Кэйкаку Ито

Орган геноцида

Copyright © 2007 Project Itoh. All rights reserved

Cover Illustration © Project Itoh / GENOCIDAL ORGAN

Original Japanese edition published by Hayakawa Publishing Corporation.

This Russian language edition is published by arrangement with Hayakawa Publishing Corporation.

© Старостина Е. Ю., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Если верить странным вычислениям в ведических текстах, то в человеческом языке, присовокупленном к божественной речи, представлено всего-то около четверти от общего числа слов.

Паскаль Киньяр, «Ненависть к музыке»

Часть первая

1

В глубокую колею от шин грузовика впечаталась личиком маленькая девочка.

Как будто Алиса решила отправиться в Страну Чудес, вход в которую скрывался в грязи под колесами, только в затылке у нее пышно расцвел алый цветок, а содержимое черепной коробки проветривалось на свежем воздухе.

В десяти футах от нее лежал еще один ребенок, на этот раз мальчик. Снаряды вгрызлись в тельце со спины, а вылетели, видимо, в районе пупка. Кишки из разорванной брюшной полости пару часов назад оросило дождем, поэтому они поблескивали розовыми стенками. Из приоткрытого рта очаровательно выглядывали зубки. Как будто мальчик что-то говорил напоследок.

За прорытой в грязи колеей располагалась деревенька где-то в двадцать домов.

В центре вырыли яму, и в ней дымились продырявленные и скрюченные тела. Пахло горелым мясом, жжеными волосами. Мышцы под действием жара сократились, так что трупы скрутило в позу эмбриона. Кости не выдерживали такого сокращения мышц и ломались, конечности сгибались там, где не было никаких сочленений, переплетались друг с другом, как паутина в паучьем гнезде.

Все умирают.

И все умерли. За дверью лежала моя мать. Похоронное агентство, как того требовал закон города Вашингтона, обеспечило все условия, чтобы тело не тронуло разложение. Бальзамировщик придавал лицу должный вид, накладывал один слой макияжа за другим, чтобы оно казалось застывшим в фальшивом подобии вечного покоя.

– Ну-ка оглянись. Смотри, как уходят мертвые, – сказала мать, и я обернулся. Позади расстилался огромный мир, и покойники махали мне руками и улыбались. Все, кого похоронили люди с тех пор, как научились проводить этот обряд для собратьев. Кто-то сохранил прежний облик, а кого-то серьезно потрепало. Понятия не имею, как я определил, что безголовый труп тоже улыбается, но все же он явно улыбался и скучающе теребил вывалившиеся из живота кишки.

– Все умирают, правда? – спросил я, оборачиваясь к умершей матери. Она кивнула, показала на меня пальцем и сказала:

– Да. Вот, взгляни на себя.

Когда я опустил глаза, то увидел, что тело уже потихоньку разлагается, и понял, что умер.

Все, кого покинула жизнь с самого начала времен, превратились в далекую реку и стремились все дальше и дальше.

Я спросил у мамы:

– Это загробный мир?

Она медленно покачала головой. Как всегда делала, когда меня поправляла, еще с раннего детства:

– Нет, мир тот же. Ты в нем жил, как и все мы. Мы в продолжении мира, в котором прошла наша жизнь.

– А, – отозвался я. Стало спокойно, на глаза навернулись слезы. Вдали, среди потока, я заметил несколько знакомых лиц. Вон Бенджамин, который еще маленьким умер от рака, вон отец, который разнес себе голову.

Мама взяла меня за руку и потянула за собой:

– Ну, идем?

Я кивнул, и мы пошли к остальным мертвецам. Она вела меня, прямо как в первый день школы. От теплоты воспоминаний полились слезы, но я не убавил шага. Вот показалась девочка, лицо которой отпечаталось в колее от шины, а пуля разнесла затылок. Вот и мальчик, которого пули прошили насквозь, выплеснув ему из живота потроха. И люди, которые горели на дне ямы. Все вместе мы шагали к колонне мертвецов.

2

Мать погибла от моих слов.

Многие погибли от моих пушек, я выпустил кучу пуль, но мать убил без единого выстрела. Всего лишь сказал короткое «да» и подтвердил его именем. Одно сложилось с другим, и матери не стало.

Я многих убил. В основном из огнестрела.

Некоторых зарезал, но, если честно, мне так не очень нравится. Коллеги нередко специализируются на холодном оружии. Подкрасться сзади, перерезать горло, затем сухожилия на руках, сжимающих оружие, потом вскрыть бедренную артерию, а напоследок еще пырнуть в сердце – и все это меньше чем за три секунды.

Но я не горю желанием оттачивать такое мастерство, хотя, конечно, применю его, если придется. И, разумеется, уверен, что старый добрый огнестрел мне тоже еще послужит. Потому что как-то утром 2001 года в два нью-йоркских небоскреба влетели на полной скорости самолеты.

С тех самых пор, как в прошлом веке Рейган подписал исполнительный указ 12333, в Соединенных Штатах Америки, по крайней мере официально, запрещено убивать даже самых мерзких отбросов. Чего там говорить: и Пабло Эскобара, наладившего огромный наркотрафик из Южной Америки в Северную, и бельмо на глазу американской программы по Среднему Востоку, Саддама Хусейна, устранили не напрямую руками правительства.

Правительство связано словами Рейгана, Буша и Клинтона, что никто из американских государственных деятелей не должен мараться убийствами. Это не значит, что такие методы исчезли, просто после подписания указа прибегать к крайней мере стало значительно рискованнее. Короче говоря, убийство стало большей морокой, чем официальное вмешательство или конфликт, поэтому спрос на них упал, и теперь подобную услугу заказывают только при гарантии соблюдения строжайшей секретности.

Правда, Штаты, если понадобится, все равно могут себе позволить в любой момент развязать войну по самому надуманному предлогу. К тому же, чем отбиваться от журналистов, которые набрасываются на правительство с критикой за убийство одного человека, куда эффективнее прибить целую толпу, в которой окажется и нужный объект. Помнится, кто-то сказал, что смерть одного – трагедия, смерть миллионов – что-то там еще. Оправдать единичное убийство на порядок сложнее, чем массовое. Раньше, по крайней мере, мир жил именно по этому закону.

Однако с того самого памятного дня, когда на нашем материке прозвучали взрывы, гайки несколько ослабили. Об убийствах все еще не принято говорить в открытую, но, во всяком случае, их вновь рассматривают как возможную альтернативу. Во имя борьбы с терроризмом, ради общего человеческого блага и по другим причинам тьма, которую посеял исполнительный указ 12333, постепенно рассеивается.

Так что я стал убийцей. Не специально, просто в нашем ведомстве постепенно вырос спрос на эту работу. Я много чем занимался помимо убийств, но мы, отряд спецрасследований i, подчиняемся Командованию специальных операций, которое стоит во главе спецназа всех пяти частей ВС США: армии, военно-воздушных и военно-морских сил, морской пехоты и военной разведки. А вот убийствами занимаемся только мы. В прошлом веке эта задача отчасти лежала еще на «зеленых беретах» и на так называемом спецотряде «Дельта», но с новым витком истории, то есть как раз в наш XXI век, за подобные миссии стали отвечать мы – «змеежоры» из военной разведки. Все, кроме «лурпов» – патруля дальней разведки – и «тюленей», также подчиненных Командованию специальных операций, презрительно называют нас «отделом мокрых дел». Это прозвище приклеилось к убийцам еще со времен холодной войны, и его использовали в своих работах Джон ле Карре и Грэм Грин.

Здесь стоит напомнить о знаменитом постере к «Кэрри». На нем несчастная Сисси Спейсек стоит, облитая с ног до головы свиной кровью: однокласснички постарались. Вот и наша работа (отчасти) по этому же принципу называется «мокрой», с тем нюансом, что мы облиты не свиной кровью, а человеческой. Американский отряд охотников за головами. Вот что такое отряд спецрасследований i из состава военной разведки.

Так обстоят дела, и прямо сейчас я лечу в брюхе «летающей водоросли» к следующей цели, а по дороге в очередной раз пробегаю глазами данные.

История жизни следующего объекта, которого мне поручено убить, оставила след на всем: лице этого персонажа, имени, манере движения, структуре семейных отношений, политических взглядах – каждой крупице информации. В любого спецназовца более-менее вбивают техники психологической оценки. Я хочу сказать, что мы не только с пушками обращаемся профессионально. Вообще-то нам чаще поручают муштровать солдат в странах третьего мира, лечить и образовывать местных жителей в тылу врага, чтобы взращивать семена цивилизации. Для таких задач первостепенны навыки коммуникации – короче говоря, волки-одиночки в спецагенты не годятся. Подобным, если уж на то пошло, скорее дорога в наемники… Хотя что это я, им тоже часто поручают тактические консультации, так что и там ситуация похожая.

Ребята из отряда спецрасследований i должны уметь четко составлять портрет по психологической карте, потому проходят усиленный курс психологии. Оставим в стороне политические риски (впрочем, назовем их проблемами этики), но убийство – это все равно сложная и тонкая задача. Указ 12333 приняли после цепочки провалов агентов ЦРУ, и теперь уже ясно, что любителю такую работу не поручишь.

Их стиль работы окрестили «военизированными операциями» – что как бы намекало, что ЦРУ просто играли в военные «дочки-матери». Поэтому появился новый тип боевых сил, отряд спецрасследований, выполняющий функции военной разведки и управления спецоперациями. Во многом мы унаследовали дело ЦРУ, став своего рода гибридами между шпионами и солдатами. Разведка в XXI веке требует не столько гражданских, сколько военных навыков. На поле боя обстановка очень подвижна, а весь мир превратился именно что в одну большую арену сражения.

Реальность никогда не соответствует заранее собранным данным. Всегда вылезают неучтенные факторы. От нас требуется, с одной стороны, по возможности снизить их влияние, а с другой, если уж случилась внештатная ситуация, – быстро к ней адаптироваться, в частности, составить модель поведения каждой индивидуальной цели.

Проще говоря, нам нужно ясно представлять себе того, кого вот-вот убьем. Сначала понять этого человека до такой степени, чтобы проникнуться его целями и идеалами, а потом убить. Работенка для самых отъявленных садистов. Идеальный сюжет порнофильма с нацистами в главных ролях. Подобные занятия не оставляют шрамов на нашей психике только благодаря так называемой боевой эмоциональной регулировке. Перед работой в поле мы проходим курс психологических консультаций и нейронного стимулирования, которые регулируют наши чувства и этические установки в соответствии с необходимыми параметрами. Так нам удается разделить профессиональные обязанности и личные этические воззрения. То, что Оруэлл описал как «двоемыслие», воплотилось в жизнь благодаря развитию технологий.

Поэтому, просматривая данные на нового объекта, размышлял я не о несчастной судьбе будущей жертвы, а о последней, кого я убил. О собственной матери.

Иногда передо мною представала страна мертвых. Она грызла и подтачивала коготочками душу, но отступала, стоило только проснуться.

Я видел ее в разных вариациях.

Чаще всего в такой: искалеченные покойники медленной чередой бредут по бесконечной пустоши. Но иногда передо мной простиралось бескрайнее кладбище, и на каждой могиле сидел ее скучающий обитатель. С тех пор, как не стало матери, я нередко видел абсурдный вариант с больницей, в которой лежат одни мертвецы, и, кстати, такая версия нравилась мне больше всего. Наверное, потому, что перекликалась с моим состоянием сразу после того, как я потерял мать.

Я не только военный и спецназовец, но и профессиональный убийца, а потому трупов повидал немало. Во много раз больше, чем обычный человек за всю жизнь. В тот раз я тоже подчищал лишних людей, причастных к геноциду в одной из стран Центральной Азии. Нам с коллегами из отряда спецрасследований i поручили убрать бывшего главу тайной полиции, который призывал к бойне среди мирного населения. Мы проникли на территорию того государства через Афган и поймали злодея в одной деревушке.

Тот мужчина умер. Я всадил ему в голову целый магазин винтовочных патронов. Но подручные уже успели позаботиться о жителях деревни. Несколько трупов попалось на глаза и мне. В размокшей после дождя колее из-под шин грузовика лицом вниз лежала девочка с размозженным черепом. Одного мальчика расстреляли со спины, пули разорвали ему живот, и из него вывалились внутренности. На центральной площади в деревне вырыли яму, скинули туда женщин, облили бензином и подожгли.

И наконец, мужчина, который разыграл весь этот спектакль. Я пристрелил его, и он, точно так же как и убитые по его приказу, у меня на глазах обмяк бесформенной тушей, потеряв над собой управление.

Когда я вернулся от этих образов домой, мать увивали трубки, а жизнь в ней поддерживали лекарства и наномашины. Врач спросил о целесообразности дальнейшей терапии. На вид казалось, что с матерью все в порядке, ни одного ранения. Совершенно бодрая на вид, она лежала на обеззараженной койке и ждала, не приходя в сознание, моего решения. Казалось, будто она жива, но я знал, что это лишь видимость, которую создают запущенные в организм крохотные работяги-механизмы. Такие же, которые поддерживают нашу боеспособность в случае ранения.

В оглушающей тишине ослепительно белой палаты мне подали согласие на прекращение терапии. Спросили, согласен ли я на остановку мер по поддержанию жизни пациентки. Я ответил: «Да», – и приложил палец к считывателю в качестве подтверждения. Из тела матери, которая так и не пришла и уже больше никогда не придет в себя, вывели наномашины, и она быстро скончалась.

Впрочем, правда ли она умерла тогда? Разве она не умерла еще до того, как я вынес последнее решение?

Где заканчивается жизнь и начинается смерть? Чем дальше в своих изысканиях заходит медицина, тем больше размывается эта граница. Но человечество за последние полвека научилось закрывать глаза и зажимать уши, откладывая решение этого вопроса, как и многих других, на потом. Правда, как и со множеством других явлений человеческой жизни, этот вопрос остается только понять и принять.

Так или иначе, затем мать бальзамировали и аккуратно переложили в гроб. Бальзамирование предписано законом Вашингтона. На этой стадии, понятное дело, человек уже точно мертв.

Так что, получается, на данный момент последняя смерть на моих руках – смерть матери.

– Капитан Шеперд… Капитан Шеперд! – позвали меня, и я проснулся.

Видимо, уснул за чтением материалов. Рефлекторно провел ладонью по лицу, потому что во время визитов в страну мертвых часто потом просыпаюсь с мокрыми щеками. Обрадовался, что провожатый, который пришел меня разбудить, не увидел, как я плачу во сне.

– Просыпайтесь, сбрасываем вас через пятнадцать минут, – объявил он и вышел.

Он не шутил: в последнее время для проникновения на вражескую территорию затяжные прыжки с поздним раскрытием парашюта ушли в прошлое, и вместо них по возможности использовали неуловимые для радаров коконы вторжения – высокоскоростные капсулы. Механизмы, похожие на гигантские шариковые ручки с матово черным корпусом, плотными рядами гнездились в грузовом отсеке, и их тщательно осматривали наши снабженцы. Оглядевшись, я заметил, что коллеги уже вовсю деловито снуют по грузовому отсеку нашей плоской «летающей водоросли».

– Ты, конечно, даешь: уснул на таком корыте! – рассмеялся, подходя ко мне, Уильямс. – Ты хоть в курсе, как нас только что тряхнуло в зоне турбулентности?

– Нет, – ответил я, и Уильямс расхохотался, не веря своим ушам:

– Патологическая нечувствительность! Надеюсь, тебе весело заниматься сексом.

На военных судах, в отличие от гражданских, никто не требует комфорта. Скорее всего, стало значительно лучше, чем в прошлом веке, но специфика военных такова, что практичность всегда превалирует над удобством. А «летающую водоросль» вообще спроектировали плоской кляксой, чтобы минимизировать свечение на радарах. Она слабо приспособлена для полета, так что управляют ей, поддерживая контроль высоты, точнейшие программы, которые отслеживают показатели до последнего знака после запятой. Тут уж точно не до комфорта пассажиров.

– Приятно, как любому другому. Тебе к миссии готовиться не надо?

– А самому-то? Я уже приготовился. И подошел, потому что переживаю, что ты не сделал домашку.

– Как мило с твоей стороны, – ответил я. Уильямс плюхнулся рядом и наклонился ко мне. Этот парень обожал посплетничать и обсосать любую, даже самую дурацкую новость. Кто завел подружку, у кого самые больные фантазии – ему начисто срывало голову, когда выдавалась возможность потрепаться.

– Кстати, Клевис, что думаешь по поводу приказа?

Об этом переживал весь задействованный состав, но все молчали. В армии действует неписанный закон: солдаты не задают вопросов. Однако Уильямс отличался нетипичным для здоровяка-спецназовца неуемным любопытством, слишком охотно болтал и слишком любил сплетни. Вот вы знали, что Шарлиз Терон в возрасте пятнадцати лет увидела, как мать застрелила отца? Уильямс кормил нас подобными байками и буквально расцветал от удовольствия.

– Ничего не думаю, – уклончиво отозвался я. – Тяжеловато одновременно убирать сразу двоих. А что, если они не явятся оба в назначенное место? Ненавижу, когда есть большой простор для «если».

– Да не про то я! – раздраженно прикрикнул Уильямс, встряхивая головой. – Цель «Б»! Он же американец!

– Представляешь, на свете и американцы есть, – вздохнул я. – Или как: чужих мочим без разбору, а сограждан – как-то неохота?

– Плохих сограждан! Бессовестных. Так что моя душа спокойна, – отрезал Уильямс. – Хотя досье у него очень странное. Мне кажется, там обошли стороной всю суть. Ребята говорят в один голос: непонятно, что он за человек. Никто не смог составить психологический портрет цели «Б».

– Тогда как ты можешь утверждать, что он плохой и бессовестный?

Уильямс пожал плечами:

– Так мы ж убиваем плохих парней! Раз попал в наши списки, значит, очевидно, злодей мирового масштаба.

Незамутненная простота. Уильямс в своей неподражаемой манере верил в непогрешимость государства. Хотя, конечно, на нашей работе нужна не только такая простота, но и слепота. Без нее невозможно убивать, убивать, убивать без разбора незнакомцев, в которых видишь индивидов.

Не думать – лучшая гимнастика для душевного здоровья, и проще всего жить под сенью наивной идеологии.

Если уж тебя толкнули на край отвесных скал морали, то все сомнения разумнее оттуда же и сбросить.

Учись душевной черствости. Стань самым непробиваемым на свете сухарем.

Прими тавтологию: мы правы, потому что мы правы.

Солдаты убивают врагов направо и налево, чтобы спасти свои шкуры. В отличие от нас, высокотехнологичных убийц, простые пехотинцы, стреляющие «врагов» пачками, довольно легко абстрагируются от личности и жизненных обстоятельств противника.

И все-таки некоторые солдаты ломаются. Как-то раз, когда бойцов решили отправить домой из Ирака, армейским чинам пришлось привлечь кучу психологов перед тем, как разрешить ребятам вернуться в общество. Одним из этапов реабилитации стал лагерь, где солдат прогоняли через сценарии обычной гражданской жизни.

Солдаты в багдадском лагере играли друг с другом в «дочки-матери» на темы американской повседневной жизни.

Солдаты, которые привыкли к другому миру, полю битвы, вспоминали, как ходить за продуктами в Kmart[1]. Сколько стоит батончик «Марс». Без курса виртуальной Америки мужчины и женщины, которые сражались в Ираке, уже не могли вернуться домой.

У людей и так психика хрупкая, а тут возрастает шанс, что индивид, познавший на собственном опыте убийство, схлопочет расстройство личности и захочет отнять еще больше жизней. Мы же, в отличие от простых солдат, убиваем не какого-то там абстрактного «врага», а конкретных людей. Стресс от этого сильнее, чем от обезличенных противников.

Впрочем, мы с Уильямсом – просто изнеженные и мнительные американцы. Цена человеческой жизни в некоторых уголках мира удивительно мала, и я прекрасно знал и даже лично видел, что во многих горячих точках она становилась отрицательной величиной.

Тьма, в которую нас сбросят в гладких тесных коконах, – часть того ада. Там, далеко внизу, на земле, в точке, куда мы приземлимся, воцарился хаос. Трагично, но одновременно немного празднично.

Так же и в аду, который изобразил Иероним Босх, есть своя толика радости.

– Наш лимузин уже пять минут на вражеской территории, а ПВО молчит. Ракеты «земля-воздух» тоже. Похоже, враг нас не заметил. Заснули, что ли? – прозвучал у меня в ушах комментарий из кокпита.

Чтобы участникам секретных операций не приходилось таскать на себе передатчики, нам внедряли совместимые с тканями организма и питающиеся от тепла тела «живые» связи. Достаточно пробубнить себе что-то невнятное под нос, а все остальное расшифрует программа. До собеседника реплика дойдет в ясном и отчетливом виде. Как будто говоришь в спокойной и ничем не стесненной обстановке. Мой голос зазвучит в динамике, хотя связки никакого звука не произведут.

– Я думаю, стелс-краска поглощает большинство волн. – Уильямс пожал плечами. – Сомневаюсь, что нас и свои бы увидели, так что «свой-чужой» тут ни при чем.

– Десять минут до спуска. Заворачивайтесь в пледики, ребят. Удачи!

– Ты его слышал! – заметил я, хлопая Уильямса по плечу.

Кокпит отрубил связь, и я послушно залез в кокон. Поверхность сделали матово черной не ради поглощения волн радара, а чтобы она не пропускала инфракрасное излучение. Провожатый запустил в динамики Voodoo Child Джими Хендрикса. Решил подбодрить перед запуском.

Каждый раз, когда вижу, как парни расходятся по коконам, невольно думаю: в гробы залазят.

Мы как мертвецы, которые расползаются обратно по могилам. Из-за камуфляжной краски на лицах мы похожи на зомби. Мертвяки, которых оживила магия вуду, возвращаются на кладбище, где им самое место. От таких мыслей движения коллег сразу показались какими-то притупленными, а глаза мутными и мертвыми, как у рыб.

Voodoo Child… Похоже, у нашего провожатого те же ассоциации. Я искоса бросил на него взгляд, но он готовился к разгерметизации, потому нацепил кислородную маску на пол-лица, и его выражения я не разглядел.

Я встал и тоже пошел к кокону. Товарищи в свои уже упаковались и сложили руки на груди так, чтобы легче выдержать импульс. Сверху действительно казалось, что это мертвые в гробах.

Я вдруг вспомнил сцену из «Космической Одиссеи 2001».

Как спящих криосном космонавтов безмолвно убивает компьютер.

Залез в кокон и тоже прикинулся покойником. Сложил руки на груди, как фараон. Поднял глаза к потолку грузового отсека и лампам. Я отчетливо слышал свое дыхание внутри гроба. Итак, я покойник. Мертвец Апокалипсиса, пришедший на землю творить смуту и резню.

Вдруг меня захлестнула волна непонятного чувства.

– Начинаем декомпрессию грузового отсека. До первого запуска пять минут. Приготовиться!

Что-то вроде печали, но не совсем: какой-то спутанный комок эмоций.

Мать лежит в больничной койке с закрытыми глазами.

После бальзамирования – спит в гробу с улыбкой на лице.

Крышка кокона беззвучно задвинулась, и в миг, когда я утратил контакт с внешним миром, зашипел механизм регуляции внутреннего и внешнего давления. Мир умолк и погрузился во тьму. Наверное, то же происходит и в гробах, которые зарывают в могилы.

Точно. Мне предоставили возможность оказаться на месте матери. Я внезапно осознал, откуда взялось странное чувство. Раз за разом при каждом сбросе я повторял обряд похорон, и теперь бессмысленный ритуал наконец обрел значение.

Кокон тихо затрещал. Оболочка заскрипела от резко упавшего давления.

– Декомпрессия завершена. Три минуты до пуска. Открыть задний люк.

Загудел мотор, а вскоре открылись замки и брюхо летающей водоросли распахнулось. Провожатого обдало воздушным потоком и, скорее всего, больно приложило, но до нас внутри коконов даже свист ветра не долетал.

– Минута до сброса. Начинаю отсчет.

Наверное, и мама так умерла. Закрылись дверцы на крышке гроба, и перестал проникать свет, а потом ее заколотили гвоздями. И она не понимала, куда ее несут и где закапывают. Что мать, что остальные люди с зари человеческой истории – те из них, кого похоронили в гробах.

Обратный отсчет эхом звенел в черепе, но я не чувствовал привычного тихого возбуждения перед сбросом капсулы.

– Пуск. С богом, парни!

В-вух – тяжелый и мягкий звук пуска. Сила притяжения исчезла.

Власть надо мной захватил простой закон физики. Закон, согласно которому все на Земле падает вниз.

3

Мой гроб оказался в воздухе.

Несколько секунд мы парили. Однако кокон тут же перешел в режим направленного полета, и свободное падение кончилось. Пилотировать кокон нельзя. На него не установлено двигателей, не запасено топлива. Поэтому он планирует, а курс корректируется плавником. Короче, он как планер… ну, или корректируемая авиабомба. Только взрывчатку убрали, разместив взамен гроб с человеческой начинкой.

Гроб, умело направляя крыло, несся сквозь воздух к цели. Плавником управляла мышечная масса – особый органический наполнитель капсулы. В коконах вторжения почти нет механики и электроники. Можно сказать, они почти целиком наполнены мясом. Мышцы не только управляют плавником, но и еще настраивают точную форму кокона через кисты на поверхности. Обшивка искривляется почти как живой организм и нивелирует турбулентную тряску.

Поверхность кокона устранила значительную долю вибрации и снизила шум от падения. Угол полета смягчился, и по тому, что меня вжало в стенку, я понял, что курс скорректирован. Похоже, капсула вышла на финальную стадию полета.

Раздался приглушенный удар, ноги ощутили вес тела. Это раскрылся тормозной парашют и поглотил большую часть импульса. До земли остались считаные метры. Я приготовился к столкновению с землей. Собственно, никаких других действий в гробу предпринять невозможно. Капсула стремительно потеряла скорость и приземлилась.

Значительную часть энергии поглотили парашют и органическая оболочка. Капсула села на землю мягко, как семечко одуванчика, отыскавшее уголок, куда ему пустить корни. Полагаю, как-то так же будет садиться и шариковая ручка, если ее оснастить парашютом: полетит к земле острым кончиком, а там уже накренится и упадет. Оболочка капсулы сбалансирована неравномерно, иначе этот цилиндр, упав, катился бы без остановки, а все-таки не стоит так издеваться над полукружными каналами в голове у лежащего внутри солдата.

Капсула мягко упала на землю, я разблокировал замок и толкнул крышку. Четырехугольная дверца плавно откинулась наружу, и вместо потолка в грузовом отсеке «водоросли» я увидел ночной небосклон.

Убедившись, что снаружи безопасно, мы с парнями молча принялись за работу. Капсула Уильямса приземлилась меньше чем в сорока футах. Моя вообще оказалась в центре, а еще двоих раскидало по окружности радиусом в четыреста футов. Существует огромное количество систем наведения: по GPS, лазерное, с помощью малых БПЛА. Но ни один не лишен так называемого КВО, то есть кругового вероятного отклонения – это значение радиуса окружности, в которую попадет половина пущенных снарядов. Однако в нашем случае это число, разумеется, одноразрядное. Тут можно бросить пафосное «Добыче не скрыться» – эта фраза, пожалуй, отражает реальность. Технология наведения при десантировании доведена почти до совершенства – и я не преувеличиваю.

Я перевел капсулу в режим самоуничтожения, перекрыв доступ к особым ферментам, которые питали клетки органических тканей, начиная с искусственных мышц. Структура начала стремительно разлагаться. Жидкость вытекла, капсула скукожилась, как мумия, ороговела и отмерла, как кожа старика. Скоро она рассыплется в прах и останется только удобрение для сорняков.

Чтобы полностью избавиться от следов капсулы, нам оставалось ликвидировать лишь немногочисленные механические компоненты, но и те спроектированы модульным образом, так что много времени это не отнимало. Мы тихо избавлялись от остатков оборудования под покровом ночи, как тинейджеры, заметающие следы ночных посиделок у костра.

С той только разницей, что для нас самое веселье еще только начиналось.

Мы выдвинулись, как только закончили прибираться.

Надо закончить дело до рассвета. Днем неприятно ни убивать цель, ни убегать. В идеале нас вообще никто не должен видеть… по возможности – и цель тоже.

Команда состояла из четырех человек: нас с Уильямсом и еще двоих, таких же матерых парней, которые собаку съели на подобных заданиях. По стандартной операционной процедуре Алекс, наша самая талантливая ищейка, отправился на разведку и ушел довольно далеко вперед. За тылом приглядывал ровесник Алекса по службе Леланд. Пока эти двое прикрывали нас с фронта и тыла, мы с Уильямсом наступали на врага под ночной завесой.

Наступление – работенка не из легких. Хотя, конечно, нам намного легче, чем пионерам ремесла. Белье отводило лишнюю влагу от тела, перерабатывало и возвращало обратно в организм, глаза защищала нанопленка, которая регулировала поступающий через роговицу поток света, так что мы не просто видели даже в темную, как сегодня, облачную ночь: нам на сетчатку проецировались необходимые боевые сводки.

По самой природе миссии мы не могли приземлиться близко к цели. Еще нескоро отпадет необходимость заниматься классической спецназовской работой: продираться с пушками, бомбами и прочими полезными гаджетами наперевес в самое логово неприятеля. Спецназ, по идее, занимается разными делами, но по моим личным ощущениям как минимум половину службы солдат ходит ножками. Лучшие ребята, прошедшие самый строгий отбор, часами устраивали энергичные… даже не переходы, а перебежки с набитыми камнями «Бергенами» на плечах. Примерно на этом, самом начальном этапе подготовки, отваливалась половина добровольцев.

Мы с парнями перед вылетом обсудили все мелочи, склонившись над сводками разведки и картами. Выбрали, как мы считали, идеальное место для высадки, но до цели все равно оставалось еще четыре часа вверх по гористому рельефу, так что приходилось целенаправленно топать.

Алекс – наш главный ветеран, так что он раньше всех добрался до перевала, и ему доверили критически важную задачу – контролировать местность. По плану миссия должна занять меньше двенадцати часов, поэтому мы не набивали «Бергены» провизией, водой и амуницией. Из-за этого наступление значительно ускорилось. Собственно, мы продвигались к цели с максимально допустимой быстротой, при которой не прошляпишь врага.

По данным спутника на дороге – хотя какая уж это дорога: скорее уж едва протоптанная и толком не выложенная межа между двух полей – наблюдалось достаточно оживленное движение, поэтому включать ее в маршрут было бы неоправданным риском. Пришлось прокладывать путь по необжитой местности. С другой стороны, здесь, на стыке Европы и России, в основном простирались леса и луга. Лучше так, чем шпарить по пустыне или сквозь джунгли.

Мир уже узнал, что здесь, в этой стране, развернулось классическое, но оттого не менее острое противостояние мусульман и христиан. Разумеется, конфликт вспыхнул не из-за одной-единственной причины. Найдется немало стран, где представители ислама находят с христианами общий язык. Чего далеко ходить: до недавнего времени и этот край входил в их число. Населением этой бывшей республики СССР раньше управляла коммунистическая партия. Это потом они объявили о независимости и рассорились с Россией по вопросу природных ресурсов… Стандартный путь страны постсоветского пространства. О том, что тут тлеют угольки религиозного конфликта, никто и думать не думал – еще несколько лет назад.

