де Фредёру вчерашнее происшествие, подчеркнув героизм их сына и исключив любую причастность дочери. Также семейство выразило готовность выслать к Хелене семейного врача и оплатить все лечение. Пласид отказался, посчитав нелепой подачку от внезапно разбогатевшей, но так и не научившейся распоряжаться деньгами семьи.

Слушая, как Эмиль вытащил его дочь из воды, месье де Фредёр испытывал смешанные чувства: как бывший военный он испытывал гордость за то, что и среди молодежи есть столь отважные и самоотверженные сыны; как отец, за чьим ребенком не досмотрели, он кипел от беззвучной ярости.

Хелена не испытывала ни обиды на Камиллу, ни благодарности к Эмилю. Ее сознание превратилось в обитый мягкой, глушащей звуки тканью коридор. Когда приехал врач, о своем самочувствии девушка говорила обрывочно и несвязно. Грань между тревожным сном и действительностью для нее вдруг стерлась.

– Мадемуазель, мне нужно посмотреть ваше горло, – объяснял пожилой врач, настойчиво проталкивая ей в рот деревянную палочку, – будьте добры не смыкать зубы.

– Я шлишком уштала падать в… эту пуштоту, – проговорила девушка с деревяшкой во рту, а потом рывком откинулась назад и звучно закашлялась. – Уберите, этому в моем рту не место!

– У нее тяжелая степень бреда из-за поднявшейся температуры, – обратился к Пласиду старик, – боюсь, у вашей дочери развивается чахотка, месье.

Лицо Пласида скривилось, будто от боли.

– Она ведь могла простыть, почему обязательно чахотка?

– Изнеженные и хрупкие натуры больше остальных подвержены этому недугу, месье. – Врач снисходительно улыбнулся. – В жизни молодых барышень слишком много душевных страстей, а организм ослаблен спертым воздухом.

Врач, месье Шаброль, погладил Хелену по взмокшему лбу. Прикосновение чужих пальцев, показавшихся холодными, вызвало тихий стон и потребность сильнее укутаться в одеяло.

Исчерченное глубокими линиями морщин лицо доктора выражало мягкое сочувствие. Но взгляд выцветших голубых глаз оставался спокойным и безучастным. Пласид это прекрасно видел и испытывал по отношению к месье Шабролю все большую неприязнь. Но выразить ее он никак не мог – в эту минуту старик оставался единственным, кто мог помочь его внезапно захворавшей дочери.

– Когда жар спадет, давайте мадемуазель переписывать ноты и чаще берите ее с собой на прогулки. – Врач говорил все с той же мягкой улыбкой и почти нараспев. – Ей нужно отказаться от чая, кофе и спиртных напитков. Три раза в день поите больную молочным супом, желательно на ослином молоке или с тертыми раковыми клешнями. – От озвученных рецептов Пласид снова скривился, но уже с отвращением. – Если же вашей дочери это не поможет, придется прибегнуть к специальным пластырям, чтобы из ее легких ушел нарыв. Думаю, удалять его через язву в ребрах нам не придется [13]. По крайней мере, я на это искренне надеюсь.

Проскрипев стулом, Шаброль встал и с жизнеутверждающим «До следующего осмотра мне вам сказать пока нечего» распрощался с хозяином дома. В коридоре застучали каблуки, раздалась просьба передать старику шляпу. Как только внизу хлопнула входная дверь, Люси, стоявшая в течение всего времени приема в углу комнаты с привычно хмурым лицом, вышла вслед за пожилым мужчиной.

Уход врача остался Пласидом почти незамеченным: его прощание прозвучало глухо, после чего все голоса и вовсе утонули в пелене.

Здоровье самого месье де Фредёра всегда было крепким под стать его телу: и в лютый мороз он не отказывался от своего каждодневного ритуала и выходил по утрам на балкон в одном халате, чтобы выкурить трубку. Даже после самых ветреных и промозглых осенних дней не чувствовал и легкого недомогания. Сейчас воспоминания о холодах ощущались какими‑то неправдоподобными и надуманными: казалось, что солнце веками испепеляло землю своим жаром и духотой, не слабея ни дня. Тем страннее было видеть, как кто‑то в такую пору смог заболеть.

При взгляде на мучимую лихорадкой дочь у Пласида сжималось сердце. Хелена была тщедушной, подобно своей матери: покойная мадам также простывала от каждого сквозняка, а потом неделями лежала в постели, с умиротворенным спокойствием принимая тяжелую участь. Возвращаться к событиям восемнадцатилетней давности было больно. Пласид чувствовал – от накатывающих воспоминаний он делает первый шаг к тому, чтобы впасть в отчаяние. Снова.

Внезапно в комнату вновь решительно вошла Люси, голова которой скрывалась за пуховым одеялом в руках. Женщина при этом раздраженно ворчала.

– Никчемный популист. – Экономка накинула на Хелену еще одно покрывало. – Все статьи из известных газетенок привел, даже я их читала!

– О чем вы? – безучастно отозвался хозяин дома.

– О том, что не нужно было вызывать лучшего столичного врача, месье, – заметила она с искренним раздражением. – Нужно было обратиться к хорошему. Даже я вам скажу, что чахоткой за вечер заболеть невозможно, а молодая госпожа ни разу за это лето даже не кашлянула.

Затем она снова вышла и вернулась с подносом – на нем стояла одинокая рюмка с искристой коричневой жидкостью. Поставив поднос на трюмо, Люси надавила Хелене на щеки и решительно влила ей в рот содержимое.

– Но нам и вправду стоит выждать, пока у мадемуазель спадет жар. Я передам на кухню, чтобы они приготовили бульон, – обратилась она к месье де Фредёру с вернувшейся холодностью. – Но, уж извините, он будет не на ослином молоке.

* * *

Хелена очнулась внезапно. Пробуждение сопровождалось резким толчком, что обычно случается после кошмаров.

Рывком скинув одеяло, девушка попыталась встать с постели, но не вышло: ломота во всем теле сделала ее медлительной и неловкой. Девушка слегка размялась, закуталась в длинный черный халат и наконец вышла из комнаты.

Залитые солнечным светом переходы коридора пустовали. Увидеть кого‑то из камеристок девушка не рассчитывала: они пользовались коридором для прислуги. Но с первого этажа также не доносилось ни звука, что было очень странно.

«Сколько же я спала? – спросила себя девушка, вяло прогуливаясь вдоль закрытых дверей. – Наверняка больше суток, но почему никто не сидел у постели? Может, я пролежала настолько долго, что все решили, будто я умерла?»

От мысли о собственной смерти Хелена поежилась: в силу юного возраста она воспринимала себя как создание вечное.

Хелена сунула голову в темный лестничный проем для слуг. Тихо, как в колодце.

– Вы наконец проснулись! – раздался визгливый голос за спиной мадемуазель де Фредёр.

Хелена резко повернулась и выдохнула. Камилла, разодетая в черный бархат, появилась пугающе внезапно.

– Камилла? Что вы здесь делаете?

– Разумеется, мы все приехали вас навестить! Никто не оставит вас наедине с невзгодами. Идемте, вас все уже ждут!

Позволяя вести себя по коридорам собственного дома, Хелена пыталась хотя бы отчасти понять, что происходит в голове у Камиллы: та явно не была обязана ехать в другую коммуну, чтобы из чистой вежливости осведомиться о ее самочувствии.

«Неужели она приехала в качестве подруги? – подумала мадемуазель де Фредёр, искоса рассматривая румяное лицо гостьи. – Какая глупость, у Камиллы подружек целый выводок. Женщины друг с другом так быстро не сходятся, наверняка она преследует какие‑то свои цели».

На первом этаже было так же тихо. Внезапно мысли девушки прервал звук голосов. Не успела Хелена распознать их владельцев, как мадемуазель Пэти едва не втолкнула ее в столовую.

– Я никогда бы не поставил на тринадцать, месье. Я люблю риск, но не лишен религиозного страха!

– Иронично слушать от игрока слова о Боге. Не интересовались, на каком кругу за грехи страдать будете?

Стоило Хелене зайти в комнату, как ее взгляд наткнулся на голубые глаза Эмиля. Юноша в черной визитке сидел прямо напротив двери, сжав руки на коленях. С растерянно-смущенным выражением лица он улыбнулся.

– Доброе утро, мадемуазель. Рад, что вы чувствуете себя лучше.

К щекам девушки резко подступил жар. Сразу вспомнилось, в каком ужасном виде Хелена предстала перед ним в первый раз, да и сейчас она выглядела не лучше.

Из обеденной убрали стол, так что визуально комната казалась пустой. По кругу было расставлено пять стульев – один из них поспешила занять Камилла, и лишь одно место осталось свободным. Хелена настороженно заняла его, придерживая створки халата.

– Мне тоже стало интересно, не успели ли вы умереть от своей болезни.

Слева от нее, закинув ногу на ногу, сидел Леонард. В сторону девушки месье Гобеле даже не смотрел.

– Что это все значит? – Хелена окидывала взглядом знакомые лица. – Как вышло, что вы все собрались здесь?

– Вас сегодня весь день удивляют простые вещи! – Камилла разлеглась на стуле, будто это по меньшей мере роскошное мягкое кресло. – Здесь те, кто о вас беспокоится! Можно сказать, мы все в одной лодке!

– Чудесный каламбур, – холодно сострил Леонард. – Ведь это вы мадемуазель де Фредёр с лодки и столкнули.

– Месье, прекратите попрекать мою сестру! Вы выставляете ее в дурном свете, я не готов мириться с подобным! – Эмиль вскочил, от внезапно накатившего возмущения его лицо раскраснелось. – Мадемуазель провидица, скажите этому господину перестать, он вас послушает! – обратился он уже к Хелене, лицо его оставалось гневливо-обиженным.

– С ваших слов я и вправду выгляжу очень неуклюжей! – Камилла, не меняя вальяжной позы, кончиками пальцев потянула брата за полу сюртука.

Проигнорировав выпад юного Пэти, Леонард повернулся к его сестре. Тон голоса оставался холодно-язвительным, будто никто и не кричал на него секундой ранее.

– А разве это не так?

– Вовсе нет, смотрите!

Камилла вскинула кисти рук и стала плавно ими вращать. Так часто танцуют цыганки. На лице гостьи читалось смешливое кокетство – она действительно либо пропустила упрек, либо не поняла его. Понаблюдав недолго за ее движениями, Леонард рассмеялся и стал хлопать ладонями, задавая ритм.

В доме все еще было слишком тихо. До безумия тихо – эхо от хлопков разносилось по всем коридорам, залитым светом и лишенным следов хоть чьего‑то присутствия. Хелена посмотрела на Эмиля, растерянно застывшего все в той же позе. С каждой секундой внутри Хелены нарастал страх.

– Почему? – прошептала она, но все проигнорировали. – Почему?! – прокричала она с надрывом. – Почему вы не сказали, что я сплю?!

И впервые за все время Хелена посмотрела направо. Потому что стульев, черт возьми, в комнате пять, и все они заняты.

Там сидел некто с черной тканью, полностью скрывающей лицо. И рогами.

– Когда же это закончится?!

Внезапно все разом хлопнули в ладоши с резко помрачневшими лицами.

И Хелена почувствовала, как по ее щекам заструились слезы.

* * *

Семейство Пэти, пусть и не в полном составе, действительно приехало справиться о состоянии больной: спустя несколько дней после злополучного пикника у поместья де Фредёр вновь остановилась карета с претензией на версальский стиль. Из двери с вензелем вышел Эмиль и подал руку сестре, которая сразу же приказала их слуге передать ей большую коробку.

Появление вышло до неуместного шумным. Камилла, поверхностно освоившая за семь лет правила поведения в высшем обществе, так и не переняла свойственных аристократкам снобизма и чопорности. Сейчас она громко подзывала всех слуг чужого поместья в стремлении найти месье де Фредёра.

Пласид в это время занимался бумагами в своем кабинете на втором этаже. Он искренне наслаждался работой, когда услышал сначала цоканье копыт, а затем – визгливые указания найти его самого. Со вздохом он прикрыл окно и вышел встречать визитеров. Все сильнее в нем поднималось чувство, что прекрасное буйство летней жизни проходит мимо него из-за бесконечных визитов и забот.

– Добрый день, месье де… – начал было Эмиль, когда Пласид вышел к ним на крыльцо.

– Мы к вашей дочери!

Из-за пышного банта на коробке Камилла не увидела, как выражение лица мужчины похолодело от ее выкрика. Никогда до того их не встречавший, месье де Фредёр сразу решил, что брат с сестрой приехали ради очередного глупого предсказания Хелены. По возможности вежливо он ответил:

– Очень прискорбно об этом говорить, но моя дочь больна, в связи с чем вынужден…

– Нам об этом хорошо известно! – снова не дослушала девушка. – Мы поэтому и приехали!

– Мое имя Эмиль Пэти, а это – моя сестра, мадемуазель Камилла, – наконец подключился к разговору юноша. Еще не успевший огрубеть голос на всех подействовал успокаивающе. – Наши родители недавно присылали лакея, но мы бы хотели сами навестить вашу дочь. А еще у Камиллы есть для мадемуазель Хелены подарок.

Плечи Пласида от этой фразы расслабились, но во взгляде все равно читалось легкое недоверие. Особенно к девушке, раздражавшей своим несдержанным поведением. Почувствовав на себе строгий взгляд, та опомнилась и сделала почтительный реверанс.

Месье де Фредёр все же смягчился и приглашающим жестом указал на дом.

– Что ж, в таком случае пройдемте для начала в мой кабинет. Отрадно будет ближе узнать друзей дочери.

«Особенно этого молодого человека», – отметил мужчина про себя, когда после разрешения войти лицо Эмиля озарила лучезарная улыбка.

* * *

Камилла, осознавшая вклад брата в то, что их все же приняли, смешливо шепнула:

– Если бы ты еще периодически не делал глупостей, цены бы тебе не было.

– Уныла жизнь без риска, – так же шепотом отозвался Эмиль, а затем бесхитростно улыбнулся.

Убранство поместья де Фредёр не отличалось помпезностью и нарочитой роскошью, к которым стремилось семейство Пэти: стены палевого цвета не украшала ручная роспись, а картины не обрамляли массивные золоченые рамки. Однако в каждой мелкой детали было заметно сдержанное величие, дороговизна исходила изнутри. В поведении хозяина дома, пусть и гостеприимном, читалось ощущение своего высокого статуса. Мужчина не пытался выглядеть аристократом, подобно месье Пэти. Он им являлся. Поняв это, брат с сестрой почувствовали себя более скованно. Эмиль тревожно осматривался, а Камилла перестала громко болтать без умолку.

– Тебе не кажется, что в этом доме есть что‑то пугающее? – вновь прошептала Камилла, проходя вслед за Пласидом по одному из затемненных коридоров. – Будто тут кто‑то умер.

– Маменька говорила, что мадам де Фредёр здесь умерла, просто очень давно.

Камилла удивленно посмотрела на брата, после чего Пласид наконец открыл перед ними дверь кабинета и пригласил присесть на небольшой диванчик с бордовой обивкой.

– Прошу меня простить за некоторый беспорядок. – Мужчина озадаченно обвел рукой стол. – Ко мне должны были приехать по рабочему вопросу.

Чувствуя все большую неловкость от общества месье де Фредёра, брат с сестрой молчали. Все то время, пока хозяин особняка давал указания одной из горничных, Эмиль жался к подлокотнику, а Камилла возилась с юбками.

– Полагаю, именно вам мне стоит выказать свою искреннюю благодарность за спасение моей дочери, месье Пэти? К счастью, случай предоставил столь превосходную возможность сделать это лично.

– Ну что вы, совсем не стоит! Любой бы на моем месте поступил так же.

В комнату вошла горничная с подносом, на котором стояли чайник, вазочка с колотым сахаром и несколько фарфоровых чашек. Водрузив его на столик, она подбежала к Пласиду и что‑то торопливо зашептала, прикрыв рот ладонью. Разобрать ее слова не удавалось, но мужчина одобрительно кивал головой и посмеивался. Наконец, отправив служанку за дверь, он вернулся к своим посетителям.

– Нет, поверьте, молодой человек, отнюдь не любой! Далеко не каждый обладает храбростью, дабы рисковать жизнью ради спасения другого человека!

– Но и со второго этажа ради пари не каждый спрыгнет, – шепнула Эмилю сестра. Затем она проговорила уже громче: – Мой брат довольно скромный, но это еще одно его достоинство.

Камилла стала деловито один за другим бросать в свою чашку кусочки сахара. Пласид добродушно усмехнулся, и ненадолго воцарилась тишина. Затем снова хлопнула дверь.

– Месье, что это за торт на колесах стоит у вас около ворот?

– О, а вот и наш посредник в конфликте поколений! Друг мой, как видите, вас опередили в нанесении визита. Только вот мои сегодняшние гости прибыли по иному поводу.

В комнату вошел Леонард с бокалом вина в руке и толстой связкой бумаг под мышкой. Он окинул молодых людей холодным, чуть ли не брезгливым взглядом. Выдавив подобие извинения и стерпев все приветственные формальности, месье Гобеле бросил документы на рабочий стол, а затем уже сам рухнул в стоящее в углу кресло.

– Как и оговаривали, я принес бумаги на землю. Надеюсь, ваше предложение их проверить все еще в силе – не хотелось бы бегать по инстанциям, пока покупка не потеряет актуальность.

– Вы собираетесь расширять свое поместье? – елейным голосом полюбопытствовала Камилла.

В ответ на ее вопрос Леонард нарочито искусственно растянул губы в подобии улыбки:

– Я серийный убийца, нужно где‑нибудь спрятать трупы. Вот сейчас куплю участок леса и закопаю их под соснами. Забот больше не будет.

Пласид гулко рассмеялся, принимаясь за изучение бумаг. Девушка обиженно раскраснелась. Внезапно Эмиль, побагровевший даже сильнее сестры, резко вскочил с дивана. Столик заскрежетал о деревянный пол, тревожно качнулся чай в чашках. Никто не успел ничего предпринять – за секунду юноша оказался перед креслом.

– В-вы бестактны и невежественны! – Голос его слегка дрожал от волнения и злости. – Я не позволю вам так обращаться с моей сестрой!

Губы поджались, и без того светлые глаза Эмиля подернулись белесой пеленой от накатившего гнева. Секунда. Еще секунда. Он успел сделать два рваных выдоха, а затем…

– Брат! Что ты делаешь?!

Леонард замер с поднятой вверх рукой. Лицо его оставалось спокойным, а взгляд – холодным и презрительным. Пальцами он сжимал над своей головой направленную на него трость.

– Месье, прошу прощения, я не понимаю, что на него нашло! – Камилла вскочила вслед за братом, не зная, к какому из троих мужчин ей подбежать. – Это просто ошибка, не принимайте это близко к сердцу!

– Не волнуйтесь. Я не собираюсь стреляться с глупым юнцом из-за его столь же глупой истерики.

– Да как вы… – начал Эмиль, но Леонард при этих словах сильнее сжал руку.

– Успокойтесь, если не хотите, чтобы вас выгнали в первый же визит, – тихо отметил месье Гобеле. – Я не воспринимаю вас как соперника в чем‑либо. На ваше же счастье.

Он притянул к себе трость и рывком отбросил ее – Эмиль от неожиданности отступил на несколько шагов.

Заметив, что обстоятельства больше не предвещают трагедии, Пласид облегченно выдохнул. Все это время он стоял, вцепившись в край стола и не понимая, как поступить. Мужчина уселся за рабочее место и попробовал отшутиться:

– И все же, Леонард, вы слишком строги к строптивости молодых лет. Неужели вы сами в эту пору не стремились к приключениям?

– Нет, я тщетно пытался не спиться.

– Друг мой, я уверен, вы недооцениваете себя! – Месье де Фредёр напряженно рассмеялся.

– Полагаю, в день нашего знакомства вы самостоятельно смогли убедиться в моей честности.

Радость быстро ушла с полного лица, а карие глаза устремились в пустоту. Леонард, наоборот, улыбнулся, и в этой тонкой линии губ было нечто надменно торжествующее. Будто месье Гобеле владел чем‑то, что недоступно всем остальным в комнате.

Все это время Камилла металась вокруг Эмиля, помогая тому взять себя в руки. Она чувствовала смущение за его резкий всплеск гнева, и потому повисшую между Леонардом и Пласидом тишину приняла на их с братом счет. Не в силах в очередной раз поправлять его манжеты и воротник, она спросила:

– Месье, так мы скоро пойдем навестить Хелену? Нам очень хочется ее увидеть!

– Да, разумеется! – Мужчина явно был рад переменить тему. – Я лично вас к ней проведу, самому хочется осведомиться об ее самочувствии.

– Я пойду с вами, нет желания сидеть здесь в одиночестве. Дела без вас все равно не сдвинутся.

Эмиль успел перехватить у сестры коробку, а Леонард забрал с собой бокал с недопитым вином. Когда они небольшой процессией покидали кабинет, Люси со стопкой постельного белья в руках метнула в сторону месье Гобеле полный неприязни взгляд.

* * *

Прикрыв веки, Хелена рассматривала потолок над кроватью. Она уже оставила попытки отслеживать вереницу неясных пробуждений и внезапных провалов в сон. Мозг ощущался тяжелым и горячим; в уголках сухих губ скопилась слюна. Сейчас она могла бы чувствовать себя особенно некрасивой: волосы лоснились от корней и почти до висков, а от пота к телу липла сорочка. Но девушка об этом не думала, ей тяжело удавалось собирать мысли воедино. Она смотрела на молочного цвета потолок и представляла, как вся эта сливочная патока течет ей прямо на лоб.

– Сюрприз! Провидица, мы к вам в гости!

Камилла влетела в спальню вперед месье де Фредёра и едва не подбежала к постели больной. Не обращая внимания на болезненный вид, она звонко чмокнула Хелену в щеку и стала жестами поторапливать брата.

– Смотрите, что мы вам привезли! – Отбросив крышку, она достала из коробки плоскую шляпку, украшенную цветами. – В мастерской только одна такая оставалась, да и объездить ради нее пришлось пол-Франции. Правда, чудесненькая?

Но Хелена смотрела на подарок невидящим взглядом и молчала. Отголоском сознания она понимала, что ее приехали навестить, но в голове было слишком туманно для радости. Гостья еще несколько раз покрутила шляпу, а потом разочарованно скривилась.

– Провидица, если вздумаете умирать, передарите эту шляпу обратно мне! Я сама очень бы хотела себе такую, но решила вас порадовать.

– У нее уже несколько дней не спадает жар, мадемуазель Пэти, – тактично отозвалась Люси. По просьбе Леонарда ее уже успели отправить за новой бутылкой вина. – Она сейчас вряд ли сможет искренне порадоваться подарку.

Эмиль внимательнее всмотрелся в лицо девушки, будто в надежде, что на нем появятся еще более явные следы болезни. Но их не было. Юноша аккуратно убрал приставшую к ее лбу прядь, и пальцами ощутил, насколько тот горячий.

От прикосновения Хелена перевела взгляд на гостя, в глазах у нее промелькнуло блеклое подобие испуга.

– Почему… оно у вас за спиной, это черное? – тихо спросила она и постаралась отодвинуться.

– Мадемуазель, кажется, бредит: ей уже сущности видятся, – заметил Леонард, который сидел у трюмо и листал один из журналов.

При виде знакомой обложки Камилла просияла и вновь потянулась к коробке с возгласом:

– Тогда я знаю, как скрасить ее болезнь!

Со свежим, еще пахнущим краской выпуском «Красного экрана» она уселась в изголовье кровати и, тихо прокашлявшись, начала читать вслух.

Мадемуазель де Фредёр не совсем помнила события того дня – уж слишком плохо себя чувствовала. При иных обстоятельствах он вполне мог бы стать для нее одним из самых теплых за все лето.

Пласид мерил комнату широким беспокойным шагом и время от времени задерживал взгляд на дочери:

«Не был ли прав доктор, точно ли у нее нет чахотки? Не потеряю ли я еще одного члена моей семьи?»

Камилла старалась читать звучно и выразительно. Она показывала фотографии и рисунки в упрямом стремлении вызвать у больной интерес. Опершись руками о спинку кровати, над головой Хелены нависал Эмиль. С любопытством он рассматривал ставшее неестественно бледным лицо и сравнивал его с цветом хмельного румянца, который видел на тех щеках ранее. В какой‑то момент ее глаза начали слезиться в попытке посмотреть на молодого человека. Тот расторопно промокнул капли шелковым платком, но девушка заботливого жеста будто и не заметила.

Только вот слезы текли по ее лицу не от простуды. Хелена тихо плакала, потому что для нее в воздухе повисло что‑то зловещее.

Аркан VIII

Об одном диалоге, произошедшем во время недолгого визита к мадемуазель де Фредёр, ни она сама, ни ее отец так и не узнали. Да и вряд ли кто‑то поверил бы, что эти люди способны общаться между собой по-человечески.

Эмиль, оставив с Хеленой сестру, извинился и выбежал в сад. Пусть гневная краснота уже спала с лица, внутри продолжало клокотать раздражение. У юноши были определенные проблемы с эмоциями. И он готов был бы принести извинения за свое поведение, как это случалось обычно. Но при других обстоятельствах.

Чуть дрожащими пальцами он достал из внутреннего кармана сигареты отцовской марки. Сломав три спички, с четвертой попытки молодой человек наконец закурил.

Сложно сказать, попробовал бы Эмиль табак, не будь его отец промышленником с заводами по производству сигарет. Но при сложившейся ситуации юноша считал курение дополнением к свалившемуся на их семью богатству. Частью роли будущего наследника отцовского дела, которую он старательно отыгрывал. Ведь в конечном итоге Эмиль унаследует это дело со временем, а некурящего производителя сигарет никто всерьез воспринимать бы не стал.

Он затягивался торопливо и рвано, будто на скорость. Дым едким облаком клубился в горле. От недостатка кислорода в голове быстро стало мутнеть, и Эмиль закашлялся.

– Вы где так паршиво курить научились? Такими затяжками себя можно только наказывать.

– Найдите другое место для высказывания колкостей, – отдышавшись, заявил юноша.

– Какая грубость. Между прочим, вы меня пытались покалечить, жертва здесь я.

Леонард, язвительный тон которого Эмиль и в гробу теперь бы узнал, стоял на расстоянии шагов четырех. Проигнорировав слова юного Пэти, он подошел и расслабленно встал рядом – до молодого человека донеслись запахи крепкого одеколона и винных паров.

– И часто вы лезете топиться ради незнакомых девушек?

«Часто», – пронеслось у Эмиля в голове, но вслух он ответил:

– Вас это не касается.

– Конечно, на что я только надеялся.

Из черного сюртука возник резной футляр для сигар, и, подобно собеседнику, Леонард закурил.

Над их головами щебетали садовые птицы. Раньше, когда семья Пэти еще жила в Альмон-ле-Жюни [14], Эмиль часто видел среди листвы аккуратные головки пеночек, поползней и дроздов. В этом городе они будто бы растворились, остался лишь звук.

Юноша редко задумывался, изменилось ли в нем с тех пор что‑нибудь, помимо нового костюма и кожаных туфель, – на это просто не осталось времени. Однако стоя под раскидистым деревом, он неосознанно чувствовал себя лишним, выбивающимся из общей картины пятном. В детстве такого не было.

– Знаете, ни в жизнь не поверю, что вы без подтекста приехали к девице после дня знакомства. Вам это нужно лишь для того, чтобы позднее залезть в кошелек к ее отцу.

– У моей семьи достаточно средств, чтобы по крайней мере не ходить в поношенном цилиндре. А приехали мы проведать ее из чувства долга!

Леонард усмехнулся.

– И часто вы наживали семье проблемы из-за своего «чувства долга», о благородный ребенок?

– Послушайте… – Эмиль подошел к месье Гобеле вплотную. Юноша чувствовал, что вот-вот сорвется. – Сейчас месье де Фредёра поблизости нет, а моего желания вас ударить не убавилось!

– Ну, тогда попробуйте отходить меня тростью. Я же вижу, вам не терпится. – Мужчина сжал сигару двумя пальцами и выдохнул Эмилю в лицо облако густого дыма. – У вас потом будут проблемы, не у меня.

Схватившись было за чужую рубашку, Эмиль недолго подержал ткань в руке. Рывком он оттолкнул оппонента, а сам отвернулся. По трости уже стекали капельки его пота, а сердце оглушительно колотилось. И все же нужно было сдержаться. Молодой человек понимал, что усилие над собой не будет напрасным. Нужно решать свои проблемы по-взрослому.

– Вам больше пошла бы фамилия «Gober» [15], месье. Своей вы не соответствуете, – процедил Эмиль сквозь зубы. – я бы хотел видеть вас как можно реже. Не знаю, кто вы и что вам здесь нужно, но уверен, что этой семье вы принесете одни беды… Мне кажется, вы ужасный человек, месье Гобеле.

Юноша умолк и поджал губы. Под конец небольшого монолога голос стал дрожать, от волнения в груди закончился воздух. Но он хотел хоть как‑нибудь выказать неприязнь, иначе сам себя бы счел трусом. Выпрямившись, молодой человек ровным, почти прогулочным шагом направился в сторону дома.

– Какие остроты! Очень похвальная игра слов для юнца, который рос в поле. – Эмиль напрягся всем телом, чтобы не развернуться и не влезть в потасовку. – Но признаю, в отличие от этой новоиспеченной гадалки, вам не занимать проницательности.

Между ветками что‑то пошевелилось, но Эмиль перестал видеть мир вокруг себя в стремлении поскорее убраться от мужчины в черном. Единственное, что занимало его внимание – шипящий смех за спиной.

* * *

Когда Хелена спустя неделю пошла на поправку, от мадам Пэти вновь пришло письмо. Дама предлагала их семьям увидеться в воскресенье на площади Согласия, сходить в ресторан и просто дать детям возможность пообщаться. Вероятно, она предчувствовала отказ месье де Фредёра в случае, если вновь предложит отдых на природе.

Перечитав дочери содержимое письма, Пласид посмотрел на нее с вопросительным ожиданием. Семья нуворишей явно не была обществом, которого мужчина жаждал; в его мнении о брате с сестрой тоже сохранились противоречия. Но именно Хелене он предоставил право решать.

В некотором смысле ее слова должны были показать реальное отношение к этой семье: приняла ли Хелена желтоволосую взбалмошную девицу в качестве своей подруги и присматривается ли она к ее брату настолько, что этим же стоит заняться и ее отцу. Но девушка этой тонкости не почувствовала – несмотря на постепенное выздоровление, чужие слова она все еще воспринимала с трудом.

Сидя у себя в постели, она вяло пожала плечами и ответила без особого интереса:

– Мне бы не помешал свежий воздух, я давно не была в городе. А важно ли, с кем гулять? А еще… – Несколько секунд она смотрела в стену. – Профитролей так хочется.

– Что ж, в таком случае я напишу об этом мадам Пэти. Полагаю, ей будет приятно удостовериться, что общество их семьи тебе не претит. – Мужчина выглядел утомленным, но сложно было понять, сказалась ли на нем болезнь дочери, работа или необходимость проводить выходной с неинтересными ему людьми. – Набирайся сил, дорогая, у тебя есть еще два дня до встречи.

Как только за отцом закрылась дверь, Хелена аккуратно встала с постели и подошла к зеркалу: она потеряла в весе, а цвет лица теперь имел много общего с мякотью вяленой рыбы.

Впервые за долгое время внешний вид интересовал ее не только как повод унизить себя – Хелена оттягивала кожу на щеках с чисто практическим интересом. Успеет ли она привести себя в порядок за столь короткое время?

Реакция Камиллы не слишком заботила мадемуазель де Фредёр, ровно как и перспектива провести с ней воскресенье. Безусловно, девушка была милой, да и вкусы у них схожи. Но ее персона была интересна Хелене только в качестве компаньонки для совместного отдыха. А вот с Эмилем ситуация обстояла иначе. Молодой человек – симпатичный и очень вежливый. Его уклончивость в разговорах лишь добавляла почвы для приятных фантазий о загадочном прошлом и хорошо скрываемой сердечной боли. Чем поверхностнее человеческое нутро, тем проще мысленно создавать вокруг него новый образ.

«Еще ни разу я при нем хорошо не выглядела… Проклятье! Меня будто недавно похоронили!»

Рывком выдвинув один из ящиков комода, девушка извлекла оттуда баночку красной помады. Она досталась ей от одной из подруг, а та, в свою очередь, выпросила несколько штук у какой‑то актрисы. Приукрашивать природную красоту было не принято, косметикой пользовались тайком. Хелена не разделяла рьяного стремления к естественности, но помаду до текущего дня не трогала. Еще недавно она полагала, что лиса умрет в собственной шкуре [16], и ее это в общем‑то устраивало.

А теперь она зачерпнула вязкую алую пасту с запахом яблока и мазком положила на губы[17]. Когда девушка вновь посмотрелась в зеркало, на нее смотрело заметно посвежевшее, но отчего‑то незнакомое лицо.

* * *

– Провидица! Провидица, ну обернитесь же! За вашей спиной!

Хелена стояла под руку с Пласидом возле Луксорского обелиска [18] и тщетно крутила головой по сторонам. Вокруг пестрели парадные костюмы и платья сотен людей, в воздухе смешивался дамский парфюм; звенело от цоканья копыт и шума голосов. Иногда у мадемуазель де Фредёр начинала кружиться голова, и тогда она налегала отцу на плечо.

– Обернитесь же вы наконец, мы здесь!

Источник звука был найден – Камилла махала им поднятым вверх веером на расстоянии где‑то в пол-ярда. Поодаль стоял Эмиль вместе с их родителями. Стоило девушкам пересечься взглядами, как Камилла едва не побежала навстречу.

«Милли, душенька, больше сдержанности!» – крикнула мадам Пэти в сторону дочери, когда та уже целовала Хелене щеки. Жест вызвал у всех неловкость, так что представители старшего поколения поспешили начать знакомство. Для мадемуазель де Фредёр это стало возможностью лучше их рассмотреть, – во время пикника ее мысли занимали совершенно иные вещи.

Жислен Пэти – мужчина лет сорока с беспокойным взглядом, который он не мог долго задерживать на одном предмете. Он выглядел особенно сухопарым на фоне Пласида, который был крепче и выше почти на голову. Месье Пэти носил пышные, но грустно опущенные усы, отливающие рыжим, а веснушки на его щеках напоминали вкрапления ржавчины.

Его жена, Аглае, была, как всегда, дорого разодета. Из-за тугого корсета вкупе с большой грудью и пышными бедрами, которые Камилле посчастливилось унаследовать, фигура мадам Пэти напоминала цифру восемь.

Мужчины обменялись рукопожатиями, после чего месье Пэти обернулся к обелиску и заметил:

– Сейчас мы могли бы стоять на Площади Революции, и тогда ничего этого не было бы.

– Полностью солидарен с вами, месье! Будь мы наказаны тем, чтобы родиться несколькими десятилетиями ранее, наш взор радовала бы лишь стоящая здесь гильотина…[19] – Пласид покачал головой собственным мыслям. – Да уж, об ужасах этого времени можно слагать романы…

И разговор пошел – подобно неторопливому прогулочному шагу, коим двигалась их небольшая компания. Вместе с близнецами семейства Пэти Хелена слегка отстала от взрослых.

– Удивительно, как наши родители быстро поладили!

– Ничего удивительного. – Хелена прикрылась веером и наклонилась к Камилле. – Ваш отец мог бы полчаса говорить «Наполеон – молодец» с разной интонацией, а моему было бы так же интересно слушать.

Девушки захихикали. Проходя мимо фонтана, мадемуазель Пэти отвлеклась на одну из фигур тритонов у основания и продолжила уже более мечтательно:

– Но время и правда очень быстрое! Кажется, совсем недавно я проходила мимо этого фонтана, когда он был усыпан снегом. Каждым летом мне так тяжело поверить, что в мире случается зима.

– Я об этом никогда не задумывалась. – Мадемуазель де Фредёр также прошлась взглядом по бронзовому торсу статуи. – Сейчас в календаре меня интересует только мой день рождения.

– Ох, а когда? Если вы будете устраивать бал, то нас с братом пригласите? Это было бы так чудесненько, я была бы очень рада! – Внезапно засуетившись, девушка сняла с руки перчатку и хлестнула ей по руке Эмиля. – Брат! Перестань идти с зашитым ртом, ты постоянно путаешь разговоры, где лучше молчать и где нужно говорить!

Уже довольно привычно Эмиль изобразил на лице извиняющуюся неловкость и усмехнулся. Минуя взглядом сестру, он посмотрел на профиль Хелены.

– Дни летят очень быстро. Вам совсем недавно нездоровилось, а сегодня на щеках уже свежий румянец, это ведь чудесно.

Хелена горделиво приосанилась, но ничего не сказала. Комплимент вызвал в животе легкий приятный спазм, будто ее лицо вовсе не было покрыто слоем растертой помады.

Подобно большинству людей на площади, две семьи не столько шли, сколько плыли вместе с толпой, как по течению равнинной реки. Медленный шаг и постоянные остановки с целью похвалить ажурную лепнину, которую сотню раз уже видели ранее, – все это дало мадемуазель де Фредёр время для размышлений.

Отношение к Камилле она вновь оставила для себя за скобками, ведь оно никак не влияло на форму общения. От Хелены в любом случае требовались лишь вежливость и толика дружелюбия. Но если же девушка влюблена в Эмиля, то должна выражать свою симпатию внешне, давая понять свои чувства как самому юноше, так и в свете.

«Только не могу понять, влюблена ли я в него? – подумалось Хелене, пока она тщательно всматривалась в веснушки на переносице молодого человека. Его улыбка и ямочки на щеках все еще вызывали приятный трепет где‑то внизу живота. Но теперь, в будничной обстановке, не припыленной романтическим флером спасения, девушку не бросало в жар от одного его присутствия. – Думаю, да… С таким началом у нас вполне могла бы получиться красивая история любви, которую бы обсуждало полгорода».

Кокетливо заправив прядь за ухо, Хелена ответила:

– Думаю, так сказывается на мне приятное общество.

Разговор родителей о бесчинствах революционеров наконец сменил русло.

– Позвольте спросить, не сложно ли вам управляться сразу с двумя детьми? Полагаю, что их воспитание требовало немало времени.

– Близнецы всегда хлопотные, особенно пока они еще дети. – Аглае рассмеялась, и ее монументальная прическа угрожающе затряслась. – Но Милу и Милли еще и сами по себе довольно шумные! И все же, знаете, возиться со своими малышами очень чудесно, хотя временами и непросто.

– Кто здесь шумный, маменька? – Камилла нахмурилась и обиженно выпятила нижнюю губу. – Между прочим, я совсем не доставляю никаких проблем, в отличие от…

Внезапно Эмиль споткнулся и выронил трость. Остальные Пэти обернулись на шум почти разом; Камилла вздрогнула, а Жислен смерил сына ледяным взглядом. Напряжение прошло как неожиданно вспыхнувшая и так же быстро потухшая искра. Юноша извинился, и компания двинулась в прежнем ритме.

У мадемуазель де Фредёр едва не вырвался вопрос, что произошло между членами семьи, но она осмотрительно закусила губу.

– А вот мы и на месте! – с напряжением в голосе воскликнул месье Пэти и махнул рукой в сторону вывески ресторана «Гранд Вефур» [20].

Ожидать от двух этих семей выбора менее помпезного ресторана было бы странно. Из-за обилия росписи и золотых панелей на стенах помещение напоминало ларец или музыкальную табакерку, в которой даже шестерни были покрыты тонким сусальным слоем.

Беленые колонны украшали рисунки умиротворенного вида женщин, на головах которых стояли огромные подносы с фруктами. Мельком Хелена взглянула на одну из них и сразу же отвернулась – изящные тела напоминали античных богинь и били по ее самолюбию.

Довольно скоро мадемуазель де Фредёр заметила, что все в семействе Пэти чувствуют себя неуютно. Жислен постоянно то промокал платком лоб, то мял ткань в ладонях. Покрасневший Эмиль сидел, потупившись. Камилла постоянно ерзала на своем стуле. Аглае громко восторгалась названием каждого блюда.

Первое время девушке не удавалось взять в толк причину подобной скованности – по нажитому состоянию Пэти явно не уступали капиталу ее отца. Лишь потом она поняла, что в корне проблемы была разница происхождения.

Хелена никогда особо не увлекалась историей своей семьи и мало расспрашивала отца о его родственниках (не говоря о линии матери, с которой Хелене вообще не хотелось иметь ничего общего). Но она точно знала, что ее прадед носил титул барона. От него Пласиду перешла самая заметная реликвия – запечатленная на сотнях бумаг частица «де», ценившаяся больше денег и драгоценностей. Статус шевалье [21] помогал отцу Хелены при обучении в университете, в продвижении по службе, добавлял авторитета среди коллег и клиентов. А сейчас внушал робость сидящей рядом семье.

В манере держаться Камилла невероятно походила на свою мать. На пикнике они не так часто находились рядом, в связи с чем Хелена не заметила сходства. Теперь же перед ней сидели две дамы, которые, улыбаясь, одинаково морщили нос, а в размышлении над вопросами закатывали глаза и приоткрывали губы. Но у дочери в качестве козыря была молодость, из-за которой провинциальность ее была не столь заметна.

«Наверняка уже половина присутствующих косится в их сторону», – невольно отметила про себя Хелена, когда мадемуазель Пэти в очередной раз принялась заливисто смеяться над шуткой своего отца.

Мадемуазель де Фредёр незаметно повернула голову в сторону зала, и ее щеки опалило завистливым жаром. На Камиллу действительно посматривали несколько юношей, и на их лицах читалось не осуждение, а граничащий с наглостью интерес.

Когда Камилла смеялась, грудь в ее декольте тряслась, словно спелые персики на дереве, а высокий голос звучал мелодично и звонко. Осознание, что на фоне новоиспеченной подруги Хелена всегда будет выглядеть более тускло, накатило со слезным комом в горле. Ей пришлось сделать несколько глубоких вдохов и переключить внимание на пирожные.

– Вы уже бывали здесь? – нарочито вяло спросила мадемуазель де Фредёр.

– Да, несколько раз! Помню, в детстве я часто проходила мимо этого здания и думала, как бы я хотела оказаться внутри! У вас никогда не возникало подобных мыслей?

– Нет, я здесь обедаю начиная лет с пяти. Контора моего отца находится неподалеку.

Камилла сразу сникла. На ее лице замерла улыбка, но теперь она была виноватой, натянутой. Увы, подобная колкость – единственная месть, которую можно было позволить себе в этой ситуации. Как только Хелена поняла, что у нее получилось задеть чувства Камиллы, она мягко ей улыбнулась и добродушно добавила:

– Но ваша история показывает, что мечты все же сбываются.

Говорили по большей части родители. Несколько раз мадемуазель де Фредёр поглядывала в сторону Эмиля, но тот весь вечер сидел с печально склоненной головой. Ощущение, что день проходит совершенно без пользы, не покидало девушку.

– Эмиль! Какими судьбами?

Окрик раздался со стороны дальнего столика. Несколько молодых людей махали юному Пэти и жестами звали к себе. Один из них встал со стула, и в глаза Хелены сразу бросился алый цвет его брюк. Она не разбиралась в отличиях формы разных войск, однако мундиры и высокие сапоги даже ей говорили о принадлежности к армии.

Возник вопрос, как солдаты могли оказаться в столь дорогом заведении. Хелена взглянула в глубь залы: на их столике – самая дешевая закуска из имеющейся в меню и несколько кружек пива. Одними только напитками служащие создавали внутри роскошного ресторана дешевый кабак.

– Неужто вы теперь чураетесь нашего общества? Даже не поздороваетесь?

На лице Эмиля – безысходность попавшего в западню животного. Он несколько секунд нерешительно кусал губы, впиваясь пальцами в скатерть. Затем резко выпрямился. Извинившись перед своими спутниками, юноша почти бегом устремился к дальнему столику; солдаты встретили его одобрительным улюлюканьем.

– Разве Эмиль когда‑нибудь служил? – не сдержалась Хелена, продолжая откровенно рассматривать группу мужчин в форме.

– Нет, Милу ведь только девятнадцать… – отозвалась Аглае, устремившая взгляд в ту же сторону.

– Однако если он собирается это сделать, то совершит поистине мужской поступок, – заметил Пласид, который все это время элегантно разделывался с перепелом. – Я никогда не поддерживал этой несуразной возможности выкупа [22], должен признаться. Прошлый год наглядно показал, насколько пруссы обошли весь континент в организации военной системы. Я убежден, что в случае конфликта с ними все эти денежные подачки покажут свою несостоятельность разгромом наших войск.

– Возможность отправлять кого‑то вместо себя на службу не лучше [23], – сказал Жислен и сделал большой глоток вина из бокала. – Я по молодости так служил за одного человека и знавал тех, кто делал так по несколько раз. Если эти ваши пруссы на нас нападут, выяснится, что армия на деле раза в два или три меньше.

Месье де Фредёр с жаром закивал головой. Возможность поговорить на близкую тему заметно оживила его, и мужчина быстро переключил внимание на общегосударственные проблемы. Хелена не прониклась его энтузиазмом и постоянно крутилась. Расписной потолок, кривое отражение на поверхности клоша, золоченые вензеля. Потом взгляд вновь упал на столик солдат. За которым ни военных, ни Эмиля уже не было.

«Куда они исчезли? Уйти из ресторана незамеченной столь шумная компания не могла».

Девушка осмотрела членов семейства Пэти, но, к ее изумлению, никто пропажи юноши пока не заметил. Камилла, завесившись кудрявыми волосами, ковырялась в тарелке, а ее мать с сонливой нежностью наблюдала за мужем – тот рассказывал историю из своей фронтовой жизни.

От ощущения предстоящего скандала волнение охватывало мадемуазель де Фредёр все сильнее. Вот-вот Эмиля хватятся, и тогда все вокруг наполнится суетой. Вероятнее всего, молодой человек попадет в неприятности. Если он будет подавлен, она утешит его, но это все после. Сейчас она всем своим существом жаждала, чтобы случилось хоть что‑то захватывающее. Хелене было чертовски скучно.

«Казалось, если теперь ничего не произойдет, она пойдет и удавится».

Но время шло, а отсутствие Эмиля не замечали.

– Власти уже давно знают об этой проблеме и решают ее, могу говорить об этом наверняка, – продолжал Пласид. – Я слышал, Ньель [24] по распоряжению Наполеона уже разрабатывает новый закон, однако мы все знаем о прискорбной неповоротливости законодательного процесса…

«Когда же все они умолкнут».

Не выдержав, Хелена встала с места и извинилась за необходимость отойти.

– Ох, дорогая, у тебя все в порядке?

Сердито девушка опустила взгляд на юбку, будто необходимость отойти вызвали женские проблемы. Пласид заметно смутился и вернулся к разговору уже не столь патетично.

Лавируя среди гостей и официантов, Хелена устремилась в затемненный коридор. Отражаясь от позолоченных стен, свет становился болезненно ярким и слепил глаза, поэтому смотреть приходилось преимущественно под ноги. Но Хелену захлестывало приятное предвкушение, и оттого огромный зал она преодолела за считаные мгновения.

Шагнув в темноту, она несколько раз моргнула, дабы быстрее с ней свыкнуться. Десятки плотных, достающих до пола штор уходили в глубь коридора и постепенно растворялись в густом мраке. За тканью размещались кабинки для влюбленных или иных гостей, не желавших находиться среди незнакомцев в главной зале. Отовсюду доносились приглушенные голоса, смех, отдельные восклицания. Голоса Эмиля среди них слышно не было.

Мадемуазель де Фредёр стала двигаться медленнее. Задумчиво поворачиваясь то к одной, то к другой занавеси, она надеялась неведомым ей самой способом вычислить местонахождение юного Пэти.

Девушка не знала, почему ей так хотелось найти Эмиля самостоятельно. Мысленно она пыталась связать это с влюбленностью и потребностью побыть с ним наедине. Получить нерешительный комплимент, увидеть, как румянец расходится пятнами по его лицу.

Но, в сущности, она надеялась, что вместе с обнаружением молодого человека произойдёт нечто, что сможет быстро ее взбодрить. Оттого, что он ушел вместе с группой солдат, в голове появлялось все больше предположений.

«Может, они уже перерезали друг друга? Найду нужную кабинку по кровавой луже… Об этом могли бы даже написать в газете, а меня бы расспрашивали, как главного свидетеля». – Мысленно смакуя подобный сценарий, Хелена дошла до тупика. Дальше столиков быть не могло.

– Мадемуазель! Мадемуазель, как вы здесь очутились?

Эмиль, взмыленный, но без следов ножевых ранений, возник у нее за спиной. Умерив свой пыл, Хелена приняла застенчиво‑томную позу.

– Вы так внезапно пропали, я начала беспокоиться. Мне очень хотелось вас увидеть и убедиться, что вы в порядке.

– Меня уже хватились?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Нет, поэтому я и старалась вас найти. Но скоро все заметят ваше отсутствие, лучше вернуться.

– Я не хочу возвращаться. – Эмиль оперся о стену и понурил голову. – Не хочу чувствовать вину только за то, что сижу со всеми за одним столом.

«Значит, скандал все же будет», – подумала девушка. Промолчав, она прижалась к стене рядом с Эмилем. С заметным внутренним усилием юноша продолжил.

– У вас никогда не было ощущения, что вы перестали жить по-настоящему? Будто абсолютно каждый день проходит впустую, и таких дней сотни?

– Нет, не приходилось, – ответила Хелена довольно искренне.

Они не смотрели друг на друга. Девушка, щурясь, наблюдала за тенями официантов, которые мелькали в освещенном конце коридора. Эмиль сжимал трость и рассматривал носки своих лаковых туфель.

– Пока мы не переехали в город, у меня такого не было. Я чувствовал себя на своем месте, и во всем был какой‑то смысл, а сейчас… – Он тихо выдохнул. – Мне кажется, что я живу, только когда делаю что‑то безрассудное и рисковое! Несколько секунд, которые потом просто… просто тонут в однообразии, и меня это душит!

Хелена продолжала молча всматриваться в коридор. Компания молодого человека все еще была довольно приятна, только вот томление в груди куда‑то ушло. Эмиль не улыбался, не оказывал никаких знаков внимания, его мысли и эмоции были направлены не на Хелену, а на самого себя. Все обаяние и привлекательность оттого затухали. Беспокойство юноши, столь очевидная жажда поддержки теперь разбивались о скалы ее равнодушия. Она действительно не могла проникнуться его отчаянием. Еще никогда она не ощущала себя столь черствой и безразличной – возможно, потому как ни разу еще у нее никто не искал сочувствия. От холодного вида девушки Эмиль переживал лишь сильнее.

– Извините, что рассказываю вам все это. – Он прикусил губу и ненадолго умолк, будто собираясь с мыслями. – Никто из семьи меня точно не поймет, а вы ведь такая проницательная и чуткая!

С этими словами молодой человек нерешительно взял Хелену за руку. Его ладонь была влажной и теплой, а пальцы с волнением проходились то по ее ладони, то по запястью.

– Я совершенно не понимаю, что мне делать со своей жизнью. – Постепенно его голос опускался до шепота. – Мне нужно исправиться ради своих близких, но временами я готов совершить любое безрассудство ради секундной радости.

– Не понимаю, зачем тогда вам жертвовать этой радостью ради кого бы то ни было, – все так же спокойно ответила девушка.

Юноша невесело усмехнулся и чуть сильнее сжал ее руку.

– Провидица, вы можете назвать какое‑нибудь число от нуля до тридцати семи?

– Тринадцать.

– Это очень нехорошее число. – Тут Хелена почувствовала, как чужие губы с нежностью проходятся по костяшкам ее пальцев. На секунду в ней все вновь всколыхнулось. – Умоляю вас, выберите любое другое.

– Тогда оно будет уже не любым. И мне, наоборот, оно очень нравится, я не хочу ничего менять.

Она выхватила у Эмиля руку. Юноша, не ожидавший таких действий с ее стороны, так и остался стоять, чуть склонившись. Уже направляясь обратно в сторону главной залы, Хелена бросила через плечо:

– В жизни все решено судьбой задолго до нашего рождения. И зачем переживать о том, как мы поступаем, если на деле ничего не изменится? От нас ничего не зависит, так пусть и ответственность берет на себя кто‑то другой.

И она решительно направилась к столику, оставив Эмиля, закрывшего руками лицо, в одиночестве.

* * *

Выскользнув в главную залу, Хелена некоторое время металась по павильону вместе с большими компаниями. Это позволило подойти к столику со стороны, противоположной коридору с кабинками. Пласид уже искал ее взглядом, развернувшись на стуле по направлению к дамским уборным.

– Извините, что заставила ждать, но в толпе я потеряла наш столик.

– Ох, дорогая! – От неожиданности месье де Фредёр слегка подскочил. – Мы тебя уже обыскались, ты точно не испытываешь недомогания?

– Нет, все в порядке. – Хелена с несвойственным ей аппетитом принялась за оставленное пирожное.

– К сожалению, мы обыскались не только вас, мадемуазель, – аккуратно заметил Жислен. – Скажите, вы не встретили нашего сына? Минут десять не можем понять, куда он мог исчезнуть.

– К сожалению, нет. Но было бы странно встретить его в дамской уборной. Может, просто вышел выкурить трубку со своими знакомыми?

Члены семейства Пэти переглянулись с читаемым беспокойством. Хелена понимала, что за опасения их охватили.

«Вот-вот произойдёт что‑то захватывающее!» – От мысли об этом в груди девушки поселилось приятное волнение. Прямо как тогда, на берегу реки.

– Скажите, откуда у Эмиля столько храбрости? Я не перестаю думать о том, как он меня спас в день нашего знакомства.

Вновь пауза. Еще более неловкая, подчеркивающая угловатость повисшего над столиком напряжения.

«А ведь теперь, привлекая к себе столько внимания, ты действительно мне интересен».

Наконец Камилла нашла в себе силы выдавить уклончивый ответ, но в сторону мадемуазель де Фредёр она не смотрела.

– Наверное, дело в его жажде приключений.

– Стремление к подвигам свойственно многим юношам, – подхватил разговор ни о чем не подозревающий месье де Фредёр, – но оно может стать бóльшим благом, если направить его в нужное рус…

Договорить Пласиду не дал внезапно обрушившийся на ресторан гул мужских голосов. Радостный басовитый рев заставил всех посетителей испуганно вздрогнуть и засуетиться в поисках источника шума.

Он доносился из глубины того самого коридора.

Хелена тихо хмыкнула. С любопытством она осмотрела поочередно всех оставшихся за столом: недоумевающий отец, замерший со вскинутой во время разговора рукой; Жислен – тот старался выглядеть спокойным, но на лице его сразу отразилась тревога; Аглае, распахнувшая в испуге глаза и казавшаяся оттого еще более круглой; Камилла, поджавшая дрожащие губы, будто готовая вот-вот сорваться. Камилла резко вскочила со стула и, подхватив пышные юбки, побежала к кабинкам. Ее родители, извинившись, последовали за ней. Постепенно все больше людей подтягивались к источнику возгласов, из-за чего в коридоре образовалась небольшая толпа.

– Полагаю, нам не стоит оставлять наших спутников: все они выглядели очень обеспокоенными.

– Если вы так считаете, отец, то разумеется.

Хелена позволила отцу взять себя под руку, и они направились к проему, из которого девушка вышла всего несколько минут назад.

Пласид, придерживая дочь ближе к себе, быстро скользил между чужими локтями и юбками. На секунду у Хелены захватило дух. За несколько мгновений перед глазами пронеслись десятки лиц, потом ее развернули, и она наконец увидела своих знакомых. Месье и мадам Пэти замерли за Камиллой, сжимавшей в ладонях край шторы. Тонкая полоса света будто рассекала ее лицо надвое. При появлении Пласида с дочерью вся семья повернула головы, и в глазах Камиллы мадемуазель де Фредёр увидела назревавшие слезы.

В кабинке вновь загудели какие‑то мужчины, и девушка раздвинула занавесь.

Воздух мутноватый и сладкий от табачного дыма, всюду лица солдат, пьяные и взбудораженные.

Эмиль стоял спиной ко входу, расправив плечи и с силой сжав в руках трость. Он закрывал собой овальный красного дерева стол, заставленный все теми же закусками и кружками пива. Сидящие одобрительно уставились на Эмиля, а в самом центре столешницы…

«Ну конечно же».

Покерная рулетка.

– Эмиль, что ты здесь делаешь?!

Юноша вздрогнул и резко обернулся. За его фигурой Хелена различила кипу мятых купюр и гору разноцветных фишек. Эмиль улыбался, стараясь быть привычно приветливым. Потом внутри него будто что‑то надломилось.

С грохотом упала на пол львиная голова, пальцы зацепили стопку с деньгами, и тысячи франков рассыпались по полу. Вслед за этим ноги Эмиля начали подкашиваться. С каждой секундой в его улыбке сквозило все больше боли.

– Камилла…

И молодой человек разрыдался. По его красному лицу беззвучно сыпались крупные прозрачные градины, а кожа покрылась некрасивыми складками. Он смотрел на сестру, и уголки его губ были все также приподняты, но вместо смеха горло издавало только рваные громкие выдохи.

– Прости, Милли. Но я не могу остановиться.

Момент духовного единения близнецов оборвался: Камилла резко закрылась руками и поспешила спрятаться за родителями. В кабинку устремились зеваки, не сумевшие что‑то увидеть за чужими спинами. Но Эмиль не вставал. Он склонил голову до самой груди и, продолжая сотрясаться плечами, перебирал пальцами пару банкнот – то немногое, что осталось на полу.

Солдаты галдели уже с издевкой, гости громко возмущались, а месье и мадам Пэти пытались успокоить дочь. Но Хелена этого уже не слышала – подхватив юбки, она незаметно выскользнула на улицу через центральный вход.

Стоя рядом с вывеской, она наблюдала, как тускнеет солнце. День, быстро пролетевший за прогулкой, близился к завершению.

На сердце Хелены было тихо и спокойно. Сделав несколько глотков свежего воздуха, она развернулась и перед тем, как вернуться в ресторан, задумчиво отметила:

«А ведь я угадала».

Аркан XI

Камилла всегда чувствовала, что рождена для жизни в достатке и роскоши, хотя ей никогда не удавалось этого объяснить. Просто еще с детских лет для нее это стало подобием аксиомы.

Этот ребенок будто попал в собственную семью по ошибке – иначе сложно было объяснить врожденное сибаритство. Пушистые детские локоны просили шелковых лент, а руки были слишком нежными для грязной домашней работы. Из ее опрятного, но скромного облика никогда не уходил диссонанс. Будто даже грубоватой ткани передалось ощущение: она на этой коже – лишняя.

Трепля круглые румяные щечки, соседи говорили семейству Пэти, что их дочь подобна принцессе, но те и сами прекрасно все видели. Только миловидность Камиллы не вызывала в них гордости – в голубых глазах Жислен видел для себя недоумение и даже укор. «Почему мы не можем жить богато, если на роду мне написано одеваться в пурпур? Разве ты совсем ничего не можешь здесь сделать?» – Вопросы, которые вечно крутились у него в голове ее голосом. Но разве он не мог?

Довольно быстро девочка поняла: лучшее, что она может сделать для улучшения своего положения – стать завидной невестой. Однако ее попытки работы над собой всегда были довольно спорны. Видя проезжающий мимо дорогой экипаж, она высматривала за шторами лица аристократок и пыталась понять, как те держатся на людях. К одиннадцати годам Камилла уже научилась с томным видом возлежать на кровати, но все еще не знала, как пришить пуговицу.

– Знаешь, братик, я вот думаю, как было бы здорово, найди мы у нас под яблоней клад, – часто размышляла маленькая Милли, лежа на траве рядом с Эмилем. – Мы бы продали все эти старинные монетки, а потом накупили всего, чего пожелаем. Скажи, было бы миленько?

Эмиль лишь кивнул. В жаркие июльские дни мальчику хотелось просто молчать, подставлять лицо свету и слушать бесконечную болтовню сестры.

– Я мечтаю разбогатеть и купить себе платье, похожее на тортик! А еще песцовую шубку, чтобы красиво поднимать ее ворот, как та барышня, которую мы недавно видели, помнишь же? – Камилла приподняла голову. Не заметив реакции, она обиженно скривилась и толкнула брата локтем. – Ты меня никогда не слушаешь. И вообще, вот у меня есть очень хорошая мечта, а ты будто и не мечтаешь ни о чем совсем. Во всяком случае, я еще ни разу от тебя ни о чем подобном не слышала.

– Наверное, я мечтаю, чтобы каждый день был таким же чудесным, как сегодняшний.

Эмиля нельзя было назвать человеком пассивным, что доказывали те неприятности, в которые он бездумно и очень охотно ввязывался. Скорее, он был беспечным и инфантильным, что на момент их одиннадцатилетнего возраста еще не составляло весомой проблемы. Да и жизнь в деревне мальчику искренне нравилась: в общении с остальными детьми из села не нужно держаться выученного почтения, а собираясь на улицу – надевать на себя кучу помпезной, но столь неудобной одежды.

В детстве ему удалось ощутить эту свободу, кружащую голову, почти пугающую своей необъятностью. Когда стоишь посреди залитого утренним солнцем поля, а вокруг ни души, и лишь из леса доносится шепот деревьев.

Не имеющие последствий драки за право прокатиться на чьей‑то телеге, поиски птичьих гнезд на непрочных древесных ветках, содранные во время поимки соседского гуся колени – все это дарило ему чувство простого приземленного счастья и причастности к жизни.

Круглогодичная греза омрачались лишь мыслями о сестре. Эмиль, не перенявший ее великосветского обаяния, испытывал сходные родительским чувства: Камилла выглядела жительницей роскошного богатого иномирья. Он испытывал близкую к отцовской, пусть и не до конца осознаваемую вину.

Брату с сестрой странно было наблюдать друг за другом. Для Милли, в свои одиннадцать существующей в вечной тоске по городской жизни, Эмиль был слишком простодушным, не имеющим никаких планов и мечт. А в восприятии Милу сестра иногда представала плаксивой брюзгой, пытавшейся перенять чужую судьбу.

И все же они невероятно дорожили родством. Ровно настолько, насколько ценят друг друга люди, проведшие вместе всю жизнь с самого первого дня. Камилла прекрасно знала, что, будь она чем‑то расстроена, брат бросит все свои глупые игры и придет поддержать. Эмиль довольно быстро заметил, что сестра вполне способна ребячиться с остальными детьми, если он позовет ее сам. Близнецы стояли по разные стороны зеркала и были близки, насколько позволяло стекло между ними.

– Рано или поздно в меня влюбится какой‑нибудь принц, и я уеду далеко отсюда. Ты разве не будешь по мне скучать, братик?

– Конечно, буду. Но разве это нас с тобой разлучит?

В том, что будущий брак Камиллы будет успешным, никто не был уверен. Но все очень надеялись. Дети предчувствовали, что пути их в конце концов разойдутся, но это казалось чем‑то далеким. Риск разъехаться по разным городам или странам воспринимался как жизнь по разные стороны улицы: в любой момент они могут отказаться и вновь начать спать в одной комнате.

Однако ощутить физическую разлуку им так и не пришлось. Жислен, окончательно сломленный ощущением загубленной жизни детей, в одночасье продал их дом в Альмон-ле-Жюни. Затем переехал с семьей в один из самых дешевых районов Парижа с целью вложить куда‑нибудь оставшиеся деньги. Они заселились в квартал, расположенный близко к Ле-Аль [25] – месту, которое спустя несколько лет хлестко обзовут чревом [26]. Квартира находилась в отдалении от возведенной Бальтаром [27] баталии застекленных коробок.

Играть брату с сестрой было негде: район представлял для детей довольно небезопасное место – в газетах то и дело появлялись заметки о том, как кто‑то в районе Ле-Аль был ограблен или даже убит. Днями напролет они сидели в одной и той же комнате в ногах Аглае, которая постоянно то шила, то вышивала, но ее работа будто и не двигалась вовсе.

Постепенно мать с дочерью приобрели то постоянно апатичное и тоскливое настроение, которое приходит в ситуациях беспросветной бедности.

Эмиль все чаще отпрашивался побегать по лестничным клеткам – более остальных угнетенный своим бездействием, он искал возможность хоть где‑то восполнить чувство легкости и движения. Категоричные запреты матери сменились со временем вялыми отрицаниями. Однажды она наконец отпустила его погулять. Из окна Аглае видела, что из дома Эмиль и правда не выходил. Она успокаивала себя этой мыслью, пока находилась в постоянном ожидании новостей от мужа.

Особенно подверженной влиянию атмосферы оказалась Камилла: спустя всего несколько дней она уже походила на одного из тех чахоточного вида детей, которые всю жизнь провели в затхлых чуланах. Щеки, еще совсем недавно румяные, приобрели зеленоватый оттенок, под глазами залегли тени. Предложения брата вместе побегать она отвергала, как и во время жизни в деревне, но отказы стали особенно твердыми. Теперь у Милли просто не было на игры никаких сил.