Почему он вдруг так обострился? Как ненависть разрослась до такой степени, что начался геноцид – да еще и с растущим в геометрической прогрессии числом жертв? Пока еще ни один социолог не выдвинул удовлетворительной гипотезы, объясняющей происходящее.

Перед нами поставили четкую задачу: любой ценой избежать контакта с противником до успешного завершения миссии. Если нас засекут раньше, то наши объекты уведомят о вторжении по рации, и они покинут заданную точку. С нашим оборудованием и подготовкой несложно вырваться даже из очень плотного окружения, но миссию мы провалим.

Спустя два часа решили остановиться на привал. Все это время мы почти бежали, так что Уильямс уже выдыхался, да и я тоже устал. Мы упали в траву, нанопокрытие тут же отсканировало цвета окружающей местности и прямо на нас сымитировало похожий узор. Адаптивный камуфляж. Волшебный гаджет, чрезвычайно облегчающий жизнь во время засады.

А вот расслабиться мы все-таки поспешили.

Прямо напротив нашей стоянки вдруг затормозил пикап. Натренированные мышцы у нас тут же перешли в режим полного контроля. Затаив дыхание, слившись с кустами, мы следили, что будет дальше. Из кузова спрыгнули трое парней с калашами. Мы уже напряглись, но они как будто вообще не обратили на нас внимания и принялись разводить костер.

Кажется, они не понимали, что автоматы заряжены. Сложили ружья у костра прямо вместе с магазинами.

– Салаги, – одними губами произнес Уильямс, и я пожал плечами.

Местные солдаты… если, конечно, этого названия достойны те, кто по любому поводу, а иногда и без повода грабит деревни и измывается над захваченными жителями – словом, местные солдаты выучкой не отличались.

Только если они тут задержатся, то и мы застрянем вместе с ними. До рассвета оставалось не так много времени, и подобные проволочки в план не входили. Поэтому я, не испытывая ни малейших угрызений совести, принял решение убить патрульных, которые даже не по наши души здесь собрались, а просто хотели погреться у костра.

Мы быстро обыскали убитых. Никаких знаков отличия. Тогда я распорол ножом заляпанную одежду, чуть не оторвав рукав.

Так и знал: на плече – небольшой бугорок, который и не заметишь, если заранее не знаешь, что искать. Мельче ногтя на мизинце. Я бы и сам не заметил, если бы не бледный шрамик.

Вырезал ножом эту часть мышцы. В мясе оказалась крошечная табличка эллипсоидной формы.

Идентификационная бирка.

Уильямс вскинул бровь и бросил на меня выразительный взгляд. Я почти сразу понял, что он предлагает сделать все как всегда. Последнее слово за мной. С учетом местной специфики неудивительно, что все четверо – новички. Как и те, кто устроил геноцид на религиозной почве.

Я кинул взгляд на Алекса с Леландом, чтобы убедиться, что те не против. Они только пожали плечами, оставляя выбор на мое усмотрение, и я решил поступить самым простым способом. Вытащил из рюкзака защитный гель, облепил им окровавленную бирку и проглотил получившийся шарик, как аспиринку.

4

В кузове у пикапа установили пулемет пятидесятого калибра, чтоб стрелял во все стороны на ходу. Даже самая простая японская машинка с подобным наворотом превращается в опасную боевую технику. Местная авиация вышла из игры еще в самом начале гражданских боевых действий, но вот радары и всякая противовоздушка пока работали. Даже смешно, что при достаточно современном вооружении в качестве основных боевых единиц тут функционировали такие вот состряпанные на коленке самоделки.

Еще недавно мы всеми силами старались держаться от дороги подальше, а теперь сидели за рулем вражеской боевой единицы. Прекрасные гаджеты, кроме нанослоя, пришлось выкинуть. Лазерные целеуказатели, гранатометы – короче, весь SOPMOD[2], все модульное оснащение и даже сборные, как игрушки, штурмовые винтовки.

Но лучше так, чем переть через бесконечную ночь в далекой стране. И вообще, мы, зажиточные американцы, частенько прихватываем подобных штучек больше, чем надо по любому разумному раскладу. Страна с мощнейшими в мире технологиями может себе позволить диктовать моду в сфере боевого снаряжения, и я совру, если скажу, что внутри меня не живет ребенок, который от этого в восторге. Однако человек – существо своенравное, и порой нам хочется забыть про модные изыски и окунуться в первобытную простоту.

За руль сел Алекс. Я пристроился на пассажирском сиденье рядом и следил за дорогой пристально, но напустил на себя расслабленный вид, чтобы случайный наблюдатель ничего не заподозрил. Одежду убитых, в которую мы переоделись, забрызгало кровью, но она так и так чистотой не блистала. Мы только чуть-чуть отмочили пятна в припасенной питьевой воде, чтобы свежие брызги не сильно выделялись на фоне застарелой грязи.

– Теперь долетим до цели в мгновенье ока, – нарушил тишину Алекс. – Интересно, что это за буквы на боку у машины?

– Японский, – отозвался я.

Я его немного учил в университете. Меня поэтому даже посылали в Японию инструктором в Дзиэйтай[3]. Судя по надписи, раньше пикап принадлежал лавке тофу под названием «Фудзивара». Когда хозяин продавал машину, едва ли предполагал, что она окажется на гражданской войне непонятно где в Восточной Европе и в нее поставят пулемет.

– Прикольные у них иероглифы, а?

– Непонятные символы привлекают не как источник информации, а внешним видом.

– То есть они прикольные как раз потому, что непонятные?

– Ну, это тоже. Непонятную культуру легко ненавидеть, но так же легко проникнуться к ней восторгом и священным трепетом. Круто же звучит: экзотический! Ориентальный! Я думаю, все дело как раз в том, что это незнакомый культурный код.

– Иностранные письмена – они вроде слова, а вроде как и нет. Я думаю, они в этом смысле больше похожи на текстиль или инфографику.

– Потому что из них стерта вся значимая информация… То есть, строго говоря, не стерта, просто мы ее не считываем. Если кто-нибудь сыграет в «Скрэббл» на иностранном языке, мы, взглянув на заполненную доску, увидим на ней лишь узор.

Мы с парнями часто гоняли в «Скрэббл» на базе в периоды ожиданий. Убивали время, заполняя латиницей поле 15×15 квадратов. Уильямс постоянно предлагал сыграть и каждый раз дулся, когда проигрывал. После поражения он все время говорит одно и то же: «Знаешь что? Среднестатистический взрослый американец знает где-то сорок пять тысяч слов. Сорок пять! Какого фига мне ничего не приходит в голову, когда надо заполнить это чертово поле?»

Кстати, самое дорогое слово в «Скрэббле» из существующих – caziques[4]. В одной из наших партий мне удалось его ввернуть. Словечко очень редкое, из употребления латиносов, и очков оно мне принесло столько, что Уильямс взорвался. Кричал, что нет такого слова. Он не успокоился, даже когда я показал словарь, и потом сам лично все проверил. Я ни разу в жизни не проигрывал в «Скрэббл». Ни разу с тех самых пор, как в восьмилетнем возрасте в первый раз сел играть с матерью.

«У тебя прям фетиш на всякие словечки. Словофил», – сказала она мне как-то раз. Никогда за собой такого не замечал, но я в самом деле любил слова. Силу, которая в них дремлет. Они способны менять человека, и мне это казалось зловещим и интересным. Слова провоцируют вспышки гнева и могут довести до слез, слова тревожат чувства, влияют на поступки и иногда даже управляют реальностью – до чего же любопытно!

Я не воспринимаю слова простым инструментом коммуникации. Потому что они для меня осязаемые и очень даже реально существующие. Для меня слова – это не нити, протянутые между людьми и выражающие их отношения, а реальная сила, которая определяет и ограничивает человека. Такой же реальностью для математика наполнены формулы. По аналогии мы можем представить себе мнимые числа. Физики говорят, что человек мыслит не словами. Вот, например, считается, что Эйнштейн мыслил образами и благодаря этому открыл теорию относительности. То есть гений добыл новое знание через картинку. Он, как принято думать, разработал свое детище, опираясь не на речь и логические построения, а на чистые понятия.

Лично для меня слова и есть образы. Одно порождает другое. Однако передать их собеседнику очень сложно: проблема, если не вникать в нюансы, в том, чтобы осознать, к чему относятся мои впечатления от реальности. Мозг каждого человека воспринимает ее по-разному. Придумали же римляне пословицу: «О вкусе и цвете не спорят», – она как раз о том.

Для меня вещественно реальны слова, а для кого-то, например, такие понятия, как «государство» и «народ». Такие люди согласны стать убийцами в интересах того самого государства, но мне, как ни прискорбно, в этом отношении воображения не хватает. Я слишком верю в вещественность слов, потому для меня и «государство», и «народ», и «коллектив» – тоже лишь слова. Я прекрасно понимаю их значения, но представить себе достаточно ясно не могу.

С другой стороны, о мире вместо меня думают те люди, которые четко представляют себе, что такое страна. Они работают в Пентагоне, Лэнгли, Форт-Миде[5], очень живо и со знанием дела оперируют понятием американского государства и поручают мне убийство того или иного субъекта.

Полагаю, что похожий склад ума отличает каждого из воротил в той стране, куда нас забросили. Поскольку всякий из них твердо знает, что такое страна, то и понятие «государственная граница», которое лично я осмысляю с большим трудом, для них обладает совершенно четкой образностью. Тому, кто не видит реальности в «государстве», очень сложно надолго навесить на отличных от него субъектов однозначный ярлык врага. Еще куда ни шло, если соседняя страна бросается на тебя с кулаками или с ружьем наперевес, чинит, не скрываясь, насилие, но чтобы строить границы между людьми на основе таких абстракций, как «религия» и «национальность», а тем более устраивать по этой причине геноцид, нужно особое восприятие реальности.

Но не только реальность разнится от человека к человеку, а еще и история. Поэтому не бывает конфликта, в котором сопутствующие обстоятельства трактовались бы однозначно.

О том, что объективной истории не существует, красноречивее всего свидетельствует, какой популярностью пользуются слухи вроде того, что холокост – это все выдумки, человек не высаживался на Луну, а Элвис жив. Кто там сказал: «Войны в Заливе не было»? Кажется, кумир постмодерна Бодрийяр.

Есть и такая крылатая фраза: «Историю пишут победители». Но ведь это не совсем так.

История – это Колизей, в котором постоянно сражаются за дальнейшее существование самые разные высказывания, то есть субъективные точки зрения. Проще всего на арене приходится той истории, что написана победителями, – да, факт. Но там достаточно места и для истории слабаков и побежденных. Иногда победить в жизни – не то же самое, что в истории.

Вот и мне, десантнику, сброшенному на эту землю, невозможно объяснить, чья власть правее. Я вообще янки, который все новости узнает на CNN. Сижу дома, жую пиццу из доставки и пялюсь в экран, с которого вещают о ситуации в мире. За последние двадцать лет вспыхнуло много войн, объявились террористы самых разных идеологий и целей. Множество людей по всему свету развязывали конфликты по самым непохожим друг на друга мотивам. Война беспрерывно менялась.

А пицца – все та же.

Она стала популярной задолго до моего рождения и после моей смерти, думаю, продолжит процветать. Сложно говорить о какой-то переменчивости в мире, где незыблемой глыбой стоит Domino’s Pizza[6].

Я не чувствую себя обиженным из-за того, что родился в Америке и что здесь не меняются ни «Доминос», ни торговые центры. Люди, которые умеют рассуждать о текучести мира и войны, заседают в Вашингтоне и придумывают, кого мне убить. Я таких решений принимать не умею. Я обитатель империи неизменных пицц, ни о чем другом и не говорю.

Вот и слава богу.

Ни о чем не надо думать. Мы с Уильямсом всю свободу и обременительную необходимость судить о чем-то спихнули на других людей.

Что я хочу сказать? Что политическая обстановка в странах вроде той, в которой мы очутились, – это хаос, и, чтобы его выразить словами, моего понимания не хватает. Я только знаю, что мусульмано-христианские противоречия – это где-то пять процентов от правды. Точно я знаю только то, что написано в приказе, и то, как выглядит наша цель. К слову, это так называемый министр обороны из шкодлы, которая назвалась временным правительством. В документах СНБ[7] он прописан как «цель первого порядка». Короче, важная шишка. Пока в регионе сохранялась хотя бы видимость нормальной жизни, он служил бригадным генералом, и в его ведение находилась целая куча пушек и боеприпасов.

Теперь они из столицы добрались до дальних деревенек, а на месте командовали сущими мальчишками. В один из таких медвежьих углов направлялись и мы. Бывший бригадный генерал, который теперь титуловался министром обороны временного правительства, устраивал в деревнях охоты на ведьм. Под видом «поиска террористов» с мобильным составом проверял, не укрывают ли здесь оппозиционеров, расстреливал всех подозрительных граждан, а детишек, в которых видел полезный потенциал, забирал к себе в армию.

В городишке, который я увидел через лобовое стекло, тоже, по идее, уже провернули такую акцию и устроили очередную зачистку. Рыжее зарево подсвечивало нижние детали облаков в ночном небе. Видимо, в городе тут и там полыхал огонь. От него взвивались гигантские клубы дыма, похожие на китайских драконов.

– А вот и их ставка. Давайте, парни, ведем себя естественно, – передал по связи Уильямс, который сидел в кузове.

Мы прикрыли выпачканные лица шарфами. Уже знали по опыту работы, что даже дурацкая маскировка заходит на ура.

От некогда симпатичного, наверное, городка не осталось и следа былой прелести. Дома, которые несколько веков укрывали людей в своем чреве, от авиабомбардировки в начале гражданской войны и последующего артобстрела разрушились, а оставшиеся каменные руины испещряли следы от пуль.

На въезде наш пикап остановил патруль. Алекс говорил на местном языке и объяснил, что у нас во время объезда закончилось топливо и провизия. Солдат из патруля кивнул, достал портативный считыватель и проверил нас одного за другим.

Покрытые защитным гелем окровавленные бирки в наших желудках отправили в ответ на запрос информацию о личностях хозяев, которые мы присвоили себе. Солдат продублировал данные в тетрадь, сверился с какой-то программой, удовлетворился ответом и пропустил нас.

«Вот болван», – подумал я.

Похоже, ему было совершенно плевать, совпадают ли данные по документам с реальностью. Как будто первостепенное значение имела та информация, которую транслировали бирки изнутри наших тел.

Совершенно немыслимый для США и других ведущих капиталистических стран способ удостоверения личности. Дешевка, и доверие к нему тоже дешевое. Вот у нас в стране любые данные необходимо подтверждать разнообразными биометриками. Одной только информации о человеке мало для его верификации. Существуют подкрепляющие способы удостоверения личности, для корректной работы которых разработана огромная база данных. Даже курьер в «Доминос» не отдаст вам пиццу, пока не приложите большой палец к считывателю.

А этим достаточно свериться со сводной табличкой из какого-то там офисного редактора. Похоже, тут превалирующая ценность именно у данных как таковых. Это более-менее актуально для всех отсталых стран, в которых творится полный информационный кавардак, и никакой грамотностью по части управления данными тут даже не пахнет.

Мы высадились из пикапа у развалин бывшей церкви.

– Стреляют, – заметил Алекс.

Откуда-то из восточной части города спорадически долетали сухие щелчки.

– Похоже, пока не полностью контролируют город.

– Возможно, – отозвался Леланд, проверяя автомат.

Калашников, наверное, не сломается, даже искупавшись в болоте, но родных SOPMOD-наворотов сильно не хватало. Тем не менее по патрону из каждого магазина мы вытащить не забыли. Когда из-за полной комплектации снарядами пружина сжата до предела, подача патронов может потерять плавность.

– А может, расстреливают жителей.

Мы умолкли и чинно пошли вглубь вражеского стана. Тут и там догорали дома, валялись останки очевидных гражданских. Одной статной даме отстрелили правую половину головы, и разлетевшиеся из нее детали сияли в отблесках пламени. За ее руку крепко держался сын или дочь – словом, ребенок, от которого не осталось тела, только тонкая ручка с цепкими пальчиками.

Алекс хлопнул меня по плечу. Я обернулся туда, куда он кивнул, и увидел на центральной площади несколько шеренг мальчишек в обычной одежде. Им в плечи внедряли идентификационные бирки. Тех, кто остался в живых, забирали воевать.

Детей, которые жизни-то не знают, похищают, чтобы сделать из них солдат. Немало пришло и по своей воле. Потому что солдатам полагается идентификационная бирка.

Такая же бирка, какие лепят на товары, громоздящиеся на полках магазинов. Только мальчишкам-солдатам их внедряют под кожу. Бирки, широко распространенные в зонах гражданской войны, те, которые сейчас в наших желудках подтвердили наши фальшивые личности, такие же дешевые, как те, что для складов и супермаркетов производили гигантскими объемами на заводах в Оклахоме и Осаке.

Страны, которые из-за внутренних беспорядков лишались правительства, часто утрачивали еще и национальные реестры. И граждане часто переставали понимать, кто из них гражданин, а кто нет. Во время перестрелки не до переписи населения. Так что даже если ты проживаешь на территории государства и занимаешься местным сельским хозяйством, то по факту ты все равно никто и звать тебя никак. Разве что в деревнях еще сохраняются имена, которыми друг друга зовут соседи.

А вот ребенок, который вступил в армию, получает бирку, и вот он уже кто-то, и данные о его личности хранятся в офицерском реестре. Да, это просто электронная таблица, созданная в бесплатной программе, но ты – единица в официальном документе. Здесь, на дальних окраинах страны, охваченной беспорядком, боевая смекалка научила людей управлять отрядами через те же системы, что в торговых сетях.

Из неопределенных «никто» без гражданства мальчишек повышают до нужного товара, поэтому они с готовностью идут на службу. Отправляются на поле боя, чтобы встать плечом к плечу с «Марс», «Принглс» и «Сникерс».

Мы, подбирающиеся к врагу сквозь иноземную тьму, еще чуть повыше рангом, чем товар в магазине. В нас тоже вживлены чипы, которые связаны с сенсорами, передающими данные о состоянии организма носителя. Магазинным биркам такой трюк все-таки немножко не по зубам.

Мальчишки лишены свободы выбора. Весь их выбор – убить родителей и присоединиться к мужикам, которые изнасиловали любимых девчонок, либо погибнуть вместе с остальными.

Леланд оказался прав: стреляли в осужденных на смерть горожан.

Здоровенная машина, которую в мирное время использовали бы на стройке, теперь вырыла в земле огромную яму, вдоль которой выстроились рядочком мужчины и женщины. По сигналу в них стреляли из калашей, и люди с продырявленной головой или грудью валились вниз.

Мне доводилось видеть, как сжигают трупы. Похожи на хорошенько, до хруста кожицы прожаренную курицу. Мышцы под действием жара сокращаются, кости не выдерживают и ломаются. Когда смотришь на такое, понимаешь, насколько же человек подвластен законам физики. То есть, иными словами, наши тела – просто материя. Труп – просто вещь.

Потеряв управление, тела обмякают, и солдаты сталкивают их в яму. Плоть, лишенная жизни, иногда слишком тяжела, чтобы просто ее туда пнуть. Тела, которые не подаются с первого раза, военным приходится спихивать, приложив немало усилий.

Сказать, что мне на такое смотреть не грустно, все-таки нельзя. Конечно, тяжело видеть, как мальчишек рекрутируют в войска, а простых граждан косят пачками. Но мы видели слишком много бессмысленных смертей, чтобы бросаться немедленно останавливать творящийся вокруг беспредел. К тому же мы недостаточно четко ощущали, чем принципиально отличаемся от тех самых солдат. В конце концов, мы тоже оказались здесь, чтобы по чужой указке убить человека.

У меня миссия и трое подчиненных. Если бросаться кого-то спасать – провалим задание. Безумный бригадный генерал продолжит кровавую бойню, убьет еще, еще, еще больше – и мы, получается, подведем тех, других, кого могли бы спасти, своевременно выполнив поставленную задачу.

Если уж тебя толкнули на край отвесных скал морали, то все сомнения разумнее оттуда же и сбросить.

Учись душевной черствости. Стань самым непробиваемым на свете сухарем.

Вот и нас вынудили натренировать каменные сердца. Мы наконец подобрались к тому дому, где, по идее, встретились наши две цели. Нам сделали эмоциональную регулировку, поэтому мы мгновенно переключали внимание в соответствии с рабочими приоритетами.

«Министр обороны», этот бригадный генерал, разъезжал по всей стране, чтобы его не нашли убийцы. Той же тактики в свое время придерживался Саддам Хусейн, да и Гитлер в качестве предупредительной меры вечно менял планы в последнюю минуту. Когда мир осознал, сколько смертей пронеслось по этой стране, Америка тут же начала рассматривать вопрос о разрешении конфликта через убийство, но господин министр в свое время проходил курс американо-европейской разведподготовки и хорошо знал, как избежать рисков.

Разузнать, что именно сегодня он придет в то самое здание бывшей мечети, куда шли мы с парнями, удалось настоящим чудом. Если бы мы упустили этот шанс, то развязали бы руки бывшему бригадному генералу и дальше творить геноцид, а когда представится следующая удобная возможность – большой вопрос. Никакого права на провал. Так что мы и ухом не повели в сторону тех, кого вырезали прямо у нас на глазах.

– Наверное, гореть нам в преисподней, – промолвил Алекс.

Он магистр католического богословия и к тому же ярый верующий. Даже представить боюсь, как Алекс мирился с тем, чтобы не прикасаться к творящемуся вокруг нас аду. Думаю, как только вернемся с миссии домой, он отправится на исповедь к доверенному святому отцу.

– Лично я атеист. Так что воздержусь от комментариев про ад.

– Необязательно верить в Господа. Ад все равно существует, – печально улыбнулся Алекс.

– Ага, и мы уже в аду, – рассмеялся Уильямс.

Если так, то наша работа – спускаться в преисподнюю. То-то бы Данте удивился.

– Нет, – вдруг покачал головой Алекс и указал на висок. – Ад у нас вот тут. В головах, в мозгу. В переплетениях складок коры. А то, что мы видим, – это не ад. Потому что от него можно сбежать. Закрыть глаза – и все, ничего нет. Мы вернемся домой и заживем обычной жизнью. А из ада сбежать нельзя. Потому что он у нас в головах.

– И рай, что ли, тоже там? – со смехом спросил Леланд. Я вроде слышал, что он по воскресеньям ходит в церковь, но чисто за компанию с соседями, по привычке и не более того. Честно говоря, понятия не имею, много ли в пастве таких же пламенных верующих, как Алекс.

– Не знаю, – тем временем ответил тот. – Знаю только, что у меня под черепом ад. Я его видел. А с раем пока не срослось. Но рай – это Царствие Божие, вряд ли он может уместиться в дурной людской голове. Наверное, не поймешь, пока не умрешь.

– Ну ладно, народ, – вмешался Уильямс, – кончаем богословские споры. Почти пришли. Сомневаюсь, что в мечети получится сработать в таком низкопробном камуфляже.

– Там тоже могут стоять сканеры. И если попытаемся сунуться на правах мелких рядовых, можем, наоборот, спровоцировать лишний шум. Так что бирки на выход, – велел я.

Мы потянули за прикрепленные к небу нити и выудили цилиндрики из желудков. Кровь на покрытых голубым гелем бирках никуда не делась и даже не потемнела.

Спрятались в ближайших развалинах, прикопали бирки в земле, повторили план захвата. Обрызгались нанопокрытием, вытащили из отобранных у врага наплечных мешков терминалы и запустили программу синхронизации камуфляжа. Защитный узор, заданный алгоритмом, передавался на распыленное покрытие через соль, содержащуюся в организме, и те воспроизводили рисунок на коже и снаряжении.

Уже через миг мы совершенно растворились на фоне изрытой выстрелами стены.

– Действуем по плану. Леланд с Уильямсом, ожидайте здесь. Готовьте пути отступления на случай неблагоприятного развития ситуации. Мы с Алексом проникаем в мечеть и нападаем на цели. Все ясно?

– Давайте только тише. Неохота вчетвером отбиваться от целого города, – пошутил Уильямс.

Четыре человека – стандартный размер отряда для подобных операций еще со времен Второй мировой. Если людей меньше, то отряду не хватает боевой мощи, и если вдруг кого-то ранят, то миссию, скорее всего, придется прерывать. С другой стороны, отрядом в пять и больше человек намного сложнее управлять, уменьшается скрытность.

Формирование довела до совершенства британская Особая воздушная служба, когда сражались в малайских джунглях с коммунистами. Прелесть же его в том, что и без того маленький отряд можно разбить еще пополам, по два человека. По одному, без напарника, спецназовцы почти никогда не работают.

Так что непосредственно перед устранением цели мы как раз и разбились на пары. Обычно я хожу с Уильямсом, но нельзя отправлять на задачу обоих ветеранов сразу.

Мы быстро переметнулись от развалин к мечети. Вокруг понатыкали охранников, но нас и адаптивный камуфляж надежно скрывал, и дорогу мы выбрали самую неприметную, так что никто не обратил внимания. Под прикрытием темноты мы почти сливались с руинами.

Оказавшись у мечети, я рукой подал сигнал заходить с разных сторон. Темнота и камуфляж одинаково затрудняют не только видимость врагу, но и чтение подобных жестов, однако фигуры своих программа в режиме дополненной реальности обводила контуром, а изображение транслировала на сетчатку. Алекс кивнул и свернул за угол.

Под покровом тьмы, пока мы пригибаемся к земле и скользим вдоль стен, заметить нас, не побоюсь сказать, возможно только с помощью инфракрасных датчиков. Я крался вдоль мечети и обнаружил дыру в подземную часть сооружения.

Издалека вновь донеслись выстрелы, которые отнимали жизни приговоренных. Я отвернулся от них и пролез в пролом. В храме, в котором когда-то возносили хвалы исламскому богу, воняло взрывчаткой и гниющей плотью. Видимо, тут тоже полно трупов. А где-то выше бродит «министр обороны», который и пропитал тут все этой вонью.

Я пробирался глубже в мечеть, когда вдруг услышал звуки классической музыки. Над вечным спутником мании величия, Вагнером, я бы посмеялся и почувствовал себя героем комикса. Но увы: Бетховен, «Лунная соната». И луны-то сегодня нет. В ночь, когда облака подсвечены адским пламенем, зажженным от трупного жира, такая мелодия звучит иронически прекрасно. Я двинулся на звук и нашел, где можно выбраться на цокольный этаж.

Я осторожно выглянул из пролома в полу. Будь у меня с собой SOPCOM-оптика, я бы и головы не высовывал: зачем, если для этого есть специальная техника? Но при себе я имел только автомат Калашникова, отобранный у убитого солдата. Оставалось только по старинке глядеть собственными глазами. Я убедился, что наверху никого, и бесшумно выбрался на этаж.

Все печальнее вздыхали переливы «Лунной сонаты». Я со всей осторожностью перебирался из помещения в помещение, обыскивая мечеть.

Сложный исламский узор плитки на полу превращал незамысловатую планировку в лабиринт. Наверное, опять взыграл несознательный восторг от непонятного культурного кода. Я пробирался хитросплетениями коридоров все глубже, и музыка так и манила меня во тьму.

Звук приближался: я примерно прикинул, откуда он идет. В том единственном в мечети помещении горел свет. Держась стен и сильно пригибаясь, я добрался до входа и окинул комнату быстрым взглядом.

Внутри оказался бывший бригадный генерал – один. «Лунная соната» играла из стоящего на столе радиоприемника на пределе громкости. Кажется, «министр обороны» о чем-то крепко задумался и печальным взором буравил аппарат, а руку держал на динамике, кожей ощущая исходящий звук. Форма на нем оказалась парадной, будто он собирался участвовать в какой-то важной церемонии.

Насколько я видел, в помещении находилась только цель «А» без охраны. Сложность исполнения сама по себе невысокая. Вот только одна загвоздка: по плану бригадный генерал должен сейчас беседовать с целью «Б». Если здесь сейчас обнаружат труп генерала, то с убийством американца, который, вполне возможно, находится где-то поблизости, могут возникнуть накладки.

Он вообще здесь? Сбывались мои недобрые предчувствия и невольно вспомнился – хотя сам понимаю, как это избито, – закон Мёрфи. Убийство – дело нехитрое, но на пути выполнения задания то и дело возникают неожиданные препятствия. А когда целей две, то и проблем больше, и их надо не перемножать, а возводить в квадрат.

И как быть? Нельзя же просто вползти к нему. Я в самом сердце вражеской ставки. Притаился в случайно опустевшей выемке на вершине подушечки для иголок. Случись чего, «иглы» сюда хлынут полным ходом и оставят от нас с Алексом швейцарский сыр.

Вот и еще одна характерная особенность работы спецназовца: решения надо принимать мгновенно. Я бесшумно сменил трофейный калашников на нож. В тот же миг, как бывший бригадный генерал повернулся ко мне спиной, я подскочил, зафиксировал руки цели и приставил нож к горлу.

– Моя цель – не ты. Но закричишь или дернешься – убью. Понял? – солгал я. Неприятно врать человеку, который вот-вот погибнет, да еще от твоих же рук, но сейчас не до моральных терзаний. – Мы ищем американца. Того, с кем ты сейчас должен был встретиться.

– Я и не знал, что он американец, – ответил «министр» удивительно спокойным для его положения тоном, даже дыхание не сбилось. – Он у нас замминистра по культуре и связям с общественностью. То есть, видимо, был.

– Вы его убили? – потребовал я ответа, плотнее прижимая лезвие к коже.

– Нет. Но он сказал, что уезжает. Несколько дней назад. Очень неожиданно, я хотел с ним еще поговорить. Мы вроде договорились сегодня встретиться, а он оставил только сообщение.

Короче говоря, цель «Б» не появится. Из них «A» вроде как приоритетнее, и его устранить ничто не мешает, поэтому совсем провальной считать миссию нельзя, но досада взяла страшная.

– Какое сообщение?

– «Я сделал все, что мог». На официальной гербовой бумаге.

– Ага, официальной. У вас тут нет никакого правительства. Только клики, которые грызутся за власть. И ты – из худших, потому что устроил резню.

– Резню? Как только язык повернулся замарать таким словом наше стремление к миру? Мы сражаемся с подлыми террористами, которые грозят и нам, правительству, и народу.

– Это так называемое правительство, в котором ты якобы министр обороны, не признает ни одна страна, входящая в ООН. А народ свой ты сам же и вырезаешь.

– При чем тут ООН? Проклятые империалисты, которые попрали нашу культуру грязными сапогами, смеялись над нашим правом самоопределения и довели страну, в которой столько лет уживались разные культуры, до…

Он умолк на полуслове. Во взгляде появилось какое-то странное чувство – то ли испуг, то ли печаль. На мечеть обрушилась тишина, и только долетали еле слышно хлопки выстрелов.

– А правда, что такое с нами сталось?.. Мы же всегда почитали терпимость и многокультурие. Точно! Террористы. Это все террористы, которые дышат ненавистью… Нет, постойте, нет… Чтобы бороться с террористами, не надо вводить войска в столицу. Полиции достаточно… Как? Как до такого докатилось?

Тра-та-та-та-та.