Еще никогда девочка не чувствовала себя столь несчастной: бедность душила, а ощущение неосуществимости мечты заставляло ежеминутно чувствовать жалость к себе.

Между близнецами внезапно разверзлась пропасть. Еще недавно самые близкие люди, теперь они были слишком заняты осмыслением их положения. Когда Камилла и Эмиль, уже сидя на своих кроватях, встречались взглядом, они понимали, что говорить им попросту не о чем, – дети будто стали друг другу чужими. Все изменилось совершенно внезапно – в одну из ночей Камилла проснулась от настойчивого горячего шепота:

– Милли! Милли, вставай, сейчас родители уже проснутся.

Она с трудом разлепила веки и увидела брата, который сидел на полу в изголовье ее кровати. Даже сквозь плотный мрак было заметно его волнение. Увидев, что сестра проснулась, Эмиль с жаром всунул ей что‑то в ладонь и со словами: «Спрячь, чтобы родители не заметили», – скользнул под свое одеяло.

Не разбирая, что именно у нее в кулаке, Камилла засунула что‑то шершавое под тюфяк и снова провалилась в сон. Пока сознание затуманивалось, она не успела подумать о сути случившегося.

Проснувшись, девочка долго не могла уразуметь, приснился ей ночной диалог или же она видела его наяву: в поведении брата не было и намека на причастность к той сцене. Впервые Милли столкнулась с сомнением – реален ли начавшийся день.

Улучив минуту, когда Аглае вышла из комнаты, девочка наконец скинула с кровати все постельное белье вместе с тюфяком. На одной из ссохшихся деревянных досок змейкой свернулась тонкая золотая цепочка.

В тот день Камилла впервые выбежала на лестницу вслед за братом, когда тот отпросился у родителей. Стоило двери захлопнуться за спиной, как голова сразу закружилась от ударившего в нос зловония, гораздо более резкого, чем запахи в комнатах, но девочка, через силу сглотнув, подавила рвотный позыв. Схватив Эмиля за запястья, она задала единственный вопрос: «Милу, откуда?»

Оказалось, что в подвальных комнатах несколько беспризорных детей устроили жалкое подобие казино, организовав его по собственным представлениям о местах подобного толка. Черпая сведения из чужих рассказов, они воплотили в реальность возможность играть на деньги и ценности иного характера. Располагая крадеными на рынке вещами, беспризорники плохо осознавали их реальное достоинство, и потому на старый походный нож могли играть наравне с чьими‑то золотыми серьгами. Наиболее важной здесь была не стоимость выигранной вещи – ее в любом случае затем выхватывали из рук беспризорники постарше или забирали себе родители, игроки редко могли извлечь из нее выгоду. Главное – чувство азарта, возможность недолго распоряжаться дорогими безделушками.

В течение довольно долгого времени Эмиль лишь наблюдал за тем, как остальные ребята, бездумно выкрикивая жаргонизмы картежников, бросают взбухшие от сырости карты прямо на землю. Милу не выводил тактик, что обрекли бы его на успех. Он вбирал в себя ощущение секундной роскоши, возможности мгновенно стать богачом и разориться обратно.

– Эй, белобрысый, дальше собираешься отсиживаться? – однажды спросил у Эмиля один из мальчишек. – Сегодня натащили много блестящих безделушек, тебе разве совсем нет дела?

– Да ош-штавь ты его! У него по ходу паук на потолке [28], ничего в богатштве не шмышлит, – выкрикнул другой с деловитым видом, и вся их компания засмеялась. – Бито! Всё, отдавайте мне ту золотую рогатину, я выиграл!

Второй мальчик выхватил из общей кучи гнутую оправу очков и торжественно потряс ей над головой. Еще немного повертев выигрыш в руках, он плотно обмотал его бечевкой и сунул в карман.

– Ты не прячь надолго, я эту штуку себе на пояс собирался повесить! Милс! – обратился другой член их игрального общества. – Ты в своем углу мхом порасти успел или как? Играть собираешься?

Эмиль полвечера чувствовал, как у него горит лицо. Несколько раз он порывался подняться и подбежать к остальным, но странное внутреннее оцепенение не давало этого сделать. От волнения руки мальчика стали влажными. Скользя пальцами по липким ладоням, он особенно четко прощупывал каждую линию. Ему действительно хотелось хотя бы попробовать сыграть, но он подсознательно чего‑то боялся.

– Н-но… – Эмиль протянул руки перед собой и, глядя на них, почувствовал себя особенно грязным. – Но я не знаю правил. И у меня с собой ничего ценного нет.

Остальные мальчики одобрительно загудели и стали хлопать по полу около себя. Круг из сидящих слегка расступился, и у карточной кучи сразу освободилось еще одно место. Путей к отступлению не осталось. Милу, собравшись с силами, поднялся.

Пока он робко шел к кругу игроков, все принялись перешептываться. До мальчика доносились отдельные выкрики «Фаро» [29] и «Да пусть попробует, вдруг повезет». Один из ребят достал из самодельной сумки еще одну колоду, и когда Эмиль присоединился к компании, все уже было готово к игре.

Впоследствии у юного Пэти неоднократно была возможность понять, что «Фараон», в которого они тогда играли, – лишь жалкая пародия на исконный вариант, в котором приходилось оставаться наедине с крупье. А еще – с собственной удачей, ведь только от нее зависело, с какой стороны выпадет нужная карта.

– Так на что играть будешь? – спросил негласный лидер шайки. Мальчик обладал на удивление крепким, переходящим в полноту телосложением, вызывающим у остальных смесь уважения и легкого страха.

– Я же сразу сказал, что сегодня у меня с собой ничего ценного нет.

– Как это нет? – Все тот же юнец больно сжал лодыжку Эмиля и слегка ее приподнял. – Хорошие башмаки, их поставь. Повезет – унесешь обратно, какая разница?

Ботинки имели потрепанный вид, но кожа не утратила прочности.

«Если все‑таки проиграю, скажу, что какой‑то незнакомец отнял и сбежал. Родители ведь не будут искать вора по всему рынку? А я по лету и босиком похожу, все одно дома сидеть».

Внезапно почувствовав в себе волну решительности, он поставил ботинки рядом с горкой других вещей.

– Бери гайку или какую‑нибудь пуговитшу, штобы на карту пош-штавить, – вновь отозвался мальчик, заполучивший очки.

Не сводя взгляда с советчика, Эмиль кивнул и оторвал от жилета пуговицу. Рассеянно осмотрев разбросанные вокруг карты, он невольно остановился взглядом на изображении кудрявой, окруженной сердцами блондинки. Маленький деревянный кружок закрыл одно из двух румяных, но кажущихся печальными лиц.

Эмиль не мог разобраться, гложет ли его вина перед сестрой или испытываемая к ней жалость. Уже в который раз он несправедливо оставлял Милли тосковать одну несколькими этажами выше. Но разве могла она почувствовать себя счастливой в подобном обществе? Нет, разумеется. И в голове обрывался вопрос: есть ли вина Милу в том, что он пытается барахтаться в зловонном омуте, пока сестра беспрерывным унынием погружается в ил?

«А этими играми, интересно, можно вытащить Милли отсюда? Вдруг у отца ничего не выйдет, а я бы смог… если приноровиться, конечно, и с другой компанией».

– Стеф, ты уже один раз выиграл, так что метать будешь. Дай отдуться.

Беззубому мальчику перебросили вторую колоду, и тот аккуратно пересчитал карты, все так же обращаясь к Эмилю:

– Ты в «Фараоне» не шоображаешь, так што пояшняю: я переташую и ш-шниму шоду. – Стефан указал на верхнюю карту. – А потом начну метать. Ешли шправа от меня выпадет, то жабираешь манатки обратно, ешли шлева – они идут в банк. Выигрывает тот, у кого карта на дне окажалашь. Он может шебе што‑то жабрать. Шечешь?

– Вроде секу, спасибо.

С невольным вздохом Эмиль отметил, что остальным мальчикам, в сущности, терять нечего: все они поставили на краденые вещи, которые было не жаль проиграть. А вот с башмаками расставаться было бы обидно.

«Пол, если подумать, совсем не холодный, а если еще попривыкнуть…»

Карты заметались в разные стороны. Эмиля окружили десятки пестрых картинок: красные, черные, все они смешивались перед глазами. Кто‑то уже в сердцах чертыхнулся. Сидящий рядом радостно ударил себя кулаком по ноге. Сколько все это длилось? Едва ли больше минуты, но Эмилю та партия показалась вечной. Волнение все сильнее захлестывало его, но тут…

– На даму червей кто штавил?

Внутри все замерло. Мальчик споткнулся о собственную тревогу и теперь не понимал, что происходит. В оцепенении он махнул рукой и уставился на свою пуговицу. Владение парой обуви внезапно показалось небывалой роскошью.

– Белобрысый, так ты и выиграл вроде? С первого раза? Стеф, а ты ему не поддавался там?

– Ты не веришь в мою чеш-шношть? – Метальщик приподнялся с пола с угрожающим видом. – Шлышь, ешли играть не умеешь, на меня валить не надо, шечешь?

– Так! – рявкнул крупный мальчик. – Не бить морды в нашем игральном заведении, иначе выметайтесь. А ты, – обратился он к Эмилю, – живее бери из банка побрякушку, или ждешь, пока ее торжественно поднесут?

С испугом кивнув, мальчик судорожно схватил ботинки и первую попавшуюся вещь из награбленных, а потом побежал к выходу. Ему стоило остаться и играть дальше, но страх, что компания внезапно передумает и отберет выигрыш, гнал его к выходу. К родительским комнатам, воздух которых в сравнении с подвалом казался приятным и свежим.

У самых ступенек Эмиль обернулся и пересекся взглядом со Стефаном – тот продолжал стоять над усомнившимся в его честности игроком. Первый в жизни Эмиля крупье, провожая его, улыбнулся.

* * *

Камилла сжимала в кулаке цепочку, и глаза ее блестели от радости. Она слушала торопливый сбивчивый шепот брата о том, что ему, очевидно, неимоверно везет. Что он выиграет ей еще огромное множество красивых дорогих украшений, а потом они все переедут в большой чистый дом, и Камилле вовсе не обязательно будет разлучаться с семьей и выходить замуж. Впервые за время переезда в Париж девочка вновь почувствовала с братом душевную близость. Их отдаление друг от друга показалось лишь предтечей счастливой безбедной жизни, которая наступит уже совсем скоро.

– Думаю, удача меня любит. – Милу простодушно пожал плечами. – Ведь нам должно было повезти хоть когда‑нибудь, так почему не сейчас?

Эмиль подошел к сестре и крепко сжал ее в объятиях. Его руки неприятно оттянули волосы Камиллы, а в углу проползла сороконожка, при виде которой девочке захотелось взвизгнуть и убежать. И все же они продолжали стоять, не двигаясь. В ту минуту они чувствовали себя в безопасности, как никогда раньше.

За оставшиеся две недели Эмиль успел выиграть заколку для волос со стеклярусом и вышитый золотой нитью платок. Из дома пропали отцовский охотничий нож и старый фарфоровый чайник, но исчезновение списали на переезд. Как только удавалось заполучить свободную от материнского взгляда минуту, Камилла цепляла на себя украшения и утыкалась носом в белую накрахмаленную ткань, еще сохранившую отголоски чьих‑то духов. Девочка казалась себе самой богатой и счастливой девушкой Франции и была готова смириться со всеми имеющимися проблемами.

Эйфория оборвалась слишком внезапно. Эмиль, обычно успевавший вернуться домой до времени прихода отца, отчего‑то задерживался. Когда за окнами стемнело, родители стали тревожно шептаться. Аглае с волнением говорила Жислену о каждодневных прогулках сына по дому и уже озвучивала самые страшные предположения. И без того пребывавший в постоянных переживаниях, месье Пэти вынужден был мягко приводить жену в чувство. Хотя самому уже который день хотелось запереться в пустой комнате и до хрипоты разрыдаться.

Милли сидела напротив окна и с любопытством прижималась к стеклу лбом. Летние ночи всегда по-особенному густы, отчего она видела свое отражение куда лучше, нежели происходящее на опустевшей улице.

Она слегка откинула голову и всмотрелась в часы за ее спиной: уже начало одиннадцатого. Камилле впервые разрешили не ложиться так поздно, и осознание внезапно накатившей «взрослости» приятно защекотало внутри. Девочка широко зевнула и, подышав на окно, нарисовала поверх мутного пятна домик, а рядом коряво изобразила их с братом. В отличие от родителей, она была уверена, что с Эмилем все хорошо. Наверняка ему повезло особенно сильно, и теперь он не знает, как незаметно пронести полученные сокровища мимо родителей. Ведь ничего страшного среди других мальчишек с ним случиться не могло, правда?

Домик перед глазами постепенно бледнел, а их с Милу улыбки, поплыв, уже не выглядели такими веселыми. Девочка попыталась исправить рисунок пальцем, но в итоге окончательно его испортила. Она слишком сильно надеялась, что, в отличие от отца, брат сможет изменить что‑то, и потому боялась даже на секунду допустить мысль, что ошиблась.

– Камилла, ну-ка живо отправляйся в постель! Мы не досмотрели, а ты и рада! – Из-за волнения голос матери дрожал. Не слушая вялых возражений, Аглае сама положила дочь в постель и, даже не дав переодеться, накрыла одеялом с головой.

В обволакивающем теплом мраке она уснула почти сразу, но совсем скоро проснулась от резкого шума.

– Сидел на лестнице первого этажа… Даже зайти боялся, – в дверях заявил Жислен, держа сына за воротник. – Видимо, собирался и ночевать там же.

Мальчика отпустили, и тот принялся робко теребить рубашку. Но стоило Аглае зажечь свечу, как Эмиль зажал руками лицо и осел на колени. Женщина неловко подбежала к нему и попыталась отнять ладони, однако, вырвавшись, мальчик подбежал к кровати сестры и вцепился ей в руки.

– Милли, я… Мне в этот раз не совсем повезло, но, обещаю, я…

Сонная Камилла будто внезапно проснулась. Брат продолжал что‑то горячечно бормотать, но она уже его не слышала. Камилла ошарашенно смотрела Эмилю в лицо. А точнее – на его беспросветно залитый кровью глаз, недалеко от которого, в области виска, уже наливался синяк. Голубая радужка, словно круглый кристалл, плавала в красном озере. Мальчик все шептал, что в следующий раз все получится и что в этот раз не удалось забрать выигранные вещи.

Выдавив из себя кривое подобие улыбки, он уткнулся лицом в сложенные на кровати руки сестры, и та почувствовала, как по костяшкам ее пальцев стекают горячие капли.

Спустя шесть дней семья Пэти, дабы оградить сына от общества местных детей, перебралась на чердачный этаж дома, находящегося в менее сомнительном месте. Глаз Эмилю пришлось залечивать в обществе покашливающей старушки и двух ее дочерей – старых дев со следами оспы на лицах. А меньше чем через месяц из раскаленной солнцем квартирки, где приходилось ютиться всемером, члены семейства Пэти переехали в довольно престижный район.

Жислену таки удалось удачно вложиться в покупку акций открывшейся табачной фирмы. Одними из первых ее учредители решили поставить производство на поток вслед за английскими фирмами. Во Франции о сигаретах тогда слышали разве что бывшие в Крыму солдаты да горстка коммивояжеров. В эпоху, когда еще не знали о способности курения превращать легкие в почерневшие ошметки, идея заработать на нем была невероятно заманчивой. Месье Пэти это почувствовал. Однако спустя пару лет, когда он уже выкупил у партнеров весь контрольный пакет, Жислен стал стыдиться отсутствия высшего образования и невежественности во многих бумажных вопросах. Он казался очень недоверчивым и осторожным; перед заверением документов мужчина перепроверял их сразу с несколькими юристами. Удивительно, но это помогало ему держать семью на плаву.

Наконец, квартиру сменило небольшое, но нарочито роскошное имение, из окон которого были видны очертания Люксембургского сада. Укутанные утренней прохладой комнаты теперь каждый день заполнялись запахами свежего хлеба, который заказывала в ближайшей пекарне их первая наемная горничная. Эмиль с того времени не играл, да и причин этому, казалось бы, больше не было – семья окунулась в достаток, и драгоценности в доме появлялись совершенно законным путем.

Что было закономерно, быстрее остальных к новой роли привыкла Камилла: пока брат продолжал путаться в вилках, а мать тщетно пыталась уследить за столичной модой, Милли уже научилась кокетливо распахивать веер. Лучше многих урожденных дворянок она праздно откидывалась в кресле, знала все парижские сплетни и с одного взгляда могла сказать, насколько сведущ кондитер, украшавший пирожные. Но несмотря на появившуюся беззаботность, сквозь года девушка пронесла тот цепенящий ужас, который она испытала в ночь, когда избитый брат рыдал рядом с ее кроватью. А еще – чувство легкой вины, ведь в итоге все наладилось бы и без подобных жертв со стороны Милу.

Осознание, что проблема никуда не ушла, наступило к семнадцатилетию близнецов, когда по окончании колледжа Эмиль поступил в общий лицей. Вместо писем об успехах сына на имя Жислена приходило множество донесений об игральных долгах; в светском обществе начали ходить самые невероятные сплетни. Никто из Пэти не видел молодого человека за игрой лично, из-за чего вернувшаяся проблема доходила до них лишь в виде слухов.

Впервые в жизни Камилла столкнулась с ощущением собственной беспомощности. В первые месяцы переезда она не задумывалась о том, чтобы как‑либо помогать родителям, довольствуясь положением жертвы обстоятельств. Теперь же девушка искренне хотела повлиять на жизнь брата, только не знала, как. Камилла не понимала, в чем смысл игр на деньги, если это – уже не попытка выбраться из нужды.

Когда Эмиль вернулся на каникулы, ничто в его поведении не выдавало причастности к слухам. Лицо сохраняло выражение наивного счастья, а при попытках поговорить об азартном увлечении юноша отшучивался и старался перевести тему. Родителям он рассказал историю о том, как однажды переборщил с выпивкой и согласился сыграть лишь из-за упрека в отсутствии мужества. Камилла нисколько в это не поверила.

Пусть за все время, проводимое с братом, он ни движением, ни жестом не показал внутреннего смятения, Камилла чувствовала, что он слишком многого не рассказывает. Это ее расстраивало и даже злило, ведь тревожные мысли не давали наслаждаться жизнью, о которой она мечтала.

Решение проблемы появилось внезапно. Такие события и зовут превратностями судьбы.

– Гадалка из дворянского рода? Такое разве бывает? – переспросила Камилла, вяло крутя в пальцах новый кулон. – Странненько, я думала, их всех давно сожгли.

– Я бы не говорила, не увидь этого своими глазами, Милли! – Аглае восторженно всплеснула руками. – Если бы не та мадемуазель, Джозетта по-прежнему бы страдала от измен мужа! Теперь я совершенно уверена в ее способностях!

– А она примерно моих лет, эта провидица? Может, нам стоит пригласить ее на пикник, как думаете?

– Обязательно позовем, если мадемуазель успеет оправиться. – В ответ на вопросительный взгляд дочери мадам Пэти пояснила: – Во время нашего визита провидица лишилась чувств. Вышло ужасно неловко! Но, согласись она присоединиться к нам, возможно, мы бы сгладили эту неприятную ситуацию.

– Не рассчитывайте особо, маменька. – Камилла с тем же скучающим видом застегнула цепочку на шее. – Эти дворяне – ужасные гордецы.

Рассказ матери о сбывшемся предсказании Камиллу увлек, но очаровываться даром какой‑то девицы раньше времени она не планировала. Впечатлительная и доверчивая от природы, после нескольких лет светской жизни Милли постаралась взрастить в себе равнодушие и скептицизм, столь популярные у высших слоев. И все же суеверность, свойственная всем деревенским, не дала ей пропустить рассказы матери и дяди мимо ушей.

Сложно сказать, чего Камилле хотелось сильнее: публично доказать шарлатанство гадалки или же воочию узреть волшебство. В любом случае, еще никогда она близко не общалась со сверстницами, не относящимися к семьям нуворишей. Предстоящая встреча вызывала в животе легкий холодок беспокойства.

Уже сидя в прогулочной лодке, Камилла впервые увидела мадемуазель де Фредёр, невольно пробежалась по ее облику оценивающим взглядом и отметила свое преимущество: провидица была невысокой девушкой с мелкими чертами лица и тонкими, поджатыми от заметного волнения губами. Лиф роскошного платья из-за отсутствия бюста местами топорщился под накидкой; а в тусклом взгляде и выступающих скулах сквозило что‑то болезненное.

Внезапно обнаружившиеся схожие вкусы значительно сгладили первое впечатление. Оказалось, что с дворянкой тоже можно беззаботно болтать о дамских журналах и моде. О своей нелюбви к высокопарным книгам Хелена говорила уверенно и спокойно, вызвав уважение остальных девушек, стыдившихся нелюбви к чтению. Мадемуазель де Фредёр не чванилась и не выказывала разницу в происхождении, и потому довольно быстро Камилла прониклась к ней симпатией. А чуть позднее ненароком столкнула ее с лодки.

Хелена отчего‑то совсем не барахталась. Послушно рухнула в воду и почти сразу перестала подавать какие‑либо признаки жизни. Молодые дамы испуганно завизжали; гребцы неловко повставали с мест, сжимая в руках весла и не зная, стоит ли отогнать ладью подальше или самим броситься за утопающей.

Мадемуазель Пэти не испытывала и толики вины за случившееся, да и в целом не придала инциденту значения. Он наверняка забылся бы почти сразу же, не стань именно Эмиль тем, кто полез за девушкой в реку.

Камилла оглянулась на плоскую, украшенную цветами шляпу, которую уносило течением, когда услышала громкий плеск со стороны берега. Невольно подскочив, она с замиранием сердца увидела, как светлые волосы брата скрылись под водой и вновь показались уже в считаных футах от нее. К груди он с привычно радостным видом прижимал Хелену, походившую на неподвижную куклу.

– И как тебе мадемуазель де Фредёр? – спросила девушка несколькими часами позднее. В ожидании, пока родители распрощаются с последним гостем, она слонялась вокруг брата. – Только мне интересно, как у нее получилось предсказать тот маленький пожар? Просто в голове не укладывается! Милу, что думаешь?

– Мне она показалась милой, – с улыбкой отозвался Эмиль. – Приятная девушка, но очень скромная.

«Так ведь брату эта гадалка понравилась!» – подумала Камилла почти с восторгом. Она вновь заглянула ему в лицо в попытке увидеть подтверждение мысли, однако не заметила ничего сверхъестественного.

Все же девушка не стала отказываться от предположения, а потому с первого дня знакомства с Хеленой принялась выискивать в поведении брата следы сердечных метаний. Ей слишком хотелось поверить во внезапно вспыхнувшее между ними чувство, ведь это могло бы решить проблему Эмиля. Если юноша с такой готовностью бросился ради мадемуазель де Фредёр в реку, возможно, в ухаживаниях за ней он удовлетворит свою жажду риска? Или, женившись, и вовсе остепенится, оставив азартные игры в качестве приятного воспоминания ушедшей юности?

«Даже если брат не перестанет играть, – подумала Камилла, вспомнив чопорное лицо Хелены под шляпой, – со своими пророчествами она хотя бы узнает, как его от этого пристрастия избавить».

Аркан XII

Вальяжно раскинувшись на диване, Хелена уже с четверть часа любовалась позолотой на картах. Девушка все же обзавелась гадальной колодой в надежде, что однажды во всем разберется и избавится от нужды выдумывать свои предсказания. Однако несколько вялых попыток вернуться к чтению пособия пока не увенчались ничем. Хелену занимали только картинки – Таро заменили собой очередной модный журнал.

Прошло несколько дней после того, как их совместный ужин с семьей Пэти внезапно оборвался, но никаких писем от них не следовало. Череда сменяющих друг друга визитов наконец закончилась, и теперь девушка наслаждалась возможностью вновь погрузиться в негу безделья, из которой ее вырвали.

О проблемах Эмиля Хелена ни разу за это время не задумывалась. Они совершенно ее не интересовали и казались чем‑то далеким и мелочным. Зажмурившись, она попыталась представить, как юноша стоит ночью под ее окном, но картинка сразу же расплывалась.

«Как только эта глупая идея пришла ко мне в голову? Красивый роман…»

– Мадемуазель? – К Хелене робко подошла одна из молодых горничных. – Приехала та девушка, которая вас недавно навещала. Пустить?

– Пустите, раз она уже здесь, – ответила Хелена, пряча колоду в карман юбки. – Подайте нам чай и что‑нибудь легкое из сладостей, вряд ли визит продлится долго.

Служанка вежливо поклонилась и быстро исчезла в полумраке коридора. Вернулась она уже вместе с Камиллой и подносом в руках.

В облике мадемуазель Пэти было что‑то странное: несмотря на привычно помпезный наряд, у девушки будто отняли свойственный ей блеск. Она казалась одинокой и даже потерянной.

– Добрый день, провидица, – поздоровалась гостья на удивление тихо, – извините, что так внезапно нагрянула.

– Наверное, на то были причины? – спросила Хелена.

Вместо ответа Камилла кивнула и скромно присела на диван рядом с Хеленой. Служанка предложила девушке чай, и та молча вцепилась в чашку.

Мадемуазель де Фредёр приподняла голову и принялась выжидающе смотреть на Камиллу. Та не поднимала взгляда от плавающих в заварке листочков.

– Как поживает Эмиль? – не выдержав, спросила хозяйка дома. – Удивительно, что вы без него сегодня.

– Брат под домашним арестом. Родители даже из спальни не разрешают ему выходить, поэтому я приехала одна. Мне нужно было… – Голос ее резко дрогнул, и Камилла сделала большой глоток чая. – Я хотела поговорить с вами о произошедшем. Эмиль бы тоже очень хотел, но он не смог…

– Ах, он что‑то обо мне говорил?

– Он просил передать, ему очень жаль, что так вышло. Брат не хотел, чтобы вы видели его в тот момент, он до сих пор чувствует вину перед вами.

«Выходит, он никому не рассказал о том, что это я его надоумила? Как мило с его стороны».

Мысленно Хелена уже готовилась выслушивать слезливый рассказ о том, что Эмиль на самом деле хороший и что в пристрастии к играм нет его вины.

– Мадемуазель, прошу прощения?

Внезапно вновь появилась знакомая служанка. Ее лицо было смущенным и озадаченным.

– Мадемуазель, к вам еще кто‑то приехал.

– Так ведь больше некому? – искренне удивилась Хелена. – Это точно ко мне, а не к отцу?

Горничная подошла к недоумевающей девушке. Почтительно склонив голову, она прикрыла лицо ладонью и торопливо зашептала:

– Этот мужчина представился фамилией де Лабом. Он богато одет, но я заволновалась, так как ранее он никогда не наносил нам визитов. Может, мне передать ему, что вы сейчас не дома? – Она смяла в руках передник. – Он просил именно вас, поэтому господину де Фредёру я пока не сообщала.

– Зачем «сейчас не дома»? Разумеется, его нужно принять! – Хелена вскочила и принялась отряхивать юбку. – Нужно принести еще чайную пару и… – Девушка на секунду замерла, а потом с довольным прищуром добавила: – Мне нравится, как ты мыслишь, это редкость. Как тебя зовут? Кажется, я тебя впервые вижу.

– Элиа, мадемуазель, я племянница Лю…

– Поторапливайся, Элиа, о твоей семье я ничего не спрашивала.

Взбивая локоны, Хелена с силой сдавила виски в попытке взять себя в руки. Ладони уже увлажнились, но девушка продолжала тереть щеки, оттягивать уголки глаз, прохаживаясь по комнате. В ту ночь ей ничего не приснилось. Говорить было нечего, и она судорожно придумывала, как ей туманно ответить на все предполагаемые вопросы:

«О чем он может спросить? О деньгах или женщинах? Немного изменю то, что успела наговорить остальным, должно сработать. Лишь бы что‑то сложное выпытывать не начал…»

Хелена достала карты обратно и принялась судорожно перебирать их в надежде что‑нибудь вспомнить.

«Возможно, хоть рисунки помогут что‑то придумать, если потребуется… Это ведь будет полный провал».

– Провидица? Мы ведь хотели поговорить, это очень важно!

– Ваш разговор не станет менее важным через двадцать минут? – с раздражением спросила Хелена. – У человека, возможно, случилось горе! После этого я вас выслушаю.

Вернулась служанка в сопровождении мужчины лет сорока. Его волнистые бакенбарды переходили в бороду. На лице застыла растерянная, даже чуть нервная улыбка.

– Ох, месье де Лабом! – Поймав себя на разглядывании вошедшего, Хелена наконец обратилась к нему. – Столь много слышала о вас, приятно познакомиться лично!

Она подошла к гостю и с благодушным видом протянула руку для поцелуя. Пока тот прикладывался к ней губами, Камилла привстала с места для приветствия. Однако никто из присутствующих не обратил на нее внимания, и, чуть не плача, мадемуазель Пэти уселась обратно.

– Добрый день, мадемуазель провидица! Благодарю, что смогли уделить мне немного своего времени, я ведь понимаю, насколько отвлекаю вас от дел своим визитом.

– Ну что вы, не стоит беспокоиться. – В попытке скрыть волнение Хелена говорила на тон выше обычного и потому звучала слишком обходительно. – Я прекрасно понимаю, что мои гости часто сталкиваются с жизненными трудностями, которые приводят их ко мне.

Хелена прошла мимо дивана и устроилась в одном из кресел, жестом предлагая мужчине устроиться напротив. Из-за десятков разговоров, прошедших на этом месте, девушка почувствовала себя увереннее, когда вжалась в мягкую бархатистую спинку.

– Дело в том, что моя сестра… – Месье де Лабом усмехнулся, но затем согнулся на своем кресле почти вдвое и сделал неуютную паузу. – Она тяжело болеет. Никто точно не может сказать, чем именно, но она месяцами не встает с постели. Я не смею просить вас определить причину, вы ведь не врач, но, понимаете…

Комната стихла в немом ожидании, пока он продолжит. Камилла вытянула в напряжении шею. К щекам Хелены прилил жар. От осознания, что она должна будет что‑то сказать мужчине, девушка начинала нервничать.

– Понимаете, это слишком тяжело, когда месяцами ждешь хоть каких‑то вестей! Мы звали десятки врачей, но никто ничего не говорит! Мне нужно узнать хоть что‑то! Прошу, даже если она умрет, скажите, я готов принять любой исход!

Мужчина с мольбой посмотрел на Хелену сквозь слезную поволоку в глазах.

– Конечно, я сейчас попробую…

Мадемуазель де Фредёр с готовностью принялась тасовать карты. Внутренне она радовалась возможности не смотреть на это искорёженное болью лицо, а потому, отвечая, не отводила взгляда от стола.

Перед ней лежали карты с луной, каким‑то колесом в небе и десятью скрещенными мечами.

– Это удивительно, но совсем скоро ваша сестра…

«Ты же понимаешь, что она скоро сдохнет?»

«Что?»

У Хелены сорвался голос. В голове все заполнилось глухой плотной ватой. Девушка сглотнула и зажмурилась. Сильнее вжавшись в кресло, она вновь приоткрыла пересохшие губы.

– Ваша сестра скоро поправится.

«Никто так и не поймет, что с ней случилось».

– Ее болезнь таинственна, но…

«Глупая бесславная смерть».

– Исцеление будет таким же волшебным, поверьте.

«Не пройдет и двух месяцев, как ее будут жрать черви».

– Вам стоит радоваться, не каждого ждет подобное чудо.

«И ты сама приближаешь ее смерть тем, что сейчас открываешь рот».

Внезапно запястье Хелены больно сдавило. Это произошло слишком внезапно – секунда, две? Она не успела ничего понять, но спустя считаные мгновения очутилась в коридоре, прижатая к стене. Напротив нее тяжело дышала Камилла, лицо ее было красным и влажным.

– Зачем… Зачем вы соврали ему? – Мадемуазель Пэти пыталась говорить шепотом, но голос ее дрожал, и отдельные слоги звучали почти как выкрики. – Я по лицу поняла, что вы что‑то другое увидели, зачем? Тот месье был готов услышать любое предсказание, и плохое тоже. Он ведь… Он заслужил услышать правду!

От стоящей в коридоре прохлады Хелена постепенно стала приходить в чувства. Ничего не говоря, она медленно вдыхала сыроватый воздух, прижимаясь спиной к стене. Упреки Камиллы доносились откуда‑то издали, и из однородного потока звуков не удавалось составить ни единого понятного слова.

– Я хотела обратиться к вам за помощью, – продолжала Камилла. – Больше всего мне хотелось услышать от вас что‑то, что дало бы мне надежду. И я была уверена, что разозлюсь, если услышу плохое предсказание. – Губы мадемуазель Пэти дрожали, однако в содержании слов звучали несвойственные ей серьезность и твердость. – Но при виде того мужчины я поняла, что давший веру обман стал бы самым ужасным.

Во рту у Хелены растекалось ощущение накатывающей тошноты.

– У моего брата большие проблемы, понимаете? – Несколько секунд Камилла молчала, скорчившись, словно каждое слово дается с болью. – Он постоянно играет и не может остановиться. Я вижу, как его ломает, понимаете? – Дрожь в голосе девушки становилась все ощутимее. – Я не верю, что это мой Милу! Я так… я так хотела услышать от вас, что все будет хорошо, но, если бы вы меня вот так же обманули, я бы никогда вам этого не простила! Каждый заслуживает правды, особенно если при вранье вы даже держать лицо не умеете!

Легкие Хелены уже пекло рвущимся наружу гневом, в ушах снова стало звенеть. Ее злило, что Камилла не может почувствовать, как ей сейчас плохо. Как страшно понять, что голоса в твоей голове – чужие. Что собственное сознание укрывало в своих потемках врага.

«Безмозглая деревенская истеричка».

– Ваше заплаканное лицо выглядит так, будто его ошпарили кипятком, а вы говорите о том, как мне стоит держать свое?

Задетая столь резким упреком, Камилла испуганно вскинула голову. Волосы ее рассыпались, и Хелена увидела на оголившейся шее цепочку.

– Какая безвкусица. Не ожидала от человека, который любит все «миленькое» и «красивенькое». – Не до конца понимая, что делает, Хелена потянулась и сжала украшение пальцами. Звенья были тусклыми, местами потемневшими от времени. – Это ведь даже не золото. Брат уже проиграл ваши драгоценности?

– Да как вы смеете?!

Рот мадемуазель де Фредёр открывался, но голос не принадлежал ей, он доносился откуда‑то изнутри. Девушка чувствовала себя чревовещателем, а происходящее будто виделось ей во сне.

– Вы без приглашения заявляетесь ко мне домой, чтобы пожаловаться на жизнь, а потом лишь упрекаете меня. Так ли хорошо вы меня знаете? – Хелена подалась вперед и заметила на лице мадемуазель Пэти блестящие влажные следы. – Вы просто пытаетесь переложить на мой дар собственную беспомощность. Не моя вина, что Эмиль – пропащий картежник, а вы не хотите это признать. Это уже не моя забота, Камилла, я рассказываю, но не вытаскиваю людей со дна.

Мадемуазель Пэти колотило дрожью, по налившимся кровью щекам струились слезы. Закрыв руками цепочку, она набрала в грудь побольше воздуха и произнесла:

– Я думала, мы подруги. – Она громко сглотнула. – А вы оказались черноротой гадюкой.

В следующую секунду Камилла в голос разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Она вернулась в гостиную, а затем, прижимая к груди сумку, почти вылетела из дома. Издали до Хелены донесся грохот резко тронувшегося экипажа, а потом все затихло.

Девушка устало вздохнула и направилась к ожидающему месье де Лабому.

– Мадемуазель, с той девушкой все в порядке? – Мужчина встрепенулся при виде молодой хозяйки. Но когда та рухнула на диван, он заметно смутился.

– С ней все хорошо. Просто не всех ждет судьба, как у вас и вашей сестры. Не все готовы это принять.

– Это очень печально, но я все понимаю… Вы, наверное, были знакомы с той девушкой?

Пустым взглядом Хелена смотрела на стену перед собой. В висках постреливали отголоски стихнувшей боли, мысли переваливались, как жернова – медленно и скрипуче. Даже не посмотрев в сторону гостя, девушка отрицательно покачала головой.

– Нет. Она приехала ко мне сегодня впервые.

Месье де Лабом мысленно уже находился далеко от гостиной, в которой молодая гадалка изнывала от боли. Взгляд его оставался рассеянным, как и в момент, когда мужчина только зашел в дверь. Но теперь вместо тревоги он погрузился в приятные мысли и мечты о прекрасном будущем. Походив еще недолго по комнате, гость, так и не притронувшись к предложенному служанками чаю, сообщил, что должен откланяться.

Хелена вяло протянула руку для поцелуя и кивнула. Мужчина с искренней благодарностью поцеловал тыльную сторону ее ладони и вышел, не оставив в памяти девушки даже черт своего лица.

Оставшись в одиночестве, Хелена упала головой на валик диванной подушки. Спустя час она вернулась к исходной точке, в которой она предполагала провести весь день. Теперь не осталось и тени наслаждения леностью – мадемуазель де Фредёр чувствовала себя разбитой и измотанной, словно весь день проездила в экипаже по рытвинам какой‑нибудь сельской дороги.

Скривившись, Хелена отвернулась к спинке дивана и посильнее зажмурилась. Больше всего на свете ей хотелось крепко уснуть на пару дней. Чтобы, когда она проснется, в теле не осталось бы болезненной ломоты, а мигрень бы не крошила более мозг. Во сне Хелена искала панацею от всех скопившихся душевных проблем.

Подложив ладони под голову, девушка устроилась поудобнее. Даже найди ее спящей, Пласид, наиболее вероятно, отнесет дочь в постель. Так уже случалось неоднократно, если она засыпала здесь над одним из дамских журналов. Теперь же у нее и не нашлось бы сил подняться на второй этаж без чужой помощи – тело ощущалось клейким, непослушным и слабым. Готовясь заснуть, девушка глубоко и медленно выдохнула.

«…Что она скоро сдохнет?»

Ее живот резко скрутило. Хелена распахнула глаза, кончики пальцев похолодели, по спине поползла крупная дрожь. Все, что произошло с девушкой за последний час, обрушилось на нее осознанием, как вода через прорванную дамбу.

«Не пройдет и двух месяцев…»

Лежать на диване вдруг стало страшно. Она не могла заставить себя посмотреть на пасьянс, брошенный на столе. Мадемуазель де Фредёр раз за разом прокручивала в голове слова, что появились откуда‑то извне, и с каждым разом они пугали ее все больше.

«…Ее будут жрать черви».

По рукам что‑то ползло, что‑то ползло внутри них. Фантомное шевеление под кожей. Будто что‑то мягкое, теплое и влажное скользило по ее костям и по мясу. Паника охватывала Хелену все сильнее. Мадемуазель де Фредёр стала рвано дышать через рот, не находя сил подняться. Зуд на запястьях стал нестерпимым. Обливаясь холодным потом, Хелена взглянула на бугристые вены.

«Вырви их».

Комната зазвенела от истошного крика. Хелена вскочила и сразу упала на пол. Паразиты были не только на руках – ее тело кишело личинками, она чувствовала их даже в животе. Превозмогая подступившую рвоту, девушка впилась ногтями в диван. Личинки копошились в глазах и ушах, изнутри щекотали горло. По ее щекам текли слезы. Сейчас ее наверняка тут же вырвет.

Хелена наконец приподнялась, встала на ноги и ринулась в сторону кухни. Она не знала, откуда сверкнула в ней последняя искорка сил. В глазах темнело, но оставалось сделать всего несколько шагов.

– Налейте мне вина, живее!

Влетев на кухню, девушка, не глядя по сторонам, всем телом налегла на стол. Глубоко и быстро дыша, Хелена смотрела на двух служанок рассеянным взглядом. Те ошеломленно замерли на своих местах и уставились на нее в ответ.

Люси, наставлявшая недавно пристроенную племянницу, очнулась первой. Озадаченно сведя брови, она поставила на столешницу бокал и бутылку вина.

Как только вино наполовину наполнило бокал, Хелена схватила его обеими руками и залпом осушила. Следом молодая госпожа забрала у Люси бутылку и сделала несколько судорожных глотков.

– Мне страшно! Мне так страшно! – Не до конца избавившись от першения в горле, она начала всхлипывать. – Я даже стоять здесь боюсь, у меня ноги подкашиваются!

– Мадемуазель, наверняка вас переутомили эти визиты. – Люси попыталась аккуратно забрать из рук Хелены бутылку, пока взглядом выразительно указывала племяннице на потолок. Та растерянно кивнула и убежала. – Вы еще не до конца отошли после болезни, а гости нагрянули все разом. Давайте пройдем в спальню, и вы хорошенько отдохнете.

Спокойным, лишенным заботы жестом служанка придержала трясущуюся госпожу за руку, предоставив той точку опоры. Хелена почти с жадностью ухватилась за чужое плечо – так утопающий держится за спасительный сук.

С трудом им удалось добраться до спальни: несколько раз Хелена резко возобновляла рыдания, едва не валясь на пол, и Люси все с теми же формальными словами поддержки приходилось ее придерживать. Горничная не испытывала к девушке и толики сожаления, ведь видела в ней лишь избалованного ребенка богатого, но несведущего в воспитании родителя. И потому единственным чувством, обуревавшим эту женщину при виде очередного приступа слез, был студеный внутренний гнев.

Когда они вошли в комнату, постель уже была готова, а шторы – плотно задернуты. Элиа боязливо жалась в углу около двери с сорочкой в руках.

– Ну вот и пришли, наконец. – Люси едва не скинула на кровать свою ношу. – Сейчас вы выспитесь, и все пройдет. Когда проснетесь, сразу же прикажу на кухне приготовить ваши любимые крепы.

Хелена послушно подняла руки и позволила себя переодеть. В комнате было тепло, стояли столь знакомые запахи сладких масел. Спальня тонула в расслабляющем пурпурном сумраке. Стоило служанкам выйти, как мадемуазель де Фредёр опрокинулась на подушку и провалилась в сон.

* * *

Лишь на секунду Хелена успела взглянуть на десяток покосившихся бревен перед тем, как ее туго к ним привязали. Спину стало ломить, а запястья – печь от трения веревки. Груда поленьев рассыпалась бы при малейшей попытке на них опереться; Хелене приходилось постоянно перебирать босыми ногами, чтобы не повиснуть в воздухе.

– Не мучит ли провидицу жажда?

«Голос будто незнакомый».

Хелена удивленно подняла взгляд с собственных ступней. К ней обращалась рогатая женщина в накидке. Попытки рассмотреть ее лицо под плотным капюшоном ни к чему не привели – линии растворялись в окружавшей их тьме. Единственным, что бросалось в глаза, были губы. Черные и тонкие, они нитью растянулись в довольной улыбке.

Старательно щурясь, Хелена искала у незнакомки хоть клочок оголенного тела. У основания костра стояла та женщина, что и во всех предыдущих снах? Без вида ее родимого пятна сказать наверняка было почти невозможно. Хелена тщательно осматривала ее с головы до ног, но раз за разом видела все ту же накидку, кудри темных волос, губы и рога.

Наконец Хелена попросила ее развязать.

– Никто не спрашивал, нравится ли тебе быть связанной. – Незнакомка недолго помолчала, потом продолжила: – Находиться в центре всеобщего внимания довольно больно, но жертва эта вполне оправдана, не находишь? В конце концов, все человеческое существование есть одна не прекращающаяся агония, а здесь ты получаешь взамен хоть что‑то.

Хелена вновь изможденно опустила голову. Все ее тело ломило, от оттока крови окоченели пальцы. Уже в тот момент девушка поняла, насколько все происходящее неправильно. Что день ото дня видеть во снах одни и те же образы – странно и почти невозможно. Трезвость рассудка все меньше поддавалась контролю. Мадемуазель де Фредёр все с большим трудом осознавала, что творится у нее в голове, и это пугало.

– Провидица так и не ответила, хочет ли она пить.

Хелена молча кивнула головой в ответ. Ей не удавалось ни на чем сосредоточиться, мысли разваливались, как мякоть переспевшего фрукта.

– Не разочаруй меня после оказанной милости.

Девушке на голову полилась какая‑то жидкость. Уксус – он угадывался по едкому кислому запаху и жжению в районе пробора. Капли струились по ее лицу, и пришлось до боли зажмуриться, чтобы они не попали в глаза. Во рту стало горчить, по ткани белой сорочки поползли винного цвета пятна.

Когда Хелена осторожно приоткрыла глаза, рогатая женщина чиркала спичкой, стоя на прежнем месте. У нее в ногах валялся опустошенный кувшин. Почти смиренно Хелена наблюдала, как искорка на миг исчезает между поленьев, и уже совсем скоро огонь охватил всю набросанную кучу дров.

Облитая винным уксусом, мадемуазель де Фредёр терпеливо ждала, пока пламя перекинется на ее ночную рубашку, и молча вглядывалась в пелену темноты. Лицо ее болезненно обдало жаром, а глаза увлажнились то ли из-за кислоты, то ли из-за слез от страха.

Аркан VII

Хелена не могла разобраться, в какой момент устала от себя, от собственных мыслей и вкусов, от чувств и привычек, меняющегося содержимого желудка и неизменного – головы. Жизнь уже давно превратилась в монотонную колею, от которой девушке было противно и тошно.

Довольно часто мадемуазель де Фредёр пыталась воссоздать в памяти события из детства. Она искала беззаботную радость или ощущение сказки, но ничего подобного так и не вспомнила. Образы были столь скучными и однообразными, будто Хелена уже родилась, недовольная жизнью.

Одним из таких эпизодов была очередная поездка на кладбище. Хелене в тот день исполнилось десять – годовщина смерти родительницы. Траурный юбилей в честь того, что годы назад девочка не удушилась петлей пуповины и сгубила тем свою мать. Кажется, отец до сих пор не простил ей этого.

Людей в тот день собралось особенно много: партнеры месье де Фредёра, подруги детства покойной и еще множество людей, отдаленно знавших мадам, бродили среди могил с праздной расслабленностью, словно в салоне. Шептались в отдельных компаниях разодетые помпезно и траурно люди. К запаху кладбищенской земли примешались табак и женский парфюм.

Хелена одиноко стояла у чьей‑то могильной плиты. К надгробию матери, возле которого Пласид разговаривал с каким‑то мужчиной в цилиндре, девочка не подходила из-за смеси обиды и чувства несправедливости. На Лени никто не обращал внимания в ее собственный день рождения. За все время она не услышала ни одного поздравления и не получила ни одного подарка – все передадут только завтра, когда праздник уже потеряет весь смысл.

Сковырнув кусок мха носком туфли, Хелена в очередной раз пробежалась по камню взглядом. Даты жизни совсем стерлись от времени, а в строке с именем угадывались лишь отдельные буквы. При мысли о том, что от самой девочки тоже когда‑то останется лишь треснутая безымянная плита, на душе становилось тоскливо. Ее никогда не будут поминать столь же чинно, как мать, на девочку еще при жизни никто не обращал внимания – прогоняя одну подобную мысль за другой, Лени расстраивалась все больше.

– Почему ты стоишь здесь совсем одна, моя волшебная?

Девочка обернулась и уткнулась взглядом в пышный букет белых лилий. Державшая его женщина неожиданно возникла у Лени за спиной и теперь застыла в ожидании ответа.

– Просто так, у меня все хорошо. – Она шмыгнула носом и сглотнула. – Мне просто хочется побыть одной, вот и всё.

У дамы с цветами была широкополая шляпа. Она стояла спиной к солнцу, отчего ее лицо виделось единым серовато-бежевым пятном в обрамлении темных кудрей. Хелена рассматривала незнакомку лишь несколько секунд. И когда спустя годы мадемуазель де Фредёр мысленно возвращалась к этому дню, в ее голове возникал именно этот смутный образ.

– Постарайся не сердиться на свою мать. Никто из присутствующих не желал такого исхода для вас обеих, она в том числе.

– Ну разумеется. – Лени с силой пнула мох. – Все здесь мечтают, чтобы вместо нее умерла я.

– Ты слишком строга к взрослым, моя волшебная. Они мечтают о том, чтобы все остались живы. Однако, как ни прискорбно, устроить это не в силах никого из присутствующих.

– Она все равно могла не умирать в мой день рождения! У всех моих подруг в этот день есть праздник, а меня никто в упор не замечает! Чем я это заслужила?

– Если во всем этом тебя огорчает лишь отсутствие торжества, подумай о том, что наша покойная Элизабет забирает у тебя только один день в году, оставляя для праздников еще триста шестьдесят четыре.

Еще до того, как Лени успела разозлиться от очередного упрека в свой адрес, внезапно она ощутила на плече прикосновения крупной теплой ладони. Дама приобняла ее, слегка придвинув к себе, и в носу девочки защекотало от терпкого запаха лилий.

– У каждого в жизни есть печали, которые он не в силах изменить; но от мыслей об этом ничего не изменится. Легче станет лишь в случае, если примириться с их существованием: в жизни все решено судьбой задолго до нашего рождения.

С нежностью женщина провела Хелене по волосам, и та, не зная, куда отвести увлажнившийся взгляд, запрокинула голову. Отдельные искорки света мелькали между пышными кронами вяза. Пели птицы, сквозь их заливистый щебет пробивались отголоски чужих разговоров. Но стоило подуть ветру, и голоса окончательно гасли за шепчущим лиственным шумом. В то мгновение казалось, что, кроме них с той странной женщиной, на кладбище и вовсе никого не было.

Лени думала, как странно, что в такой погожий день кто‑то мог умереть или годами уже лежать под землей. В голове ее не укладывалось, почему погода на кладбище не всегда холодна и дождлива, а вместо ворон повсюду расселись садовые птицы.

«Грустно было бы отправиться на небо в такую погоду и видеть, как люди вокруг наслаждаются летом. Лучше уж раствориться в небе в грозу, чтобы никто вокруг не радовался». Мысли ее прервала незнакомка:

– Я знаю, что мои речи о предрешенности едва ли отложатся у тебя в памяти, моя волшебная. И все же я надеюсь, что с годами ты поймешь мою мысль и, возможно, даже с ней согласишься.

Дама вытащила из букета цветок и вручила его Хелене, а затем положила еще один на треснутый камень. Женщина попрощалась, а затем степенно двинулась к остальным взрослым. Пока она не скрылась в толпе, Лени с любопытством рассматривала ее богатое черное платье и кудри темных, как ее собственных, волос, что ниспадали по широким расправленным плечам.

Оставшись в одиночестве, Хелена внезапно почувствовала себя неуютно. Недолго постояв в сомнениях, девочка схватила с могилы вторую лилию.

И, прижимая цветы к груди, побежала к отцу.

* * *

– Мне скучно.

С измученным видом Хелена раскинулась на диване. Из-за стоявшей в гостиной духоты легкие девушки наполнялись жаром и пылью, а мозг рвало от мигрени.

– Что же ты от меня хочешь, дорогая? Я убежден, при определенных внутренних усилиях ты прекрасно сможешь занять себя, – отозвался из кресла Пласид, не переставая изучать очередные бумаги. – Почему бы тебе не отправиться в парк подышать свежим воздухом?

– Потому что сегодня воскресенье, там будет слишком много людей. – В мыслях всплыло происшествие на лодке, и Хелена скривилась. – Большие толпы лишают сил, а я и без того устала за неделю.

– Боюсь спросить, мадемуазель, устали от чего? Судя по вашему изможденному виду, нам с вашим отцом и не снились такие заботы.

Леонард перегнулся через спинку соседнего кресла и перехватил взгляд девушки. Та при виде его чахоточного цвета лица испытала отвращение и обиженно отвернулась.

– Я устала от постоянного общества невоспитанных людей.

– Ума не приложу, кто же вас так прогневал. – Леонард издал смешок, больше напоминающий попытку прокашляться, и отвернулся обратно. – Но раз уж вам так противна компания невежд и плебеев, почему бы не пойти на публичные лекции? Там вы точно окажетесь в обществе достойных вас интеллигентов.

От одной мысли о том, чтобы несколько часов кряду слушать монотонную речь на какую‑нибудь заумную тему, Хелену окатило волной ужаса. Рассуждения об античной философии и римском праве, постоянно слышимые от отца, вызывали в голове лишь пугающую в своей беспросветности пустоту.

Прошло больше недели после ссоры с Камиллой, но ничего схожего с помутнением, произошедшим в тот день, мадемуазель де Фредёр больше не испытывала. Постоянные попытки вспомнить и объяснить тот внезапно навалившийся ужас делали его все более похожим на фантазию или очередной затянувшийся сон.

– Наверняка вы сами являетесь завсегдатаем подобных слушаний, не правда ли, мой дорогой друг? – Не ведая того, Пласид спас дочь от неудобного вопроса. – Живо представляю вас на лекции по медицине или латинской литературе. Угадал ли я хотя бы отчасти?

– Не люблю слушать в толпе то, что могу прочесть в одиночестве. – Леонард поморщился. – Относительно недавно, собственно, ходил в оссуарий смотреть на Рабле [30].

– Левобережные каменоломни?[31] Я застал то время, когда их закрывали, хотя, признаюсь, не отношусь к людям, для которых это было большой утратой. И все же, еще в году сороковом никто и не мог надеяться, что их со временем вновь откроют, а теперь вы спокойно проводите в них свой досуг. Удивительно!

– Что называют «оссуарий»? – спросила Хелена, чтобы отогнать от себя дремоту.

– Некрополь, если хотя бы это слово вам о чем‑то говорит, – ответил месье Гобеле без всякого оттенка в голосе. – Юные мадемуазель, вроде вас, от подобных мест либо в ужасе, либо в восторге.

– Поделитесь, что вы испытали от вида покойного Рабле? – Пласид не дал своему визави перевести тему. – Мне выдавалось несколько раз побывать у могил великих мира сего, всегда чувствовал благоговейное оцепенение.

– Мне сложно представить что‑то более ужасное, чем видеть человека вживую и точно знать, что он умер.

Повисла неловкая пауза. Хелена глубоко выдохнула в надежде, что совершенно бессмысленный и пустой для нее разговор на том прервется. Однако Леонард закинул ногу на ногу и в том же равнодушном тоне продолжил:

– Но и с живым Рабле я бы увидеться точно не захотел.

– И почему же? – Пласид, заметно смущенный мрачным тоном их беседы, пытался увести ее в другое русло.

Хелене не удавалось взять в толк, почему отец так тянулся к общению с Леонардом: они принадлежали разным поколениям, и оттого интересы их не имели общего. Однако Пласид раз за разом приглашал этого мужчину к ним домой и сам предлагал заниматься документами Гобеле в сверхурочное время, открывая ви́на бутылку за бутылкой.

– Приятно выразить уважение книгам, не обременяя себя напускной скромностью и благодарственными речами автора. Сделать это можно лишь в случае, если тот уже умер.

– Иногда мне кажется, что вы совершенно не любите людей, мой дорогой друг!

– Не люблю пустой торжественности, хотя и это тоже.

– Отец!

От внезапного выкрика мужчины вздрогнули – про изнывающую от скуки даму они оба благополучно забыли.

– Отец, я почти уверена, что мой дядя регулярно устраивает званые вечера у себя дома. Почему мы так не делаем?

Терять Хелене было нечего: уйди она к себе в комнату, развлечения ограничились бы лежанием на кровати. Слушать же и дальше наискучнейший диалог про чью‑то там могилу она была просто не в силах.

– Я полагал, ты имеешь представление о различиях в каждодневных обязанностях нашей семьи и семьи твоего дяди. – Пласид говорил неуверенно и почти с трудом. – Разумеется, брат изредка устраивает у себя приемы. Однако нужно понимать, что проводятся они для установления важных деловых и социальных контактов, а не для праздного времяпрепровождения.

– Тем не менее мы на них не попадаем, так как ваше общение ограничивается обменом открытками под Рождество! – Не обращая внимания на присутствие постороннего человека, Хелена хотела разойтись в обвинительной тираде. – У нас достаточно просторный дом, и небольшая компания точно бы поместилась, так почему…

– Потому что платой за ваши званые вечера будет жизнь в деревне, среди мещан и свиней, – перебил девушку Леонард все с тем же равнодушием. – Пощадите своего отца, мадемуазель. Прибавьте к его работе необходимость устраивать балы, и он точно повесится.

Впервые за день месье де Фредёр взглянул на своего гостя с благодарностью. Леонард неторопливо доканчивал в одиночку вторую бутылку вина, и потому был на редкость словоохотлив.

– Но, к слову сказать, я знаком с дамой, которая держит литературный салон, и они собираются сегодня вечером.

– Хочу! – Хелена едва не захлопала в ладоши от воодушевления. – Папочка, мы обязаны туда поехать, ну пожалуйста!

– Прошу прощения, дорогой друг, но о какой даме вы говорите? Могу ли я сам состоять с ней в знакомстве?

– Вряд ли. Вы когда‑нибудь пересекались с Жанной де Турбе? Во всяком случае, сейчас ее зовут так.

Пласид отрицательно покачал головой.

– Стыдно признать, но я о ней даже не слышал.

– Ничего удивительного. Репутация у нее в обществе довольно скверная, зато любит принимать литераторов. Говорят, она даже уговорила приехать к ней того русского из Баден-Бадена… – Вспоминая фамилию, Леонард ненадолго нахмурился. – Тургенева. Ну и местных, кто сейчас на слуху.

От возобновившегося обсуждения неизвестных мадемуазель де Фредёр людей она вновь сникла. Возможно, Гобеле это заметил, так как сразу добавил:

– Но сам я у нее никогда не был, говорю только со слухов. Возможно, все ее вечера – сплошной алкогольный кутеж.

– Если то не является секретом, – Пласид озадаченно изогнул бровь, – где вы с ней познакомились?

– Я учился рядом с кабаком, где тогда еще Мари мыла бутылки. Она постоянно одалживала у меня книги, так как уже в юности решила, что привлекательность женщины определяется ее образованностью. – Хелене показалось, что Гобеле смотрит на нее с вызовом. – И я нахожу это очень прогрессивным. Потом за ней приударил Фурнье, и она уехала.

– Марк Фурнье?[32] Неужели вы говорите про директора Порт-Сен-Мартена?[33] Все последние новости с его упоминанием, скажем, довольно скандальны.

Леонард усмехнулся и достал из кошелька ворох обтрепанных разномастных бумажек. Затем выудил одну и протянул Пласиду.

– Я лишь пытался посодействовать досугу вашей дочери. Уж извините, что достойными знакомствами не располагаю.

Не успел месье де Фредёр взять адрес, как дочь с требовательным видом нависла над ним.

– Отец, мы должны поехать, – заявила она почти с угрозой.

– Я вас задерживать не буду, допью и поеду, – пожал плечами Леонард.

– Заводить новые знакомства очень важно, – продолжала настаивать Хелена, – у нас в окружении как раз мало писателей. Или их вообще нет.

Месье де Фредёр колебался. По его нахмурившимся бровям было заметно, сколь сильно он не хотел ввязываться в предлагаемую авантюру. Продолжая удерживать карточку между пальцев, он замолчал и погрузился в раздумья.

От нестерпимого ожидания Хелена принялась тихо постукивать каблуком.

– Если месье Гобеле не предпочитает составить нам компанию, это исключено, – спокойно, но с уверенностью объявил Пласид.

– Но почему?! – почти взвыла девушка. – Вы ведь уже взяли адрес, с вашей стороны отклонить предложение будет уже невежливо!

Хелена, сменив требовательное нетерпение на жалость, посмотрела на отца. Тот выглядел непоколебимым. Хелена перевела взгляд на Леонарда. Мужчина сразу же остекленело уставился на нее в ответ.

Упрашивать его она и не думала – месье Гобеле был ей слишком противен. Вглядываясь в зеленовато-серое лицо с наметившимися на щеках морщинами, Хелена убеждалась в своей неприязни только сильнее, однако желание поехать во что бы то ни стало только росло.

– Но, месье, вы нас этим жестом… – На секунду Хелена задумалась, вспоминая нужное слово. – Вы нас этим компрометируете.

– Компрометирую? Мадемуазель, вы слишком резки, чем я вам так не угодил? – саркастически отозвался Леонард со своего кресла.

– Если мы поедем к той даме без вас, это будет невежливо. – Девушка пыталась просчитать каждое свое слово, будто шаги во время танца. – Но если откажемся принять ее адрес, то поступим некрасиво уже по отношению к вам.

«Кажется, вышло убедительно, – подумала Хелена. – В любом случае, ничего лучше я точно не смогла бы придумать».

– А если я не посчитаю этот жест некрасивым? Какой вы видите выход из положения?

– Вам нужно поехать с нами, – ответила девушка как можно спокойнее.

Она выжидающе смотрела на Леонарда. Месье де Фредёр также ждал ответа, с озадаченным видом накручивая на палец усы.

– Хорошо, я согласен.

– Что? В самом деле? – Сбитая с раздраженных мыслей, Хелена слегка опешила.

– Вы меня при любом раскладе выставите невежей, так что проще согласиться. Но хотя бы у мадам де Турбе найдите себе общество дам по интересам, чтобы избавить меня от своего жалостного вида.

Проигнорировав оскорбление, в знак благодарности Хелена сделала торопливый книксен и убежала собираться.

* * *

Хелена вознамерилась произвести на хозяйку салона впечатление самодостаточной и неординарной особы, а потому впервые надела одно из расшитых монетами «магических» платьев. Стоило девушке пошевелиться, как подол начинал мелодично звенеть, и звук тот вселял ей уверенность. От приятного волнения девушка не скрывала довольной улыбки.

– Мадемуазель, прекратите улыбаться, вам совершенно не идет.

Леонард, наверняка уже пожалевший о принятом решении, сидел напротив мадемуазель де Фредёр и нервно качал ногой. Пласид делал последние распоряжения к ужину, пока Хелена и Леонард сидели и бросали друг на друга раздраженные взгляды.

– Чем же вам не угодила моя улыбка?

– Это не красит ни одну женщину, выражение радости делает вас всех порядком глупее.

– Но как же мадемуазель Пэти? Она улыбается очень обаятельно!

– Ваша дорогая мадемуазель Пэти только доказывает мою теорию. – Леонард скривился и потянулся за портсигаром. – Со стороны она похожа на краснощекую свинку, и я не рекомендую следовать ее примеру.

– Вы к ней очень резки, – отметила девушка без толики упрека и послушно поджала уголки губ. Впервые кто‑то поставил ее выше Камиллы, и от чувства выстраданного превосходства Хелене хотелось ликовать и смеяться.

Невольно в памяти возник день приезда мадам Пэти с какой‑то там дамой и то, как мысленно Хелена осудила их стремление сплетничать. «Но сейчас совершенно иной случай, – успокоила она себя, – мы ведь всего лишь делимся мнениями, я не собираюсь это против кого‑нибудь использовать. Мне ведь незачем».

– А какие сигары вы курите? – спросила Хелена в попытке найти новую тему для разговора.

– Я же просил не отягощать меня пустыми беседами, – отрезал Леонард и выпустил дым через нос, экипаж наполнился тяжелым сладковатым запахом.

– Вы говорили про жалкий вид, а не про разговоры. А все причины вашего недовольства я угадать не могу.

– С вашим родом занятий это удивительно.

Уколоть Хелену очередной словесной остротой Леонард не успел – на дорожке показался Пласид, спешивший в сторону экипажа. Он ненадолго замялся, мечась взглядом по сиденьям, но, признав поражение перед юбками дочери, сел рядом с Леонардом.

Месье де Фредёр крикнул «трогай», и спустя несколько секунд всех привычно качнуло.

* * *

Пока экипаж неспешно двигался по городским улицам, Хелена размышляла о мадам де Турбе. Отец деликатно ей объяснил, что женщины, подобные Жанне, живут за счет своих любовников, часто нескольких, не вступая с теми в брак. Сложно было представить облик дамы, чья репутация граничит со статусом дорогой проститутки: в голове вырисовывалась тучная, обязательно красноволосая дама, любовники которой возлежали бы на ее выпяченных грудях. В одежде, как у певички из дешевого кафе-концерта, перьях, поддельных каменьях и кружевах, Жанна бы громко смеялась и курила сигары, как сейчас то делал Леонард. Хелена сидела и думала, что же у них со столь безнравственной дамой может быть общего.