Люди даже не кричали, и только выстрелы выдавали, что где-то кто-то умер, а тело упало в яму.

Во мне постепенно закипало раздражение. Неприлично так себя вести перед смертью человеку, которому перевалило за пятьдесят. Сколько крови на его руках, и ничего, не морщился до сих пор, а тут вдруг запоздалые угрызения совести начали мучить? Может, он еще считает, что очистит душу сомнениями, спасение обретет? Христианство велит прощать кающегося, какой бы грех ни отягчал его душу, но я, увы и ах, открытый атеист.

Я ему прямо все сказал. Я не священник и не пастор. Даже не христианин. Передо мной бесполезно исповедоваться. Не желаю слушать, и я прямо сказал ему, что ад есть в каждой религии, и там ему и гнить, без вариантов.

– Да, я попаду в ад. Только не пойми неправильно – я не исповедуюсь. Просто не понимаю: всего два года назад была такая прекрасная страна. Как же она разрушилась?..

Только тут я заметил, что он в неподдельном замешательстве. Что он до смерти перепугался вовсе не ножа у горла. А того, что потерял цель, из-за которой разжег гражданскую войну.

Меня аж передернуло. Что он еще-то позже не спохватился? Абсурд какой-то. Нашел время ударяться в рефлексию. Меня воротило от его слов.

– Убивал зачем? – спросил я.

– Зачем убивал?

Нельзя отвечать вопросом на вопрос.

Старика колотил такой страх, что у него едва зуб на зуб попадал. Наверное, с катушек слетел. Речь бессвязная. Я сильнее вдавил нож ему в кожу и повторил вопрос:

– Отвечай, зачем.

– Зачем? Я не понимаю.

– Отвечай!

Мы уже несколько минут стояли вплотную друг к другу, и адаптивный камуфляж начал перекрашиваться под его парадную форму с разноцветными орденами. Как будто безумие бывшего бригадного генерала пропитывало и меня тоже. По спине пополз холодок. Но я же не могу отпустить ему руки и убрать от горла нож?

– Объясни мне, пожалуйста! – Глаза у «министра» опустели, как у мертвеца. Наверное, именно так выглядят призраки. Я пытался справиться с ощущением нарастающего абсурда и невольно скрипнул зубами:

– Молчать!

Я даже представить не мог, что он начнет нести такой бред. Лучше бы уж пытался раскаяться. Но он словно заклинал меня, да так неистово, что мой собственный рассудок тоже чуть не пошатнулся.

– Умоляю, объясни, зачем я убивал? – не унимался бригадный генерал, несмотря на мое смятение. Из его голоса исчезло всякое достоинство, он скулил, как брошенный альфонс.

– Молчать! – крикнул я, стыдно признаться, довольно истерично.

– Зачем я убил их?

– Заткнись!

– Зачем?

Тут мое терпение лопнуло.

Я полоснул ножом. На стены мечети брызнула свежая кровь, как будто с кисти Джексона Поллока. Не успел бывший бригадный генерал захлебнуться кровью, как я оставил ему широкие разрезы на бедрах, повалил грузное тело на пол и вонзил клинок в сердце. Тут же ртом у него пошла красная пена, глаза широко распахнулись.

Бывший бригадный генерал, присвоивший себе звание «министра обороны временного правительства», скончался.

Умер командир 35-тысячного войска, которое обходило деревни и зачищало их жителей.

Вдруг навалилась реальность происходящего. И только тут я заметил, что звуки фортепиано стихли.

Когда закончилась «Лунная соната»? Я конвульсивно дернулся, возвращая себе самообладание и оглядываясь по сторонам. Казалось, что какое-то колдовство остановило время, и я теперь задыхался. Сглотнул.

Тра-та-та-та. Та.

В ночи, в которой больше не разливался лунный свет, щелкали выстрелы, выкашивающие людей.

– Что случилось?

Я обернулся и увидел Алекса, который смотрел на меня с тревогой. Вздохнул. Как объяснить, что вояка, который затеял весь этот геноцид, спятил и нес какую-то околесицу? Понятия не имею.

– Ты в порядке? – уточнил Алекс, проверяя растянувшийся на полу труп. Осмотрел тело с разных ракурсов, запечатлевая смерть в памяти нанопленки в глазах.

– Похоже, цель «Б» не придет.

– Значит, нам прислали неточные данные, – равнодушно отозвался Алекс, не отвлекаясь от рутинной работы.

Издалека доносились выстрелы.

Я подумал, что геноцид здесь пока что не утихнет.

Часть вторая

1

Алекс сказал, что ад у нас вот тут.

В головах. Поэтому из ада сбежать нельзя.

С той ночи, когда я убил бывшего бригадного генерала, прошло два года, но у себя я ад так и не нашел. Иногда вижу страну мертвых, но это очень спокойное место, на ад не похоже.

Не знаю, что за бездны ада разверзлись в голове у Алекса. Когда смотрел, как гроб выносят из церкви, размышлял о том, в раю ли он теперь. Католики больше не так безапелляционны, как прежде. Теперь они считают, что в божественные врата может постучаться любой из умерших.

Даже если прервал жизнь собственными руками.

Так что да: Алекс самостоятельно отказался от жизни, но похороны провели по католическому обряду. В средневековой Европе самоубийц закапывали на перекрестках. Логика такова, что жизнь, дарованную Господом, человек отнимать не вправе, это очень большой грех. Такому грешнику скитаться до Судного дня, вот их и хоронили под крестом перекрестка.

Современная католическая церковь так сурово покойных не наказывает. Самоубийцам полагается все тот же чинный обряд. Прощальные слова над покойным прочитал старый ирландский священник, который знал Алекса с детства.

В тот вечер, когда бывший коллега угорел, заперевшись в машине, нам позвонили, и мы зашли к нему в поисках предсмертной записки. Он жил в чистой, можно даже сказать, вылизанной комнате. В шкафу стояло много богословских книг, несколько Библий. Уильямс как-то попросил у Алекса какую-нибудь интересную книжку «на почитать». А то прочел все, что было в доме. Алекс в ответ уточнил, в каком жанре. Уильямс задумался и ответил, что чего-нибудь интересненькое и кровавое. Алекс рассмеялся и протянул Священное Писание.

Собственно, предсмертной записки мы не нашли. Алекс ушел, никому и ничего не сказав.

Честно говоря, Алекс – второй самоубийца в моей жизни.

В этом смысле – прости, Алекс, – я не ощутил мощного удара. Просто первый – отец, и с ним, конечно, сложно тягаться… Ладно, на самом деле лукавлю. Когда с собой покончил отец, я вообще еще не понимал, что такое смерть, так что ничего такого не почувствовал. Концепция гибели близкого человека вошла в детское сознание еще до того, как я осмыслил хоть что-то в жизни, и с тех пор не покидала меня.

Почему отец решил покончить с собой? То есть, возможно, я выразился не совсем точно. Думаю, отец ничего не решал. Можно ли сказать, что человек выбирает смерть за отсутствием иного выбора? По крайней мере, отец никаких других альтернатив не нашел.

Хотя он увидел единственное решение всех проблем в смерти, в рамках абстрактного действия ему открылся выбор конкретного способа. Пока никого не было дома, он несколько раз безуспешно пытался повеситься и в итоге склонился в пользу самого популярного в нашей стране варианта. Короче говоря, не мудрствуя лукаво, застрелился. Половина американцев сводит счеты с жизнью именно так. Со смерти отца минуло двадцать лет, а ничего до сих пор не изменилось. Пуля дает свободу. Даже свободу легкой смерти… Насколько легкой? Около семидесяти процентов совершеннолетних выбирают именно огнестрельное оружие. От бездомных до президентов корпораций – пуля дарует орудие самоубийства любому жителю Штатов. Застрелились и Хемингуэй, и Хантер Томпсон, и Курт Кобейн. И подготовки особой не требуется, можно просто достать пистолет из кармана и тут же умереть. Где-то в сети до сих пор гуляет видео, как во время пресс-конференции застрелился Бадд Дуайер. Несовершеннолетним, у которых нет права носить огнестрельное оружие, остается только вешаться. Второе место в рейтинге американских самоубийств.

Точное время смерти не установили. Хотя в то время просто не вели общего реестра огнестрельного оружия и чипов строгого учета тоже не вешали. В наше-то время, если вдруг гражданин застрелится, то данные о каждом произведенном выстреле через внедренный в рукоятку жетон Федеральной службы контроля за огнестрельным оружием сразу поставляются в базу данных Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ. Момент, когда владелец пушки вышиб себе мозги, установят с точностью до секунды. Его-то и напишут на надгробии. Однако во времена отца таких удобных гаджетов еще не существовало, поэтому известно только, что это произошло где-то во второй половине дня, когда он остался дома один.

Почему отец перед выстрелом попытался заморочиться вторым по популярности способом, я не понимаю до сих пор. Зачем умер? Почему именно застрелился? Расспросить покойного о подробностях самоубийства невозможно. Мертвые не отвечают на вопросы и не прощают тех, кто молит о прощении.

Запах смерти, исходящий от тела отца, оставил в детском сердечке… примерно никакого впечатления. Просто в один день отец исчез из моей жизни. Пропал. Не стоит переоценивать чувствительность детских сердечек.

Вот такие они, люди: исчезают без причины – или, по крайней мере, без причины, понятной окружающим.

Я много раз спрашивал у матери, почему отец покончил с собой. А потом и спрашивать перестал. Потому что она всегда отвечала одно и то же: «Не знаю». Всякий раз душераздирающе повторяла: «Правда не знаю».

Уйти без объяснений – значит проклясть тех, кто остался. Они терзаются: почему мы не заметили? А вдруг это мы виноваты? А вдруг из-за нас? Мертвые не отвечают. Поэтому проклятие развеять некому. Думаю, все знают, что не стоит возлагать особых надежд, что оно само сотрется из памяти. По ночам перед сном нас преследуют самые постыдные воспоминания. Мозг не приспособлен к тому, чтобы забывать что-то начисто и никогда не вспоминать неприятное. Как невозможно все помнить, так невозможно абсолютно забыться.

В общем, отец проклял мать.

До самого конца я только одного у нее не спросил. Кто же оттер с потолка кровь и серое вещество? Полиция или специальная служба? Кто пришел и сказал: «Сейчас мы сотрем со стены то, что осталось от вашего любимого»? Совершенно не помню. Подростком я ударился в страшную киноманию и как-то раз в ночи смотрел старенький фильм «Сердце Ангела». Насколько старый? Ну, его снимали еще во времена Рейгана. Так вот, на одной из сцен я вздрогнул. Там пожилая женщина в трауре смывала со стены красную краску. Наверное, как раз вдова покончившего с собой. В фильме никакого комментария по этому поводу не дается, и к основному сюжету кадр отношения не имеет.

Вот я и думаю: может, мать сама отскребала его от стены.

«Стресс на работе накопился».

Так сказал психолог, к которому ходил Алекс.

Бедняга убивал, убивал и убивал. Разрабатывал детальные планы убийств. Составлял для себя живой и детальный психологический портрет цели. Представлял, что намерена предпринять жертва. Кто у него жена и дети, не читает ли он дочери перед сном «Сказки Матушки Гусыни».

Я даже не уверен, применимо ли к нашей работе слово «стресс». Если католик Алекс с кем и делился переживаниями, то, наверное, не с психологом, а со священником. Может быть, с тем самым, который сегодня на похоронах провожал его в последний путь. Просил ли он прощения за отнятые жизни в исповедальной? Если да, то святой отец, наверное, винит себя в том, что не спас Алекса, не нашел для него нужного слова утешения.

Я себе живо представил, как священник ответил бы на манер нашего психолога: «Вина за работу накопилась». Сказал бы, что с такой работой приходится взваливать на плечи страшные грехи и выносить ад. Предложил бы поговорить с начальством и перевестись на другую должность. А чтобы не терзаться раскаянием за свершенное и сбежать из ада, неплохо, наверное, провести отпуск где-нибудь на югах.

Мы за последние два года правда заработались. Слишком много грехов и ада, и Вашингтон дал слишком много лицензий на убийство, чтобы мы могли со всем этим справиться.

Разумеется, дело не в одном только Вашингтоне. Два года назад мы, может, и убили в некой стране бывшего бригадного генерала, но, кажется, мир в целом слетел с катушек. Африка, Азия, Европа – по всему миру вспыхивали гражданские войны, конфликты на этнической почве; словом, если цитировать небезызвестную резолюцию ООН, «преступления против человечности, которые невозможно обойти вниманием».

Словно в один день по щелчку чьих-то пальцев в базовый код программы гражданской войны добавился обязательный геноцид.

За последние два года погибло шестьдесят процентов от общего числа гражданских жертв внутренних конфликтов и террористических актов. Так много, что журналисты попросту не успевали за всеми событиями.

Отчаянные крики, которые упускала пресса, тонули в волнах всемирной паутины. За исключением самых громких случаев зверских деяний, которые подхватывала общественность, большинство страничек уходили в небытие архивов практически без внимания. Нетрудно опубликовать в интернете новость – сложно сделать так, чтобы ее прочитали. Мир не обращает никакого внимания на то, что ему неинтересно. Проще говоря, информация – просто очередной товар, и движется он по законам капитализма.

Мы, отдел охотников за головами, за два года в прямом смысле облетели весь свет и провели в долгих высокоскоростных перелетах столько времени, что Уильямс шутил, будто в сравнении со среднестатистическими американцами мы проживаем релятивистски замедленное время.

Мы заработались.

Мир слишком полагался на наше вмешательство, а мы взяли на себя многовато ответственности. Всех этих вершителей геноцида и даже, чего уж там, Гитлера, выбирал народ. Ответственность за преступление такого масштаба не может лежать на одном человеке, а мы, если поразмыслить, вовсе не несли должного правосудия виновным.

«Убей этого – и вон у той вооруженной клики сломается хребет».

«Убей того – и станет проще договориться о мире».

Вашингтон подбирал нам цели, наиболее критичные для прекращения бойни, и мы их устраняли. Можно даже сказать, что «цели первого порядка» погибали от рук США мучениками во имя мира.

Мученики. За два года я собственными руками убил двоих; пять раз, включая эти два, принимал непосредственное участие в разработке планов устранения. Иногда влетал на территории других стран в капсуле, иногда – на пассажирских судах под видом туриста или журналиста. Разные планы, разные цели. И только одно неизменно.

В четырех из пяти случаев приказ содержал одно и то же имя.

Два года назад этот человек служил во «временном правительстве», учинившем резню в некой европейской стране, заместителем министра по культуре и связям с общественностью. А с каких-то пор прочно поселился в наших приказах. Ужасно странно. Он будто путешествовал от конфликта к конфликту.

Но раз Вашингтон так упорно приказывал его убить, то, видно, он не был простым туристом. С каждым разом в профиле прибавлялось подробностей. Странно, вроде они и хотели его поймать, но рассказать нам все сразу почему-то не желали. Уильямс ворчал, что могли бы и не жадничать. Но в том, как нам крупицу за крупицей выдавали все новые данные после каждого провала, ощущалось, что этот человек окутан вуалью демонической, а может, и божественной таинственности.

Джон Пол.

Какое скучное имя. Так звали человека, которого мы тщетно ловили вот уже два года.

– Кто такой этот Джон Пол? – спросил Уильямс, как герой какой-то пьесы. – Американец, на которого охотится американское правительство. Перебежчик, которого свои же велели не просто поймать, а убить. Турист по горам геноцидных трупов. Кто же он, в конце концов, такой?

– Человек. Как все мы, – ответил я, но Уильямс только тряхнул головой: мол, я ничего не понимаю.

– И ты туда же, зануда? То, что он человек, – это как раз совсем неважно.

– Но все же это так. Мы с тобой в первую очередь люди. А людям свойственно косячить. Тут-то мы его и сцапаем.

– И убьем?

Понятия не имею, зачем женатый Уильямс в свой редкий выходной завалился ко мне в холостяцкую берлогу, заказал «Доминос» и мусолит набившие оскомину темы. Наверное, не отошел от вчерашних похорон Алекса.

В гостиной на той стене, куда не доставало солнце, ничего не висело: специально чтобы смотреть кино и телик. Мы развалились на диване, попивали «Бадвайзер» и раз за разом пересматривали первые пятнадцать минут «Спасти рядового Райана»: эпизод на Омаха-бич, где шинковали на мясо американский десант. Просто я больше всего любил эти пятнадцать минут, а еще только они входили в бесплатное превью.

Нам уже по тридцать. Но мы так и не повзрослели. По крайней мере в том, что касается нашего вклада в американский цикл потребления.

– Наверное, тяжко ему приходилось, – заметил вдруг Уильямс.

– Угу.

– Мог бы и поговорить, что ли.

– Ты не мне жалуйся, а Алексу, – отозвался я.

– Это да, – вздохнул Уильямс. – Как считаешь, он все время в аду пекся? Во время миссий, когда мы все тренировались, когда болтали о всякой чуши…

– О чуши у нас только ты болтал.

Уильямс удивился:

– Ты что, никогда не слышал, как Алекс шутил?

Я невольно покосился на приятеля. И правда не слышал.

– Он, между прочим, иногда такие скабрезные шуточки отпускал!

– Это ты про тот раз, когда он тебе вместо бульварного чтива предложил Священное Писание?

– Да нет же! Про церковь шутил, про священников. А когда травил какой-нибудь анекдот про ветхозаветного бога, мы с Леландом чуть животы не надрывали от хохота.

Вот это да. А я-то считал, что он истовый католик.

– Мы с ним… никогда об этом не говорили.

Уильямс какое-то время не сводил с меня удивленного взгляда. В комнате трещали немецкие пулеметы. Потом Уильямс бросил опустевшую банку из-под «Бадвайзера» в ведро. В десяти футах сидел, но забил, так сказать, «хоул-ин-уан»[8].

– Вот блин. Целую банку уговорил, а пиццу так и не принесли.

Вообще, вспоминаю теперь, что Алекс все время говорил о боге. Я-то считал, что бога нет, но свою точку зрения верующему не навязывал. Точно так же и Алекс: он не пытался затащить меня в лоно церкви, так что каждый из нас во время разговоров придерживался своего мнения и о боге, и об аде, и о грехе.

О том, что «ад у нас вот тут», Алекс впервые заговорил вовсе не той ночью два года тому назад. Я уже слышал эту мысль, когда мы отдыхали на базе. В тот раз Алекс тоже указал на висок и сказал: «Ад у нас вот тут, капитан Шеперд. Мы так устроены, чтобы пасть в геенну. Архитектура такая».

Теперь уже никак не узнать, что за ад разверзся в голове у Алекса. Ясно только, что в обреченной попытке сбежать от собственного «я» он отказался от жизни. Перехватил инициативу и умер прежде, чем провалился в бездну. Со стороны может показаться, что этот вывод порожден какой-то извращенной логикой, но я-то помню, как серьезно говорил Алекс, потому охотно верю в этот вариант.

В дверь позвонили.

– А вот и пицца! – Уильямс пошел забирать заказ у курьера.

Приложил большой палец к портативному считывателю, который принес паренек, подтверждая, что покупку принял именно он. Когда армейская база данных, в которой мы с Уильямсом хранили записи, ответила на запрос, курьер поблагодарил нас и ушел.

– Приятно, что военным не надо думать о защите данных, – заметил Уильямс, возвращаясь на диван. Он уже успел заглотить кусочек. – Гражданские-то из своего кармана за нее платят.

– Да ладно, у них защита в страховку обычно входит. К тому же, строго говоря, наши с тобой данные хранит не армия, а гражданский инфосек по поручению разведки. Армия только оплачивает расходы.

– К тому возрасту, когда настала пора задуматься об источниках дохода, я уже служил. Так что не в курсе тонкостей.

– Данные об отпечатках пальцев, карте электронной активности мозга, биометрия лица, кредитная история и все остальное хранится на защищенном сервере, но поскольку данные постоянно запрашивают для идентификации и всего такого, то надо поддерживать к нему доступ. Это все денег стоит.

– Вот! – воскликнул Уильямс, поднимая в воздух указательный палец. – А этот наш Джон Пол! Как он-то проходит проверки по ID? Без отпечатка пальца тебе даже пиццу с халапеньо не выдадут. Как тогда Джон Пол катается из Европы в Африку, а из Африки – в Азию?

Об этом-то я, если честно, и не думал. Без проверки не купишь билет на самолет. Точнее, за билеты надо заплатить, и всякий, у кого есть банковский счет, не может избежать проверки на этом этапе.

Но как Джону Полу удается перебраться из одной горячей точки в другую?

Тут у Уильямса зазвонил мобильник. Под моим изумленным взглядом он прямо жирными от пиццы руками залез в карман и без малейшего колебания ткнул на кнопку принятия вызова. Нет, пусть, конечно, сам решает, как обращаться с телефоном, но мне трудно принять такое отношение. Уильямс в своем беспардонном репертуаре.

– Слушаю, – ответил он, облизывая жирные пальцы. – Да. Что, прямо сейчас?.. В течение часа.

Он положил трубку. Блестящим пальцем вывел на стене команду вызова. Какая возмутительная нечувствительность. Нанопленка среагировала мгновенно, и из ниоткуда прямо под грязной рукой коллеги всплыл пульт управления.

Уильямс тыкнул на «Стоп», и «Спасти рядового Райана» остановился. Когда я спросил, что стряслось, приятель вздохнул.

Одновременно мобильник завибрировал и у меня. Я вытащил его из заднего кармана. Пришел приказ.

– Зовут в штаб, – пояснил Уильямс.

2

Нам велели не светить ID.

Мы с Уильямсом, подчиняясь приказу Пентагона, явились в штатском.

А то глупо при таком распоряжении надевать парадную форму, на которой красуются и именные таблички, и ордена, по которым можно вычислить личность. По сути, сказали приходить в повседневной одежде, но, как заметил Уильямс, жутко неловко встречаться с важным начальством без строгой формы. Когда тело плотно облегает мундир, а грудь украшают награды, о моде можно не думать. Потому что форма – это просто форма. В свою очередь, в личной одежде всегда сквозит твоя собственная система ценностей. Не хочется, по логике Уильямса, чтобы ее разглядывали чужие люди.

Мы летели в Вашингтон не военным, а обычным пассажирским самолетом. Похоже, о том, что нас вызвали на задание, не должны знать ни чужие, ни свои. Если предположить, что Джон Пол работает на организацию, то, возможно, он следит за разведкой и спецназом при помощи какой-то сети, и нельзя списывать со счетов вероятность, что речь пойдет о чем-то таком, что и своим толком знать не положено.

Так что мы прибыли в Вашингтон, прикидываясь обычными людьми. Сели в «Нэшнеле»[9] и, поскольку нам дали четкое указание не брать такси, зашли в метро и доехали до станции «Пентагон» вместе с офисными работниками и туристами.

Мне не в первый раз доводилось приезжать в Пентагон, но я всегда чувствовал себя неотесанным деревенщиной и смущался.

По пассажирам, выходящем на станции, сложно судить, кто из них просто зевака, а кто – федеральный сотрудник. Благодаря биометрии роль одежды в распознании социальной позиции человека отчасти размылась.

Вот и моя личность закодирована не в одежде или обуви, а на надежном сервере инфосека.

Федеральные служащие и военные, которые здесь работают, тоже частенько одеваются в небрежный кэжуал. А вот если говорить о простых зеваках, то в моду вошел так называемый пентагонский стиль, и бешеной популярностью пользовалась пародия на военных чиновников прошлого века – той поры, когда два мира ощетинились друг на друга ядерными боеголовками. Поэтому гражданские одевались в лаконичные (на вид) костюмы, и отличить, кто из них турист, а кто на самом деле приехал на работу, невозможно.

Мы шли своей дорогой, лавируя между людьми в форме, гражданскими и птиценогами. Птиценогие носильщики бодро сновали по территории комплекса, и казалось, что ходят не механизмы, а половинки людей, притом нижние, и они наводили на меня жуть. Роботы, движимые силой искусственных мышц, особенно распространились в последние годы, наводнив большие офисы. Пентагон же – не просто «большой»: у него территория в три раза больше, чем у Эмпайр-стейт-билдинг. Хотя благодаря пятиугольной форме перемещения занимали не так уж и много времени. Единственная проволочка – нам приказали зайти в конференц-зал через несколько рамок безопасности. На каждой мы прикладывали к сканеру ладони, и каждый раз нам просвечивали вены пальца, проверяли отпечатки, сопоставляли с базой уши, глаза и нос.

В той зоне, где сконцентрировались почти все залы совещаний, большинство помещений постоянно находились в работе, и на них висели разнообразнейшие таблички. Например: «Комитет по освобождению Ливии», «Комитет обеспечения безопасности Восточной Европы», «Совещание по вопросам подготовки этического решения Суданского вопроса», «Антитеррористическая информационная сводка».

Проблемы со всех уголков планеты обсуждаются и решаются тут, в залах Пентагона.

«Освобождение» какой-то страны в сознании обывателя – это вмешательство во внутриполитические дела чужого государства и неслыханная наглость. Однако в Пентагоне понятиями дипломатической морали не оперируют и не оперировали никогда, поэтому вопросы иных государств обсуждалась как нечто само собой разумеющееся.

Лишь на одной двери висело незамысловатое: «Не входить».

– Вот мы и пришли, – кивнул Уильямс, обернулся на остальные двери и добавил: – «Не входить»… По сравнению с остальными, тема, конечно, сюрреалистичная.

– Решать мировые вопросы, к которым запрещено подступаться остальным, – обязанность гегемона, – заметил на это я.

Приятель кивнул:

– Прямо Кафкой повеяло, не считаешь?

– Ты хоть читал Кафку? – со скепсисом уточнил я.

Уильямс пожал плечами:

– Нет, но к слову пришлось.

Он постучался, и какой-то мужчина из комнаты крикнул:

– Пальцы приложите. Окошечко сбоку.

Желто-зеленый сканер оказался размером с костяшку домино. Когда наши данные считались, замок щелкнул, и дверь подалась внутрь.

В темноте сотрудники и сотрудницы смотрели порнографию.

То есть так мне показалось, когда я только шагнул в помещение. На стене-экране показывали какого-то чернокожего мужчину в бондаже, и его пристально разглядывали все присутствующие – мужчины и женщины весьма зрелого возраста. Хотя, когда вошли мы, все разом обернулись на нас. Среди выступающих из темноты лиц я узнал нашего начальника из отряда спецрасследований i, полковника Рокуэлла.

– А, это парни из секции G, – представил нас босс и указал на свободные кресла. Остальные сотрудники за столом тоже больше соответствовали по возрасту именно ему, а как сюда затесались мы – неясно.

Один из присутствующих встал и представился первым заместителем начальника РУМО[10]. Простым языком, он из высшего эшелона, а значит – тут собрались самые важные птицы. Заместители глав ЦРУ, АНБ и других информационных структур, несколько членов главенствующих разведывательно-наблюдательных агентств. Честно говоря, когда такое сборище запирается в темной комнате посмотреть видео с участием запакованного в смирительную рубашку чернокожего, сами собой напрашиваются какие-то нездоровые мысли.

– Эти кадры сняты неделю назад, – начал объяснять заместитель главы разведки. – Свежайшие успехи Четвертой миротворческой операции ООН в Сомали. Этого человека мы в октябре прошлого года назначили целью первого порядка в связи с резней на Черном море.

– Так его арестовали? – несколько удивился я. Это где видано, чтобы современные американские охотники за головами не убивали, а ловили целей?

– Да. Там особые обстоятельства, – ответил наш босс.

Замглавы РУМО тоже кивнул:

– Его поймала миссис Эрика Сейлз – она присутствует здесь.

Женщина, сидевшая сбоку от говорящего, сдержанно кивнула. Тут уж изумился Уильямс:

– Вы же не военная?

– В узком смысле слова, если понимать под военными тех, кто принадлежит к государственной насильственной структуре, представленной на разных этапах существования человечества очень тонкой прослойкой, то нет. – Женщина встала и пересела на то место, что ей уступил замглавы РУМО. На вид – гражданская одежда, тот самый пентагонский стиль, последний писк моды. – Я глава Третьего отдела планирования «Юджин и Круппс».

Я про себя порадовался, как удачно выбрал слово «арестовали». Мог ведь спросить: «Как это его не убили?» – но перед гражданскими так откровенно высказываться опасно. По крайней мере на бумаге власти Штатов иностранных граждан не убивают.

– Четвертую миротворческую операцию с самого начала планировали отдать на аутсорсинг, – дополнил замглавы РУМО слова миссис Сейлз. – Почти все силы на месте состоят из гражданских. Не только Красный Крест и охрана неправительственных организаций ООН, занятых разоружением страны. Контролировать военную операцию по регулированию отношений и тотальному подавлению местных вооруженных сил поставлены ЧВК, а отряд миссис Сейлз – в первую очередь.

«Военная операция».

Таинственное словосочетание. Людей определенного толка от него, наверное, даже передернет… Всяких там миротворцев, либералов. Мне почувствовалось, что в нем заложена какая-то особая будущность, и в крови разлилось безрассудное возбуждение. Я всегда чрезмерно бурно реагирую на необычные словосочетания.

Слушая замглавы РУМО, я думал, что как пиццерии готовят пиццу, а службы дезинсекции морят тараканов, так и война – это не битва народа за свое самоопределение, не мученическая жертва богам, а простое ремесло. Как и любому ремеслу, военному свойственно рассчитывать бюджет, планировать стратегию действий, исполнять заказы. Из государственной монополии на насилие войско превратилось в сдельную организацию.

Словосочетание «военная операция» будто высмеивает солдат, проливающих на войне свою кровь, в том числе и меня. Забавное у него значение: операция по проведению войны. Как будто война – это обычная работа. Обычное задание, которое можно спланировать и проконтролировать.

Вводить подобные эвфемизмы придумали в аналитических центрах времен холодной войны. Такие по-своему бессердечные иносказания совершенно необходимы, когда речь идет об уничтожении мира ядерным оружием. Герман Кан из Гудзонского института анализировал возможность термоядерной войны и определил ее в своем отчете как следующую цепочку слов: «размышления о немыслимом». Он это, впрочем, у Витгенштейна подсмотрел.

Книга, которая нужна, чтобы думать о мегасмерти.

Искусством слов мы раскладываем Апокалипсис из Священного Писания на тактические и стратегические составляющие. Дело привычное: на изнанке бюрократических канцеляризмов мы больше не видим осиротевших детей и изрешеченные трупы.

– Заготовка и поставка провизии, повара, которые готовят в местных столовых, прачечная для сотрудников, строительство здания новой администрации региона, а также лагеря для ресоциализации бывших партизан, организация и охрана тюрем для военных преступников. Раньше к театру действий приходилось выезжать нам, организовывать генеральный штаб, созывать военных инженеров – а теперь все эти задачи и вообще всю миротворческую операцию удалось перепоручить ЧВК и неправительственным организациям, одобренным ООН, – объяснил замглавы РУМО и бросил быстрый взгляд на миссис Сейлз.

Та подхватила:

– Включая военных, всего три человека в составе Четвертой миротворческой операции ООН в Сомали получают зарплату от американского правительства. Они там нужны, чтобы авторизовать наши решения и согласовывать действия. «Юджин и Круппс» принимает заказы от американского, британского, немецкого, французского, турецкого и японского правительств. Сотрудничает с Красным Крестом, прочими неправительственными организациями и другими нашими коллегами, например, с «Халлибертон», которые занимаются военной логистикой, и все вместе мы работаем над возвращением мира в Сомали. – Тут Эрика Сейлз улыбнулась по-деловому. – К слову сказать, среди наших сотрудников много бывших спецназовцев. И в прошлом году мы тоже открыли направление разработки спецопераций – должна сказать, его услуги пользуются немалым спросом.

– Миссис Сейлз имеет в виду таких же змеежоров, как мы, – усмехнулся полковник Рокуэлл. Ему наверняка не по нутру упускать сотрудников, которые уходят в ЧВК, но он ни за что не покажет этого в присутствии гостей.

Я мельком взглянул в глаза Эрике Сейлз, но не понял, уловила ли она самоиронию, заключенную в специфическом словечке «змеежор».

– В конце сентября «Юджин и Круппс» получили некие сведения и представили американскому правительству проект по поимке цели первого порядка Ахмеда Хассана Салада. Нашему информационному отделу удалось установить контакт с военной группировкой в Сомали, притом осведомитель – достаточно высокопоставленная личность. Мы убедились, что проект осуществим, и сообщили об этом высшему звену министерства обороны.

Миссис Сейлз, как и полагается представительнице столь процветающего бизнеса, говорила складно, но я чувствовал под ее словами еще один слой реальности, некий параллельный мир.

Я видел алую краску, которая брызнула на стену, когда я перерезал горло бывшему бригадному генералу.

Мужчин и женщин, которых сбрасывали в горящую яму после расстрела.

Труп девочки с багряным соцветием на затылке.

И с этими образами переплелись «проект», «презентация» – то есть слова, на первый взгляд ужасно неподходящие для описания войны. Они отрицали мои яркие образы и рисовали реальность, в которой на войне никто не гибнет, никого не убивают. Просто бизнес. Стиль, в котором описывают простую гражданскую работу.

От подобного выбора слов о явлении, наполненном смертью и насилием, я проникся изумлением, восхищением, чувством новизны.

– Подкомитет по вопросам годового оборонного бюджета обратился к Пентагону, а тот, в свою очередь, проконсультировался с Командованием специальных операций, – объяснил замглавы РУМО.

Наш босс тоже кивнул:

– Увидев материалы презентации, мы согласились, что бюджет вполне приемлемый. Хоть и обидно это признавать.

– После утверждения предварительного бюджета мы сформировали отряд и выполнили задание. Обошлось без жертв и неучтенных неожиданностей. Осмелюсь сказать, что все прошло почти как по маслу.

Я снова перевел взгляд на мужчину на экране. В верхней левой части изображения рядом со значком паузы отображался временной маркер и координаты камеры. В простой допросной белели неприветливые стены, а наш господин Ахмед сидел в самом центре на единственном стульчике. Похоже, на записи его только-только схватили.

Мужчина совершенно очевидно боялся.

– Он в самом деле ключевое лицо вооруженных сил в Сомали? – Уильямс ткнул пальцем в экран. – Куда чаще эти обезьяны вопят о несправедливом аресте и империалистическом насилии, а не сидят и трясутся от страха.

– Ахмед Салад в свое время учился в Оксфорде. Он знает, что в передовых капиталистических государствах пленников не пытают и не расчленяют.

– Что же этот Ахмедик тогда так потеет?

– Так вы посмотрите, что будет дальше, – бросил замглавы РУМО.

Время в углу экрана возобновило свой ход: видео продолжилось. Поскольку на экране неподвижно сидел только один человек, то иначе определить, не стоит ли видео на паузе, не получалось. Из-за кадра кто-то обратился к Ахмеду на английском.

Допрашивающий: Мы захватили вас по поручению Соединенных Штатов Америки. В соответствии с договором мы собираемся полностью придерживаться норм, предписанных Женевской конвенцией. До тех пор, пока мы не передадим вас американской стороне, если только вы не будете сопротивляться, вам не будет причинено никакого вреда.

Ахмед: Вы его уже причинили.

Д.: В рамках приказа, отданного клиентом, Соединенными Штатами Америки. Приказ подчинен резолюции ООН № 560097 о рекомендации прекращения вооруженных конфликтов в Сомали. Предпринятые меры полностью согласованы с нормами международного права.

А.: Правомерное вмешательство? Не знаю, кто дает право на одобрение насилия.

Д.: Полагаю, тут вопрос признания большинством населения.

А.: Наши действия тоже одобрило большинство граждан. Мы сделали то, чего хотели все.

– Ого, как огрызается, хотя сам дрожит как осиновый лист. – Уильямс явно успокоился. – Тогда все в порядке, он такой же, как все эти фанатики. Сумасшедший, который возомнил себя светочем справедливости.

– Ну разумеется, – кивнул замглавы РУМО, пожимая плечами. – Но самый проблемный эпизод будет дальше.

Д.: Народу иногда свойственно ошибаться. Помните? Гитлер пришел к власти через легитимные выборы.

А.: Это значит, что и мировая общественность тоже может вынести неправильное суждение.

Д.: Вы убили множество сограждан.

А.: Нам не оставили выбора.

Д.: Я не верю, что вы только за последние полгода нашли столько преступников, заслуживающих смертной казни. Разве человек способен так легко убивать друзей, с которыми еще вчера смеялся и мирно проводил время?

А.: Однако так все и есть…

Д.: Как это вышло?

А.: В самом деле – как? Вы же знаете, почему нам оставалось только убить их.

Д.: Но ведь еще год назад вам ничего подобного даже в голову не приходило.

А.: Да… Боюсь, что так.

Д.: Полгода. Не слишком ли короткий срок, чтобы сформировать идею массовых убийств у такого количества людей? У одного – еще понимаю. Но ведь вы тут же нашли множество единомышленников.

А.: Значит, мы только доказали, что это возможно…

На этом видео заканчивалось.

– Считается, что жертвами резни на Черном море пало сорок шесть тысяч человек, – усмехнулась Эрика Сейлз. – Тут важно не забывать, что еще год назад наш Ахмед служил в Сомали посланцем мира. И до того в стране сохранялся удивительный порядок. Казалось даже, что над гражданскими войнами, которые продолжались до конца нулевых, наконец-то опустился занавес.

– Вторжение внешних войск? – спросил я.

Стыдно признаться, но про Сомали я до недавних новостей ничего и не знал. Слишком много времени уходило на работу, пиццу и бесплатное превью «Рядового Райана», так что все, что не касалось наших миссий, я узнавал либо по CNN, либо из фильмов по мотивам новостей.

– Нет, жители Сомали сами справились. Их трагедия началась еще в семидесятые, в девяностые эскалировала, и мировая общественность попыталась вмешаться в этот кошмар, но после Войны в заливе ваши предшественники из спецназа здорово опростоволосились при наступлении. Трупы членов той операции протащили перед камерами по всему Могадишо. Президент Клинтон увидел трансляцию и решил отступить из проблемного африканского региона. Есть даже мнение, что эти события подстегнули события одиннадцатого сентября и усилили «Аль-Каиду», но на фоне Афгана и Ирака об этом все забыли. Про Сомали до недавних пор вообще никто не вспоминал, и все тщательно отводили глаза от его печального положения.

Получается, регион выпал из фокуса внимания общественности. Даже если вещать о нем на морских просторах всемирной сети, там слишком сильное волнение, и воплей утопающих никто не услышит. Никто не придет на помощь. Умерло несколько государств – а никто на их смерть даже не взглянул.

– Правда, в начале десятых Сомали встал на путь возрождения культуры, – заметил наш начальник настолько неожиданно, что я даже вздрогнул. Полковник смущенно улыбнулся. – Я был в Могадишо в 93-м. В составе «Дельты». Услышал о сбитых «Блэк Хоуках» по рации на Бакарском рынке. Я один из тех самых «опростоволосившихся».

– Простите, не хотела обидеть, – кивнула ему Эрика Сейлз. Босс только махнул рукой:

– Не извиняйтесь, мы правда провалили задание. Только не с военной, а с дипломатической точки зрения. С тех пор я очень заинтересовался ситуацией в Сомали и пристально за ней следил. Хотя часто мне оставалось разве что жертвовать деньги на правое дело. Насколько мне известно, с начала десятых граждане Сомали изымали из обращения автоматы Калашникова и ракеты, восстанавливали полицейские участки и школы, строили суды и здания администрации – словом, как могли вытягивали себя из хаоса, полностью противореча идее Гоббса о войне всех против всех. И все это развивалось вокруг одного неприметного, но очень страстного человека.

– Как раз Ахмеда Хасана Салада.

Я даже тут не удивился. Немного загрустил, но в целом остался равнодушен. Мужчины, которые сражаются во имя детей, женщин, бедных, голодных и вообще всех слабых, дорвавшись до власти, частенько превращаются в тех еще диктаторов. Сложно удивляться и сокрушаться столь нередкому исходу.

– Путь, конечно, оказался нелегким, но группа Ахмеда действительно принесла мир в Сомали. Пусть народ жил бедно и голодал, но какое-то время мы верили, что жители страны хорошо понимают: им есть что терять. Дети ходили в школу, учились читать и писать. По городам больше не ездили машины с пулеметами. Жители спали спокойно. Оставалось только победить бедность.

– А что в Сомали с ресурсами? – полюбопытствовал Уильямс.

Эрика Сейлз покачала головой:

– Их почти нет. Или по крайней мере не обнаружены. Во всяком случае, когда в конце прошлого века проводили разведку, не нашли ни нефти, ни минералов, ни полезных ископаемых.

– Бесполезная страна, в общем.

– Нет, там же есть люди, – пожала плечами миссис Сейлз. – У кого есть людские ресурсы, может продавать труд. По программе Целей развития тысячелетия перестроили уже несколько таких же стран – небогатых ресурсами, неподходящих для земледелия. Пока существует Африка и ее уникальные пейзажи, открыты пути для привлечения туристов. Проблема в том…

– …что никто не хочет инвестировать в государство, поглощенное гражданской войной, да и туристы туда не стремятся, – закончил Уильямс за миссис Сейлз.

– Именно так, – кивнула та и подняла взгляд на замглавы РУМО.

Он кивнул и поднялся со своего места:

– Благодарю за доклад, миссис Сейлз. А теперь разрешите перейти к конфиденциальным делам.

– Слушаюсь. До свидания, господа, – откланялась представительница со стороны ЧВК и покинула конференц-зал. Все присутствующие проводили глазами женщину в костюме пентагонского стиля и дождались, когда за ней закрылась дверь.

– Теперь позвольте объяснить, что произошло, с нашей точки зрения, – снова взял слово замглавы РУМО и так театрально прочистил горло, что я не удержался от смешка. – В Сомали, может, и сдали ружья, зажили чистой, справедливой и дружной жизнью, но вот нищета достигла невиданного размаха. Им не оставалось ничего иного, кроме как менять в глазах мировой общественности тот негативный образ, который остался о стране после гражданских войн. Доказать всем, что в Сомали стоит вкладывать инвестиции, что там живут цивилизованные, образованные и работящие люди, а приехавшим полюбоваться местными красотами туристам ничего не грозит. Всего год назад ровно так дела и обстояли. Однако мало соответствовать заявленным стандартам. Нужно, чтобы о том, какие они замечательные, узнал весь мир.

– Пиар-агентство? – спросил я. Замглавы кивнул:

– Да. Имидж страны сильно зависит от пиара. Ахмед изучал в Оксфорде международную политику, поэтому на примере Боснии и Герцеговины он прекрасно понимал, как важен медийный облик страны.

Надежда – это мощная боевая единица, и поклясться ей в верности очень просто. А привести в движение – очень сложно. В какой-то книжке писали, что всякие там надежды вступают в бой, только если о них узнает американский народ. Надо расшевелить не только политиков в Вашингтоне, а еще журналистов в сети и лоббистов. И тут вступают в дело пиар-агентства государственного уровня.

В Вашингтоне созываются пресс-конференции. По всем каналам начинают мелькать лица министров. Устраиваются встречи с виднейшими лицами государства, обращается всеобщее внимание на проблемы бедности, и одновременно журналистам заказываются статьи. Тогда и только тогда (может быть) зашевелится махина «надежды».

– Короче говоря, планета должна была узнать о положении дел в Сомали. «У нас закончилась война, мы прогрессивное, только немного бедное государство». И Ахмед нанял бывшего специалиста-пиарщика в качестве консультанта по вопросам популяризации культуры.

Я уже понял, к чему все идет.

– Дайте угадаю: Джона Пола?

Все, включая Уильямса, уставились на меня. Я не хотел привлекать столько внимания, но, кажется, поразил присутствующих догадливостью.

– Да. Шеперд правильно догадался, какую роль сыграл Джон Пол в Сомали.

Представьте себе преступление, в котором «убийца» – это олицетворенное государство.

Вот приезжает репортер и берет интервью у соседки, а та и отвечает: «Он был такой добрый и серьезный человек, всегда доносил мусор до мусорки, никогда бы не подумала, что он на такое способен!»

В общем, что-то такое. Я кивнул в знак согласия со словами замглавы РУМО.

– Видимо, так ситуация и переломилась. По всей стране разом вспыхнули беспорядки. Началась война всех против всех, в точном соответствии с идеями Гоббса. Беспорядки… Страна разделилась на убийц и жертв. Пока наконец…

– …на песчаные пляжи Черного моря не выбросило, будто сбившихся с курса дельфинов, бесчисленное множество сомалийских трупов? – закончил фразу Уильямс. Зал погрузился в тягостное молчание.

Джон Пол.

Стало еще очевиднее, что он не просто турист, ошивающийся по горячим точкам. Те, кто разрабатывал и одобрял приказ о его убийстве, знали об этом с самого начала, но нам, исполнителям, ничего не рассказывали… О том, что мужчина, которого мы столько раз бесплодно пытались убить, разжигает по всему миру геноцид.

Куда бы он ни явился, страна почему-то погрязает в беспорядках.

Куда бы он ни явился, по какой-то причине обрывается множество невинных жизней.

– Все произошло за каких-то полгода, – продолжал замглавы РУМО. – Мирные страны, над которыми ослабили наблюдение, к счастью, отреагировали на резню. Мнения масс сформированы, президентские выборы проходят по запланированному сценарию. Однако американские отряды немедленного реагирования рассредоточены по разным регионам, подавляют гражданские беспорядки и террористическую угрозу, регулируют межэтнические конфликты. Поэтому мы и вынуждены в сложившейся ситуации с бумом военных диктатур наращивать аутсорсинг.

– У американской армии и так дел невпроворот. Это ненормально, что за последние годы число конфликтов умножилось многократно и так же поднялся уровень насилия, – заметил кто-то из заседающих. – Страны, которые даже после очень суровых испытаний выходили на путь восстановления, вдруг разом сваливаются в болото. В государствах без малейших признаков внутренней нестабильности внезапно вылезают на поверхность страшные конфликты. Ни один из наших прославленных мозговых центров не смог ответить на вопрос, что явилось причиной этих аномалий.

– Но вы на самом деле знали ответ? – предположил я. – Еще с тех пор, как в первый раз передали нам приказ на убийство Джона Пола.

Никто не ответил.

Я не шевелился, только переводил взгляд с одного лица на другое.

Люди за столом застыли с постными минами, ерзали еле заметно, как будто искали козла отпущения – мне невольно сделалось смешно. Открыть рот в такой ситуации по нормам Вашингтона – значило потенциально предложить себя в козлы отпущения.

Наконец многозначительную тишину в вашингтонском стиле нарушила женщина в синем костюме:

– Да. Мы неоднократно пытались ограничить свободу Джона Пола еще до того, как делегировали его убийство Командованию специальных операций.

– А «мы» – это, собственно, кто? – уточнил Уильямс, указывая на женщину. Та аж подпрыгнула от нахального тона, однако ни начальник, ни замглавы РУМО никак не одернули моего прямолинейного коллегу.

– ЦРУ. За рубежом – наш сад.

– Не ваш и даже не американский. Там дикие пустоши мира, на которых резвятся злые духи. Вот из-за такого отношения вы и лажаете постоянно. – Уильямс даже не возмущался: он говорил предельно спокойно. Ненавидел профанов.

Босс его осадил:

– Следите за выражениями.

– Прошу прощения. Впрочем, дамочке тоже стоило бы извиниться за грубость перед миром и перед нами, – не оробев, пожал плечами Уильямс. По-настоящему сражались за границей мы, а не ЦРУ, которые работали в области так называемых военизированных действий и только играли в войнушку. Неприятно, когда они называют мир «своим садом». Полагаю, именно это зацепило и Уильямса.

Замглавы РУМО вновь предоставил даме слово, и та, не изменившись в лице, продолжила:

– Вы совершенно правы. Мы несколько раз неудачно пытались схватить Джона Пола. Однако на том этапе еще никто не мог точно предсказать, что он будет разжигать геноцид в разных точках земного шара. Мы только предполагали, что он каким-то образом причастен к некоторым актам насилия, вспыхнувшим в конфликтных регионах. Только когда мир стремительно погряз в хаосе, мы наконец удостоверились из свежеполученных данных, что причиной всех ужасающих инцидентов является Джон Пол.

Сколько жизней поглотили спродюсированные Джоном Полом войны и геноциды, пока ЦРУ сидели сложа руки? Сколько погибло за два года, пока мы тщились его убить?

Какой-то один-единственный человек колесит по всему миру и льет кровь рекой. Вгрызается в самый центр вооруженных группировок, которые дирижируют гражданскими войнами в разных маленьких странах, шепчет что-то людям на ушко, и вдруг, как по волшебству, вырастает гора трупов.

Как такое вообще возможно?

Я припомнил бывшего бригадного генерала, самозванного «министра обороны», которого убил два года назад. Он все спрашивал: почему, почему, как с нашей страной такое сталось? Но не от раскаяния. Он искренне не понимал. Пусть бывший генерал сам устроил в стране резню, пусть прекрасно помнил о своих мотивах и целях, но все равно изумлялся, как же до такого дошло.

Похожее выражение я распознал и на лице того мужчины на видео, Ахмеда.

– Так в чем же основная повестка заседания? – спросил я у начальника.

Полковник, поправляя берет, обвел глазами присутствующих, как будто искал их одобрения, и наконец спокойным голосом начал:

– Убийство Джона Пола.

– Так раньше то же самое было! – нахмурился Уильямс. Он всем видом кричал: «Чего теперь-то изменилось?» – но я, в отличие от него, сразу догадался.

– Преследование?

– Да.

Преследование. Выследить и убить Джона Пола. До сих пор мы пользовались данными, которые предоставляла разведка, поэтому проникали в конфликтный регион вооруженными до зубов по последнему слову техники, самым простым составом и незамысловатым планом.

– Есть основания полагать, что Джон Пол затаился в Европе. За его исключением, у военной разведки непогрешимая статистика убийств. И вы, отряд G, из нас всех нахватали больше всех звезд.

– То есть вы поручаете нам притвориться шпионами?

– Выходит, так, – констатировала женщина из ЦРУ. – Очень обидно признавать, но у нас немного опыта в убийствах, и таким матерым персоналом мы тоже не располагаем. Конечно, убийство можно поручить местным радикальным группировкам, но задание в высшей степени секретное, и нам нужен результат. Раньше мы бы поручили миссию Зеленым беретам или «Дельте», но теперь ведущими экспертами в этой области считаетесь вы, отряд спецрасследований i под началом Командования специальных операций.

– Запомните: эта операция – превентивная, – вновь заговорил полковник, опять поворачиваясь к нам. – До этого разведка узнавала о присутствии Джона Пола в конфликтной зоне постфактум, после начала геноцида, и лишь тогда обращались к нам. Если позволите так выразиться, палец о палец не ударяли, пока не становилось слишком поздно. Мы, как полиция, выезжали на операцию только после совершения преступления. Однако это не значит, что его надо убрать при удобном случае. Даже если подвернется удобная возможность, когда обнаружите, не устранять. Сначала надо определить, где он готовит ростки нового геноцида.

– Вы причисляетесь к J2 и временно назначаетесь в разведывательный отдел при Объединенном комитете начальников штабов, – подхватил его слова замглавы РУМО.

Разведывательный отдел ОКНШ работал в том числе на Управление информации РУМО.

– Выходит, мы переходим под ваше начальство?

– Приписывают вас к J2, однако руководить вами будет военная разведка, а планирование осуществляться совместно с РУМО, так что мы сможем оказывать вам всестороннюю поддержку. Миссия чрезвычайной важности. От нас ожидают результата, – отчеканил полковник Рокуэлл, хлопнув меня по плечу. – Никто, кроме вас, не остановит новый геноцид. Пока мы тут с вами беседуем, Джон Пол, возможно, спихивает очередную страну в адскую бездну.

3

Трупы.

В кратере, который разверзся в земле подобно гигантскому котлу, плотно уложенной фасолью в стручке набились обгорелые люди.

В сравнении даже с другими млекопитающими у человека много подкожного жира. Если их пропечь до хорошенькой корочки, по воздуху разливается приятный аромат. Отвратителен же он исключительно потому, что человеческую тушу сжигают со всеми избыточными элементами. Речь не только про обувь и рубашки: волосы тоже воняют. А иначе получался бы замечательный бульон, мало отличимый от тех, что мы готовим из животного мяса.

С этими мыслями я присел на край ямы, еще источающей жар, и вгляделся в нагромождения человечины подо мной. Лениво подумалось: «Кто это себе такой пир приготовил?» – и тут вдруг одно из тел открыло покрывшиеся хрустящей корочкой веки. Череп, кожа и мышцы съежились от жара, так что на меня вытаращились глаза Носферату.

– Я прожарилась, – пробубнила мать, глядя на руку. Я кивнул:

– Ага. Немного похожа на утку по-пекински.

– Наверное, вкусно получилось, – рассмеялась мать.

Кожа на щеках от огня зачерствела и потрескалась. Как будто старая краска слазила. Я с интересом следил за ней:

– Я наконец-то принял, что ты превратилась в вещь.

– Вот нахал! Сам-то тоже просто материя, – обиделась она. – Если, по-твоему, труп – всего лишь вещь, то и живой человек ничуть не лучше.

– Да? Не знаю, Уильямс постоянно где-то бродит, сложно из него пить, как из кружки.

– Возможно. Но ты должен признать, что я в определенной степени права.

Желтое небо бороздили летящие ужасно низко военные самолеты. Как будто над головой проплывали киты. То и дело щелкали выстрелы, и ноздри щекотал еле уловимый запах пороха.

– В том смысле, что мы материя?

– В том смысле, что мы мясо. Сын мой. Как-то ты для атеиста слишком тяжело принимаешь такие прописные истины. Что ж с тобой делать!

Я рассмеялся. «Сын мой». Давно меня так никто не называл. Мать при жизни часто ко мне так обращалась. «Наивный ребенок».

– Ты хочешь сказать, что я сам мясо и мной управляет структура из плоти и крови?..

– Это значит, что ни в какой тюрьме для куска мяса нет смысла, так что не переживай.

Я кивнул. Мать всегда права. Раз мама так говорит, значит, можно успокоиться.

– А вот за тобой и пришли!

Что-то заскрипело. Перед нами на землю опустился пассажирский самолет. Деревья на краю ямы нагнулись от ветра. Я поднял руку, закрываясь от пыли и всякого сора. На самолете раскрылся люк, и меня оттуда позвал, маша рукой, Уильямс.

– Я пойду. Пока, мам.

– Пока!

Я широко замахал, прощаясь с обгорелой матерью.

Она помахала в ответ изъеденной пламенем, истончившейся, как игла, рукой.

Самолет стал отрываться от земли, и, когда я откинул спинку кресла, проваливаясь в сон, котел с трупами уже удалялся, и вот страна мертвых умчалась вдаль.

Уснув в самолете в стране мертвых, в мире живых я проснулся в пассажирском кресле.

С тех пор как умер Алекс, я стал чаще видеть страну мертвых. Настолько чаще, что даже подумывал обратиться к нашему штатному психологу, но все-таки миссия главнее, не до того сейчас. Так что каждую ночь я проводил в гостях у ушедших.

Беседа с матерью по структуре повторяла наши разговоры в детские годы. Когда отца не стало, она не вышла второй раз замуж и растила меня в одиночку. Многому научила. Кино и книгами я страстно увлекся под ее влиянием. Так что наши встречи в стране мертвых здорово напоминали вечера, которые мы коротали вместе. За исключением странного антуража.

Мама никогда не спускала с меня глаз. Наверное, боялась, что стоит отвести взгляд, и я исчезну. Как исчез отец. Люди иногда пропадают по каким-то уму непостижимым причинам. Мать этого страшно боялась.

Я довольно рано обратил на это внимание, поэтому по возможности старался ее не тревожить. Рос очень осторожным ребенком, не влипал ни в какие истории, внимательно слушал все, что мне говорили, следил за каждым жестом собеседника. Если вдруг случалась какая-то неприятность, делал все, чтобы мама не узнала. Лишь бы ее не напугать. Хотел доказать, что никуда я внезапно не денусь. С раннего детства и до самого университета всегда отдавал приоритет ее тревогам.

В армию пошел и записался добровольцем в отряд спецрасследований, потому что мне это до смерти надоело. Я подался в свежеобразованное подразделение военной разведки, прошел строгий отбор в пятьдесят человек на место. Удивительно, но мать в ответ на мое решение ничего не сказала. Только улыбнулась: поступай, мол, как считаешь нужным.

В конечном итоге в один прекрасный день суждено было исчезнуть, подобно отцу, не мне на одном из опасных заданий, а матери, которую я всю жизнь старался ничем не беспокоить. Теперь ее труп лежит на кладбище в Вашингтоне, а душа по ночам беседует со мной в стране мертвых.

Стоило мне открыть глаза, и страна исчезла, а самолет пошел на посадку.

Крыло самолета в иллюминаторе мелко тряслось, как кокон вторжения. Изгибаясь, искривляясь, оно поглощало турбулентность, и корпус машины шел по воздуху мягче.

Сколько мышц уходит на покрытие гигантских крыльев «Боинга»? Взглянуть бы на них под мясным слоем. Хочу посмотреть, как из-под лезвия по ним потечет кровь.

Я выпил пилюлю от джетлага, и ритм сна в организме перестроился. Женщины точно так же настраивают таблетками цикл. Не хочу, чтобы Уильямс, который прилетел в страну раньше, видел мою помятую от смены часовых поясов рожу.

Мышцелет плавно приземлился в аэропорту «Рузине». Крылья изогнулись так, что сердце в груди ухнуло, но импульс быстро погас. Как будто птичка, садясь на ветку, разворачивает крылья против воздушного потока. Такой способ остановки позволяет значительно сократить дистанцию торможения, но при этом пассажиры почти не чувствуют перегрузку. Макромолекулы внутри сидений под действием тока меняют свойства: материал абсорбирует силу удара. Пассажиры, собственно, большей частью погружены в кресла, напоминающие огромные грибы. К тому времени, как они принимают нормальный вид, стюардессы уже с улыбками провожают всех к трапу. До чего же тут все отличается от наших сюрреалистичных стелсов. Пожалуй, обычными полетами я наелся надолго вперед.

Прага. Культурная столица. Город ста башен.

В «Рузине» я пересел на метро и направился в пасмурный город.

Вглядываясь в желтый туман, зависший над Влтавой, Уильямс заметил, что зря мы договорились встретиться на Карловом мосту. И что он с трудом отыскал меня в толпе.

Меня уже не удивляло, что Уильямс не оправдывается за опоздание, а начинает огрызаться, так что просто кивнул. По мосту и вправду сновали толпы туристов, как будто сговорились собраться здесь со всего города и обрушить достопримечательность под собственным весом.

Вот только Уильямс, так же, как и я, состоит в отряде спецрасследований, и у него большой опыт игры в «Где же Уолли?» в толпе разношерстных солдат в поисках цели. Поиск – вторая специализация убийцы, так что я на сто двадцать процентов уверен, что опоздал Уильямс просто из разгильдяйства. Хотя он всегда опаздывал, так что если бы я каждый раз реагировал на его выпады, то получился бы комический дуэт.

– Как обстановка? – спросил я. Уильямс нахмурился, что я не поддался на его провокацию.

– Нормально, как. Лениво.

– «Лениво»! Ты же на два дня раньше меня прилетел?

– Мог бы сразу какую-нибудь колкость отвесить.

Тут уж я выпал в осадок:

– Мы в Прагу шутки, что ли, травить прилетели?

– И это тоже. Потому что Джона Пола здесь нет.

А я-то думал, в этот раз точно… По крайней мере, шишки в начальстве очень надеялись. Совру, если скажу, что такого исхода я не ожидал: уже сколько раз это проходили. Чего там говорить: повтор – один из столпов комедии.

– Что, прям совсем разминулись?

– Когда прилетел, встретился с парнем из Лэнгли в «Старбаксе». Говорит: извиняйте, упустили. Придурок, только выпустился из Гарварда, даже чешские газеты читать не в состоянии, а уже в посольство устроился.

– Ну а куда в Лэнгли смотрели, когда приставили к цели такого птенца? – вздохнул я, но особо не удивился. Все уже давно поняли, что ЦРУ – просто пережиток холодной войны, они это просто в очередной раз доказали. Подавляющую часть их функций давно передали нам.

– А сколько романов выходит про всесильные спецслужбы! Я иногда думаю, что их надо запретить. Собственно, каждый раз, когда случается что-то подобное.

Судя по тону, Уильямс и впрямь рассердился.

«Вот и в ЦРУ перестало хватать толкового контингента», – подумал я, глядя на фигуры католических святых, которые рядком выстроились вдоль краев моста. Одна из статуй сильно отличалась от прочих – ноги персонажа поддерживали как будто самураи со странными прическами из фильма Куросавы. На Карловом мосту много изваяний иезуитов. Наверное, этот миссионер проповедовал католицизм в Японии.

Как святой муж объяснял японцам, во что верует, если те не говорили на его языке? Как перевел слово «Бог»? Что это слово обозначало для местных?

– Эй, ты меня вообще слушаешь?

– Не-а. Задумался, каково работать этому парню из ЦРУ в стране, языка которой он не понимает.

– Просто посылать надо тех, кто понимает, делов-то.

– И что будем делать? – полюбопытствовал я.

Уильямс пожал плечами:

– У Джона Пола тут осталась женщина. Придется приволочиться за ней.

– Женщина, говоришь?

– Он к ней заходил. Там-то его наши шпионы и засекли.

– А нашли бы раньше – могли бы и поймать сразу.

– Цэрэушник сказал, что за ней давно следили. Хотя не знаю: может, врет. Говорят, он к ней заявился в первый раз с тех пор, как установили наблюдение.

– И какова вероятность, что он уже покинул Чехию?

– Без понятия. Его же до сих пор почему-то ни разу не поймали в аэропорту по ID. Может – улетел, может – не улетел. Можно попытаться проследить за теткой: глядишь, еще вернется.

Кажется, Уильямс впал в меланхолию. Нам и впрямь не оставалось ничего лучше, но мы оба к такой работенке энтузиазмом не пылали.

– «В ожидании Джона Пола». Прям Кафка.

У меня нашлось сразу два замечания к неожиданной литературной ремарке Уильямса. Во-первых, если он намекал на «В ожидании Годо», то это не Кафка, а Беккет. А во-вторых, господин Годо в пьесе так и не приходит, и персонажи только бесконечно о нем говорят. Нечего каркать.