И все же девушка была несказанно рада тому, что ей удалось куда‑то поехать. Общество Камиллы осточертело ей меньше чем за неделю; вспоминая же иногда о минутном интересе к Эмилю, Хелена все больше убеждалась в заурядности юноши. Общество сугубо дворянских салонов и вовсе состояло из знакомых с детства девиц, дружба с которыми длилась, пока они находились в поле видимости друг друга на очередном званом вечере. Развлечения в таких компаниях сводились к бильярду, шуточным лотереям и игре в гуся [34]. От сегодняшнего вечера девушка ожидала чего‑то невероятного: он должен быть полным развлечений, интриг и всех тех вещей, к которым можно отнести слово «модный». Получить, наконец, салон, который вырисовывается в голове перед своим светским дебютом и образ которого сопоставляешь затем с унылой действительностью, удручаясь раз за разом все больше. Еще нельзя упустить возможность встретить там эффектного мужчину. Томного и с роковым прошлым, готового красиво и опасно ее добиваться.

Хелена решила насладиться приключением сполна, даже если Жанна окажется вульгарной или разнузданной женщиной – одно едва ли исключает другое.

– Площадь Вогезов? – риторически спросил Пласид, осматривая карточку. – Мне не представлялось случая там побывать, да и едва ли кто‑то из моих знакомых там квартировал. Просто удивительно! Во сколько же там обходится жилье?

– Видимо, у Фурнье такая любовь была большая. И у человека, который сейчас ей это оплачивает, тоже. – Леонард усмехнулся, но уже в следующую секунду его лицо вновь приняло отстраненное выражение. – Лишь бы она съехать не успела. Я не видел Жанну ровно с того момента, как она перебралась в центр.

Экипаж внезапно остановился. Хелена воодушевленно одернула штору, но вместо обещанной площади увидела обыкновенную шумную улочку.

– Куда ты нас привез? Где же вогезы? – крикнула она кучеру.

– Дальше лошади не проедут, мадемуазель, там же все кругом обстроено!

– Чтобы туда попасть, нужно пройти сквозь арки, – пояснил Пласид, подавая дочери руку. И добавил, понизив тон: – И не «вогезы», дорогая, а вогезский известняк. Постарайся не допускать подобных оплошностей.

Раздраженно закатив глаза, Хелена споткнулась и налетела на Леонарда. Наспех извинившись, она перевела взгляд в ту же сторону, что и месье Гобеле.

У арок образовалась толпа. Люди сомкнулись вокруг кого‑то кольцом, даже на расстоянии нескольких ярдов разносился их восторженный гул. Мадемуазель де Фредёр вытянула голову, затем привстала на носки, но все же ничего не увидела.

Не успели они приблизиться к скопищу, как оттуда, пытаясь одновременно пожать руки нескольким людям, вырвался высокий мужчина. Незнакомец хотел было сам направиться к аркам, но заметил их небольшое общество и улыбнулся.

– Месье де Фредёр! – крикнул он. – Мое почтение, никак не ожидал вас здесь встретить!

– Месье Барош, сколь неожиданная и приятная встреча!

Пласид просиял и стремительно пошел навстречу, едва не таща за собой дочь. Леонарду за малым не пришлось переходить на бег, дабы догнать их.

– Позвольте представить вам члена Законодательного корпуса, Эрнеста Бароша! – объявил Пласид с гордостью. – Эрнест, это – моя дочь, мадемуазель Хелена.

Девушка сделала услужливый реверанс и с жадностью уставилась на лицо политика, однако довольно быстро сникла. Барош был слегка полноват и выглядел лет на тридцать пять или сорок; имел густые усы, среди которых массивный кончик его носа походил на спрятавшийся в траве шампиньон. Хелена с досадой вздохнула.

«Возможно, я поторопилась с Эмилем – он, во всяком случае, очень хорош собой. Особенно его аккуратненький нос. – Она невольно кашлянула. – Теперь есть с чем сравнивать».

После того как месье Гобеле представился сам, возникла неловкая пауза. Несколько человек из толпы отделились и направлялись в их сторону с явным намерением снова выразить политику почтение. Леонард быстро нашелся и спросил:

– Вы не знаете, на этой ли площади живет мадам де Турбе?

Эрнест, явно сконфуженный, выпучил глаза и молча уставился на него.

– Я ее друг детства, – спокойно пояснил Леонард, – она давно звала меня нанести ей визит, но только сейчас представилось время.

– К-какое совпадение, – наконец выдавил из себя Барош, – я приглашен к ней на сегодняшний вечер.

– О, чудесно. Тогда, возможно, вы сможете нас к ней проводить? – Леонард спокойно смотрел Эрнесту в глаза, будто не замечал его замешательства. – Раскрою секрет: эта юная мадемуазель просто без ума от «Мадам Бовари» и мечтает встретиться сегодня с Флобером [35]. Как думаете, это возможно?

Волна гражданской признательности готовилась вновь сцепиться вокруг месье Бароша. Заметив это, он с раздражением ответил:

– Только быстрее, господа, я и так опаздываю.

Просияв, одними губами Хелена прошептала Леонарду «спасибо», на что тот лишь неопределенно хмыкнул.

Аркан X

Ожидая, пока кто‑нибудь им откроет, собравшиеся некоторое время простояли на лестнице в неловком молчании. Наконец, ключи провернулись, и вместе с пурпурным облаком табачного дыма к ним высунулся слуга. Месье Барош сразу протолкался к нему сквозь остальных и скороговоркой прошептал что‑то на ухо, после чего зашел сам. Слуга с задумчивым видом оглядел остальных, но жестом руки все же пригласил войти.

В отделке дома сквозило чем‑то барочным: даже прихожая, обклеенная шелковыми обоями, выглядела монументально и дорого. Всюду хаотично были расставлены обитые парчой и бархатом стулья, резные столики с десятками бокалов, шкатулок и прочих безделушек. Сквозь один из дверных проемов Хелена увидела кусок стены, до самого потолка увешанной картинами в золоченых рамах. Даже у нее, выросшей в богатом поместье, от царящей вокруг роскоши перехватило дыхание.

Ничего не говоря своим спутникам, Эрнест торопливо прошел в ближайшую комнату. Остальные последовали его примеру.

Хелена почти сразу расслышала приглушенные голоса. И, когда она зашла вслед за месье Барошем, оцепенела вовсе.

На диване, уже протягивая вошедшему руку для поцелуя, полулежала молодая стройная женщина. На ее фарфорово-бледном лице выделялись темные глаза с поволокой и маленький изогнутый рот, а подол глухого черного платья оголял изящную щиколотку. Хелену обуревали зависть и восторг.

Повернувшись в их сторону, дама приподняла слегка брови, а затем вежливо улыбнулась.

– Ах, дорогой Леон, наконец вы удостоили визитом мою скромную персону.

– Приятно видеть, что ваши труды не пропали даром, Жанна. Удачно устроились.

– И впрямь удачно. – Мадам де Турбе, а то была именно она, говорила мягко и томно, но интонация ее совсем не менялась. – А еще удача посылает мне людей, отрадных изголодавшемуся по любви женскому сердцу.

Она повернула голову в сторону Эрнеста, который едва не пожирал ее взглядом, стоя у кресла. Довольно усмехнувшись, она продолжила разговор.

– Какими судьбами? И вы не представили своих спутников, это невежливо.

Уже во второй раз за день Хелена увидела, как Леонард врал. Он слишком быстро находил, что нужно говорить, и делал это до пугающего спокойно.

– Это – месье Пласид де Фредёр, один из самых влиятельных адвокатов Парижа, и его дочь, мадемуазель Хелена. Давно хотел вас познакомить, но не было случая.

Губы Жанны расплылись в елейной улыбке. Именно губы – выражение ее глаз оставалось столь же неясным.

– Вы слишком хорошо знаете мою слабость к интеллигентным мужчинам.

Мадам де Турбе окинула оценивающим взглядом Хелену, задержавшись на украшенном платье. Затем, изображая гостеприимство, обвела рукой комнату.

– В таком случае, чувствуйте себя как дома!

Наконец у Хелены появилась возможность внимательно оглядеться: помимо нее и Леонарда с отцом в комнате находилось не меньше человек десяти. Некоторые из них сидели вокруг широкого, покрытого картами суконного стола. Группа дам заговорщически теснилась у стены. Какой‑то господин вяло крутился на банкетке рядом с черным роялем. На первый взгляд собравшиеся представляли собой довольно типичное салонное общество. Однако, чем пристальнее она всматривалась в собравшихся, тем больше находила в них странностей: хотя дамы держались по-светски, в их манерах и взгляде сквозило что‑то порочное. Ладонь одного из сидящих за столом мужчин покоилась – это было заметно не сразу – на колене раскинувшегося рядом юноши; господин у рояля продолжал медленно вертеться на скамье с бессмысленно-радостным выражением. Хелена невольно поежилась и, ища поддержки, повернулась к отцу, – тот уже выслушивал расспросы хозяйки рядом с Леонардом и Эрнестом Барошем. Попытка подключиться к их разговору Хелене сразу показалась бессмысленной и бестактной, а потому она решительно направилась в сторону зеленого стола.

Заметив приближение девушки, невысокий бледный юноша, коего можно было сравнить с Ганимедом, сбросил с колена чужую руку и приподнялся.

– Никогда вас здесь раньше не видел, мисс! Вы у госпожи де Турбе впервые?

Незнакомец приложился губами к ее руке, а затем рухнул обратно на диван. Остальные встретили Хелену кивком.

– Вы правы, месье, не было случая познакомиться лично.

– Пути всех сколько‑то интересных людей в этой стране сходятся у Жанны, – холодно заметил юноша, но потом снова улыбнулся. – Можете называть меня просто Дуэйн, мисс.

Никого из знакомых мужчин рядом не оказалось, и Хелена замялась – представить ее было некому. Дуэйн закатил глаза.

– Давайте только без этих формальностей, мы не в Букингеме.

– Х-хелена де Фредёр, рада знакомству. – Представившись, она с любопытством обернулась к роялю.

– Взаимно! Не обращайте внимания на Лоренса, он на деле талантливый пианист, хоть и никак не может оправиться от своей солдатской болезни после Крымской [36], если вы меня понимаете. – С этими словами юноша оттянул манжету и щелкнул пальцами по запястью. – Вы уже читали «Дым»?

– Признаюсь, нет.

– Ничего удивительного, во Франции его еще не издали. – С довольным видом Дуэйн почти улегся на второго мужчину. – Автор лично отправил Жанне фрагмент рукописи. Ив собирается предложить свои иллюстрации, когда роман примут в печать. Правильно я говорю?

– Я уже успел сделать наброски и смогу предоставить свои работы раньше остальных художников, – ответил мужчина и лишь затем обратился к Хелене: – Ив Реверди, мадемуазель.

Лицо месье Реверди обладало сдержанной, свойственной лишь довольно зрелым мужчинам красотой: обточенные возрастом скулы, спокойный взгляд из-под густых бровей. Хелена невольно уставилась на Ива, но в ответном взгляде читалась лишь готовность к соперничеству. Она сразу потупилась.

– Так что, как видите, мисс, коротаем вечер за литературными дискуссиями и карточной игрой, – продолжал Дуэйн с довольным видом. – Надеюсь, вид нашего пасьянса вас не слишком шокирует. Едва ли вы застали время, когда подобный досуг оставался законным [37].

– Вовсе не шокирует, – призналась Хелена без задней мысли, – я не в первый раз вижу карты.

– Неужели? В таком случае, вы обязаны рассказать, где смогли с ними свидеться.

– Я… я на них гадала.

С тревогой девушка ощупала колоду в своей сумочке. В последнее время она нигде не появлялась без карт, но брала их скорее в силу привычки. Представить, что ей придется ими воспользоваться в новой компании, мадемуазель де Фредёр смогла бы только в кошмаре.

Разумеется, Хелена могла также сослаться на случай с Эмилем, но упоминать о знакомстве с семьей бывших крестьян в собравшемся обществе ей не хотелось. А еще она могла не заводить разговор о картах вовсе – но это Хелена поняла слишком поздно.

От этого признания Ив недовольно скривился, а Дуэйн, заметно оживившись, привстал.

– Жанна! – крикнул он с саркастическим вызовом в голосе. – Поведайте мне на милость, как вы познакомились с этой гадалкой?

– Гадалкой? Я не знала, это очень занятно.

Взяв у слуги бокал вина, мадам де Турбе плавно поднялась и подошла к игральному столу. Пласид с тревогой следил, как Жанна нависает над его дочерью и протягивает ей ладонь.

– Возможно, вы бы и мне могли рассказать что‑нибудь, мадемуазель провидица?

Стиснув зубы, Хелена достала карты и принялась тасовать, стараясь скрыть от столпившихся вокруг людей дрожь в руках. В нее впивалось множество едких выжидающих взглядов. Жанна вызывала в ней благоговейный трепет. В ее присутствии девушка чувствовала себя какой‑то особенно маленькой и жалкой.

Мадемуазель де Фредёр бросила на стол карты с пятью мечами, солнцем и дамой, держащей в руках горящий факел. Внезапно девушке захотелось переступить через свое оцепенение и хоть чем‑нибудь уколоть Жанну.

– Я вижу большое будущее, мадам де Турбе, но заслуги вашей в этом не будет. – На миг Хелена поджала губы, чтобы едва не выплюнуть следующую фразу: – Единственное, что вы будете делать на пути к роскоши – использовать людей вокруг.

Тонкая бровь Жанны дернулась, но потом женщина улыбнулась, оголяя ряд ровных зубов.

– А разве есть для женщины лучшее будущее?

В гробовой тишине и с нарочито торжественным видом Жанна протянула свой неначатый бокал с вином Хелене.

– Мне бы хотелось за это выпить, мадемуазель провидица, наудачу.

В бокале – багряное отражение лица девушки. Хелену окатило холодом парализующего ужаса. Видение, настигнувшее ее после падения в Сену; кошмар во время болезни. Первый тревожный сон и это мерзкое липкое чувство, когда что‑то красное и теплое покрывает пленкой все тело. Воспоминания рухнули на нее разом столь сильно, что с трудом удалось удержать равновесие.

– Я н-не пью красное, – тихо ответила Хелена, будучи не в силах отвести взгляда от винной глади.

– Ну уж нет, милочка, сейчас у вас нет возможности отказаться, – внезапно вмешался Дуэйн, – если вы не хотите обидеть хозяйку, разумеется.

Мадемуазель де Фредёр выхватила у Жанны бокал и, запрокинув голову, осушила его под одобрительный галдеж остальных визитеров. Уже в который раз спиртное становилось для Хелены единственным способом заглушить ту тоску, что возникала при мысли о текущем ее положении.

Качнувшись, девушка свалилась обратно в кресло и сразу обмякла. По венам растекалась приятная слабость, уходила на второй план неприязнь, ненадолго вспыхнувшая к хозяйке. Подняв к стоящей над ней Жанне голову, Хелена испытала лишь граничащее с восторгом почтение. Если выпить еще пару бокалов, в мыслях все затуманится окончательно, и мадемуазель де Фредёр уже предвкушала состояние, во время которого полотно восприятия разорвется на пестрые рваные клочки.

Присутствующие постепенно стекались к карточному столу, и даже сквозь кресло Хелена чувствовала покалывание от десятков направленных ей в спину взглядов.

Жанна облокотилась на стол, едва не усевшись на него, и жестом подозвала слугу с подносом шампанского. Все сменили свои пустые бокалы, и даже Хелена после недолгого колебания согласилась на повторный фужер.

– Люблю я все эти мистические причуды, – протянула мадам де Турбе, поигрывая бокалом. – Никогда нельзя сказать точно, увидела ли гадалка твою жизнь за считаные секунды или же она – шарлатанка. Но слова о судьбе всегда захватывают.

– Выходит, вы фаталистка, Жанна? – спросил месье Реверди.

– Скорее, да, полагаю. Когда читаю в газетах о несчастных случаях, часто думаю об этом. Ведь не могли же все погибшие оказаться глупцами, бездумными в отношении своей безопасности? Значит, если уж у них такой жребий, от него уйти не получится.

Повисла неловкая пауза. Заметно было, что Жанна искренне задумалась над вопросом художника – погрузившись в размышления, она перестала играть роль обаятельной хозяйки. В разговор вступил Эрнест, который был среди подошедших:

– Однако предотвратить это в силах представителей правопорядка! Если довести их работу до совершенства, у столь прекрасных мадемуазель, как вы, не останется более причин для тревог.

– Слова истинного члена Законодательного корпуса, – промурлыкала ему мадам де Турбе, но моментально переключилась со своего кокетства. – А что вы можете сказать на этот счет, Леон? Помню, всегда находила ваши взгляды занимательными.

Леонард стоял около одного из столиков и со скучающим видом крутил в руках какую‑то старинную вазу.

– Для меня это глупости. – Месье Гобеле водрузил посудину на прежнее место. – Предотвратить большинство подобных смертей не составит большого труда.

– Вы столь низкого мнения о людях? – удивился Эрнест.

– После истории, когда солдаты додумались играть в петанк пушечными ядрами [38], – да.

– И каким способом вы предотвращаете собственные риски умереть? – смешливо прищурилась Жанна. – Или вы не особенно стремитесь избежать смерти?

Леонард подошел к остальным. Расстегнул одну из пуговиц сюртука. От увиденного по коже Хелены пробежал холодок.

– Очевидно, способом более надежным, чем вера в фатум.

Из внутреннего кармана мужчины виднелась рукоять револьвера. Впоследствии Хелена неоднократно ловила себя на почти пугающей мысли – оружие с Леонардом постоянно. Всегда.

– От холеры при случае не спасет, но пока не жалуюсь. – Леонард запахнулся обратно.

– Какой вы предусмотрительный, мистер… Как вас, простите?

Наконец Леонард обратил внимание на Дуэйна. Переведя взгляд с него на месье Реверди и обратно, мужчина слегка скривился.

– Месье Гобеле. – С видимым усилием он протянул юноше руку.

– Мистер Вудвилл, очень приятно. А почему вы сегодня весь в черном, прямо‑таки в тон Жанне? – ехидно спросил Дуэйн, не отнимая руки. – В этом, так сказать, ваш shtick или просто траур?

– Угадали, оплакиваю наше с вами знакомство.

– Тогда чу`дно! Я уже думал, что вы настолько не уверены в собственном вооружении, что… – Он усмехнулся. – На свои похороны принарядились заранее.

Леонард нервно выхватил свою ладонь и завел ее за спину. Заметив перемену в настроении своего компаньона, месье де Фредёр обратился взглядом в сторону сидящих на диване и резко сконфузился.

– Закрою разговор с вами всеми, – резко обратился к Пласиду мистер Вудвилл. – О, благонамеренный джентльмен, я порядком старше вашей дочери, так что перестаньте заглядывать мне в рот.

– Мес-сье, вы меня, право, превратно истолковали…

– Жанна, но вам не кажется, что пророчества во многом развязывают руки? – продолжал Ив таким тоном, словно не был прерван чужими разговорами. – Теперь, появись у вас желание кого‑то предать, вы сошлетесь на слова этой юной особы. Не выходит ли, что гадания упраздняют мораль?

– Вам, как обычно, лишь бы с моралью разделаться! – Губы мадам де Турбе вновь растянулись в довольной улыбке. – А даже если и упраздняют? Не вижу поводов для беспокойства, если их не предрекли. Но ведь у всех нас все сложится чудесно, не так ли, мадемуазель провидица?

Все это время Хелена медленно цедила вино в стремлении окончательно расслабиться. Прислушиваясь время от времени к туманным отголоскам чужих разговоров, она находилась на грани дремы. После неожиданного обращения бокал едва не вылетел из рук девушки.

– Безусловно, – с трудом отозвалась она, – вы совершенно правы.

«Все готова отдать, лишь бы расспрашивать не начали, – подумала Хелена и вжалась спиной в кресло. – Я просто не в состоянии им сейчас салаты рассказывать»[39].

– Вот и отлично! – подскочил Дуэйн и ухватил Жанну за кисть. – Предлагаю в честь этого наконец потанцевать. Целую вечность хотел нашу обожаемую мисс пригласить на кадриль.

Уже вытаскивая мадам де Турбе в центр залы, он шепнул Иву едва слышное, но столь болезненно-колкое: «Почему бы тебе не пригласить юную провидицу? Кажется, ты больше всех запал ей сегодня в душу».

Месье Реверди молча поднялся. Сухо, но не без нужной галантности протянул Хелене руку и остекленело уставился на нее. Во взгляде его не было прежнего вызова – он выражал только апатию.

И Хелена поднялась. Казалось, не прими она приглашения, мужчина до завершения вечера простоял бы подле ее кресла. Ладонь месье Реверди оказалась шероховатой и теплой.

– Лоренс! Хватит просиживать время впустую! – крикнула через плечо Жанна. – Подыграй же нам наконец, мы тебя просим!

Забытый всеми пианист замер на своем стуле. Несколько раз моргнул, словно приходя в чувства, крутанулся обратно к клавишам. А затем обрушился на них всем телом. Под тяжестью веса и наркотической одури рояль просел, и струны задребезжали. Секунда – и зал взорвался от аплодисментов, криков и музыки.

Ив выше отца почти на голову, рост Хелены не доходил и до нагрудного кармана его сюртука. Движения мужчины слегка угловаты, но иногда он прибегал к тому изящному нарушению личного пространства партнерши, что делает танец волнующим. Только взгляд месье Реверди оставался мертвенно-тусклым, да и направлен он был куда‑то поверх самой девушки.

– Скажите, месье, а давно вы рисуете картины? – попыталась начать разговор Хелена.

– Из вежливости спрашиваете? Кажется, у вас была возможность заметить, здесь это не в почете.

– Мне действительно интересно! – Она задрала голову. – Я была бы рада познакомиться с вами поближе, среди моих друзей нет художников.

Ив отчего‑то усмехнулся и внезапно наклонился к ней. Ухо Хелены обдало волной жаркого дыхания.

– Тогда скажите, доходили ли вы до исступления от причинения себе или иному лицу сильных увечий? – Раздался смешок. – Мне действительно интересно.

Еще до того, как девушке удалось понять смысл сказанного, произошел переход. Чужие ладони высвободили ее, и мгновение тело Хелены будто кружилось само по себе. Его перехватили опять, и мадемуазель де Фредёр вздрогнула от внезапного холода чужих рук.

– Вы выглядите довольно фраппированной! – усмехнулся Дуэйн.

– Прошу прощения, какой я выгляжу?

– Не воспринимайте юмор Ива буквально, мисс. Здесь все знают его манеру говорить компрометирующие вещи, и вам я это сообщаю лишь потому, что вы у Жанны впервые.

– Вы с ним близки?

Они сделали разворот.

– Не хочу отвечать однозначно из опасения, что мы с вами инаково понимаем близость. Лучше скажите, как далеко вы готовы зайти со всем этим?

– Я все еще вас не понимаю. – Хелена уставилась под ноги, чтобы чисто сделать «Дорсет» [40] и не запутаться в собственной юбке. – Вы постоянно говорите с намеками, понятными только вам.

– Коли вы не понимаете, скверная из вас гадалка, мисс! Да и светская леди немногим лучше, – отметил он смешливо. – Я спрашиваю, насколько долго вы собираетесь обвешивать себя монетками и строить из себя ведьму?

Хелена повернула голову, чтобы среди гостей, столпившихся у стен, высмотреть отца. Пласид застыл с выражением мрачной задумчивости и смотрел куда‑то поверх собравшихся, пока Эрнест тихо говорил ему что‑то на ухо. Леонард стоял поодаль, будто не имея ни малейшего отношения к разговору. Но, о чем бы там ни шла речь, он слышал каждое слово и выглядел тем всецело довольным.

Вдруг месье Гобеле заметил – за ним наблюдают. Он быстро перехватил взгляд Хелены, и не только выдержал его с поразительным спокойствием: Леонард ей улыбнулся. В этой ухмылке было что‑то недоброе и столь тревожащее, что девушка едва не отдавила Дуэйну ногу.

– Мне не хочется об этом думать. – Чтобы окончательно восстановить равновесие, Хелена вцепилась в мистера Вудвилла. – Мой дар открылся внезапно, но я быстро привыкла к нему. Так же быстро смирюсь, если что‑то изменится. Но…

У девушки пересохло в горле.

– Но мне слишком нравится моя новая жизнь. Я хочу ни о чем не думать и жить ее так, будто это никогда не кончится.

– Что ж, мисс, за этим довольно занимательно будет наблюдать со стороны.

Дуэйн хмыкнул и произнес:

– Сделайте так, чтоб до самого конца всем было весело.

Юноша сильнее схватил мадемуазель де Фредёр за руки. Рывком потянул на себя, затем обратно. Туфли проскользили по мелкому ворсу ковра. Голова Хелены запрокинулась, девушку едва не уронили на пол. В этот миг алкоголь окончательно ударил ей в мозг – все вокруг будто наполнилось тихим звоном.

Лоренс с апломбом лупил по клавишам, рояль скрипел и надрывался под его весом. Картины в золоченых рамах, дамы в нарядных платьях, отблески свечного пламени на потолке – с каждым разворотом и с каждым поклоном они вертелись вокруг все сильнее, превращаясь в сверкающий калейдоскоп и единое барочное месиво.

Присущая кадрили смена кавалеров: Дуэйн, Ив и снова Дуэйн. Временами они заговаривали с Хеленой, но голоса их сливались в нескладную полифонию.

– Чем только не увлекался… У меня на то была целая вечность…

– Я хорошо могу вас понять, грех манит…

– Люди верят в судьбу, лишь пока та с ними хорошо обходится…

Во время перехода обе пары неудачно столпились. Мгновение заминки. И в следующую секунду Хелена оказалась в паре с Жанной. Хозяйка легко протанцевала несколько фигур, словно так и было задумано.

– Не разочарована ли мадемуазель провидица нашим скромным вечером? – с учтивой улыбкой спросила Жанна.

Хелена ощутила волну восторга. Будто весь вечер она, подобно сомнамбуле, проводила в состоянии сна, и лишь теперь проснулась. Интерьер вдруг вернул свою форму. С волнением, клокочущим в горле, девушка призналась:

– Я никогда не чувствовала себя такой счастливой, как сейчас! Будто только у вас здесь настоящая жизнь.

– Вы порадовали меня своим предсказанием. Приятно радовать вас в ответ. Возьмите же тогда от этого вечера все, что он вам в силах предоставить.

Они обе резко развернулись. От страха все же потерять равновесие Хелена сильнее вцепилась в Жанну. Музыка звучала все надрывнее и громче. Ив и Дуэйн пропустили два перехода и, видимо, успели забыть о партнершах. Несколько девушек, оставшись без кавалеров, кружились вокруг. Захлебываясь в веселье, Хелена едва помнила себя и всю ту жизнь, которая осталась за пределами дома на Вогезской площади.

«Сколько бы ни пришлось врать, оно того стоило» – мысль, что раз за разом звучала в ее голове все убедительнее. И пусть любая возможность, что галлюцинации могут вернуться, вгоняла ее в холодный пот, сейчас это было неважно. Безвкусно богатые комнаты, развращенное скукой общество и выбившаяся в люди блудница – все это представало частью истинно высшего света. Вся предыдущая жизнь – предтеча текущей. Хелена кружилась с искренней улыбкой на лице и мечтала, чтобы тот миг обратился вечностью.

– Мадам де Турбе! Мадам де Турбе!

Хелена очнулась от настойчивого стука во входную дверь. Тарабанили, кажется, уже пару минут. – из-за музыки гости не сразу заметили шум. Последним затих пианист: оборвав пассаж на середине, он безжизненно уткнулся лбом в пюпитр, словно игра лишила его последних сил.

– Мадам, откройте же наконец, Бога ради!

Скривившись, Жанна нервно одернула воротник платья и, рассекая воцарившуюся тишину, пошла в прихожую.

Никто из присутствующих не решался заговорить первым. Изредка слышалось чье‑то покашливание или громкие выдохи. Внезапного посетителя так и не разглядели, но, судя по сиплому голосу, то был старик лет семидесяти.

– Что вам угодно, месье? – спросила Жанна почти с вызовом.

– Прошу прощения за беспокойство, мадемуазель, но у вас всегда собираются лучшие умы Парижа… – Дрожащий от возраста голос затрепетал еще сильнее. – Нет ли среди ваших гостей врача?

На несколько секунд хозяйка вновь заглянула в комнату. Зрительно пробежалась по всем, остановившись на Леонарде с Пласидом, и затем вновь скрылась.

– Нет, подобной чести мне сегодня не оказывали. Однако вы так и не ответили, что стряслось.

И снова тишина. Многие вытянули от любопытства шеи. У всех на лицах читалось, как боялись они пропустить из разговора хоть слово.

– Дело в том, что… сложно сказать, было ли то преднамеренно…

У Хелены, так и стоявшей в центре комнаты, интерес перетекал в гнев от нетерпения.

– Из окна соседнего дома человек выпал. Мы лишь надеялись, что есть надежда помочь ему чем‑нибудь.

Если Жанна и ответила на реплику старика, ее не услышали. Комната взорвалась множеством голосов, зазвучавших разом. Проведшие вечер обособленными компаниями, гости теперь обернулись единой неконтролируемой толпой. Женщины бросились искать свои шали, что оставили перед танцем на стульях; мужчины, путаясь в ногах и извиняясь друг перед другом, принялись поднимать трости и шляпы. Кто‑то подбегал к окну, затем сразу устремлялся в парадную. Особенно Хелене запомнилось отдельное «Как интересно!» в миг, когда, влекомая образовавшейся давкой, она оказалась на лестнице.

* * *

Оказалось, на улице уже стоял глубокий вечер. Небо было затянуто мглой и окрашено в гнетущий бурый, лишь отдельные красные пятна затухали у горизонта где‑то вдали. Попав на улицу, Хелена потерялась от внезапного полумрака и ночного июльского зноя. С силой протерев веки и постояв несколько в нерешительности, она все же спустилась с крыльца.

Народу успело набежать довольно много, притом по большей части местных. Пара десятков людей в добротных, но все же явно домашних платьях толпились кольцом у соседнего дома. Раздавались иногда отдельные причитания и восклицания, но определить общее настроение собравшихся было трудно.

Некоторое время Хелена робко стояла у всех за спинами. Потом ее схватили за руку.

– Забавно, что вы это не предвидели, – зазвучал над ухом голос месье Реверди, когда мужчина вытолкал ее в первые ряды. Где‑то неподалеку уже очутились Дуэйн, Жанна и еще несколько ее гостей.

В центре образовавшегося круга лежал какой‑то мужчина. На брусчатке под ним виднелось темное, еще не высохшее пятно с множеством брызг, а его руки были неестественно выгнуты. Однако ничего странного и тем более страшного в фигуре Хелена не находила. При других обстоятельствах погибшего и вовсе можно было бы принять за пьяницу, уснувшего посреди площади.

Если приглядываться, то было видно, что голова человека была уродливо сдавлена, как у кожаного мяча. Рот был приоткрыт, вперед выдалась нижняя челюсть. Подобно большинству присутствующих, Хелена судорожно переводила взгляд с его скрытого мраком лица на казавшееся нетронутым тело.

«Может, все же не умер? Просто тяжелый перелом?»

Наконец в одном месте кольцо расступилось, и к телу прошли двое служащих с носилками. Они перебросились несколькими тихими фразами, приподняли у трупа ладонь, – та выскользнула и упала обратно.

Врачи стали поднимать тело. Хелена хотела зажмуриться, но не смогла. И тысячу раз она затем жалела, что так и не отвела глаз, что не закрылась руками, не убежала. Что не вырвалась у Ива сразу, как тот ее потащил, что вообще вышла из дома.

Труп приподняли за ноги. С сюртука в ту же секунду заструились темные капли, и пятно превратилось в стремительно растущую лужу. Наконец, тело погрузили почти целиком, но затем…

Хелена помнила лишь, как она до хрипоты закричала.

Один из служащих аккуратно взялся за голову мертвеца, затем потянул на себя. И от прикосновения череп треснул. Уже явно до того проломанный, он мягко разъехался на две части. Будто створки разваренной устрицы. Захлебываясь ужасом, Хелена смотрела, как вытекает оттуда все та же темная жидкость.

– Думаешь, и правда из окна выпал? – спросил откуда‑то справа Ив.

– Не похоже. Скорее, с крыши, – с равнодушием ответил Дуэйн.

Голова покойника теперь свисала с носилок. Ткань переноски, обувь близко стоящих зевак, камни площади – все покрылось темными красными пятнами.

Хелена рыдала, задыхаясь от слез и подступающей рвоты. Тело било крупной дрожью, ее бросало то в жар, то в холод. Мечась взглядом от носилок к толпе, мадемуазель де Фредёр искала в чужих лицах поддержки. И тем сильнее был страх от равнодушного вида ее спутников.

Со смесью раздражения и брезгливости Жанна теребила пуговицу на своем воротнике, месье Реверди стоял с выражением вялого интереса. На лице мистера Вудвилла, столь неуместно жавшегося к нему, и вовсе заметна была легкая улыбка.

– К-как же… Как это могло произойти?! – Хелена сорвалась на крик.

Жанна лишь цокнула языком. Дуэйн с заметной усмешкой в голосе спросил:

– Не находите ли сходства «Мозгов ткача» [41] с их действительным воплощением, мисс?

От его слов Хелена опять ударилась в истерику, от надрыва почти сложившись вдвое. Она почувствовала, как ее поднимают и вновь куда‑то тянут. То были отец и месье Барош: проталкиваясь сквозь зевак, они с трудом удерживали девушку на ногах, – она все норовила рухнуть прямо на площади. С теми же усилиями мужчины почти втолкнули плачущую Хелену в экипаж, где уже сидел Леонард. Знакомые скомканно распрощались, и карета тронулась.

* * *

Ехали они почти в полной темноте. Временами лица освещались тусклым желтоватым светом уличных фонарей, но затем вновь погружались во мрак. Пласид с горечью смотрел на дочь, которая сотрясалась в рыданиях и постоянно твердила «Как это могло произойти». Успокаивать ее он уже давно перестал – слишком быстро стало очевидным, что успехом его попытки точно не увенчаются.

Леонард нервно покачивал ногой и наблюдал за Хеленой. Впоследствии так и не выяснилось, подходил ли тот к трупу, но на лице его не отпечаталось и тени душевного потрясения или даже волнения. Наконец он молча достал из кармана и протянул мадемуазель де Фредёр небольшую флягу. Сначала девушка отрицательно потрясла головой, но месье Гобеле не убирал руки до момента, пока Хелена не приняла манерку и не осушила ее почти до дна за пару нервных глотков. И хотя плечи ее продолжали подрагивать, она хотя бы перестала кричать.

Когда экипаж подъезжал к дому, откуда‑то со стороны замка Консьержери эхом пробило одиннадцать. Слуги, отпиравшие двери, были сильно взволнованы заплаканным видом юной госпожи. Леонард, несмотря на позднее время, объявил, что «при нынешнем состоянии мадемуазель оставаться будет бестактно», и откланялся.

Заснуть Хелене не удавалось до самого рассвета: стоило сомкнуть глаза, и в памяти возникал образ проломанной головы. Всю ночь ужас сводил тело девушки судорогой. Она свернулась в клубок на кровати от странного ощущения, что в ногах разбросаны человеческие кости и потроха. Будто стоит вытянуться во весь рост, как пальцы дотронутся до склизкой и еще теплой плоти.

Слез у мадемуазель де Фредёр уже давно не осталось. В ее висках гулко пульсировало, и ей очень хотелось пить. Страх пережитого смешался с тревогой от ощущения неминуемо приближающейся трагедии.

Перед тем как забыться наконец в тревожном сне, мадемуазель де Фредёр в который раз ясно осознала – ничем хорошим для нее это лето точно не кончится.

Аркан XV

– Мадемуазель? – мягко прозвучало у Хелены над самым ухом. – Не хочет ли, часом, мадемуазель провидица виноградинку?

Разлепив тяжелые веки, она улыбнулась.

– Часом, хочет.

Хелена проснулась на коленях у какого‑то молодого господина. Поодаль сидел еще один, который, в этом не было никакого сомнения, столь же охотно предоставил бы свои ноги в качестве валика. Оба юноши с нежностью поглаживали девушку по ее волосам и лицу. От стоящего в комнате полумрака понять, с кем она сейчас, не представлялось возможным.

Мадемуазель де Фредёр попыталась приподняться на локте и осмотреться, но сразу упала обратно от резко стрельнувшей в виске боли. Примирившись с тем, что остаток вечера пройдет в той же позе, она приоткрыла рот, позволяя кормить себя с рук.

Чужие пальцы положили прямо на язык несколько виноградинок, затем прикоснулись к губам. И хотя от виноградного сока во рту пропало ощущение вязкости, он не смог перебить кисловатый привкус вина.

После инцидента на Вогезской площади Хелена принялась чаще пить алкоголь – он стал наиболее простым и доступным способом справиться с непреходящей тревогой. Девушка быстро взяла в привычку оставлять с ночи бутылочку бургундского на прикроватном столике, чтобы затем начать с вина свое утро. Бесконечно она уверяла саму себя, что держит ситуацию под контролем. Но постоянный дурман в голове скоро стал ее обычным состоянием.

– Не хочет ли провидица чего‑нибудь? – спросил юноша, сидящий рядом.

– Да, принесите воды. В горле все пересохло.

Уже три дня как Пласид уехал в другую коммуну и обещался пробыть там еще минимум столько же. Почти все это время их дом был наполнен людьми, зачастую совершенно семье незнакомыми, которые приходили получить предсказание или совет. Вслед за внезапно нагрянувшим господином в летах прибыла группа смешливых институтских девиц. Молодая чета, несколько подающих надежды военных. Посетители не успевали друг друга сменять. Постепенно череда полуофициальных приемов превратилась в непрекращающийся алкогольный кутеж. Когда кто‑то в спешке покидал дом, воодушевленный и взбудораженный, точно ему на смену приезжали еще несколько человек. Посетители с лицами, столь схожими в их суеверном восторге, лишенном осмысленности, превратились в единый человеческий хаос.

Казаться гостеприимной Хелена и не пыталась: лично никого из прибывавших не приветствовала, не запоминала имен тех, кто к ней обращался. Бóльшую часть времени она возлежала на диване, даже голову к гостям поворачивая нечасто. Отдельных мужчин, особенно ей приглянувшихся (женская часть присутствующих интересовала хозяйку порядком меньше, и скрывать это она также не пыталась), она могла жестом пригласить сесть рядом. Чтобы потом почувствовать, как благодарный поцелуй с кончиков пальцев поднимается до запястий. И даже еще чуточку выше.

Всюду позолоченные тарелки с закусками, бокалы с вином, подносы с припыленными восточными сладостями. Несколько блюд со свежими фруктами стояли прямо на полу. Мебель скрыта за чехлами из темной бархатной ткани. Словно сам дьявол накинул на комнату тюлевый шарф. Черный и столь чарующий блеском.

– Если во рту все, как из дерева [42], предпочтительнее будет луковый суп, мадемуазель провидица, – раздалось откуда‑то со стороны входа.

Превозмогая мигрень, Хелена все же подняла с раздражением голову. Но лицо ее тут же просияло при виде нового посетителя.

– Мадам де Турбе! Почему вы здесь?

– Очевидно, по той же причине, что и остальные собравшиеся. – Жанна скептически осмотрелась, затем присела на край стоящего рядом кресла. – Надеюсь, на правах близкой подруги я могу заполучить толику вашего внимания.

Вопреки очевидной формальности фразы «близкие подруги», Хелена встрепенулась. Приняв сидячее положение, она с готовностью и участием стала всматриваться в лицо своей гостьи. Мадам де Турбе в ответ обошлась лишь учтивой улыбкой.

Сложно сказать наверняка, отчего эта безродная женщина вызывала в Хелене смесь трепета и почти детской неловкости. Одно появление Жанны заставляло ее чувствовать беспричинный стыд и вину за свою нескладность, что становилась особенно ощутимой. В манерах мадам де Турбе, в ее взгляде и статной походке было нечто, заставляющее смотреть на нее снизу вверх. Подобно всем людям на пути этой женщины, Хелена прогнулась под натиском ее обаяния.

– Так… так что вы хотели?

– Убедиться в собственном совершенстве с чужих слов, полагаю. – Заметив, как Хелена потупилась от сложной для нее формулировки, Жанна с раздражением пояснила: – Временами хочется услышать, как тебе сулят блестящее будущее, даже если в итоге это окажется неправдой. – Она откинулась на спинку кресла и принялась обмахиваться черным кружевным веером.

– Получается, вы не уверены в своем будущем?

– Я чертовски уверена в себе. Не примите за грубость, но с вашим происхождением вы едва ли ощутите разницу. Так вот?

Хелена с легкой нервозностью достала из кармана юбки колоду карт и высыпала их на столик. Вместе с ней и Жанной над подобием пасьянса склонилось, образовывая давку, около десяти человек. Наугад Хелена достала пару карт – выпали два короля: с кубком и окруженный монетами.

– За вами будут ухаживать сразу двое мужчин, – озвучила Хелена наиболее очевидный и оттого безопасный вариант.

– Вы хотите приписать мне нечестную игру?

– Нет, разумеется! Может, в вас уже влюблен кто‑нибудь, только боится рассказать.

Нужно было реабилитироваться. Рядом с королями легли десятка мечей, девятка монет и туз кубков. Здесь де Фредёр уже замялась.

– В вашей жизни будет настоящая любовь. Кубки это всегда про чувства, – начала она с описаний, которые запомнила лучше всего.

– Однако же кубок один. Не свидетельствует ли он и о моем одиночестве?

– Но он ведь большой… Это значит, что бы у вас в жизни ни случилось, любовь в ней будет всегда.

«Неубедительно».

Хелена сильнее занервничала и, активно жестикулируя, принялась торопливо придумывать объяснения остальным картам.

– И кто‑то из этих мужчин обеспечит вас богатством и славой. Видите, – указала она на десятку мечей рядом с одним из королей, – это говорит, что общество признает все ваши заслуги. И в целом ваша жизнь сложится во всех смыслах. Я это увидела на картах, поэтому говорю с уверенностью.

Жанна сидела, довольно прищурившись, уголки ее губ поднялись выше обычного.

– Конечно, в прошлый раз вы были более искрометны в выбранных выражениях, однако это меня устроит. Благодарю.

Впечатленные зрители умолкли, но из угла комнаты вдруг кто‑то воскликнул: «Слава провидице!»

Гостиная забурлила. Жанну заслонили, сразу несколько человек бросились вырывать друг у друга карты в стремлении лучше их рассмотреть. Отовсюду на Хелену посыпались вопросы.

– А не поведает ли мадемуазель провидица и мне о моем будущем? – оживился один из сидящих рядом юношей.

– Ммм, дайте мне посмотреть. – Хелена вытянула из колоды карту с пятью бокалами. – Вижу, скоро вас ждет величайшая любовь в вашей жизни!

– Все слышали? – Молодой человек попытался перекричать шум присутствующих. – Провидица сказала, меня ждет великая любовь!

Гул усиливался, все чаще раздавались возгласы: «Хвала прекрасной Провидице!» До Хелены пытались дотронуться, судорожно прошептать ей прямо в ухо вопросы. Какой‑то нетрезвый юноша схватил ее за руку и выволок в центр комнаты. Со смущенным видом она обернулась к оставленной на кресле Жанне. Та лишь улыбнулась в ответ, причем улыбка вновь приобрела оттенок формальной учтивости. Затем мадам де Турбе плавно поднялась и двинулась к выходу.

Позволять гостье уйти на подобной ноте было невежливо. Хелена хотела побежать за ней, упросить погостить чуть дольше или хотя бы проводить ее по всем правилам. Но в тот момент ее руку перехватили, и новый партнер повел их пару в другую часть комнаты. А потом за Жанной уже притворилась дверь. Про себя девушка решила извиниться при случае.

С Хеленой вальсировали по кругу. Десятки лиц незнакомых мужчин сменяли друг друга, и девушка оставила всякие попытки различать кавалеров. Игра приглашенных музыкантов, тихий благоговейный шепот, звон монист на подоле платья – все звуки сливались в единый гомон.

За несколько недель, пока Хелена активно пользовалась своим «даром», она успела привыкнуть к окатившей ее волне обожания. Галлюцинаций у мадемуазель де Фредёр все еще не повторялось, и странные сны тревожили ее теперь значительно реже. Думалось, ее жизнь наконец отделила зерна от плевел и теперь роль ясновидящей приносила лишь славу.

В темных платьях с корсетом фигура девушки выглядела женственнее, накрашенные темные губы – пухлее. Вопреки прежним своим убеждениям, меньше чем за месяц для Хелены стало привычным проводить часы перед зеркалом, держа тонкую кисть и сызнова рисуя лицо.

Спустя время Хелена ощутила, что танцует одна в центре бесконечного хоровода.

Перехвативший ее господин внезапно напомнил Эмиля. Пусть волосы незнакомца были порядком темнее, а щеки не горели румянцем, как у амура, он все же вызвал у мадемуазель де Фредёр прилив умиления. С подобной нежностью свысока своих лет смотришь на пережитки детства.

Юного Пэти Хелена из жизни давно вычеркнула. Волнение по отношению к нему она объяснила нехваткой мужского внимания. Но теперь именно сходство с Эмилем стало причиной того, что Хелена заговорила с гостем:

– Я никогда вас не видела. Вы здесь впервые?

Юноша заметно смутился – он стал первым среди присутствующих мужчин, к кому хозяйка дома обратилась сама.

– В-в этом нет ничего удивительного, мадемуазель. Я прибыл сюда из Партене [43] ради встречи с вами и пробуду здесь всего пару дней. О вашем провидении наслышаны даже в Дё-Севре.

Хелена совершенно точно пьяна, перед ее глазами поблескивали золотистые искры. От слов незнакомца приятно щекотало где‑то под ребрами, хотелось кружиться с ним и смеяться без повода. По стенкам желудка приятно стекало что‑то сладкое, горячее, вязкое. Нестерпимой стала потребность сжать посильнее чьи‑нибудь ладони. Запустив их под собственный корсет, дать ощутить это тянущее порочное тепло.

Мадемуазель де Фредёр приблизилась к лицу юноши.

– Получается, я вам нравлюсь?

Раздался смущенный смешок.

– Конечно, мадемуазель. Как и всем здесь, вы мне безумно нравитесь и…

Хелена тихо его оборвала.

– Тогда жду вас в саду через четверть часа. Сделайте вид, что уже уезжаете.

Молодой человек споткнулся и чуть не налетел на другую пару танцующих. Опешив, он вопрошающе заглянул Хелене в лицо и быстро просиял вновь. Взгляд его помутнел от обожания. Девушка мягко высвободила свои ладони и кивнула головой.

– Жаль, что вы уезжаете так рано, месье, – продолжила она ровным тоном и вежливо улыбнулась, – буду рада видеть вас снова.

– К-конечно, мадемуазель, взаимно… То есть я взаимно рад, извините меня. – Господин снова вцепился Хелене в руку и затем звучно приложил костяшки ее пальцев к губам. – До скорого, мадемуазель провидица.

Он действительно заторопился в сторону выхода, то и дело сталкиваясь с другими гостями.

– Простите, я должна ненадолго отойти. Закажу слугам еще вина, – бросила Хелена группе гостей и двинулась на кухню.

Хелена боялась даже представить, сколь мучительной стала бы ее жизнь без черного хода для прислуги. Возможность увидеть проносимые сквозь гостиную картофельные очистки казалась сущим кошмаром. Но теперь проход обеспечивал ей времяпрепровождение с приятным молодым человеком.

Не до конца было ясно, чего именно Хелена ждала от юноши – сердце лишь просило романтики, красивого и яркого жеста. Прижимаясь к стене, мадемуазель де Фредёр тенью заскользила из комнаты. Но люди, оборачиваясь при виде Хелены, стремились со всех сторон ее облепить, как крупные блестящие мухи – догнивающий труп. Гости пытались схватиться за платье, протягивали к лицу линии на ладонях. Десятки вожделеющих рук, что тянули Хелену обратно к ним в комнату.

Не стерпев, Хелена зажмурилась и побежала. Почти одержимо ей вслед кричали:

«Слава провидице!»

Какая‑то дверь хлопнула за спиной. Хелена выдохнула и оперлась на стену. Когда дыхание вновь стало ровным, оправила платье и осмотрелась.

Никого из слуг поблизости не было – видимо, большинство суетилось вокруг гостей в зале. Оставалось надеяться, что на кухне не окажется Люси, которая могла что‑то заподозрить. Или, что страшнее, рассказать обо всем отцу Хелены.

Проем за проемом Хелена то вплывала в мутноватое свечение, то вновь попадала в тень. Оказавшись перед входом на кухню, она сразу прикрыла ладонью лицо.

– У гостей закончилось вино! – с угрозой начала она с порога кухни, стоило распахнуть дверь. – Как вы смели это… допустить…

Фраза повисла в воздухе. Кухня, погруженная в тень, пустовала. Часов нигде поблизости не было, но, видимо, время столь позднее, что повара отправились спать. Хелена стала искать черный ход.

– Мадемуазель!

Внезапно Хелена оказалась прижатой к стене. Щеку и губы обдало теплым хмельным дыханием.

– Месье? – узнала она юношу по голосу. – Почему вы здесь?

– Извините, провидица, я не мог более ждать!

– Вас могли увидеть, – вяло упрекнула Хелена в ответ.

Сопротивляться она все же не стала. По шее заскользили влажные поцелуи, ладони поглаживали ее спину. Хелена постаралась расслабиться и, насколько это было возможно, насладиться моментом. И все же забыться в происходящем ей мешала одна деталь.

Заглянув юноше за спину, девушка увидела разделочный нож, а рядом – мокрую посудную тряпку. Причем покоя ей не давала именно тряпка: застиранный кусок ткани, покрытый пятнами. Хелене прикусили мочку уха, она вздрогнула, но отвлечься уже не могла. Ее вниманием всецело овладел запах затхлого полотенца, который она вдруг ощутила особенно остро.

– Я так благодарен… – Елейный шепот перемежался с ласками. – Я благодарен судьбе за знакомство с вами.

«Если он решит прижать меня к столу, я закричу. – Хелена все не могла отвести взгляда от ножа с полотенцем. – Интересно, хорошо ли этот месье целуется? Говорили, целоваться в губы приятно… Но вдруг он меня сейчас развернет, и я дотронусь до этой тряпки? Какая мерзость».

Хелена сильнее прижалась к стене. Подняла подбородок, оголяя ключицы и шею, и постаралась зажмуриться. Со стороны гостиной глухо звучала музыка, под которую кухня наполнялась шелестом ткани и десятком сбивчивых благодарностей.

– Скажите, провидица, могу я спросить у вас кое о чем?

С нежностью юноша обхватил лицо Хелены и прижался к ней вплотную. Девушка лишь судорожно кивнула.

– Отец ведь отпишет мне наследство?

«Что?»

– Да как вы смеете!

Хелена рывком оттолкнула юношу и принялась раздраженно поправлять одежду с прической. Сладость в желудке резко пропала.

– Мадемуазель, не поймите меня неправильно! – опомнившись, принялся извиняться горе-любовник. – Для меня это действительно важно, а я боялся, что за вечер поговорить с вами мне не удастся, и…

– Вы хам и обманщик! Чтобы я вас больше не видела в моем доме! – оборвала его девушка и с гордым видом хлопнула дверью во двор.

* * *

Когда Хелена выбежала на небольшое каменное крыльцо, ее обдало ночным ветерком. После затхлого и спертого воздуха кухни хотелось полной грудью вдохнуть уличную прохладу и сохранить эту свежесть под кожей.

От садовых деревьев всюду лежали тени, подобные изящному черному кружеву. Изредка доносились тревожные возгласы птиц. Внутри мадемуазель де Фредёр клокотала обида, хотелось выплеснуть ее куда‑нибудь с криками. В стремлении успокоиться Хелена села прямо на одну из ступенек и обхватила себя руками.

– Кажется, вашего кавалера ненадолго хватило, не так ли? – раздался за спиной знакомый голос.

– Мадам де Турбе? Я думала, вы уехали, и уже расстроилась!

– Поэтому ли? – Женщина тихо усмехнулась. – Я лишь вышла подышать свежим воздухом.

Оказалось, все это время Жанна стояла под раскидистой вишней. От зажатой в ее пальцах трубки с мундштуком расходился дымок.

Хотя ночь была ясной, выражение лица мадам де Турбе не удалось разобрать. Лунный свет только очерчивал силуэт ее изящной фигуры.

Еще никогда Хелена не встречала женщины, превосходство которой она признавала бы столь безропотно. За свою жизнь мадемуазель де Фредёр знавала много молодых дам куда миловидней ее самой, но даже на них она смотрела со снисхождением. Ни у кого из них не было определенного места в обществе и благородной витиеватости родословной. Это позволило ей так легко отказаться от дружбы с Камиллой, которую та готова была поднести на золоченом подносе. Статус выставлял Хелену недоступной.

Но с Жанной так не работало. Пусть эта дама была чуть ли не самой безродной из тех, с кем Хелена общалась лично, в своем величии она оказалась недосягаемой. Никогда мадемуазель де Фредёр не думала о ценности харизмы. Знакомство с Жанной как никогда приблизило ее к подобным мыслям.

– Оказалось, ему от меня нужно только предсказание.

– Разве это удивительно? Если вы представляете собой хоть что‑то, любому встречному это «что‑то» от вас будет нужно. Общение всегда строится на поиске выгоды.

– Но я так не хочу! Мне важно, чтобы меня ценили не только за способности!

Опомнившись, Хелена смущенно затихла. С робким «Можно?» она подошла к Жанне и указала на трубку, женщина молча исполнила просьбу.

Неоднократно Хелена слышала о целительном влиянии табака на здоровье души: о приподнятом настроении и ощущении легкости во всем теле. Прикосновение к резному бриару дало девушке небольшую надежду – вечер еще не окончательно испорчен.

Хелена покрутила трубку в руках, вспоминая, как держит ее отец. Затем обхватила губами мундштук и рывком затянулась. Справляясь с резким головокружением, Хелена оперлась о дерево, едва не выронив трубку в траву. Глаза заслезились от кашля, дрянноватый привкус остался на языке. Жанна сложила на груди руки и молча наблюдала за ее мучениями. Наконец, жадно втянув носом воздух, мадемуазель де Фредёр тихо продолжила:

– Вы правда не понимаете, насколько это важно?

– Важно, исходя из социальных привилегий, данных с рождения? Прошу прощения, тогда мне это едва ли дано.

– Только вас и с вашими бутылками кто‑то полюбил, в этом разница! – вспылила Хелена. – У вас и без статуса десятки людей, которые вас обожают! У меня никогда столько друзей не было!

В голосе уже предательски звучала дрожь. Мадам де Турбе никак на слова девушки не реагировала.

– Несколько раз я слышала голоса в голове… Вы… вы представить себе не можете, как это страшно, когда ваши мысли будто чужие! Я боюсь, что медленно схожу с ума, а мне даже рассказать об этом некому! Если мой дар пропадет, про меня все забудут! Я уже сейчас никому не нужна!

– Дорогуша, – холодно произнесла тень на месте лица собеседницы, – ты действительно думаешь, что мне до этого есть дело?

В груди Хелены что‑то надорвалось, она с надеждой взглянула на стоящий рядом силуэт. Чтобы в ответном взгляде увидеть, что это была шутка. Но лицо Жанны оставалось все тем же беспросветным пятном. И казалось, единственное, что испытала к Хелене мадам де Турбе, – отвращение.

– Я бы хотела себе вашу судьбу, Жанна.

С трудом выдавив из себя эту фразу, девушка бросила трубку в траву и побежала обратно к крыльцу. Из-за каблуков ноги подкашивались, а юбка нелепо звенела, но оставаться рядом с женщиной более не было сил. Первое в жизни желание кому‑то довериться и последовавший за ним стыд обжигали и гнали ее скорее домой.

* * *

Запершись в ванной комнате, мадемуазель де Фредёр рывками сняла платье и нижние юбки. Расшнуровала корсет, едва не порвав его, и вслед за остальными вещами бросила на пол. Еле держась на ногах, она подошла к чугунной чаше и залезла в нее, что отдалось во всем теле тянущей болью.

Легкие Хелены до краев наполнились тоской, от чего она уже успела отвыкнуть. Хелена пыталась стереть с себя ощущение чужих прикосновений, проводя окоченевшими пальцами по шее, бедрам, под ребрами.

Из висевшего напротив зеркала на мадемуазель де Фредёр диковато смотрел какой‑то подросток. С болезненно худыми ногами и тусклыми волосами. Тот самый оборванец, которого девушка видела в отражении всю свою жизнь.

В сущности, в Хелене ничего ведь не изменилось. Только зря все это время обманывалась. Стоило ободрать блестящую чешую ее платья, как сразу же выяснилось: это все та же полая шкура.

Ванная находилась в самом конце коридора, но даже здесь слышны были грохот и музыка, разрывавшие стены гостиной. И в перерывах между накатывавшими рыданиями Хелена слушала, как доносятся восторженные возгласы в ее адрес, как поднимают тосты в ее честь. Оказалось, ей самой не нужно было даже присутствовать. Люди пили не за хозяйку дома, а за пустую сладкую лесть, припорошенную пудрой и блестками.

Только вот вместе с галлюцинациями девушка давно не видела и своих мистических снов. Другими же способами предвиденья мадемуазель де Фредёр так и не смогла овладеть.

Спасал лишь ореол таинственности, залеплявший людям глаза. Девушка чувствовала, что пора ее славы коротка и век этот подходит к концу. А еще – что исключительность ее теперь весьма относительна.

Жалость к себе накатывала волнами. Обхватив руками колени, девушка сотрясалась в немой истерике.

Но тут ей на голову упала бумажка.

Долгий надрывный плач лишил Хелену всяких сил. Ресницы слиплись от влаги, остатки косметики размазались по лицу. Внутри перемежались обида, злость и отвращение.

Хелена нащупала бумажку и поднесла ее к глазам.

Под окруженным рамкой рисунком – подпись готическим шрифтом. «Колесница».

– Что за…

Отбросив карту в сторону, мадемуазель де Фредёр подтянулась на руках. Заскользив, она съехала обратно. От удара о ванну с новой силой заныли лопатки.

Хелена подняла голову, и сверху на нее посыпались карты.

Девушка прикрыла лицо, по рукам больно застучали края бумажных срезов. Словно стая ворон с внезапно открывшегося чердака.

Кажется, Хелена кричала. Ощущения, схожие со сном, – звук прилипал к стенкам горла. Карты заполнили всю ванну. От малейшего движения девушки они грудами сыпались на пол.

«Остановите это!»

Десятки ударов гулом отдавались в ключицах. Бессчетное количество монет и мечей доходили до ребер. Хелена собрала все силы, попыталась напрячься и вылезти.

Ногти заскользили по бортикам. Как то было совсем недавно, на лодке.

– Помог… – попыталась она позвать кого‑нибудь.

Но карточное море уже сомкнулось где‑то над ее головой.

* * *

Сложно было сказать, сколько мадемуазель де Фредёр пролежала под ворохом карт. Вероятно, прошло не больше пятнадцати минут, но даже за это время в легких успел застояться запах отсыревшей бумаги и чернил. Сил двигаться у девушки не было.

Она прижала к телу локти, а ладони подложила под бедра, дабы металл не так сильно морозил ей кожу. Расслабившись, насколько позволяли обстоятельства, Хелена стала готовиться к смерти от удушья.

Осознание безвыходности и абсурдности положения быстро рухнуло куда‑то в глубь живота и встало там комом. Докричаться ни до кого не получится – на этаже слишком шумно. Дверь в ванну заперта на ключ. Выбраться из карточной западни мадемуазель де Фредёр сможет, только если кто‑то снаружи вышибет дверь. Но скоро ли изнуренные и безбожно пьяные гости хватятся ее? Через сутки, а может, и того позже?

В тот момент девушке стало чертовски жаль себя. Она только получила заслуженную долю всеобщего внимания, коего жаждала с детства. Да и, в конце концов, Хелена ведь так молода!

Она вновь принялась всхлипывать.

– В чем причина твоей печали, провидица? – донесся откуда‑то из угла комнаты тихий гнусавый голос.

Внутри девушки все похолодело от страха. В комнате был еще кто‑то? Это невозможно, она точно запиралась на ключ.

«Просто он ждал здесь уже с начала июня».

Никто не подходил и не помогал Хелене подняться. Она постаралась достать одну руку – карты, как ни странно, довольно легко поддались. Затем девушка высунула голову.

– Кто ты? Кто сейчас говорит?

– Твой друг, провидица.

Взгляд заскользил по стенам и потолку в попытке найти говорящего, но никого рядом не обнаружилось. Хелена была уверена наверняка – в комнате действительно никого не было.

– Если ты мой друг, – продолжила она с плохо скрываемым напряжением, – то зачем прячешься?

– Ты ведь не одета. Не хотелось смущать юную мадемуазель, так что я стою за шторой.

Хелена стрельнула взглядом в сторону. До зашторенного окна не больше четырех футов. Протяни руку – коснешься. Не успев ничего обдумать, девушка рефлекторно прикрыла под картами грудь и стиснула зубы.

Ткань гардины висела ровно и не двигалась. Из-под нижнего края занавеси не показывалось босых ног или носков туфель. И Хелена не могла представить себе человека, который смог бы за ней поместиться.

– Кажется, ты меня сейчас обманываешь. Я не верю, что ты прячешься только из вежливости.

– А из-за чего же тогда, провидица? – ехидно отозвалась штора.

– Может… ты стараешься скрыть свое уродство? Как ты выглядишь?

До девушки донеслись странные чавкающие звуки, отдаленно напоминавшие смех.

– Когда мы встретимся при других обстоятельствах, я буду выглядеть знакомо, не беспокойся.

Воцарилось неловкое молчание. Хелена не сводила глаз со скрытого плотной тканью угла.

– Так что стало причиной твоих слез, очаровательная провидица? – вернулся к первой теме разговора странный собеседник.

– Я всю жизнь надеялась, что люди вокруг начнут мной восхищаться. Завидовать моей яркой жизни, красоте. Но на деле… – Сдерживая слезы, она громко втянула носом воздух. – Как человек я никому не интересна!

– И все же ты востребована, а люди ищут твоего общества, провидица. Большинство девиц не имеют и этого.

– Мне кажется, я тоже не имею! – От волнения Хелена даже подалась вперед, будто могла заглянуть в глаза собеседнику. – Раньше мне снились те странные сны, и мне хотя бы удавалось угадывать их значение. Но теперь я не уверена, что у меня на самом деле есть способности. Если…

Хелена выдохнула и устало вытянула ноги. Фразу она закончила совсем тихо, адресуя ее, скорее, себе самой:

– Если это окажется правдой, я вновь останусь в полном одиночестве. И все про меня забудут.

– Ты углядела какие‑то проблемы? – Складки шторы стали тревожно покачиваться. – Какая разница, действительно есть твой дар или ты придумала его? Ври им, пока верят. Большего от тебя никто и не ждет.

В комнате стало безумно тихо. Было в этом что‑то неестественно странное, но девушке не удавалось понять, что именно.

– Но ведь красоты мне это не прибавит! Я останусь такой же непривлекательной, и меня никто не полюбит.

– Что‑то ранее ни о какой любви разговора не шло! Ты хотела сказать, никто не закрутит с тобой громкой интрижки, о которой судачило бы полгорода? – Штора издала звук, похожий на хрюканье. – Для этого не обязательно обладать сладеньким личиком. Люди находят желанным того, в кого им ткнули пальцем и сказали желать. Собственные глаза этих животных ничего не видят, а головы их ничего не смыслят. Выбери того, кто менее паршив, затем скажи, что это – судьба, и все поверят.

Голос зыбучим песком обволакивал все вокруг, от тягучей тихой речи Хелену клонило в сон. Сквозь дрему проскользнула тревожная мысль:

«Почему не слышно голосов из гостиной?»

– Если уж получила возможность распоряжаться чужими судьбами, то наслаждайся, пока не появится хищник покрупнее. – Гость сдавленно засмеялся, и что‑то за шторой несколько раз клацнуло. – Ты в их глазах тем краше, чем слаженней твоя ложь, провидица.

Хелена вновь повернула лицо в сторону зеркала и вздрогнула. На миг померещилось – у нее ветвистые бараньи рога. Но те оказались лишь тенью от вешалки.

Макияж на лице был вновь идеален: густо накрашенные губы, вовсе не смазанные стрелки на глазах. Словно прекрасная в своей лжи посмертная маска. И отражение Хелене понравилось.

– А теперь советую вернуться к гостям, провидица. Надеюсь, тебе удастся меня развеселить.

– Спасибо, друг из-за шторы.

Мадемуазель де Фредёр не без труда смогла вылезти из ванны, рассыпая карты по полу. Она затянула потуже корсет, обратно надела сорочку, все исподние юбки, а следом – звенящее монетами платье.

Когда позже Хелена с уверенностью распахнула дверь в гостиную и вскинула приветственно руки, зал с готовностью встретил ее овациями. Зазвучал перезвон бокалов; стали будить музыкантов, чтобы продолжить кутеж.