– Да ну, весь абсурд – это Кафка, – отмахнулся Уильямс.

4

Однажды утром Грегор Замза, проснувшись, обнаружил, что он превратился в гигантское насекомое.

Кафка писал по-немецки.

Когда-то Габсбурги попытались переучить чехов, чтобы те не говорили по-своему. Назначили немецкий официальным языком администрации. Так продолжалось до тех пор, пока не пала двуединая империя, Австро-Венгрия, и при коммунистах не образовалась единое государство из Чехии и Словакии.

Так что в городе продавалось полно немецких карт, да и носители словацкого языка далеко не все разъехались. Словацкий с чешским очень похожи: два человека могут говорить каждый на своем языке, и собеседник все поймет. Пожилые граждане то и дело примешивают в чешский немецкие существительные.

В общем, в стране до сих пор сосуществовало три языка. Официальный, разумеется, чешский, но частенько одно и то же место на разных наречиях называли совершенно по-разному, и туристы до сих пор путаются, где же Пражская опера. Потому что названий на разных языках много, а здание одно.

Старики говорят на сложной смеси языков.

Иностранцу и так непросто воспринимать чешский на слух. А если к нему еще и словацкий с немецким приплетать, то совсем швах.

– Пожалуй, чешский в сравнении с другими языками действительно немного сложнее, – объяснила Люция Шкроуп и предложила мне чашечку чая. – Он в целом похож на русский и хорватский: они все относятся к славянской группе, а их особенность в чрезвычайной вариативности слова в зависимости от позиции в предложении. У некоторых единиц насчитывается свыше двухсот форм.

– Получается, каждое слово приходится учить по месяцу? – уточнил я, выдавливая себе в напиток лимон.

– Двести – это все-таки только у самых колоритных представителей, – улыбнулась Люция. – Сложнее всего в чешском языке считаются не грамматические формы, а свободный порядок слов и интонации. Ко мне обычно обращаются семьи работников, которые сюда переехали по службе, и произношение всем дается с большим трудом.

– Понятно.

– Некоторые аспекты иностранных языков, связанные с коммуникацией, все-таки сложновато учить онлайн. Например, техники произношения все еще значительно проще даются при непосредственном контакте с преподавателем.

Это правда: эффективность обучения местному языку по интернет-ресурсам не то чтобы очень высокая. Язык – в первую очередь навык общения. Нас в последнее время все чаще учили через симуляции в альтернативной реальности, однако и живые оффлайн-занятия непосредственно в регионе изучаемого языка тоже организовывали.

Люция Шкроуп зарабатывала на жизнь преподаванием чешского языка как иностранного. Она учила у себя на дому в старом доме достаточно далеко от центра Праги, в среднего размера, не тесной, но и не то что бы просторной гостиной.

– И правда. Но вы удивительно хорошо говорите по-английски. Бывают учителя, которые владеют нашим языком совсем не так уверенно, так что с вами мне как-то спокойнее.

– Просто английский – язык-гегемон, – улыбнулась Люция, но почему-то я совсем не рассердился. Хотя уже в печенках сидели шутки про то, как Америка всех прогнула под свое удобство.

– На самом деле нет. Согласно данным одного агентства, больше в сеть пишут японцы. Судя по объему текста, который они производят, можно предположить, что они выплескивают в интернет все чувства, которые приходится сдерживать в реальной жизни.

По легенде я работал в рекламном агентстве и меня недавно перевели сюда. Работа по освоению пространства для виртуальных объявлений. Вклинивать в свободные закутки ладно скроенных сайтов фотографии пьющих таблетки для похудания женщин с удивительно гладкой кожей, впихивать в сами видео и отбивку между роликами фрагменты о том, как популярный клинический психолог возносит хвалу отношениям, выстроенным по универсальной модели. Пользуется равным спросом как у японской, так и у американской аудитории.

– Ого. У меня нет привычки записывать прошлое, поэтому сложно такое представить, однако если это и вправду самый востребованный тип трафика, то получается, что интернет забит до отказа словами о жизни.

– Вы когда-нибудь вели дневник? – попытался я перевести разговор на ее биографию.

– Доводилось. Но очень давно.

– Где вы выучили английский?

– В Америке. Я там изучала лингвистику.

– Ого! Получается, вы профи по части языка?

– Что вы. В таком случае я бы научилась большей коммуникативной компетенции, приворожила бы парочку мужчин, с которыми бы сходилась и расходилась по собственному желанию. Увы, я сосредоточилась на скелете языка, а не на грамматической плоти.

– Разговоры о Хомском и впрямь трудно увязать с плотскими страстями.

– Обычному человеку – точно. Однако встречаются уникумы, для которых Хомский – верх сексуальности. Вроде меня, – опять улыбнулась Люция.

Мне вообще подумалось: какая улыбчивая. Пусть она улыбалась мимолетно, но ни в коем случае не просто из вежливости. Кажется, она искренне наслаждалась коммуникацией и смаковала каждое слово. А когда Люция улыбалась, то молодела на глазах и не выглядела на свои тридцать три. В темном помещении, пожалуй, легко бы сошла за подростка.

– В каком штате учились?

– Массачусетс.

– Неужели в Технологическом? Вот это да. Ну вы даете.

Приходится искренне удивляться тому, что уже знаешь, чтобы собеседник ни о чем не догадался. Поэтому в профессиональные навыки шпиона обязательно входит искусная ложь. Хотя, если честно, я свою искусность судить не возьмусь.

– Просто интересующую меня тему больше нигде не разрабатывают, вот и пришлось поступать.

– Что за тема?

Вдруг плавное течение беседы застопорилось. Внешне Люция не насторожилась, но, возможно, задумалась, почему я этим так интересуюсь. Наконец, тщательно подбирая слова, она молвила:

– Как вам сказать… Если вкратце, то в какой степени язык воздействует на поведение человека.

– То есть в какой степени он формирует восприятие реальности? Из той серии, что у эскимосов существует где-то двадцать слов для названия снега?

– О, вы про старую добрую гипотезу Сепира – Уорфа! Нет, не совсем.

На лицо Люции вернулась улыбка, и я украдкой вздохнул с облегчением. Не потому, что боялся, будто она меня в чем-то заподозрит, а просто не хотел смотреть, как она хмурится. Такая красавица, когда улыбается.

– На самом деле это миф. Изначально Боас говорил всего о четырех. В статье Уорфа их стало уже семь, а по журналам, радио и телевидению пошли гулять самые разные версии. И с каждым повторением сюжета о языке инуитов, «по словам ученых», количество этих слов множились и множились. А на самом деле их не наберется и десятка. Английский в этом смысле языку инуитов не сильно уступает.

Я и не знал. Я считал, что это широко известный факт, которым некоторые любят щегольнуть в разговоре. Мол, представляете? У инуитов сотня обозначений снега. Это все потому, что они в нем живут. Их мир сильно отличается от нашего. С одной вечеринки выпендрежник курьером переносил этот мем на следующую, и вот уже эскимосский снежный лексикон разбух до каких-то невероятных объемов.

Интересно, на каком числе рост наконец остановился бы?

– На самом деле восприятие реальности почти не зависит от языка. Где бы человек ни вырос, реальность не настолько разительно отличается, чтобы это запечатлелось в языке. Потому что мышление опережает язык.

– Но ведь я же думаю на английском?

– Просто потому что реальность, которой оперирует ваше мышление, включает также и язык. Слова – часть многочисленных элементов действительности, и их надо как-то обрабатывать. Слова – объект мышления, а не рамка, в которую оно заключено. Это то же самое, что и утверждать, будто бобры мыслят зубами только потому, что зубы у них эволюционно чрезвычайно развиты.

– Правда? – искренне восхитился я. На самом деле есть свое очарование в том, чтобы считать, будто речь определяет реальность, и в зависимости от языка у людей разные миры, а человек видит действительность только через фильтр слов. Однако стоит признать, что я всегда воспринимал эту идею как одну из странноватых теорий. Про эскимосов нам с гордостью рассказал учитель английского в старших классах – впрочем, на том этапе «снегов» было всего двадцать. Но поскольку мне всегда казалось, что язык – это какая-то осязаемая масса вне меня, то я и не поверил, будто она как-то может повлиять на мой характер.

– Как, по-вашему, мыслят математики и физики?

– Формулами?

Люция покачала головой.

– Эйнштейн не раз говорил, что перед его глазами всплывают образы. В чем-то похожем признавались и другие гениальные физики. Что они много раз прокручивают в голове образ, пока наконец не придумают, как его выразить с помощью формулы.

– Не могу себе представить. Как конкретно они представляют себе все эти мнимые числа, алеф-нули?

– Вот это как раз реальность, отличная от нашей с вами. На самом деле восприятие действительности определяется мышлением, не языком.

– Но как же, получается, вы рассматриваете речь? Если она не определяет мышление человека, то какой вообще в ней смысл?

– Разумеется, это средство общения. Впрочем, нет… Пожалуй, язык можно назвать органом.

Только тут я наконец заметил, что мы с Люцией перешли на разговор коллег или даже приятелей. А ведь изначально я пришел как ученик, то есть потенциальный клиент, который хочет подробнее узнать о ее занятиях.

Похоже, ей весело со мной болтать.

– Орган? В смысле как почки, кишечник, руки, глаза?

– Да.

– Но ведь язык – это абстрактное явление, разработанное человеком?

– Да-да, абстракция несовместима с телесностью. Вы, наверное, полагаете, что в таком крошечном органе, как головной мозг, не может умещаться душа?.. Ох, что же это я, простите. Вы религиозный человек?

Мне почему-то вспомнился Алекс и его рассуждения о том, где у нас ад. Как он указал себе на висок.

– Нет, атеист.

А вот Алекс веровал. Верил в существование бога.

И утверждал, что ад – у нас в головах. Что ад заключен в мозговых извилинах.

– Уф! Некоторые очень сердятся, когда заходят подобные разговоры.

– Тогда вы поздновато спохватились, – весело заметил я. – Раз уж речь зашла о душе.

– И правда. Я вообще много лишнего болтаю, – улыбнулась Люция и вернулась к прежней теме. – Язык – продукт эволюции, приобретенный нами в ходе жизнедеятельности. Особи нашего вида научились сравнивать себя с другими, симулируя или, иными словами, прогнозируя в голове их поведение. Чтобы сравнивать отдельные единицы, они приспособились распознавать себя и иных. Потому что без подобного разграничения невозможно сравнение. Таким образом, человек научился избегать многочисленных опасностей, а впоследствии индивиды породили язык для обмена информацией о результатах прогнозов и встали на новую ступень эволюции. Они построили базу данных о том, чего лично, возможно, и не переживали, и тем самым научились лучше подстраиваться под окружающую среду.

– То есть язык – это в чистом виде продукт приспособления, так?

– А это уже не так сильно отличается от внутренних органов, не правда ли?

Способность мозга к речи, которая обеспечила возможность нашей с Люцией беседы, – это чистый результат эволюционной адаптации. Так же, как хобот у слона или шея у жирафа.

Если так подумать, то у языка в самом деле удивительно тонкий функционал, но ведь при том, что мы научились разрабатывать искусственные мышцы и нервные системы для пассажирских самолетов, скопировать фильтрующую функцию печени и почек пока не в состоянии. Они похожи в своей изящности. До совершенных рукотворных органов еще очень и очень далеко. Части нашего тела по-прежнему скрыты под божественной печатью тайны. Почему же речь, дарованное Господом таинство, присуща только человеку?

Я способен осознавать себя. Я использую язык, чтобы общаться с другими. И это лишь орган, с неизбежной необходимостью образовавшийся в ходе эволюции. Язык и самосознание – просто части тела.

– Получается, человек заблуждается, утверждая, что речь – непременный итог эволюции?

– Как заблуждалась бы развившая собственную цивилизацию ворона, утверждая, что в ходе эволюции непременно должен появиться острый клюв.

Язык и самосознание – просто органы, порожденные жизнедеятельностью и необходимостью адаптации к окружающей среде. Как крылья у птицы.

И все-таки я думаю так: известно, что слова не определяют сознание человека. Но даже если язык – только орган, сформировавшийся в ходе эволюции, то ведь находились же в истории жизни на земле такие организмы, которых собственные эволюционные изменения губили?

Например, саблезубые тигры вымерли из-за собственных длинных клыков.

5

– Какая культурная беседа. Сразу чувствуется, что филологи встретились, – поприветствовал Уильямс, который ожидал моего возвращения в квартире ровно напротив окна Люции Шкроуп.

– Уж как разговор пошел, – бросил в ответ я, снимая тесный деловой костюм и расправляя его на вешалке. Уильямс не отрывался от экрана.

– Ну да, ну да… А мне показалось, ты сам его туда завел.

– Мало ли, что кажется женатому человеку.

– Не зарывайся. Я, между прочим, еще ого-го. Уверен, эта преподша и на меня бы запала.

– По-моему, ты не способен на культурную беседу…

– Про эскимосов я тоже в курсе, – заметил Уильямс. – Или про Кафку бы поговорили.

– Ты же, помнится, ляпнул, что «весь абсурд – это Кафка»?

– Надо демонстрировать точки уязвимости. Вроде акцента. Чтобы женщине было за что уцепиться.

– У тебя уже не точки, а воронки. Кстати, больше всего женщины ненавидят самопровозглашенных ловеласов.

Утомили меня афоризмы Уильямса.

Я вообще считаю неприличным разговаривать с чехами о Кафке. Это как беседовать с продавцом на рыбном рынке о рыбе. Я вспомнил, как та женщина из ЦРУ читала нам нотации о том, как правильно спецоперации проводить, – вот так же бесит.

– И как, почувствовал следы Джона Пола в доме?

Я задумался. В гостях у Люции я подмечал кольца, фотографии, журналы, степень беспорядка и прибранности. Пытался почувствовать мужской запах, но ничего такого не обнаружил.

Впрочем, в отличие от моих нечувствительных рецепторов, кое-какие следы пребывания в доме мужчины засек сенсор. Накладка, которую я заранее вклеил внутрь носа, записывала, какие частицы курсируют по воздуху в комнате. Строго говоря, накладка – это как раз только сенсор, а анализировал записанные данные прибор на коже под рубашкой. Сигнал от датчика, не снабженного функцией беспроводной передачи данных, шел к устройству через электролиты, содержащиеся в человеческом теле.

Туалетная вода Penhaligon’s. Мужской парфюм.

– Думаешь, перед ней даже Джон Пол перья распускает? – съязвил Уильямс. С момента, когда Джон Пол исчез из комнаты Люции Шкроуп, к ней приходили ученицы и другие гости, но среди них – ни одного мужчины, как нам сообщали ЦРУ. В дом за последнее время также вселялись только женщины.

Остаточный запах Джона Пола. Мой нос его не почувствовал, но записал.

– Запаха спермы, к сожалению, нет, – констатировал Уильямс, просмотрев результаты анализа. – Что за равнодушие к любовнице, с которой сто лет не виделся?

Я присел и, потягивая луковый крем-суп, пробежался по профилю Люции Шкроуп. Подглядел в чужую жизнь. Конечно, оправдывал себя тем, что работа такая, но все равно это так же вульгарно, как ремарки Уильямса. Мне вскоре надоело, и я закрыл файл.

Зашел в USA. Самое то, чтобы покопаться в чужом белье.

Сеть меня распознала. Открылась главная страница.

В топах висели недавние обновления с «Интеллипедии»[11], последние сводки новостей. Я взглянул в горячие обсуждения: много писали про индийский геноцид, который заснял спутник Key Hole. В отличие от самих изображений, комментарии разведчики на USA оставляли очень эмоциональные. Пламенные взгляды служб из разных стран сосредоточились на делах постъядерной Индии.

Во вкладке под окошком отображались треды, борды и словари в соответствии с моим уровнем доступа. USA, то есть United Spook Association[12] – это, разумеется, сленговое обозначение, распространенное среди причастных. Официально сеть называлась «Государственная оборонная сеть обмена информации». Как и почему она стала USA, я толком не знаю.

По идее, если бы с помощью такой системы объединили корпорации и государственные органы, заставив их обмениваться данными, получилось бы сократить значительный объем утомительной бумажной волокиты, но почему-то общая связь структур долго не налаживалась – так исторически сложилось то ли из-за конфликтов разработчиков с общественностью, то ли из-за неудачного выбора подрядчиков, то ли еще почему-то. Вот с такой до идиотизма низкой эффективностью работала в Соединенных Штатах старая информационная система – самая, между прочим, крупная в мире.

Агенты не знали, что работа дублируется, паниковали, если случайно сталкивались с коллегами. При существующем цифровом обмене данными все равно пользовались факсом и повторно вбивали данные вручную. С треском проваливались операции, которые могли пройти успешно, если бы ответственные лица удостоверились, что нужную информацию заранее знают все задействованные кадры. Каждая структура запиралась в собственной ракушке и строила миниатюрное «общество», все работали по раздельности. Вот в каких условиях приходилось работать разведчикам.

Пришлось что-то менять, когда с карты Нью-Йорка исчез Всемирный торговый центр.

Америка всерьез взялась за создание сетей. Сменился весь кадровый состав разведывательной верхушки, появились первые попытки организовать общее шпионское информационное пространство. На всемирное, конечно, не замахивались, но все же американские разведслужбы организовались в сеть, пусть даже на уровне пятилетней давности в сравнении с остальным миром.

В настоящий момент о Джоне Поле знает буквально горстка людей. Разве что верхушка и мы с Уильямсом. И еще несколько ребят из отдела i, но все равно – очень малый процент пользователей USA, поэтому я не ожидал прочитать о нем что-то новое.

Однако же в треде, который мы открыли, отметилось несколько коллег, также принимавших участие в операциях по устранению таинственного персонажа.

– Дональд чего-то про Прагу пишет, – кинул я Уильямсу. – Загляни в USA. В мой тред. Первый результат по запросу «Прага».

Уильямс тоже зашел на главную страницу системы и обратился к поиску.

– Ого, свеженькое, три минуты назад. Быстро индексировало.

Дональд писал, что в Праге пропадает много людей. Что тех, кто здесь исчез, европейские службы уже не находят.

Удивление в том, что в Америке, Европе, Сингапуре, Японии и других развитых странах в последнее время надо еще умудриться потеряться – это своего рода роскошь. По-хорошему, нельзя ни купить ничего, ни на транспорте проехать, пока не докажешь, что ты – это ты. Чтобы по-настоящему скрыться от людей, надо или погибнуть где-нибудь вдали от человеческих глаз, или попасть в заключение, подобно Каспару Хаузеру.

Дональд услышал про Прагу от друга из Государственного департамента, который принимал участие в антитеррористическом заседании НАТО, а тот – от коллеги из Нидерландов, а тот – от знакомого француза из Генерального директората внешней безопасности Франции, который передал, что такая тенденция выявлена якобы в результате расследования случаев пропажи шпионов, информаторов, объектов слежки и преследования. В общем, вилами по воде писано.

Слухи о догадках в нашем деле – явление довольно частое. Толки обретают собственную жизнь, и городские легенды, не имеющие под собой ни грамма достоверности, передаются между людьми под видом правды. О том, что в канализации Нью-Йорка якобы обитает крокодил, что у американского правительства для контроля над гражданами заготовлены специальные черные вертолеты, что власти состоят в тайном сговоре с пришельцами и прочие небылицы. Весь вопрос в том, что в океан небылиц примешивают правду. Вспомнить хоть пример «Ирангейта»: теории заговора иногда все-таки подтверждаются.

Итак, бродит слух, что в Праге исчезают люди. Проще всего, конечно же, от него отмахнуться. Однако факт: Джон Пол пропал.

Более того. Уже во второй раз: первый – несколько лет назад, когда он вдруг исчез со всех радаров.

Проверки, проверки, проверки.

Пока мы следили за перемещениями Люции Шкроуп, я раз за разом удостоверял собственную личность. Когда заходил в метро, трамваи, торговые центры.

После одиннадцатого сентября началась всемирная борьба с терроризмом. Президент выдал АНБ разрешение следить за гражданами, на улицы вывели военных. Остальные страны не отставали, однако всех террористов все равно не выловили. Борьба продолжалась несколько лет, а потом самодельная ядерная боеголовка в руках исламских фундаменталистов смела с лица земли Сараево.

Такой привилегии не удостоились даже Хиросима с Нагасаки. На месте Сараево осталась здоровенная воронка и земля, от которой фонило смертельным проклятием.

Проверки, которые я проходил, – результат той трагедии. Каждые несколько минут мы отмечаемся о своем существовании, а взамен получаем безопасность. Правительство следит за народом. Вторгается в личное пространство. Кто-то кричит о попрании свободы, но большинство простых людей, и я в том числе, с каждой проверкой чувствует, что мы еще на шажок ближе к спокойному благоденствию.

Это, конечно, заблуждение. Проверки показывают только, где находится и куда переместился индивид. Но большинство людей по этому поводу не ворчат, а покорно блуждают в лесу бесконечных проверок. Как будто в результате мы все же достигнем бесконечно безопасного пространства.

На площади все так же высыпают демонстранты, требующие свободы, но остальные смотрят на них с неодобрением. Люция Шкроуп бросила на табличку нанодисплея всего один взгляд, даже не замедлила шага. Я не понял, что она думает по поводу свободы.

По работе мне довелось побывать во многих странах.

Видел, как оппозиционеров давят старой доброй веревкой. Просвещенные страны подписывали Женевскую конвенцию, поэтому военнопленных не имеют права казнить. А вот там, куда не дотягивается рука закона, спокойно рыщет длань смерти.

А где-то дети идут в солдаты, чтобы заполучить идентификационный чип в плечо. В таких местах, конечно, не действуют законы. В теории это значит, что все разрешено. Правительство свергнуто, и, как завещал Гоббс, никакая власть не сдерживает хаос.

Вот на этих-то свободных землях в реальности мальчишки или гибнут, или их забирают в войска. Там, где по-настоящему свободно, не остается свободы жить.

Люди жертвуют одной частью свобод, чтобы взамен получить другие. Мы продали часть персональных данных, зато теперь нас не подрывают ядерными снарядами, в небоскребы не врезаются самолеты, а пассажиров в метро не травят всякой дрянью.

Свобода – вопрос баланса. Не бывает чистой, абсолютной свободы.

Наверное, в этом плане она похожа на любовь. Любви как таковой тоже не существует: только в рамках межчеловеческих отношений.

В тот день Люция Шкроуп, как и мы, принесла в жертву часть персональных данных и обрела свободный выбор закупиться в магазинах. В основном продуктами и одеждой. За ней по очереди следили Уильямс и паренек из ЦРУ, а я издалека ее разглядывал.

Красавицей ее язык назвать не поворачивался, но все же в ее лице сквозило некое очарование. На щеках еще угадывались подростковые веснушки. Носик остренький, но кончик чуть крючковатый.

Но особенно выделялись на лице и притягивали меня глаза. Большие, но веки постоянно устало прикрыты. Ее европейские глаза меня очаровывали. В американках такой меланхолии не встретишь. Вот и Брайан Ино, когда посмотрел «Криминальное чтиво», сказал, что калифорнийская женщина, конечно, может стать femme vitale[13], но femme fatale[14] – никогда.

Люция Шкроуп не походила на калифорнийских женщин. Буквально все в ней кричало о европейском происхождении. В ней не чувствовалось витальности, но и на femme du monde[15] она не походила.

– Значит, для начала позанимаемся месяц? – уточнила Люция.

Я кивнул:

– Да, а дальше посмотрим по ходу занятий, – невинным тоном ответил я.

Я решил: чтобы регулярно, не вызывая никаких подозрений контактировать с Люцией и иметь доступ в ее квартиру, проще всего записаться на уроки.

– Хорошо. В таком случае, можете, пожалуйста, верифицировать договор? – Люция протянула мне считыватель, и я коснулся желто-зеленого сенсора. Договор между рекламным агентом и частным классом Люции вступил в силу.

– Хочу когда-нибудь прочитать Кафку в оригинале, – поделился я, открывая в своих познаниях чуть более изящную брешь, чем предлагал Уильямс. Он-то, наверное, вообще не заметил в моей реплике подвоха.

– Ох! Боюсь, он писал на немецком, – поддалась на провокацию Люция. – Его научил отец. В те времена с немецким можно было рассчитывать на более перспективную службу. Вы, наверное, слышали, что Чехия раньше входила в состав Австро-Венгерской империи?

– Краем уха.

– Кафка к тому же происходил из еврейской семьи. Но в общину не влился. И даже будучи чехом, разговаривал только на немецком языке. Родным его при этом не считал – воспринимал как заимствованный.

Я прокомментировал, что, наверное, именно расплывчатость самоопределения или, лучше даже сказать, неприкаянность, отразилась в его произведениях вроде «Замка» или «Америки», и отпил чая, который передо мной поставила Люция.

– Может, и Кафка считал, что он везде чужой, а чужеродные слова звучали для него лишь набором звуков. Он как землемер, блуждающий в окрестностях замка.

– Это еще один аргумент в пользу того, что язык не задает рамок мышления. Вот и Набоков тоже писал «Лолиту» не на родном языке.

– Вы неплохо разбираетесь в литературе, мистер Бишоп.

Люция назвала меня именем поддельной личности.

– Все рекламные агенты либо с филологического, либо с экономического.

– По вам видно, что вы не просто отучились, а искренне любите читать, – заметила Люция. Она села в кресло, оперлась локтями о его ручки и опустила подбородок на переплетенные пальцы. Я чуть вздрогнул. Она и перед Джоном Полом так же садилась и рассуждала о книгах?

Или же они говорили о геноциде?

– Не могу сказать, что я заядлый читатель. Моя работа – морочить людям голову. Тут нужна определенная доля снобизма и хотя бы поверхностные знания. Это, так сказать, один из инструментов торговли. Хотя, конечно, приятно воспользоваться козырем, чтобы вскружить голову очаровательной даме вроде вас.

– Вы просто мастер лести, мистер Бишоп.

Я вовсе не льстил. По меньшей мере на треть я говорил совершенно искренне. Однако чем убеждать ее в этом, я вскинул брови, улыбнулся и притворился ветреником:

– Неужели никто не удосуживается прочитать для вас книгу-другую?

– Никто. – Люция покачала головой. – В данный момент.

– Когда же вы расстались?

– Какой интимный вопрос. У вас же, насколько я помню, жена и ребенок.

Я всплеснул руками:

– Тем интереснее вести интимные беседы! Вы же не считаете, будто я пытаюсь вас соблазнить?

– Бывают и такие.

– Я к ним не отношусь. По собственной воле принял на себя узы старомодной морали.

– В самом деле?.. – Люция ненадолго умолкла, взвешивая сомнения. – Был когда-то один человек. Он тоже изучал язык.

– В Массачусетском?..

– Да. Он проявил себя как потрясающий исследователь и участвовал, насколько я знаю, в лингвистическом проекте от Министерства обороны.

– Неужели Министерство вкладывается в лингвистику?

– Он сказал, что грант выделило Управление перспективных исследовательских проектов. А тему я точно не знаю.

Вот это, конечно, новости. В деле Джона Пола указано только, что он участвовал в некоем государственном лингвистическом гранте, без подробностей, потому что нюансов никто не понимал. Только мне даже в голову не приходило, что лингвистическая и последующая деятельность Джона Пола могут быть как-то связаны, так что ни я, ни Уильямс не заостряли внимания на этом вопросе.

– Надо же, какой человек.

– Мы познакомились в университете и какое-то время встречались, а потом он вдруг исчез. Потом я вернулась на родину и начала преподавать.

– Не стали работать в университете?

– Нет, не сложилось. Хотя я ведь по натуре исследователь. Может, и стоило остаться. Но душа не лежала… – Люция пожала плечами.

Я неопределенно кивнул:

– И он, получается, тоже любил читать?

– Пожалуй. Балларда особенно. Может, слышали про «Империю солнца»? В прошлом веке снимали экранизацию.

– Спилберг, да? Люблю старое кино.

– Вот оригинал написал Джеймс Грэм Баллард. Книга еще жестче, чем фильм, и очень апокалиптическая.

– Здорово различаются?

– Не то чтобы. Сюжет оставили почти без изменений. Просто… Баллард писал скупо, жестоко. Его очень интересовала тема разрушения и конца света. Он фантаст.

– Простите, в фантастике не силен…

– Ничего. Джон любил Балларда. О пустошах на месте ядерных испытаний, о скитаниях по гигантским безлюдным пространствам.

– Судя по вашим словам, этого Джона завораживает апокалипсис, – отметил я и попытался представить любимый пейзаж Джона Пола. Истории о разрушении, которые с таким упоением читал человек, оставляющий за собой горы трупов по всему миру.

Наверное, во сне ему видится опустошенная Земля. Планета, курсирующая по орбите вокруг Солнца, точно автоматическая станция. Если к ней прилетят пришельцы, то увидят руины былой цивилизации, а вместо хозяев планеты – только геометрические коробки зданий.

Тут я заметил, что от воображаемой картины на меня повеяло странным покоем.

Не так уж она отличалась от страны мертвецов из моих сновидений.

6

Я заметил их сразу же, как только вышел от Люции.

Минимум двое. Следят либо за мной, либо за квартирой. Впрочем, поскольку мы сами уже несколько дней как разместились точнехонько напротив нее и никого не заметили, несмотря на пристальное наблюдение, значит, за мной.

Я сдержал улыбку и зашагал в город.

В крови сразу забурлил адреналин – пришлось следить, чтобы я не выдал охватившего меня возбуждения.

Шаг, два. Каждой клеточкой тела я ощущал, как земля пружинит под ногами. Чувства так обострились, что стало почти щекотно.

Возвращаться на базу нельзя. Я, конечно, свернул в подворотни, чтобы Люция меня не видела, но если зайду в здание напротив, мой «хвост» покатится со смеху. Интересно, они уже знают, что мы наблюдаем за Люцией с настолько близкого расстояния?

Разумеется, они могли предполагать. Не знаю, связаны ли эти люди с Джоном Полом или нет, но мы предполагали, что столкнемся с целой организацией, поэтому и в Чехию въехали не одновременно, и сенсоры я при визитах к Люции устанавливал такие, чтобы они не отсылали собранные данные по беспроводной связи в режиме реального времени.

Я почесал в затылке. Это знак, чтобы Уильямс понял, что за мной «хвост». Я отправляюсь в центр, чтобы попытаться определить, кто они.

Вскоре я вышел в популярные среди туристов кварталы, и в глазах вдруг зарябило. На несуществующие щиты в дополненной реальности хлынула информация.

Прага – туристический город, дополненная реальность тут укомплектована полностью. Каждый магазин, каждую улицу испещряло такое количество информации, что глаза разбегались. В городе ста башен, Праге, светляки данных громоздились хаотично, как в неоновом Гонконге или Лос-Анджелесе, каким его изобразил Ридли Скотт. Несуществующие огни высились гигантскими горами поверх реального города. Ассортименты магазинов, часы работы, оценки «Мишлен». Реклама для туристов грудилась в несколько слоев, словно касба[16].

Надо придумать план.

Я нашел сенсорную доску. На пешеходных улицах, в дополненной реальности забитых информацией до отказа, такие висели повсеместно. Тут и там на туристов взирали пластиковые доски с напечатанными на них клавиатурами. Возле одной такой я как раз и остановился, три секунды буравил ее взглядом, и линзы распознали в изображении интерфейс. Я коснулся нарисованных клавиш, как будто нажимая на них. Осязательно ничего не почувствовал, но мне такая роскошь и ни к чему – вполне можно обходиться без настоящей клавиатуры. Достаточно абстрактных клавиш с красным контуром.

Какое-то время писком моды считались устройства с визуальным вводом текста через взгляд, но на деле вбивать буквы пальцами оказалось заметно быстрее, чем глазами бегать туда-сюда, так что их звезда закатилась очень быстро.

Я поставил фильтр, убирающий туристическую информацию, и подключился к USA.

Попробовал вбить: «Прага, трафик, карта», – но ничего особенного не нашел. Стоило, конечно, заранее озаботиться этим вопросом. Но вдруг повезет? Я создал тему, что ищу карту пражского городского трафика. Настроил тред так, чтобы мне пересылало все ответы, кинул ссылку Уильямсу и ушел от доски.

Оживленные кварталы… Что ж, безлюдную улочку, на которой ситуацию можно переломить в свою сторону, придется искать самостоятельно.

Я по старой памяти на скорую руку соорудил отражатель, нырнул в трамвай и принялся смотреть, что творится за моей спиной. Следом за мной село двое мужчин и женщина. Все трое держались от меня на почтительном расстоянии, подсаживаться не пытались. Неброско одетый молодой человек проделал это настолько идеально, что, напротив, показался мне подозрительным, но я не торопился с выводами. Несколько станций спустя мы прикатили к историческому центру, и я вышел. Ни один из тех, с кем я садился, за мной не последовал.

На тот случай, если меня все-таки схватят, уволокут и спрячут в какой-нибудь дыре, чтобы я света белого невзвидел, я потихоньку капал на асфальт феромон, который держал под ногтями. По этим следам Уильямс сможет пустить ищеек. В худшем случае этот аромат станет моим надгробием.

Я петлял в бесконечной череде каменных домов города ста башен, точно швейная иголка. Не всякий европейский город может похвастаться подобной древностью. А дело все в том, что здесь в прошлом столетии не прошлась война. Ни немецкие нацисты, ни советские войска его не тронули, и большинство домов сохранили опрятный исторический облик, о чем теперь волей-неволей задумывались те, кто их видел.

Старые камни, извилистые улочки в сочетании с образностью Кафки вызывали ассоциации Праги с лабиринтом. Не похожим на тот, каким изобразил Латинскую Америку Борхес, а расчерченным европейскими голубоватыми тенями – холодный лабиринт.

«Хвост» так и шел за мной.

Я шагал мимо шпилей и соборов по каменной брусчатке. Благодаря осторожным обманным маневрам я успел понять, кто же все-таки за мной идет. Помимо молодого человека из трамвая еще мужчина в простом, но стильном пентагонском костюме и женщина в старомодном спортивном.

Все трое – молодые ребята. Ни одного старше меня.

Команда фанатов Джона Пола? Я ни на секунду не расслаблялся, но позволил себе углубиться в размышления. Если даже поймаю одного из них, думаю, к ним быстро придут на подмогу. Лучше всего, наверное, просто сбросить их. С другой стороны, они опять прицепятся, как только я вернусь к Люции.

Неужели придется после каждого занятия чешским часами выписывать круги перед тем, как вернуться на базу?

Вот бред.

Тут в дополненной реальности выплыло уведомление. Кто-то оставил комментарий в моем треде на USA. Я снова подключился к системе с ближайшей доски. Мне прислали карту, где цветными маркерами разметили весь городской транспортный трафик за последний месяц – вытащили из открытых источников чешского министерства транспорта. Специально предназначенный дирижабль на высоте двадцати тысяч футов постоянно кружил над городом и снимал перемещения людей, а затем эти данные заносились в единый файл.

Я внимательно изучил карту и увидел, что неподалеку расположен ужасно безлюдный переулочек.

Раз сам Джон Пол ускользнул, то нынешние преследователи – нежданная зацепка. Я снова двинулся в путь, по дороге разминая плечи и вообще неприкрыто разогреваясь перед дракой. Из «хвоста» остался тот самый молодой человек, который ехал со мной в трамвае, и его, кажется, моя гимнастика сбила с толку. У него не укладывалось в голове, что объект преследования может навешать ему тумаков.

Так что я застал его врасплох.

Я свернул в совершенно пустой закоулок. Парень в панике бросился за мной и тут же получил кулаком прямо в солнечное сплетение. Из горла вырвался странный звук, и парень осел на землю после первого же удара. Я, конечно, на то и рассчитывал, но прошло так гладко, что даже обидно.

– Надо же, – процедил я и продолжил его избивать.

Как бы там ни было, в первую очередь надо привести его в небоеспособное состояние. Довольно сложно поймать баланс между нокаутом и полной деморализацией противника, чтобы он уже не думал сопротивляться. Но, кажется, сегодня мне это удалось: просто я, главным образом, бил по лицу.

– Итак, – наконец заговорил я. – Мне очень интересно знать, кто ты.

– А сам-то? – опухшими губами прошамкал парень и тут же, не успев подняться с каменной брусчатки, получил со всего размаха мыском ботинка по почкам.

– Итак, – повторил я. – Мне очень интересно знать, кто ты. Пока не скажешь, никуда отсюда не уйдешь.

– Я никто, – ответил он.

Еще удар по почкам. Промазал: парня вырвало, как если бы я попал по желудку.

– Итак, – в третий раз спросил я. – Кто ты?

На этот раз на чешском, так, как меня только что научила Люция. Вне зависимости от того, вопросительное предложение или простое, на первое место ставится слово, на котором стоит логическое ударение.

– Правда никто! Честно!

Я пока в чешском не сильно преуспел, поэтому бросил попытки вербальной коммуникации и стал собирать биометрию. Распахнул парню глаз и сфотографировал сосуды в сетчатке, отсканировал отпечатки пальцев. Если б не обстановка, я бы его еще немного помучил, однако в центре города оно все-таки несподручно.

Только не подумайте, я не садист. Просто работа такая. Мне по должности полагается калечить людей. Можно сказать, моя профессия лежит на стыке жизни и смерти, с перекосом в сторону смерти. Часто приходится иметь дело с болью, криками, рвотой и фекалиями.

Молодого человека скоро хватятся и придут к нему на помощь. Поэтому я спешно покинул место происшествия.

Когда пришел ответ базы данным по собранной биометрии, мне стало стыдно перед молодым человеком. Встретимся еще раз – надо бы, как полагается мужчине, извиниться.

Сетчатка и отпечатки пальцев принадлежали, судя по записям, разным людям. Уильямс, уплетая пиццу с халапеньо из чешского «Доминос», радостно прочавкал:

– Ну ты даешь.

Оказывается, что по крайней мере в базе данных бедный парень и правда «никто». С большой степенью вероятности можно полагать, что ни данные сетчатки, ни отпечатков не имеют отношения к его истинной личности.

– Ну я даю, – согласился я, присоединяясь к пицце. Люция Шкроуп тоже как раз садилась ужинать. Я периодически бросал взгляды на экран с ее изображением, но мыслями целиком отдался странным результатам анализа.

Потерял пальцы в аварии, и ему пересадили чужие? Но даже с нашим уровнем развития наномашин и искусственной мышечной ткани еще не до конца решен вопрос иммунного отторжения. Если ему в самом деле пересадили чужие пальцы, то почему не осталось записей?

Простой сбой? Раньше я бы в такое поверил, но с нынешним уровнем контроля за персональными данными? Который, конечно, разнится от инфосека к инфосеку, но компании вкладывают достаточные средства, чтобы исключить влияние человеческой ошибки. Без постоянной возможности проверки личности сейчас даже перемещаться невозможно, то есть персональные данные – это критическая составляющая транспортной, медицинской и многих других систем.

Короче говоря, оба варианта исключаются.

«Я никто».

Он говорил об этом со слезами на глазах. Не от избытка чувств, само собой, а потому что я ему прописал по почкам, но все же трудно поверить, что он в таком состоянии солгал.

Остается предполагать, что у него такие связи, которые позволяют манипулировать базами персональных данных. Если уж на то пошло, именно так я стал «мистером Бишопом», которого в реальности и вовсе не существует. Но ведь я обязан этим трюком статусу правительственного агента, а армия поручила заняться моими идентификационными данными сторонней компании, никак не связанной с нашим обычным партнером. На самом деле и этого мало: чтобы фальшивая идентичность заработала, нужна санкция двух глав из высшего руководства по вопросам информационной безопасности той из прогрессивных стран, к которой, по плану военных или ЦРУ, будет относиться фальшивка.

В общем, велика вероятность, что паренек – тоже чей-то агент.

Что еще за страна, интересно, расследует дело Джона Пола? Может, именно поэтому Пентагон так торопится его убрать?

– Не исключено. Потому что Джон Пол оперирует на международном уровне, – согласился Уильямс.

В таком случае слежку за мной назначили, потому что решили, будто я связной Джона Пола и именно в этом качестве наведываюсь к Люции Шкроуп? Неприятно, конечно, если мы вмешались в чужую операцию по перехвату.

Все это, впрочем, лишь спекуляции, и не стоит переживать всерьез из-за непроверенной логической цепочки. Очень важно отметать версии по очереди. Мы с Люцией Шкроуп говорили как раз об этом: человеческое «я» и язык рождаются из отметенных вероятностей, гипотез и установления наиболее жизнеспособных закономерностей. Однако если целиком сосредоточиться на теории, не останется никакого времени на реальные действия.

Поэтому я бросил ломать голову над теориями и сосредоточился на твердо установленных фактах. Личное дело Джона Пола – по-прежнему кроссворд, который еще только предстоит решить. Два года назад мы не знали ничего, но с каждым проваленным покушением, с каждым новым заданием заполняли все больше клеточек, и теперь до полной разгадки оставался последний шаг.

В нормальной ситуации недопустимо раскрывать информацию подобным образом. Так же и на войне одной из худших тактик считается выделять все больше людей и вооружения только по мере ухудшения ситуации. Такая стратегия показывает, что силы изначально рассчитали чересчур оптимистично, а значит, первоначальные ресурсы бросили на решение задачи зря.

Для разведчика военный ресурс – информация. Когда-то она служила лишь подспорьем на поле боя, но для нас информация – это оружие и логистика в одном лице. Поэтому пока высшие чины мялись и не выдавали нам все секреты, какими бы постыдными они им не казались, в моих глазах они саботировали работу разведчиков «постепенной мобилизацией» данных и тем самым совершали грубую тактическую ошибку. Мы с Уильямсом считали, что если бы они вскрыли всю подноготную сразу, то до такого бы не дошло.

Оказалось, что в Сараево погибли жена и дочь Джона Пола.

Они приехали туда как туристы, и в один миг от женщины и шестилетней девочки остался только выжженный след на дне кратера. Многие жители и гости прекрасного города испарились в мгновение ока и рассеялись пылью по атмосфере. В Европе вырос гигантский гриб, и мир, каким мы его знали после Хиросимы и Нагасаки, пошатнулся.

Судя по данным перемещения ID, Джон Пол в тот роковой момент гостил в квартире у студентки Люции Шкроуп. Конечно, лезть в настолько личную информацию о прошлом граждан можно только в рамках секретных и военных миссий государственного значения. Меня нимало не заботило, кому и с кем изменял Джон Пол, но я прошел особую выучку, чтобы хорошо представлять, какое раскаяние им тогда овладело. В тот самый миг, когда атомный взрыв ни следа не оставил от жены и дочки, он предавал семью… Какие муки совести и вина обрушились на него, я очень хорошо себе представлял.

Через месяц после происшествия Джон Пол на правах родственника погибших отправился в окрестности сараевского кратера. ВС НАТО едва установили заградительные посты, разбили вокруг них оперативные лагери с военными из разных стран, и там Джон Пол, как и все прочие пострадавшие, терпеливо ждал, когда ему выдадут защитный противорадиационный костюм. Исчезло очень много людей, и никто не знал наверняка, погибли они или пропали без вести. Такова природа термоядерной реакции, а на тот момент еще не ввели практику отслеживать каждого человека по ID и маркерам ДНК, поэтому те немногие уцелевшие образцы тканей атрибутировать все равно не смогли, и всех похоронили в общей могиле.

Три недели спустя Джона Пола допустили к краю кратера. Мне, разумеется, оставалось только домысливать по записям, что почувствовал там человек, потерявший жену и дочь. Но вместе с тем я невольно задумался и о том, как воспринял он пейзаж, столь похожий на картины из его любимых романов. Там, где когда-то стоял город, осталась только вылизанная, будто стеклянная пустошь, глубоченная воронка. На кромке гигантского котла стоят и буравят взглядом эпицентр взрыва люди в белых защитных костюмах. И думают о том, что по его дну размазаны их родные и близкие.

Почти сразу по возвращении на родину Джон Пол забирает документы из Массачусетского технологического института, полгода не выходит из дома. Закупается в основном онлайн, буквально и носа не кажет на улицу. Ни разу за этот год его не пробили ни в метро, ни на автобусе, ни на трассах, ни в торговых центрах, ни в бакалеях. Достаточно сказать, что в интернете он расплачивался исключительно за продукты. Джон Пол оборвал контакты с внешним миром.

Через какое отчаяние этот человек прошел за полгода затворничества? Сколько раз планировал, как покончить с собой, сколько ночей не мог сомкнуть глаз? И вдруг, через полгода жуткого затишья, Джон Пол устраивается в пиар-агентство. Такое, что выстраивает имидж целым странам и гигантским корпорациям. В тот момент оно занималось некой страной третьего мира, смогло привлечь туда международных инвесторов и запустило экономику государства по новым рельсам – и тем самым мгновенно завоевало себе репутацию.

Возможно, свою роль сыграли связи с Белым домом, которые Джон Пол наладил за время работы над грантом министерства обороны в университете, и талант к языкам, но в агентстве его быстро направили на работу сразу с несколькими проблемными государствами.

Чтобы организовать приемы у знаменитых политиков и конгрессменов в Вашингтоне, он узнавал всю подноготную этих стран. Выбирал министров, которые могут помочь, устраивал прием гостей на американском телевидении. Созывал пресс-конференции, на которые приглашали иностранных журналистов, и в самой доступной форме создавал привлекательный образ стран-клиентов.

Постепенно отдельные задачи сложились в осязаемые результаты, и Джона Пола пригласили в ряд государств консультантом по вопросам популяризации культуры.

Вот тут-то и начались геноциды.

Все страны, в которые пригласили Джона Пола, очень быстро скатились в состояние гражданской войны. В одних власть забирали вооруженные группировки, в других бралась за оружие регулярная армия, в третьих необычайно поднимался уровень насилия среди простых граждан. В компании признавали, что в определенном смысле Джон Пол добился успеха. Он определенно вызвал к странам-клиентам повышенный интерес и сочувствие американцев. Только ситуация в странах (благодаря американскому вмешательству) стабилизировалась, только (благодаря работе с массмедиа) складывалось ощущение, что они встали на курс культуры и демократии, а тут такое. Американцы очень расстроились.

Он словно стал убийцей целых государств. На тот момент, вероятно, еще никто не считал, что Джон Пол напрямую причастен к произошедшему. Никто, включая коллег и начальство, даже представить себе не мог, что кто-то в одиночку дирижирует гражданскими войнами и геноцидом. Хотя, разумеется, компания едва ли могла утаить, что во всех странах-клиентах разразились трагедии. Я осмелюсь утверждать лишь одно: Джон Пол продолжил занимать свое место как ни в чем ни бывало. Его совершенно не заботило, как переживают происходящее коллеги. В конце концов, он пошел на эту работу с определенной целью и своего добился.

Потом Джона Пола вынудили покинуть компанию. Потом его следы теряются. Его имя больше не фигурирует ни среди пассажиров, ни в интернет-магазинах – ни в одной стране. Последняя запись – в одном из пражских торговых центров.

И вот мы оказались в городе, где несколько дней назад оборвались данные о нашей цели.

С тех пор, как Джон Пол уволился из пиар-агентства, и до сегодняшнего дня его имя фигурирует только в наших приказах. Нам велят отправиться в неспокойный регион, где мы якобы найдем Джона Пола, но его там не оказывается. Нам говорят, что вон он, стоит на краю очередной ямы геноцида, но мы пересекаем все границы и никого не находим. Паренек из ЦРУ, который упустил Джона Пола, вроде даже видел его в лицо, но почему-то в системах верификации города он все равно не засветился.

Мы гонялись за привидением. За призраком, порожденным сараевской воронкой.

Вот уж точно – в ожидании Годо. Может, Уильямс в чем-то и прав.

Часть третья

1

По Праге как будто прошелся тайфун.

Бунтующих избила полиция, и теперь их разорванные тела валялись по всей мостовой. Под обнаженной историей бился пульс искусственных мышц, поверхность которых увивала кровеносная сеть.

Я вальяжно прогуливался по безлюдным улочкам. Бунтовщики частично содрали рекламный нанослой, покрывавший стены исторических зданий, частично сожгли. Тут и там поднимались черные столбики дыма, но ни следа бушующей толпы не осталось. Как будто их увел за собой гамельнский крысолов.

Обнаженные красные мышцы ярко выделялись на фоне серых улиц. На одну из них я попробовал наступить. Жесткие, но, как и полагается живым тканям, упругие.

Стараясь не споткнуться на неровной мостовой, я отправился в сторону пригорода. После погрома тут остались только осколки цивилизации, а люди, кроме меня, словно исчезли вовсе. Я один во всем городе. Может даже, один во всей Европе.

Пражские улицы кончились, и до самого края горизонта раскинулись алые травы.

– Что такое, сын мой? – раздался голос откуда-то сверху.

Я поднял глаза и увидел высящуюся над травой инсталляцию. Крылья гигантского «Боинга». Белые пластины обшивки содрали и воткнули в землю, а крылья алели кровавыми переплетениями искусственных мышц.

– Я тут, я тут!

Я вгляделся туда, откуда доносился голос. Сперва я ее не приметил, потому что она слилась с багряными мышцами, но мама в самом деле оказалась там. Как с крыльев самолета сорвало обшивку, так и с нее содрали кожу, обнажая красное мясо.

Только сейчас я обратил внимание, что вся земля до горизонта утыкана коконами вторжения. С них тоже слезло черное стелс-покрытие, и капсулы зияли искусственными мышцами наружу. Ткани вывалились из капсул, казалось, что отдельные волокна трепещут на ветру, точно заросли багровых водорослей.

– Мама, у тебя кожи нет, – заметил я, и мать пожала плечами.

– Сожгло ядерным взрывом.

– Ты же в Вашингтоне умерла. Я тебя сам убил.

– Нет, убила машина. Врачи закончили дело. А ты, сын мой, не убивал.

– Погоди, но ведь ты бы до сих пор могла жить, если бы аппарат не отключили?

– Можно ли такое состояние назвать жизнью… Завязывай с такими шутками.

– Но сердце же билось! – Я чуть не расплакался. – Сколько угодно называй меня старомодным… Но, мама, я считаю, что человек жив, пока бьется сердце и функционируют органы.

– Да, ты у меня тот еще ретроград. Застрял где-то в прошлом веке, – грустно улыбнулась мама. Мне с удивительной ясностью открылось, какие мышцы задействованы в действии, которое мы называем улыбкой. – Но, думаю, на самом деле ты переживаешь вовсе не о том, где проходит граница между жизнью и смертью…

Я покачал головой:

– Хочу понять, убил ли я тебя. Умерла ли ты, когда я верифицировал личность и сказал «да». Скажи.

– А, так мы говорим о степени вины, – понимающе кивнула мама. – Ты молодец. Принял ради меня такое тяжелое решение. Не каждый решится отключить родную мать от аппарата жизнеобеспечения и отзовет наномашины, которые поддерживают в ней жизнь. Уложит в гроб. Это ужасно сложно, но ты так меня любил, что все вынес.

– Мама… правда?

– Нет, – холодно отозвалась она. – Это то, что ты хочешь услышать. А как оно по правде, не знает никто. Та я, которая знала ответ, уже умерла.

Мне стало страшно. Что за внезапная жестокость?

– Я знаю, во что ты веришь. Что многих убил по приказу. Тебе сказали, что это необходимо, чтобы остановить геноцид, и ты – лишь оружие, лишь инструмент в руках правосудия, а сам ничего не решаешь. Так ты бежишь от груза ответственности.

– Мама, не надо больше, – со слезами попросил я.

– А вот когда убивал мать, то сам и только сам принимал решение. Убедил себя, что матери больно, матери плохо от такого существования, но я просто лежала в койке и никак не отвечала на твои вопросы. Ты лишь представил, каково мне. Поэтому, когда врачи тебе подсказали, что пора бы и отключить аппарат, пришлось взять на себя всю тяжесть деяния. Это убийство не спишешь ни на Пентагон, ни на Командование специальных операций.

Каждое слово било меня все больнее. Я попытался заткнуть уши, но не спрятался от потока жестоких слов.

– Только, сын мой, все это не только меня касается. Все эти генералы, полковники, самопровозглашенные президенты – каждое решение ты принимал лично и убивал их собственными руками. Ты просто об этом не думаешь. Кажется, даже ни разу всерьез не задумывался, зачем тебе все это.

– Прости! Прости! – закричал я и бросился обратно в безлюдную Прагу.

– Если ты убил меня сам, то и остальных людей – тоже сам. Разницы нет. Но ты терзаешь себя только моей смертью, чтобы оправдаться за убийство остальных.

Куда бы я ни бежал, мамин голос все равно беспощадно меня настигал. Точно ведьма. Сжимая виски в ладонях, я пытался оградиться от мира.

– Держаться за голову не поможет, – раздалось горьким эхом у меня в ушах.

Я поднял голову и увидел задорно улыбающегося Алекса. Тот постучал пальцем по виску:

– Потому что ад у нас вот тут.

– Прекрати.

– Человек – это клетки мозга, вода и углеводородные соединения. Чудовищные нагромождения крошечных молекул ДНК. Человек даже когда жив – это просто материя. Ничем не лучше искусственных мышц. Может, нам очень хочется помимо материального иметь духовный компонент, но очень странно полагать, будто из мяса родится мораль и благородство. Только грех и ад.

Мостовая разверзлась.

Из исторических слоев Праги, точно растения, пробились багровые искусственные мышцы. Они взвились к небу и укутали город.

Вместе с их приливной волной взмыл и я. Вверх, вверх. Туда, где нет ни греха, ни ада.

– Ты в порядке? Так метался во сне, – пытался успокоить меня Уильямс. Протянул холодное полотенце. Я сильно вспотел.

Я коснулся щеки. Убедился, что плакал.

– Опять страна мертвых? – спросил товарищ. Какое-то время я колебался, но затем резко кивнул.

– С тех пор, как Алекс покончил с собой, стал чаще видеть.

– У меня то же самое. – Уильямс очень удивил меня своим ответом. – Я эту штуку не называю страной мертвых. Просто сны. Алекс мне снится. Не помню, что именно, но как проснусь – сразу тоже такое паршивое настроение. Кошмары, короче, мучают.

– К психологу, что ли, походить? – вздохнул я. – Как накануне миссий с детьми. По-моему, Алекс по таким вопросам к святому отцу обращался, но я же атеист.

– Я как-то раз записывался, – сообщил мне Уильямс, а сам сходил принес холодной воды. – Кризис брака был, или как это там называется. Застой. Дочку сдавали няньке, а с женой катались к семейному психологу.

– И как?

– Помогло. С женой разобрались. Но что-то сильно сомневаюсь, что этот тюфяк найдет, что сказать по поводу Алекса.

– Мне кажется… у меня не только Алекс.

– А чего еще?

Я замялся, подыскивая слова, но так и не придумал, как толком объяснить. Уильямс изучающе глядел в мое растерянное лицо, понял, что ответа не дождется, и махнул рукой:

– Ну тогда тем более. Оно само не рассосется. Надо как-то разбираться. Ты ж неверующий, значит, не получится упиваться мыслями о карме, прощении и прочей белиберде.

Я это и сам понимал. Понял давным-давно.

И все же невыносимо слушать, как я говорю себе то же самое устами матери и Алекса.

– Раз уж я проснулся, можем поменяться. Все равно, наверное, не усну. – Я уступил постель Уильямсу. Тот пробурчал, что не шибко-то охота валяться на простынях, пропитанных моим потом, но я прекрасно понимал, что он просто пытается меня отвлечь.

Станцию окружало сразу три кладбища: Ольшанское, Жидовское и Винограды.

Кафку похоронили на Жидовском, и вход нашелся почти сразу, как мы вышли из метро. На входе мне выдали шапочку. Все надписи – на иврите, чей алфавит я не знал. Странные все-таки у этого языка буквы. Как будто символы, порожденные инопланетянским компьютером, – какие-то искусственные. А шапочка крошечная, голову она совсем не закрывала.

– На кладбище их носить обязательно, – объяснила Люция. – Оно еврейское.

Меня совершенно не прельщала перспектива после визита к преподавательнице снова поймать «хвост», закладывать крюк по пути домой и грубой силой отваживать соглядатаев. Вот Уильямс и предложил, наоборот, куда-нибудь позвать Люцию. Если за ней тоже увяжется какая-нибудь незваная компания, то мы выясним, что интерес проявляют не только ко мне, но и к ней. Быстро выясним, как обстоит дело: охотятся ли только за мной, за нами обоими, или даже Люция – одна из наблюдателей.

Поэтому я сказал, что хотел бы посетить могилу Кафки, и попросил выступить моей проводницей по Праге. В мире победивших подсказок из дополненной реальности такой предлог работал с натяжкой. Люция согласилась не сразу, но в конце концов кивнула, мы сели в метро и отправились на Новое еврейское кладбище.

Балдахином из ветвей раскинулись пышные заросли, и бледный свет из-за желтых облаков почти не пробивался до земли.

Помимо нас бродило тут еще несколько туристов, бросали на могилу Кафки камешки. На иудейских кладбищах они вместо цветов.

– А это сестры? – спросил я, указывая на плиту с золотыми буквами у подножия надгробного камня. Там значилось три имени, которые я бы определил как женские.

– Да.

– Все почти в одно и то же время. 1942, 1943… А, ну да…

– Аушвиц, – подтвердила догадку Люция. – Все три – жертвы холокоста. Даже Оттла, младшая, которая вышла замуж на немца, развелась и по собственной воле отправилась в гетто. Муж был против. Как жена арийца она не подпадала под те же санкции, что остальные евреи. Но все равно пошла. Оставив мужа и дочь.

– Я не знал.

– Да? Довольно известная история. Говорят, Кафка больше всех любил самую младшую сестру, Оттлу.

– Ты много о нем знаешь.

– Не столько о Кафке, сколько о холокосте. Джон много рассказывал.

– Джон?.. А, ваш бывший! – Я притворился, что не помню его.

Люция кивнула:

– Джон часто говорил о холокосте. Видимо, как-то связано с темой исследования. Вроде сам он никакого отношения к евреям не имеет.

– Неужели грант Управления перспективных исследовательских проектов пошел на изучение истории?.. Непонятно.

– Сама толком не знаю. Твое внимание привлекают странные вещи.

– Разве? – удивился я. – Просто удивительно, почему военные изучают холокост. Я бы скорее подумал про каких-нибудь роботов, искусственный интеллект, ну, или инновационные материалы…

– И правда, – задумчиво согласилась Люция. – Но, мне кажется, там не об одном холокосте шла речь. Он и про Сталина говорил. Про Камбоджу. Судан, Руанду. По-моему, Джон интересовался всеми случаями геноцида.

– И среди прочего – холокостом?

– Мне так кажется.

Мы с Люцией возложили на могилу Кафки по камешку. Франц и три его сестры. В отличие от брата, точный день их смерти никто не знал. Как и многих других евреев того времени, разделивших такую же судьбу. Теперь их гибель – лишь часть огромного слова «холокост», а детали упокоились во тьме истории.

– Известно, когда они туда попали. Остались записи, – тихо добавила Люция. – Когда мы куда-то направляемся, обязательно проходим проверку личности – в метро, при оплате покупок, проезде на трамвае. Куда ни шагни – остается след.

– Ну да. Чтобы в город не проникли террористы, как в Нью-Йорк или Сараево. Или, если уж случится непоправимое, оставалась возможность проследить их маршрут. Чтобы каждый знал, что не уйдет от ответственности. Это здорово отрезвляет.

– Можешь не объяснять, я и так знаю. Я не жалуюсь, будто мы все очутились в мире Оруэлла и за нами следит Большой Брат, – улыбнулась Люция. – Просто ведь есть и исторические факты. Раньше государство не так много знало о гражданах. Еще десять лет назад они черпали сведения из переписи населения. Эффективно отследить, кто из жителей еврей, записать, проанализировать, классифицировать и собрать воедино данные стало возможно только с введением перфокарт. Когда евреев собирали в концлагеря, это был первый в истории человечества пример столь массового насильственного перемещения людей, и нацистам для решения задачи потребовалось ввести в оборот новые способы учета и записи через вычислительные машины. Через IBM[17]. Компьютеров тогда еще не изобрели, но большие вычислительные машины уже входили в обиход.

– То есть без IBM не случилось бы и массового перемещения евреев? – уточнил я. – Говорят еще, что компьютеры родились для дешифрования и выросли на расчете баллистических траекторий. Похоже, отцам компьютеростроения не убежать от тени войны.

– Джон показывал мне расчеты IBM касательно евреев. Тему исследования не раскрывал, потому что тайна, но таблицы лежат в открытом доступе.

– Какой странной парой вы были: разглядывать вместе записи о холокосте.

– Что есть, то есть. – Мои слова явно насмешили Люцию. – Он часто повторял… что у геноцида особый запах.

– Запах?..

– У холокоста, Катыни, красных кхмеров. Там, где происходит геноцид и другие массовые убийства… всегда один и тот же душок.

Запах геноцида.

Изучая геноциды прошлого, Джон Пол обнаружил их общие черты.

– Речь, полагаю, не о трупном запахе?

– Нет. Думаю, он это в поэтическом смысле – вполне в его стиле. Думаю, он не мог говорить со мной о засекреченном исследовании открыто, поэтому подбирал метафоры.

– То есть ты так и не узнала, чем занимался твой Джон?

– Да. Наверное, он никому не говорил. Кажется, в проекте участвовало всего несколько человек, и то у меня ощущение, что бо́льшую часть работы он проделал сам. Я думаю, он даже с супругой не делился.

– Супругой? Получается, ты… – я показательно удивился. Как же все-таки сложно притворяться, что ты чего-то не знаешь.

– Да, я знала, что у них даже дочка есть. Такая вот падшая женщина, – вздохнула Люция и зашагала к станции.

Я бросился за ней:

– Прости. Лишнее спросил.

– Ничего, я сама проговорилась, – ответила Люция, но в ее глазах сквозила страшная тоска. – Не хотела расстроить, прошу прощения.

– Что ты. Это ты прости. Нельзя так в лоб расспрашивать, – извинялся я, мысленно смеясь над собой, до чего же низко я пал.

Ах, мисс Люция Шкроуп, я ведь и так прекрасно знал, что вы встречались с женатым мужчиной!

Знаю, в каких кафе вы ели, какие покупали журналы, в каких «Старбаксах» попивали кофеек и сколько презервативов покупал Джон Пол.