Прямо напротив девушки в центре комнаты с бокалом вина стояла мадам де Турбе. Лицо ее выражало снисходительное презрение – теперь можно воочию увидеть эмоцию, с которой она смотрела на Хелену в саду. Но хозяйка дома выдержала ее взгляд: с видом, будто не давала никакой слабины ранее, Хелена осанисто подняла подбородок и с немым вопросом «А разве что‑то произошло?» изогнула тонкую бровь. Жанна усмехнулась и сделала несколько одобрительных хлопков.

В то время пустая ванная комната разрывалась от хохота.

* * *

После отбытия последнего гостя Хелена, не без помощи Люси, вернулась в спальню. Свалилась без сил на кровать, не снимая тяжелого платья. Она проспала несколько суток. Сон был глубоким и безмятежным.

Вернувшись из поездки, ее отец тщетно пытался разбудить девушку. Она с трудом приподнимала голову с подушки, говорила что‑то бессвязно-путаное и вновь проваливалась в сон.

Спустя какое‑то время Хелена привычно проснулась ближе к полудню. Только она встала с кровати, как едва не поскользнулась на разбросанных по полу картах. В висках часто стреляла головная боль; во рту стоял отвратительный привкус вина. В комнате застоялась табачная вонь.

У трюмо Хелена все же поскользнулась и больно ударила об угол мизинец ноги. Она тихо выругалась и, наконец, взяв себя в руки, умылась, подвела губы и линию ресниц. Затянула корсет, создав иллюзию изящных изгибов. Чудно даже, насколько это стало привычным.

Постукивание каблуков заглушило скрип половиц. От яркого августовского солнца слепило глаза; встретив одну из служанок, Хелена вяло указала зашторить все окна.

Из гостиной доносились голоса. И было в этом что‑то знакомое.

– Я был так взбудоражен, получив последнее письмо! – Видимо, отец снова принимал кого‑то из своих друзей. – Право, не ожидал, что обстоятельства сложатся подобным образом. Однако тем приятнее было готовиться последние несколько дней к вашему приезду!

Послышался смех. Женский.

Вбежав в комнату, Хелена заметила, что кто‑то сидит в ее любимом кресле, повернутом к окну. Увидев дочь, Пласид слегка утратил звучавший в голосе энтузиазм.

– А, с добрым утром, дорогая. Сегодня ты довольно рано. Что ж, раз уж ты спустилась… – Он встал и протянул руку в сторону второго кресла. – Позволь представить тебе…

Хелена увидела, как отцовскую руку принимает украшенная перстнями ладонь.

– Позволь представить тебе мадам Люциллу де Мартьер. – Из-за высокой спинки показались темные вьющиеся волосы. – Это старшая сестра твоей покойной матушки. Она отложила все свои дела, чтобы приехать к празднованию твоего совершеннолетия. Мадам обещается погостить у нас не меньше недели. Прекрасно, не правда ли?

Гостья наконец повернулась лицом – на нем застыла блаженная улыбка.

– Ну что, моя волшебная, ты уже наверняка успела позабыть свою старую тетю? Кажется, я не видела тебя целую вечность!

И она рассмеялась со звуком, похожим на звон бубнов.

Хелена стояла в оцепенении. В гостиной нестерпимо душно, но по ее спине от ужаса стекал холодный пот.

На женщине было светлое, отливающее золотом платье. И из выреза декольте, скрытого уложенными волосами, виднелось темное пятно.

Аркан V

За все время отсутствия месье де Фредёра Леонард посетил их дом лишь единожды. Визит его был нанесен несколько ранее, чем развернулся кутеж. Так что месье Гобеле успел застать Хелену трезвой и не окруженной поклонниками.

Хозяйка дома пересеклась с мужчиной в прихожей – в то время она бесцельно бродила по дому. Леонард водружал свой цилиндр на вешалку. Рядом, с его тростью в руках, мялась Элиа – молодая горничная, имени которой мадемуазель де Фредёр все еще не запомнила.

Заметив Леонарда, хозяйка слегка опешила – поездка на Вогезскую площадь наглядно показала, что без посредничества отца общаться с месье Гобеле она не способна.

– Добрый день, месье. Не ожидала вас сегодня увидеть.

Мужчина обернулся и смерил ее оценивающим взглядом, уделив особое внимание пришитым к одежде монетам.

– Добрый, мадемуазель «Небрежные манжеты». Не ожидал, что вы и дома носите это ужасное платье.

Воцарилось молчание. Хелена бросила в сторону гостя выразительный взгляд исподлобья, слепо надеясь, что тот все поймет и тут же уедет. Горничная, в страхе попасть под горячую руку, пугливо вжалась в угол, прикрываясь набалдашником трости в виде змеи.

– Отец сейчас в отъезде; если вы хотели его навестить…

– Невежливо выпроваживать гостей с порога, мадемуазель, – заметил он с едкой усмешкой. – Вас настолько стесняет мое общество?

– Не то чтобы… – Мысленно Хелена стала перебирать все возможные причины его визита. – Если вы хотели выпить вина, могу приказать накрыть в гостиной. У нас еще есть то, которое вам очень понравилось. Открыть бутылку?

Леонард закатил глаза.

– Нет, не нужно. Я устал с дороги и, раз уж вашего отца нет, хотел бы отдохнуть в саду. В вашей гостиной слишком светло, не люблю яркого солнца.

С этими словами месье Гобеле вырвал у служанки свою трость и развернулся на каблуках. Стоило ему выйти, Хелена одними губами прошептала несколько проклятий и выдохнула. Ей невероятно хотелось запереться в спальне, чтобы дождаться, пока гость надышится свежим воздухом и откланяется. Но владение этикетом все же взяло верх, и девушка направилась вслед за визитером.

* * *

С учтивым «Разрешите составить вам компанию» Хелена догнала Леонарда. Неохотно месье Гобеле пропустил девушку идти первой по узкой садовой дорожке.

Больших усилий Хелене стоило держать равновесие и не оступаться на каждом шагу. Она пыталась сосредоточиться то на вдавленной в траву плитке, то на красных хризантемах. Спиной девушка ощущала пристальный взгляд. От этого чувства ей стало неуютно, но Хелена не оборачивалась.

После смерти Элизабет де Фредёр сад, в память о ней, старались держать в условном порядке: регулярно корчевали сорняки и засохшие прошлогодние стебли; садовник, иногда приезжавший из города, подрезал преграждающие проход ветви. Но хоть сколько‑то воссоздать его ухоженность, бывшую при покойной хозяйке, никогда более не смогли. Никто так и не проникся любовью к цветам, подобранным собственноручно мадам де Фредёр. Клумбы будто понимали – главная покровительница их оставила. Вопреки относительной опрятности, сад постепенно ветшал.

Хелену подобное положение дел устраивало. Казалось, вместе с садом приходила в запустение память о матери, и ощущение ее постоянного присутствия мучило девушку все слабее.

Так как продолжительность визита месье Гобеле оставалась неясной, Хелена решила скрасить для себя необходимость терпеть его общество, а потому села на любимую скамейку. Замявшись, она жестом указала на нее гостю. Тот, не задумываясь, уселся рядом и закинул ногу на ногу. Несколько помедлив, он принялся за сигару.

От полуденного солнца Хелену и Леонарда укрыла тень пышной древесной кроны, оттого не приходилось щурить глаза. Вокруг гудели десятки стрекоз. Мягкий ветер кутал их сигаретным дымом.

Хелена сидела в напряженном молчании, сжав в руках складки платья. Спину она держала ровно, боясь пошевелиться, – месье Гобеле развалился на всю скамейку, и при малейшем движении девушка рисковала задеть его ступню или руку.

– Вы из лирических чувств к покойнице так любите эту скамью?

– С чего вы взяли такую глупость?! – От возмущения девушка едва не вскочила со своего места.

– Отец ваш так считает. – Он улыбнулся левым уголком рта. – Месье де Фредёр часто умилялся с того, что вы тем чтите ее память. Всегда якобы выбираете для отдыха то же место, что и его жена.

– Это неправда!

Пласид переврал все ее мысли и преподнёс в приятном для себя самого свете. Но ему и того было мало – он начал убеждать окружающих в меланхоличных фантазиях. И Хелену взбесило, что за восемнадцать лет отец даже ее отношения к собственной матери запомнить не смог.

– Это предположение настолько вас злит?

– Вы не провели всю жизнь в доме, где в каждую вещь вам тычут пальцем со словами: «А ваша маменька любила этот столик»; «А вот вашей маменьке эта ваза тоже нравилась»! Вот вы бы что делали на моем месте?

Леонард задумчиво повел плечами.

– Удавился бы, наверное.

– Тогда не спрашивайте, почему меня это злит!

Хелена запрокинула голову, чтобы сдержать проступившие от возмущения слезы.

– Радует, что вы лишены этой глупой сентиментальности. Хотя бы одного скверного качества у вас недостает.

– Скажите… – Хелена резко повернулась обратно. – Почему вы вообще решили общаться с отцом?

– На похоронах вашей родительницы все, кроме месье де Фредёра, были заняты, у меня не оставалось выбора собеседника.

– Вы понимаете, что я хочу сказать! У вас с моим отцом ничего общего нет, почему вы соглашаетесь к нам приезжать? Я видела стопку ваших визитных карточек. С таким выбором можно каждый день навещать разных людей.

Неожиданно Леонард убрал с перекладины руку и ссутулился, согнувшись почти вдвое. Отвернувшись, он сделал две или три затяжки и только потом ответил.

– Я скажу вам, мадемуазель, так как вы все равно не поймете. Приятно находиться с человеком, у которого, вопреки всем возможностям, жизнь сложилась хуже, чем у тебя самого.

– Но у нас чудесная жизнь, хоть иногда и бывает довольно скучно.

– Говорил же, вы не поймете. Надеюсь, с памятью у вас не лучше, чем с восприятием… – Леонард осмотрел девушку с ног до головы. – И со вкусом. Возвращаясь к разговору, это платье просто ужасно.

– Однако не вам судить, месье. – Хелена сложила на груди руки. – Вы сегодня опять в черном. Это очень скучный выбор для человека, упрекающего меня за внешний вид.

Леонард принялся рассматривать змеиную рукоять трости.

– Я заехал к вам с похорон. На подобных мероприятиях черный цвет все еще на пике моды.

Хелена осеклась и уставилась на мужчину почти испуганно. Тот продолжал маяться с набалдашником.

– С похорон? Разве не с них вы возвращались во время прошлого визита?

– Не только в прошлый. – Вместе со словами Леонард выпускал изо рта клубы дыма. – Если так посмотреть, вся моя жизнь – сплошной праздник.

– Я не знала, что не стоит говорить на эту тему сегодня. Я не хотела, и… Извините, мои соболезнования.

– Не стоит. К подобной жизни быстро привыкаешь, когда ты – владелец ритуального бюро. Полагаю, вы бы тоже освоились, сложись обстоятельства.

«Ритуального бюро? Получается, он гробовщик?»

И хотя Хелена с трудом понимала значение слова «диссонанс», он у нее тут же возник. Ей с детства казалось, что служащие кладбищ никогда не выпускают из рук лопаты с налипшими земляными комками. Что одежда их всегда неопрятна, а от кожи исходит запах мертвечины. Леонард же пах табаком, а еще каким‑то горьковатым мужским парфюмом: среди букета ароматов угадывались чернослив и грецкий орех.

Девушка хмыкнула.

– Это объясняет, как вы с отцом могли познакомиться на кладбище. Буду тогда знать, что вашему появлению на праздничных вечерах радоваться не стоит.

В ответ на ее замечание Леонард рассмеялся. Слегка откинув голову и не прикрыв лица, – Хелена поймала себя на том, что довольно невежливо на него уставилась.

Верхняя губа мужчины приподнялась, и с правой стороны оголился клык – именно его, кажется, месье Гобеле и прикрывал все это время. Заметно отходивший от остальных зубов, он был неестественно длинным и острым.

«Как у кобры в той книге в бордовой обложке. Это выглядит так… неприятно, но необычно».

Тихий сипловатый смех стих, но даже после этого на лице Леонарда остался полутон улыбки.

Благодаря этому Хелена почувствовала себя раскованнее. Она позволила себе слегка ссутулиться и, подобно гостю, облокотиться на спинку скамейки.

– Подумать только! – победоносно заявила она. – Я теперь видела ваш секрет!

– Да уж! Теперь мне остается лишь…

– Госпожа, к вам какой‑то юноша. – Внезапно рядом с ними возникла все такая же испуганно-бледная Элиа. – Он говорит, что отдаст все за расклад от провидицы, н-но если нужно, я могу…

Услышав это, Леонард раздраженно выбросил сигару, сразу встал и начал собираться. Хелена замялась.

– Но… Если это ненадолго, вы можете остаться?

– В очередях стоят слуги. Всего доброго.

В последний момент Хелена заметила, как вытянутое лицо месье Гобеле вновь приняло полумертвое выражение. Не успела она встать, чтобы проводить его, мужчина ушел, даже не попрощавшись. На душе сразу стало как‑то паршиво – девушка ощутила вину за то, в чем, как она считала, ее вины не было.

Вновь провести время с Леонардом наедине случая не выдалось. Возможно, сумей она предвидеть это, служанку бы отослали вместе с нагрянувшим гостем. Но Хелена не предвидела.

* * *

Стол накрыли роскошнее обычного. Гастрономические предпочтения отца и дочери не слишком менялись в течение последних лет, а потому перечень блюд для каждого приема пищи был давно выверен.

Но в тот день приборы сервировали по всем правилам этикета, словно по поводу крупного праздника: для каждой персоны выстроилось по три бокала под алкоголь, салфетки возвышались королевскими лилиями. Сочные ломти фруктов и охапки цветов в хрустальных вазах напоминали, скорее, голландский натюрморт, нежели убранство обеда на трех человек.

При всем разнообразии блюд Хелена не могла заставить себя съесть и куска. Подле нее стояла пиала с салатом, украшенным гранатовой россыпью, но тот не вызывал и толики аппетита. Девушку внутренне колотило от ужаса.

На противоположном конце стола мадам де Мартьер надламывала пшеничную булочку. Лицо ее приняло блаженно-счастливое выражение, словно дама вкушала гостию [44]. Отец задавал ей какие‑то вопросы о жизни в провинции, вспоминал их давние встречи. Женщина мягко посмеивалась, но взгляд ее устремлялся куда‑то в эфирную пустоту. Лишь изредка родственница Хелены с лукавым интересом смотрела на нее в упор, отчего девушка всякий раз вздрагивала.

Появление мадам де Мартьер в ее снах наверняка было абсурдным совпадением, ведь женщина успела упомянуть, что с племянницей они когда‑то встречались. Вполне могло статься, что ее расплывчатый образ отложился у Хелены глубоко в подсознании.

Эту женщину зовут Люцилла. Страх не давал Хелене все обдумать и понять, не спит ли она сейчас. И никакие разумные доводы не могли ее успокоить, ведь ночной кошмар девушки предстал перед ней воочию.

– Я все не могла оставить дом на слуг, слишком много было хлопот. – Дама говорила бархатистым грудным голосом. – Вы же знаете, месье, после ухода родителей все домашние заботы легли мне на плечи. А я, кажется, слишком мнительна для того, чтобы разделить с кем‑то оную ношу.

– Мадам, вы говорите словно в попытке оправдаться, хотя это абсолютно излишне! Вашему приезду мы с Лени всегда будем рады, вне зависимости от обстоятельств и времени.

«Она ведь не может вести себя, как в тех снах, верно? – Обрывочные образы проносились у Хелены перед глазами. – Не может же она меня поджечь…»

– Судьба всегда распоряжалась так, что наши сердечные встречи омрачались скорбью, а потому… – Люцилла подняла свой бокал. – Позвольте нарушить некоторые приличия и выпить…

«Скорее бери кубок и подойди, чтобы выпить за прибытие короля!»

Хелена резко вскочила со своего места, у нее за спиной с грохотом упал стул. В ушах звенело, ко лбу липли мокрые пряди.

– Это… это неправда! – с отчаянием всхлипнула она. – Этого всего быть не может!

И хотя девушка едва держалась на трясущихся ногах, уже в следующую секунду она понеслась в сад. К горлу подступала рвота, а перед глазами уже плыли темные пятна.

Даже оказавшись на улице, Хелена не переставала бежать до тех пор, пока руки не схватились за спинку любимой скамейки. Она упала на нее, жадно и тяжело глотая ртом воздух. Пышные юбки мешали расположиться удобно, и потому Хелена пересела прямо на землю, откинув голову на перекладины сиденья.

«Кажется, я повела себя глупо, – горько отметила она про себя. – Нет ведь ничего странного в том, что мадам захотела произнести тост. А я взяла и убежала. Теперь все будут считать, что я истеричка, да и… наверное, они будут правы».

У Хелены в голове не укладывалось, как ей предстоит выстраивать отношения с этой женщиной. Особенно если ее видения возобновятся.

Девушка осознавала, что все меньше контролирует собственное поведение. Стоило мадам де Мартьер поднять бокал, как Хелена едва не лишилась чувств. Разумеется, это не шло в сравнение с днем ссоры с Камиллой. Но что, если впоследствии все станет намного хуже?

– Дурнота часто наступает от голода, моя волшебная, тебе стоило что‑нибудь съесть.

Люцилла нависала у девушки над головой. Лицо женщины выражало смесь печали и какой‑то щемящей нежности. Хелена не поняла причин подобного настроения.

– Спасибо, мадам, но все в порядке. – Мадемуазель де Фредёр с трудом поднялась. – У меня это после болезни. Отдохну и пройдет.

– О твоем здоровье я осведомлена, а потому и настаиваю, чтобы ты поела. – Мадам де Мартьер мягко улыбнулась. – Тебе не стоит так меня сторониться, моя волшебная, мы ведь не чужие друг другу.

– Наверное, вы получали много писем от отца? Это он вам рассказывал?

– И это тоже. Но не делай вид, будто не поняла меня, будь любезна.

Хелену вновь окатило холодом. Она испуганно уставилась в лицо своей тети. Боясь того, что ослышалась, и того, что разобрала слова правильно.

– Именно так, – спокойно ответила на немой вопрос женщина. – А теперь тебе стоит вернуться и поесть, месье де Фредёр очень волнуется. Нам о многом стоит поговорить, но то позднее, когда ты будешь чувствовать себя лучше.

Сощурившись от улыбки, Люцилла осмотрела племянницу с головы до ног и степенно направилась в сторону дома. Пока высокий силуэт не скрылся в здании особняка, Хелена была не в силах пошевелиться.

* * *

На ватных ногах мадемуазель де Фредёр вернулась домой. Тело все еще было охвачено непомерной слабостью, и потому, стоило девушке пересечь порог, она налегла на Люси, заставляя ту придержать госпожу.

Повиснув на служанке, Хелена приподняла голову и осмотрелась: Люциллы нигде поблизости не было, а сквозь арку виднелась часть еще не убранного праздничного стола. Услышав в прихожей грохот, из столовой выбежал Пласид. При виде дочери он замер и окончательно растерялся, не догадавшись перехватить ее у надрывающейся экономки.

– Дорогая, с тобой что‑то случилось? Тебе плохо, нужно вызвать врача?

– Ровно стоять тяжело, у меня голова кружится. Я бы хотела пойти полежать и, если можно, предпочту поесть у себя. Накроете лучше в спальне?

– К-конечно, дорогая, сейчас же все будет устроено… – Пласид наконец осознал положение всех участников развернувшейся сцены. – Да что же это я! Люси, простите меня, я слишком опешил.

Мужчина перехватил у горничной дочь, которая безжизненно распласталась у него на груди. Хелена молчала, пока отец нес ее в комнату.

Как только за месье де Фредёром притворилась дверь, Хелена свернулась на кровати клубочком и принялась рассматривать полоску света, разрезающую на две равные части окутанную сумраком комнату. Страх девушки притупился, как часто бывает, когда все самые ужасные предположения уже сбылись, но сознание пока отказывается это принять.

Хелена сбивчиво перебирала в голове услышанные в саду фразы, но с каждым их повтором суть сказанного становилась все менее внятной.

Невольно у мадемуазель де Фредёр возникло предположение – не спланированы, не рукотворны ли ее видения? Но подобная мысль казалась совершенно абсурдной, ведь нельзя проникнуть другому человеку в голову. Даже после того, как Люси грохнула о прикроватный столик подносом с едой, Хелена не прекратила своих размышлений.

Впервые девушка осознала, какой именно стороны романтических отношений лишена. Она оказалась вдруг столь нужной – возможность выговориться. Хелена никогда не задумывалась о том, что возлюбленные могут разговаривать друг с другом в перерывах между поцелуями и обменом томными взглядами на людях. Только теперь девушка поняла, насколько ей хотелось бы обсудить происходящее с кем‑то близким, но лишенным родительской назидательности. Возможно, она бы услышала смешливое: «Все это – лишь твоя выдумка» – или обескураженное: «Настоящая мистика, ты права, даже не укладывается в голове». И Хелене стало бы легче, услышь она хоть какое‑то мнение со стороны.

Но возлюбленным она так и не обзавелась, а первая попытка поделиться переживаниями с Жанной обернулась стыдом и слезами. Хелена вынуждена была метаться во всевозможных догадках самостоятельно.

Мадемуазель де Фредёр сделала по комнате несколько вялых кругов. Затем, решив, что для понимания странной женщины нужно вести себя как странная женщина, она по-турецки уселась на пол.

Можно допустить присутствие в чужом сне условно реальным, но оно наверняка потребовало бы навыков, недоступных большинству людей. Но разве это так просто? Неужели Люцилле не потребовалось, например, сорвать у Хелены вóлос? А не виделись они много лет, если ее тетя не врала и они в принципе когда‑либо встречались.

От напряжения девушка схватилась за голову и взвыла. Не привыкшая к рефлексии, она чувствовала, как тяжело проворачиваются проржавевшие шестерни ее мозга.

Именно в этом положении ее застала Люси.

– Госпожа, – насторожено спросила горничная, – с вами все хорошо?

– У пола прохладно, здесь не так голова кружится.

– В самое пекло окна закрытыми держать, еще бы не закружилась! – Люси звучно выдохнула. – Вас месье де Фредёр попросил ненадолго спуститься. Пока говорить будете, комната пусть проветрится.

Хелена, качнувшись, встала с пола и вышла из комнаты. Уже за спиной она услышала раздраженное «Совсем здесь замуровалась… Почему такое здоровье слабое, действительно». Сжав кулаки, Хелена решила не тратить время на экономку.

* * *

Отца она разыскала быстро. В нарядном сюртуке и цилиндре, Пласид переминался с ноги на ногу в конце коридора, у самой прихожей. Мужчина постоянно проверял карманные часы, нервно постукивая каблуком при взгляде на циферблат.

– Кхм, дорогая, в качестве экспромта было принято решение выбраться в город. Твоя тетушка ни разу не наблюдала ночного Парижа, и, дабы исправить это ужасное упущение, мы едем поужинать в «Гранд Вефур». У тебя есть желание присоединиться?

При других обстоятельствах Хелена наверняка бы возмутилась, что ее выход в свет может вызывать у кого‑то сомнения. Но в этот раз компания не прельщала ее особенно сильно, а прошлое посещение ресторана оставило неприятный осадок. Вспомнив раскрасневшееся лицо Эмиля, девушка скривилась.

– Нет, отец. Мне жаль, но я до сих пор чувствую себя плохо. Обязательно поеду с вами в следующий раз, а сегодня, пожалуй, лягу пораньше.

– Что ж… – Пласид выдохнул, но скорее с облегчением, нежели с расстройством. – Очень жаль, дорогая. Искренне надеюсь, что ты не сильно огорчена тем, что не сможешь составить нам компанию.

– Здоровье важнее, – быстро нашлась девушка, как угодить отцу.

С отцовским благодушием Пласид положил ей на плечо свою крупную ладонь с явным намерением дать какое‑нибудь напутствие. Но в этот момент на лестнице появилась мадам де Мартьер, и месье де Фредёр сразу же повернулся в ее сторону.

Спускалась дама осторожно, хотя не без чувства достоинства: смотря лишь себе под ноги, она не забывала держать спину ровно, а плечи – расслабленно. Отец подбежал к ступенькам, дабы подать Люцилле руку. Хелена тем временем с прищуром знатока оглядела ее наряд: палевое с золотой нитью платье было добротным, но старомодным.

– Моя волшебная, почему ты до сих пор не собираешься? – с недоумевающей улыбкой спросила Люцилла.

– Я с вами не еду. Мне нездоровится.

– Ах, печально… – Женщина изогнула домиком брови. – Как только окрепнешь, выберемся на совместный променад! Мы ведь столько лет не виделись, даже в голове не укладывается.

К Пласиду тихо подошла Люси и, кивнув в сторону улицы, прошептала ему что‑то на ухо. Месье де Фредёр тихо вышел вместе со служанкой во двор. Раздался хлопок двери. Хелена с Люциллой остались наедине.

В приливе решимости девушка метнулась к тете, едва не прижав ее к стенке.

– О чем вы говорили в саду? Я думала над вашими словами весь день. Пока вы мне понятно не ответите, я не отстану!

– Почему столько волнения, моя волшебная? – Дама рассмеялась, отчего Хелена готова была впиться ногтями ей в кудри. – Ведь ты сразу поняла, что подразумеваю я твои провидческие видения, не правда ли? Довольно быстро я заметила некоторые твои сомнения в их толковании, а посему при первой возможности решила навестить тебя и помочь тем, что в моих силах.

Хелена сжала за спиной кулаки.

– Вы лжете. Я вам не верю.

– Что же тебя так обескураживает? Неужто сама возможность получения от кого‑либо помощи вызывает в тебе чувства столь противоречивые?

– Чтобы знать, что происходило в моих видениях, нужно было в них попасть. А это невозможно.

– Ты же не думаешь, что это составило мне сложность, моя волшебная? – улыбнулась Люцилла.

Несколько секунд Хелена стояла молча. Рассматривала свое отражение в чужих зрачках.

А затем мадам де Мартьер простодушно рассмеялась и принялась трепать Хелену за щеки, словно ребенка.

– Мы же с тобой одна семья, моя волшебная! Перестань же смотреть на меня, словно кровная у нас одна лишь вражда!

Именно в таком положении их застал Пласид, вернувшийся сообщить о готовности экипажа. Он немного постоял с улыбкой умиления на лице, перед тем как известить о своем присутствии. Тактично кашлянув, месье де Фредёр сообщил о необходимости отправляться.

Люцилла оставила в покое племянницу только после того, как Пласид отвел с галантностью локоть, демонстрируя желание сопровождать ее даже до экипажа.

– Все никак судьба случая поболтать по душам не даст, не находишь? – С этими словами тетя шутливо щелкнула Хелену по носу и вышла из дома под руку с ее отцом.

Коридор вновь опустел.

– Какого дьявола сейчас было…

* * *

Хелена не знала, во сколько отец с Люциллой вернулись из города. Спала девушка урывками, часто вскакивая с промокшей насквозь подушки, но кареты все равно не услышала.

Ей снился труп на Вогезской площади. То, как череп его раскалывается, и оттуда вытекает на мостовую мозг. С криками девушка просыпалась и сквозь стучащие от ужаса зубы до самого рассвета повторяла: «Это невозможно, невозможно, невозможно…»

Аркан VI

– Как ни проедем мимо, все не перестану восхищаться этим островком безмятежности. Не могу уразуметь, как вышло, что вы ни разу не выбирались туда с пикником! Право же, райский уголок, я даже отсюда слышу птичьи трели!

– Настоящим «райским уголком» является место, куда мы сейчас направляемся, мадам. Полагаю, за полуторавековую историю Елисейские Поля неоднократно доказали справедливость своего названия [45]. Касательно же той рощи, полагаю, отдых в ней был бы не слишком безопасным – уж довольно она заросшая. Едва ли ты была бы в восторге от подобного отдыха, не правда ли, дорогая?

Вместо ответа Хелена с брезгливостью скривила губы и отвернулась. Нахождение вместе с отцом и Люциллой в ставшей особенно душной и тесной карете было невыносимым. Будь ее воля, девушка, не останавливая коней, выпрыгнула бы из экипажа прямо в придорожную пыль.

Но найти утром предлога отказаться и от этой поездки она не смогла, а потому давилась гневом и правилами приличия по дороге в сторону Сены.

* * *

Злоключение началось с заведенного месье де Фредёром утреннего разговора.

– Могу поздравить всех присутствующих с памятной датой! – объявил он, вычитывая какую‑то надпись в газете. – Ровно четыре года назад Франция согласилась оказывать протекторат Камбодже [46]. Поистине, событие, доказывающее, что светоч цивилизации рано или поздно осветит все уголки нашей планеты!

От слов Пласида Хелена, старательно выскабливавшая остатки вареного яйца, едва не подавилась.

– Кому мы что согласились оказывать?

– Протекторат, дорогая. – Пласид вздохнул. – Это значит, что теперь эта маленькая азиатская страна сможет получать от нашего государства поддержку в политическом и экономическом устройстве.

– И только? – С этими словами Хелена громко стукнула по скорлупе ложкой. – Отец, кажется, вы преувеличиваете важность этой даты.

– Отнюдь. И в любом случае, даже если ты с моей позицией не согласна, это говорит еще кое о чем интересном. Мадам, вам доводилось бывать в кафе-шантане?

Пока Пласид не обратился лично к Люцилле, та за все время утренней трапезы не проронила ни слова.

– Месье, пощадите деревенскую женщину, я даже слов подобных не знаю! – оживилась мадам де Мартьер. – В нашей коммуне и ресторан достойный припомнить сложно, не говоря уже о модных местах.

– Это моя ошибка, мадам, что не пояснил сразу. Прошу у вас прощения за отсутствие такта! В сущности, это кафе-концерты, они мало чем изменились с довоенного времени.

– И почему тогда какая‑то азиатская страна так важна? – с раздражением спросила Хелена. – Если оттуда не привезли музыкантов, я не вижу связи. Отец, мы же с вами уже столько раз были на таких выступлениях!

– А связь в том, дорогая, что по этому поводу сегодня непременно дадут концерт. Из-за отмены исключительного права театров на бутафорию [47], смею надеяться, выступление будет с костюмами. Мадам, если вы не являетесь противницей незамысловатых куплетов на гражданскую тему, мы могли бы посетить одно из подобных заведений сегодня вечером, что скажете?

– Кажется, в этом мире нет музыки, которая мне не пришлась бы по нраву, месье! Ваше приглашение я с радостью приму, мы ведь уже довольно долго намереваемся выбраться в город нашим маленьким обществом!

Пудинг комом встал у Хелены в горле. Весь вечер она вынуждена будет мучиться под нелепые песенки про Фанфана-Тюльпана [48] и ему подобных. Пока девушка, не в силах вернуться к еде, металась между отговорками для отказа, Пласид и Люцилла успели обо всем договориться.

К моменту, когда Хелена хотела было сослаться на головную боль, она сидела в столовой уже в одиночестве.

* * *

От тряски Хелену мутило. Больше часа девушка провела в раздражающей маете – ей хотелось спать, но от внезапных скачков и разговоров родни сделать это не удавалось. Уже сквозь дрему то и дело звучали отдельные реплики, от которых Хелена постоянно вздрагивала. Оставив попытки заснуть, мадемуазель де Фредёр стала рассматривать прохожих через просвет между шторами.

Тем временем Пласид с апломбом пересказывал события «Дела № 113» Эмиля Габорио, прочитанного где‑то месяцем ранее. Мадам де Мартьер сидела с видом весьма оживленным и понимающе кивала после каждой восторженной реплики. Выяснилось, что о творчестве данного автора она была лишь наслышана, не имея возможности ни с одним из произведений ознакомиться лично.

– Невозможно прочитать все созданные книги, а с каждым днем их количество более и более растет. Нашей библиотеки хватило бы обеспечить меня литературой до конца жизни, а потому я сразу отказалась от этой погони за модными веяниями.

– Неужели вам никогда не хотелось одну из тех книг, о которых гудит вся страна, если не континент?

Женщина мягко улыбнулась.

– Нет, никогда. Слишком для меня это суетно. Да и не могу похвастаться окружением, с коим можно обсудить прочитанное: все больше слуги, да пара замужних подруг, а у них другие заботы. – Она вздохнула. – Честно сказать, мне сложно представить жизнь людей, которые зачитываются еще не изданными, написанными авторской рукой текстами. Думаю, у них всех совершенно иная судьба.

Хелена с недоверием посмотрела на тетю. Ее слова наводили на подозрение: Люцилла знает о недавнем знакомстве девушки с Жанной. Мадемуазель де Фредёр судорожно пыталась понять, значило ли это, что ее тетя могла следить за ее жизнью и без ночных посещений?

Никогда еще девушка не пыталась анализировать события своей жизни так тщательно, как последние несколько месяцев. Но мадам де Мартьер вызывала в ней напряжение. Как ни старалась, Хелена не могла понять истинных причин, по которым эта женщина вмешалась в ее жизнь.

Между Пласидом и Люциллой разразился спор о творчестве Гёте – говорить те сразу начали порядком громче и оживленнее, отчего сосредоточиться на рассуждениях для Хелены уже не представлялось возможным.

С раздражением мадемуазель де Фредёр откинула штору и высунулась в окно. Мимо их экипажа проплывала одна из центральных улиц, наводненных торговцами, бездомными, компаниями военных и семьями с детьми. Казалось, сколько ни проезжали они с Пласидом по городу, его наводняли одни и те же люди, что ходили по кругу, словно картонки в театре кукол на ярмарке.

– Смотри! Кажется, это та гадалка! Помнишь, про которую после пикника…

От внезапного выкрика девушка обернулась и вздрогнула. Какой‑то юноша, приобняв свою спутницу, довольно бестактно навел трость на карету. Их с Хеленой взгляды пересеклись, и на середине фразы незнакомец осекся. Впервые узнанная, мадемуазель де Фредёр ощущала себя невероятно польщенной, хотя и решила того не показывать. Не без труда скрыв улыбку, Хелена уселась обратно на свое место и задернула ткань. Люцилла смотрела на нее в упор все с той же сдержанной нежностью. От этого странного выражения лица по коже Хелены побежали мурашки. Дабы вновь отвлечь женщину на отца, девушка попыталась завести разговор.

– Нам еще долго ехать? – спросила она у месье де Фредёра с деланым равнодушием.

– Не более минут двадцати, дорогая. Чего и следовало ожидать, за интересной беседой дорога пролетела совершенно незаметно. Вы согласны со мной, мадам?

– Безусловно. Давно я не проводила часы в обществе, столь для меня приятном! И, моя волшебная, раз уж о том зашла речь, какие книги тебе по душе?

– Никакие. Я читаю только журнал «Красный экран».

– Мы в свое время пытались, но так и не смогли привить Лени любовь к чтению. Все это весьма печально…

Почти стыдливый тон отцовского голоса хлестнул пощечиной. От обиды губы Хелены задрожали, но она нашла в себе силы процедить ответ.

– Отец, может, вы без меня будете обсуждать то, что я так и не набралась ума ни без вашей помощи, ни якобы с ней? Уж извините, что мои интересы вам не по душе, но я такая, какая есть.

Хелена раскрыла свой веер, но от возмущения, из-за которого подступали слезы, так и не смогла сделать ни взмаха. Отец замолчал, кажется, оторопевший от ее внезапного хамства; Люцилла же выглядела скорее расстроенной. Остаток пути прошел в неуютной тишине.

* * *

Публика на Елисейских Полях значительно отличалась от той, что заполоняла остальные кварталы и улицы. Гувернантки в характерных чепцах вышагивали со своими накрахмаленными воспитанниками. Многие экипажи, казалось, принадлежали если не Людовику XIV, то кому‑то из его свиты. Здесь не было места людям неподходящего сорта. «Элизиум» подпускал к себе лишь тех, кто купался в отблесках роскоши.

К Елисейским Полям Хелена всегда испытывала особую смесь нежности и восторга. Она ощущала с этим местом взаимную душевную близость. Будто именно в ней многочисленные аллеи и фонтаны нашли наконец истинного ценителя, в ожидании которого томились десятилетиями.

Возможно, при других обстоятельствах она и сейчас бы придалась блаженному единению с этой величественностью. Но теперь напряжение душевных сил девушки сводилось к тому, чтобы, подавая руку отцу, сдержать слезы. Решив, видимо, не мучить дочь разговорами за бесцельной прогулкой, Пласид сразу повел дам к одному из летних кафе. Возле железной ограды, отделявшей эстраду и дюжину столиков от пешеходной части улицы, столпились зеваки. За их спинами само кафе-шантан было едва видно. Месье де Фредёр молча сунул стоящему у калитки портье несколько купюр. С почтением, свойственным умасленным деньгами служащим, швейцар распахнул дверцы и лично провел компанию к одному из столов.

Собравшиеся в тот день посетители являли собой общество благопристойное, но скучное: компании разновозрастных дам, несколько влюбленных парочек и три семьи человек по пять-семь.

Хелена позволила швейцару придвинуть за ее спиной стул и выжидающе посмотрела на отца. Пласид всегда садился по левую руку от нее, даже в присутствии других женщин, дабы уделять больше времени уходу за дочерью в рамках столового этикета. Это давно превратилось в негласное правило.

Но Пласид собственноручно усадил Люциллу, а потом разместился между ними. Мадемуазель де Фредёр оказалась слева.

Это ощущалось Хеленой как предательство. Мадемуазель де Фредёр никогда не задумывалась, воспринимает ли она их с отцом как некий тандем или команду. Внимание и опеку с его стороны она чувствовала постоянно. Теперь же чувство поддержки от Пласида пропало.

Не зная, куда себя деть, девушка уткнулась в меню и принялась раз за разом пробегать глазами сорта вин. В итоге, когда пришло время сделать заказ, девушка растерялась и указала на случайно попавшиеся салат и пирожное.

Уверенность месье де Фредёра, что концерт посвятят гражданской лирике, не оправдалась. Но то было, пожалуй, к худшему для юной мадемуазель. Как назло, звучали лишь печальные песни о жизни, от которых ей стало совсем тошно.

Запели «Пять этажей» [49], которую вслед за солисткой подхватили все зрители. Звучала история женщины, ставшей одинокой старухой из-за череды неудачных романов. От внезапной волны жалости к себе Хелене захотелось лечь прямо на пол и обхватить руками колени.

Рядом со сценой образовалось несколько танцующих пар, которые преимущественно топтались на месте в подобии вальса. Но тут одна из девушек резко остановилась и стала ощупывать шею. Ее партнер забеспокоился и принялся о чем‑то расспрашивать. Вокруг особы столпилась половина присутствующих, а та все держалась за горло и испуганно мотала головой.

Мадам де Мартьер поднялась и прошла к компании нескольких увешанных камнями старушек. Под всеобщее недоумение женщина нагнулась и молча влезла к дамам под стол. Где‑то с минуту почтенные старушки испуганно поджимали ноги, но потом кудри Люциллы вновь показались из-под скатерти. Когда она направилась к испуганной девушке, та сперва отпрянула, но мадам де Мартьер быстро вложила ей что‑то в ладонь.

– Полагаю, это ваше?

Особа заглянула в свой кулак и просияла от радости. В следующий миг она под восторженный шум толпы застегнула на шее медальон.

– Благ-годарю вас, мадам! Вы представить себе не можете, как много для меня это значит!

– Ваш жених жив и скорейшим образом вернется из Мексики [50]. – Люцилла с нежностью улыбнулась. – Снарядом ему повредило руку, но он все же надеется, что вы примете ее вместе с его сердцем спустя месяц-другой.

По лицу девушки заструились слезы. С криком: «Вы слышали?! Эта дама сказала, он жив!» – она побежала к своему столику.

После этого образовалась настоящая давка. Люди принялись перекрикивать друг друга в попытке задать Люцилле вопрос. Мадам де Мартьер с неподдельной сердечностью раздавала советы: «Сегодня же отвезите супругу в больницу, преждевременно начнутся роды»; «Не соглашайтесь на ту сделку, вас хотят обмануть»; «Идите в экономисты, у вас будет большое будущее».

От чужого триумфа Хелене становилось больнее с каждой секундой. Восхищение, зависть, страх и всепоглощающее бессилие – все эти чувства перемежались в груди, поочередно заслоняя друг друга. У девушки не хватало сил выдавить из себя хоть слово. Мадам де Мартьер сейчас была той, кем Хелена стать так и не смогла. Вместо абстрактных бессмысленных фраз та говорила о реальных датах и именах. Еще никогда Хелена не чувствовала себя столь униженной.

Лицо ее уже было мокрым и горячим от слез. Не пытаясь их скрыть, она выскочила из-за стола и принялась пробираться к выходу. Ее остановил отец.

– Хелена, я тебя не узнаю! Что ты сейчас устраиваешь?

Тон у отца был раздраженный, а брови – сердито сдвинуты к переносице. Нервозность и злость его были скорее от растерянности, однако Хелена этого не знала.

– Она заняла мое место!

В конце фразы у нее сорвался голос. Давясь слезами, Хелена выбежала на улицу. Месье де Фредёр не сдвинулся с места, обескураженно смотря то на дочь, то на свояченицу. Но постепенно толпа заслонила обеих.

* * *

Хелена брела по бульвару и иногда смахивала слезы платком. По выходе из кафе первым желанием ее было броситься поперек аллей и улиц к жилым кварталам, дабы укрыться среди домов и дать чувствам волю. Но она быстро себя осадила – слишком велик был риск потеряться в незнакомой части столицы. К тому же в глубине души она жаждала, что ее догонят с извинениями.

Шаг ее оставался неспешным. Но, в отличие от прохожих, она не любовалась видами, а, скорее, плелась, глядя под ноги. Продолжалось это до тех пор, пока лицом Хелена не уткнулась в огромный бумажный пакет. Едва не споткнувшись, мадемуазель де Фредёр подняла голову.

– А, мадемуазель гадалка, кажется? Добрый вечер, не ожидал.

Перед ней стоял месье Реверди с упаковкой, откуда выглядывали художественные инструменты, вроде палитры и кисточек внушительного размера. На лице мужчины, как и при первой встрече, читалось равнодушие ко всему вокруг, но теперь Ив выглядел также слегка болезненным и раздраженным. Вид его совершенно к беседе не располагал, и, будь у девушки больше чуткости, она сослалась бы на дела и двинулась дальше. Но Хелена при виде истинно красивого в ее понимании господина совсем потерялась. Бегая глазами от лица Ива к его пакету, затем туфлям и обратно, она завела неуверенный и весьма неуклюжий разговор:

– Я Хелена де Фредёр, месье, очень рада вас видеть… – Она заглянула месье Реверди за спину, там никого не было. – Вы, кажется, сегодня одни? Как месье Вудвилл?

– Как и многие представители салонного Парижа, Дуэйн ведет ночной образ жизни. При отсутствии дел я бы и сам не выходил сегодня из дома.

– Я была бы рада увидеться и с месье Вудвиллом… и с вами тоже, но при других обстоятельствах. Вечер у Жанны тогда закончился… – Она невольно сглотнула. – Ужасно.

– Ах, вы про тот труп на площади?

Хелена заметно поежилась, вспоминая кошмарную сцену. Ив, цокнув языком, продолжил, не дожидаясь ответа.

– Не согласен с вами, мадемуазель. Пик человеческой красоты наступает в момент его смерти. То тело с площади тоже по-своему эстетично.

«Он наверняка возбуждался при виде разбрызганных по плитке мозгов».

– Только не сейчас…

Голос ее прозвучал глухо. Хелена испуганно уставилась на Ива, прижимая ладони к вискам.

«Я смогу взять себя в руки. Пожалуйста, только не сейчас».

– Что‑то не так, мадемуазель?

– Знаете, я не очень хочу об этом говорить… – Хелена попятилась. Лицо собеседника стало ее пугать.

«Никогда не знаешь, кто из твоего окружения может оказаться убийцей, не так ли?»

Кровь начала пульсировать. Воздух опять зазвенел, мир вокруг резко расплылся. Тело будто обмякло и не могло больше удерживать на весу собственную голову. Хелена испугалась, что может вот-вот рухнуть на землю, и тогда заглушить шум в ушах уже не получится.

«Разве не чувствуешь трупный запах от его одежды?»

– Почему же? Вам страшно говорить о смерти или разговаривать со мной?

Кажется, внезапный испуг он принял на свой счет. Тем страннее было видеть, как довольная улыбка расползается по его лицу.

– Скажите, м-месье, вы когда‑нибудь сами… убивали?

Ив наклонился к Хелене, едва не прикоснувшись к ее лбу. С азартом в голосе он спросил:

– А вы какого ответа от меня ждете, мадемуазель?

– Мадемуазель!

Сквозь оцепенение Хелена ощутила, как чьи‑то руки легли ей на плечи, а затем оттащили в сторону.

– Я вас обыскался, дорогая. А вас, месье, надеюсь не видеть больше возле своей возлюбленной. Всего доброго.

Хелена послушно сделала несколько шагов в направлении, куда ее тянули, но внезапно опомнилась.

– Эмиль?! Что вы здесь делаете?

Юный Пэти с беспокойством заглядывал девушке в лицо. Со дня их последней встречи он почти не изменился: те же золотистые кудри и сливочного цвета костюм. Но юноша слегка исхудал, отчего глаза его выглядели больше, а взгляд – как‑то тоскливее.

– Вы в порядке, мадемуазель? Вы едва держитесь на ногах!

Они успели отойти от месье Реверди на значительное расстояние, когда Хелена, выдохнув, навалилась на Эмиля всем телом. Тот участливо ее придержал. Хелена была, по правде говоря, рада увидеть старого знакомого, хотя дело обстояло вовсе не в прежних недолгих чувствах к нему.

– Снова меня спасаете. Спасибо, месье.

– Кто этот мужчина? Во время разговора с ним вы казались очень испуганной.

С этими словами юноша обернулся в сторону Ива. Оказалось, он еще не ушел. Художник так и стоял посреди улицы. Когда их с Эмилем взгляды пересеклись, месье Реверди осмотрел их с Хеленой с ног до головы и усмехнулся. После чего развернулся и пошел дальше.

Пэти с недоумением вскинул брови и обернулся к спутнице.

– Он… не волнуйтесь, я его знаю, – выдавила из себя Хелена, чувствуя, как ее ведут в сторону одной из ближайших скамеек. – Просто он напомнил мне об одном очень неприятном случае.

Эмиль бережно усадил девушку, и мадемуазель де Фредёр почувствовала себя лучше: оцепенение и тошнота медленно отпускали ее, а к мыслям наконец возвращалась ясность.

– Вы так и не сказали, как оказались здесь. Очень неожиданно было вас увидеть.

– Почему? – Эмиль, не решаясь сесть рядом, слонялся с сигаретой около скамейки. Он мягко улыбнулся девушке. – Моя семья купила на Елисейских Полях дом, поэтому я часто здесь гуляю.

– Один, без семьи? К слову, как поживает ваша сестра?

– Каждому из нас нужно иногда отдохнуть от людей, даже самых близких. А с Камиллой все хорошо, благодарю. Передам ей, что вы интересовались. В свою очередь, вы здесь с отцом?

– С отцом и тетей. Мы приехали в музыкальное кафе, но там началась давка, и я вышла. Мне в толпе становится дурно.

– Теперь я понимаю, почему вы были такая бледная. Но разве месье де Фредёр не будет волноваться о вашем исчезновении? Он мне показался очень чутким, думаю, его это страшно встревожит.

– Да, я уже сейчас буду возвращаться… – Хелена принялась отряхивать юбку, готовясь встать, но резко замерла.

– Что‑то случилось?

– Я не помню, откуда пришла, – честно призналась она от растерянности. Мадемуазель де Фредёр несколько раз осмотрелась, но простирающийся на мили бульвар с обеих сторон выглядел одинаково.

– Даже названия кафе не помните?

Хелена нахмурилась и отрицательно покачала головой.

– Мда, неважно. – Эмиль простецки почесал затылок. – Если вы не возражаете, могу помочь в поисках вашей семьи. Я хорошо здесь ориентируюсь.

– А вы разве никуда не торопитесь?

– Нет, с чего бы? Мне только в радость составить вам компанию.

– Я думала, вы идете на очередную игру.

Для бездумно брошенной фразы голос ее прозвучал слишком серьезно. Эмиль вздрогнул и опять улыбнулся, но лицо его на этот раз приняло жалостно-виноватое выражение.

– Я стараюсь бросить.

Будто в подтверждение своих слов юный Пэти выкинул в траву тлеющий окурок и присел рядом с Хеленой. Девушка не особо стремилась воссоединиться с отцом и тетей, а потому не прочь была потянуть время.

– Понимаете, мадемуазель, я это серьезно сейчас говорю. После того инцидента в ресторане… Милли еще с месяц себе места не находила. Ощущение, что я заставляю ее так мучиться, сильнее тоски по рулетке и фишкам.

– И как успехи?

– Я понимаю, мадемуазель, что вы в меня не верите, но я правда стараюсь! – В отчаянии Эмиль спрятал в ладонях лицо. – Однажды, когда родители уехали на весь день в город, мне стало совсем невыносимо. И тогда я заперся в спальне, а ключ выкинул на улицу. Вы и представить себе не можете, как это страшно, когда сам себя не контролируешь!

– Могу, наверное.

– Что вы имеете в виду, мадемуазель?

Уже несколько раз Хелена удерживала себя от порыва рассказать все Эмилю. Едва нашелся бы лучший кандидат для признания. Этот сердобольный юноша вывернул бы собственную душу наизнанку в стремлении поддержать и помочь. Подобный разговор наверняка бы их сблизил. Только вот, вопреки всем стараниям, сама Хелена этой близости не желала.

– Мне кажется, каждый человек иногда чувствует что‑то такое. Мы все неидеальны, – уклончиво ответила она и поднялась со скамьи. – Думаю, меня уже ищут, я должна идти. А вам желаю удачи. Надеюсь, вы сможете добиться своей цели.

Эмиль с виноватым видом встал вслед за девушкой.

– Позвольте все же проводить вас, мадемуазель. – Он с приглашением отставил локоть. – Я не могу отпустить вас одну со столь слабым здоровьем.

– Что ж, позволяю. – Хелена протянула руку в ответ.

– Наверное, вы очень рады приезду вашей тетушки? Мне кажется, ваша семья очень дружна.

У Хелены вырвался безрадостный смешок.

– Она очень странная, и мне сложно сказать о ней что‑то еще.

– Кажется, вы просто притягиваете к себе странных людей! Тот мужчина с бородкой, ваша тетушка. Да и я не лучше, так что… удивительная у вас судьба, пожалуй.

– Вы совсем не странный, и это большое ваше достоинство. В обществе людей с причудами нет ничего приятного. – Мадемуазель де Фредёр припомнила всех своих подобных знакомых и поежилась. – От них всегда исходит какая‑то невидимая угроза.

– Тогда я доверюсь вашей проницательности.

Спустя несколько минут молодые люди вышли на знакомую площадь, вдоль которой гирляндой выстроились ресторанчики и питейные заведения. Хелена надеялась с первого взгляда определить нужное ей кафе по возвышающемуся постаменту сцены. Однако, как выяснилось, кафе-шантанов здесь было сразу два.

– Я не помню, какое из этих кафе нужное. Они выглядят одинаково.

– Мы ведь можем зайти в оба. Если сказать швейцарам, что вас ждет семья, нас точно пропустят.

Воздух над ними загрохотал – темная туча уже вот-вот должна была разразиться дождем прохожим на головы.

– Вы уверены, что не хотите вернуться домой? Сейчас польет.

– Кажется, еще со дня нашего знакомства было понятно, что риск намокнуть меня не пугает, мадемуазель.

Рассмеявшись, он удобнее перехватил руку Хелены и направился к ближайшему музыкальному кафе.

Когда они подошли к кованой ограде, Эмиль внезапно повел девушку не к воротам, а куда‑то в обход, чем вызвал недоумение.

– Хочу кое-что проверить, – отозвался он. – Если никто не караулит вход на сцену, вы сможете подняться и поискать семью из-за кулис.

– Зачем? Можно просто зайти и спросить у официанта. Здесь не так много столов.

– Но так же гораздо быстрее. – Юноша заметил, что Хелена не нашла его версию убедительной. – Мадемуазель, ну только не говорите, что вам никогда не хотелось побывать за сценой! Это ведь такая хорошая возможность, в театре так просто за кулисы попасть не получится!

Хелена вздохнула и позволила себя вести.

Позади сцены действительно никого не оказалось, – в том заведении, судя по всему, сохранялась возможность выступить для всех желающих.

Оказавшись за кулисами, Хелена с минуту привыкала к темени. Лишь после того, как от частого моргания у нее проступили слезы, мадемуазель де Фредёр различила очертания отдельных предметов.

Всюду пылились вырезанные из шпона деревья, пушки и миниатюрные подобия крепостных башен.

– Может, зажжете спичку? – спросила Хелена, стараясь не чихнуть от пыли.

– Не хочу что‑нибудь подпалить, а мне и так хорошо видно, – отозвался Эмиль из-за бутафорской башни. – Я теперь как генерал Юлен [51] на взятии Бастилии, не находите?

– Вы разве интересуетесь войной? Сейчас это не модно.

Хелена аккуратно выглянула из-за портьеры и пробежалась взглядом по столикам. И хотя публика походила на ту, с которой она столкнулась около часа назад, на лицах присутствующих – ни тени волнения. Да и самих родственников девушки видно не было.

– Их здесь нет.

– Вы уверены? Давайте я тоже посмотрю, вдруг вы не увидели.

Здесь шею Хелены обдало жаром чужого дыхания. Она вздрогнула, когда поняла, что Эмиль стоит прямо за ее спиной.

– Да, вы правы, вашего отца я бы узнал. Но теперь мы точно знаем, куда идти.

Эмиль отстранился от щели между занавесью и деревянной балкой, однако с места не сдвинулся. Стоял он столь близко, что Хелена почувствовала аромат его надушенного костюма. Девушке было неуютно и беспричинно стыдно, и, чтобы скрыть это, она повернулась в сторону сцены.

Пела молодая особа в платье, явно ранее служившем какому‑то театру для «Женитьбы Фигаро». Мадемуазель де Фредёр невольно вслушалась в слова песни.

Ей любовники были, как прежде, верны,

Она сама к их чувствам остыла.

Эта женщина жаждала новой любви,

А прежняя страсть опостыла!

– Отсюда лучше слышно, не находите? – спросил Эмиль, потерявшийся куда сильнее своей спутницы. – Я сейчас понял, мы оказываемся наедине лишь в кромешной темноте. Это так странно…

– Почему же? – не поворачиваясь, спросила Хелена.

Опустив голову, Эмиль издал смущенный смешок. Девушка почувствовала, как он с осторожностью дотронулся до ее кисти.

– Вы удивительная, но я совершенно не понимаю ваших чувств. – Эмиль сжал ладони Хелены в своих. – А когда я не вижу вашего лица, и шанса на то не остается.

– А вы так хотите знать, что я чувствую?

– Очень хочу.

Хелена наконец повернулась. Лицо Эмиля – в дюймах от ее собственного. Мадемуазель де Фредёр ощутила дыхание юноши, запах его волос, его сбивчивый пульс.

– Мне сейчас страшнее, чем когда я с третьего этажа выпрыгнул. – прошептал он Хелене у самого ее уха. – Я ведь… я не знаю, как сейчас нужно себя вести.

Хелена щурилась, выискивая веснушки на его лице, пока в мыслях проносились дни их встреч, коих было немного.

И каждый отвергнутый со скорбью в душе

И чем детальнее она воссоздавала в голове образы, тем лучше понимала…

О том, что сердце его уж не ценится,

…что видеть этого человека в своей жизни она никогда более не хочет. И потому, когда Эмиль хотел накрыть ее губы своими, Хелена его оттолкнула.

Вздыхал: «Увы, я не смогу никогда обладать…

– Оставьте!

Тем странным, что случай понять не представится» [52].

Опешив, юноша с трудом удержался на ногах и с немым вопросом посмотрел на мадемуазель де Фредёр.

– Я не хочу делать вид, будто чувствую к вам хоть что‑то. Я признательна, что вы вытащили меня из реки, но вечно ходить с этой благодарностью я не могу. – Она развернулась на каблуках и направилась к лестнице. – После случившегося вам меня лучше не провожать. Куда идти, я теперь знаю.

Когда Хелена уже поставила ногу на первую ступеньку, из мрака кулисы донесся тихий потухший голос:

– Мадемуазель, скажите, хотя бы когда‑то у меня был шанс?

Она выдохнула.

– Сейчас я уже понимаю, что нет.

С этими словами девушка грохнула калиткой и вышла.

* * *

Когда Хелена выбежала на площадь, на голову ей сразу упали две крупные капли. Уже совсем скоро вода струилась ручьями по ее волосам и стекала за шиворот платья. Красное закатное солнце пробивалось сквозь тучи. По бульварам «Элизиума» всюду сновали люди, но для мадемуазель де Фредёр фигуры их казались размытыми, словно во сне.

– Хелена! Наконец‑то нашлась!

Будто очнувшись от дремы, девушка подняла взгляд и увидела свою тетю. Люцилла, накинув на голову шаль, едва не бежала ей навстречу. Отец Хелены старательно перешагивал лужи поодаль.

– Где же ты пропадала, моя волшебная? Мы чуть с ума не сошли из-за твоего исчезновения!

– Я испугалась давки и выбежала. А после не могла вспомнить, откуда пришла. – Хелена знала, что в общем‑то не особо отходит от истины.

Подобно племяннице, мадам де Мартьер не обращала на ливень никакого внимания. Осмотрев Хелену с ног до головы, Люцилла вдруг прижала ту к себе.

– Дорогая, я также невероятно рад твоему возвращению, – поддержал ее месье де Фредёр. – К сожалению, я сам в тот момент некоторым образом запаниковал. Однако давайте вернемся в экипаж, я опасаюсь очередной твоей болезни!

После замечания Пласида мадам де Мартьер отстранилась от девушки. Вместо того чтобы присоединиться к мужчине, она схватила под локоть племянницу и потащила ее за собой. Сил оттолкнуть родственницу у Хелены не было, а потому она позволила довести себя до самой кареты.

* * *

Люси встретила хозяев еще в прихожей. Оценив взглядом их промокшую насквозь одежду, она устало выдохнула.

– Надеюсь, месье, вы меня прямо сейчас за тем докторишкой не отправите. В такую погоду мы оба утонем.

– Тогда в этот раз придется обойтись без ученых мужей медицины, – весело отпарировал Пласид. – Не превращайтесь в месье Гобеле, таким старикам, как мы с вами, это не по возрасту. Пусть лучше приготовят горячую ванну, а пока подайте нам коньяку.

Накинув на голову полотенце, Хелена залпом опрокинула поданную рюмку. Алкоголь обжег горло – от неожиданности девушка осела в своем кресле и с трудом сдержала приступ судорожного кашля.

– Прискорбно, что мы промокли во время прогулки, которая столь чудесно начиналась, – задумчиво отметила Люцилла, промакивая свои волосы. – Однако тем приятнее будет сейчас окунуться в горячую ванну.

– И все же, мадам, я бы хотел обсудить произошедшее более детально. – Пласид вернулся в состояние растерянности, в коем пребывал еще в кафе-шантане. – Я форменно сбит с толку, не могли бы вы объясниться?

– Ох, мне искренне жаль, что это стало причиной вашего беспокойства! Право, я этого совсем не хотела!

– Я имел в виду вовсе не собственное расположение духа. Вы говорили с десятками людей об их судьбах, причем, исходя из реакций, в своих изречениях вы демонстрировали определенную меткость. Что стоит понимать под этим?

От данного вопроса Хелена напряглась и даже задержала дыхание. Своей формулировкой Пласид не дал мадам де Мартьер возможности вновь отклониться от темы.

– Пожалуйста, только не отправляйте меня в Сальпетриер [53], я вовсе не лишилась рассудка! – попыталась отшутиться женщина. – На самом же деле, право, мне сложно это объяснить. Стоит мне увидеть человека, как его жизнь проносится перед глазами. И губы тогда говорят за меня то, что он хочет услышать. Я, в сущности, мало это осознаю.

– Исходя из ваших слов, мадам, это имеет сходство с описанием голосов в голове.

– Вы сильно сгущаете краски, месье. Не правда ли, моя волшебная?

От тревоги у Хелены все похолодело внутри. Несколько раз она перевела взгляд с отца на тетю.

В отличие от Люциллы, девушка не считала предположение Пласида «сгущением красок». При попытке вспомнить ее сны, кои она сперва не могла отличить от действительности, мадемуазель де Фредёр цепенела от ужаса. И сейчас она понимала – стоит рассказать о своих ощущениях отцу, как вместе с тетей они направятся в дом для умалишенных.

– Я-я вообще не понимаю, о чем вы! Никогда ничего подобного я не ощущала.

– Тем не менее, дорогая, ты также зарекомендовала себя кем‑то наподобие гадалки в определенных кругах, поэтому я и пред…

– Я только на картах гадаю, это совсем другое, – перебила она отца, бросив в сторону Люциллы предупреждающий взгляд. – Если я гадалка, то необязательно имею проблемы с головой.

– Хелена!

– Что, отец? Вы говорите так, будто виновата здесь я!

Паника развязала девушке язык.

– Я не устраивала давки в ресторане только потому, что не могла вовремя замолчать!

– В каком тоне ты разговариваешь?! – Покраснев от возмущения, Пласид привстал с места.

– Нельзя говорить людям об их будущем так прямо! Любая гадалка обходится общими фразами, а не рассказывает все людям в лоб!

– Что же здесь неправильного? – примирительно вступила Люцилла. – Если судьба уже распорядилась о каком‑то событии, почему нельзя о нем известить?

В любой момент Хелена рисковала запнуться, не сумев подобрать нужных слов.

– Да потому что, например, я знаю о чьей‑то скорой смерти. Но от знания точной даты станет ли человеку жить легче? Может, у вас и дар, мадам, но вы им слишком… т-трясете! Вы осознаете ответственность за свои слова?

Хелена посмотрела на отца в поиске хоть какой‑то поддержки. Но Пласид выглядел рассерженным и разочарованным.

– Вы меня не слушаете только потому, что я не умею выражаться так заумно, как в этих ваших книжках! Может, я сейчас и веду себя как истеричная особа, но вы знаете, отец, я права!

С этими словами Хелена отшвырнула каблуком полотенце, которое успело упасть с ее головы. Отряхнув юбку с гордым по возможности видом, она развернулась в сторону коридора.

– Я дождусь горничной в своей комнате, спокойной ночи.

Юная мадемуазель де Фредёр решительно вышла из гостиной, и спустя пару минут на втором этаже с грохотом закрылась дверь. Затем все стихло.

* * *

Вся деланая уверенность иссякла, как только Хелена оказалась у себя в комнате. Запершись на ключ, она вцепилась в дверную ручку и затряслась в беззвучных рыданиях. От скопившейся за день усталости ее ноги подкашивались. Не переставая поминутно всхлипывать, девушка в бессилии сползла на пол и обняла руками колени.

Люцилла всего за день окончательно и бесповоротно получила репутацию великой провидицы, оставив племяннице ошметки былой славы. И даже Пласид, до того всегда принимавший сторону дочери, на этот раз поступил иначе.

Хелену уже клонило в сон, сил сменить платье на сорочку и улечься в постель у нее не нашлось. Смежив веки, она стала слушать шум дождя за окнами.

– Провидица…

– Кто здесь?!

Девушка вздрогнула и резко проснулась. Вжавшись спиной в дверь, она принялась озираться в поиске говорящего. В комнате никого не было, за стенкой в коридоре стояла тишина. Но вопреки тому, о чем твердили глаза и рассудок, Хелене казалось, что со всех сторон на нее пристально смотрят.

– Кто это говорил? – спросила она, поднимаясь на ноги. – Я слышала, тут кто‑то есть!

Несколько осторожных шагов к центру комнаты. Сердце девушки заходилось в груди как бешеное. Хелена задержала дыхание, чтобы расслышать каждый скрип или шорох.

– Провидица…

«Вскрой себе горло».

Чуть не рухнув на пол, Хелена зажала руками рот – крик удалось сдержать. Этот кошмар никогда не закончится. Хелена была уверена – нечто уже проникло в ее голову.

Задыхаясь от слез, она, дрожа, схватила бутылку вина с прикроватного столика. Залезла на кровать, опасливо поджав ноги, и в несколько глотков осушила бутылку до дна. Резко захмелев, Хелена провалилась в сон.

* * *

В конце отделанного золотом коридора она вновь увидела свою тетю. Сидящую в кресле, похожем на трон, и с лунным серпом, покоящимся в ногах, по правую сторону от высокой колонны; за спиной у нее ветвилось гранатовое дерево.