Все знаю – и после каждого вопроса притворяюсь воплощенной невинностью. Лишь бы мне безоговорочно поверили.

– Ну, раз тебе так стыдно, составишь компанию еще кое-куда? – спросила Люция. В ее улыбке опять сквозила грусть.

Прямо глядя в ее грустные глаза, я живо почувствовал, насколько же у меня нет совести.

2

В баре вовсю отрывалась молодежь. Я уже давно не следил за музыкальной модой, поэтому совершенно не понимал эту лавину танцевальных ритмов, что сочились молодой энергией, так не похожей на Прагу.

– Мне в таких местах как-то неуютно, – засомневался я.

– В качестве извинения! – напомнила Люция, утягивая меня за собой.

Честно говоря, мне не показалось, что она вписывается в атмосферу. Ей не к лицу места, в которых столько жизни. Она красивее всего, когда говорит о книгах, а с классной комнатой такие бары никак не сочетаются.

Когда Люция все-таки затащила меня внутрь, меня охватила непонятная тревога. Я сам не понимал, что же не так. Так и не смог сформулировать мысль и сел за барную стойку.

Парни и девчонки на танцполе притирались друг к другу, целовались и наслаждались парящими в воздухе феромонами. Экран на полу показывал бездну. Она зияла такой чернотой, что, казалось, упадешь – и будешь лететь вниз вечно. Но молодежь танцевала посреди небесного ничто.

Больше всего внимания в этом пестром сборище привлекал парень с голографической нанопленкой на выбритом черепе. Из-за изображения казалось, будто он проветривает мозг. Просто стилизованная картинка, но невольно мелькнула мысль, что там-то у него и притаился ад.

Люция немедленно заказала выпить.

– Уже пил у нас, в Чехии, пиво? Настоящее неразбавленное чешское пиво?

– Нет, я только «Бадвайзер» пью.

– Ты, наверное, про «Будвайзер»? Он наш.

– Нет-нет, я про тот же самый, который всегда покупаю в Америке.

– Так не пойдет. Он, конечно, неплох, но, пока не попробуешь настоящего, считай, что вообще пива не пил.

Тут как раз нам принесли заказ.

– Ваш «Бадвайзер» так называется в честь нашего пива. Приглядись при случае к банке, там написано мелким шрифтом – «Буш». Ваш американский «Бадвайзер» под таким названием в Европе продавать запрещено. Потому что «Будвайзер» – это чешская пивоварня в одноименном городе. Но это не так важно. Главное, что чешское пиво – самое вкусное в мире, а «Будвайзер Будвар» – лучшее из того, что есть.

Люция вытащила из кармана джинсов кошелек, и у меня округлились глаза. Уже несколько лет не видел кошельков. А тут она меня окончательно добила: вытащила бумажные купюры и протянула их официанту. Чаевые. Я думал, эта традиция вымерла с тех пор, как все перешли на оплату по биометрии.

Тут-то я и понял, что меня встревожило с того самого мига, как я переступил порог: нас не просканировали на входе.

Люция не обратила ни малейшего внимания на мое недоумение и пригубила напиток. По внешнему виду я бы никогда не сказал, что она такая любительница пива, но, разумеется, уже ничто не могло потрясти меня больше, чем кошелек и чаевые.

Люция наконец заметила, что со мной что-то не так, и спросила:

– Отличное пиво. Не будешь?

– Я просто… удивился.

– Чему?..

– Ну… купюры. Бумажные.

Люция кивнула:

– Точно, сейчас почти везде платят по мобильным терминалам. Живые деньги и не встретишь.

– Это что, подпольная валюта?

– Глупости какие. Абсолютно легальные банкноты, признанные как Чехией, так и Евросоюзом. Хотя ими не везде расплатишься.

– Но тут можно?

– Ага. Это частная валюта в рамках чешской экономической системы. Она распространена только там, где ею пользуются.

– Вот это да. Я думал, эпоха частных валют прошла в нулевые.

– Могу понять. От прошлых экспериментов сильно попахивает левыми и регионалистами. Предложения восстановить исторические границы регионов тоже из этой серии. И призывы вернуться к местному ремеслу, почве. И все остальные идеи, которые черпают из анимизма. Ну, и социализма. Он потерпел крах в прошлом веке, но тоже сыграл свою роль. Хотя именно тут у нас не столько община, сколько просто бунт.

– Получается, тут, в баре распространена бунтарская валюта?

– Эти деньги невозможно отследить. Поэтому, я уверена, и чешскому, и европейскому правительству они как бельмо на глазу. Но пока что никаких официальных мер не предприняли. Люди хотят иметь хоть какой-то противовес нашему информационному обществу.

Я оглянулся на зал. Среди молодых ребят мелькали и люди постарше нас с Люцией. Те, что выросли в мире, который не дознавался о твоей идентичности круглыми сутками. Вдруг я заметил, что один из таких «стариков» помахал нам рукой. Мужчина в прекрасно сшитом синем пиджаке поверх водолазки.

– Ахой, Люция!

– Чао, Люциус!

Похоже, они друг друга знали. Люция поманила мужчину, и тот сел рядом со мной.

– Люциус – хозяин заведения. Он очень умный. Настоящий философ.

– Нет-нет, все мои мысли – только о том, сколько закупать на завтра «Будвайзера», – рассмеялся Люциус, пожав плечами. Низкий, звучный и размеренный голос.

– А это мистер Чарльз Бишоп. Его к нам перевели из Штатов.

– Приятно познакомиться, – кивнул я, подтверждая фальшивое имя. – Чудесный бар.

– Благодарю, – отозвался Люциус. Мы следовали правилам этикета, но новых тем для разговора сразу не нашлось, так что он снова обратился к Люции: – Ты что-то в последнее время совсем пропала.

– Работа, – оправдалась она, но я знал, что это не так. По крайней мере за то время, что мы с Уильямсом установили слежку, сильно занятой ее нельзя было назвать.

– Это хорошо, когда работы много, – хмыкнул Люциус. – Хотя все по тебе скучали. Тайрон так вообще влюблен.

– Не знаю, – улыбнулась Люция.

Владелец заведения указал куда-то в зал:

– Пойди с ним поздоровайся. Вон он, стоит и мнется.

– Ого! И правда!

Люция поднялась своего места и направилась к этому Тайрону. За стойкой остались только мы с Люциусом. Я пригубил «Будвайзер», на котором уже осела пена. И правда вкусный.

– А вы с Люцией?.. – начал спрашивать хозяин. Я даже на миг решил, что он сам имеет на нее виды, но, с другой стороны, голос его звучал совершенно естественно, без тени влюбленности. Видимо, искренний дружеский интерес.

– Моя преподавательница по чешскому.

На лице Люциуса отразилось недоумение:

– Учеников она сюда еще не приводила.

– Я сегодня попросил ее выступить моим проводником по Праге и показать мне могилу Кафки. А она любезно согласилась.

– Могилу Кафки! Там же от метро рукой подать, невозможно заблудиться.

Видимо, его что-то насторожило? Я постарался подобрать правильные слова:

– Ага. Когда приехали, сам удивился.

Я улыбнулся, и Люциус ответил тем же.

– Думаю, такой бар вы увидеть не ожидали. Вход без проверки, частная валюта…

– В Чехии много таких мест?

Люциус весело покачал головой:

– Нет, конечно, мы в самом деле странноватое заведение. Власти нас недолюбливают. Но пока что терпят. Хотя, раз не могут следить через электронику, подозреваю, что внедрили пару полицейских соглядатаев. А ведь мы просто тихий бар и просто продаем вкусное пиво.

– В Америке подобных не осталось, так что я в самом деле удивился.

– В Европе хорошо. Раньше Америку называли страной свободы, а теперь хоть немножко духа свободы осталось разве что в нескольких странах Старого света, – заметил Люциус и заказал у бармена вермут.

– Необходимая жертва, чтобы не бояться террористов. С учетом опыта Сараева, я искренне поражаюсь, что в Европе такое еще возможно.

– Вопрос свободного выбора. – Люциус отпил. – Труд отнимает у человека свободу, но взамен дает зарплату, за которую можно покупать товары. Все то время, которое раньше приходилось тратить на пахоту, засев и охоту, мы отдали экспертам в области сельского хозяйства и теперь получаем только собранный урожай и разделанное мясо – а то и вовсе готовое блюдо. Обменяли одни свободы на другие.

– Вот и американцы отчасти пожертвовали персональными данными, но взамен получили свободу не бояться террористов.

Люциус на какое-то время задумался и сказал:

– В каком-то смысле, наверное, так. У вас в стране и у нас в Европе немного разный уклад. Впрочем, в чем это проявляется? В том, что у нас еще остались бары вроде этого.

– Вы его открыли, чтобы защитить свободу?

Люциус отвел глаза, будто раздумывал над ответом.

– Это все-таки громко сказано. Но молодежи, которая с рождения живет в тисках жесткого контроля, трудно объяснить, что такое обмен свобод. – Он кивнул на танцплощадку. – Они часто верят, будто существует некая абсолютная свобода. Ищут и воспевают ее суррогат. Потом становятся взрослыми и им навязывается множество решений. Поэтому им так важно ощутить свободу собственного выбора.

– Похоже, вы и правда ученый человек.

– В каком-то смысле. Хотя мне больше нравится слово «просвещенный».

Люциус излучал спокойствие и производил, как правильно заметила Люция, впечатление философа. Он очень осторожно подбирал слова. Сперва обдумывал мысль, а только потом говорил, поэтому перед ответом выдерживал довольно долгие паузы.

– Потому что Просвещение – особый плод европейской культуры? Нам, американцам, это не всегда понятно.

– Вовсе нет. Когда-то и Америка славилась тем, что несла миру свободу и демократию. Тоже очень просвещенные цели.

– Не ожидал иронии.

– Я вовсе не иронизирую, – с совершенно серьезным лицом ответил Люциус. – Высокие технологии, масштабность и увеличение стоимости труда значительно раздули стоимость современной войны. Грубо говоря, она больше не приносит такого дохода, как раньше. При любом уровне контроля над нефтью. Так почему же тогда американцы продолжают воевать? Почему тушат по всему миру пожары, протягивая руку помощи даже частным предприятиям? Кто-то говорит, что из любви к справедливости, но это так дорого, что иначе как просвещением я такую политику назвать не могу.

– Просвещение. Война – просвещение?

– Не знаю, как это воспринимают сами американцы, но определенно ваши современные военные творят просвещенную войну. В каком-то смысле прямо-таки жертвуют собой ради принципов человечности и альтруизма. Впрочем, это касается не только Америки: таким критериям приходится отвечать всем более-менее просвещенным странам, вторгающимся в чужие дела.

– Кажется, вы нас не очень-то одобряете.

– Нет, – честно ответил Люциус. – Я сейчас не оцениваю действия с моральной стороны. Просвещение – это всегда процесс, навязанный одной из сторон.

Меткость его ответа сбила меня с толку. Я прямо спросил, в самом ли деле он просто владелец бара. Люциус улыбнулся:

– Эрик Хоффер работал портовым грузчиком. А ваш любимый Франц Кафка – мелким чиновником. Говорят, все профессии равны, но мыслителям выбирать не приходится.

– О чем говорите? – спросила Люция, которая как раз вернулась к нам.

– О том, что свобода – это валюта, а война – просвещение.

– Короче, как всегда, – улыбнулась Люция. Владелец бара ответил ей тем же.

– Ну, не так много людей способны поддержать подобный разговор. Что ж, простите: мне надо отлучиться в офис. С большим интересом провел с вами время. Будет желание – заглядывайте еще, мистер Бишоп.

– С удовольствием.

Я проводил его взглядом, пока он не скрылся в недрах помещения.

Отчего-то спина Люциуса внушала мне смутную тревогу.

3

– И в самом деле философ. Не столько даже чешского, сколько французского толка, – поделился я своими впечатлениями от нового знакомого, потягивая пиво.

– А я говорила. Обожаю с ним разговаривать.

– Наверное, нелегко держать такой бар в наше время.

– Да. Но людям, которые еще помнят мир до повсеместных проверок, стало в последние годы тесно. Им нужно подобное место, а пока такие люди есть, дело Люциуса будет жить.

– Получается, они и составляют основной костяк…

– Разумеется, я тоже боюсь террористов. И ни в коем случае не отрицаю целиком ту безопасность, которую нам подарил контроль за информацией. Хотя за совсем молодых, конечно, не ручаюсь. Но вот лично мне просто иногда хочется вздохнуть свободнее. Чтобы никто не знал, что я выпила, что съела, с кем потанцевала и где была в котором часу. Мне нужно такое место, где можно просто спокойно отдохнуть.

Получается, именно тут тот самый укромный уголок, где Люция может в полном смысле слова побыть одна. Где никто ничего за ней не записывает, никто не смотрит, и где дозволено все.

И вот в такое личное место она привела меня.

– Спасибо… что привела.

– Захотелось что-то. Сама не пойму почему, – пробормотала Люция, не отрывая взгляда от бокала.

– Из-за Джона? – спросил я, отставляя пиво.

– Да. Я неверующая. И психологов терпеть не могу.

– В этом мы с тобой похожи.

Глаза Люции сверкнули улыбкой:

– Мне некому исповедаться и, как я уже говорила, дневников не веду.

– Как насчет романа? Такого, в который можно вложить кусочки автобиографии. Писатели часто так делают. Своего рода каминг-аут.

– Таланта не хватит. Хотя стыдно филологу жаловаться на отсутствие писательского таланта.

– Похоже, остается только одно. Я тебя слушаю.

Люция отвела взгляд и уставилась в бездну, над которой танцевала молодежь. Будто хотела в нее броситься.

– Когда не стало Сараево, мы с ним занимались любовью. – Она начала рассказ совершенно изменившимся голосом – тихим, больше похожим на шепот. Мне пришлось напрячь слух, чтобы различить его за грохотом танцпола, но почему-то я четко различал каждое слово. – Жена Джона отправилась туда с дочкой навестить старшую сестру. А мы воспользовались случаем и остались развлекаться в Массачусетсе. Наконец-то не боялись, что нас застукают. Мы так весело проводили время, я просто летала от счастья. За блаженством совершенно не чувствовала вины. Проводила с ним каждую свободную минутку.

Люция закусила губу. Как будто считала, что обязана расплатиться болью за прегрешения.

Я очень хорошо запомнила тот момент. Мы как раз закончили, и я пошла принять душ. Когда вернулась, он прилип к наноэкрану. В топе новостей висел заголовок о том, что в Сараево прогремел атомный взрыв. И Джон смотрел новостной ролик.

Я испугалась, застыла в дверях прямо замотанная в полотенце. Он раз за разом прокручивал одно и то же видео. Ведущий зачитывал свежую информацию, а в нижней секции страницы добавляли все больше и больше ссылок. Но их Джон не открывал. Он не хотел знать подробности, только пересматривал, как одержимый, один и тот же самый первый видеоряд.

(На этом месте Люция отхлебнула пива. Ее голос почти таял в шуме зала, как будто она рассказывала не о себе, а о каких-то других людях. Сказку о былых временах, о некой Люции Шкроуп. Затем она продолжила рассказ).

Он полетел в Сараево. Я хотела с ним, но во мне еще осталось хоть сколько-то приличий не сопровождать любовника, пока он пытается понять, жива ли его семья. Когда их не стало, мы весело смеялись в постели. Пока их тела пылью разлетались в атмосфере, я стонала от счастья. Я совершенно не понимала, как мне быть. Как смотреть Джону в глаза, когда он вернется из Сараево. Хуже всего, что я его все так же любила, хотя случилась такая трагедия. Ужасно скучала. Хотела снова упасть в его объятья. И мечтала исчезнуть за такие мысли.

В итоге оказалось, что я зря переживала. Он тайком вернулся из Сараево, тихонько забрал документы из университета и подался куда-то за границу. Я не пыталась его искать. Боялась встречи. Ведь он – живое свидетельство моего греха. Боялась, что не хватит сил встретиться лицом к лицу с виной.

На этом Люция замолкла.

Я слушал молча. Попросту не находил, куда вставить хоть слово. Закончив рассказ, Люция молча уперла взгляд в бокал. Я не знал, что сказать. Не приходило в голову, чем облегчить ей совесть.

Ведь сам терзался похожей виной.

То смутное чувство, которое я испытал, изучая личное дело, теперь, выраженное словами, обрело плоть и кровь. Когда Люция рассказывала свою историю, я понял то, что не попало в перечень данных. Вот в чем разница между написанным знаком и изреченным словом.

Кто-то писал, что у ушей нет век. Глаза можно закрыть, и текст перед ними исчезнет. Но пока собеседник говорит, нельзя спрятать уши так, чтобы защитить от его истории внутренний мир.

Лишь когда Люция рассказала, что с ней случилось, словами, я кое-что понял.

Какие чувства и цвет стояли за историей.

Покаяние. Бурое, как высохшая кровь, как краска, покрывающая полотна Марка Ротко. Густое покаяние.

В Сараево в один миг исчезли жена и дочь Джона Пола. Люция уже никогда не загладит вину перед теми, кого обманула. Потому что больше не перед кем. Они испарились, и не осталось даже тел.

Когда умирает тот, перед кем ты виноват, тает последняя надежда хоть как-то оправдаться. Потому убийство и худшее из преступлений, что его никак не исправить. Никогда жертва не скажет тебе: «Прощаю».

Мертвые не прощают.

Именно это терзало Люцию. Она обречена на неизбывную муку, потому что уже ничто не исправит содеянного. Никто не отпустит ей того греха перед женой и дочерью Джона Пола.

Кто-то сказал, что Бог мертв. И в этот миг грех лег в руки человека. Люди и раньше грешили самостоятельно, но отпускал грехи теперь не Господь, а хозяева смертной плоти, такие же люди.

Вот что очаровало меня в Люции. Мы оба грешники, лишенные прощения. Оба одержимы виной перед мертвыми.

И я решил рассказать о своем грехе.

Или, как я теперь понимаю, – немного признаться в любви.

4

«Мать страдает?» – спросил я.

«Есть ли та, кто страдает…» – ответил доктор.

Трупы девочки с размозженной головой и мальчика с вывалившимися от стрельбы в спину кишками, поджаренных, точно окорочка, деревенских жителей, убитых мною «целей первого порядка», то есть разжигателей геноцида.

Когда я вернулся из усеянной мертвыми телами Центральной Азии в Вашингтон, с дорожного происшествия прошло уже три дня. Я, впрочем, не волновался: спокойно выслушал старшего по званию и отправился в больницу.

Мать сбил старый добрый «Кадиллак», один из тех, на которых не стоят устройства безопасного вождения, почти обязательный атрибут любого автомобиля XXI века. Розовый. Казалось бы, готовый анекдот, но приходилось мирится с реальностью: мать сбил дурацкий розовый «Кадиллак». Еще больший идиотизм, что за рулем сидело пьяное тело. В автомобиль не установили даже дурацкий анализатор, который полощет уши водителю, чтобы не садился за руль в таком виде. И вот автомобиль под управлением синюшного мозга вылетел на тротуар и воспользовался обретенной свободой, чтобы сбить, помимо моей матери, еще трех-четырех человек. Удивительно, что в нашей стране вообще остались такие водители. В конечном итоге, как закономерный итог ничем не ограниченной езды, этот талант остановился лишь тогда, когда влетел на перекрестке в нормальных водителей. В тот же миг оборвалась и жизнь алкаша.

Мама успела умереть. Когда приехала скорая, она уже не дышала, а на подъезде в больницу остановилось и сердце.

Однако потом ожила. Применили все меры, подключили к аппаратам. Маме оказали такое же самое передовое боевое лечение, что и нам на поле боя, экстренно подлатали поврежденные органы. Наномашины остановили микрокровотечения, снова забилось сердце.

Она хотела, чтобы я сам решал, жить ей или умереть. Отомстила за то, что избрал опасную стезю военного.

Да, по границе жизни и смерти бродила не кто иная, как моя мать. Впрочем, в нашей профессии слишком много смерти, чтобы я стремглав бросился в больницу. Я слишком привык к израненным телам. Из близких у меня уже безвременно скончался отец, от детской онкологии – друг. Словом, уже не первый человек уходил у меня на глазах, так с чего бы теперь-то вдруг переживать и суетиться?

Я не бежал. Сел на самолет в городе, где нас расквартировали, и полетел в Вашингтон. Там поймал такси и не пробежал ни шага до больницы. Да, грустил, но, как ни жестоко это прозвучит, я не воспринимал несчастье как внезапный удар судьбы: в моих глазах всему миру и всем его явлениям свойственна внезапность, и катастрофа лишь в очередной раз доказала уже известный факт. Все в мире случается неожиданно. Невозможно постоянно удивляться.

А на дворе стояло лето. Август в Вашингтоне невыносимо жаркий. Я шагнул с улицы в прохладный холл больницы и верифицировался. Только когда спросили, желаю ли я, чтобы мне показали путь в дополненной реальности, я обратил внимание, что забыл надеть линзы. Ни в самолете, ни в такси я про дополненную реальность не вспоминал. Ответил, что не взял с собой совместимых устройств, и больничная система определила, что меня надо проводить. У ног проявились ведущие маркеры. Черные метки шныряли по полу, точно рыбки. Определяли по весу, где я нахожусь, и вели в сторону отделения интенсивной терапии. Весь пол пестрел маршрутами, которые выстраивали для пациентов.

Все пространство расчертили так, чтобы гости понимали назначение каждой зоны и предмета максимально интуитивно и безошибочно, и по полу плыли перед людьми разные символы. Даже немного казалось, будто я во сне.

Наверное, сам по себе я бы в хитросплетениях коридоров заблудился, но вот наконец я достиг цели. На входе меня попросили переодеться в защитный костюм, я шагнул через разъехавшиеся передо мной в разные стороны двери, и вокруг за прозрачными занавесями увидел койки, на которых смутно различались пациенты – будто призраки, готовые вот-вот раствориться дымкой.

Половину из этих людей спасут. Войдет ли в их число моя мать, я пока не знал.

Извивающийся на полу пунктир вел к одной из штор.

Целый пучок трубок, куча мониторов. Через трубки во все поврежденные участки вливались наномашины. Роскошные волосы обрили, к лысой голове скобами крепились кровоостанавливающие пластины. Ручкой прямо на коже доктор записал инструкции, каким образом настраивать электромагнитное излучение для управления наномашинами.

У меня всплыла ассоциация с дверцей холодильника. Когда я бывал в гостях у Уильямса, видел, какой там хаос из бумажек. Не забудь то. Не забудь се. Все эти убористые «не забудь» уклеивали целый угол кухни. А может, больше походило на доску главного героя из какого-нибудь детективного сериала.

Врач, чтобы не забыть индивидуальные особенности функционирования мозга матери, плотно расписал ее череп, как френолог позапрошлого века.

Не знаю, сколько времени я ее разглядывал. В какой-то момент меня окликнули мягким голосом: «Капитан Клевис Шеперд?»

Я обернулся. Мужчина представился лечащим врачом матери и назвал свое имя.

Я осведомился о ее состоянии.

Множественные переломы, обширные кровотечения. Сильные повреждения некоторых органов, которые привели к их дисфункции. Однако с современным уровнем технологий организму восстановили все жизненные функции.

Я не стал уточнять, что это такое. Можно ли считать живой мать, которая лежит без памяти.

– У нее осталось сознание? – спросил я, и врач едва заметно поджал губы, нахмурил брови. Тогда я прочитал его выражение лица как призыв не сдаваться, но теперь думаю, что ошибся. Он нахмурился, потому что задумался: как эксперту определенной области объяснить профану такие тонкости. Его затруднение поймет любой профессионал. Как сложно подчас объяснить на невинный вопрос друзей, родных, а подчас и коллег с начальством какие-то не поддающиеся простой интерпретации нюансы.

– Очень непросто ответить на ваш вопрос, – наконец сказал он. – Повреждения обширные. У нее так называемый ушиб головного мозга. Затронуты узкие участки со стороны основного удара и широкая область – с противоположной. Кровотечения даже в глубоких зонах.

– С противоположной?..

– Простите не совсем уместное сравнение, но представьте себе бильярдный шар. Удар кия приходится всего в одну точку, а вот противоположная часть мозга ударилась о вогнутую поверхность черепа всей площадью.

Бильярд в голове матери. С той поправкой, что шарик мягкий, как маршмеллоу.

Доктор пояснил, что задеты все структуры мозга, а в первую очередь – неокортекс. Оказался поражен даже дыхательный центр, но его функцию кое-как восстановили, пусть и с помощью электронного стимулирования.

– Мистер Шеперд, поймите: мы можем установить, какие участки мозга умерли, а какие живы. Некоторые модули сохраняют функциональность. Но… – Тут он запнулся.

– Что – но?

– Никто доподлинно не знает, при какой конфигурации сохранных модулей остается сознание. Точно так же, как никто никогда вам не докажет, что лично пережил смерть.

Мамин дом. Когда-то и мой.

Он затерялся где-то в Джорджтауне. Недалеко от той самой лестницы из «Изгоняющего дьявола». На стенах в округе куча людей подрисовала Килроев, которые «здесь были». Когда я учился в средней школе, кто-то нанес на лестницу густой слой наноэкрана и вывел зацикленное изображение вечно катящегося кубарем отца Карраса. Дурная шутка, но, помню, какое-то время о ней писали в интернете.

Когда я открыл дверь, на меня дохнул мамин запах. Она жила здесь. Пространство дома ею пропиталось.

– Вот я и дома, – зачем-то пробормотал я. Слова растворились в пустом воздухе. Я бродил по дому, точно детектив или вор. На месте осталась моя комната, такая же, как в день, когда я уехал. Я провел пальцем по столу. Пыли почти не скопилось. Она убиралась.

Глаза.

Мне подумалось, что эта комната – как глаза. Мамины глаза, которыми она следила, чтобы я не исчез, как отец. Я рос в этой комнате под ее пристальным присмотром. И даже когда она куда-то отлучалась, а я лазил по интернету в гостиной, чувствовал из дверного проема взгляд.

Мама даже чересчур пристально подмечала все следы. Еще с детства я пытался тщательно скрывать купленные тайком снэки или приволоченного втихаря в гости друга, но она по малейшим изменениям в доме все узнавала и устраивала мне выволочки.

«Домашний шпионаж», – подумал я, прилег на свою старую постель и рассмеялся.

Вот мир матери.

Мир множества глаз, которые следят, чтобы ты не исчез.

В какой-то миг мне стало здесь душно. И я поступил в армию, подался в отряд спецрасследований. Все как ты хотел, Клевис Шеперд. Тебя окружает опасность, и трупов ты видишь столько, что аж тошно. Но сам пока не умер. А товарищей уже хоронил, пусть даже они сами с собой покончили. Вот уж действительно познал мир сполна. Чего еще желать?

На этом месте я прервал мысль. Боялся додумать до конца.

Ушел на кухню, и там тоже оказалось чисто прибрано, а на холодильнике, к моему ужасу, не висело ни единой записки, ни единого магнита.

Мама терпеть не могла фотографии. Она их даже в гостиной не выставляла, и я только что обратил внимание, что ни разу не видел снимков отца. В доме не хранилось не то что наших с отцом фотографий, но даже маминых.

Интересно, она хоть в интернет что-нибудь загружала? Существует ли наша семья в сети, доступны ли мы, если войти в ее аккаунт?

Обои с детства не меняли. Они кое-где пожелтели, но все-таки чувствовалось, что за ними ухаживают. Я постучал пальцем, и на стену выскользнуло окно входа. Попробовал войти в хранилище, но, разумеется, потребовалась верификация по биометрии.

Записана ли здесь ее жизнь? Я мог бы затребовать биографическую компиляцию записей. Может, они сложатся в такой текст, из которого я пойму, как бы она хотела, чтобы я поступил?

Логи. Хранилища. А не правильнее ли вместо внешних носителей обратиться к тому образу, что живет у меня в душе? Я вдруг осознал, что вернулся домой не для того, чтобы понять, чего хочет мать, а в попытке бегства. Потому что я совершенно не представлял, как бы она поступила в такой ситуации.

Перед началом выполнения оперативной задачи мы изучаем психологическую карту цели. Я пропускал через себя бесчисленные логи АНБ и Национального антитеррористического центра, чтобы составить модель поведения цели. А чего хочет родная мать, совершенно не представлял.

Положим даже, я получу доступ к данным – но сколько неструктурированной, сырой информации пройдет мимо меня? Что толку с биографии, составленной программой? Мне отчаянно нужны эти записи. Но не потому, что хочу обрести предметное основание образа матери. А потому, что боюсь признать: нет никакого образа.

Я окончательно струсил и сел на диван.

Я любил маму. Тут сомнений нет.

И боялся: вдруг на самом деле не любил, а ненавидел? Вдруг на самом деле затаил обиду на ту, что вырастила меня тут совсем одна?

Взгляд матери с кухни и из комнаты никогда не отрывался от меня, пока я бегал по дому. Когда я спускался по лестнице, возвращался к себе после ужина, спину всегда буравили глаза.

Она всегда смотрела за мной. Без перерыва.

Ожили детские воспоминания. Как я ходил по коридорам, сидел на кухне, в туалете, в ванной – глаза матери следовали за мной всюду. Из щелей, из-за углов, с разных ракурсов. Протянутые по дому взгляды напоминали мне направленные со всех сторон стрелки. Мать никогда не отличалась гиперопекой, и, если уж на то пошло, скорее пустила мое развитие на самотек. По-моему, я отколол даже больше номеров, чем среднестатистический ребенок. Только, в отличие от остальных детей, я всегда смутно ощущал ее взгляд какой-то частью затылка.

Дом. Тот самый дом, в котором исчез отец.

Дом, полный взглядов матери.

От облегчения, что за тобой всегда присматривают, всего один шаг до тесноты в груди.

Мне было нестерпимо тут оставаться.

Я решил ночевать в мотеле. Врачам сказал, что она не оставила записей на случай своей безвременной кончины. И тогда доктор проинформировал: «Раз не оставила указаний о степени допустимого продления жизни и нет препятствий религиозного характера, то… только вам решать, поддерживать ли терапию».

Весь следующий день я провел возле койки матери, смотрел ей в лицо и мучительно размышлял, что же выбрать. Как бы она поступила? Чего бы хотела?

Я спросил, страдает ли она, но врач ответил, что неясно, есть ли, кому страдать – осталось ли некое «я». И добавил: «Откуда вообще начинается „я“? Сколько участков, сколько модулей коры, отвечающих за личность, должно остаться, чтобы считать их сознанием? Никто из нас не проживал того состояния, в котором оказался мозг вашей матери. Лично я не могу сказать, воспринимает ли она нервные импульсы, которые курсируют по нейронам, как страдание». Чересчур даже прямой ответ.

Голосом, признаюсь честно, дрожащим от слез, я уточнил, имеет ли право кто-то принять это решение за меня. Я боялся. Не хотел касаться настолько серой зоны и считал, что очень жестоко со стороны врачей требовать от меня ответа.

Разумеется, они тоже не обязаны решать. Если уж на то пошло, задачка скорее для философов. Но, к моей несказанной досаде, философов не интересовали технологии. Наука так подробно разложила человека, а они все делают вид, что ничего не понимают.