– Беги, моя волшебная, и воплоти то, что говорят линии у тебя на руках, – печально улыбнулась Люцилла и поправила белое платье, оголив букву «J», выведенную золотом у нее на груди.

– Беги скорее, провидица, и исполни уж то, к чему давно взывает твой рок! – рассмеялась облаченная уже в черное другая Люцилла, сидящая с левой стороны от колонны. Оскалившись, она встряхнула своей пышной вьющейся шевелюрой, демонстрируя кровавую «В», нацарапанную прямо на лбу.

Хелена попятилась, смотря на два одинаковых кресла, но ноги ее быстро увязли в ставшем вдруг жидким золотистом полу. Женские голоса твердили ей вслед:

Беги, чтобы закончить путь змея десяткой мечей;

Беги, потому что осталось всего несколько дней;

Беги, пусть прольется по стенам вино;

Беги, ведь пути назад тебе не дано.

Аркан XIV

Хелена проснулась невероятно разбитой. Спала она урывками – чудилось, что всю ночь кто‑то больно тянул ее за лодыжку на пол.

Теперь все тело девушки ломило, а на коже остался оттиск от складок тяжелого платья.

Птицы за окном верещали, будто их резали прямо на ветках; во рту мадемуазель де Фредёр стоял поганый уксусный привкус. Сидя на кровати, Хелена бессмысленно смотрела перед собой, когда дверь скрипнула.

– Моя волшебная, ты в порядке?

На пороге с подносом в руках застыла мадам де Мартьер собственной персоной. Вид она имела обеспокоенный и немного уставший.

– Что вы здесь делаете? Я не хочу сегодня завтракать, начинайте без меня.

– Я предполагала, что с утра ты выходить не захочешь, поэтому решила принести завтрак сюда. Я знаю, тебе нездоровится в последнее время.

Хелену раздражало, что эта женщина вошла к ней без стука. Люцилла была последним человеком, которого она сейчас хотела бы видеть.

– И я знаю, что ты видишь причину своего недомогания во мне. Послушай… – Люцилла вздохнула и поставила поднос. – Мне бы действительно хотелось найти с тобой общий язык! Перестань наконец воспринимать меня как врага, я не раз просила тебя об этом.

Задержавшись у окон, мадам де Мартьер выглянула на улицу сквозь тонкий просвет между шторами, а затем единым движением их раздвинула. Комнату залило светом, и Хелена, поморщившись, отвернулась.

– Все еще надеюсь поговорить с тобой по душам в ближайшее время. Поправляйся, моя волшебная.

Дверь комнаты претворилась, и мадемуазель де Фредёр сразу подбежала к окнам и судорожно зашторила их обратно. Вернувшись, Хелена дрожащими руками взяла чашку с кофе.

«Она горячая!»

Напиток пролился на пальцы. Кружка упала на пол, и на ковре растеклась лужа, что до боли обожгла ступни девушки. Гнев подкатил к ее горлу, и Хелена прижала к щекам липкие ладони. Она оттянула кожу вниз.

«Твое лживое лицо уже отслаивается от плоти».

– Да к черту! – Девушка подняла руки, и сервиз с грохотом обрушился на пол.

* * *

В детстве все беспрекословно любили Хелену: взрослые говорили с ней добрым участливым голосом, ведь «Девочка росла без матери!». Ей трепали щеки, гладили по голове, называли принцессой. Подруги послушно бегали за ней следом – лишь бы вновь приехать в огромный дом и одолжить для игры куклу в платье из тонкого китайского шелка. Приятные слова осыпали маленькую Лени жемчужными бусинами.

Однако из любимого всеми ребенка Хелена превратилась в избалованную девицу. У ее подруг быстро сменились интересы. Уже никому не нужны были дорогие игрушки. Другие девушки начали поддаваться странному щемящему чувству в груди. Слезы о неразделенной влюбленности, записки и тайные встречи овладели мыслями сверстниц Хелены. Она же оказалась слишком от всего этого далека.

Она не привыкла привлекать к себе внимание томным взмахом ресниц и кокетством, терзаясь затем в ожиданиях ответного шага. В натуре Хелены этого будто и не было вовсе. Мадемуазель де Фредёр была уверена – мужчины выстроятся в очередь под ее окнами, когда придет время.

Однако жизнь – павильон. Огромная, пустая в самом начале комната. Если хочешь оказаться в центре, будь готов стаптывать ноги в кровь. Из-за своего нежелания вертеться Хелена осталась прижатой к стене вальсирующими парами. Теми, кто был находчивее, а затем – счастливее.

Пророчества временно дали девушке привилегию, которую вместе с ощущением уникальности отобрала у нее Люцилла.

* * *

– Люси, зашторь живей окна!

Со дня уничтожения сервиза прошла пара дней. Причину, по которой Хелена разбила посуду, все нашли в болезненной слабости: когда прибежавшие на грохот служанки увидели госпожу скулящей от боли в ногах, назвать инцидент умышленным никто не смог бы и в мыслях.

– Мадемуазель, сейчас нет и полудня.

– Я разве спрашивала, который час?

Все это время Хелена почти не спала. Тревожность и ощущение чужого присутствия настигали ее, стоило сомкнуть веки.

Мадемуазель де Фредёр рухнула в кресло и выдохнула. Только сидя или же лежа Хелена чувствовала себя лучше, но несмотря на это, она все еще не могла спать.

– Сделай мне кофе с ликером. Из выпечки ничего не нужно, только поторапливайся.

На первом этаже было тихо. Столь тихо, что сквозь стекла доносился шелест листвы, а с кухни – тихое звяканье ложек. Пласид наверняка уехал в контору пару часов назад, а отсутствию в гостиной Люциллы Хелена могла только радоваться.

– Ваш кофе. – Кружка стукнулась о стол слишком громко. Хелена поморщилась. – Что‑нибудь е…

«Отрежь себе голову».

– Нет, можешь идти.

Не без удовольствия мадемуазель де Фредёр сделала большой глоток. Потягивая кофе, Хелена принялась блуждать по комнате взглядом.

Вся гостиная была уставлена всевозможными коробками и футлярами с подарками от благодарных посетителей.

– Кажется, ты совсем занемогла, моя волшебная?

Люцилла возникла бесшумно. Она подошла к Хелене со спины, в кремовой одежде и с золотыми рисунками на лице. Но странным в ее облике было не только это – в руках женщина держала крупную белую горлицу. Неторопливо обогнув кресло, дама села напротив Хелены и поставила птицу на стол.

При виде родимого пятна в вырезе платья девушке вновь стало дурно.

– Ты разве не хочешь спросить меня о чём‑либо?

– Я даже видеть вас не хочу.

Женщина изогнула брови и сдержанно улыбнулась. Затем выдохнула. Выглядела она уставшей, если не измученной.

– Я не понимаю, почему ты столь резко настроена против меня. Ты чураешься одного моего присутствия, однако причины в этом никакой нет.

– Причины нет? Думаете? – Голос Хелены становился громче. – Сначала я вижу провидческие сны со странной женщиной, а потом она появляется на пороге моего дома! А еще утверждает, что может спокойно влезть мне в голову!

– Мне просто хотелось тебе помочь, – примирительно улыбнулась Люцилла, – и я делала это, как могла.

– Помочь? Помочь! – В висках Хелены застучало от гнева. Она подалась вперед в своем кресле. – У меня открывается дар видеть будущее, а вы заявляетесь, чтобы доказать, что на деле я шарлатанка и дура, а способности есть у вас! Это и есть помощь?

– Это не совсем так, моя волшебная. Мне бы не хотелось вводить тебя в заблуждение, однако дар этот не твой. Ты и сама успела заметить, что искусство провидения тебе не поддалось, но я приехала вовсе не для того, чтобы становиться причиной твоего расстройства!

Хелена протирала взмокшие ладони о кресло, перекладывала одну ногу на другую. Хотелось встать, заметаться по комнате, сбрасывая на пол попавшиеся под руку вещи. Ее выводил из себя один только вид мадам де Мартьер, которая вяло откинулась в своем кресле.

– Я всегда воспринимала свои видения подобием проклятия, они появились резко, подобно наведенной порче. С самого детства я ощущала себя юродивой из-за той образности, которая переполняла мое сознание. – Голубь стал ластиться к протянутой Люциллой руке. – Но затем вдруг поняла, этот дар может быть кому‑то полезен! В одном из видений я увидела тебя, одинокую и печальную, и поняла, что хочу передать эту способность тебе! Оказалось, что провидение способно не только пугать по ночам, но и открывать пути к чужим грезам! Я научилась общаться с тобой через сны!

– Вы хоть слышите свое вранье? Я вижу вас в первый раз в жизни!

– Не в первый, и тебе это прекрасно известно. Хотя мне поистине жаль, что встречи наши были редкими и сумбурными. В этом была часть моей вины, безусловно. До недавнего времени я не могла оставить родителей. Однако сейчас я в силах приезжать чаще.

Хелену затрясло.

– И, моя волшебная, я с радостью продолжу делиться с тобой всем тем, что сама вижу, тебе останется лишь пересказывать. – Она с чувством сложила на груди ладони. – И обучу тебя гаданию на картах, если только захочешь. И если нужно… – Она вздохнула. – Ах, как же лицом ты похожа на свою мать! Когда я смотрю в знакомую зелень твоих глаз, мне хочется сделать все, чтобы ты была счастли…

– Замолчите.

Люцилла словно опомнилась.

– Ты не могла бы повторить?

– Я сказала, чтобы вы умолкли! На самом деле вы хотите, чтобы она была счастлива? Она уже давно мертва! Меня кто счастливой сделает? Вы мне своим приездом и этой своей помощью жизнь сломали!

Хелена вскочила. Ее плечи дрожали, а на шее отбивала пульс вена.

– Вы мне провидение одолжили, как украшение или какую‑то тряпку! Собираетесь и дальше давать поносить, когда вздумается? – Шаг. – Я распробовала, что это дает, и делиться ни с кем не собираюсь! Мне не нужен кусок вашего дара, я хочу полностью владеть им одна! – Еще шаг. – Пусть оно было вашим, сейчас я ничего назад не отдам!

В гневе Хелена схватила голубя и прижала к себе. Пальцы сомкнулись, и крылья птицы затрепетали.

– Что ты делаешь?

Хелена почувствовала, как что‑то хрустнуло. Горлица в ее руках уже не двигалась. Слезы потоками струились по лицу девушки, но заставить себя разжать пальцы она не могла. С каждой секундой пальцы сжимались сильнее.

И тут мадемуазель де Фредёр проснулась.

* * *

В голове гудело, а перед глазами бегали темные пятна, все ее тело ломило. Кажется, кто‑то стучал в дверь. Или это у Хелены в висках. Думать удавалось с трудом – один поток ее мыслей старательно перекрикивал следующий.

«Разрежь себе вдоль язык».

Она промокнула липкие пальцы о простыню, затем убрала волосы со лба.

Стоял поздний вечер, воздух был пропитан запахом табака и прелых листьев. Птиц за окном слышно не было – только какая‑то ворона громоздилась на ветке. Несколько секунд они с Хеленой смотрели друг на друга в гробовой тишине. Но птица вдруг стукнула по стеклу клювом и улетела – осталась небольшая, но заметная трещина. На Хелену резко свалилось ощущение одиночества. Казалось, что ни одной души вокруг не осталось. От внезапного голода по обществу и его будничной суете мадемуазель де Фредёр вскочила и выбежала из комнаты.

Как только она оказалась в коридоре, ее чуть не сбили с ног.

– Прошу прощения, госпожа, я не нарочно! М-мы все думали, вы спите, и я не смотрела, мне так жаль, п-правда!

Из-за стопки наглаженных скатертей Хелена рассмотрела молодую служанку – ту самую, которую притащила с собой Люси с месяц назад.

– Где сейчас отец?

– Пока что внизу, м-мадемуазель! – Элиа неловко поклонилась и поспешила ретироваться.

С беспокойством Хелена двинулась к лестнице. С обеих сторон, прижимаясь к стенам, спешили куда‑то вереницы слуг. Стук шагов задавал бойкий маршеобразный ритм.

«Почему все это выглядит так странно?»

Хелена сбежала по лестнице вниз. Почти сразу она столкнулась с Пласидом – с задумчивым видом тот читал содержимое какой‑то бумаги.

– Отец! Отец, почему дома так шумно?

Пласид мельком взглянул на дочь, а затем вернулся к листу.

– С пробуждением, дорогая. Позволь сначала узнать о состоянии твоего здоровья. Ты снова спала со вчерашнего вечера, что заставило всех нас всерьез беспокоиться о твоем здоровье.

– С вечера? – Хелена уставилась на отцовский сюртук бордового цвета. Даже месье де Фредёр теперь выглядел каким‑то… неправильным. – Со мной все хорошо, но почему все так суетятся? Есть повод?

– Если твой день рождения является достаточным поводом, – отвечая дочери, мужчина попутно двинулся к одной из комнат.

Хелена поспешила за отцом. Слуги закрывали наглухо окна и завешивали их плотными шторами. От этого привычного жеста Хелене вдруг стало жутко.

– Если ты запамятовала, в честь твоего совершеннолетия состоится званый вечер. Конечно, удивительно слышать, что подготовка к увеселительному мероприятию, еще и в твою честь, прошла мимо тебя.

– Вы решили устроить в честь меня бал? – спросила Хелена. – Спасибо, я очень рада.

– Приятно это слышать. К тому же, я полагаю, это будет хорошим поводом определиться с кандидатом на роль твоего будущего супруга.

«О чем он?!»

Легкие девушки будто рухнули куда‑то вниз. Волнение поползло по ее ребрам. Отнюдь не приятное чувство – от тона отца у Хелены впервые началась паника. Она сглотнула.

– Но отчего такая спешка?

– Спешка? – Пласид замер в дверном проеме. Хелена едва не влетела в отцовскую спину. – То есть, боюсь даже спросить, ты хочешь и дальше вести подобный образ жизни? Выходит, менять положение вещей здесь никто не торопится?

Пройдя в центр гостиной, Пласид наконец развернулся. В лунном свете его лицо казалось мертвенно-бледным, морщины – особенно глубокими.

– Послушай. – Ненадолго месье де Фредёр замолчал. – Сколько я должен терпеть всякого рода безумные выходки и закрывать глаза на то, как ты занимаешься нравственным разложением? Ты же не думаешь, что подобное разгульное поведение внезапно станет приемлемым? Вся твоя жизнь за два месяца превратилась в порочную бессмыслицу!

Хелена молча сминала в руках ткань юбки. Отец отчитывал ее, подобно ребенку. Она ощущала себя пристыженной, не находя в себе сил поднять взгляда с пола от накатившего чувства вины.

Тем временем Пласид успел распалиться – было слышно, как он сбивчиво дышит в перерывах между своими короткими монологами.

– Магии, моя дорогая, не существует! Ты и сама прекрасно понимаешь, что все эти гадания, черт возьми, не работают! И я не возражаю… – Он уже вовсю мерил комнату своим широким шагом. – Да, я не возражаю! Пока карточные забавы не вытесняют, Хелена, твою собственную жизнь!

Пласид замер, и его голос зазвучал более тихо и хрипло.

– Чтобы обеспечить тебе достойное существование, я работал, и в этом ни колдовства, ни дара. В том, где ты сейчас живешь и во что ты сейчас одета, есть только осязаемая и ощутимая работа. Ты это понимаешь? Работа! – Он надрывно вздохнул. – Когда твоя мать умерла, целое поместье молилось о том, чтобы она очнулась, чтобы это было лишь потерей сознания и упадком сил… В тот момент, когда я сам положил ее в гроб, то понял, что нет никого ни наверху, ни внизу. Дьявола нет, Бога нет, и магии тоже нет! Там, за чертой, ничего не будет! Что ты сможешь оставить после себя, кроме детей? Колоду карт? Бренчащее платье?

В горле у Хелены все сжалось, а язык онемел. Голос отца доносился, как сквозь пелену. В царящей вокруг темноте Пласид казался ей чужим, а гостиная – незнакомой.

«Пожалуйста, мне обязательно нужно снова проснуться».

Незаметно девушка ущипнула себя за ногу. С силой впилась в нее ногтями, постаралась оттянуть кожу. Ничего не происходило. Все больше мадемуазель де Фредёр овладевала полная растерянность и ощущение безысходности.

– Знаешь, дорогая, в свое время я решил приложить все усилия, чтобы тебя обеспечить. Чтобы из цыпленка ты выросла в прекрасного лебедя и смогла выбрать, чем хочешь заниматься, а я смог бы это все оплатить. Сейчас же ты сама себя сжигаешь! Ты понимаешь это? Ты представляешь, как я себя чувствовал, когда я возвращался домой, а мне докладывали, что ты от вина второй день не просыпаешься?

Пласид с силой сжал в руках свои волосы и запрокинул голову.

– Скажи, вот просто скажи, что ты хочешь от этой жизни? Чего ты добиваешься, Хелена?

«Действительно, чего я добиваюсь?»

– Я… Я, отец, я не знаю! – Голос девушки дрожал и звучал неестественно высоко.

Последнюю фразу она и вовсе почти прошептала:

– Я просто хотела внимания и по жизни танцевать в центре комнаты.

От этих слов месье де Фредёр ненадолго замер. Потом вяло подошел к одному из окон и устало налег лбом на стекло.

– У тебя будет возможность заниматься этим сколько угодно, но уже в доме своего мужа. Я не хочу этого видеть.

– Отец! Н-но я…

Если бы Пласид обернулся, то увидел бы, как дочь оперлась всем телом на дверную раму. Ее испуганное лицо казалось в тот момент особенно детским. Подбородок Хелены дрожал, будто ее лихорадило. Она то сжимала губы, то прикусывала, но продолжала молчать.

Только вот ее отец не оборачивался. И пальцем молча указал ей на выход.

* * *

В коридор Хелена почти влетела. Ненадолго девушка укрылась волосами, согнувшись почти вдвое, и нервно вытерла слезы.

Ей не удавалось понять, что с происходящим вокруг не так. Она видела примерно ту же массу людей, что и в любое другое время, но поведение их казалось странным. Будто действо вокруг – антреприза, во время которой Хелена взбежала на сцену.

Воздух был слишком пряным и спертым, Хелену начало мутить. Было ясно, что в любой момент она могла свалиться на пол прямо в коридоре.

Пусть и с трудом держась на ногах, Хелена заторопилась в спальню. Никто из слуг не обращал на нее внимания, и временами девушка боялась быть затоптанной в собственном доме.

Уязвленность, гнев и обида навалились на изнуренное болезнями тело мадемуазель де Фредёр.

Речь ее отца выбила из-под ног табурет, когда на шею уже успели накинуть петлю. Ей хотелось расплакаться в голос и опереться на чье‑то плечо, чтобы идти стало чуточку легче.

В очередной раз переводя дух на лестнице, Хелена замерла и сильно, почти до боли, зажмурилась.

– Ты наконец почувствовала себя лучше, моя волшебная? – донеслось откуда‑то справа.

Девушке пришлось обернуться. Мимо, окруженная слугами, проплывала Люцилла в белом струящемся платье – она спускалась вниз, держа в руках безголовую птицу. По тушке знакомого голубя еще стекала струйками кровь. Растерявшись, Хелена отпрянула.

– Приятно видеть нашу провидицу в добром здравии! – донеслось откуда‑то слева.

От страха в животе у Хелены что‑то оборвалось.

«Невозможно».

По левую сторону, окруженная слугами, спускалась еще одна Люцилла. В глухом черном платье с маслянисто блестящей змеей, что свернулась клубком у нее на груди. Высокая прическа мадам напоминала бараньи рога, но с украшавшими ее красными розами.

Мадемуазель де Фредёр застыла. Обе женщины, проходя мимо, степенно шелестели платьями и смотрели на нее в упор. Ногтями девушка несколько раз прошлась по руке. Сейчас она не спала. Совершенно точно не спала.

«Куда‑нибудь. Только быстрее!»

И она побежала. Расталкивая слуг с подносами и тарелками. Вокруг зазвенели столовые приборы, захрустела битая посуда. Превозмогая тремор, Хелена почти летела, перепрыгивала временами по две ступени разом. На секунду девушка все же оглянулась.

Две дамы застыли у подножия лестницы, но все еще не сводили с девушки выжидающих взглядов. Люцилла с голубем казалась подавленной. Рогатая Люцилла с надменностью улыбалась.

Хелена почти не помнила, как очутилась у себя в спальне, – собравшись с последними силами, она продолжала бежать, пока дверь за спиной не захлопнулась. В мыслях пульсировал дикий бессмысленный страх – кто‑то из слуг вот-вот ее схватит и сбросит к тем женщинам вниз. И хотя дамы не шевелились, в одной этой мысли было нечто ужасное, доводящее до истерики. Лишь дернув за ручку несколько раз и убедившись, что дверь заперта, Хелена позволила себе прижаться к стене. Сползти вниз от бессилия в ногах и судорожно глотнуть ртом воздух.

В спальне, тонувшей во мраке, все оставалось по-прежнему, но теперь в этом нерушимом спокойствии она казалась почти что чужой. Будто комната принадлежала Хелене когда‑то давно, десятки лет назад, а потом стояла заброшенной. Вещи, что не сдвигались ни на дюйм за все это время, постепенно ветшали – теперь в каждой складке на простыне, в разбросанных шахматных фигурах и покрытых пылью флаконах с парфюмом чувствовалось запущение.

«Как если бы я умерла, а отец побоялся бы трогать здесь что‑нибудь», – подумалось девушке с легкой свербящей болью в груди. Мадемуазель де Фредёр быстро представила сцену собственных похорон, и к горлу подступили слезы.

– Но… этого просто не могло произойти, – едва слышно прошептала Хелена в попытке уверить саму себя, – у меня просто видения, я точно просто-напросто сплю.

С тревогой девушка вновь проверила замок. Осознание, насколько происходящее абсурдно, захлестывало ее. Апатия и ощущение бессилия сменялись хаотичным желанием выпрыгнуть прямо в окно, лишь бы скорее выбраться из ставшего небезопасным дома.

Хелена потянула на себя створки одного из окон, стараясь при этом не разбить треснутого ранее стекла. С чувством внезапного облегчения она головой вниз перевесилась через подоконник и сделала несколько глубоких вдохов.

От влажного ночного воздуха по горлу и груди девушки разлилась приятная свежесть. Разросшийся, укутанный мраком сад величественно молчал, словно в память о покойной хозяйке.

Прищурившись, Хелена всматривалась в череду деревьев, что сходилась на горизонте единым черным пятном. Пришло осознание, что перед ней – тот перелесок, мимо которого они проезжали несколько дней назад. Порывов уединиться с природой мадемуазель де Фредёр никогда не испытывала, но теперь ее вдруг потянуло к той небольшой роще.

Захотелось пройтись по влажной траве, укрыться в дупле или ворохе прелой листвы. Чтобы ее больше никто не искал, а ночь никогда не заканчивалась.

Девушка чувствовала себя изможденной. Внезапно все недавние кутежи, знакомства и распри с родней стали ощущаться как бремя. Хелене захотелось уйти, бесконечно долго брести по ночной поросли. Девушку куда‑то влекло, но куда и зачем – оставалось неясным.

За спиной мадемуазель де Фредёр часы с дребезжаньем пробили полночь, и в груди Хелены все болезненно сжалось. Удар за ударом она прослушала молча, не обернувшись и даже не вздрогнув. Девушка в последний раз насладилась стоящим в саду склепным молчанием, теперь ставшим особенно далеким. А затем захлопнула створки.

Момент был упущен. Жизнь продолжалась и ломилась в спальню вместе с боем часов.

Хелене теперь восемнадцать.

Аркан XIII

Пласид по жизни бежал с горящим в ладонях пламенем, не останавливаясь, даже когда от жара слезились глаза и лопалась кожа. Стоило на миг замереть – огонь гас. Месье де Фредёр об этом прекрасно знал.

Ему казалось, так будет легче. Будто в вечном движении он станет жить, забыв о незаживающей ране в груди, не изнывая от боли. Однако каждое утро Пласид встречал в холодном поту.

С детства его учили верить в чудеса: в исполнение желаний, что были загаданы на звездопад; в ангелов-хранителей, оберегающих души крещеных. Его всегда убеждали: Бога не обязательно видеть – его существование нужно чувствовать. Пласид пытался и сам убедить себя в этом.

И пока не скончалась его супруга, получалось довольно неплохо. Элизабет была живым воплощением веры – мечтательная, почти что блаженная, она любила говорить о судьбоносной природе их встречи. Об их любовном союзе, что заключили еще до рождения в райском саду. Подобные речи, что вечерами сплетались с лиственным шорохом, казались Пласиду убедительными. «Быть может, – думалось ему, когда к его лицу прижималась щека жены, – это счастье и правда кем‑то ниспослано. Сложно представить, чтобы такая любовь была простым совпадением».

Но мысли эти давались ему тяжело. Вопреки убеждениям родни и супруги, в судьбу он не верил, не полагался на абстрактные «высшие силы» и ничего у них не просил. Старался всегда поступать по чести; карьеру построил полностью сам, работая на износ. Месье де Фредёр полагал – случись в его жизни что‑то ужасное, то он сразу всем сердцем уверует. Его поступки, пусть не подкрепленные религиозной идеей, были в сути своей благородны, только вот…

«Когда уже приедет врач? Его ждут больше часа!»

Гроза в тот вечер бушевала столь сильно, что из щелей под оконными рамами струилась вода. Первый этаж быстро промерз и наполнился запахом сырости, что, однако, никто не заметил. Люди постоянно хлопали дверью, ожидая приезда врача.

«У мадам сильное кровотечение! Что с врачом? Прошло уже столько времени!»

Вжавшись всем телом в кресло, Пласид рвано дышал и слушал стук льдинок о крышу. Семнадцатое августа того года многим запомнилось сильнейшим ночным градом, побившим в домах стекла и попортившим на многих полях урожай. Но для месье де Фредёра это был день, когда он лишился и веры, и главной любви своей жизни.

В тот день он впервые молился. Просил на коленях, как только умел, сложив на груди трясущиеся от страха ладони. Вмиг он вспомнил всех ангелов, каких только знал. Христианских святых, апостолов, пресловутых отцов, сыновей и божественных духов. Пласид мысленно клялся, что отстроит за свой счет роскошную церковь, все состояние отпишет любому монастырю, только бы все обошлось.

Что творилось по приезде врача, мужчина уже не запомнил. Где‑то вдали, как сквозь пелену, стали хлопать дверьми, а толпа из слуг наконец поредела. И слова, что произнесла вошедшая в комнату Люси, Пласид не запомнил тоже. По одному ее лицу, впервые напуганному и красному от слез, он понял:

«Сказка закончилась».

Подойти к новорожденной он так и не нашел в себе сил. От одной встречи с доктором, вышедшим тихо из спальни, лицо хозяина дома повело болезненной судорогой. Внутри оборвалась последняя тонкая нить, на которой держалась его вера в судьбу. И в возможность прожить эту жизнь счастливым.

Свеча внутри погасла, в душе стало беспросветно темно. Уже не скрывая слез, Пласид вскочил тогда с кресла и закрылся ото всех в кабинете.

Он уснул за рабочим столом, уткнувшись в стопку с бумагами. Засыпал он долго, мучительно, все вздрагивая от чувства, что он падает в пропасть.

Пока сон его не стал крепким, месье де Фредёр все прокручивал в голове отдельные сцены. Как несколько дней назад он шнуровал Элизабет, не сумевшей нагнуться, ее прогулочные ботинки. Как еще до помолвки тайком он целовал ее за одним из деревьев в саду. И слушал счастливый, плохо скрываемый смех, пока в листве над их головами свистел ветер.

Отчаяние ползло от груди мужчины, как гангрена, и мешалось с той памятью, что хранили чресла, пальцы и губы. Пласиду не удавалось принять – женщина, которой он хотел посвятить всю свою жизнь, ушла из нее за жалких пару часов. Пласид засыпал, не прекращая уже спазматических, истративших все слезы рыданий, в тайной надежде выстрадать зараз всю свою боль.

Только к полудню на следующий день он отпер замок и дал столь очевидное распоряжение:

– Необходимо готовиться к похоронам.

* * *

На следующий день мадам забрала присланная церковью карета-катафалк. Сразу решили, что тело для прощальной церемонии обратно не привезут – нахождение новорожденной возле покойницы у многих вызвало суеверное опасение. А потому рано утром все слуги столпились на крыльце и около него. Пропустили, попятившись, двух мрачных мужчин с носилками. И любимую всеми умершую, чье лицо уже отдавало трупно-зеленым.

Во главе толпы слуг стояла Люси. Держалась она спокойно, едва не с армейской выправкой. С тем же лицом она провожала прежних господ – со старой четой де Фредёр она прощалась еще в начале работы. Тела она видела издали, толпясь средь камеристок в самом конце. А теперь хозяйку пронесли перед самым ее носом. Хозяйку, которой она пару лет назад отстирывала кровь с венчальной сорочки. И которой меняла платье, в котором та вчера почила.

Лишь после того, как под колесами зашумел гравий, Люси позволила себе выпустить на волю слезы. Месье де Фредёр наблюдал это из своего окна – попрощаться с женой он не вышел.

День похорон Пласид почти не запомнил. Одевался, садился в карету и трясся по кладбищенской дороге он, будто пьяный. Голоса и силуэты людей увязали для него в плотном ледяном мареве.

– Перед мессой вы можете попрощаться с супругой, месье, – тихо шепнул ему нанятый организатор похорон. – Священник прибудет позже. Сейчас у вас есть возможность побыть наедине или пригласить еще несколько близ…

Не дослушав седовласого мужчину в цилиндре, месье де Фредёр в одиночку направился в храм. Уже на ступеньках вдовец обернулся и увидел внизу десятки смутно знакомых людей. Кто‑то прикрывался от солнца брошюрами, кто‑то смахивал выступающий пот. Процессия старалась держать траурный вид, но получалось у многих прескверно.

Мужчина в цилиндре открыл ему дверь. И когда Пласид уже вошел, за спиной он услышал: «Мои соболезнования».

* * *

В церкви стоял полумрак. Солнечный свет попадал лишь на некоторые скамьи, пустующий вид которых еще сильнее давил месье де Фредёру на грудь. Воздух был душным и застоявшимся, от дыма церковных свечей кружилась голова.

Превозмогая себя шаг за шагом, Пласид подошел к гробу ближе, но едва не свалился, стоило в него заглянуть.

Ведь в гробу – Элизабет. Его Элизабет, в смерть которой он был еще не в силах поверить, лицо которой ему не по силам теперь было узнать. Мужчина метался взглядом по бледным губам и обтянутым кожей скулам. Впавшим глазам, зеленовато-желтому лбу и лежащим накрест рукам, в которые была вложена лилия. Ладонь Лизетт Пласид накрыл своею и сжал – некогда мягкая кисть оказалась холодной и жесткой.

«Почему именно я? – спрашивала иногда Элизабет, пока он, лежа у нее на коленях, любовался ее изящным лицом. – Ты мог выбрать из стольких завидных невест, почему я?»

И раз за разом Пласид признавался в любви. Шептал о ней быстро, с апломбом, словно то был горячечный бред. О том, что влюбился в Лизетт с первого взгляда и на других дам смотреть уж не мог. Что теперь его жизнь похожа на сон.

А сам не мог оторвать от этой девушки взгляд. От пушистых ресниц и искрящихся зеленью глаз. Гладил ее по щеке, мягкой и нежной, словно велюр. Элизабет улыбалась. Пласид же не знал, за какие заслуги ему так повезло.

– Почему именно я, дорогая? – просипел он едва слышно и рухнул на ближайшую скамью.

Согнувшись вдвое, месье де Фредёр затрясся в рыданиях. Стиснув до боли зубы, он пытался вспомнить прежнее лицо Элизабет. И не мог. Судорожно он воссоздавал в голове десятки картин: как перед священником они стоят у венчального алтаря, как он просыпается и впервые видит Лизетт на подушке рядом с собой. Но сейчас в каждой из этих сцен он видел лежащий в гробу труп.

Пламя свечей вяло покачивалось, а мужчина все не мог найти в себе силы встать и вновь подойти к усопшей жене. Наконец в здание проскользнул гробовщик и сообщил, что пора начать мессу. Он встал подле скамьи, не решаясь ни предпринять что‑либо без согласия вдовца, ни даже к нему подойти.

Месье де Фредёр протер мокрое от слез лицо.

– Тогда можете закрыть гроб, месье. Более медлить будет невежливо.

Постепенно храм наполнился людьми, вышел священник в сутане. Гроб перед ним уже накрыли черным кружевным покрывалом. Пласид с трудом встал, кто‑то сунул ему в руку брошюру, и мир вокруг него вновь утонул в пустоте.

Он помнил, как торжественно прощался с женой, но слов своих будто не слышал. Медленно он ворочал языком, налитым свинцом; сердце глухо стучало где‑то в области печени. Ему хотелось упасть, дав волю слезам, на деревянную крышку гроба, чтобы уйти вместе с ним куда‑то глубоко под землю. Но Пласид продолжал стоять на ногах.

На словах священнослужителя месье де Фредёру стало совсем нестерпимо. Гости поднялись и кротко, с выверенным усердием открыли свои брошюры. Дамы протирали редкие слезы и с выражением поднимали взгляд к потолку. Звучали все чисто, ни один из голосов не дрогнул. А Пласида трясло от мысли, насколько привычно всем отыгрывать скорбь.

Когда все пропели «Requiem aeternam dona ei Domine…» [54], Пласид ощутил, как по щекам его заструились слезы.

Прямо под звуки молитвы он встал. В его горле все клокотало. В последний раз он обвел собравшихся взглядом. И, слегка пошатнувшись, побежал к выходу. Он убегал от душащего запаха и от гостей, слишком нарядных для похорон. От тихого священнослужителя и бронзового распятия.

От покойной жены, чье тело навеки укрыто в обитом металлом гробу.

Двери за ним захлопнулись, и мужчина зажмурился.

До полудня было еще далеко, и свет оттого пронзительно бил в глаза. Воскресное утро – расслабленно-свежее, природа тускнела в преддверии осени. Пейзажи вбирали в себя ее желтовато-зеленую сырость.

– Что с вами?

Пласид занес над ступенькой ногу и замер. Голос был незнакомый. Обладатель его стоял в тени раскидистого орешника, однако лица месье де Фредёр не мог рассмотреть.

– У меня лишь закружилась голова и потому пришлось выйти на улицу. – Пласид торопливо спустился и громко прокашлялся. – Месье де Фредёр, чем обязан?

– Мой отец – владелец ритуальной конторы, которая устроила эти похороны. Сейчас он внутри с остальными, а я ему тут якобы помогаю. – Незнакомец вяло подошел к новоиспечённому вдовцу. – Мое имя Леонард. Приятно познакомиться, месье.

Руку с тонкими узловатыми пальцами протянул юноша лет шестнадцати. Худой, неестественно бледный, он походил на больного или же раненого, потерявшего много крови. Глаза его были ввалившимися и темными. Взгляд их ничего не выражал. Еще никогда ранее Пласид не встречал молодых людей с лицом столь безжизненным и мертвенно-равнодушным. На миг ему стало не по себе.

Однако они пожали руки.

– Позвольте поинтересоваться, отчего вы тогда не сопровождаете своего отца во время мессы?

Леонард от этих слов поморщился.

– Не люблю таких мест. В них много спеси.

Диалог их на этом заглох. Леонард, вмиг позабыв о собеседнике, отвернулся и принялся рассматривать церковь. Пласид хотел было из приличия спросить его еще о чем‑либо, но так и не нашелся с темой. Совершенно неясно было, о чем говорить с человеком, взгляд которого – стеклянный, как у курицы, зарубленной кухаркой на скотном дворе.

Однако и вернуться на церемонию месье де Фредёру не хватило бы духа. Шаг обратно в душное темное помещение казался добровольным падением в пропасть.

Глазами мужчина пытался ухватиться за всякую мелочь, чтобы ненадолго отвлечься: за клочки паутины, которые висели на сломанной ветке; за птиц, что купались в пыли чуть поодаль. Наконец, он вновь посмотрел в сторону юноши. Тот уже вернулся под дерево и поддевал ботинком комья земли и мелкие камушки.

– Там еще долго? – спросил Леонард, не поднимая взгляда от своей обуви.

– Право, не думаю.

– Тогда хорошо.

Пласид развернул брошюру, которую так и не выпустил из рук. Рассеянно оглядел столбцы витиеватых слов с готической буквицей. Одним своим видом они бесповоротно ввергали в отчаяние.

– Мы успели довольно длительное время провести на улице. А песен, насколько я вижу, должны исполнить не так мно… – Пласид невольно смолк из-за странного бульканья и обернулся. – Что это с вами?

Причиной шума был Леонард – тот успел выудить откуда‑то флягу и большими звучными глотками вливал в себя ее содержимое, задрав голову. От внезапного вопроса он слегка поперхнулся. Прокашлялся, но флягу из рук не убрал.

– Смею у вас спросить, молодой человек, что это вы пьете?

– Красное вино. – Месье де Фредёр скептически изогнул бровь. – Не надо так смотреть, у меня было тяжелое детство. Не хочу, чтобы отец узнал, поэтому докончу сейчас. Будете?

Пласид с горечью усмехнулся. В душе все смешалось, и чувствовал он себя странно. Там, в мрачном молитвенном коробе, хоронили его жену, пока какой‑то юнец предлагал ему подозрительный алкоголь из манерки.

– Благодарю, однако я не люблю спиртное.

Двери распахнулась. Из церкви вышли несколько мужчин, помогая вынести гроб и спустить его затем по ступенькам.

– Не любите или еще не распробовали? – Леонард тенью промелькнул у мужчины перед глазами, всунув флягу ему в руки.

Юноша подбежал к отцу, коего Пласид узнал сразу: им оказался тот самый гробовщик, что выразил соболезнования. Он спокойным и слегка изможденным взглядом обводил собравшихся. А сам поправлял свои длинные с проседью волосы под цилиндром.

Леонард очутился у отцовского плеча и принялся рассматривать гроб, совершенно не глядя под ноги и оттого иногда спотыкаясь.

Ровно с тем же нескрываемым интересом он спустя годы смотрел и на своего усопшего родителя, лежавшего с монетами на сомкнутых веках. Тогда Леонард получил в наследство бюро. И тот самый столь бережно хранимый покойным цилиндр.

Замешкавшись, Пласид покрутил в руках флягу с гравировкой в виде аптечной змеи. Выдохнув, он допил ее содержимое залпом, отчего по его подбородку скатилась розовая капля. Невольно мужчина поморщился – вкус был предсказуемо отвратительным. Затем Пласид поспешил помочь с погребением.

Месье де Фредёр вместе со всеми бросал в яму розы. Шипы искололи в кровь кожу, но он все кидал цветы вниз, пока под алым покрывалом не перестало быть видно креста. Когда мужчина звал Всевышнего, тот не явился к нему. Его вера осталась в обитом бархатом ящике.

Наблюдать, как цветочный покров засыпают землей, сил уже не нашлось. Пласид отвернулся, закусив от сердечной боли губу, а потом и вовсе отошел в сторону. Погребение завершилось без него – гости послушно стояли, пока над могилой ровняли землю. Затем толпа постепенно разбрелась по всему кладбищу. У статуи остался лишь гробовщик, задумчиво и печально читающий раз за разом даты на гравировке.

* * *

Всю нерастраченную любовь и душевные силы Пласид вознамерился положить на воспитание дочери. Решение это он принял по пути с кладбища, пока, от слез мучимый головной болью, трясся на разбитой грунтовой дороге.

Он остался один без малейшего опыта заботы о детях и с новорожденной на руках. После смерти Лизетт Пласид толком не видел дочь – еще безымянную девочку сразу передали служанкам. Занятый лишь собственным горем, месье де Фредёр даже не знал, нашли ли младенцу кормилицу. На несколько дней мужчина совершенно забыл, что в семье их по-прежнему двое.

По дороге до дома Пласид прошел через катарсис: с трудом сохранявший рассудок от боли, он понял, что должен стать образцовым отцом. Что отныне полюбит ребенка так, как не любил даже покойной жены, ведь, оттененное скорбью, его чувство станет острее и тоньше. В дочери он найдет воплощение их с Элизабет любви, которая все же успела пустить свои корни.

И тогда, в экипаже, мысль выходила ладной и правильной. Но воплощать в жизнь этот план оказалось порядком сложнее. Пласид правда пытался обращаться с дочерью так, как мечтал то делать еще до смерти супруги: подарить детство, подобное сказке; обеспечить, насколько то возможно для женщины, хорошим образованием; вырастить ее дамой, достойной своей родословной и благодарной за труд, что был вложен в ее счастливое будущее.

Он на самом деле старался быть образцовым отцом. Только, как выяснилось, в расколотой смертью семье делать это было ему не по силам.

В лице дочери Пласид отдаленно угадывал черты от умершей, но те казались ему искаженными. И чем старше она становилась, тем сильнее ее угловатые, нескладные линии вытесняли из его памяти последнее, что осталось от Лизетт.

В дочери месье де Фредёр мечтал обрести новый источник света, а потому дал ей имя Хелена [55]. Но та оказалась сущим воплощением тьмы – сырой, холодной и колкой. Пласиду казалось, что Лени с первых лет жизни тянет с него остатки душевных сил и энергии. Он ощущал себя слабо горящим костром, который заливают черной смолой.

Хелена росла вопреки бидермайерским грезам отца о кроткой и любознательной дочери: себялюбивая, капризная, с детства она отличалась отсутствием сердечности и всякого интереса к жизни.

* * *

Постепенно месье де Фредёр свыкался со своим положением. Внутренний протест против рока, стремление доказать всем способность быть достойным отцом и государственным мужем постепенно тускнели. Все с большим смирением он относился к характеру дочери. Все их беседы сводились к обсуждению обедов и ужинов, списков покупок или же редких совместных поездок. К былой светской жизни Пласид также потерял интерес и ныне поддерживал связь всего с несколькими знакомцами из своего счастливого прошлого.

Он ощущал, что нутром начинает стареть, однако увядание это он воспринимал спокойно. И с тихим желанием закончить все побыстрее. Жить еще двадцать лет с пустотой в душе было бы нестерпимо.

Но потом Пласид встретил Эрнеста. Месье, которому он лет пять назад помогал с какой‑то имущественной сделкой, детали которой давно уж ускользнули из памяти. Месье Барош выглядел уверенным в себе и успешным, а ухоженный вид его указывал на регулярность половой жизни. Встрече Пласид обрадовался – то была быстрая, легковесная радость, на которую он столь привык отвлекаться. При других обстоятельствах мужчины обошлись бы сердечным рукопожатием. Но этого не случилось – они оба направлялись к Жанне де Турбе.

В сущности, месье Барош никогда не представлял для Пласида ничего сколько‑то значимого. Как не представляла и мадам де Турбе. Но звезды сложились, и эта односторонне влюбленная пара сыграла двух богов из машины [56].

Танцевали кадриль. Заметно было, пианист не в себе – во время игры тот неестественно запрокидывал голову и раскачивался в стороны. Жанну вел юноша на вид от силы лет семнадцати, и Эрнест потому любовался ими без ревности, но с плохо скрываемым пылом.

– Не находите ли, – начал месье Барош в стремлении отвлечь от танцующих, скорее, себя самого, – что наступление новой любви пробуждает в мужчине не только телесную, но и его высочайшую духовную суть?

– Моя суть слишком долго спит для того, чтобы однозначно говорить о подобных вещах. – Пласид безрадостно усмехнулся. Губы месье де Фредёра нервно поджались, на душе стало паршиво.

– Как же, месье… Гхм, со дня нашей последней встречи ни одна дама так и не пленила вашего сердца? За столько лет?

– Вы забываете, что существуют и другие радости жизни, – отозвался Пласид уже с большей резкостью.

– И какие же?

– Например, счастье отцовства. Вам еще не представилось возможности его испытать, так что я понимаю, понять это со слов может быть довольно трудно.

– Только не держите меня за сладострастника, который не грезит о создании семьи, однако же… – Эрнест заговорщически склонился у Пласида над ухом. – Не пора ли вам задуматься и о себе? Позвольте полюбопытствовать, сколько лет вашей дочери?

– В августе исполнится восемнадцать, – понизил тон Пласид.

– Не кажется ли вам, месье, что отцовский долг перед ней вы уже выполнили? Пора бы отдать мадемуазель на руки ее мужу, а вам…

Они продолжали говорить, не поворачивая друг к другу лиц. В горле у Пласида пересохло, а его ладони неприятно увлажнились.

– Вам можно задуматься и о наследнике. Кто‑то ведь должен перенять ваше состояние, дочь ведь не оставит за собой фамилии. Вы еще молоды, месье, не хороните себя раньше времени. Это лишь совет, я ни к чему не подговариваю, однако… Вы знаете о моем к вам почтении, я говорю это из чистого дружеского порыва.

В гостиной стоял клавишный грохот и рев голосов, но Пласид их будто не слышал. Из его головы не выходили слова Эрнеста. С каждым их рефреном все больше казалось, что месье Барош не сделал открытие, а лишь озвучил то, что в течение нескольких лет крутилось в мыслях у самого месье де Фредёра.

Пласид наблюдал за тем, как Хелену за руки протащили по ковру, как несколько фигур подряд она, вопреки всем приличиям, протанцевала с Жанной. Его пальцы то сжимались в кулак, то вновь повисали в воздухе. Сердце ныло от осознания, что он ничего не чувствует к дочери. Что при виде нее в голове лишь удрученное: «Для чего это всё?» Захмелевшая, вульгарно одетая, его дочь, казалось, ничем не лучше собравшихся здесь полусветских девиц. И вопрос стоял лишь в том, на что тогда Пласид положил восемнадцать лет своей жизни.

И должен ли он был в самом деле ей еще что‑то?

Внезапное прекращение праздника Пласид не запомнил. Однако он помнил, как стоял потом вместе с кольцом столпившихся, как всматривался в очертания переломанных рук под костюмом. Как толпа расцепилась, пропуская носильщиков, что унесли труп.

Где‑то с противоположной стороны кольца зазвучали визги Хелены. Оцепенев ненадолго от ужаса, Пласид с трудом повернулся и побежал на крики.

Уже сидя в карете и наблюдая, как трясущимися руками его дочь берет у Леонарда знакомую флягу, Пласид держал голове всего одну мысль:

«Я должен наконец научиться жить».

* * *

Сон сошел особенно рано. Не разлепляя век, Пласид ощутил холод предрассветной дымки и легкий утренний ветер. Еще несколько минут он пролежал на грани пробуждения, но потом различил какие‑то странные звуки. Казалось, кто‑то тихо ходил вокруг него по комнате, шурша одеждой.

Пласид стиснул зубы и зажмурился посильнее. С тем же звуком, что доносился сейчас, ходила иногда его покойная Элизабет. Он вспоминал, как собиралась по утрам его супруга. Как в стремлении создавать меньше шума приподнимала тяжелые юбки. Как иногда замирала в изголовье кровати и подолгу рассматривала его лицо, так как не знала, что сквозь ресницы он смотрит в ответ. Целых восемнадцать лет назад. Осознание спазмом сдавило горло – месье де Фредёр окончательно проснулся. Со вздохом он поднялся на локте и наконец осмотрел комнату.

Спальню заполонили голуби. Они сидели на изголовье кровати, царапали лапками доски пола, на подоконнике чистили свои белые перья. И на миг Пласид завороженно замер.

Не в силах даже вдохнуть, мужчина наблюдал за тем, как голуби порхали с места на место. Внезапно он неправильно повернулся, и в комнате поднялся шум. Птицы забились, роняя перья у окон, и в считаные секунды разлетелись.

На Пласида сразу навалилась тоска. Комната стала какой‑то слишком пустой, будто вместе с голубями оттуда разом исчезла вся мебель. Не прошло и минуты, а месье де Фредёр уже сомневался, не являлось ли произошедшее сном. Однако у подоконника он увидел несколько перьев.

Мужчина надел траурный черный костюм, приготовленный еще с вечера, и вышел из комнаты.

– Ох, месье, с добрым утром! Завтрак уже давно стынет на столе, я, поверите ли, прямо сейчас шла пробовать вас разбудить!

Перед ним стояла Люцилла. Не ожидавшая, видимо, столкнуться с хозяином дома у самой двери, она растерянно прижала к груди руки.

– Доброе утро, мадам! Не ожидал вас встретить так рано. – Пласид изобразил жизнеутверждающий вид на лице. – Если сам поднимаешься раньше всех, сложно привыкнуть, когда кто‑то начинает опережать тебя.

Дама тихо рассмеялась и протянула мужчине руку, тот с готовностью перехватил ее под локоть.

Месье де Фредёр никогда не мог сказать наверняка, знал ли он сестру своей покойной супруги. Безусловно, в течение всех лет его брака они с Люциллой периодически виделись, но понять, что на душе у этой женщины, Пласид не мог никогда.

Старшая сестра де Мартьер всегда пребывала в каких‑либо хлопотах. О делах отчего дома Люцилле было известно лучше, чем всем дворецким и экономкам. Сколько Пласид себя помнил, без ведома этой женщины ни один цыпленок не отправлялся на кухню. Она лично вела учет столового серебра и руководила подготовками к праздникам. С мадам де Мартьер у Пласида ассоциировался каждый семейный праздник, каждая воскресная ярмарка, где только бывала родня покойной жены. Но вопреки всем усилиям памяти, личность ее описать месье де Фредёр бы не смог.

При каждой попытке завести разговор более личный, чем обсуждение чужих крестин или здоровья родителей, Люцилла смешливо отмахивалась. Казалось, женщине было неуютно, если не стыдно, обсуждать свою жизнь.

Однако компания мадам де Мартьер неизменно оставалась приятной, рядом с ней Пласид отчего‑то чувствовал себя защищенным. Ее извечные осведомленность и участливость во всем, что касалось быта, дарили ощущение спокойствия, схожее с тем, что он испытывал только в детстве.

Их обоих можно было назвать людьми одной давно минувшей эпохи, так и не нашедших себе места с приходом новой. Несколько раз Пласид ловил себя на мысли, что он действительно воодушевлен приездом Люциллы.

– Вы же любите вишневое варенье? А из инжира? Знаете, с самого утра меня отчего‑то тянет на сладкое, так что я попросила подать сразу несколько видов. – Усевшись в кресло, Люцилла застыла в раздумьях. – Проспите вы еще пару минут, не сомневайтесь, я бы ничего вам не оставила!

– Тогда, судя по всему, мне несказанно повезло! Однако сегодня много дел, в любом случае нужно было не слишком затягивать с завтраком.

– Подготовка началась еще несколькими днями ранее, я обратила внимание… Кажется, этот вечер вы решили провести с размахом?

Люцилла взглянула сквозь проем в коридор – там все еще мелькали корзины и подносы. Пласид проследил за ее взглядом, а затем наклонился к своей чашечке кофе. В ней он увидел усталого немолодого мужчину.

– Вы правы, мадам. Сегодня Хелена стала совершеннолетней, и потому ей пришло время вступить во взрослую жизнь уже в другом статусе. Я посчитал нужным ознаменовать завершение ее детства, хотя решение о ее дальнейшей судьбе далось мне нелегко, признаю.

– Я была уверена, что все это не из стремления к веселому торжеству. – Мадам де Мартьер продолжала говорить, не поворачивая головы. – А потому вас и не поздравляла. Обычно родители счастливы в дни рождения их детей, но я понимаю, что у вас исключительный случай.

– А разве у вас нет? – В груди мужчины обожгло болезненным жаром. – Восемнадцать лет назад умерла ваша сестра, как у вас остаются силы воспринимать это спокойно?

– Никому из нас не миновать своей судьбы, и я отношусь к этому с должным принятием. Я любила ее всем сердцем, однако нужно уметь отпускать тех, чье время настало. – Она вздохнула. – Не спорю, возможно, вашей боли мне не понять целиком, ведь…

– Ведь на похоронах вас не было, – закончил за нее месье де Фредёр.

– Со дня ее смерти до церемонии прошло три дня, о чем нас с родителями даже известить не успели… Они болезненно отнеслись к тому, что получили письмо уже после того, как Элизабет оказалась в земле. Я же решила, что тому наверняка послужили причины более тонкие, нежели я способна понять.

– Знаете… – Пласид прокашлялся. – Когда вы только приехали, я удивился, насколько радостно было вас встретить, что для меня большая редкость, если речь идет о людях из моей, скажем… Прошлой жизни. И совсем недавно я понял, что при виде вашего лица у меня перед глазами не всплывает день похорон. И лицо Элизабет тоже.

Голос мужчины снова осип. Он судорожно глотнул кофе, будто от содержимого чашки зависела его жизнь, и ненадолго умолк.

– Вы, мадам, с сестрой не слишком похожи, причем говорю я не только о внешности. Когда вы рассуждаете о причинах, по которым не смогли приехать в тот день, могу сказать, что теперь это позволяет мне легче дышать.

Месье де Фредёр поджал губы и заметил, что чашка в его руках мелко подрагивает. А потом он ощутил на запястье прикосновение чужих пальцев. Лишь после этого он поднял на женщину взгляд.

– В этом доме нет человека, который смог бы вас осудить, так как чувствовать горе и скорбь не значит показывать слабость. К тому же, я убеждена, в глубине души Хелена вас хорошо понимает и не держит на вас обиды за ваш однодневный траур.

На лице у Люциллы отразилась странная смесь умиления и тоски. Улыбнувшись, она вслед за Пласидом опустила взгляд на свою чашку. Молчание вновь растеклось по комнате, словно смола. Месье де Фредёр, успев взять себя в руки, решил перенять инициативу.

– Однако, мадам, не окажете ли мне в порядке исключения честь, подарив один из сегодняшних вальсов? Совершеннолетие дочери мне удастся отпраздновать только раз в жизни, а вы навещаете нас в лучшем случае раз в несколько лет. Полагаю, на четверть часа мы могли бы позволить себе отвлечься.

– Не слишком ли мы стары для танцев? – Люцилла коротко рассмеялась.

– Мадам, я убежден: вопреки нашей дряхлости, в запасе у каждого из нас по несколько часов имеется.

– Вы правы… – женщина вновь усмехнулась. – Месье, простите меня.

– Не совсем понимаю вас, мадам, за что?

– Иногда так случается, что ошибки нужно прощать еще до того, как они совершатся. Если кто‑то из ваших ближних, будь то я или кто‑либо иной, внезапно оступится, простите его, хорошо? Пообещайте мне!

– Безусловно, я обещаю, только не совсем по…

– Всем и без того будет тяжело падать, – перебила она, а потом прикусила губу и умолкла. – Не напомните ли, к какому часу должны прибыть гости?

– Где‑то часам к семи. Однако вы знаете, как обычно бывает при подобных мероприятиях, – многие могут нагрянуть раньше положенного. Но, смею спросить, вы в порядке?

– Да, в полном.

С этими словами Люцилла звякнула чашкой и поднялась. Лицо ее казалось уставшим и болезненно-бледным.

– К сожалению, мне слегка нездоровится, так что я бы предпочла побыть у себя и отдохнуть, пока в доме не стало слишком шумно.

– Не стоит ли вызвать врача?

– Не стоит, благодарю за вашу участливость. И еще раз простите.

Мадам де Мартьер суетливо поднялась и направилась в сторону лестницы. До того как ее фигура скрылась в проеме арки, Пласид увидел, как были напряжены ее плечи. Тонкая шаль, висевшая на сгибе локтей, постепенно сползла и, не замеченная владелицей, осталась лежать на полу.

Несколько минут месье де Фредёр просидел, не сводя взгляда с накидки, но за ней никто не вернулся. Тогда он встал и аккуратно подцепил ткань пальцами.

Вернувшись в кресло, он накинул палантин на подлокотник. Помедлив, он переложил его на колени и бережно сжал.

За окном мелькали садовые птицы – Пласид вспомнил голубей, звук их крыльев, белоснежные перья. И то секундное чувство, что посетило его впервые за долгие годы. Вопреки заклятому скептицизму, в утреннем происшествии Пласиду виделся добрый, едва не божественный знак.

В голове – сотни спутанных мыслей, концы которых в этом пестром клубке не удавалось найти. Некоторые мужчина отгонял, но отдельные звучали все яснее и громче.

«После того, как Хелена отправится в мужний дом, возможно, мадам задержится, и тогда…»

Не завершая фразы, Пласид неопределенно кивнул себе головой. Выдохнув, он потер пальцами виски. А затем решительно встал, перекинув шаль через локоть.

И вышел из комнаты.

Аркан XVI

«Это твой последний день, провидица!»

Хелена проснулась. Уже не в силах понять, обращался ли к ней кто‑то или то снова звучал голос в ее голове, она резко раскрылась по пояс. В комнате было пусто.

На улице собиралась гроза. Даже сквозь стекла, казалось, ощущался разряженный воздух, который вот-вот осветится молнией. Гром бродил по черепичной крыше.

Вздохнув и потянувшись, девушка слегка запрокинула голову.

«Какого черта?!»

Она сразу проснулась. Вскочила и, прижав подушку к груди, отбежала.

Мечи. Над ее кроватью висело девять прикрученных лезвий. Хелена смотрела на свое отражение в их гранях, и с каждой секундой ужас в груди только рос.

«Это какой‑то бред!»

Кончики ее пальцев похолодели. Мадемуазель де Фредёр пугала одна мысль о том, что ночью вся эта груда металла могла ей рухнуть прямо на голову.

Казалось, оставаться в комнате – небезопасно; кто‑то, прикрутивший мечи над ее головой, может до сих пор таиться за какой‑нибудь шторой. Голова у Хелены шла кругом. Накинув на плечи тонкую черную шаль, сначала она бесцельно заметалась по спальне. Но затем взяла себя в руки и решила спуститься в гостиную.

Она выскользнула в коридор, притворив за спиной дверь.

– Такого исхода ты ожидала, моя волшебная?

Голос звучал откуда‑то издали, эхом доносясь до Хелены вдоль стен. Растеряв свой минутный прилив решимости, мадемуазель де Фредёр стала спускаться по визгливым ступеням.

Она несколько раз попыталась позвать отца и мадам де Мартьер. Ей никто не откликнулся, только собственный голос отозвался откуда‑то сверху. Тогда Хелена двинулась дальше по коридору, спотыкаясь почти на каждом шагу об обломки досок и черепки битой посуды. Девушка дергала за ручки дверей одну за другой. Но все было заперто.

Хелена все блуждала по вдруг опустевшему дому, продолжая звать отца и служанок. В глазах у нее уже начинало рябить – вокруг только стены и закрытые двери. Вконец устав и отчаявшись, девушка замерла, стараясь унять гудящую голову. А затем в сердцах стукнула по стене локтем.

Раздался треск.

Стена за ней разорвалась, будто пергамент. Сначала Хелена решила, что попала в гостиную. Но когда осмотрелась, уверена в том уже не была.

Со всех окон сорваны шторы. Разорваны, разбросаны по полу, словно прелая ветошь в повозке старьевщика. Всюду паутина и комья свалявшейся пыли, в центре комнаты – гора какого‑то мусора, в которой угадывались обломки их с отцом кресел.

Хелена нерешительно двинулась к мусорной куче. Шаг. Ноги вязли в расползавшейся ткани. Еще шаг. По спине пробежал холодок.

– Итак, тебе все же удалось меня найти, моя волшебная?

Услышав знакомый голос прямо у себя за спиной, Хелена, вопреки своей неприязни, с облегчением выдохнула, а с кожи сполз неприятный мороз. Уже готовая улыбнуться, девушка развернулась.

«Что с ней, черт подери?!»

То и правду была Люцилла – сидела на полу по-турецки и смотрела снизу вверх на племянницу. В утлом багряном платье, похожем на кимоно, с короной из ржавых гвоздей в тусклых спутанных волосах. Женщина молчала. Пока по ее груди и лицу медленно скользили змеи.

Хелена отпрянула, закрыв руками лицо. К горлу подступила рвота. Оцепенев, она следила за тем, как сомкнулись чужие веки и по ним проползла гадюка.

– Уже выбрала меч, моя волшебная? – Люцилла говорила, не убирая змею с лица.

Дрожащим голосом Хелена призналась, что не понимает ее.

– Как же, моя волшебная? – Змея скрылась за воротом платья. Из волос женщины тут же выползла новая. – Увы, пора твоего счастья закончится завтрашним вечером. И лучше бы отрезать ее чем‑нибудь острым, дабы прощанье не казалось настолько болезненным.

Словно предвидя вопрос племянницы, мадам де Мартьер улыбнулась и сразу продолжила:

– Не волнуйся, теперь ты уже не в силах ничего изменить. Когда внутри волшебный огонь, нужно обогревать им других. Я не вижу другого выхода в провидение. Тебя же он выжег изнутри, словно болезнь, так как не нашел ни единой благодетельной щелочки.

Хелена пыталась выкрикивать вопросы, но голос хрипел и клокотал где‑то в стенках желудка.

Люцилла наблюдала за ней с немой скорбью во взгляде. Лицо ее было усталым и безжизненно тусклым. Дама вздохнула.

– Не получается проснуться? Ничем не могу помочь, извини.

Еще целую вечность они провели в ирреальном подобии гостиной. Хелена, согнувшись вдвое, надрывалась от плача, пока Люцилла, покрытая змеями с головы до ног, молча следила за ней.

А за окнами бушевал дождь.

* * *

Пробуждение было тяжелым и долгим – из ночного кошмара Хелена выбиралась, как из колодца. Часы пробили одиннадцать, от переизбытка сна гудели виски и ломило спину. Простыня и сорочка были покрыты ледяным потом.

Стоило девушке прийти в себя после ночного кошмара, как в мыслях всплыли обрывки их с отцом ссоры:

«…Поводом определиться с кандидатом на роль твоего будущего супруга. Ты хочешь и дальше вести подобный образ жизни?»

Хелена сбросила с себя одеяло и, прижав одну из подушек к груди, вдалась в размышления.

Сейчас перед ней разверзлась пропасть под названием «замужество». Хелену это тревожило, пугало и злило. Она никогда не представляла себя в качестве чьей‑то супруги, а во время венчальных хлопот ее знакомых утомлялась от одних обсуждений.

Брак не был целью ее жизни, да и в какие бы то ни было планы на будущее он особо не вписывался. Для Хелены супружество – печальный финал всех красивых и бурных романов. Необходимость, которую можно до упора оттягивать. Но теперь отец просто ставил ее перед данностью – в столь скорой помолвке Пласид, очевидно, нашел способ избавиться от ставшей вконец неудобной дочери.

Хелене казалось, что ее передаривают. Будто ящик с вином или вещь, не пришедшуюся по вкусу даже за годы.

Ведь все, что было ей нужно, – мужское внимание. Хелена так жаждала анонимных признаний в любви, томных взглядов ей в спину. Чтобы благородные юноши бросались ей в ноги, готовые умереть и убить за один ее поцелуй, а она драматично их отвергала.

А сейчас ее решили послать под венец.

Девушка вздохнула и легла поудобнее, продолжая сетовать на судьбу.

Но дверь громко хлопнула.

– Как может провидица спать так долго в собственный день рождения! У нас ведь так много забот сегодня!

На пороге с платьем в руках стояла Люцилла. Еще свежи были воспоминания о ночном кошмаре, и потому меньше всего на свете Хелена желала бы начинать день со встречи с тетей.

Волосы дамы были замысловато уложены и украшены красными розами, что зрительно добавляло ей роста. Черное платье, две черных перчатки, даже губы Люциллы казались темнее обычного.

– Дайте мне с полчаса времени. Видите же, я сейчас не готова выходить.

– Никаких «с полчаса»! – Мадам де Мартьер в два шага оказалась рядом с постелью и схватила девушку за руку. – Разве ты не воодушевлена предстоящей феерией?

Выхватив руку, Хелена еще ненадолго замешкалась. Что‑то не так. Спустя пару мгновений стало очевидным: все ведь не к совершеннолетию готовятся, а к годовщине похорон.

– Тебе немедленно стоит одеться. – Люцилла почти силой втолкнула платье мадемуазель де Фредёр в руки. – Никто из гостей не собирается ждать, пока ты приведешь себя в чувства.

Со вздохом Хелена встряхнула платье и хотела начать собираться. Но в комнату вдруг вошла Люси.

– С праздником вас, мадемуазель, пора вставать, – оповестила она, притворяя за собой дверь. – Я вам при… – Служанка повернулась. – Мадам? Простите, я не знала, что вы здесь.

Экономка почтительно склонила голову, а потом повернулась к Хелене. Возникла неловкая пауза. В руках у служанки – черное платье. Почти такое же, как уже держала девушка. Люцилла усмехнулась и пояснила:

– В качестве одного из подарков нашей дорогой имениннице мной было выбрано это платье, которое она согласилась надеть.

«Так разве дарят подарки? Она в меня его чуть не швырнула».

– Тогда позвольте мне помочь мадемуазель со сборами. Я еще должна сделать прическу.

– Не стоит, – сказала мадам де Мартьер столь резко, что Хелена не успела вставить и слова. – Мы не виделись целую вечность, позвольте мне ей помочь.

Опешив, горничная несколько раз перевела взгляд с Люциллы на свою юную госпожу и обратно. Но стоило ей разжать губы в стремлении возразить, как мадам де Мартьер вновь вмешалась:

– Лучше будь добра принести нам завтрак. Первые гости вот-вот станут прибывать, а имениннице нужно поесть без лишней суеты. – Люцилла растянула губы в улыбке. – Вы согласны со мной?

– Вам тоже снова подать завтрак? – Люси с недоверием хмурила брови.

– Очевидно, что чашечку кофе я выпью, чтобы мадемуазель де Фредёр не чувствовала себя неуютно. Принесите все сюда, живее.

Вновь поклонившись, служанка вышла, хлопнув дверью порядком громче обычного. Тихо Хелена спросила:

– Зачем вы ее отослали?

– Очевидно, потому что хочу побыть с тобой наедине, провидица.

– Если вы не заметили, мадам, я совсем не горю желанием с вами пересекаться! Вы решили испортить мне день рождения с самого утра?

– Не понимаю, о чем ты говоришь. – Мадам де Мартьер уселась на кровать, отчего Хелена в гневе вскочила. – Я все наши встречи нахожу исключительно приятными. К тому же если кто‑то и в силах испортить сегодняшний день, так это лишь ты сама.

– Прекращайте уже говорить загадками! У меня сил нет!

Женщина вновь улыбнулась.

– Одевайся. – От спокойствия ее тона у Хелены по спине пробежал холодок. – Гости и вправду вот-вот прибудут, не советую тянуть со сборами.

Молчанием признавая свое поражение, девушка достала корсет и укрылась за ширмой. Однако, снимая ночную сорочку, все не могла перестать оборачиваться.

– Сколько у меня времени? Праздник правда вот-вот начнется?

– У тебя совсем нет времени, провидица. Ты не представляешь, насколько сейчас уже поздно.

Как только было покончено с платьем, в комнате, гремя подносом, вновь возникла Люси. Приборы звенели в ее руках громче и противнее обычного, а губы были нервно поджаты. При других обстоятельствах Хелену поведение женщины привычно вывело бы из равновесия. Но теперь ей хотелось, чтобы Люси озвучила свое осуждение. Услышать о том, какие они с Люциллой все‑таки жалкие, что их женские распри противны даже прислуге.

Но экономка выставила на столик все чашки, отряхнула подол платья и на прощание поклонилась, а Хелена проводила ее взглядом в своей странной надежде. Дверь захлопнулась, и между ними с тетей вновь повисла гнетущая тишина.

– Если хочешь, я могу уложить тебе волосы. – Все с той же застывшей улыбкой дама налила себе чай. – Заплету тебе чудную петлю вокруг лба.

– Только попробуйте прикоснуться к моей голове, – процедила Хелена и, напрягшись всем телом, осторожно села на стул.

Мадам де Мартьер сидела, почти развалившись, у девушки на кровати. Всю спальню залило ярким полуденным светом, и только фигура дамы, облаченная в черный, частично оставалась в тени. Отдельные отблески мелькали на подоле помпезного платья, на позолоте чашки в ее руках, но лицо скрывала тень, падавшая от балдахина. Желудок Хелены от голода уже сводил спазм, но от необъяснимой тревоги в горле стоял ком. И потому она лишь нерешительно смотрела на сервиз.

– Вы так настойчиво хотели, чтобы нас оставили, а теперь не говорите мне даже слова. Зачем вы это делаете?

– С чего ты взяла, что сейчас я хочу с тобой пообщаться?

– Потому что вы постоянно мне твердите, что хотите со мной о чем‑то поговорить, мадам.

– Что ж, не верь всему, что слышишь, провидица… – Люцилла расслабленно потянулась. – Мне просто нравится наблюдать за тобой, не более. Хочу получше запомнить твое лицо сейчас, в, так сказать, знаешь ли… последний день твоей беззаботной отроческой жизни.

В голове Хелены сразу вспыхнуло: «Это твой последний день, провидица!» Хелену прошибло холодом от вновь накатившего страха. Резко вскочив, но едва держась на ногах от дрожи, она объявила:

– Вы сейчас говорите к‑какие‑то глупости! С моим браком еще ничего не решено, да и перечеркивать после свадьбы свою жизнь я не буду! Я продолжу развлекаться и отдыхать так же, как сейчас!

Довольно прищурившись, Люцилла сделала небольшой глоток. Неторопливо, явно наслаждаясь моментом, она вернула чашку на кофейный столик. И резко изменилась в лице.

– Ну тогда иди и докажи мне это.

На лице женщины заиграла чуждая ранее ледяная решительность. Вмиг оказавшись около стула, дама с силой сжала Хелену за кисть. Рывком подняла и почти вытолкала ее в коридор.

Мадемуазель де Фредёр еще секунду назад вдыхала травяной чайный аромат. Теперь он, вместе с безмятежностью спальни, остался где‑то далеко за спиной.

* * *

От неожиданности Хелена застыла на месте. Стоило выйти из комнаты, как они окунулись во тьму: все окна завесили плотной, расшитой золотыми звездами тканью, а свечи давали больше сладковатого дыма, чем света. Несколько секунд девушке понадобилось, чтобы привыкнуть к сумраку, – казалось, на часах глубоко за полночь, а не в районе полудня.

С первого этажа уже раздавались обрывки чьих‑то разговоров и смеха. То все же был праздник, его первые всходы. Это придало Хелене уверенности.

Она сжала кулаки так, что на запястьях очертились вены. Вопреки увещеваниям взрослых, она собиралась до рассвета праздновать. Пусть решение отца в глубине души ее еще терзало, она точно решила провести совершеннолетие лучше, чем все ее подруги, вместе взятые. Сегодняшний вечер посвящен только ей, и ни про Люциллу, ни про ее сестру никто вспоминать не станет.

– Полагаю, тебе стоило все же поесть что‑нибудь, провидица. – Хелена успела прибавить шагу, и голос Люциллы прозвучал у нее за спиной. – Мало ли что может произойти, если ты захмелеешь.

– Мне сегодня все можно, так что это совсем неважно.

– Что ж, не спорю, – с готовностью уступила дама, когда они уже спускались по лестнице.

Гости встретили их с воодушевлением. Постоянно прибывающая толпа радостно забурлила, как только женщины оказались на нижних ступеньках. С десяток людей, отделившись от остальной человеческой массы, направились к ним, чтобы поздороваться лично.

– Мадемуазель провидица, вы помните меня? С совершеннолетием вас, провидица! Рад вновь видеть вас и ваш дар воочию!

Какой‑то мужчина с пышными бакенбардами, опередив остальных, с жаром схватил Хелену за руку и приложился к ней губами. Выглядел он смутно знакомым, но вспомнить его девушка не могла.

– Оу, месье де Лабом! – донеслось у Хелены над головой. – Приятно видеть вас среди присутствующих. Вы уже оценили выбранные по случаю праздника вина?

– Благодарю, пока нет! Н-но я…

«Точно, это ведь тот мужчина, которому я гадала в день ссоры с Камиллой…» – Хелена вспомнила, как во время встречи с ним впервые услышала голоса в голове. От неприятных воспоминаний она напряглась.

– Мы с сестрой хотели лично поздравить вас и выразить нашу…

– Я настоятельно рекомендую вам пройти и попробовать! – Не дав мужчине договорить, Люцилла обвила мадемуазель де Фредёр за талию и потянула в сторону. – Надеюсь, как‑нибудь еще пообщаемся с вами и вашей родней!

Не успела Хелена опомниться, как ее развернули и потащили в другой конец залы.

– Мы не можем отводить каждому гостю слишком много времени, провидица, так мы до утра с приветствиями не закончим! – Раздраженный шепот Люциллы был холодным. – Тебе еще предстоит переодеться, так что отдельными гостями придется пренебречь.

– Переодеться? Еще раз?

– А ты собиралась провести весь вечер в одном платье? Как скучно!

При этих словах женщина улыбнулась. Затем театрально прислонила свои длинные ногти к лицу и вздохнула:

– Ах, мне жаль всех присутствующих дам! Сегодня ни у одной из них нет и шанса произвести на мужчин впечатления, ведь наша провидица затмит их даже в исподней сорочке!

– Не говорите глупостей, мадам, это не смешно.

И все же Хелена закусила губу, дабы не показать, что ей пришлась по душе эта шутка. Возможно, говори Люцилла подобные вещи почаще, она была бы довольно приятной. Или хотя бы терпимой.

Временами до Хелены пытались дотронуться. Мазнуть пальцами по запястью или хотя бы подолу ее пышного платья. После одного из подобных порывов мадам де Мартьер прижала девушку ближе к себе.

От переизбытка эмоций, а может, от голода у Хелены начинали путаться мысли. Понимать, что творится вокруг, с каждой минутой становилось труднее – толпа все больше походила на монстра, развалившегося на весь дом тучным телом. Вокруг разгорался праздничный хаос, в поведении гостей становилось все меньше смысла и норм этикета. Но для Хелены в этом и крылся основной шарм. В роскошной, свойственной лишь людям с достатком вальяжности. Мадемуазель де Фредёр еще не выпила и бокала, но в груди у нее уже приятно щекотало.

– Ну что, провидица, тебе льстит подобное внимание?

Хелена улыбнулась уголками губ.

– А может не льстить?

Впервые за время знакомства с мадам де Мартьер Хелена ощущала себя расслабленно. Кровь не стучала в ушах, сердце не колотилось от гнева и неприязни.

– Вот уж не знаю, поэтому и спрашиваю. Может, тебе претит устремление каждого взгляда лишь в твою сторону?

– Это не так. Я ничего в жизни не желаю так же сильно, как всеобщей любви и внимания. – Под давлением чужой руки девушка послушно свернула за поворот. – Но к чему эти вопросы?

Люцилла довольно улыбнулась, отчего ее зубы клацнули.

– Далеко не все стремятся почивать на лаврах, многие предпочтут, как змеи, сидеть по норам… Да и, знаешь, провидица, важно напоминать о своих желаниях время от времени, это помогает достичь их быстрее.

Они снова свернули.

– Я никогда не пойму таких людей.

– А их и не нужно понимать. Полагаю, виной здесь их болезненное осознание собственной никчемности. Но вместе с тем подобные люди упиваются жалостью к своей персоне, когда осознают наконец, что мир в них не нуждается.

– То есть? – Хелена не могла отделаться от чувства, что смысл чужих слов она на деле понять не может. Что она упускает нечто до невозможности важное, причем не только во время текущей беседы. А с самого утра.

– То есть они готовы пожертвовать собой во имя любой, даже самой никчемной идеи. Только вот действуют они не из любви к людям или прочей придуманной моралистами дряни. – Женщина раздраженно скривила верхнюю губу. – Они любят обманываться, что в их существовании был хоть какой‑нибудь смысл! Ведь умирая, можно спокойно выдохнуть: «Я была такой благодетельной!»

«Здесь точно что‑то не так… она странно разговаривает. Страннее обычного».

Голос Люциллы эхом расходился по стенам. Хелене он казался каким‑то неживым. Будто дама читала ей пьесу, пытаясь отыгрывать чужие эмоции, но не испытывая даже их подобия. Постепенно ее странный монолог стал для Хелены единственным, что она слышала. Словно мир вокруг перестал существовать вовсе.

– Но я не могу понять, как это относится ко мне. – Повернувшись, мадемуазель де Фредёр увидела улыбку на темных губах и довольный приторный прищур. – В мире тысячи никчемных людей, зачем тратить на них силы и время?

– Тебе кажется, что подобная категория людей не имеет к твоей жизни отношения? Ты думаешь, что они не представляют для тебя никакой опасности?!

– Я н-не…

Внезапно Люцилла расхохоталась. Запрокинула голову – на шее сразу очертились две вены. Смеялась та долго, раскатисто. Ее плечи подрагивали; качалась прическа, что теперь выглядела, как рога из волос. Хелена отчетливо видела в сумраке коридора неровные острые зубы женщины.

«Подождите, коридора?»

Они ушли из залы. Ушли далеко – кажется, даже поднялись наверх – в проходе было совершенно безлюдно.

«Как я могла не заметить, как мы прошли полдома?! Какое это крыло вообще? А этаж второй или все‑таки первый?»

Шаг назад.

– Ты ошибаешься, провидица! Ты очень сильно ошибаешься! Эти жертвенники перегрызут тебе глотку!

– Да, конечно.

Еще шаг назад.

– Знаешь, что самое забавное? – Женщина все не могла отдышаться. Она слегка ссутулилась и навалилась когтистой рукой на бедро в попытке восстановить дыхание. – Этим подножным тварям чертовски везет! Зачастую именно вокруг этих страдалиц в итоге водят хороводы.

Страх холодной липкой жижей поднимался по горлу Хелены. Звать ли на помощь? Мог ли ее услышать хоть кто‑нибудь? В голове все скомкалось в рыхлую кашу. Девушку не столько пугало происходящее – непонимание душило ее ощутимее.

– Так забавно, что от подобной особы зависит и твоя судьба, не правда ли? – Хелена, особо не вслушиваясь, продолжала делать назад небольшие шаги. – Ты же там не думаешь, что твое ясновидение нерушимо?

Лицо мадам де Мартьер на миг приняло испуганно-беспокойное выражение, как если бы заблуждение девушки ее искренне волновало. Но затем женщина задумчиво отвернулась.

– Ведь однажды к тебе придут с заявлением: «Я одалживала тебе способности, но ты пользуешься ими неправильно, так что я забираю их обратно!» И потом их растратят на всяких оборванцев в первый же день, а ты останешься ни с чем.

Хелена пятилась и металась взглядом по стенам.

«Лишь бы понять, в каком крыле мы сейчас».

Она ждала знакомый пролет, еще лучше – какую‑то лестницу. Чтобы наконец развернуться к Люцилле спиной. И побежать, позволив себе завизжать.

– Разве не страшно остаться в полном забытьи?

Люцилла на Хелену не смотрела. Кажется, у девушки появился шанс на побег.

– Страшно, но…

Кулаки Хелены сжались. Ладони скользили от пота, кожу неприятно пекло. Между ребрами глухо постукивало. Глубокий вдох. Девушка приподнялась на носках, сделала последний шаг назад перед тем, как развернуться.

«Зря ты так поступила».

– Вы пугаете меня еще больше!

Тупик.

И, ударившись затылком, она уперлась в стену. Люцилла это заметила. Парализующий ужас вновь прошелся по горлу Хелены. Найти в себе силы, чтобы взглянуть на Люциллу, она не могла.

Хелена отвернулась и уперлась глазами в вазу на пьедестале – похожие вещицы стояли по углам во всем доме.

– Пугаю? Я пугаю тебя, провидица?

Хелена все сильнее вжималась в стену.

«Вот бы сейчас провалиться сквозь нее, как в сегодняшнем сне!»

– Ты представить не можешь, насколько это глупо! Я есть часть тебя, провидица. – Люцилла звучным неспешным шагом стала приближаться к девушке. – Даже если ты перестанешь меня видеть…

Между ними не больше ярдов пяти.

– Ты никогда не выскоблишь меня из собственной плоти!

Теперь меньше трех.

– Даже когда ты растеряешь свою убедительность, а рядом никого не останется, вся эта история… – Женщина постучала ногтем рядом с артерией на своей шее. – Для тебя эта история не завершится без шрамов. Какая жалость, не правда ли? Считай это моей платой за минутную славу!

Женщина приблизилась к мадемуазель де Фредёр.

– Не подходите ко мне!

Удар коленом по пьедесталу, и ваза с грохотом разлетелась по полу. Хелена схватила один из осколков. Большой и, как ей показалось, наиболее острый. Вытянула его, защищаясь, вперед. Девушку все еще било дрожью, и оттого рука со слабостью прогибалась в локте.

– Да разве я делаю тебе что‑то дурное? Отчего столько страха? – Люцилла вновь рассмеялась. – Очень грубо наставлять острие на своего благодетеля! Без моей поддержки ты бы наверняка все еще сидела в ванной, заваленная картами!

Хелена не опустила осколок. Люцилла примирительно вздохнула.

– Что ж, сегодня ты успела меня неплохо развлечь, и я надеюсь на продолжение празднества. Будет грустно, если ты не успеешь насладиться банкетом и музыкой, не так ли? – Она помедлила. – Давай тогда покончим с этими играми – постоишь с закрытыми глазами минуту, и вся эта неразбериха закончится, договорились? Тебе нужно успокоиться, а я успею уйти за это время. Этой сделкой… я просто даю тебе шанс не наделать уморительных глупостей.

Хелена стиснула зубы. Мадам де Мартьер она не верила, но понимала, что повода отказаться у нее в общем‑то не было.

– Ладно, но у меня… У меня очень хороший слух! Если решите ко мне подкрасться, пока я не вижу, у вас ничего не выйдет!

– Поверь, милочка, я придумаю что‑то более забавное, нежели столь очевидный обман. – Женщина развернулась, тряхнув розами в своей прическе-рогах. Последнюю фразу она бросила уже со спины, удаляясь почти беззвучно. – Минута пошла, так что удачи, провидица.

Наконец дама скрылась за поворотом, коридор загудел тишиной. Лишь затем Хелена опустила осколок и расслабилась. С облегчением выдохнула и налегла на стену спиной. Зажмурилась и, дабы не сбиться, принялась отсчитывать секунды на пальцах:

«Двадцать шесть, двадцать семь…»

Постепенно спазм в напряженных плечах проходил, а пульс становился ровнее. Теперь приступ паники, случившийся пару минут назад, все больше казался беспочвенным. Хелена снова выдохнула и продолжила счет.

В стене зашуршало.

«У нас завелись мыши? Нужно будет поговорить с отцом. Тридцать один…»

Шорохи не прекращались, девушке становилось все неуютнее. Хелена невольно представила, как по ее ногам вот-вот пробегут крысы. Или даже змеи. Сердце вновь застучало чаще, для верности мадемуазель де Фредёр прикрыла глаза рукой.

«Почему минута идет так долго?! Тридцать девять, сорок…»

Раздался щелчок. Затем скрип. Хелена распахнула глаза, не убирая ладони с лица, и ощутила, как за ее спиной медленно исчезает стена.

* * *

В попытке удержать равновесие Хелена схватилась за раму. Все это время за ее спиной была дверь. Сотню раз она могла бы сбежать или докричаться до помощи. Достучаться, чтобы оказаться подальше от мадам де Мартьер.

Вдруг Хелена почувствовала, как одна из ладоней заныла – она случайно поранила кожу осколком.

– Я услышала шум. Что‑то случилось?

«Быть не может».

– Не подходите ко мне!

Глаза девушки распахнулись и сразу заболели от света. Перед ней вновь возникла Люцилла. Кажется, даже кровь потекла по руке Хелены быстрее. Страх перемежался с яростью. Женщина стояла напротив, выражение на ее смуглом лице не удавалось прочесть. Шторы на окнах были задернуты, комнату освещала лишь пара свечей.

– Ты опять за свое. Моя волшебная, тебе ведь известно, что я не желаю тебе зла и…

– Я сказала, чтобы вы стояли на месте!

Дама застыла, примирительно подняв к лицу руки. На этот раз мадемуазель де Фредёр сорвалась:

– Так, я играла по твоим правилам все это время. И если бы ты снова меня не обманула, я бы достояла эту чертову минуту! Ты хотела, чтобы было смешно, да? – Хелена обхватила себя за плечи. – Я просто хочу, чтобы это все закончилось! Разве я многого прошу? До этого дня я не понимала, чего хочу от жизни, и поэтому ни одна моя мечта так и не сбылась! Но теперь я просто хочу вернуть все, как было раньше! Да, я не ценила свою жизнь, и теперь это понимаю. Но тебе есть хоть какое‑то дело до меня?!

Руки девушки безжизненно повисли вдоль тела. Внутренний надрыв быстро стух, и она выцветшим голосом продолжила:

– Вся эта затея с гаданиями была с моей стороны большой глупостью, теперь это очевидно. Но думаю, что за последние несколько дней я уже расплатилась за то, что не подумала сразу. И так как я слушалась вас все это время, сейчас я выйду из комнаты и все закончится. Я выполнила свою часть уговора, ясно?

На душе вдруг стало пусто. Внезапно заныло сердце, где‑то в груди повеяло холодом. Теперь, когда прошли страх и истерия, на Хелену навалилась усталость. Отныне времени отдыхать будет до бесконечного много.

Ведь сегодня – последний день ее карнавала. Хелене не удавалось понять, что за эмоции обуревали ею. Ясным было лишь всепоглощающее чувство тоски. И осознание, что на стоящей рядом женщине она отыгрывалась все это время.

– Хотела бы вас спросить только об одном: мадам, как на деле вам все удавалось? Несколько раз вы и правда рассказывали мне во снах будущее.

– Можешь считать это странным подобием сомнамбулизма. Кто‑то блуждает по чужим комнатам, а я могу посетить чужой сон, но это лишь часть «дара». – Женщина устало вздохнула. – Я правда надеялась, что способна его тебе передать. Однако провидением не поделишься и не заразишь, будто оспой, – это бремя несут в одиночестве.

С минуту Хелена и Люцилла простояли в молчании.

– Прости, дорогая племянница, я сделала несчастнее нас обеих. – Закончила фразу мадам де Мартьер уже едва слышно: – От лукавого это все, никому прорицание не приносит пользы.

– Это мне стоит извиниться за свое поведение, мадам… Но я бы хотела привести себя в достойный вид и поговорить обо всем при других обстоятельствах.

Хелена уперлась лбом в дверь, пальцы повисли на дверной ручке.

– Я все понимаю, моя волшебная! – Голос за спиной вновь звучал нежно и деликатно. – Я рада, что мы вышли из того недопонимания, с которого началось наше знакомство.

– Спасибо. Надеюсь, вы на меня не злы.

– Разумеется, нет, даже не думай подобного! Я неоднократно твердила тебе об этом и с радостью скажу вновь: целью моего визита было стремление поддержать тебя и узнать друг друга поближе.

Поза, в которой застыла Хелена, вдруг показалась невероятно удобной. Постепенно девушка непроизвольно начала дремать прямо стоя, прислонившись к двери. Но вдруг она ощутила на шее чужие пальцы.

И под самым ухом елейно прозвучало:

– Мы ведь с тобой обещались оставаться вместе как можно дольше, правда? У нас будет много времени для этого!

Люцилла вновь засмеялась.

Хелена почувствовала, что ад – прямо в ее голове. Это все смех. Поворот, затем резкий толчок. Она не помнила себя. Ее сонливость растворилась. Резкий вдох…

И струна порвалась.

Комната вновь упала в тишину.

«Что сейчас было?»

Сердце Хелены билось все так же судорожно. Как птица, которую кобра пожирает живьем. Взгляд не фокусировался на чем‑то одном, вокруг все плыло. Зрачок – как за бельмом, за тонкой молочной пленкой. Хелена повертела головой, перестав понимать, где она и что стряслось секунду назад.

Девушка потерла щеку – лицо влажное. Разве она успела расплакаться?

Гости зашумели, встречая оркестр овациями. Вступили виолончели, и дом восторженно задрожал от звучания музыки. По коридорам новой волной разлилось эхо. Открыли шампанское, толпа зашлась в нетрезвом беспамятстве. Всюду стоял радостный гул.

И никто не услышал, как упал на ковер осколок вазы. Как дрогнуло пламя и раздался испуганный вздох. Как одна из дальних комнат особняка взорвалась надсадным визгом. Так странно, что никто из гостей наверняка не скажет теперь, пролилось в ту минуту вино или кровь.

Аркан XX

Люцилла прекрасно понимала, что умрет именно в тот день.

За свою жизнь она успела выяснить несколько важных вещей: невозможно быть абсолютно счастливой, поэтому не стоит даже пытаться; люди предпочитают говорить, а не слушать; обязательно нужно передарить вещь, если не удается научиться ею пользоваться.

Также она знала, что избежать своей судьбы нельзя и потому лучше ее не оттягивать. И что сама Люцилла всегда оказывается по итогу правой.

– Я уверена, что судьба готовит тебе невероятный подарок, Лу! – часто твердила ей Элизабет, когда, сидя напротив в карете, с нежностью брала ее руки в свои. – Твоя история любви окажется особенно нежной и трепетной, нужно только дождаться.

– Мне не сложно жить в ожидании. – Она смотрела в глаза сестры, полные веры в сказанное, и невольно улыбалась сама. – Однако ты и сама знаешь, я вижу свою судьбу. У нее для меня ничего нет.

Дар проявился, когда Люцилле исполнилось десять. Обычная на первый взгляд мелочь – она нашла любимый стеклянный шарик Лизетт. Однако девочка точно знала, в какой из комнат, под каким из многочисленных кресел лежит любимая безделушка ее сестры. В то время как Элизабет растерянно всхлипывала, стоя в центре гостиной, а слуги по указанию родителей обыскивали первый этаж, Люцилла молча прошла на второй. Открыла одну из дверей, провела рукой по полу и среди пыли нащупала искомый холод стекла.

Сестра была счастлива, что, в общем‑то, главное. И Люцилла совершенно не придавала значения тому, что о нахождении шарика знала еще до того, как все его хватились. Еще до того, как он был утерян. Позднее ей стало казаться, что о нахождении игрушки она знала даже в те дни, когда та еще не появилась в их доме.

Провидение уже пустило свои корни.

Поначалу ее проницательность, невероятная для ребенка, ощущалась приятной, временами отчасти полезной. Без труда отыскивать в саду подруг, что прятались во время игр за деревьями. Знать, как их помирить, еще до того, как те разругались. Люцилла не могла придумать, как применить дар в пользу лично себе, но проблемы в том и не видела.

А потом она стала читать причины чужих смертей и слышать в голове голоса. Почти каждую ночь с криками Люцилла просыпалась в холодном поту. Ее настоящие способности прорезались болезненно, подобно зубам. Теперь в видениях ее всплывали не знакомые девочки, а просьбы голосами давно умерших людей и безобразные мрачные тени.

С пятнадцати лет добавились обмороки; приезжавшие с семьями девочки не общались с ней столь же охотно, как прежде. Ее жизнь постепенно разваливалась, слишком выбиваясь из ритма, который сложился в семье де Мартьер за несколько поколений. Пророчества походили скорее на панический приступ и возникали молнией на безоблачном небе. Они привлекали к Люцилле внимание и отторгали, вызывали у всех восхищение и испуг. Они делали девочку непохожей на всех остальных, и для нее именно это было чересчур.

– Не стоит плакать, Лизетт, твоей грусти это вовсе не стоит, – однажды сказала она, стоя перед зеркалом в спальне. Люцилла задумчиво смотрела на собственное лицо. И на то, как Элизабет, заходясь в рыданиях, рвала письмо у нее за спиной.

– Но это немыслимо, Лу! Бонне не хотят видеть нас на приеме, потому что ты им кажешься странной, это т-такая… Это такая глупость! У меня в голове не укладывается. – Пальцы с поражением разжались, отчего обрывки бумаги посыпались на пол. – Они не могут так о тебе говорить, они ведь судят со стороны, они ничего не понимают! – Элизабет выдохнула и продолжила едва слышно: – А еще я не понимаю, как ты находишь в себе силы, чтобы относиться к этому столь спокойно.

Люцилла провела гребнем по волосам. А затем завесила ими лицо, чтобы не встретиться взглядом с сестрой.

– Мне было это известно, Лизетт, причем задолго до того, как конверт оказался у тебя на ладони.

– Ты… Ты знала и это? Получается, ты знала и о том, что я прочту его, Лу? И о том, что я обязательно затем расплачусь?

– Да, и это тоже.

Ненадолго воцарилось молчание. Сидя, склонив голову, Люцилла слушала, как сад шелестит от зефира.

– Тогда ты уже знаешь, что утешения не успокоят меня. Так зачем же ты пытаешься меня ободрить, если заведомо обречена на провал?

Впервые Люцилла нашла в себе силы искоса взглянуть на сестру, глаза их обеих блестели от слез.

– Твою скорбь я не могу воспринять как должное.

Едва не рухнув, Элизабет уселась рядом с сестрой и прижалась к ее спине. Люцилла напряглась и смяла сорочку в руках.

– Скажи, Лу… – Младшая де Мартьер всхлипнула. Ей тогда было тринадцать, и голос все еще был довольно детским. – А когда случилось первое видение? И я не имею в виду свой шарик.

– Ты уже столько раз просила рассказать об этом. – Люцилла со смехом выдохнула. – Неужели всякий раз забываешь?

– Когда умерла бабушка. – Замечание сестры Элизабет будто пропустила мимо ушей. – Слушать об этом чудно́ и страшно. И бабушка пришла к тебе, чтобы сказать, где спрятаны ее украшения? Получается, ты по-настоящему видишь покойников?

– Иногда вижу, иногда слышу. Могу лишь сказать, в комнате я редко остаюсь одна.

– Какой же это ужас, Лу! Я не в силах представить, как ты живешь с таким грузом! – Элизабет уселась удобнее. – А случается так, что одни и те же люди приходят по несколько раз?

– Случается, но страшно было только первое время. Я рассудила, что, раз уж от видений нельзя отказаться, нужно с ними свыкаться.

– Знаешь, Лу, если я умру раньше тебя, обещаю не являться потом привидением! – Элизабет хихикнула сквозь не успевшие высохнуть слезы. – Я не хотела бы отравлять тебе жизнь, как все эти духи. Лучше не напоминать о себе вовсе, чем являться в кошмарах, да?

– Не говори таких глупостей! – В шутку Люцилла толкнула сестру локтем. – Ты сама говорила, что успеешь подержать на руках своих правнуков.

– В отличие от тебя, я точно не знаю, что может случиться! От желания этого я не отказываюсь, но… от обещания тоже.

* * *

О помолвке сестры Люцилла узнала еще до того, как семья де Фредёр представила им младшего из сыновей. Однако все время от появления пророчества и до его воплощения Люцилла потратила на то, чтобы свыкнуться с этой данностью.

«Я хотел бы просить руки вашей дочери», – звучало в голове у Люциллы, когда юноша лишь называл свое имя.

«Родителям нездоровится, месье, однако они просили меня благословить ваш союз за нас всех», – вертелось на языке, когда они только впервые садились за стол.

Люцилла и в мыслях не восстала бы против брака Лизетт, ей лишь было сложно принять, насколько быстро та повзрослела. Не стремясь к светской жизни, летнюю пору юности Люцилла провела подле родителей, погруженная в домашние хлопоты и воспринимающая сестру вечно невинным ребенком. Помогая матери с вышивкой, вслух читая газеты отцу день за днем, она совершенно не замечала, как сама постепенно приближается к зрелости – время сыпалось сквозь ее пальцы, словно песок.

– Лу, ты ведь всегда миришь наших подруг и даешь им совет, выходить ли за их возлюбленных замуж, – продолжала свою мысль Элизабет, когда сестры, взяв друг друга под локоть, шли по одной из дорожек в саду. То был июль, и с момента знакомства с Пласидом прошло всего пару месяцев. – Ты и мне про месье де Фредёра тогда сразу намекнула… Выходит, ты все же в силах влиять на людскую судьбу!

– Я мирю только тех, кому и без того суждено помириться; и говорю о венчании с теми, кто и без меня обретет свое счастье в браке, только позднее. Мой дар – лишь возможность забежать в книге на несколько страниц вперед, торопя или, что порядком реже, задерживая ход событий. Не более того.

Элизабет выхватила руку и замерла.

– Тогда какой в предвидении смысл? Ведь для чего‑то должны были тебя им наделить?

– Чтоб за что‑то меня наказать, полагаю. – Люцилла безжизненно улыбнулась. – Лизетт, уже около пятнадцати лет я хожу с этой ношей, почему тебя это до сих пор тревожит?

– Потому что я беспокоюсь о тебе! Ты знаешь всю мою жизнь наперед, а мне по силам лишь заботиться о тебе без малейшего понимания, изменю ли я что‑то! И ты на моем месте поступала бы так же!

С минуту они помолчали.

– Ты ведь расскажешь мне правду, даже если увидишь в моей судьбе что‑то ужасное, да, Лу? И касательно месье де Фредёра ты тогда ответила искренне?

Люцилла наконец обернулась к сестре и сквозь спазм, сдавивший ей горло, постаралась улыбнуться правдоподобнее.

– Конечно, Лизетт. Я ясно увидела, насколько счастливым будет твой брак. Кажется, судьба попросту подарила тебе того юношу, иначе не скажешь!

Уже в тот день для Люциллы глаза ее сестры были безжизненно тусклыми, а на шее проступили первые трупные пятна.

* * *

По окончании свадебной церемонии, когда Элизабет вместе с мужем уехала в Мёдон, Люцилла за двоих окружила родителей вниманием и заботой. Домашние хлопоты поглотили ее почти с головой, но дышать оттого стало легче.

С сестрой она поддерживала тесную связь, а временами получала письма от ее мужа на свое имя или на имя родителей. Пласид де Фредёр – начинающий адвокат, который ушел с военного поприща из-за ранения в Алжире [57]. Человеком он был достойным, обладал родовитой фамилией и носил чин капитана.

И хотя Люцилла помогала с подготовкой к венчанию и радовалась вместе с сестрой ее тихому семейному счастью, о браке или пылком романе сама ни разу в жизни не грезила. Ей сложно было представить себя в любовном томлении и с мыслями, занятыми только мужчиной. Она всегда чувствовала себя героем второго плана, которому чужды переплетения сюжета.

Жить чужими заботами ей было комфортно: каждый день ощущался наполненным смыслом и ощущением, что ты способен приносить пользу. Одна мысль о том, чтобы жить лишь ради себя, приносила Люцилле щемящее чувство вины; да и заполнить житейскую пустоту она сама, как оказалось, не в силах. Праздность слишком быстро ее утомляла. Старшая де Мартьер не томила себя вопросами, что ей предпринять, чтобы жизнь стала насыщеннее. Она лишь впускала в нее те события, коим и так суждено было произойти.

Дни для Люциллы текли ладьей по равнинной реке. Само понимание времени для нее строилось, исходя из обязательных праздничных событий и дат. Мадам де Мартьер стала одной из последних дворянок, чья жизнь не завертелась в урбанистическом колесе.

Визиты умершей родни и голоса в голове постепенно тонули в общей сонливости жизни. Чувство инаковости у мадам де Мартьер притупилось. И в конечном итоге Люцилла подстроила дар под ритм своей жизни.

«Здравствуй, Лу!

Прости, что так давно не писала тебе, но из-за моего деликатного положения сложно подолгу сидеть за столом. Врач говорит, остались считаные дни до момента, когда я свижусь с дочерью или сыном. У меня просто в мыслях это не укладывается, ведь это так скоро… Приезжай, как только сможешь, буду рада тебя увидеть. Я уверена, что ты давно уже знаешь, кто должен появиться на свет, но постарайся изобразить удивление!

Заниматься садом последние пару недель стало совсем тяжело, однако Пласид клятвенно обещал, что лично будет следить за садовником. Надеюсь, он нашел человека с искренней любовью к цветам, – чувствую, с появлением ребенка на свет времени у меня не прибавится, а за мой любимый куст лилий сердце болит. Не вынесу, если с ним что‑то случится.

С нетерпением жду твоего ответа, а лучше – визита! Если сможешь приехать, попрошу Люси подготовить твою любимую спальню.

P. S. Ты бы согласилась стать крестной?

Твоя Лизетт»

10.08.1849

Люцилла раз за разом перечитывала письмо от сестры, хотя местами текст успел расплыться от слез. Руки ее тряслись, и, несмотря на ночную прохладу, ей не хватало воздуха.

– Я не приеду, Лизетт, прости, я не найду в себе таких сил.

Предчувствие скорой смерти сестры охватывало ее постепенно. Сперва Элизабет стала выглядеть болезненной и усталой, что никто, помимо Люциллы, заметить отчего‑то не мог. Затем щеки ее стали видеться впалыми, череп – обтянутым кожей землистого цвета. Страшным пророчеством мадам де Мартьер не делилась ни с кем даже в мыслях.

Картина кончины Лизетт обрушилась на Люциллу со всеми подробностями. Разразится гроза, все улицы затопит дождем, и упомянутый в письме врач просто не успеет доехать. Письмо полетело куда‑то в угол, Люцилла в бессилье свалилась на пол и обхватила колени руками. Мир вокруг куда‑то исчез.

«Ты ведь расскажешь мне правду, даже если увидишь в моей судьбе что‑то ужасное, да, Лу?»

– Извини, я даже сейчас об этом сказать не могу!

«О том, что твоя сестра за несколько часов истечет кровью, как подвешенная на крюк туша, а остальные будут слушать ее крики за дверью».

– Неправда… это вовсе не так! – Она попыталась подняться, но упала обратно. Не переставая задыхаться от слез, Люцилла руками вцепилась в трюмо, с трудом подтянулась и сквозь полумрак попыталась найти свое отражение в зеркале.

– Я ведь никак не могла ей помочь, я ничего не могла сделать! – прокричала она самой себе, но голос ее срывался и словно тонул в темноте.

– А ты разве пыталась,

Провидица?

* * *

Свое обещание Элизабет выполнила.

Письмо с сообщением о смерти родители получили в двадцатых числах месяца, когда успели минуть даже похороны. От последней весточки сестры Люцилла со слезами, казалось, выплакала все глаза и легкие. Круглыми сутками она оставалась подле родителей и, утешая их, не слышала даже своего голоса.

Она блуждала по ставшему каким‑то безжизненным дому. Дар вдруг ощутился ей последней возможностью вновь повидаться с сестрой. Все голоса в голове и ночные визиты малоизвестной родни заиграли по-новому. Люцилла готова была преклониться перед своей исключительностью, лишь бы вновь пообщаться с Лизетт. Узнать, что смерть далась ей без лишних страданий; что в месте, в котором она теперь очутилась, ее существование легко и беспечно; и что на сестру Лизетт зла не держит.

Люцилла всматривалась во мрак в своем же сознании. Кричала в населенную духами тьму в надежде услышать отклик сестры.

Но Элизабет не явилась ни разу. Кажется, помня свою глупую клятву, она не давала Люцилле даже намека, что слышит ее или находится где‑то поблизости. Постепенно лицо сестры стиралось из памяти. С трудом мадам де Мартьер вспоминала только голос и заливистый смех, но теперь и они звучали откуда‑то издали.

Она окончательно убедилась, что провидение для нее – не дар, а проклятье.

* * *

Больше пятнадцати лет Люцилла жила, не отличая яви от сна. Мелкие бытовые пророчества и их воплощения в ее голове превратились в единое месиво.

Женщина все еще занимала себя лишь чужими проблемами и распоряжалась домашним хозяйством. Во всем этом теперь не было искреннего порыва помочь – только привычка. Постепенно к мадам де Мартьер уже не так часто обращались за предсказанием. И пусть кончину родителей она восприняла довольно болезненно, их смерть не стала повторным ударом.

Дама достигла того, чего добивалась, – ее быт стал социально приемлемым.

А затем в одном из бесчисленных снов Люцилла посетила племянницу. Девочку, которую мадам де Мартьер видела раз в пару лет, когда приезжала почтить память сестры. Хелена всегда представлялась ей избалованной и с болезненно-истерическим нравом, ведь что в одиночестве, что окруженная сотней людей, она неизменно срывалась на крик со слезами. Женщина видела, что причиной тому – непонимание Пласида, как обходиться с единственной дочерью, которое с годами становилось лишь глубже.

В течение долгого времени Люцилла не знала, по силам ли ей помогать уже не казавшейся столь близкой семье, а потому редко гостила в их доме больше недели. Но мадам де Мартьер упустила из виду, что Хелена стала значительно старше. Избавившись от детских истерик, племянница выросла в нервозную девушку, которая за семнадцать лет так и не научилась общаться со сверстниками.

У Люциллы будто случилось озарение внутри озарения. Она резко проснулась, когда на часах было за полночь.

«Если я получила свой дар, то, возможно, могла бы его и отдать», – крутилось у нее в голове. Ведь теперь она знала, кому.

Теперь она не искала среди покойников образ сестры – сквозь непроглядную темень Люцилла пыталась воззвать к ее дочери. Она не знала, движет ли ею желание поскорее избавиться от дара или же вина перед Элизабет за то, что в свое время никак не смогла ей помочь. И даже рассказать о видениях не осмелилась.

Но передать дар племяннице не удавалось: Хелена не понимала языка символизма, на котором с ней говорили во снах. Гаданием на картах девушка тоже не овладела. Вопреки стремлениям мадам де Мартьер, Хелена не унаследовала способностей – это оказалось попросту невозможным.

Объяснения Люциллы себе самой, для чего она во все это впуталась, становились все более сбивчивыми. Она с дрожью в руках строила башню из всех гадальных карт, лишь бы более к ним никогда не притрагиваться. Мадам де Мартьер погружалась в свои кошмары все глубже, пересказывая племяннице сны в собственном сне.

«Хочу от сердца говорить людям, что у них все будет хорошо. И не знать при этом, что произойдет на деле».

Короткий век Элизабет прошел в блаженном неведении, и годы спустя Люцилла уверилась, что истинное счастье именно в этом. Она мечтала о жизни, какая была у них в раннем детстве, и в душе страдала от того, что то беззаботное время так быстро закончилось.

* * *

Невидящим взглядом Люцилла смотрела на свое отражение. Она улыбалась и задумчиво гладила себя по щеке.

«Чем ты так довольна, провидица?»

– У моего отражения нет головы.

Приближение собственной смерти было таким же медленным и степенным. Сначала на одежде ей стали мерещиться кровавые пятна. Затем она просыпалась от чувства, что одежда окровавлена насквозь; все чаще на своих запястьях и бедрах она видела трупную зелень. Сперва мадам де Мартьер это пугало и ввергало в отчаяние, но довольно быстро она смирилась. Она отнеслась к своей скорой кончине как к данности, пусть и довольно безрадостной.

– Честно сказать, – продолжила она, не отводя взгляда от зеркала, – хотя бы так история с моим даром закончится. Жить с этим дальше будет невмоготу.

Перечить судьбе она никогда не пыталась.

«И это все, что ты называла жизнью, Лу?»

В день, который стал для нее последним, Люцилла словно проснулась по-настоящему, очнулась от длившегося более сорока лет забытья. Она проснулась от воспаленного желания поскорее расстаться с даром. На женщину навалилось всепоглощающее чувство тоски. Так давят пустотой стены комнат, откуда вынесли последнюю мебель.

Она все лежала в кровати и не могла собрать себя воедино. Хотела расплакаться от наступления последних минут, которые, вопреки ее готовности, ощущались болезненно.

За обедом Люцилла сразу заметила стремление Пласида ее удержать. От ухода обратно в спальню, от скорого отъезда, да и в целом… от всего. Внезапно опустевшим нутром она поняла, чтó месье де Фредёр в ту минуту испытывал, и ей стало болезненно-весело. Словно, в одиночку сражаясь с роком, он пытался не дать ей исчезнуть вслед за покойной женой.

В последние отведенные ей часы Люцилла не понимала ни себя, ни людей вокруг.

Когда Хелена просила у мадам де Мартьер прощения, та уже едва сдерживалась – смех постреливал у нее на кончике языка и зубах. Какая ее племянница глупенькая! Она могла бы сказать ей и больше, ведь была также сведуща, от чьих рук должна вот-вот упокоиться. И Хелена, без минуты убийца, давала ей обещания на будущее, хотя для Люциллы оно уже не настанет. Но без ее помощи девушка не способна была понять, насколько сцена между ними комична.

Люцилла пообещала в ответ, что впереди у них будет еще много времени, но потом наконец не сдержалась. Она засмеялась, и в смехе ее смешались досада, ирония и злость на себя, на мир вокруг.

Когда осколок вазы прошелся по ее шее, хохота больше не было. Но он все еще клокотал в горле вместе с болезненным жаром, что разлился по телу.

Перед кончиной жизнь не мелькала перед глазами, как сотни оживших эскизов, ведь вспомнить Люцилле было и нечего. Мистический свет внутри мерк и мутнел незаметно для нее самой, как постепенно затухает вечернее солнце.

Только умирая, Люцилла на миг поняла, что все ее благодеяния, вся ее жизнь…

Были совершенно бессмысленными.

Аркан XVIII

Хелена попыталась умерить истерику. Уперлась руками в колени и стала с жадностью глотать ртом воздух. Иногда она вздрагивала, как от резкой судороги в ночи; комната вокруг нее плыла и покачивалась. Хелена стояла, забрызганная с ног до головы кровью убитого ей человека.

– М-мадам, с вами все хор-рошо? Помочь вам п-подняться?

Горло и грудь девушки охватил выжигающий холод. Хелена продолжала все так же стоять и смотреть, как растекается под ногами теплая липкая лужа. Но заставить себя сдвинуться с места она не могла. Сглотнув, она лишь отвела в сторону взгляд.

Край одеяла свисал с незастеленной постели, свеча на трюмо воском стекала на столешницу. Чулки, расшитый халат и корсет перекинуты через спинку рядом стоящего стула – все эти вещи создавали ощущение незаконченности. Словно все ждали еще какого‑то продолжения. Люцилла раскинулась на полу с подобием усмешки на лице. Из-за царапины, распоровшей ей шею, улыбки у женщины было будто бы две, и это особенно сильно пугало Хелену.

– Я… я не могла этого сделать! Вы же все видели, это не я, это не могла быть я!

Мебель осуждающе промолчала. И с каждой секундой тишина эта разрасталась все больше и сильнее давила на плечи.

Мадемуазель де Фредёр вдруг ощутила, как пропитавшаяся кровью ткань платья неприятно липнет к груди. Оторвав большинство застежек и пуговиц, она сквозь дрожь в пальцах смогла снять его и затолкать в ящик комода.

В одной кружевной сорочке дышать было будто бы легче, но цепенящий страх никуда не ушел. Он изнутри налипал на желудок и легкие, словно нечто зловонное и ледяное впиталось с чужой кровью ей в плоть.

Трясущейся рукой Хелена нажала на ручку двери, и та поддалась. Испуганно сразу прикрыла ее обратно, щелкнула замком и для надежности проверила несколько раз. Теперь было заперто. Лишь после этого девушка расслабленно выдохнула и, переступив через тело, рухнула на кровать.

Она твердо решила сделать вид, что спала все это время. А лучше ей действительно постараться уснуть и дождаться, пока дверь выломают снаружи. Чтобы заспанно вскочить от грохота, отбросить одеяло и притвориться, что она видит труп впервые. Идея казалась просто прекрасной, и она непременно сработает.

Накрывшись с головой одеялом, Хелена попыталась сделать дыхание ровнее. Подложила ладонь под подушку, легла поудобнее в надежде, что вот-вот она провалится в сон. И что, возможно, проснется она у себя комнате, а произошедшее вновь окажется сном. Знакомство с Люциллой, начало провидения и, впрочем, все события этого лета.

Сон, однако, не шел. Наволочки пахли чужими духами и кожей, волосы неприятно липли к лицу. А еще мадемуазель де Фредёр не удавалось успокоить сердце, подобное испуганно забившейся птице.

Но потом даже сквозь ткань она почувствовала на себе пристальный взгляд. И поняла, что стоит приподнять одеяло, как бескровное лицо уставится на нее с пола в ответ.

Хелена вжалась в перину спиной и ухватилась за одеяло. От страха ее колотило, зубы стучали, холодный пот стекал по спине и лицу крупными градинами. Казалось, покойница подползла к ней вплотную, и сейчас к щиколотке заскользят холодные когтистые пальцы.

– Провидица! – Кто‑то сжал ее за плечи и начал трясти. – Ты же не думаешь, что скроешься здесь от меня? У тебя нет права остановиться на полпути!

«Если сейчас же не встанешь, я просто сожру тебя изнутри в твоем же кошмаре и завтра утром ты не проснешься».

– Я сплю! – не выдержала Хелена и раскрылась.

Но в комнате все осталось по-прежнему.

Труп Люциллы все так же раскинулся на полу, не сдвинувшись ни на дюйм. Кровь перестала брызгать на стены и двери, но продолжала ползти темной лужей по дощатому полу. Тело, правда, не сдвинулось. Хелена поднялась и, пройдясь на носочках, заглянула прямо в застывшее смуглое лицо.

– Вы не обманете меня, мадам. Я знаю, вы только что трясли мои плечи.

Хелена прекрасно усвоила, насколько Люцилла бывает искусной во лжи. Стоит выйти из комнаты, как эта женщина выбежит следом и расскажет отцу, что племянница вскрыла ей горло. Хелена не могла этого допустить.

Было необходимо оценить ситуацию трезво. Мадемуазель де Фредёр понимала, главное для нее – обеспечить свою безопасность, не дать себя заподозрить.

Вновь оглядевшись по сторонам, она с приливом решимости впилась в чужие плечи ногтями. Приподняла с трудом тело и оттащила его на кровать, оставляя за собой размашистый красный шлейф. Завернула труп в одеяло, перевязала поясом от халата – тот нашелся среди остальных вещей, что болтались на спинке стула.

На шелковой наволочке сразу проступило пятно, которое с каждой секундой становилось лишь больше. Хелену то не смутило – она лишь завязала узел потуже.

«Теперь точно не выберется, – отметила она про себя с удовольствием, – я не настолько глупа, чтобы не подумать об этом».

После недолгих метаний по комнате девушке удалось найти ключ – тот лежал на трюмо среди украшений, рядом Хелена заметила колоду с позолоченным срезом. Внимание сразу переключилось на карты. Хелена перемешала их и достала одну из праздного интереса. На рисунке был рыцарь в черных доспехах и с флагом, римской цифрой «13» сверху.

Хелене это все еще ни о чем не говорило.

Бросив остальные карты на пол, она взяла ключ и вышла из комнаты.

* * *

Хелена неспешно брела по какому‑то из коридоров; свечи нигде не горели и оттого не удавалось понять, где конкретно она находится. Вокруг не было ни души, сюда не доходил даже шум из гостиной. Лишь тихо звучали шаги девушки; ее расшитые бисером туфли были запачканы кровью, и потому слегка липли к полу.

Обрывками в голове Хелены проносились воспоминания о том, как она ездила на работу к отцу. Как подговорила Эмиля к игре, как свалилась из лодки, как в день рождения прошлого года скучала на могиле у матери. Теперь все это казалось каким‑то далеким, относящимся к прошлой, почти не существующей жизни.

При свете луны шторы на окнах выглядели безмолвным собранием теней. Хелена обогнула гору из сломанных стульев; едва не упала, наступив на один из цилиндров, что раскиданы россыпью у них по коврам. Незаметно стены поместья стали выше, темнее и глубже, словно дом их разросся, но сделал это с изъяном.

Вдруг какая‑то часть памяти девушки будто скрылась в темном кованом ящике. И на душе вдруг стало спокойно, в груди разлилось ощущение пустоты безмятежности.

Несколько раз она свернула налево и оказалась в галерее портретов – аллее с картинами карточных дам и королей, так или иначе вошедших в историю. Прищурившись, Хелена невольно отметила – ни одно из полотен не висело там ровно, и кривизна эта ощущалась как нечто знакомое.

У одного из изображенных мужчин в руках кубок и трость с набалдашником в виде кобры. При виде вороньего клюва господина с мечом Хелена невольно отпрянула. Имена людей были ей незнакомы, но лица на стенах воспринимались как должное. Девушка хотела уже двинуться дальше, но два полотна вдруг привлекли ее внимание.

Те висели в углу. Изображения двух женщин, что в высоту занимали около ярда – они влекли, но в то же время пугали тем больше, чем дольше Хелена смотрела на них.

Лицо дамы с бокалом и лилией в руках было густо замазано черной краской. У женщины на соседней картине головы не было вовсе: на фоне узора с гранатами торчал только изящный кровавый обрубок – кусок ее шеи, на котором болтался кулон с изображением старой луны.

«Отец не мог повесить… такое», – подумала мадемуазель де Фредёр, содрогнувшись. Ее вновь охватила тревога – две пробоины на месте их лиц смотрели в ответ и молчали лишь потому, что живописец не подарил этим женщинам губы.

– Завтра же утром всех вас сниму, – пообещала она, отвернувшись. И быстро ушла, чтобы не чувствовать, как рисунки выжидающе смотрят ей в спину.

Пройдя еще несколько коридоров, Хелена успокоилась окончательно. Ее дыхание вновь выровнялось, а мысли превратились в нечленораздельную кашу.

– Госпожа провидица? – Услышав эти слова, Хелена невольно вздрогнула.

В нескольких шагах от нее застыли две горничные. Мадемуазель де Фредёр не смутило ни то, как бесшумно они подошли, ни то, что их лица были затянуты тканью.

– Госпожа провидица, вас все обыскались! – Они говорили будто одновременно. – Будьте добры, пройдемте обратно в залу, без вас веселье не может продолжаться!

Услышав их просьбу, Хелена взглянула на заляпанную кровью сорочку, затем осмотрелась вокруг. Стены были залиты искристыми лунными пятнами, и тени от веток, словно темное кружево, рисовали поверх обоев новый узор.

Это на мгновение показалось девушке завораживающим. Повернувшись обратно к служанкам, Хелена выдохнула и улыбнулась.

– Вы правы, идем! Сегодня праздник в мою честь, а я не слышу его музыки. Это так странно!

И она протянула женщинам обе руки, позволяя себя вести.

* * *

Спустя несколько переходов Хелене стали попадаться отдельные гости: стоявшие парами или небольшими компаниями, все они, видимо, находились в поисках более тихого и уединенного места. Лица многих из них, как и горничных, были перетянуты тканью и кружевом; кто‑то придерживал руками маскарадные маски, у кого‑то вуалью были скрыты только глаза. Когда мимо них проходила Хелена, визитеры принимались хлопать в ладоши и почти театрально раскланиваться.

«Разве отец устроил карнавал?»

Наконец они вышли к центральной лестнице на первый этаж – от царящего вокруг полумрака она казалась еще длиннее и шире. Спускаясь, Хелена невольно засмотрелась. На переплетения живых роз и мелкий стеклярус; на расшитые звезды на лентах – на то, чем щедро украсили перила и стены. Лишь на середине пути девушка перевела взгляд.

Людское месиво в зале закрутилось спиралью, подобно водовороту в день шторма. Качались мужчины в темных нарядных костюмах, кружились женщины в помпезных платьях с вышивкой. И их похожие на рога шляпки кружились, как и маски на их смешавшихся друг с другом лицах. Крутились столы, что ломились от десертов, вертелись башни из бокалов с вином и шампанским. Даже свет, красноватый и мутный, казалось, кружился, покачиваясь. Звуки оркестра эхом расползались по дому, задавая фантасмагории ритм:

«Раз, два, три, а затем поворот. Поворот, поворот и еще поворот. Вращайся, кружись, пока от качки не станешь кричать или плакать».

При виде происходящего Хелену стало немного подташнивать, подкосились и без того ватные от усталости ноги.

«Вот-вот мне вновь станет дурно».

Она вскинула руки, закрыла ими лицо, отчего резкие скрипичные звуки врезались в мозг только глубже. Даже кожа будто вбирала в себя рев и пьяные выкрики. Казалось, качалась даже лестница под ногами.

– Выходит, мое решение оставить тебя в том коридоре было правильным! Ах, провидица, спасибо за доставленное веселье – ты смогла оправдать мои надежды сполна!

Хелена распахнула глаза, едва не потеряв равновесие.

– Я… – Рискуя сорвать голос, девушка стала перекрикивать музыку. – Вы галлюцинация! Я сама заперла вас в комнате полчаса назад!

– Галлюцинация? Разве?

Перед ней стояла Люцилла.

– Будь это так… – Голос дамы был звучен и раскатист, ей никакого труда не составило говорить поверх шума. – Остальные не смогли бы увидеть меня, не думаешь?

Женщина вновь довольно оскалилась, тряхнув розами в рогатой прическе. Затем плавно взмахнула руками.

– Друзья, так почему бы нам не встретить нашу провидицу овациями? Ведь без нее не состоялось бы этого всепоглощающего веселья!

Виолончели и скрипки продолжали дрожать, но все пары танцующих замерли. Все они повернулись. Обратились к Хелене своими черными безликими головами. Имениннице стало тревожно и жутко.

И тут зала разорвалась от звука литавр, дом стал грохотать от аплодисментов. Все присутствующие, все до единого, столпились вокруг Хелены кольцом и теперь выказывали свое восхищение. Пожалуй, случись подобное где‑то с полгода назад, девушка бы в сердцах ликовала.

Но теперь ее охватывало ощущение пустоты и бессмысленности происходящего.

Под трепетание чужих рук мадам де Мартьер протянула Хелене ладонь. В прищуренных глазах Люциллы плясали смешливые огоньки, а на лице было выражение торжества.

– Если не веришь в реальность происходящего, попробуй взять меня за руку!

Хелена, помедлив, робко сделала к женщине пару шагов. Глаз никого из гостей не было видно, и потому мадемуазель де Фредёр мерещилось, что они уставились на нее всей поверхностью своих черных матовых лиц.

– Живее нужно думать!

Голос Люциллы теперь звучал резче и злее. Внезапно у девушки заныло запястье – Хелену схватили и рывком стащили с лестницы. Ноги спутались в подоле сорочки, и потому еще где‑то с пол-ярда ее тянули по ковру. Любое движение давалось болезненно. Смирившись, Хелена безжизненно повисла на руке.

– Какая‑то ты вялая, провидица! Сегодня ведь твое совершеннолетие!

– Мне не весело.

Хватка стала еще сильнее, рука Хелены уже онемела. С недовольством Люцилла фыркнула и клацнула челюстью.

– Неужто мечты перестали радовать, как только сбылись? Или способы их воплощения не пришлись по вкусу? – Дама театрально закатила глаза. – Уж извини, дорогуша, чудеса не выбирают безопасных путей. Они берут и хаотично случаются!

– Но это ведь… это ведь невозможно.

Хелена подняла взгляд от пола. Пары вокруг вертелись, как заведенные: стучали каблуками, шелестели пестротой юбок в пурпурном сумраке. Перед лицом девушки проносились кружевные оборки, мелькала черно-серая клетка, поблескивали украшения в виде перевернутых звезд и клинков. Будто ее окружали не люди, а карты, что сотнями сыпались с потолка и теперь веселились вокруг.

Тиски на запястье ослабли, и Хелена рухнула на пол. Как и мечтала еще недавно, она оказалась в центре внимания сотен людей.

Но из груди мадемуазель де Фредёр в тот момент будто вырвали ребра. По ее щекам беззвучно заструились слезы.

– Не пытайся лечиться отваром, когда началась гангрена.

Девушка отважилась посмотреть на Люциллу – та с презрением разглядывала ее в ответ.

– О чем вы?

– Да о том, провидица, что менять что‑то тебе уже поздно. Как ты ни поступишь, исход сегодняшней ночи будет один, и почему бы тогда тебе не насладиться финальным праздником?

– Я… Нет, вы меня обманываете! Отец говорил, что выход можно найти всегда!

– Ах, если бы он еще и сам в это верил! – С деланым равнодушием Люцилла пожала плечами. – Что ж, заметь, сейчас тебя никто не держит. Раз уж ты настолько настойчива, попробуй развлечь меня вновь.

Несколько секунд ожидания – дама не сдвинулась с места. Тогда Хелена резко вскочила, одернув сорочку, и отшатнулась. Страх, что мадам де Мартьер передумает и вновь схватит ее, подстегивал девушку без оглядки бежать в первый попавшийся коридор. Люцилла лишь искоса на нее посмотрела.

– И все же мне кажется, провидица, что выход в твоей ситуации только один.

– Но… но тогда расскажите о нем!

«Неужели она решила мне помочь?» – В надежде Хелена сложила на груди руки.

– Сейчас тебе можно разве что встать. – Люцилла оскалила ряд острых зубов. Неспешно прошлась по ним языком, смакуя вкус собственной мысли. – Встать и раскинуть руки. А потом просто танцевать!

Дама не замолкала. В ее голосе появлялись пугающие утробные ноты.

«Танцевать!»

Хелена попыталась укрыться у гостей за спинами. От каждого выкрика нутро ее холодело. Ведь в том…

«Танцевать!»

…смешались десятки тембров. Голос то клокотал и хрипел, то срывался на визг.

«Веселиться, пока твоя душонка распадается на куски!»

Бесконечный хоровод становился только быстрее. Стоило прорваться сквозь чьи‑то руки, как те смыкались у нее за спиной. Костюмы и шляпы, сливаясь в единое цветное пятно, стали для девушки лабиринтом, из которого она не могла выбраться.

И все то время, пока Хелена металась между гостей, сквозь стук каблуков, шелест юбок и скрипичные стоны разносилось это совсем демоническое:

«Танцевать!»

* * *

За спиной хлопнула первая попавшаяся под руку дверь. Задвинув на ощупь щеколду, Хелена с облегчением налегла на древесину, потом и вовсе постепенно сползла на пол.

Еще никогда в жизни ей не приходилось бегать так часто и много, как последние несколько дней. Изнеженный и истощенный недавним недугом, организм болезненно отвечал на каждый подобный забег, требуя незамедлительного отдыха после.

Переводя дыхание, Хелена озадачилась тем, где она находилась.

Свечи в той комнате не горели, и стены оттого растворились во мгле.

Хелена старательно прищурилась.

Очертания предметов были слишком нечеткими, чтобы с ходу сказать, была ли то малая гостиная с двумя креслами, столовая или очередная из множества комнат, куда мадемуазель де Фредёр забредала только во время праздных прогулок по дому.

Во всех смыслах загнанная в тупик, Хелена сделала глубокий вдох и резко скривилась.

«Пахнет… той мерзкой тряпкой».

Вместе с запахами полежавших овощей и мяса, подтаявшего сливочного масла и потрохов на Хелену накатила брезгливость. А еще – неприятные картины, что напоминали о дне, когда она едва не отдала первый поцелуй какому‑то проходимцу, находясь при этом на кухне.

«Получается, я на кухне!»

Возликовав, девушка подскочила.

«Ненаглядная мерзкая кухня! Как же мне повезло!»

Ведь здесь находилась та самая дверь, через которую она пыталась выскользнуть в сад, а потом в слезах убегала от Жанны. Та дверь, через которую Хелена теперь сбежит из этого сумасшедшего дома.

Предвкушение мешалось с чувством восторга. Вот-вот она рванет из этой душной каморки и окунется в ночную прохладу. И будет бежать, пока легкие не станет печь изнутри, а сама она не рухнет без сил, изнуренная, с болью в боку. Возможно, ее силы отныне никогда не закончатся, она будет вечно без устали мчаться, как в каком‑нибудь сказочном сне. Окажется в том перелеске, мимо которого они недавно проезжали с отцом и мадам де Мартьер. Утонет в его темноте, завязнет в тиши, насладится свободой и усталостью.

Девушка торжествующе хмыкнула. Она хорошо понимала, что сейчас стоит в шаге от того, чтобы перехитрить собственную судьбу. Безусловно, она была довольна собой.

Хелена схватилась за край одного из столов и откуда‑то издали услышала тихий неразборчивый звук. Она оперлась поувереннее, сделала несколько первых шагов и завизжала:

– Дьявол!

В углу комнаты тускло забрезжил маленький огонек. А вместе с ним подрагивала и кривая, неестественно длинная тень.

– Только из ада выбрался, а меня уже раскрыли. Неприятно.

Хелена сразу умолкла, в голове у нее пронеслось:

«Постойте, но это же… голос знакомый».

– Месье Гобеле?

– Был им, пока вы не нарекли меня сатаной. – Раздался смешок. – Что ж, мадемуазель, с сегодняшнего дня вы начнете не взрослеть, а стареть. Мои поздравления.

Леонард был едва ли не последним, кого Хелена ожидала увидеть. Облокотившись на стол для разделки мяса, он поднес к лицу канделябр с оплывшим огарком свечи. Мужчина вновь был во всем черном, на голове – знакомый цилиндр, который и придавал тени пугающий вид.

Во второй руке месье Гобеле держал бокал вина, из которого поспешил с характерным громким звуком отпить.

– А что… – Мысленно Хелена уже бежала где‑то между деревьев. – А что вы здесь делаете, месье?

– Надеюсь, вас это не шокирует, но меня пригласили на праздник.

– Нет, я совсем не об этом! Я хотела сказать, почему вы на кухне, а не с остальными гостями?

Услышав этот вопрос, Леонард поставил канделябр на стол и с раздражением закатил глаза. Все его безразлично-вялые жесты говорили о том, что мужчина никуда не торопится.

– Сначала один из гостей вогнал меня в скверное расположение духа своим существованием, – говоря об этом, месье Гобеле особенно сильно скривился. – А затем не заметил, как начались эти игрища с переодеваниями. Не люблю подобных развлечений, так что я решил провести вечер приятнее для себя. Хотя…

Здесь Леонард прищурился и осмотрел Хелену с головы до ног. Лицо его не утратило равнодушия, хотя взгляд стал отчасти насмешливым.

– Хотя, полагаю, мне стоило встретить вас раньше – так я мог бы провести вечер еще веселее. Что ж, мадемуазель «Небрежные манжеты», не хотите объясниться? Выглядите не слишком авантажно.

Вместо ответа мадемуазель де Фредёр продолжила вопросительно смотреть на гостя. Быстро поняв, что ничего вразумительного таким образом добиться не получится, Леонард уточнил более прямо:

– Я про ваш наряд, мадемуазель. Это ваш карнавальный костюм или молочные зубы с запозданием выпали?

И только в тот момент девушка поняла, что стоит перед малознакомым мужчиной в запачканной кровью сорочке. Внутри нее что‑то перевернулось, но несколько секунд она медлила. Последующая реакция была неожиданно бурной – при иных обстоятельствах Хелена наверняка сама бы ее постыдилась.

– Вы! – Она внезапно рванула к Леонарду и вцепилась в ворот его рубашки. – Вы именно тот, кто мне нужен!

Мужчина было отпрянул, но уперся спиной в край стола. Тогда он в напряжении замер, но ничего не ответил.

– Дело в том, что Люцилла…

– Кто?

– Люцилла, мадам де Мартьер. – Месье Гобеле вопросительно изогнул бровь. – В общем, это моя родственница, вы ее не знаете. С час назад она напала на меня в своей спальне, но я смогла дать ей отпор!

С каждым словом брови мужчины ползли все выше, то ли от усмешки, то ли от недоумения. Встав на носки, Хелена воровато огляделась и продолжила говорить горячечным шепотом, приблизившись к чужому виску почти впритык.

– Так вот, эта женщина очень опасна, так что я связала ее и заперла в комнате, а ключ… – Она торопливо ощупала себя. – Ключ прямо сейчас у меня! Но когда я спустилась, Люцилла была внизу, в зале, понимаете? Я ведь совершенно точно заперла ее! Она выбралась!

Хелена рывком отстранилась и взглядом впилась в темноту.

– Она хочет меня убить. Она сама так сказала. И этот маскарад… Наверняка это она заставила всех так одеться! Все будут в масках, а я нет, так ей будет проще меня найти…

С этим умозаключением Хелена затихла, окончательно потерявшись в собственных мыслях. Теперь она лишь время от времени потирала взмокшие руки и поправляла успевшие спутаться волосы.

Помолчав, Леонард прокашлялся и залпом допил содержимое бокала.

– Хорошо, я здесь при чем?

– Думаю, мы могли бы связать ее обратно, ведь вдвоем легче, а потом… Я не знаю, послать за жандармом? Или за пастором? – Беспокойный взгляд вновь заметался по комнате. – Мне кажется, в нее вселился демон, так что пастор необходим…

– Тогда уже экзорцист.

– Ох, вы правы, экзорцист, мы так и сделаем!

Если Леонард и уверился, что Хелена была не в себе, виду он не подал. За ее движениями, хаотичными и бессмысленными, он наблюдал без эмоций, прикусив губу и все так же облокотившись о стол. Мыслями он блуждал где‑то далеко. Во взгляде его темных глаз виделась лишь остекленелая пустота.

– Еще хотела спросить… – Хелена приоткрыла дверь и высунулась в залу. – Вы не видели отца? Нужно и ему все рассказать!

– Мы с ним примерно час назад виделись. Если не ошибаюсь, он, собственно, искал какую‑то там мадам.

Полная ужаса, Хелена снова бросилась к Леонарду и ногтями вцепилась в его одежду.

– Тогда что мне делать?! Отец верит ей больше, чем мне, так что она спокойно будет лгать обо всем! – Голос мадемуазель де Фредёр зазвучал неестественно высоко. – Что мне делать, скажите! Нужно придумать что‑то, как можно быстрее!

Леонард резко отнял от воротника ее руки и почти отбросил их от себя.

– Прекратите. Ваши действия вызывают одно отвращение.

Все в облике девушки давало понять, что та не в состоянии здраво оценивать ситуацию. Бездумный взгляд не мог ни на чем сфокусироваться, руки тряслись, а дыхание было торопливым и сбивчивым. Леонарду она напоминала скорее городскую сумасшедшую, чем дочь состоятельного адвоката. Вид Хелены был попросту жалким.

Месье Гобеле отвернулся и вновь прикусил губу. Уточняющих вопросов он больше не задавал, но спустя пару минут размышлений продолжил:

– Мы можем попасть к этой родственнице в комнату, не проходя через залу? Если ваша тетя настолько опасна, рисковать мы не можем.

– Но зачем нам к ней в комнату? Я уже сказала, она выбралась оттуда!

– Как минимум узнать, как у нее получилось. Есть шанс, что вы найдете для отца улики.

– Точно, вы правы! Но я не знаю, можно ли… – С усилием мысли Хелена нахмурилась, анализировать ситуацию получалось с трудом. – Вот та дверь. – Она показала пальцем. – Ведет прямо в сад. Мы можем просто уйти через нее из дома.

Леонард выдохнул и ответил уже сквозь стиснутые зубы:

– Я повторяю, нам нужно попасть в ту комнату и этот ход не подходит.

– Н-но почему? – Хелена испуганно прижала руки к груди. – Если убежать далеко от дома, то Люцилла точно нас не найдет и все будет хорошо!

Бокал с грохотом опустился на стол. Леонард процедил нечто нечленораздельно-ругательное и принялся сам обходить кухню с канделябром в руках.

– Там что за дверь? – указал он на небольшой проход в углу.

– Это черный ход для слуг! У них отдельный коридор, чтобы не носить еду и белье по парадной лестнице.

Не говоря ни слова, месье Гобеле дернул за ручку, схватил Хелену за локоть и потянул за собой.

– Я не хочу идти через ход для прислуги! Там воняет мыльной водой и очистками!

– Зато вы будете точно уверены, что эта дама не будет вас там искать. – Леонард искоса посмотрел на девушку. – Идите живее, мы и так теряем здесь кучу времени.

Лишь после этого Хелена неуверенно шагнула следом за мужчиной во тьму. Из залы доносились радостные вопли и смех, даже на лестнице пол дрожал от чужих каблуков. И когда Леонард закрывал за собой дверь, ей показалось, что они уже очутились в аду.

* * *

До нужного коридора они добрались на удивление быстро. В спальном крыле гостей уже не было, и Леонард шел едва не расслабленно – из-за стоящего в доме грохота никто бы не смог услышать их. Хелена же озиралась и вздрагивала от любой колыхнувшейся тени.

– Полагаю, это было здесь? – Леонард равнодушно осмотрел разбросанные по ковру осколки фарфора.

Когда Хелена приблизилась, в голове открылся запертый ящик: события последних часов медленно вваливались обратно в память. Пугающий блеск в глазах, вплетенные в волосы розы и утробный нечеловеческий голос.

«Тебе ни одним ножом не выскоблить меня из собственной плоти».

От страха Хелену стало трясти. Она схватилась за горло, что вновь сдавило удушьем, и несколько раз попыталась рвано вздохнуть.

– Вы уверены, что не обознались внизу этой женщиной? Все двери заперты. Она могла выбраться, разве что спрыгнув со второго этажа.

В попытке стряхнуть с себя морок Хелена кивнула.

– От нее всего можно ожидать. Это здесь.

Мадемуазель де Фредёр принялась доставать ключ, но снова замешкалась. Она ощущала его сквозь ткань сорочки, но руки тряслись, и потому кусок железа несколько раз ускользал из них, словно уж.

«Удачи, провидица».

Наконец она подцепила его краем ногтя, и через мгновение замок уже был открыт.

Свечи на комоде почти догорели, и растопленный воск теперь струями стекал на пол. Клочок тусклого света почти исчез, тени подкрались к самым ногам вошедших. В комнате стоял странный запах.

Обнаружив, что кокон из одеяла по-прежнему лежит на кровати, Хелена ринулась к нему и начала развязывать.

– Ты! – взвыла она, начав трясти чужие плечи. – Как ты успела снова залезть сюда? Хватит притворяться, я уже устала от твоих игр!

Девушка пристально всматривалась в неподвижное лицо. Она подняла даме одно из век, оголив уже помутненное яблоко. Хелена все ощупывала чужое лицо. Люцилла оставалась бездвижной.

Тут мадемуазель де Фредёр оттащили, с силой обхватив двумя руками под ребрами.

– Что вы делаете? Не смейте трогать меня! Пустите!

– Не стоит себя так вести. Мадемуазель, отойдите.

– Вы ей тоже верите? – Хелену трясло. – Но вы разве не видите, она играет сейчас!

– Мадемуазель, успокойтесь!

– Я сейчас докажу! – Она принялась вырываться из костлявых тисков. – Пустите меня, она же только и ждет, чтобы вы ей поверили!

Договорить девушка не успела – раздался хлопок.

Щеку Хелены запекло – последствие несильной, но меткой пощечины. Это слегка привело мадемуазель де Фредёр в чувства.

– Женщина мертва. Я повидал достаточно трупов, чтобы утверждать это. Мертва, понимаете? И перестаньте трогать тело, вы только добавляете себе проблем.

Хелена оцепенела. С трудом посмотрела на мадам де Мартьер вновь, но с места уже не сдвинулась. Внезапно тяготение земли ощутилось ей особенно сильно и захотелось упасть прямо на пол.

«Разве она действительно… мертва?»

Пламя свечей затряслось – фитиль был готов вот-вот утонуть в расплавленном воске. Убитая Люцилла лежала, расслабленно раскинув руки. Ее лицо и рана на шее уже утонули в стоявшей вокруг полутьме.

Что было к лучшему, ведь следом за всепоглощающей тяжестью на Хелену накатили слезы и тошнота.

– Я не могла…

Произошедшая ранее сцена наконец сложилась для девушки в единый пазл. Пелена полусна спала, и чем больше Хелена вникала в происходящее, тем сильнее становился ее ужас.

– Я не могла ее убить! Это невозможно! – Слова уже мешались с громкими всхлипами, становясь все менее внятными. – Ведь мы с ней виделись потом… в зале… и вокруг нас танцевали. Этого не может быть, я точно до сих пор сплю.

Леонард аккуратно обошел кровавые разводы на полу и придвинул к себе стул. Затем сел.

– Я уже сказал, что вам нужно успокоиться. Могу ударить еще раз, если это приведет вас в чувства. – Леонард закинул ногу на ногу. – Сейчас нужно думать, что делать с трупом, иначе по окончании праздника вы окажетесь в тюрьме за убийство. Или, может, вы хотите в тюрьму?

В знак отрицания Хелена судорожно замотала головой.

– Я так и думал. – Месье Гобеле поднялся и стал задумчиво обходить комнату. – Тогда нужно решить, где спрятать на время тело.

– А мы не можем просто оставить его здесь? В доме столько гостей, на меня могут и не подумать.

– Это было бы возможно, но вы слишком сильно наследили. Будет проще, если ваша тетушка вдруг пропадет без вести.

Поочередно Леонард стал выдвигать ящики комода. В какой‑то момент с раздраженным «Это было очень глупо» он выудил оттуда окровавленное платье Хелены и потряс им над головой.

Мадемуазель де Фредёр, не в силах прийти в себя, села на пол, прижав к груди колени. С надеждой, почти благоговением она наблюдала за тем, как действовал Леонард. Каждый его шаг будто был заранее обдуман, почти отточен и выверен.

– Но как вам удается оставаться таким спокойным?

– Что? А, вы об этом? – Он распахнул двери шкафа и стал задумчиво рассматривать его содержимое. – Не мою родственницу ведь зарезали. Не вижу повода для беспокойства.

Внезапно мужчина стал срывать с вешалок все платья и юбки, бросая их в кучу прямо на пол.

– Что вы делаете?!

– Помогаю вашей тетушке собрать вещи. Разве она не могла инкогнито покинуть поместье? Сами ведь говорите, что та была не без странностей. – В тряпичный стог полетели чулки и сорочки. – Якобы никто не заметил ее отъезда в суматохе. Это не самое сложное. Думайте, куда деть саму тетушку, я этих мест не знаю.

С несколькими склянками в руках Леонард замер и задумался, поджав губы.

– Ближайшее место вне дома, где ее не должны найти?

Хелена выдохнула и нахмурилась, прогоняя варианты у себя в голове. К ней на время вернулось спокойствие, а с ним и осознанность во взгляде.

«Подвал? Нет, кто‑то из слуг точно пойдет туда за вином или еще чем‑нибудь, что у нас там лежит… Эти сараи, где хранят всякие инструменты для работы в поле, лопаты те же? Тоже не подходит, там мало места, и нас могут заметить».

– А если…

«…Островком безмятежности», – отозвался в ее голове чужой голос. Тот перелесок, которым сама Люцилла искренне восхищалась и куда так мечтала попасть.

«Что ж, теперь у вас может появиться эта возможность».

– Вы видели небольшую рощу по дороге к нам? Она подойдет? Можно было бы закопать те… – Она запнулась. – Тело там. Это за холмом, но вы точно ее проезжали, к нам нет другой дороги из города.

– Можно спрятать труп, а ближе к утру я подъеду за ним вместе с гробом. – Леонард оценивающе оглядел Люциллу. – Туда мили две с лишним, но дотащим. Главное, ни с кем не пересечься.

– Но, даже если вы ее заберете, что делать потом? Вы же не будете прятать ее дома вечно? Она уже сейчас пахнет… странно.

От подобного вопроса Леонард непринужденно рассмеялся.

«Какой здоровый человек может в такой момент оставаться настолько расслабленным?»

– Не забывайте, мадемуазель, я гробовщик. К тому времени, когда вашей родственницы хватятся, могила очередной Марии или Сюзанны Дюбуа уже будет на кладбище.

С этими словами месье Гобеле подошел к Хелене и наклонился. Положил ей ладони на плечи, а затем надавил.

– Сейчас вы живо вернетесь к себе и переоденетесь. Если кто‑то будет спрашивать эту женщину, то… – Хелене не удавалось сосредоточиться на чем‑то еще, кроме мертвого натиска чужих пальцев. Девушка принялась слегка двигать плечами, чтобы его ослабить. – Тяните время. Минимум полчаса мне точно понадобится.

Леонард отстранился.

– Потом вернетесь сюда, и мы займемся телом.

Едва удержавшись на затекших ногах, мадемуазель де Фредёр поднялась. Она еще раз взглянула на Леонарда в надежде услышать от него слова успокоения или поддержки, но тот уже отвернулся. Тогда, притворив за спиной дверь, Хелена заторопилась в сторону своей спальни.

После того как девушка ушла, Леонард продолжил скидывать в охапку вещи покойной. И, задумавшись, стал напевать себе под нос какую‑то песенку.

Аркан IV

Кончина отца в свое время стала для Леонарда довольно запоминающимся событием. Не ошеломляющим, не пугающим. Именно запоминающимся.

С раннего детства неотъемлемой частью жизни для Леонарда стали чужие смерти, вследствие чего те воспринимались как нечто должное. Сколько он себя помнил, каждое воскресенье отец перед обедом выпивал в память о тех, кто умер в течение недели. Потом родители молились за ту часть отцовских клиентов, которых тот хоронил, и тех, кто обратился с просьбой подготовить усопших. Сам Леонард тогда просто сидел, послушно сложив руки, и ждал, когда можно будет взяться за вилку и нож.

Иногда мать пекла пироги и прочие сладости на поминальные столы потерявших детей или тех, кто особенно страдал от горя. Но в самом Леонарде их поступки ничего не вызывали, чужое горе никогда не откликалось в груди спазмом. Мальчик видел, сколь болезненными для родителей оказывались отдельные смерти, с какими лицами они переглядывались после очередных похорон. И с детской уверенностью он находил это глупым – зачем оставаться на подобной работе, если, возвращаясь с нее, так убиваешься?

Сам он никогда не стремился наполнять свою жизнь одной бессмысленной скорбью.

Еще ребенком Леонард часто коротал дни в конторе отца, разглядывая инструменты и ряды склянок с неизвестными надписями. Там всегда стоял запах спиртового раствора и пыли от засушенных цветов в вазах, навевавших мальчику скуку. Развалившись на предназначенном для клиентов диване, он часто донимал отца расспросами.

– Зачем вообще нужны похороны? Покойника уже не обрадует красивая одежда или цветы, он ничего не чувствует.

– Похороны нужны живым, а не мертвым, – спокойно отвечал его отец, склонившись над каким‑нибудь телом. – Каждому хочется запомнить близкого человека прекрасным. К тому же как знать, возможно, и с того света они могут почувствовать нашу заботу о них.

– Мне кажется, вы говорите так, потому что это ваша работа.

– Ты должен уважительнее относиться к смерти, сын. – Тон мужчины стал холоднее. – Каждый заслуживает достойной кончины.

И уходя на улицу, раздраженно хлопая дверью, мальчик всякий раз думал: «Какая разница, если все эти тряпки проедят черви».

Но иногда визиты в бюро отца проходили куда интереснее – такое случалось, если старший Гобеле ненадолго отлучался на улицу. У Леонарда в такие дни появлялось от нескольких минут и иногда до целого часа, когда он мог остаться с мертвецами наедине и рассмотреть трупы поближе.

Склоняясь над телом, он с интересом тыкал пальцем в холодную одеревенелую плоть, водил пальцем по сомкнутым и иногда зашитым губам, аккуратно приподнимал покойникам веки. Несколько раз, принося с собой на обед кусок пирога или булочку, он ел их прямо над гробом, отчего крошки падали на лицо и волосы мертвеца, не вызывая у мальчика и тени брезгливости. Пару раз Леонард, изнуренный играми и учебой, даже засыпал у покойников на груди, за что всегда потом был наказан.

Но обучение в школе постепенно отнимало все больше времени и энергии, отчего наносить визиты к отцу на работу Леонард в какой‑то момент перестал вовсе. Основной период взросления он по воле случая проводил вдали от ритуальной конторы. В течение нескольких лет он даже осознанно сторонился этого места, не в силах объяснить причину внезапного отвращения.

До поступления в университет мертвецы на время оставили Леонарда в покое. Чтобы затем вцепиться холодными пальцами в его шею и не выпускать уже никогда.

* * *

В начале пятидесятых, когда Леонард уже учился в Парижском университете Декарта, он часто захаживал в один из ближайших ресторанчиков на улице Месье-ле-Пренс, чтобы выпить там пустой кофе, а если везло – что‑то из уцененной выпечки, оставшейся с прошедшего дня. Экономный в пору студенчества, месье Гобеле ходил туда не столько за ужином, который он вполне смог бы приготовить и сам. После восьми часов, проведенных среди серного душка от раствора киновари, едких запахов спирта и скипидара, которые он вливал трупам под кожу [58], особенно странно было окунаться в запахи живого человеческого быта. Запеченная утка, свежий багет с чесноком, молотый кофе и смешанный с запахом пота парфюм. Все они казались диковинными и были Леонарду будто в новинку. После анатомического кабинета он ощущал себя кем‑то или чем‑то чужим в этом скоплении людской суеты.

В один из таких вечеров внимание месье Гобеле привлекла забытая на столике книга, а точнее – одна из работниц, которую книга волновала более его самого.

Темноволосая судомойка, лет шестнадцати на вид, уже несколько раз высовывалась из-за перегородки с бутылкой и тряпкой в руках и бдительно проверяла, не вернулся ли за вещью владелец. Продолжалось это около часа, пока пустой и неубранный стол в переполненном кафетерии не набил владельцу оскомину. С криком он приказал немедленно унести всю посуду.

И Леонард проследил, как та самая темноволосая девушка выскользнула к столику с подносом в руках. Собрав на него всю посуду, она сунула книгу в передник и так же скоро исчезла обратно на кухне. Один из уголков губ Леонарда невольно повело вверх от увиденного. Юноша нашел ту сцену забавной, почти интересной, а потому, залпом допив свой кофе, не сразу направился домой. Удобно расположившись на уличной лавочке, он вознамерился дождаться воровку.

Довольно скоро стемнело, но от теплого влажного воздуха было нечем вздохнуть. Оставаясь в сюртуке из соображений приличия, Леонард уже взмок до белья, когда судомойка показалась в проходе. Быстро встав и одернувшись, Леонард направился ей навстречу.

Узнать ее не составило большого труда: служанка была высокой и тонкокостной, что сразу бросалось в глаза, но что важнее – к груди она прижимала ту самую книгу, которую утащила пару часов назад.

– Любите читать, мадемуазель? – бесцветно спросил Леонард, поравнявшись с незнакомкой на тротуаре.

Та вздрогнула и сильнее прижала к себе книгу.

– Вам какое дело, месье? Не видите, я тороплюсь?

– Не стоит держать на виду вещь, если она чужая. Я видел, как вы украли эту книгу с одного из столов, вам стоит ее прикрыть.

Услышав эти слова, девушка вздрогнула и замерла. Она резко развернулась к Леонарду лицом и продолжила с нескрываемым раздражением:

– Что вам от меня надо? Если бы прошлый владелец дорожил этой книгой, то не бросил бы ее среди грязной посуды, не стройте из себя человека высокой морали.

– Ничего мне от вас не нужно, просто я не так часто встречаю читающих женщин. – Месье Гобеле опустил взгляд и прищурился. – «Черный тюльпан» [59], любите историческую литературу?

– Я считаю, что женщина должна разбираться в литературе, если хочет хорошо устроиться в жизни.

Из уст работницы кухни рассуждения о жизненном положении звучали смешно, если не жалко. Кажется, сама девушка хорошо это понимала, потому что после своего утверждения она, поджав губы, потупилась.

– Если у вас закончились глупые вопросы, то я бы хотела наконец отправиться домой.

– Хотите, я буду приносить вам книги? – После этого предложения незнакомка удивленно вскинула голову, но Леонард так же холодно продолжил: – Как любой студент, я имею доступ к университетской библиотеке. Большинство классических произведений там можно будет найти.

– Какая вам выгода мне помогать? Если вы думаете добиться этим симпатии или связи со мной, то ничего не выйдет. Извините, месье, но меня не интересуют господа с пригоршней сантимов в кармане.

– На близость могут рассчитывать только мужчины при деньгах, которые способны позвать женщину замуж, или те, кому нечего терять и кто готов расплатиться за похоть сифилисом. Ни к одной из этих групп я не отношусь, успокойтесь. – Задумавшись, Леонард достал самодельную папиросу и закурил. От запаха дешевого табака служанка скривилась. – Я вам уже сказал, что нечасто встречаю женщин, которые тянулись бы к литературе. Решил помочь в вашем рвении.

– Я все равно не понимаю… – У девушки были низко посажены брови, а потому лицо ее выглядело особенно серьезным и недовольным. – Не верю в помощь без личной выгоды.

Леонард пожал плечами.

– Весь круг моего общения состоит из таких же студентов медицинского факультета, как и я сам. Было бы приятно поговорить иногда с кем‑то, кто не проводит среди спиртовых уродцев в банках круглые сутки. Вы знаете ту жизнь, которой не видел я, так что мы оба могли бы просветить друг друга. Что скажете?

– Не смейте звать меня к себе домой. Я готова видеться либо здесь, либо в каком‑нибудь парке в светлое время. Вы пока все равно не вызываете доверия.

– Благодарю за честность. – Он протянул ей руку. – Мое имя Леонард Гобеле.

– Только не тащите мне любовных романов.

– Почему?

– Поиск достойного мужчины для меня как ремесло. Не люблю, когда профессию показывают в чересчур романтичном свете.

Здесь девушка уверенно взялась за руку Леонарда в ответ и крепко ее пожала.

– Я Мари, очень приятно.

* * *

Чуть дольше года Мари и Леонард действительно виделись по разу в неделю – обычно случалось то во время воскресных служб, ибо никто из них не посещал церковь. Иногда встречи происходили и чаще, например на рождественской и пасхальной неделе, когда университет и тот ресторанчик были закрыты. Тогда они гуляли по городу круглыми сутками, ведь, в сущности, им обоим некуда и не к кому было больше идти.

Каждая подобная встреча строилась почти одинаково: Мари возвращала последнюю прочитанную книгу и получала от Леонарда новую, сразу обертывая ее в полотенце и пряча за пазуху. А потом они часами слонялись по улицам, обсуждая очередной роман или повесть. Часто девушка рассказывала последние сплетни о тех господах и их дамах, которых видела у себя на работе.

– Не понимаю, какой мне толк знать, кто чья любовница? – недоуменно спросил Леонард, когда разговор зашел об этом впервые. – Я думал, вы не любите подобные склоки.

– Когда эти девицы друг друга перетравят, вам какую‑то из них предстоит хоронить. – Девушка холодно улыбнулась уголками губ. – Так что цените, Леон, что делюсь с вами подобным. Это вести из мира, где я совсем скоро должна оказаться.

Леонард действительно ценил Мари как хорошего собеседника и почти считал ее своим другом. Ум девушки оказался живым и цепким, а юмор – достаточно едким, чтобы прийтись месье Гобеле по вкусу. И была в их общении еще деталь, из-за которой их знакомство продержалось особенно долго, – они с Мари никогда друг друга не касались.

Выражаясь в своих намерениях достаточно прямо, служанка всегда стремилась впоследствии «продать себя подороже», а потому пресекала даже формальности, такие как сопровождение ее под локоть.

«Простите, но за эту прогулку вы бы еще лет десять не расплатились», – любила отшучиваться она, когда Леонард из вежливости протягивал ей ладонь на ступеньке или разбитой дороге.

Остальные работники кухни почти сразу стали насмехаться у девушки за спиной: приписывать ей роман с бедным костлявым студентом и с желчью вспоминать ее намерение выбиться в люди. Мари прекрасно о том знала, но виду ни разу не подала.

– Знаете, Леон, думаю, я должна поблагодарить вас за то, что вы появились в моей жизни.

– Послушайте, давайте это оставим. Вы же знаете, что я не люблю пустых любезностей.

– Это не любезность. – Она с раздражением скривила губы. – С вашей помощью я становлюсь лучше с каждым днем, пока люди злословят у меня за спиной. Настанет день, когда весь этот сброд будет рад унести с собой объедки, которые я оставила на тарелке.

– Вы знаете, мне и самому интересно, воплотите ли вы в жизнь свой «план». Считайте это моим вложением в постановку вашего спектакля.

Мари вновь улыбнулась ему своей уже почти фирменной холодной улыбкой, по которой даже сам Леонард не мог угадать ее мыслей.

Это стало его последним воспоминанием об их совместных прогулках, ведь когда он с новой книгой в руках пришел еще через неделю, то узнал, что девушка пропала.

* * *

Исчезновение Мари месье Гобеле воспринял спокойно. Вернулся в тот же вечер в библиотеку, сдал книгу обратно и до глубокой ночи гулял по улицам сам, словно в его жизни в тот день ничего и не поменялось вовсе.

В голове Леонарда возникло два варианта произошедшего: либо девушка осуществила свою мечту и сейчас сидит в карете на коленях какого‑нибудь богатого господина, либо ее на днях зарезали. При обоих исходах событий он скоро узнает подробности из газет или же от отца. Как бы то ни было, юноша почти сразу вычеркнул Мари из своей жизни. Все его эмоции были подобны эскизам самих себя. Тусклой, едва читаемой акварелью, что чрез меру разбавили водой. Отдельных чувств, как сам Леонард однажды заметил, он не испытывал вовсе. Например, ощущение утраты.

Убедиться в этом особенно явно он смог немногим позднее, когда на последнем курсе прямо на лекции был тихо позван в коридор. Леонард узнал, что его отец умер. Посыльный, оказавшийся соседом родителей, сказал, что старший Гобеле резко схватился за сердце во время обеда и осел в кресле, чтобы более не встать никогда.

«Сердечный приступ, как по учебнику», – пронеслось тогда в голове у Леонарда.

После этого он поблагодарил соседа и вернулся дослушать лекцию.

Потому что вновь ничего не почувствовал.

Когда спустя пару дней он стоял перед гробом, ему не хотелось встать на колени, а затем разрыдаться. Леонард стоял, выпрямив спину, и рассматривал монеты на веках покойника. Несколько раз он провел пальцами по жесткой холодной щеке. И когда все ненадолго вышли из конторы, где поставили гроб, Леонард вслух спросил:

– Важен ли теперь вам костюм, в котором вас хоронят, отец?

А затем вышел вслед за остальными на улицу.

* * *

Прошел еще где‑то месяц. Леонард успел сдать большинство выпускных экзаменов, и теперь, не слишком отягощенный учебой, почти все свободное время перебирал вещи и документы отца, готовясь вот-вот стать официальным преемником семейного дела. Иногда он по привычке заходил в маленький ресторан на улице Месье-ле-Пренс, как в период, когда в ритуальной конторе всем заведовал отец, а в этом месте его самого еще кто‑то ждал.

Но одно из таких посещений закончилось для него неожиданно. Странности Леонард ощутил, стоило ему открыть знакомую дверь: по вечерам ресторан всегда был полон народу, но месье Гобеле не ожидал, что сегодня тот будет переполнен настолько.

Все посетители толпились вокруг одного из столов, а слуги, обычно не покидавшие кухню, теперь хаотично носились по залу. Почти сразу одна из кухарок отдавила юноше ногу, и тот уже намеревался в раздражении уйти, когда его резко схватили.

– Месье, кажется, это вас ищет мадемуазель де Турбе!

– Не знаю такую, – огрызнулся он нерадивой служанке и потянул за ручку двери, – она обозналась.

Уйти Леонарду так и не дали. В следующий миг его уже тянули в самую гущу людей, расталкивая тех, кому чувство самосохранения или же такта не подсказало отодвинуться в сторону. Когда Леонард уже оказался на свободном участке зала, он облегченно вздохнул.

– Ну что, молодой человек, давайте знакомиться.

Перед ним, облаченная в черное кружево, за столом вальяжно раскинулась Мари. Одна из рук была закинута на спинку стула, и Леонард заметил на ее пальцах несколько сверкающих глубоким мерцанием перстней. Девушка все так же холодно улыбалась, как раньше, но теперь в ее лице читалось осознание своего превосходства.

– Мое имя Жанна де Турбе, а вас, Леонард Гобеле, как зовут?

Несколько человек в толпе одобрительно рассмеялись, но Мари гневливо покосилась на них. Смех сразу стих.

– Так вас все‑таки не зарезали?

– Вы до сих пор ходите в этот ресторан в то же время, что и раньше, как настоящий великовозрастный старик! – пропустила она колкость мимо ушей. – Приятно видеть, что некоторые вещи остаются неизменными.

– Получается, я могу поздравить вас с воплощением плана.

– Получается, так. – Дама сияла от наслаждения своим нынешним положением. – Хотела повидаться и вспомнить минувшее. Я не прогадала, решив дождаться вас здесь.

На столике перед Мари стояло несколько блюд, к которым та едва притронулась. Взяв вилку, девушка нарочито расковыряла и размазала по тарелкам их содержимое, после чего оставила рядом несколько купюр и поднялась с места.

– Здесь слишком шумно, а я бы столько хотела с вами обсудить. У заведения стоит мой экипаж, давайте поедем куда‑нибудь.

Девушка поправила шаль и, ничего не говоря, направилась к выходу. Толпа послушно расступилась перед ней, и только несколько бывших ее знакомых по кухне попытались пролебезить что‑то в спину. Мадемуазель де Турбе даже не оглянулась.

– Леон, вы идете? – Мари остановилась в дверях.

И не столько из любопытства или действительного желания поговорить со своей старой знакомой, а скорее, от скуки Леонард направился следом и даже обогнал девушку на улице, чтобы открыть перед ней дверцу кареты. Они сели, и дама сразу же задернула штору.

* * *

– Вы и правда вжились в новую роль. Будто другой человек, но при этом совсем не изменились, Жанна… Долго выбирали новое имя?

– Я была рождена для такой жизни. – Веером она приподняла ткань на окошке и с задумчивым видом выглянула на улицу. – Столько простушек выбиваются в свет, но потом выглядят, как поросята в корсажах, не находите? Да и далеко не все родовитые девушки отличаются хоть каким‑то изяществом. Это все потому, что стать не приходит вместе со статусом. – Мадемуазель де Турбе вновь откинулась на сиденье. – Я и правда решила, что дебютировать в обществе лучше в совершенно новом для себя амплуа, а Мари… Это было бы банально до пошлости. Ну а с фамилией мне помог определиться мой нынешний покровитель.

– Ну и кто ваш спонсор? Кто‑то из нуворишей?

– Он директор театра, а какого – не скажу. – Мари хитро улыбнулась. – Мало ли что у вас на уме. Однако вы также стали выглядеть порядком приличнее, в вашей жизни тоже началась светлая полоса?

– Вроде того, у меня умер отец. – Леонард проследил за реакцией девушки, но та совершенно не изменилась в лице. – Теперь его бюро и семейное дело за мной, нужно выглядеть соответствующе. Вы же знаете, что у моей семьи никогда не было проблем с достатком, иначе я бы не учился в университете.

– Ох, понимаю, эта эстетика голодной ученической жизни! – Мари помедлила. – К слову сказать, вы ведь двумя годами старше меня, должны были уже закончить учебу?

– Мне осталось сдать три экзамена, а дальше – нотариальное заверение собственности и работа в конторе отца, пока меня, как и его самого, оттуда рано или поздно не вынесут.

– Всегда восхищалась вашими планами на жизнь.

С мягким толчком карета остановилась. Леонард высунулся из окна и увидел табличку «Улица Риволи» на фасаде ближайшего здания.

– Мы ведь недалеко от Елисейских Полей, зачем было делать столько кругов по городу?

– Неужели вы настолько не рады моему обществу? Мы ведь с вами в первый раз катаемся в карете. – Девушка поправила перчатку, показав, что готова выходить. Леонард соскочил с приступка и, не подумав, подал ей руку. Мадемуазель де Турбе ее приняла.

– Не говорите мне, что привезли меня в отель «Морис».

– Тогда я скажу, что это нанятый мной экипаж привез вас в «Морис»![60] – Мари самодовольно усмехнулась. – Приятно осознавать, что раньше я боялась поднять на это место глаза, а теперь сняла здесь номер.

Оглядевшись по сторонам, мадемуазель де Турбе закуталась в шаль и сказала через плечо:

– Только идемте живее. В подобных местах я предпочитаю не появляться без своего кавалера.

* * *

Леонард послушно следовал за своей спутницей сначала через широкий холл, украшенный по стенам лепниной, затем по каменным лестницам и витиеватым, сверкающим золотом коридорам. Впервые оказавшись в столь роскошной гостинице, он, в сущности, не испытывал даже малейшего интереса. По дороге к номеру он вяло пересчитывал количество канделябров вдоль стен.

– Мы на месте, заходите же!

Ключ щелкнул в замочной скважине, после чего мадемуазель де Турбе мягко упала на кровать и расслабленно выдохнула. Леонард сел на первый попавшийся стул.

– Я так боялась встретить кого‑нибудь из знакомых. – Мари потянулась, выразительно прогнувшись в спине. – Это бы доставило неприятности… Знаете, как мне удалось познакомиться с тем директором?

– Попробуйте меня удивить. – От скуки Леонард уставился на носки своих туфель.

– Он праздновал в нашем ресторане премьеру спектакля «Король Лир» [61], но от выпитого все не мог вспомнить имя старшей из сестер Корделии. Я подсказала ему на ухо, когда собирала тарелки, и, кажется, он был сражен наповал!

– Очаровательная история.

– Перестаньте язвить, вы в своих остротах уже повторяетесь. – Девушка вяло повернула голову к Леонарду. – Скажите лучше, вы придерживаетесь все тех же взглядов на свою любовную жизнь?

– Вы о чем?

– В брак вы до сих пор не вступили, насколько я понимаю. Но отчаялись ли вы настолько, чтобы рискнуть получить сифилис в каком‑то притоне?

Леонард невольно вздрогнул и напрягся. Мари встала и неспешным шагом подошла к его стулу вплотную. Положила руки месье Гобеле на плечи и слегка надавила.

– Знаете, я нахожу это забавным. После вашей помощи мне я бы могла обсуждать с ним Гюго или вспоминать отдельную цитату из работы Софокла, но все оказалось гораздо проще. Мне в итоге не нужно было быть настолько начитанной.

Уже несколько раз молодой человек пытался аккуратно стряхнуть ее руки. Но пальцы то с силой сжимали, то принимались массировать его плечи. Леонард чувствовал тревогу и дискомфорт.

– Я часто думала над тем, что без вас всего этого бы не вышло, поэтому все искала способ выразить благодарность. – Почти с содроганием юноша смотрел, как девушка снимает перстни. – Только не отнекивайтесь, я делаю это не столько для вас, сколько для успокоения своего чувства долга.

– Оказывается, у вас есть совесть? – Голос прозвучал особенно хрипло и сдавленно.

– Это не совесть… – Задумавшись, мадемуазель де Турбе вскинула глаза к потолку. – За ту же возможность, что я сейчас предоставляю вам, тот директор уже несколько месяцев содержит меня. Мне лишь кажется, что условия сделки с вами я так и не выполнила. Но теперь, когда я нахожусь в другом статусе, я могу это сделать.

В тот момент она потянула Леонарда за ткань сюртука и тем заставила подняться. Гобеле всегда был выше ее на полголовы, но теперь казалось, что дама так и смотрит на него сверху вниз.

– Не воспринимайте это лично, Леон. Поверьте, мужчиной вам будет легче идти дальше по жизни.

Произошедшее далее Леонард запомнил надолго. Но эпизод тот ощущался как событие больного кошмара, упоминание которого и спустя годы доводило до холодного пота.

По шее мазнули горячие женские губы, куда‑то на пол был откинут сюртук. В нос особенно сильно ударил сладкий запах парфюма. Жанна, расправившись со шнуровкой корсета, со знающим видом уселась на юношу сверху.

– И… каков ваш директор в постели? – Леонард отвернулся и всеми силами старался не смотреть на девушку.

– С чего это вам интересно? – В голосе звучала усмешка. Леонард ощутил, как расстегнулась застежка на его брюках. – Скажу по секрету, но в момент кульминации он забавно кричит мое новое имя.

Удовольствие, что расходилось по телу пятнами жара; отвращение и стыд, что засели внутри и не давали вздохнуть. Зажмурившись, месье Гобеле лежал на кровати пластом и не мог заставить себя приподнять хоть одну руку. Ножки кровати методично скрипели. Для получения точки опоры Жанна положила ладони юноше на живот.

Движения девушки становились быстрее, дыхание – сбивчивее, от болезненно-приятного жара в голове Леонарда все плыло. Напряжение в теле росло с каждой секундой, он стиснул зубы до желваков. Наконец ощутив, что все его тело – перетянутая струна, что вот-вот готова порваться, юноша процедил:

– Слезайте живее.

Сразу поняв, что Леонард имеет в виду, Жанна приподнялась на руках и пересела к нему на живот. Уже спустя миг юноша выгнулся и напрягся всем телом. Момент, и от волны удовольствия цветные пятна растеклись под его сжатыми веками. А затем на Леонарда резко навалилось чувство усталости. Месье Гобеле выдохнул и ощутил, как его резко потянуло в сон.

– Вы ни разу за все время на меня не посмотрели, так и будете лежать лицом к стене? – Жанна, разминаясь, стала двигать плечами, тихо прохрустело несколько ее косточек. – Вы совершенно не цените то, что вам предлагают.

Мадемуазель де Турбе схватила подбородок юноши и повернула в свою сторону. Леонард хотел было зажмуриться вновь, но замешкался, и взгляд его уперся в аккуратную бархатисто-бледную грудь.

И в тот момент события детства дали о себе знать. Вспомнились все те одеревеневшие зеленоватые трупы, чью наготу он так часто видел в отцовском бюро. Нежная впадина на животе вызвала в памяти образы вскрытых тел, чей шов тянулся от шеи до самого паха. Пред ним в тот момент предстал изыск нагого девичьего тела. Но при виде него внутри Леонарда все предательски покачнулось и скрутило ноющей болью. В его носу засвербело запахом гнили.

– Вы выглядите странно. – Жанна озадаченно поправила волосы, а затем обвела ладонью обе груди.

Совершенно внезапно это стало последней каплей. Щеки юноши свело резким спазмом. Содержимое живота теперь все ощутимее клокотало в горле. Тот труп с развороченной челюстью; мертвец, покрытый гнойными шанкрами сифилиса.

Рывком Леонард сбросил с себя Жанну, вскочил и по наитию бросился в ближайшую дверь, которая оказалась уборной. Спустя считаные секунды его вывернуло.

Когда Леонард в последний раз прокашлялся, он, расслабившись, выдохнул, смахнул с подбородка слюну и осел на пол.

– Ч-что это, черт возьми, было, Леонард?! – Жанна, почти сразу побежав за юношей следом, теперь ошарашенно застыла в дверях. – Как мне стоит это понимать?

– Кажется, одетой вы меня интересуете куда больше, чем голой, – спокойно констатировал Леонард, не оборачиваясь.

– Не настолько, чтобы бежать опустошать свой желудок! – В голосе девушки смешались гнев и испуг.

– При виде чужой наготы я резко вспомнил про трупы в морге и у отца в конторе.

– Разве… мертвецы вызывают у вас такое отвращение? Как вы собираетесь работать гробовщиком?

– Трупы не отвращают, только у меня никогда не было ощущения, что я сношаюсь с одним из них.

– Кажется, отсюда я могу понять, как вы оцениваете мою услугу.

Жанна собиралась удалиться. Не из желания ее успокоить, а скорее, из судорожной попытки объяснить это самому себе, месье Гобеле продолжил:

– Это не относится лично к вам. Но трупы видеть мне привычно, а здесь стало не по себе. Я будто сделал что‑то грязное, мне самому от себя противно.

Они недолго помолчали.

– Простите. Я не думал, что такое может произойти.

– Все хорошо, не извиняйтесь. – Голос девушки заметно смягчился, в нем зазвучали ноты неловкости. – Я надеюсь, мы еще встретимся при других обстоятельствах.

Жанна подошла и положила руку юноше на плечо, тот неопределенно похлопал по ее ладони в ответ. А затем она все‑таки вышла.

Когда Леонард вернулся в спальню, мадемуазель де Турбе там уже не было.

Тогда он отряхнул свои брошенные на пол вещи. И ушел.

* * *

Еще несколько раз месье Гобеле пытался вступить в интимную связь с подругами, сестрами, а иногда даже женами своих университетских знакомых и позднее – клиентов. Финал оказывался примерно таким же: стоило даме удалиться, как Леонард, едва держа в себе дурноту, мчался к уборной, где вместе с желудком, казалось, пытался опустошить свою голову. Но образы чужих бедер, обтянутых кожей ключиц и подмышечных впадин еще подолгу не выходили у него из головы как напоминание о чем‑то грязном и неприемлемом.

Лишь после того, как однажды сам Леонард нагой встал перед зеркалом и испытал схожие чувства стыда и брезгливости, он окончательно убедился: живое обнаженное тело отвратительно ему в принципе. Видеть его без приступов тошноты и воспоминаний о трупах он попросту неспособен.

Спустя время ему стало казаться, что тогда, еще в детстве, он слишком много времени провел подле покойников и будто успел привыкнуть к их обществу. Суеверен месье Гобеле не был, но мысль, что мертвые не отпускают его с того света, не давала покоя. Теперь Леонард как бы стоял в могиле по пояс: слишком мертвый, чтобы не чувствовать себя изгоем среди окружающих. Недостаточно труп, чтобы ложиться в гроб самому.

После того как студенчество его подошло к завершению, Леонард с облегчением окунулся в работу. Прошлые связи постепенно сходили на нет: визиты и письма людей, считавших себя его товарищами, донимали все реже, пока личный почтовый ящик месье Гобеле окончательно не опустел.

Мужчину это устраивало. Проводя сутки среди запахов скипидара и спирта, в обволакивающей глухой тишине, он наконец погрузился в покой. Кропотливо работать, приводя покойников в божеский вид, не составляло ему труда, но обходился он с ними, как с вещами или предметами мебели.

Вполне вероятно, что через пару лет Леонард бы все бросил: родители были уже слишком мертвы для того, чтобы уход за трупами приписывать исполнению сыновьего долга. Работу в конторе он воспринимал как кусок пресной куриной грудины, которой питался день ото дня, не зная другой пищи. Одного только чувства, что отец ему теперь не указ, было достаточно, чтобы в какой‑то случайный день оставить дверь бюро открытой нараспашку.

Но благодаря одному инциденту месье Гобеле поменял свое отношение к работе – нашлось несколько неожиданных плюсов, отчего и его ремесло, и больное восприятие телесности заиграли новыми красками.

По истечении рабочего дня Леонард от скуки занялся уборкой в конторе. За окнами стояли глубокие сумерки, по стенам расползался болезненно-желтый отблеск свечей. Проверяя приборы и склянки на предмет разводов и пятен, мужчина подносил их к пламени.

В этот момент на улице затрещал гравий – чей‑то экипаж остановился у самой калитки. Железная дверца взвизгнула, и месье Гобеле мельком взглянул на часы – те показывали половину десятого.

– Месье, д-добрый вечер, извините меня за позднее беспокойство. – Незнакомец возник на пороге. Вопреки жаркой погоде, тот кутался в полы пальто и дрожал, словно только что попал под грозу. – Извините, просто вы мне очень н-нужны.

– Я уже заметил, добрый вечер. – Не скрывая своего раздражения, Леонард громко поставил под ноги какую‑то коробку. – Мне даже интересно, что за срочность вас привела в такое время.

– Мне срочно нужно похоронить тело. Точнее два.

– Вот прямо сейчас?

– Ес-сли это возможно, месье!

При этих словах Леонард насторожился. Сделал в сторону визитера пару шагов – тот непроизвольно попятился в сторону распахнутой двери. Господин казался испуганным. Взгляд то бегал по случайным предметам в конторе, то устремлялся на Леонарда, то под ноги. Тогда месье Гобеле прищурился и под пальто рассмотрел офицерскую форму. А еще – несколько темных капель, запекшихся на воротнике и возле яремной вены.

– Не хотите объясниться, месье? Или мне позвать жандармов?

– Не смейте! – Мужчина резко дернул Леонарда за сюртук и гневно процедил: – Только попробуйте, я тотчас сверну вашу шею.

– Спасибо, это было доходчиво. Но если вы меня придушите, спасать вас будет некому. Ни одна ритуальная контора в такое время уже не работает, можете поверить на слово.

Офицер вновь судорожно осмотрел Леонарда, а после рывком оттолкнул от себя и схватился уже за собственное плечо.

– Я сегодня вернулся домой. Мне на Дагу [62] руку задело картечью, после взятия отпустили… Неделю я тащился на корабле, мы в трюме, как мешки какие‑то, плыли. – Постепенно его голос нарастал. – Я вернулся, чтобы порадовать свою молодую жену! А не застать ее с какой‑то уличной швалью в своей же постели! Больше года я торчал в этой китайской дыре, чтобы потом кормить ее нагулянных выродков? Я вернулся, чтобы увидеть, как она раздвигает перед кем‑то ноги?

Под конец монолога незнакомец уже кричал. От гнева фигуру его трясло, и в свечном свете очертились вены на смуглом лбу.

– Вы же понимаете… Речь шла о чести моей семьи, военнослужащий не может жить с потаскухой, все бы узнали… Я бы к вам не мчался, возьми я мушкет. В дом ведь могли забраться воры, на меня бы не подумали, но от моей сабли… слишком заметно. На них обоих.

Пока офицер срывался на крик, Леонард тщательно высматривал на его пальто пуговицы. Качество ткани, пошива, искал кольца на пальцах. Но, так и не найдя в предметах одежды ответа на свой вопрос, задал его напрямую:

– Сколько вы готовы мне заплатить?

Визитер вскинул на месье Гобеле голову. Лицо его оставалось безумным, но теперь скорее от радости.

– Сколько в‑вы пожелаете, месье! Мы всегда жили в достатке, а после Даги со мной хорошо рассчитались! Я в‑все готов… все, что получил, все выложу, только… только…

Раздался металлический лязг. Затрясшись всем телом, мужчина сдернул пальто. Затем швырнул на стол саблю, которая, как оказалось, все время была у него на поясе.

– Только управьтесь до утра, месье, слуги не живут с нами в доме. Когда они придут, от тел уже нужно избавиться. – Он стал медленно качать головой. – Никто не должен на меня подумать.

Офицер был в крови от воротника и до самых сапог. Когда‑то двухцветная форма теперь окрасилась в единый коричнево-бурый. Леонард вновь оценивающе взглянул на него. Затем на оружие, от которого на лаке стола остался темный развод.

«Даже не протер. Забавно, что с такой‑то вещью он грозился меня придушить. Управился бы ей гораздо быстрее».

И лишь прикинув на глаз стоимость сабли, по которой можно было определить достаток клиента, Леонард отозвался:

– Деньги вперед.

* * *

Убедиться, что с угрозой свернуть ему шею офицер не шутил, Леонард смог, взглянув на тела. Юнца и девушку изрезали так, словно обоих собирались пустить на пармскую ветчину. Обуянный гневом муж, видимо, застал их во время акта – одежды на трупах не было.

Трагично почившим любовникам было не больше лет двадцати – в уцелевших местах их кожа оказалась гладкой и нежной. Месье Гобеле устало вздохнул; история, что перед ним развернулась, в светском обществе стара и избита. Ее участники не вызывали у Леонарда ни интереса, ни сочувствия.

Когда для удобства Леонард запихивал трупы в мешок, то невольно заметил, что фигура покойницы похожа на тело Жанны. Небольшая упругая грудь, тонкие кости, округлые покатые плечи. Но когда он держал мертвую в руках, он не чувствовал тошноты. Его не захлестывал стыд, смешавшийся с отвращением от чужого голого тела.

Девушка перед ним вполне может считаться предметом и не является чем‑то, на что Леонард должен реагировать особенным образом. Смерть позволяет не обманываться в отношении к чьей‑то телесности. Она в целом избавляет людей от условностей общества.

Мешок Леонард закопал на месте старой могилы. Со временем грунт проседает – если находящийся там гроб еще окончательно не истлел, он давно ушел глубоко под землю.

Вместе со следами чужого убийства месье Гобеле пытался засыпать землей и свое прошлое. Каждую проведенную с женщиной ночь, каждый взгляд на себя в отражении зеркала; рвоту, слезы и приступы отвращения. Леонарду казалось, что замуровать эту проблему в земле будет честнее и проще.

А на следующее утро, когда жену офицера официально признали безвестно пропавшей, Леонард заказал себе новый костюм. И роскошную трость с набалдашником в виде змеи.

* * *

Помимо обычных клиентов, все больше становилось и тех, кто обращался с «особыми поручениями». Убийцы карточных должников, неверных жен, внебрачных детей и проституток. Все они возникали в конторе под вечер, кто‑то испуганный, кто‑то – деловито-спокойный. Опасаться, что один из «особых» клиентов когда‑нибудь сдаст Леонарда жандармам, необходимости не было: люди то были с высоким достатком, о конторе месье Гобеле узнававшие друг от друга и готовые оплатить исчезновение трупа сполна. Ведь всегда есть те, кому выгодно, чтобы пропавших никто никогда не искал.

И вот Леонарду тридцать четыре. С годами его жизнь окончательно утратила смысл, превратившись в бесконечную маету, где одни похороны сменялись следующими. Убить себя самому не хватало решительности. Поэтому день за днем месье Гобеле смаковал ненависть к окружающим и к себе самому; испытывал неприязнь к чужой живости, а себя бичевал за малодушие. За бледный болезненный вид, словно у морфиниста; за уродливость неровных зубов. Он презирал себя за тягу к спиртному, и отвращение это он запивал.

Но однажды, возвращаясь из поездки к кузине, Леонард столкнулся на площади с давно забытым знакомым.

Пласид де Фредёр – вдовец, с которым месье Гобеле познакомился еще подростком, а затем поддерживал холодную и довольно рваную связь. В день похорон юной жены Пласид метался и не мог найти себе места от скорби, чем развлек юношу и помог тому скоротать время. Затем они разминулись и совершенно друг друга забыли (во всяком случае, у Леонарда мужчина исчез из памяти в тот же вечер).

Однако после смерти старшего Гобеле месье де Фредёр возник в жизни могильщика вновь, написав о выражении соболезнований, а следом отправив еще несколько отвлеченных участливых писем. И сначала это показалось Леонарду странным – какой толк общаться с гробовщиком, если ты никого не хоронишь? Уже спустя время, читая тексты между строк, Леонард осознал – Пласид пытался обрести в нем столь желанного сына, обзавестись которым так никогда и не смог. Его скорбь по умершей жене и тоска по так и не прожитой жизни показались месье Гобеле забавными, и потому он поддержал переписку. Ему было приятно найти человека, несчастного более него самого.

В день похорон Пласид запомнился Леонарду молодым капитаном, высоким, мощным и поджарым. Вопреки душевному состоянию, мужчина старался держать военную выправку. Теперь же месье де Фредёр заметно округлился в щеках, но плечи держал так же ровно. Удивленный и искренне радостный, он пригласил Леонарда позавтракать вместе. И тот согласился.

Первый визит в поместье семьи де Фредёр, как ни странно, не вошел в бесконечный список званых приемов, что в итоге стерлись у Леонарда из памяти. Тот день натолкнул месье Гобеле на некоторые интересные мысли. Он по праву стал довольно запоминающимся событием.

Леонард тогда развалился в одном из кресел, попивая коньяк. По горлу растекался отдававший сладостью жар, тело мужчины размякло и даже раздражение от яркого солнца притупилось в легком алкогольном дымке. Пласида он толком не слушал – голос хозяина дома звучал где‑то на задворках сознания, становясь скорее фоном для царившей вокруг тишины. Прищурив расслабленно веки, Леонард весьма убедительно кивал и выглядел почти вовлеченным в разговор.

– Это и есть моя любимая дочь, мадемуазель Хелена…

«Хелена? – Леонард напряг память и немного взбодрился. – Знакомое имя. Кажется, Пласид упомянул ее в одном из писем, там в какой‑то строчке было…»

Совершенно забыв, что у Пласида в принципе имеются дети, месье Гобеле слегка скосил взгляд на вошедшую.

В центре гостиной стояла молодая невысокая девушка: если мать ее скончалась при родах, исполниться больше семнадцати-восемнадцати лет ей не могло. Не зная заранее о родстве, угадать в ней дочь месье де Фредёра было бы сложно: темноволосая и достаточно смуглая, Хелена отличалась тонкой костью и почти болезненной худобой. Лицо ее, с мелкими и невыразительными чертами, окончательно блекло из-за апатичного выражения. Все в облике девушки было будто застиранным.

Но внимание Леонарда зацепили ее глаза. Именно на них он, не сдержавшись, стал смотреть почти в упор, пока Хелена вела формальную беседу с отцом.

Взгляд девушки был мутноватым и тусклым, как старое бутылочное стекло. И не выражал ничего. Совершенно пустой – ни одной искорки, говорящей о признаках жизни. Так смотрит обрубок головы утки, чью тушу уже начиняют где‑то неподалеку. Так на самого Леонарда смотрят покойники, пока он сам не сомкнет им ладонью глаза.

Месье Гобеле охватило смутное ощущение – в Хелене было нечто, схожее с ним самим.

– Я вас оставлю. – Хелена развернулась на каблуках и направилась к выходу.

Стоило потерять лицо Хелены из виду, как оно сразу исчезло из памяти. Линии носа и челюсти расплылись, подобно кругам на воде. Но, проследив за чуть ссутулившейся фигуркой, Леонард нашел, за что зацепиться взглядом.

– …Дело в очаровательно небрежных манжетах!

И он рассмеялся, ведь единственная отличительная черта в образе девушки – пуговицы на чертовых манжетах. Во время недолгого смеха Леонард думал о том, что нужно прикрыть свой уродливый рот.

И о том, что панихида по «небрежным манжетам» будет довольно скорой.

* * *

Спустя еще несколько встреч Леонард понял, что впервые нашел человека, что существовал бесцельнее него самого. Смерть будто сидела у нее на плечах, как дух или какой‑нибудь демон.

Девушка медленно тлела день ото дня. Пока месье Гобеле стоял в могиле по пояс, Хелена балансировала на самом краю.

Однажды вечером, фланируя между надгробий, он предавался привычным мыслям: о новой научной статье, прочитанной в медицинском журнале; о вкусе вина из бутылки, откупоренной незадолго за ужином. Но пару раз он спотыкался на ровном месте – прогулка выходила менее неспешной и праздной, чем то случалось обычно.

«Долго ли продержится эта девочка? – Он замер. Затем продолжил свой мерный шаг. – Нет, глупо. Такие быстро оказываются на обочине жизни, здесь и думать не нужно».

Леонард дошел до чугунной ограды и облокотился на прутья спиной. Прищурившись, он обвел кладбище взглядом.

Следующий день обещал быть ветреным: алое солнце медленно затухало вдали, и оттого серый камень надгробий отливал пурпуром.

«И все же… Сможет ли процесс меня развлечь?»

Подумав об этом, Леонард склонил голову, и шея его слегка хрустнула.

Мода на светскость в украшении могил тогда была в самом расцвете: кладбище походило на каменный лес, где переплетение веток – вскинутые руки скорбящих женщин и ангелов. Лишь одна из всех этих статуй была старше, чем сам Леонард: серафим, что стоял отдельно от остальных монументов. Несколько его перьев было надломано, а постамент годами скрывался за сгнившей листвой. Никто эту могилу не навещал, а потому смысла в уходе за ней месье Гобеле не видел.

«В конце концов, это действительно может оказаться забавным».

Мужчина отошел от ограды и размял затекшие плечи. Пересек все кладбище вновь, обернувшись лишь у самых ворот. При виде страдающих кусков камня он привычно поморщился.

* * *

В своих догадках Леонард в итоге не ошибся.

На время затянувшейся вакханалии с предсказаниями Леонард потерял к девушке всякий интерес. Безусловно, вся ее жизнь в тот период была сплошным упадком, но вовсе не тем, которого Леонард жаждал видеть. Мадемуазель де Фредёр походила скорее на освободившуюся от ненавистного мужа вдову, которая пустилась в длительный блудный кутеж. Хелена должна была отстраниться от общества, ощутить наконец, что среди других людей она являлась изгоем. Однако девушка принялась выряжаться в аляповатые платья и наносить десятки визитов.

Все протекало не так, как месье Гобеле загадывал, и это его раздражало.

После знакомства Хелены и Жанны Леонард едва не потерял желание когда бы то ни было видеться с ними обеими. Оказалось, обе девушки принадлежали тому светскому кругу, чья будничность состояла из танцев и праздных обсуждений искусства.

Во время начавшихся танцев, когда Хелену успел протащить по ковру господин с сомнительным статусом, Леонард намеревался уйти. Дамы веселились почти на износ, будто им никогда больше не представится такого шанса. Их дух не был пропитан трупным миазмом. Они в страхе бежали от мыслей о смерти.

Леонард хотел было предупредить Пласида о своем уходе, но вдруг подслушал его разговор с месье Барошем. С первого взгляда Эрнест выдавал, что стал новой жертвой Жанны, – все в его поведении говорило о том, что полусветская дама успела впрыснуть в его глотку свой яд.

«Только не держите меня за сладострастника… – Месье Барош понизил тон голоса, и Леонарду пришлось напрячь слух. – Не пора ли вам задуматься и о себе?»

Периферией зрения месье Гобеле заметил, как месье де Фредёр сжал кулаки и потупился. Эрнест все продолжал шептать ему на ухо, но Леонарду услышанного было вполне достаточно, и, когда его взгляд пересекся со взглядом Хелены, он не пытался скрыть, что внутренне ликовал.

Ведь это успело стать делом принципа. Леонард понимал, что ошибки в его теории быть не могло и происходящее вокруг – всего лишь оплошность.

И звенья в его голове сложились теперь единой цепочкой.

Когда тем же вечером они ехали в экипаже, Хелена беспрестанно рыдала, впервые увидев останки кровавой человеческой каши. Месье Гобеле казалось, что она в тот момент возвращалась к судьбе, которую он ей всегда прочил. И, несмотря на летнюю духоту, в их карете было холодно и спокойно. Прямо как дома.

* * *

Леонард пересмотрел свои взгляды в отношении семьи де Фредёр. И когда он получил приглашение на празднование дня рождения Хелены, то принял его без лишних раздумий. Утром семнадцатого августа он стоял в салоне парижской модистки; в коробку укладывали глухое платье с жемчугом на манжетах.

Оформление торжества вышло каким‑то странным: избыток стекляруса и расшитой блестками ткани представлял собой что‑то среднее между кафе-шантаном и помещением для черной мессы. Еще у входа Леонард столкнулся со странными гостями в масках и невольно задался вопросом, участвовал ли в подготовке вечера месье де Фредёр лично.

– Это же наш мистер с ненадежным пистолетом! А вы, оказывается, тот еще кутежник, уже на втором званом вечере вас встречаю!

Услышав знакомую едкость в голосе, Леонард ругнулся сквозь зубы. Затеряться в толпе он бы уже не успел, и отступать было некуда. Прямо к нему направлялся Дуэйн Вудвилл с явным намерением испортить вечер.

– Месье, я сделаю вид, что вас не видел, а вы избавите меня от своего общества.

Англичанин настиг его и встал так, чтобы перекрыть путь к выходу. Рук они друг другу не подали.

– Мы знакомы второй день, а вы уже ставите условия. Это невежливо. – Вудвилл улыбнулся и приставил руку к лицу, будто рассказывал нечто секретное. – Однажды я был на ужине, где сержант перепил так, что ноги у него поперек тела разъехались. С пола его пришлось всем вместе поднимать. Надеюсь, вы от спиртного не грешите подобным?

– Не все мужчины от вина раздвигают ноги, не волнуйтесь. – Леонард из последних сил сохранял спокойный вид. – И раз уж мы заговорили о грехе, вы сегодня с этим вашим вторым, который художник?

– Этот мой второй, который Ив Реверди, решил взять себе шампанского. Я сам равнодушен к подобным напиткам. – Дуэйн делано улыбнулся. – К тому же мне и с вами весело. Я очень ценю вашу готовность скрасить ожидание мистера Реверди своим обществом.

Мистер Вудвилл то всплескивал руками, то посмеивался, но в глазах его читалась враждебность. То был почти нечеловеческий взгляд, как у хищника, соединивший в себе неприязнь, надменность и какую‑то жадность. Леонард не знал, как прочитать Дуэйна, что за подтекст искать в его зеленых радужках.

– Давайте напрямую, месье, для чего вы здесь? Я уверен, вас не было в списке приглашенных и вы бы не приехали сюда без конкретной цели.

От этого вопроса юноша искренне улыбнулся.

– А я вам не вру, я и правда просто развлекаюсь. Это моя самоцель. Но вы правы, мистер, я вполне мог бы пить чай в каком‑нибудь джентльменском клубе или среди литераторов. – Мистер Вудвилл, будто смущенный, поправил волосы. – Но я предпочитаю те вечера, что кончаются кровавой баней. У меня чутье на поножовщину, такая маленькая peculiarity [63].

Леонард хотел потребовать разъяснений, но в этот момент подошел художник с шампанским. Месье Реверди прихватил с собой сразу два бокала спиртного и один из них молча всунул Леонарду в ладонь. Неприязнь и желание прекратить разговор он скрывал хуже Дуэйна. Чокнувшись с ледяным «был рад встрече» сквозь зубы, он положил руку на плечо юноше и стал тянуть его в сторону. Мистер Вудвилл не сопротивлялся, а потому бросил Гобеле через спину:

– Не знаю, чем вы там занимаетесь, месье, но вас не спасает ни парфюм, ни табак. От вас ужасно воняет трупами. И потому, собственно, мы оба здесь.

– И Жанна с вами?

– Она здесь по иной причине, но вы пренепременно с ней встретитесь. – Дуэйн отвернулся обратно и помахал рукой. – Аккуратнее с пистолетом!

Против воли Леонард почувствовал стыд. Судорожно отряхнувшись, он стал лавировать между гостей к пирамиде из бокалов с шампанским – мужчина хотел протолкнуть вставший в горле ком в пищевод.

Все чаще попадались гости в странных нарядах и масках. Гротескные старомодные платья, словно в эпоху Тюдоров; маски с рогами и клювами и живые цветы, что вились у дам в волосах. Ни в ком из собравшихся месье Гобеле не угадывал лиц, которых хоть раз видел в одном с Хеленой кругу, и даже в их разговорах ее имени не звучало. Будто все люди – такая же мишура, что принес с собой карнавал. Все ощутимее было чувство, что Леонард на празднестве лишний.

Неподалеку от пирамиды из бокалов обнаружилась Жанна. Очевидно, все то время, пока Дуэйн вызывал у Леонарда изжогу, именно с ней болтал месье Реверди. Вновь разодетая в шелк и черное кружево, дама с довольным видом оглядывала собравшихся и покачивала распахнутым веером. При виде месье Гобеле перья замерли – мадам де Турбе с трудом сдерживала удивление.

– Леон, какая приятная встреча! – привычно протянула она с легкой улыбкой. – Не ожидала вас встретить сегодня. Не находите, что праздник просто чудесен?

– Избавьте меня от этих формальностей. – Залпом он влил в себя бокал шампанского и сразу взялся за следующий. – Один из наших знакомых содомитов меня этим уже пресытил.

– Не понимаю, кого вы имеете в виду. – Она раздраженно скривилась. – Но на вашем месте я бы не разбрасывалась подобными оскорблениями.

– Вы прекрасно делаете это и на своем месте. Только вот понять не могу, откуда столько человеколюбия? Беспокоитесь о чужих чувствах, а теперь и вписались в подруги к дочери месье де Фредёра. – Казалось, во рту Леонарда стоит привкус его собственной желчи. – Ума не приложу, куда исчезла меркантильная содержанка, которую я знал.

Кажется, острота пришлась Жанне по вкусу – она заливисто рассмеялась, даже не прикрываясь для приличия веером.

– Она все еще стоит перед вами, Леон. Я лишь предпочитаю заботиться о репутации тех, кто влияет на мою собственную.

– Неужто хозяйская дочь оказала столь сильное влияние на вашу судьбу?

– Ее обсуждают во многих светских домах, иметь знакомство с этой гадалкой отныне довольно выгодно. Я оставлю ее в своем кругу до момента, пока это не перестанет приносить мне новые полезные связи. Однако же… – заметила она с лукавством, – кажется, у вас на семью де Фредёр особые планы?

Настала очередь Леонарда растянуть губы в довольной усмешке.

– А если и так, что вы скажете на своем месте?

Веер Жанны резко закрылся.

– Я выражу свои соболезнования.

Месье Гобеле почувствовал, что разговор закончен. Сменив опустошенный бокал, мужчина развернулся в противоположную от собеседницы сторону.

– Послушайте… – Голос за спиной у Леонарда звучал напряженно. – Возможно, не мне о том говорить, но… Вам за тридцать, Леон, не пора ли выкарабкиваться из вечной тоски и пробовать жить?

– Нет. Меня все устраивает.

Не дожидаясь возможного ответа, Леонард двинулся в сторону кухни. В зале едва ли нашелся бы гость, который не вызвал бы у мужчины волны раздражения, а потому месье Гобеле решил насладиться более приятным обществом – алкоголя и себя самого.

* * *

За час Леонард успел распить бутылку вина. Сквозь массивную деревянную дверь от музыки больше не трещало в висках, и все привлекательнее ему казалась идея просто уехать после того, как на кухне закончится выпивка.

Но в комнату внезапно вломилась Хелена и, схватив месье Гобеле за лацканы, принялась остервенело шептать что‑то об убийстве.

Полупрозрачная ткань ее сорочки была забрызгана багровыми пятнами. Парфюм девушки смешался с легким железным запахом. Слезы и мутный нечеткий взгляд, Леонарду не понадобилось и пары минут, чтобы понять, что произошло. Хелена все продолжала что‑то твердить, а месье Гобеле невольно подумал:

«Все‑таки месье Вудвилл оказался прав, проницательная сволочь».

Хелена в своем приступе истерии выглядела жалко до омерзения. Как уличная собака, которую даже в грозу хочется разве что пнуть. Ее помешательство вызвало у Леонарда тревогу – он не понимал, как мадемуазель де Фредёр может себя в любой момент повести. Он согласился помочь, но, заходя следом за ней в коридор для прислуги, ощупал внутренний карман сюртука.

Если Хелена поведет себя странно, он твердо решил без лишних слов ее застрелить.

Однако позднее, когда девушка уже сидела возле убитой, ее паника постепенно прошла. За тонкой слезной пленкой в ее глазах не было ни сожаления о содеянном, ни скорби: лишь осознание безвыходности своего положения.

Ее руки не разбрасывали карты, не трясли Леонарда за воротник – они повисли безжизненными плетьми, кончики пальцев касались пола. На девушке не было очередного вульгарного платья, которое столь раздражало бы месье Гобеле, лицо ее не было скрыто под слоем косметики – на нем были лишь следы изможденности.

Но был ли рад Леонард лицезреть картину ее внутреннего надлома?

Несомненно. В тот момент он ликовал.

Месье Гобеле абсолютно не волновала история, что разыгралась между Хеленой и убитой женщиной. Просто очередной труп, насчет которого не стоило задавать лишних вопросов.

Однако покойница со вспоротым горлом представляла для Леонарда кое-что более ценное, нежели привычные деньги. Смотря на то, как был убит один человек и был душевно сломан другой, мужчина ощущал…

Власть.

Сладкое вяжущее чувство. От одной только мысли об этом в желудке Леонарда разливалось тепло. Совершенно случайно он получил полный контроль: теперь судьба девушки зависела лишь от того, сумеет ли он избавиться от тела. Хелена стала воробьем в его руках.

И теперь он в любой момент мог с легкостью свернуть ей шею.

Свалив тело обратно на одеяло, он принялся заматывать и перевязывать его поясом от халата. Леонард возился с трупом в приятном воодушевлении.

Наконец он получил заслуженный приз, на который рассчитывал. Сложность была лишь в том, чтобы донести его до дома.

Аркан XVII

Хелена судорожно надевала свежее платье поверх забрызганной кровью сорочки, ткань неприятно липла к телу. В душе девушка боролась с желанием сдаться. Залезть внутрь шкафа и закрыться на ключ.

«Он обещал, что все будет в порядке… Как ее тащить? За ноги будет неудобно, она же согнется вдвое. Вдруг нас заметят? Если кто‑то вломится в ее комнату и увидит кровь на двери… Леонард точно ничего не расскажет?»

Хелена потрясла руками над головой, чтобы унять напряжение и дрожь. В стремлении перебить запах крови, она нанесла на виски и запястья масло.

«Какой хороший запах, никогда не надоест».

Помедлив еще пару секунд, мадемуазель де Фредёр прикрыла дверцу шкафа и вздрогнула. Затем невольно потупила взгляд, сильнее сжав пальцами ручку.

– Добрый вечер, отец.

В зеркале отразилась фигура Пласида – тот сидел на кровати прямо у дочери за спиной. Закинув ногу на ногу, он задумчиво рассматривал носок своей кожаной туфли. То было к лучшему. Перехвати Хелена взгляд отца, наверняка разревелась бы в ту же секунду.

– Добрый вечер, Хелена. Надеюсь, тебе сегодняшнее торжество пришлось по вкусу?

– Да, спасибо.

– Чудесно, я так и предполагал… Мне удалось пересечься с некоторыми гостями, и выглядели они весьма упаднически в этих своих… – Он пространно поводил рукой возле лица. – В этих своих театральных масках. Представители как раз того общества, среди которого ты находилась последние месяца два. Полагаю, провести с ними вечер тебе должно быть приятно.

От холода в тоне отца у Хелены предательски задрожали колени. Впившись в ручку шкафа сильнее, она с трудом пыталась сохранить физическое равновесие и последние крупицы душевного.

– Надеюсь, тебе удастся вдоволь повеселиться в последний раз. Право, я сомневаюсь, что твой будущий муж будет лоялен к подобным… – Мужчина прокашлялся. – К подобным попойкам, кои ты устраивала в мое отсутствие.

– К-какой еще муж? Вы правда хотите решить все уже сегодня? Но отец, у меня ведь нет возлюбленного, я бы вам рассказала… – Порядком тише она добавила: – Я надеялась, мы будем обсуждать это вместе.

– Любовь есть бремя, и далеко не каждый готов его на себя взвалить. Ты своим поведением уже доказала, что не доросла до него. Брак же – союз юридический, а я сам позабочусь о том, чтобы условия сделки для тебя стали наиболее приемлемыми и комфортными.

Хелену окончательно подкосило. Прислонившись к прохладной поверхности зеркала, она пыталась разглядеть в полумраке лицо отца. Слегка отклонившись назад, Пласид все так же рассматривал обувь.

– Н-но… я не хочу!

– Полагаю, твой нынешний образ жизни уже послужил доказательством того, что следовать лишь твоим прихотям не будет хорошей идеей. – Пласид слегка размял плечи. – В скорейшее время – полагаю, в ближайшие несколько дней – ты будешь вынуждена покинуть этот дом при любом раскладе. Тебе нужно начинать новую жизнь, Хелена, а всем нам – делать вид, что прежней не было.

Мадемуазель де Фредёр молча слушала отца, то поджимая, то прикусывая губы.

Пласид внезапно поежился и прошелся руками по плечам сюртука.

– И… Ты не видела мадам де Мартьер в течение вечера? Ей нездоровилось утром, и я думал зайти к ней, дабы справиться об ее самочувствии.

«Зайти? Зайти к де Мартьер… Это же та комната. Это Люцилла. Зайти. Он хочет… Там же сейчас Леонард должен был что‑то делать. А он говорил никого не пускать. Черт… Черт! Нужно живо что‑то придумать!»

Пласид испытующе смотрел на отражение дочери. В ожидании ответа он выпрямил спину и сложил ладони на коленях. Пальцы то заметно сжимались, то расслаблялись вновь. Хелена осознала, сколь велик риск быть раскрытой, если она неправильно ответит отцу.

Но было ли произошедшее в зале правдой? Едва ли можно было хоть о чем‑то в ту секунду говорить с уверенностью. Но она ведь на деле встречалась с Люциллой. Рогатой, пышно разодетой Люциллой, которая своими когтями едва не сломала ей руку.

«Без нее бы не состоялось этого всепоглощающего веселья!»

– Да, я как раз видела ее внизу… В зале, среди гостей. Мадам де Мартьер танцевала вместе с остальными. И, кажется…

«Веселится, пока твоя душонка разлагается!»

– И, кажется, она вместе со всеми празднует мой день рождения.

Пласид резко поднялся с очевидным намерением немедленно продолжить поиски. Лицо он старался держать таким же холодным, но скрыть порыва от дочери не смог. Слегка повернувшись, Хелена проследила за тем, как Пласид пересек ее комнату.

– Отец, могу я задать вопрос?

Мужчина замер и, подобно дочери, сжал в руке ручку двери. Заметно было, что он устремился на поиски мадам де Мартьер.

– Скажите правду. – Хелена поджала губы, а затем в сердцах выпалила: – Вы были бы больше рады, выживи тогда моя мать, а не я?

Ответ последовал не сразу. Пауза длилась буквально мгновение. Но тишина показалась девушке оглушительно громкой.

– Ты представить не можешь, каких усилий мне стоило не задаваться этим вопросом. Не всегда мы распоряжаемся собственной жизнью, увы.

– И что вы собираетесь делать дальше? Скоро я уеду, а как собираетесь жить вы?

Пласид прикусил губу, затем звучно выдохнул.

– Скоро вынесут торт. Будь любезна спуститься и задуть свечи, тебя уже ждут.

Постояв в молчании еще недолго, он с силой дернул за ручку и вышел.

Ведь сейчас он столкнулся с живым доказательством, что его стремления и цели, принципы и убеждения – вся философия его жизни оказалась ошибочной.

Пласид не ответил, ведь ответа на вопрос дочери у него не было.

* * *

Хелене потребовалось еще около минут десяти, чтобы тихо поплакать, прижавшись к зеркалу лбом, а потом привести себя в чувства: пальцами смахнуть с щек влажные следы, а затем промокнуть их пуховкой; заставить себя поправить прическу и платье. По лицу ее разлилась краснота, но Хелена надеялась, что гости не заметят того в полумраке.

Втянув носом воздух, мадемуазель де Фредёр расправила плечи и приготовилась играть счастливую виновницу праздника – Леонард говорил, ей нужно потянуть время.

Никто из гостей ее отсутствия, видимо, все еще не заметил: с лестницы Хелена увидела, что все наслаждаются праздным бездельем. Оркестр играл уже тише, а свет горел ярче и не отдавал тем пугающим красным отливом. Все разбрелись по зале небольшими компаниями, сквозь музыку звучал смех и нетрезвая болтовня.

Гостей в масках тоже стало будто бы меньше – в толпе мелькали отдельные черные пятна, но они уже не вгоняли Хелену в парализующий ужас. Будто всего часом ранее девушка попала в свой очередной кошмар и только сейчас увидела настоящее торжество. Мадемуазель де Фредёр уже ни в чем не могла быть уверена, но теперь, кажется, это не вызывало у нее никакого волнения.

Подать торт еще не успели, но было заметно, что гости уже пребывают в ожидании сладкого. На столах оставались только закуски и фрукты, а прислуга расставляла аккуратные десертные блюдца. Отдельные дамы и господа средних лет крутили головами в поиске заветной тележки.

– Наконец мы увидели саму именинницу! Здесь все вас заждались, мисс.

Хелена сразу узнала голос Дуэйна. Успевшая потеряться среди совершенно незнакомых людей, она почти с радостью двинулась ему навстречу.

Мистер Вудвилл нашелся рядом с Жанной и месье Реверди: все трое вальяжно раскинулись на одном из диванов, причем Ив придерживал женщину за талию. Дуэйн и вовсе полулежал у нее на груди. На их лицах читались удовлетворение и надменность, словно не они, а Хелена сейчас пребывала в гостях.

– С совершеннолетием вас, мадемуазель! Наслаждайтесь прекрасной порой юности, – внезапно сказал ей Ив. Голос его оставался безжизненным. Понять, была ли реплика поздравлением или очередной колкой шуткой, у Хелены не вышло.

Странные сентенции Ива, понятные только ему самому, не были чем‑то новым, почти все Хелена пропускала мимо ушей. Ее беспокоила мадам де Турбе, она еще не проронила ни слова. И хотя дама улыбалась, взгляд ее был напряженнее обычного.

– Мои поздравления, провидица! И благодарю за приглашение, праздник просто чудесный. – Они с Хеленой смотрели друг на друга в упор. – Вас и правда долго не было видно, хорошо проводите время?

«Неужели она… – От ужаса Хелена обмерла. – Она догадывается? Или уже знает?»

– Подобный вечер не может проходить без веселья, Жанна! В таких праздниках… – Дуэйн едко прищурился, смотря на Хелену. – Всегда есть, знаете ли, особая острота. Не находите, мисс?

– В сущности, я хотела спросить, у вас все хорошо? Я говорю о жизни в целом, – продолжала Жанна, не обращая на Дуэйна внимания.

Мадемуазель де Фредёр не находила сил вздохнуть или пошевелиться. Кровь стучала в ушах, внутри все заледенело от страха.

– Я разговаривала с Леоном, и…

«И он ей все рассказал».

– Я давно вас не видела, выглядите утомленной.

«Ведь они с Жанной близко общались. – Хелена судорожно глотала ртом воздух. – Он передумал и все рассказал. А если не только ей?»

– Жанна, оставьте вы свою выученную заботу. – Ив убрал руку с ее талии и переложил мистеру Вудвиллу на плечо. – За окнами ночь. Едва ли мадемуазель привыкла ложиться так поздно.

«Сколько человек в зале уже обо всем знают?»

Девушке чудилось, все трое смотрят на нее, не моргая. Темные непрозрачные маски уставились на нее осуждающей чернотой. Хелена невольно принялась отряхивать платье от чувства, что засохшая кровь вновь стала жидкой и теперь проступает сквозь ткань. И все это видят. И просто молчат.

– Но вид у вас довольно мрачный, мадемуазель, а ведь…

«Наверняка Леонард уже спускался вниз».

– …Мисс, жизнь всего одна, и вы не знаете наверняка, когда она оборвется!

«Все эти трое уже в курсе, я слышу это в каждой их фразе».

– Нужно веселиться, словно в последний день, дорогая провидица…

«Все уже знают, что… я убила человека».

«Я убила человека».

Хелена пошатнулась. Зала вокруг стала мутной, щеки мадемуазель де Фредёр заалели, и ей стало нечем дышать. Еще мгновение, и она свалилась бы в обморок. Но раздался звон колокольчика – настало время для подачи торта.

– Была рада встретиться с вами, но в‑вынуждена удалиться! Сегодня мы обязательно еще в‑время… проведем время!

Сделав книксен и едва держась на ногах, девушка последовала на звук. Хелена лавировала в толпе, иногда цепляя отдельных людей локтями. Она стремилась как можно скорее убраться из помещения и ни на кого из гостей не смотреть.

– И все же, полагаю, с девушкой что‑то случилось, – так же спокойно отметил Ив, Дуэйн от его комментария усмехнулся.

– Это очевидно. – Жанна поджала губы. И в раздражении раскрыла свой веер.

* * *

Долго метаться между гостей не пришлось – в дверях появились двое слуг с большой тележкой для сервировки. По мере того как те продвигались к одному из столов, люди становились вокруг плотным кольцом. Стоило Хелене приблизиться, как со словами «а вот и виновница праздника» ее вытолкнули в центр круга.

На тележке возвышался огромный картонный тубус. Видимо, достаточно высокого клоша найти не смогли – над головами обоих дворецких коробка возвышалась где‑то на фут. Наконец сервировщики подняли крышку, и среди гостей прокатился восторженный вздох.

Три обмазанных кремом яруса были украшены вишней и живыми алыми розами, фигурными конфетами из шоколада и россыпью гранатовых зерен. Всюду заранее были воткнуты свечи. Вторая волна восхищения раздалась, когда один из слуг взял соусницу и по крему полился багряного цвета сироп.

Хелена наблюдала за сладким ручьем с ощущением, что уже видела это где‑то в прошлом. И что сироп также должен литься ей на голову.

Чиркнули спичкой, но звук утонул в восторженных возгласах. «Загадывайте желание, мадемуазель!» «Интересно, какая мечта у нашей провидицы?» Очнулась Хелена, когда весь торт уже освещался мягким свечным пламенем.

– Задувайте, мадемуазель, задувайте!

Она взглянула на людей, что столпились вокруг нее: десятки раскрасневшихся радостных лиц, из года в год окружавших ее на праздниках. В отдалении стоял Пласид – он выглядел озадаченным, изредка посматривая на дочь.

Этот вечер наверняка станет для Хелены последним. Девушка вспомнила, как стояла в тупике затемненного коридора и как всматривалась убитой Люцилле в лицо.

Вокруг все звучало «Задувайте!», но у мадемуазель де Фредёр не получалось сделать и вдоха. К горлу подкатили слезы, и держать их в себе стало почти нестерпимо.

– Но ведь здесь так много свечей! Давайте все вместе поможем имениннице их задуть!

Внезапно Хелена почувствовала, как кто‑то быстро приобнял ее за плечи. Все вокруг принялись хором считать до трех.

Перед тем как все свечи дружно задули вместо нее, Хелена успела подумать: «Хочу, чтобы этого лета никогда не было».

Слуги начали нарезать торт, и все принялись аплодировать. В тот момент мадемуазель де Фредёр ощутила, как ее крепко ухватили за кисть. Не успела она опомниться, как уже стояла в темном углу коридора.

– Кто в своем уме будет таким хмурым в свой день рождения? А-ну улыбнитесь и начните радоваться!

– К-камилла?

Еще в момент, когда мадемуазель Пэти ее обнимала, голос показался Хелене смутно знакомым. Камилла застыла прямо напротив нее, и вид имела весьма недовольный.

– З-зачем ты это сделала? Я хочу сказать, почему ты ко мне подбежала?

Так как вечер вынуждал совмещать именины с поминками, Камилла была во всем черном. Но от нелепого обилия воланов и складок выглядела она, подобно ребенку, которого взяли с собой лишь из формальности.

«Как в одном из кошмаров, смешно даже».

– Я здесь с начала вечера, но вас не видела еще ни разу! И когда вы спустились, на вас лица не было! – Мадемуазель Пэти раздраженно выпятила нижнюю губу. – Вы должны были веселиться со всеми!

Хелена прикусила язык и отвернулась.

– Просто сегодня я очень устала.

– Это с вами не в первый раз! Вы думаете, я не заметила? У вас ведь что‑то нехорошее происходит, почему вы не хотите мне рассказать?

Хелена всмотрелась в лицо девушки, в котором смешались злость и тревога. Про себя мадемуазель де Фредёр с горечью усмехнулась: она ведь успела оказаться на грани трезвости рассудка; увидеть, как с площади убирают труп человека, и зарезать человека самой. А Камилла с последней их встречи сменила разве что платье. Словно мадемуазель Пэти еще осталась где‑то там, на пикнике в середине июля, пока Хелена вплотную подошла к началу зимы.

И было понятно, что разрыв между ними преодолеть теперь не получится.

– Просто… Почему вы не хотите поделиться, Хелена? Эмиль вас очень ценит, и я буду рада как‑то вам помочь… Мы ведь почти стали подругами, но теперь вы нас избегаете.

В груди клокотали отчаяние, обида и страх. Ссора, которой оборвалось их с Камиллой общение, повторялась теперь почти в точности. Голосов в голове Хелены больше не было, как и чувства, что кто‑то чужой говорит ее ртом. У девушки осталось лишь осознание, что она сама поломала судьбу, причем не только свою. А у Камиллы осталось лишь желание сунуться в чужие проблемы.

– Не собираюсь я ничего вам рассказывать, вы все равно не поймете! – По лицу девушки вновь заструились слезы. – У вас всегда был брат, который вас понимает, а у меня никого нет! Меня даже отец слушать не хочет! И знаете, вы правы, у меня и правда в жизни все порушилось, но я не хочу делиться этим с человеком, для которого главная проблема – это испорченная скатерть на пикнике!

Хелена думала, что мадемуазель Пэти в очередной раз разрыдается, но та лишь сочувственно вскинула брови.

«Видимо, я стала настолько жалкой, что даже у деревенской девицы вызываю одно сожаление. Какая мерзость».

Плечи тряслись от приступа беззвучных рыданий. Хелена снова уставилась в пол, чтобы не испытывать еще больший стыд. Но в следующий миг она ощутила, как Камилла прижала ее к себе – лицом мадемуазель де Фредёр уткнулась прямо в какой‑то волан на плече ее платья.

– Маменька говорит, проблем без решения не бывает. – Голос ее был на удивление спокоен. – Если вы не умерли, все остальное можно исправить, но вы не должны делать это в одиночку. И мы будем рады вам помочь.

– Мы… Эмиль тоже здесь? – спросила Хелена, все так же опираясь на Камиллу.

– Он сказал, вы не будете рады его видеть, и остался дома. Но если вы хотите… – Камилла вдруг схватила ее за плечи и отстранила. – Если вы хотите, завтра же можете приехать к нам на чай с пироженками! Мы все вместе найдем выход, можно попросить родителей, они ведь знают все лучше меня! Мне правда больно смотреть на вас сейчас.

– Почему вы так хотите мне помочь? Я не сделала для вас ничего хорошего.

Освещение в коридоре было тусклым – большинство зажженных свечей уже догорали свое в восковых лужах. Но даже сквозь полумрак Хелена увидела, как Камилла ей искренне улыбнулась.

– Все ошибаются! Я, Эмиль тоже. И вы совсем не обязаны делать мне что‑то хорошее первой. Все станет замечательно, и у вас будет еще много времени для этого.

– Спасибо, но… – На этих словах Хелена мягко сняла руки Камиллы со своих плеч. – Этого времени не будет.

Настал черед мадемуазель Пэти стоять в полном недоумении. Не давая возобновить расспросы, Хелена продолжила.

– Мне очень приятно, что вы хотите помочь, но тут уже ни у кого не получится. – Она выдохнула. – На деле у меня нет никакого дара, хотя вы и сами давно могли это понять. А за время, пока мы не виделись, слишком много всего произошло.

Впервые Хелена нашла в себе силы, чтобы посмотреть Камилле прямо в глаза.

– У нас теперь нет ничего общего, Камилла, да и не было. Я думаю, что мы видимся с вами в последний раз.

– Мы разве чем‑то тебя обидели? Я не понимаю!

– Это только моя проблема. – Хелена горько усмехнулась. – Просто теперь мне не до ресторанов и пикников. В любом случае, пусть у вас с братом все будет хорошо. И желаю вам приятно провести остаток вечера.

Мадемуазель Пэти стояла достаточно близко, чтобы заметна была слезная пленка у нее на глазах. Что‑то явно крутилось у Камиллы на языке, но та нашла в себе силы смолчать. Отступив на шаг, она сделала реверанс. В следующий миг девушки, повинуясь обоюдному внутреннему порыву, по-мужски пожали руки.

А затем мадемуазель Пэти молча вернулась в залу.

* * *

После разговора с Камиллой Хелена ощутила внутри странную легкость, словно брала в долг и спустя долгое время вернула. Но у нее оставались дела гораздо важнее.

Мадемуазель де Фредёр осторожно выглянула из арки: гостей слишком занимали танцы и торт, а потому ее пропажи опять не заметили. Отец стоял рядом с группой гостей и о чем‑то с беспокойством их расспрашивал.

«До сих пор ищет мадам де Мартьер? Ну что ж, удачи ему в поисках. Встреча с темной Люциллой, той самой Люциллой, вряд ли оправдает его ожидания».

Осознание гибели тети все же настигло Хелену, хотя смириться с этим она до сих пор не могла. Но также девушка понимала, что еще одна мадам де Мартьер прямо сейчас где‑то в доме. И что покойная родственница с этой «темной Люциллой» не имеет ничего общего.

Сегодня мадемуазель де Фредёр виделась с ней не впервые. Та мадам де Мартьер, которая вечно облачена в черное, была вместе с настоящей Люциллой на лестнице в день ссоры с отцом. Она являлась Хелене в кошмарах. Именно голос темной Люциллы звучал у девушки в голове в мгновения галлюцинаций. Но пряталась ли вторая Люцилла в их доме все это время и знала ли о ней настоящая тетушка? Теперь Хелена это уже никогда не выяснит. Да и гадать у нее теперь не было времени.

Убедившись, что никто ее не заметил, Хелена скользнула обратно в коридор и побежала в сторону лестницы. Поднявшись где‑то наполовину, она резко оступилась и упала на край ступеньки коленями.

«Да какого дьявола!»

Потирая ногу, девушка поняла – что‑то пристало к ее каблуку. Приподняв подол юбки, она сняла с туфли картинку башни, в которую бьет молния.

«Чепуха какая‑то. Наверное, наступила еще в спальне».

Разорвав карту надвое, мадемуазель де Фредёр стала двигаться аккуратнее и медленнее. Раздался звон. Она замерла и прислушалась – тихо. Когда девушка прошла еще две ступени, шум последовал за ней.

Хелена развернулась и стала оглядываться в поиске источника звука. Но потом наконец поняла: гремело ее платье.

Вторя ее движениям, на манжетах и подоле гремели монисты. Те самые монисты, которые она наудачу пришивала с месяц назад. Сейчас это воспринималось просто комичным.

Хелена сорвала все украшения до единого и через перила бросила их на первый этаж.

Больше не создавая лишнего дребезга, мадемуазель де Фредёр в последний раз обернулась. И спешно направилась в комнату покойной Люциллы, где ее должен был ждать Леонард.

* * *

Забежав за нужную дверь, Хелена прижалась к ручке спиной и стала осматриваться. Внутри у нее вновь все оборвалось.

Пока она находилась среди гостей, произошедшее в этой комнате успело утратить свою вещественность. Будто все это было частью ее больного кошмара, страх которого не пройдет с наступлением утра. Безысходность и ужас навалились на девушку с новой силой.

Хелена сразу заметила, что в комнате стало гораздо светлее – пока ее не было, Леонард раздобыл еще свечек. Трюмо и полки теперь были совершенно пустыми, а платяной шкаф – будто выпотрошенным. Не окажись девушка здесь ранее, и не поверила бы, что в комнате всего пару часов назад кто‑то жил.

Сам Леонард лежал на кровати, раскинув руки. Одеяло лежало на полу, вновь завернутое в подобие круассана с вытекшей из него вишневой начинкой. Видимо, тело все еще было в нем. Хелена невольно сглотнула.

Услышав, как щелкнула дверь, Леонард вяло приподнял голову.

– Непривычно видеть вас одетой.

Приняв сидячее положение, он оценивающе посмотрел на платье вошедшей, остановившись на расшитой золотом юбке.

– Очередная безвкусица.

– Вам все шутить!

– Я не шучу, уродливое платье, но хотя бы от своих побрякушек избавились. – Он поднялся. – Во всяком случае, с задачей вы справились хорошо. Я спускался на кухню раз пять, но на меня ни разу не обратили внимания. Все вещи этой мадам я вынес подальше отсюда.

Здесь Хелена увидела наконец, что волосы на висках Леонарда были влажными, а сюртук прилегал к телу плотнее обычного. Представив, сколько раз тому пришлось бегать по лестнице, она ощутила вину и неловкость.

– Тортик свой попробовали?

– Нет, мне ничего в горло не лезет.

– Думаю, нам с вами уже вряд ли что‑то останется. – Леонард размял спину. – Что ж, тогда надеюсь, вы любите свою родственницу настолько, чтобы поносить ее на руках.

Месье Гобеле приоткрыл дверь и принялся тушить свечи. Скоро комната захлебнулась во тьме.

– Беритесь же! – Мужчина бесцеремонно взвалил умершую себе на плечо. – Я пойду первым, а вы придерживайте… наверное, с той стороны как раз ноги, я уже не помню.

Стараясь не думать о том, что – а точнее кого именно – она несет, Хелена взялась за сверток из одеяла. Кровь в том месте не проступила, и пальцы увязли в пухе под нежнейшей шелковой тканью. Все внимание девушка сосредоточила на этой приятной на ощупь поверхности, чтобы избежать нового приступа слез или рвотных позывов.

* * *

Коридор для прислуги оказался до невозможности душным – в первый раз, когда они с Леонардом в спешке поднимались по лестнице, это было не столь ощутимо. Теперь они двигались медленно, дабы не создавать лишнего шума, и с каждым шагом Хелену одолевала качка. Плечом она прижималась к стене, чтобы создать себе дополнительную точку опоры.

– А что мы будем делать с ее вещами? Увезем? – тихо спросила девушка, рассматривая карточные портреты, висевшие над их головами.

– Все, что сгорит, сожжем. Остальное придется закопать вместе с трупом.

– Но, если кто‑то увидит огонь из окон, это не вызовет вопросов?

– У кого? У ваших кавалеров? Все присутствующие на вечере уже слишком охмелевшие. К тому же разве местные жители никогда не сжигают листву, не интересовались?

В голосе Леонарда звучала нескрываемая издевка.

– Я просто удивлена… – Хелена проводила взглядом портрет мужчины с огромной монетой в руках. – Вы сейчас очень… Последовательны. Вы будто уже знали заранее, что нужно делать.

– Вы же не думаете, что я сделал свое состояние на похоронных венках, не так ли?

После этих слов разговор их сошел на нет.

Глухую тишину нарушали только звуки шагов. Под этот медитативный ритм Хелена невольно ушла в свои мысли: она вновь задумалась о том, что после истории с трупом ей нужно будет как‑то жить дальше. Но продолжится ли ее жизнь вообще? Хелене отчего‑то казалось, что, стоит избавиться от Люциллы, как ее собственный век оборвется. Даже событий завтрашнего утра представить девушке не удавалось.

На следующей картине, что попалась девушке на глаза, ничьих лиц не было: было лишь огромное колесо – одно из тех, что любят картежники, вроде Эмиля.

– Подумать только, одним разговором иерофанта превратила в отшельника! Не перестаешь меня радовать, провидица!

Хелену резко качнуло. Она бы узнала этот голос из тысячи.

«Разве Леонард не услышал?»

Стараясь сохранить равновесие, мадемуазель де Фредёр покосилась себе за спину.

– Ах, забываю, понимать карты ты так и не научилась. Право, что я тогда говорю?

– Оставьте меня в покое! – тихо процедила Хелена и сильнее впилась пальцами в ткань одеяла.

Скрестив на груди руки, прямо за ними застыла Люцилла и привычно оскалилась. Рогатая прическа ветвилась по стенам, словно терновник.

– И не подумаю, провидица. К тому же как я могу тебя преследовать, если ты сама жаждала нашей встречи? Когда глотаешь вишневые косточки, не удивляйся, если из горла прорастет дерево!

Хелена судорожно пыталась отвлечься: цеплялась взглядом за портреты, но теперь почти на всех были черным замазаны лица. Ее внимание металось, как птица. Спиной ощущался взгляд Люциллы, уставившейся, как змея на добычу.

Когда от страха у девушки уже подгибались ноги, с елейным «пропусти-ка меня» рогатая дама прижалась к стене и перегнала Хелену. Теперь она двигалась вровень со свернутым одеялом.

– На деле очень забавно, что даже сейчас тебя он ведет, – Люцилла кивнула в сторону Леонарда. – Он приказал, а ты спускаешься ниже и ниже.

– Мы просто идем вниз по лестнице, так что избавьте от ваших загадок!

Случись эта встреча всего пару часов назад, Хелена бы бросила труп и побежала в обратную сторону. Заперлась бы в одной из нежилых дальних комнат, думая лишь о том, как укрыться от этого хищного взгляда и едкой клыкастой улыбки. Теперь, признавая свое поражение, она просто склонила голову. Ощущение безысходности заполнило желудок и легкие мадемуазель де Фредёр.

– Ты же понимаешь, что я не Люцилла? Тогда почему продолжаешь меня так называть?

– Я… понимаю. – Хелена глубоко выдохнула в попытке себя успокоить. – У меня нет сил придумывать что‑то новое.

– Ничего придумывать и не нужно! Иногда люди называли меня Люци…

Женщину перебили:

– Мадемуазель, что вы там бормочете?

Леонард с раздражением повернул голову. Посмотрел прямо в сторону Люциллы, но с таким видом, будто там была пустая стена. С недоумением он перевел взгляд на Хелену. Дама почти взвизгнула от его реакции, а потом зашлась во внезапном приступе хохота. От этого смеха у Хелены в груди что‑то надломилось.

– Я… нет, все хорошо, извините. Мысли вслух.

Еще раз смерив ее недоверчивым взглядом, месье Гобеле продолжил молча спускаться по лестнице. Хелена вновь принялась тихо всхлипывать.

– Не волнуйся, в этом вина не тебя одной. – Люцилла, то есть темная Люцилла, продолжила говорить, отдышавшись от хохота: – Ты лишь разорвала струну, которую несколько поколений все сильнее натягивали. – Слезы стекали по шее Хелены куда‑то за воротник. – Считай, тебе просто не повезло чуть больше, чем остальным членам семьи. Однако, с другой стороны, мало кто может похвастаться тем, что его желания исполнялись бы настолько буквально… Не зря ведь говорят: чем больше отсыплют, тем больше потом отрежут. Или так не говорят и то моя выдумка? Не подскажешь?

Мадемуазель де Фредёр уже не пыталась ничего отвечать. Она отчетливо поняла, что Леонард женщину просто не видит и укрыться за ним не получится. Для любого человека в этом коридоре их лишь двое.

Но ведь запястье Хелены до сих пор болело от тисков чужих пальцев, с запахом пыли она прямо сейчас вдыхала тяжелый сладкий парфюм. Соприкосновение с чужой юбкой – это тактильная галлюцинация? И всегда ли только в голове девушки звучал стук каблуков?

– Просто скажите, почему это досталось именно мне? – прошептала Хелена. – Почему только я вижу вас и вообще… Все это.

– А когда все пели оды в твою честь, таких вопросов не возникало! – усмехнулась женщина. – Тебе же нравилось чувствовать себя избранной определенное время, не правда ли? Так вот, считай это придатком к своему «дару», хотя на самом деле в этом весь твой дар и есть. Здесь еще большой вопрос в том, кто сыграл более важную роль для тебя – я или… – Дама кивнула на одеяло. – Или она.

До конца коридора они больше не разговаривали. Хелена молча несла тело и едва не скрежетала зубами, пока Люцилла напевала себе что‑то под нос. Даже месье Гобеле не отпустил более ни одной колкости. Хотя впервые в жизни девушка была бы рада отвлечься на эту едкость.

Прошла, казалось, целая вечность, пока перед ними не возникла дверь на кухню. Леонард, поудобнее перехватив труп, приоткрыл ее. Удостоверился, что комната пустовала, и аккуратно вышел. Девушка хотела тотчас последовать его примеру, но в последний момент обернулась.

Люцилла с довольным прищуром стояла несколькими ступенями выше. Хелена помедлила.

– Знаешь, провидица, пусть тебе удалось неплохо меня развлечь… – Дама разочаровано скривилась. – Кажется, это твой предел, так что я останусь здесь. Дальше иди сама.

– То есть вы меня оставляете?

Женщина улыбнулась.

– Я лишь говорю, что остаюсь здесь.

С этими словами дама взбила прическу и двинулась по лестнице в обратную сторону. Рога из волос и цветы в них мягко покачивались. Как в том коридоре, где все и случилось.

– Мадемуазель, я не могу отнести только половину тела, пока вы тут стоите!

Хелена с трудом отвернулась от силуэта в черном нарядном платье. Под беспрестанный грохот оркестра из-за стены они тихо покинули дом.

* * *

Стоило оказаться в саду, как по лицу мазнул ночной ветер. От свежего влажного воздуха ноша, успевшая отдавить плечи, стала будто бы легче. По кронам деревьев пробегал шепот, похожий на змеиное шипение, изредка где‑то вдали вскрикивали птицы. В сравнении с развернувшейся в поместье попойкой сад казался особенно тихим.

Им повезло не встретить никого по дороге. Изредка со стороны парадного входа раздавались пьяные восклицания и голоса кучеров, запрягающих лошадей, но они были далеко и не представляли для Леонарда с Хеленой опасности.

Хелена, перекладывая ношу с плеча на плечо, запрокинула голову и принялась любоваться редкими звездами. В любой другой день небо не вызвало бы у нее и малейшего интереса: не безразлично ли, как выглядит закат? Теперь же этой бескрайний чернильного цвета шелк вызвал у девушки в груди трепет. И ей подумалось, что, если бросить тело на землю и поднять повыше ладони, до неба можно будет дотронуться и оно окажется жидким.

Леонард продолжал идти молча. Когда дом остался уже далеко позади, а у мадемуазель де Фредёр от наслаждения ландшафтами затекла шея, тишина между ними стала доставлять беспокойство. Люциллы с ними уже не было, причем во всех смыслах, а потому Хелена решилась вновь завязать разговор.

– Месье… – Девушка запомнила, что мужчина на дух не переносит формальностей, а потому задала вопрос прямо. – Скажите, почему вы стали мне помогать? Вы ведь правда могли пойти и рассказать все отцу.

– Едва ли месье де Фредёр был бы в восторге от новости, что в день смерти его горячо любимой жены его дочь, из-за которой эта жена умерла, убила еще какую‑то родственницу. Лучше ему оставаться в неведении и считать ее… – Леонард похлопал рукой по свертку. – Бесследно пропавшей. Я помогаю и вам, и вашему отцу. Плачу всей семье за гостеприимство.

– Если честно, мне сложно поверить, что вы все это делаете только из благодарности. И я вам сейчас не комплимент делаю.

– Возможно, вы и правы. Только скажите, мадемуазель, а что бы вы делали без моей помощи? Прятались бы под кухонным столом?

Хелена поджала губы. А затем озвучила мысль, предназначавшуюся не столько месье Гобеле, сколько ей самой.

– Конечно, вы мне сейчас очень помогаете. Но мне кажется, я не в себе или даже одержима дьяволом. – Не дав Леонарду сострить, она честно сказала: – Иногда я слышу голоса в голове и не всегда уверена, есть что‑то в моей жизни на самом деле или у меня видения. Если бы отец обо всем узнал, меня бы признали сумасшедшей.

– Перспектива оказаться в доме для умалишенных прельщает больше тюрьмы?

– Вряд ли бы меня туда отправили. Скорее, просто заперли бы где‑нибудь дома. – Хелена задумчиво скосила глаза на кустарник поодаль. – А моя будущая жизнь примерно такой и будет.

– Отчего же?

Мадемуазель де Фредёр решила не рассказывать Леонарду все, что произошло между ней и Пласидом, а потому пояснила уклончиво:

– Отец сказал, что ему надоел мой образ жизни, а поэтому с завтрашнего дня никаких визитов и праздников.

– Как бесславно закончится век светской гадалки! А вы почти стали знаменитой фигурой.

– А вы будто и рады! – отметила Хелена в сердцах.

– Я? Да, безусловно.

Наконец показалась роща – в ночи та казалась беспросветным черным пятном. Деревья, при свете дня растущие с проредью, теперь стелились единым мрачным полотнищем.

– Вы об этом месте говорили? – Леонард вопрошающе обернулся. Хелена закивала, он раздраженно вздохнул и вновь отвернулся. – Тогда идемте быстрее, я не нанимался этой даме в носильщики.

В перелеске свет почти не пробивался сквозь ветви. Он казался каким‑то серым и скорее сглаживал тени вокруг, нежели помогал ориентироваться. Но это было в общем‑то к лучшему.

Когда Леонард развернул тело Люциллы, Хелена застыла, будучи не в силах поверить, что труп перед ней был ее родственницей. Она никогда не считала мадам де Мартьер кем‑то близким и не ощущала с ней семейную связь. Но теперь убедить себя в том, что покойная женщина – сестра такой же покойной матери, было невыносимо трудно. Всего день назад труп был человеком с такими же мыслями и чувствами, как у самой Хелены. Перед ней раскинулось серо-черное тело, глаза которого уже успели ввалиться. С приоткрытым ртом и вспоротым горлом.

– Это не могла сделать я…

– Готов констатировать, мадемуазель… – Попутно Леонард разминался. – Что убита она была именно вами. Если вновь начнете сомневаться, обращайтесь, и я напомню.

Когда они блуждали между деревьев в поисках укромного места, Хелена искала укрытие не для убитого ей человека. Она будто искала тайник, где можно спрятать навек последние месяцы ее жизни. Сгрести в труп, как в коробку, все те кошмары наяву и во сне, что терзали ее. А потом закопать, еще лучше бы – сжечь.

Руки разжались, Люцилла глухо упала в неглубокий овраг. Накрывая ее ветками и лежалой листвой, месье Гобеле внезапно спросил:

– Здесь, часом, нет диких собак?

– Не должно быть, я никогда не слышала. А что‑то не так?

– Нет, ничего. – Он в последний раз взбил листья и приподнялся. – Но будет неприятно, если ей сгрызут лицо, когда мы уйдем. Я всяких тварей потом отгонять не собираюсь.

Хелена посмотрела на то место, где у Люциллы была голова. Невольно она представила подобную кровавую сцену, и ей вновь стало дурно.

– С другой стороны… Если ее съедят собаки, нам это было бы на руку. – Леонард поднял с земли одеяло и свернул его в рулон. – Идемте, нужно еще избавиться от вещей.

Гобеле, подобно темной Люцилле, сжал запястье Хелены, ее рука вновь неприятно заныла. Мужчина потянул мадемуазель де Фредёр за собой, но шел он не обратно в сторону дома, а на холм, как если бы решил срезать путь по прямой.

– Я не поднимусь! Я уже устала! – С первых шагов Хелена принялась канючить и вырываться, подобно ребенку. – Зачем так высоко? Мне тяжело!

– Если продолжите, я брошу вас прямо здесь с кровавым тряпьем и уеду. – Он повернулся и с презрением посмотрел на Хелену. – Вы не в том положении, чтобы что‑то требовать.

Подъем давался девушке с огромным усилием. Хотя склон был пологим, Хелену знобило от усталости и влажного воздуха. Попытки высвободить свою кисть также не увенчались успехом: стоило мадемуазель де Фредёр начать аккуратно выкручивать руку, как Леонард перехватывал ее и сжимал лишь сильнее. Девушке уже хотелось рухнуть в траву и оставить все как есть.

У самой вершины Хелена споткнулась особенно сильно и едва не скатилась вниз, потащив за собой и месье Гобеле, и одеяло в его руках. В итоге к нужному месту Леонард ее почти приволок, тихо цедя сквозь зубы, что он думает о спутнице. Упав на колени и переведя дух, спустя где‑то минуту Хелена выпрямилась и стала оглядываться.

Перед ними стоял большой жестяной короб, набитый доверху вещами покойной. Куча одежды напомнила обломки из последнего и, пожалуй, самого страшного сна мадемуазель де Фредёр. Наконец все ее кошмары обернулись в нечто, имеющее подобие смысла. Но от них уже не было толку.

Леонард подошел к коробу и извлек оттуда с десяток бутылок. Каждую он подносил поближе к лицу, крутил и пытался что‑то прочесть.

– Это зачем? – крикнула Хелена, но ближе не подошла. Подсознательно она боялась даже малейшего напоминания об умершей. И того, что Леонард опять отдавит ей кисть.

– Чтобы… Так, а вот это добротный коньяк. – Одну из бутылок месье Гобеле отставил в сторону. – Это чтобы горело лучше. Я побросал сюда все спиртное, что подвернулось под руку на кухне. За ним там все равно никто не следит.

Леонард выудил из ящика еще и бокал, а затем принялся выливать алкоголь прямо в короб.

В тишине чиркнула спичка, лицо Леонарда залило красно-оранжевым светом пламени. По верхним вещам уже медленно расползался огонь, в траву мазками легли длинные тени. Искры пылающим бисером разлетались в разные стороны.

Акт языческого сожжения, выжигание греха через боль, аутодафе только для двух человек. Хелене казалось, вот-вот на их ритуальный костер слетятся мелкие демоны и затем закружатся в хороводе.

Хелена прикрыла заболевшие от яркого света глаза. И ей померещилось, что события этого лета сыплются ей с неба на голову. Гадальные карты оседают на волосы, как опавшие листья, парят в воздухе почерневшие жженые перья. Извиваются, перемежаясь с жемчужными нитями, живые склизкие змеи. Украшения покойной, монисты с собственных платьев и отрезанные голубиные головы.

Происходящее походило на сон внутри сна. Хелена уже не пыталась понять, что вокруг – явь, а что – ее больная иллюзия.

Она распахнула глаза от хлопка – Леонард откупорил коньяк. Сделав пару глотков, гробовщик постучал о короб ногой, встряхнув тем его содержимое. Затем достал железный футляр и прикурил от кострища. Теперь он одновременно пил и потягивал одну из сигар. Табачный дым мешался с запахом гари и медленно полз вверх, в черноту.

Мадемуазель де Фредёр щурилась. Однако ей было видно, с каким самодовольством улыбался, глядя в костер, Леонард.

Аркан XXI

Когда от огня заболели глаза, Хелена повернулась к убитой женщине. Еще одной. Полусидя, дама замерла лицом вниз, искры кострища отражались в растекшейся луже крови. Скорее всего, Леонард прострелил ей легкое – в области груди все платье покрылось темным пятном.

– И все же без этого трупа можно было обойтись, – потухшим голосом заключила Хелена.

Леонард кивнул в сторону рощи.

– Без того трупа тоже.

В сердце у Хелены кольнуло – замечание мужчины ее уязвило. В течение вечера, пока ее могли разоблачить в любую минуту, до острот Леонарда не было дела. Теперь, когда миновала основная опасность, к мадемуазель де Фредёр медленно возвращалась способность трезво мыслить. Слушать шутки о том, что Хелена пережила за сегодняшний вечер, она была не намерена, а потому ответила с доступной ей твердостью:

– Вы не понимаете, там все иначе.

– Это вы не понимаете, мадемуазель. – Леонард вальяжно глотнул из бокала. – Убийство – не символ, чтобы трактовать его по-разному. В любом случае, просто отнесем эту к вашей любимой тетушке, вместе им будет нескучно.

Парировать было нечем, и Хелена со вздохом сдалась.

– Нам нужно еще одно одеяло?

– Не думаю, здесь не так далеко.

Думать о будущем было страшно, и Хелена пыталась заслониться от этих мыслей видом огня. Скоро рассвет, и, вероятно, Пласид уже сейчас обменивался рукопожатием с ее будущим женихом.

«Наверняка будет таким же старым, как и отец. Как же противно, даже представлять его не хочу!»

Хелена не могла примириться с тем, что уже утром, возможно, будет смотреть, как в спешке пакуют ее чемоданы.

Уже завтра ей выдадут партию непритязательной послушной жены. И занавесом выступит только гробовая доска.

– Но теперь нам нужно не спускать глаз друг с друга.

– Вы о чем? – спросила Хелена, не оборачиваясь.

– Как же? – Леонард усмехнулся и стал неспешно прохаживаться вокруг ящика. – Ведь прямо сейчас вы можете побежать к отцу и рассказать, что я на ваших глазах застрелил человека.

– А, так вы об этом… Нет, я так не сделаю, можете не волноваться. Я вам слишком обязана.

– В таком случае… Нет, это только мои мысли, конечно, но что, если к месье де Фредёру с новостью об убийстве пойду уже я?

«Он что?!»

– Но вы мне обещали!

– Я сказал на случай, если вдруг передумаю. Это ведь просто мысли вслух. – Леонард непринужденно пожал плечами. – Я говорю лишь о том, что с сегодняшнего дня мы обязаны постоянно друг за другом следить.

Хелена почувствовала, что месье Гобеле клонит беседу в определенную сторону, и напряглась.

– И как вы собираетесь это делать?

– К примеру, вы бы могли выйти за меня замуж?

И на них обрушилась тишина. Иногда ее нарушал только треск кострища.

Хелена ошарашенно уставилась на Леонарда в надежде увидеть усмешку и понять, что сказанное было очередной остротой. Но в лице его не было ни намека на шутку – оно оставалось спокойным и непроницаемым, словно маска покойника.

– Я посчитал это лучшим вариантом. Так каждый из нас будет уверен, что его не выдадут, потому что мы будем находиться рядом почти постоянно. – Он загнул палец. – Вид чужой смерти угнетать вас сильно не станет. Вы сами сегодня убили и держались вполне бодро. – Еще один палец. – К тому же месье де Фредёру это придется по нраву. Он проникся ко мне большей симпатией, нежели вы.

С напускным выражением задумчивости он посмотрел на ладонь с тремя зажатыми пальцами. Затем размеренным шагом зашел девушке за спину и положил руку к ней на плечо. Та оказалась тяжелой и ледяной.

– Вы ведь понимаете, у вас, по сути, нет выбора.

Хелена потупилась и кивнула. Она была окончательно загнана в угол, что в общем‑то было вопросом лишь времени.

– Но вы же меня не любите!

– Конечно, нет. Полагаю, мы оба с вами на это в принципе не способны.

– Тогда… Для чего это вам? Из-за отцовских денег?

– Можете считать, что так.

Хелена закусила губу и кивнула головой в ответ на собственные мысли.

«Выходит, темная Люцилла оказалась права. Лучше бы я протанцевала остаток вечера».

– Спасибо за честность. Я могу понять жадность, поэтому теперь, думаю, мне будет проще смириться.

Набравшись решимости, Хелена подняла на Леонарда голову и увидела холодную сдержанную улыбку. Месье Гобеле не смеялся над ней – он внутренне ликовал. Будто, когда Хелена выбиралась из ямы, он, стоя у края, в последний момент столкнул ее обратно ногой. И это будоражило его честолюбие. Наслаждение, как если бы он разломал юное дерево надвое.

Впервые месье Гобеле был всецело удовлетворен.

– Что ж, вставайте. – Властным движением он потянул девушку за плечо. – У нас еще много дел.

Мадемуазель де Фредёр послушно встала и дала перехватить себя за запястье, которое уже не переставало болеть.

Когда они спустились к убитой, Леонард склонился над телом, присматриваясь, как сподручнее его понести. Когда он уложил даму на землю, Хелена заметила на ее груди медальон. Улучив момент, пока мужчина отвернулся, она скользнула пальцами по еще теплой шее и сорвала цепочку. Подошла ближе к холму, где догорало пламя в ящике, и нашла на кулоне защелку.

Изящная гравировка по золоту: «С любовью, от брата для мадемуазель Эвелин де Лабом».

Мадемуазель де Фредёр вновь вспомнила мужчину, который сегодня ее сердечно поздравил, – с месяц назад он хотел узнать, поправится ли его сестра. Кажется, предсказание этой девушке все же сбылось. А Хелена наконец поняла, о чем говорил тот пугающий голос у нее в голове.

– Не пройдет и двух месяцев, как ее будут есть черви, – шепнула она себе под нос и бросила украшение куда‑то в траву. – Никто не поймет, что с ней стало.

– У вас что‑то случилось, мадемуазель?

– Нет. Что со мной случилось, то… – Она посмотрела на кровавую лужу под трупом. – То уже закончилось.

Сейчас они снова понесут тело в рощу. Будут в очередной раз искать место, где его спрятать. Догорят вещи, и они вытряхнут со дна короба жемчуг и оплавившиеся застежки, а пепел развеют с холма по ветру.

Когда рассветет, птицы запоют, вопреки чужой гибели. Взойдет желто-зеленое солнце, пусть увидит его на два человека меньше. Совсем скоро наступит утро, и будет уже неважно, сколько людей проснулось.

И как только застучат на кухне ножи, а дом наполнится запахом выпечки, месье Гобеле привычно развалится в кресле. Перебирая бокал вина в пальцах, на ходу он придумает Пласиду историю их с Хеленой влюбленности, и последний будет слушать с нескрываемо довольным лицом.

Для правдоподобности он встанет и приобнимет Хелену за талию. Она вновь ощутит запах грецких орехов, чернослива и смерти. И дышать ими будет, пока сама не уляжется в гроб.

Хелена вздохнула. В коридоре Люцилла сказала правду – упрекать судьбу в том, что мечты не сбылись, она не смогла бы. Вся феерия прошедшего лета воплотила ее желания в точности, словно по пунктам. Просто на деле Хелена никогда не мечтала по-настоящему.

Как и все люди вокруг, она никогда по-настоящему не жила.

Сонным невидящим взглядом она следила за тем, как Леонард вытирает руки о платье убитой. Видимо, планируя их совместное будущее, он не ошибся – запекшаяся кровь на губах и груди никак не взволновала Хелену. Переступив несколько раз с ноги на ногу, она решила проверить кострище.

И увидела две высоких и статных фигуры у самого пламени. Две женщины в богато расшитых платьях; рогатую прическу одной из них не узнать Хелена бы не смогла. Как и самодовольный оскал, который не укрыл даже сумрак.

Вторая женщина не улыбалась. Обнимала себя, словно пытаясь согреться, и печально смотрела на Хелену сверху вниз. Поймав ответный взгляд девушки, она отвернулась. И прикрылась белой окровавленной шалью.

Стараясь, видимо, спрятать пятно на груди. Или рану на вспоротой шее.

Хелена рассматривала их где‑то с минуту – больше она бы не выдержала. Спотыкаясь о подол собственной юбки, она стала карабкаться обратно к костру, и, рыдая, бросилась женщинам в ноги. Захлебываясь в слезах и рвано дыша, она пыталась схватиться за складки их платьев, но те проходили сквозь руки. И Хелена тянулась к ним в молитвенном жесте, ожидая, что хоть одна из них прикоснется к ее голове. Но дамы лишь безмолвно наблюдали за ней, поправляя свои одежды и волосы.

Как только Хелена побежала к огню, Леонард удивленно поднялся и уронил убитую наземь. Некоторое время он наблюдал, как, стоя на коленях, его будущая невеста рыдала перед жестяным ящиком. Губы его в раздражении сжались, но взгляд не сменил своего стеклянного выражения. Потом картина ему надоела, и, вновь закурив, он запрокинул голову к небу.

Леонард любил темноту, насколько способен был любить в принципе. Теперь, ловя мгновения перед скорым рассветом, он в неге прикрыл глаза; лицо его постепенно расслабилось.

Так и застыли они под затихающий рокот праздника: Леонард задумчиво держал сигару в зубах, окутанный клубами дыма. Хелена в исступлении впивалась ногтями в траву и рвала ее вместе с землей и кореньями.

От жара костра ее кожу пекло, искры едва не сыпались на волосы. Танцевал ли демон в огне или нависал над ее головой – Хелена не знала. Она не знала совсем ничего.

На дворе середина августа. Время, когда столь обманчиво кажется, будто лето еще не закончилось. И хотя деревья шумели почти так же, как и в июне, пару месяцев назад…

В воздухе уже пахло осенью.

Примечания

1

Период правления Наполеона III во Франции с 1852 по 1870 год. – Здесь и далее – прим. автора.

2

Дворянство мантии – в дореволюционной Франции категория дворян, получивших титул не по крови, а за гражданскую службу. Часто определение употреблялось в уничижительном контексте как подозрение в угодничестве властям.

3

Эмиль Габорио – французский писатель XIX века, один из основателей детективного литературного жанра.

4

Евгения де Монтихо – супруга Наполеона III. Славилась своей красотой и считалась законодательницей мод в Европе XIX века.

5

«Le Paravent Rouge» – журнал мод, издававшийся во Франции с середины XIX века.

6

«Мадемуазель Дафна де Монбриан» – роман Теофиля Готье, вышедший в 1866 году.

7

Шарль Лашо (25.02.1817 – 09.12.1882) – бонапартический адвокат, принимавший участие в разбирательстве по делу о покушении на Александра II

8

Пасси – французское кладбище, основанное в 1820 году.

9

«La Mode» – журнал Эмиля де Жирардена, издавался во Франции с 1829 года.

10

В журнале «La Mode» существовал литературный раздел, где среди прочих авторов были представлены ранние работы Оноре де Бальзака.

11

В период с 1845 года в Европе началась эпизоотия – эпидемия пебрина среди шелкопрядов, из-за которой шелковая промышленность в регионе пришла в упадок.

12

Петанк – национальная французская игра в мяч.

13

Озвученные героем рекомендации являются реальными методами лечения чахотки, популярными в XIX веке.

14

Регион на юге Франции, находится в Окситании.

15

Gober – глотать, заглатывать (фр.).

16

«En sa peau mourra le renard» – «лиса умрет в собственной шкуре», французская пословица. Употребляется по отношению к человеку, который не меняется ни внешне, ни внутренне.

17

По одной из версий, современная рецептура губной помады во многом появилась благодаря кардиналу Ришелье, который заказал аптекарям бальзам с запахом яблока, чтобы наслаждаться любимым запахом в любое время. Позже парфюмеры стали добавлять в подобные бальзамы пигмент.

18

Луксорский обелиск – одна из старейших достопримечательностей Парижа, расположенная на площади Согласия. Первоначально располагался в Египте у входа в Луксорский храм, но позже был принесен в дар Франции и перевезен.

19

В период Великой французской революции на Площади Согласия, тогда носившей название Площади Революции, была установлена гильотина, на которой казнили членов королевской семьи, а позже и самих революционных деятелей.

20

Le Grand Vefour – один из старейших ресторанов Парижа, работающий с 1784 года.

21

Шевалье – в Новое время во Франции младший сын в дворянской семье, который не мог претендовать на наследство.

22

В 1855 году во Французской армии было введено право выкупа: лица, которые не хотели нести воинскую повинность, могли внести установленную денежную сумму в специальную кассу.

23

С 1818 до 1855 года во Франции существовало право заместительства и обмена номеров для тех, кто не хотел нести воинскую повинность.

24

Адольф Ньель – французский государственный и политический деятель, в 1868 году издаст закон о комплектовании армии.

25

Les Halles – центральный продовольственный рынок в Париже, появившийся еще в XI веке. В 1971 году был снесен и заменен торговым центром.

26

Фраза «Чрево Парижа» употреблялась относительно рынка Ле-Аль в одноименном романе Э. Золя, опубликованном в 1873 году.

27

Виктор Бальтар – известный французский архитектор времен Второй империи, занимался реставрацией рынка Ле-Аль.

28

«Быть с пауком на потолке» – устойчивое французское выражение; то же, что иметь проблемы с головой.

29

«Фаро» (другие наиболее употребимые названия – «Фараон» и «Штосс») – карточная игра, пользовавшаяся успехом в конце XVIII – начале XIX веков.

30

Франсуа Рабле – французский писатель, автор романа «Гаргантюа и Пантагрюэль». Считается одним из основоположников европейской литературной традиции.

31

В катакомбы на месте бывших каменоломен, находившихся на левом берегу Сены, с конца XVIII до середины XIX века свезли более шести миллионов человек. В начале 1830‑х их закрывали из соображений безопасности, но вновь открыли уже в 1850 году по просьбам горожан.

32

Марк Фурнье – французский драматург, журналист и театральный деятель.

33

Порт-Сен-Мартен – один из крупнейших театров Парижа, открытый в 1781 году по решению Марии-Антуанетты.

34

Игра в гуся – популярная в период XVIII–XIX веков настольная игра с игральным кубиком и фишками. Появилась предположительно в период между 1574 и 1687 годами.

35

Гюстав Флобер – французский писатель, выдвинувший собственную теорию «точного слова».

36

«Солдатская болезнь» – термин, получивший распространение после Первой мировой войны и связанный с развивавшейся у солдат зависимостью от морфина после того, как тот вводился им на фронте в медицинских целях.

37

С 1837 года азартные игры во Франции были запрещены.

38

В 1792 году на пороховом складе в Марселе во время игры в петанк погибло 38 человек, так как для партии они использовали пушечные ядра.

39

Устоявшееся французское выражение – то же, что обманывать.

40

La Dorset – танцевальная фигура.

41

«Мозги ткача» – лионское творожное блюдо. Принято считать, что название появилось после восстания лионских ткачей в 1834 году, – так буржуазия выразила свое отношение к умам бунтовщиков.

42

De bois – «из дерева», gueule de bois – «похмелье» (фр.).

43

Партене – французский город в Новой Аквитании, департамент Дё-Севра.

44

Гостия – у католиков лепешка или облатка, которую принимают во время причастия.

45

Название главной улицы Парижа, «Елисейские Поля», берет истоки в мифологии и происходит от латинского «Elysium», обозначающего обитель блаженных душ в загробном мире.

46

11 августа 1863 года Франция установила протекторат над Камбоджей, продлившийся вплоть до 1953 года.

47

В 1867 году во Франции был отменен закон об исключительном праве театров, согласно которому артистам вне театральных учреждений запрещалось использовать бутафорию, костюмы, танцевать и показывать пантомиму.

48

Фанфан-Тюльпан – популярный во Франции персонаж историй и песен, который появился из-под пера композитора Эмиля Дебро в 1819 году.

49

«Пять этажей» – известная в XIX веке песня авторства Пьер-Жана Беранже. При исполнении солисты часто привносили в текст собственные изменения.

50

Речь идет про Англо-франко-испанскую интервенцию в Мексику, длившуюся в период с 1861 по 1867 год.

51

Пьер-Огюстен Юлен – французский военный деятель времен Великой Французской революции; один из двух командиров во время штурма Бастилии в июле 1789 года.

52

Фрагмент песни «Мадам Артюр» на стихи Поля де Кока в адаптированном переводе автора повести.

53

Сальпетриер – с 1760 года до начала XIX века места пожизненного содержания душевнобольных женщин во Франции, откуда те не имели возможности выписаться. На момент событий повести постепенно искореняется из медицинской практики.

54

Строка из католической молитвы «Requiem Aeternam», в переводе звучит как «Покой вечный подай ей, Господи».

55

Хелена – имя, происходящее от древнегреческого слова «helene», то есть «светлая».

56

«Бог из машины» – термин, происходящий из античного театра. Первоначально означал буквальное появление в спектакле бога, который разрешал конфликт героев. Позднее иносказательно подразумевает неожиданный поворот сюжета или жизненных обстоятельств.

57

Подразумеваются военные операции Франции по завоеванию Алжира в период с 1840 по 1847 год.

58

Данным способом проводилось бальзамирование трупов вплоть до введения в медицинскую практику второй половины XIX века формалина.

59

«Черный тюльпан» – исторический роман Александра Дюма-отца, посвященный «году бедствий» в Голландии; был издан в 1850 году.

60

Le Meurice – один из старейших отелей Парижа, открытый в 1815 году для английских путешественников. На улицу Риволи здание было перенесено в 1835 году.

61

«Король Лир» – трагедия Уильяма Шекспира, впервые изданная в 1608 году.

62

Битва за форты Дагу – сражение, состоявшееся 20 мая 1858 года в рамках Опиумных войн между соединенной англо-французской армией и войсками Китая. В результате форты были взяты, произошла полная победа англо-французской армии.

63

Особенность, специфическая черта (англ.).

Content

Валерия Хелерманн
Смертельное Таро

Аркан 0

Аркан I

Аркан III

Аркан II

Аркан XIX

Аркан IX

Аркан VIII

Аркан XI

Аркан XII

Аркан VII

Аркан X

Аркан XV

Аркан V

Аркан VI

Аркан XIV

Аркан XIII

Аркан XVI

Аркан XX

Аркан XVIII

Аркан IV

Аркан XVII

Аркан XXI

Примечания