Я не хотел принимать решение. Понимал, что в моих руках побывало много жизней и нечего капризничать, но, когда от тебя требуют решить участь любимого человека, волей-неволей запутаешься. До чего же легче жилось в эпоху, когда констатировали смерть мозга. Когда никто не объяснял, что между черной и белой полярностями – огромная зона неопределенности.

Я вернулся в мотель и продолжил рыдать. Плакал о мире растущих серых зон, на который не смел обернуться. От страха. О том, как ужасно и жестоко, что мне приходится решать. Я так долго плакал, что меня затошнило. Валялся плашмя в постели и рыдал, только время от времени бегал в туалет, чтобы попытаться еще хоть чем-нибудь опорожнить пустой желудок. Но с губ только свисали ниточки слюны.

Когда забрезжило утро, я решил, как поступлю.

Пусть вопрос очень сложный, но вариантов, как ни погляди, всего два.

Я даже не читал бумаги о согласии на прекращение поддержания жизни.

Поставил везде, где просили, авторизацию, и аппарат жизнеобеспечения отключили. Мне выразили сочувствие и предложили обратиться к местному психологу. В наше время к нему отправляют по любому вопросу. Когда разлад в браке, когда собирают на миссию, когда умирает родная мать.

Словом, я вежливо отказался.

Если в двух словах, то я устал.

Я это понял на похоронах. Столько думал о матери, что совершенно вымотался. Поэтому и решил, как поступить. А если бы еще оставались силы, то так бы, наверное, и мучился дальше.

В тот момент мне показалось, что я останавливаю терапию ради блага матери. То есть когда прикладывал палец к считывающему устройству. Оправдывался перед собой, что мать ни за что не хотела бы, чтобы я оставил ее в таком неполноценном состоянии. Таком, что даже не поймешь толком, жива она или мертва. К тому же, будь она жива, непременно страдала бы.

Однако, как и сказал доктор, я не знал и не мог знать, испытывала ли она страдания. Не исчезла ли сама способность страдать, ведь от сознания матери остались только бледные следы.

И, конечно, давление. Тиски и тяжесть взгляда, которые вновь начали давить, едва я впервые за много лет переступил порог родного дома.

В самом ли деле я принял решение в интересах матери? К концу похорон от милой сердцу уверенности не осталось и следа, как бы тщательно я ни искал ее по дальним закоулкам души.

В тот миг меня постепенно начала преследовать ужасная мысль: а не убил ли я собственную мать?

5

Пока рассказывал, опустив разве что эпизоды про армию и миссии, я, кажется, четырежды прикладывался к пиву. А Люция вроде бы ни разу.

– Я думаю… ты поступил правильно. По-моему, тебе не надо так сильно переживать и терзаться такими же угрызениями совести, как мне.

Профессиональная выучка возобладала и не дала пролиться потоку уже готовых сорваться с языка слов. Я в них чуть не захлебнулся. Не стоило давать себе волю и стравливать даже разумную долю скопившегося пара. С одной виной смешалось множество других грехов, и все они взбухли внутри. Меня чуть ими не стошнило, но тут ожила выучка и хладнокровие профессионала, которые помогли справиться с позывом.

Я убил мать. Убил бывшего бригадного генерала. Убил солдат-патрульных. Оставил умирать людей, попавших в машину геноцида.

Люция, не прощай меня. На моей совести много такого, в чем я не признался. Я убил больше людей, чем ты даже представить в состоянии, а следующим убью твоего бывшего любовника. Поэтому не прощай. Так я хоть чего-то стою.

– Спасибо на добром слове, – ответил я. Я умею обезболить душу, которая разрывается на клочки, чем и воспользовался. Именно так я обрекаю на гибель одних детей и убиваю других – тех, которые попали в прицел винтовки. Поэтому красный цветок, распустившийся на затылке у девочки, и выпущенные кишки мальчишки пробили душу насквозь, не всколыхнув ее.

– Ты знал, что будешь страдать. От того, что велишь остановить терапию. Но все равно принял это решение. Ради нее. Тут нет твоей вины. Ведь ты хотел матери как лучше.

– Не уверен…

– Люди рождены на свет не для того, чтобы низвергнуться в пучины ада. По большей части – для того, чтобы вершить добрые дела.

– Люция, я думал, ты атеистка! – удивился я, когда запахло высшими материями.

– Религия тут ни при чем. Я в исключительно эволюционном смысле.

– Эволюционном?

– По большей части человек собран не по адской комплектации. И не только человек. Из разнообразия животного мира с неизбежностью следует биологическая тенденция к альтруизму.

– Дарвин в теории эволюции говорит о приспособлении и отборе. О войне выживших. Естественно предположить, что для достижения высшей цели, закрепления собственного вида, в первую очередь животное думает о собственной безопасности.

– Нет. Представь рой насекомых. Многие виды давно преодолели индивидуальный уровень и трудятся на благо роя. Скажем, пчелы, когда выпускают жало для защиты гнезда, погибают. Они отдают собственную жизнь ради безопасности роя или даже всего вида.

– Но ведь такое поведение запрограммировано инстинктивной программой, – возразил я. Иначе чем бы мы отличались от роботов? Я ведь принял решение и убил мать не по каким-то там механическим алгоритмам. А по собственной воле.

– Что плохого в том, чтобы совесть управлялась генами? – ответила вопросом Люция.

– Но ведь на свете есть негодяи, которые совершенно не думают о людях! Как тогда объяснить их существование? Потом, концепции морали в процветающих и отсталых странах очевидно разнятся. Совесть – порождение социума.

– Детали совести. А сама совесть и прилегающая к ней область, религия, порождены процессом биологической эволюции.

– Я готов предположить, что акты альтруизма вписываются в теорию эволюции, но…

– Есть одна симуляция в рамках эксперимента, связанного с теорией игр. В ней постепенно нарастает сложность. На первых этапах при самых простых условиях индивиду выгодно работать исключительно на себя. Сбрасывать остальных и выгребать как можно больше личной прибыли. Да, на этом этапе основной метод борьбы – предательство и грабеж. Однако поколения копятся, и по мере того, как усложняются детали… то есть по мере того, как условия приближаются к реальному миру, удается добиться стабильности, только если отказаться от сиюминутной выгоды в пользу формирования коллектива.

– Ну не знаю…

– Вероломные индивиды получили огромные выгоды в первоначальный период симуляции. Однако с ростом групп, которые образуются в поисках стабильности, такая модель поведения оказывается в уязвимом положении. Сам посуди: даже если они образуют собственную общность, то они не умеют хранить ей верность и потому неспособны на настоящую коллективную работу.

– То есть, когда животные сбиваются в стаи, в них появляются зачатки совести?

– Ведь слабым созданиям, чтобы противостоять жестокому миру, очень важно образовать стабильное сообщество. В конце концов, во все живое крепко заложено стремление использовать других. Вовсе не удивительно, если это свойство закрепилось в ходе эволюционной адаптации и записалось в наш генетический код.

– Ты хочешь сказать, что я принял мучительное решение убить мать не по велению души, а следуя генетическому коду?

– Нет, – покачала головой Люция. – Хотя понимаю, как для некоторых велик соблазн все списать на гены и природу. Впрочем, насколько я помню, ты человек не особо религиозный?

– Ну да.

– Тогда зачем так настаиваешь на душе и прочей метафизике?

Я задумался. О том, что вообще вкладываю в понятие души. Что, если предположить существование души, некое высшее ядро человека, которое покидает тело? Уменьшится моя вина за то, что не спас тех детей, убил собственным руками множество деспотов и мерзавцев? Ведь все их души, как полагается, отправились в альтернативную реальность рая или ада?

Надо же, какое отвратительное применение религии. Оказывается, я не такой уж ярый атеист. Даже не замечал прежде.

Я всего лишь искал, куда сбежать. Алекс, судя по всему, не нашел. Может, даже не пытался. Он, в отличие от меня, относился к вопросам веры очень серьезно. Не использовал религию как удобную отговорку.

Поэтому, как я теперь понял, и покончил с собой.

– Эволюция породила совесть. Как и нашу культуру. То есть поток информации, который передается от родителей детям и от человека к человеку. Тебе знакомо понятие «мем»?

– Это же из области культурологии! А ты только что говорила, что совесть – продукт биологической эволюции.

– Сама совесть – да. А детали совести – социальный конструкт. Они передаются от поколения к поколению как мем, и некоторые детали в процессе отсекаются, а некоторые, наоборот, порождаются. В этом сущность культуры.

– Выходит, нами правят мемы…

– Нет. Хотя многим хочется в это верить, как и во власть гена. Но мемы не регулируют нашу деятельность. Они паразитируют на сознании. Мы мыслим, принимаем решения, а мемы цепляются к нашим мыслям и переносятся от человека к человеку. Ни мемы, ни гены – не индульгенция за грехи. Пусть мы сформированы из генетической информации, а мемы оказывают влияние на сознание, но ответственности за совесть и вину на них не лежит.

– Погоди. Предположим, гены призывают меня изнасиловать женщину. Если я на тебя наброшусь, то не получится, что это их вина? А если меня в детстве били и подавляли, в результате у меня не сформировалось концепций любви и альтруизма, и я вырос серийным маньяком, то разве виновато не окружение?

– Нет. Человеку свойственна способность выбирать. Несмотря на прошлое, геном и предшествующие факторы. Человек свободен как раз потому, что волен отринуть свободу. Ради себя самого или кого-то из окружающих он может совершить необходимое или нарушить запрет.

Я поднял на нее глаза. Мне почему-то стало так легко, будто меня вытянули из пропасти. Я вовсе не принял того, что натворил. Вина не исчезла. Но Люция объяснила, что я сам выбрал совершить грехи, и мне их вовсе никто не навязал.

– Спасибо, – промолвил я, и она ничего не ответила.

По всему городу тут и там расставлены считыватели, и маршрут человека то и дело отмечается в базе данных, но невозможно продумать все и разом защитить горожан от возможности суицида, несчастных случаев и внезапных вспышек насилия. Разведывательные агентства планомерно предотвращают преступления, но ничего не могут противопоставить загнанному в угол агрессору. Потому обычай провожать девушек до дома по-прежнему в ходу.

Мы с Люцией ехали на метро и трамвае. Я выпил всего несколько бокалов пива и не захмелел. Поэтому заметил, что за нами следят, сразу же, как только мы вышли на ближайшей к ее дому остановке.

Как поступить? Обычных преследователей я бы сбросил, как только довел бы девушку до дверей. Но что, если это дружки того парня, которого я избил в прошлый раз? Вряд ли с ними получится провернуть такой же трюк.

Я мысленно взвесил, насколько велика вероятность, что они внезапно нападут. А то что-то они держали совсем не ту дистанцию, что прежде, когда за мной следили. До дома Люции еще десять минут безлюдными улочками. Наша база, соответственно, напротив ее окон, и добираться до нее столько же. Я послал Уильямсу сигнал бедствия. Если придет на помощь, как-нибудь разрулим ситуацию.

Я взял Люцию за руку и пошел быстрым шагом, увлекая ее за собой.

Мои догадки полностью оправдались: «хвост» поспешил за нами. Даже дилетанты так откровенно себя не выдают. Значит, надо приготовиться. Где-то на полпути до дома Люции на нас нападут.

Я не знал, сколько их, но уж с учетом прошлого провала – явно больше одного.

Скверно. В самом крайнем случае у меня с собой пистолет, но плакала тогда моя легенда. Хотя кто знает: вдруг у Люции найдутся еще знакомые рекламные агенты, которые размахивают огнестрелом?

Паршивее всего, если придется невовремя выдать врагам, что вооружен. Для меня пистолет – последнее средство, если все остальные себя исчерпают. Но не для противников: они меня могут, если захотят, пристрелить с самого начала. Не хотелось бы в таком вопросе отставать от противника на шаг.

– Что случилось? Куда мы так бежим? – недовольно спросила Люция. Я не обратил внимания и шага не сбавил. И молился, чтобы нам встретились прохожие.

Впереди показался мужчина. Один из тех, кто за мной увязался в тот первый день. Я не остановился: двинул прямо на него полным ходом. Одновременно тот, что шел за нами, рванул бегом.

Это он просчитался.

Я достиг того, кто поджидал нас впереди, первым, и схватил пистолет, который он уже доставал из-за пазухи, за затвор. Мужчина растерялся и даже не спустил курок, а я вывернул ему запястье прямо вместе с оружием. Палец, согнутый вокруг спускового крючка, сломался.

Мужчина охнул и опустился на каменную мостовую. Я отобрал у него пистолет и выстрелил…

Удивительно, но механизм оказался с верификацией личности.

Рукоять распознала отпечаток ладони как чужой, и спусковой механизм заблокировался. Поразительно, что у нападающих оказалось легально зарегистрированное оружие. Значит, все-таки спецагенты? Я скрипнул зубами и отбросил пистолет в сторону.

Все это заняло считаные мгновения, и Люция стояла, окаменев, на том же самом месте.

Я огляделся, но больше никого не увидел. Что-то маловато – всего два человека? Наверняка кто-то еще притаился.

Пока что справляюсь без пистолета. Придется, конечно, объяснить, как это я так ловко уложил их в рукопашной, но, наверное, она поверит, что я когда-то служил в армии. Все это я успел обдумать еще до того, как тот мужчина сзади нас нагнал.

И тут преимущество испарилось.

Пламя.

Указательный, средний, безымянный, мизинец, большой палец.

Электрошок.

От неожиданного удара я на миг потерял сознание.

Пальцы рук, ног, глаза, органы – все тело прошила умопомрачительная боль. До последней клеточки тела меня скрутила такая агония, что я чуть не помутился рассудком.

– Мистер Бишоп! Что случилось? Чарльз, что такое?

Наверное, так себя ощущаешь, когда тело горит изнутри?

Перепуганная Люция коснулась моего плеча. Только тут я заметил, что преследователь больше не бежит: неспешно идет, направив на меня телефон.

– Беги, – кое-как прохрипел я сквозь невыносимую боль. – Беги, Люция.

Противник не остановился, и я осознал, что это тот самый сопляк, которого я избил.

От нестерпимых мук мне показалось, что прошла вечность, прежде чем Люция наконец бросилась бежать. Ноги меня не держали, и я рухнул еще одним культурным слоем на пражскую землю.

Я беззвучно кричал, осознавая полное и бесповоротное поражение.

– Люция, можешь не бежать, – вдруг сказал кто-то.

Пальцы от испепеляющей боли разошлись в стороны, как лепестки цветка, но угасающим сознанием я заставил себя посмотреть, кто говорил.

Увидел лицо, которое так часто разглядывал в документах перед миссиями. Мужчину, который вот уже несколько лет от нас бегал.

Люция застыла перед Джоном Полом.

6

Я почувствовал щекой холод камня прежде, чем разлепил веки.

С удивлением обнаружил, что от испепеляющей боли не осталось и следа. Медленно открыл глаза и уставился на пальцы, которые недавно так ломило. Не покраснели, не побелели. Такие же, как обычно.

Запястья обмотали скотчем. Я осторожно надавил на пол. Не больно. Тогда я приподнялся, опираясь на кулаки. Я лежал в какой-то темной комнате на полу, выложенным шахматной клеткой.

– Не знаю, кто ты, но, полагаю, пришел меня убить, – заметили позади меня, и я обернулся.

Лицо собеседника, стоящего спиной к решетчатому окну, погрузилось в тень от лунного света, льющегося с улицы.

Джон Пол.

Властитель геноцида.

– Похоже, американское правительство засылает в страны, которые я посещал, отряды убийц. Все военные, военачальники и влиятельные персоны, с которыми я успел хорошо познакомиться, один за другим погибают при невыясненных обстоятельствах.

– Страшно, когда приближаются шаги убийцы?

В ответ на поддевку Джон Пол только пожал плечами.

– Только решил наведаться к Люции, как за мной увязался какой-то незадачливый юный шпион. А вскоре появляешься ты. Совершенно очевидный военный. Незадача.

– Почему ты решил, что я военный? – Я злобно зыркнул на Джона Пола. Он же занимался лингвистикой, а затем – пиаром. Как этот любитель отличил работу военных от ЦРУ? Не нравится мне, с какой профессиональной уверенностью он об этом говорит.

– Думаю, ты и сам знаешь, но я последние несколько лет постоянно нахожусь в зоне конфликтов. Конечно, только в таких, куда Америка открыто не вмешивалась, однако время от времени мне преподавали тот или иной урок наемники из ЧВК. Я хорошо усвоил, как пользоваться местными ополченцами, чтобы составлять правильный план боевых действий. Большинство тех ребят, как я понимаю, – выходцы из спецназа. Просто оставили армию в поисках зарплаты повыше. Так и подметил вашу особую походку. Когда работал ученым, мне часто приходилось искать повторяющиеся элементы в сложных последовательностях.

Я сел на полу, держа связанные руки перед собой и неотрывно глядя в глаза Джону Полу. Прямо-таки апостол, внимающий учению Христа.

– Ты изучал языки по гранту Пентагона. Искал языковые закономерности. Одного не понимаю: почему деньги выделило Управление перспективных исследовательских проектов? Подумаешь, лингвистика. Какая здесь государственная тайна?

– А что, высшее начальство в Вашингтоне не рассказало, чем я занимался? Хотя, вообще, похоже на них.

Лунный свет падал мне на лицо и, наверное, Джону Полу казалось, что оно светится белизной. Он поднес руку ко рту и принялся негромко рассказывать:

– Поначалу я совершенно не рассчитывал на поддержку министерства обороны. Преследовал чисто научный интерес. Сравнивал данные из открытых источников: документы, радиопередачи, журналы, романы, газеты, военные переговоры, приказы. Короче, собрал все тексты, созданные под властью фашистов, оцифровал те, до которых у других руки не дошли, и провел грамматический анализ.

То есть он в самом деле изучал, как говорили нацисты… Разрабатывал курс лекций для начинающего национал-социалиста, чтобы тот не посрамил себя в фашистском обществе. Что ж, исследование в самом деле, на мой взгляд, историческое и филологическое, без прямого отношения к вопросам национальной безопасности.

– Результаты я опубликовал в виде статьи. И спустя недолгое время меня вызвали в бухгалтерию университета: твое исследование хочет поддержать министерство обороны. Велели к ним съездить и рассказать о проекте. Пришли деньги, на проект повесили гриф секретности, у меня, кроме раздутого бюджета, появилось и множество привилегий, которыми я волей-неволей стал пользоваться. Доступ к секретным материалам ЦРУ, данным о заграничном трафике, перехваченном АНБ. От переговоров по рации Пол Пота из красных кхмеров до тех самых радиопередач из Руанды. Пентагон ни в чем меня не ограничивал, поэтому удалось добраться даже до официально опубликованных в России источников по вопросам расстрела в Катыни. Но, конечно, полезнее всего оказался доступ к самым свежим перехваченным данным АНБ и ЦРУ.

– Что же ты обнаружил?

– Что у геноцида своя грамматика.

Я ничего не понял. Это не ускользнуло от внимания Джона Пола, поэтому он пояснил:

– В любой стране, в любой политической обстановке, в языке любого строя, при любых проявлениях геноцида прослеживается общая глубинная грамматика. Мои исследования явно на нее указывали. Незадолго до того, как случится массовое убийство, в газетах, по радио и телевидению, в издаваемой художественной литературе – везде начинают проглядывать одни и те же закономерности. А поскольку при такой глубине грамматики языковые различия перестают играть какую-либо роль, то вы даже сами не замечаете, как они на вас влияют. По крайней мере, не-лингвисты точно не замечают.

Грамматика геноцида, которая предвещает массовую резню?

– Язык усваивается. Соответствующие связи формируются в мозгу человека уже после рождения, и язык – результат обучения. Ты не можешь всерьез полагать, что на любого человека можно повлиять через знание, которое он усвоил.

– Надо же, я и не думал, что еще остались приверженцы идеи о tabula rasa. Ты, может, еще считаешь, что дети становятся аутистами от недостатка родительской любви?

– А что, не так?

– Характер, болезни и даже политические воззрения по большей части определяются генами. Окружение оказывает на врожденный код минимальное влияние. Есть, конечно, и такие, кто настаивает, что все люди изначально равны, и учитывает только внешние факторы формирования личности. В равенство верю даже я, и считаю, что человек способен выстроить равноправное общество вопреки генам, усмирив биологическую программу через цивилизацию. Но наука ни в коем случае не должна объяснять вариативность личности и ответственность, которую на человека накладывает сформировавшийся у него склад ума, по итоговым проявлениям. У каждого явления есть причина, биологическое и нейрохимическое обоснование. В первую очередь необходимо признать, что мы куски мяса, порожденные генетическим кодом. Форма сердца, кишечника и почек диктуется биологической необходимостью, и душа – отнюдь не исключение из правил. Она не может далеко отойти от программы.

Мне вспомнилось, как Люция сказала, что душа – порождение эволюции.

Выходит, эту идею она почерпнула у Джона Пола? Меня это почему-то страшно задело, и из самого нутра поднялась обида.

– Но ведь ребенок говорит на том же языке, что и его окружение. Младенец не может родиться с мозгом, закодированным на эсперанто. Значит, язык – совершенно точно приобретается в ходе развития, разве нет?

– Во времена, когда еще законно использовался рабский труд, хозяев плантаций не сильно заботило, на каком языке говорят негры. Их свозили из разных уголков Африки с совершенно непохожими друг на друга наречиями и обычаями. Поначалу их заставляли работать вместе, хотя они совершенно друг друга не понимали. Однако так долго продолжаться не могло, и рабы на слух учили господский язык… то есть английский. И начинали худо-бедно на нем изъясняться. Никаких правил они не знали, грамматику не понимали. Она оставалась костной, с примитивным порядком слов – в общем, они не владели языком свободно. Такой язык первого поколения называется пиджином. – Джон Пол вздохнул. – Однако для детей рабов пиджин – родной язык, и когда они общаются с такими же детьми, то используют не закостенелые, а значительно более живые конструкции, которых в исходном пиджине нет. Дети порождают грамматику, которую не использовали взрослые. Она базируется на английской, однако отличается от того, как говорят настоящие носители. Возникает новый язык, изобретенный детьми, которые подражают родителям с их неуклюжим ломаном английском. Такой язык называется креолом. Дети заново открывают сложную грамматику, которую не могли почерпнуть у старшего поколения. Единственное объяснение этого феномена – гипотеза, что в мозге заложен механизм, преобразующий имеющийся словесный материал в речь.

– Ее-то и называют глубинной грамматикой?

– Речь о функции мозга, заложенной генетически. Об органе, производящем речь.

Орган речи, внедренный в мозг! В который к тому же якобы заложена установка на геноцид.

– Значит, Управление перспективных исследовательских проектов предположило, что в эту языковую функцию заложена грамматика, которая вызывает хаос, и сделало вывод, что можно проанализировать данные из политически и этнически неспокойных регионов, чтобы предсказывать грядущие вспышки насилия?

Джон Пол кивнул.

– За время исследования я научился различать признаки агрессии, которые просачиваются в человеческие разговоры. Разумеется, на индивидуальном уровне они в глаза не бросаются. Ведь евреи в нацистских государствах, то есть жертвы геноцида, демонстрируют те же самые признаки. Подобные сообщения всегда происходят во всем регионе. Но если человек долгое время слушает эту грамматику, его мозг перестраивается. Центры, которые отвечают за расстановку ценностей, теряют самостоятельность. Если простыми словами, то слушателю искажают совесть. Определенным образом.

К этому моменту я уже понял, о какой ужасающей возможности говорит собеседник. Каким именно образом Джон Пол повлиял на собеседников и к чему это привело.

Когда же на него снизошло озарение? Когда погибла жена и дочь? Когда вместе с Люцией раз за разом переслушивал первый репортаж из Сараево?

Я осторожно предположил:

– Что было первым: курица или яйцо?

Джон Пол улыбнулся:

– Да-да.

В странах, где произошел геноцид, сперва всегда звучала та самая глубинная грамматика. А что, если наоборот? Что, если там, где и не пахнет конфликтом, нарастить число разговоров, выстроенных по такой парадигме? Что произойдет, если люди начнут использовать грамматику геноцида?

Такое мог придумать только сумасшедший. Кто-то мог что-то подобное предложить в шутку, но не стал бы проверять. Речь ведь не о межличностном уровне, а о государственном, и я даже не представляю, сколько бы пришлось задействовать объединений, чтобы такое провернуть.

– Ты… экспериментировал. В бедных странах.

– И для этого устроился в пиар-агентство. Впился в самый центр, контролировал отдел распространения культуры. А дальше достаточно получить доступ к государственным каналам вещания, черновикам речей главы государства и министров, к проектам всех официальных объявлений. Я больше не сотрудничал с Массачусетским университетом и не получал финансирования от правительства – да и зачем? Эксперимент себя оправдал.

– Тебя не могли так надолго допустить к правительствам других государств.

– Надолго и не надо, – возразил Джон Пол. – Через ПАГСС легко найти самую действенную позицию с точки зрения транслирования информации. Вы же сами им пользуетесь.

– Что еще за ПАГСС?..

– Ты разве не знаешь? Прямой анализ графиков соцсетей. Именно с его помощью отбираются важнейшие персоны… как там их в разведке называют? Цели первого порядка, устранение которых производит наибольший эффект.

Те самые «злые боссы», которых мы устраняем. Которые управляют геноцидом, раздувают хаос, сеют беспорядки и культивируют абсурд. Именно так мне про них рассказывали, с такими мыслями мы – я, Уильямс, Алекс, Леланд – их убивали.

Я думал, парни в Вашингтоне и Форт-Миде считают так же.

Джон Пол, увидев, как на миг опустело мое лицо, видимо, что-то понял. Он присел на корточки, как будто что-то объяснял пустоголовому ребенку, и наши взгляды встретились.

– Слышал про игру «Шесть шагов до Кевина Бэйкона»? Был когда-то такой популярный актер.

Я в свое время с удовольствием посмотрел «Беспечные времена в „Риджмонт Хай“».

– Предположим, сыграли в одном фильме два актера, а один из них потом работал в другом проекте с третьим… И если прослеживать эту цепочку дальше, то получится, что почти все они опосредованно связаны с Кевином Бэйконом. То есть сеть выстроена вокруг него.

– Я думаю, про эту игру знают все американцы.

– Ну прости. В общем, есть такая дисциплина – теория графов. Она как раз анализирует поведение систем, состоящих из множества связанных точек. Когда настала эпоха еще одной дисперсной системы, терроризма, и пришлось изобретать, как с ним бороться, АНБ, Национальный контртеррористический центр и, разумеется, Управление перспективных исследований влили в эти исследования колоссальные суммы. Военно-научный комплекс – я тоже в него входил. Математики, специалисты по теории графов, проанализировали данные, перехваченные «Эшелоном»[18], и проследили, как происходит обмен информацией между людьми в том или ином регионе. Содержание данных им было непринципиально. Важно, как в стране курсирует информация: откуда исходит, как распространяется, как в итоге влияет на поступки людей. Все это возможно с помощью анализа сетей.

Выходит, именно так выбирают наши цели?

– А ты откуда знаешь?

– Мне дали доступ к инструментам для анализа грамматики геноцида. Линии между точками. Ребра и вершины. Если присвоить ребрам направление в соответствии с током информации, получится орграф, то есть ориентированный граф. А дальше остается только использовать ПАГСС и определить, какая позиция в данном государстве наиболее эффективна для распространения информации. Это далеко не всегда оказывается президент или кто-то из командного звена. На самом деле в одних странах я использовал духовный сан, в других – вступал в неправительственные организации. Потому что на этих позициях получалось шире распространять грамматику геноцида. Тут все зависит от страны и общественного строя.

Что за гора костей высится за его так называемым экспериментом? За гипотезой о том, что где-то в мозгу у человека спит переключатель на массовое убийство.

– Не верю, что речь способна так сильно влиять на подсознание. Гипотеза Сепира – Уорфа – профанация. Сознание не определяется языком. Невозможно, чтобы в мозге по эволюционной необходимости осталась такая функция.

Джон Пол в ответ на мою тираду расхохотался. Так громко и весело, что я вздрогнул.

– Чего смешного?

– Прости, просто удивился, что шпион так хорошо подкован в лингвистике.

Я криво усмехнулся:

– Мне рассказала Люция.

– Ого, вы с ней, похоже, здорово сблизились.

Даже противно, что Джон Пол отреагировал совершенно без эмоций. Я почувствовал себя, не побоюсь этого слова, мелочным.

– Никогда не думал, что в языке нет никакого смысла?

Я молчал. Совершенно не понимал, к чему он ведет.

– Кто первым придумал говорить «нравится», «не нравится»? Вот мы сейчас ведем такую сложную беседу, но ведь по сути это все очень иносказательное выражение самых простых чувств. Когда нам что-то кажется приятным или неприятным.

Я вспомнил, как мы с Люцией беседовали о родном языке, и меня сковало колкое чувство стыда. Получается, все, что я тогда сказал, по сути сводится к «ты мне нравишься»?

– Пока я следил, как многие страны и племена милитаризируются, меня порой терзала дикая мысль: ведь во всех этих слоганах, развешанных по городу, на самом деле нет никакого смысла. Они, как музыка, воздействуют на примитивные чувства. Трубят: «Ненавидь! Защищай!»

– Человеческая речь – не то же самое, что звериный вой.

– Ты правда так считаешь? Лично я не уверен. – Джон Пол тряхнул головой. – Знаешь, что писал Гете? Что от военных маршей у него невольно расправляются плечи, как будто кто-то разжимает сжатые в кулак пальцы. Мы постоянно слышим музыку в аэропортах и кофейнях – вот и в Аушвице тоже играла музыка. Колокол на побудку, барабаны, задающие темп шага. Даже самые изнуренные и отчаявшиеся евреи под это «ра-та-та» продолжали шагать. Звук складывается с картинкой и напрямую затрагивает душу. Музыка насилует сердце. А содержание слов – вроде напыщенных и бесполезных дворян, которые важно восседают на этом эмоциональном основании. Звучание слова умеет обходить его смысл.

Что за суть копошится под нашими словами? Там залегает слой, что потешается над «содержанием», которое мы привыкли черпать из повседневных разговоров.

Вот о чем говорил Джон Пол. Что суть речи не только в заложенном значении, а если точнее, то оно – лишь малая его часть. Речь может выступать как музыка, как ритм. Она точно проклятое создание, которое мы даже не способны толком увидеть.

– Кто-то говорил, что у ушей нет век. Спрятаться от слов невозможно.

Я попытался заглянуть в лицо Джона Пола, скрытое тенью. За окном сиял полный диск луны, но я с удивлением обнаружил, что в его глазах не сквозило ни капли лунатизма. Джон Пол говорил в ясном уме и твердой памяти. Более того: казался немного печальным.

– Ты с ума сошел, – произнес я. Пусть и прекрасно понимал, что он в здравом рассудке. Просто не смог удержаться.

7

Через пятнадцать минут после того, как Джон Пол удалился, один из нападавших повел меня, то и дело толкая в спину, через грязный коридор. Стены испещряли граффити, притом довольно свежие. Я думал, что в эпоху, когда виновника мгновенно вычисляют по персональным данным, это искусство уже ушло в прошлое.

Под дулом пистолета я прошел через какую-то дверь в конце коридора. За ней оказалось довольно просторное помещение, высилась барная стойка со стаканами и рядами бутылок. На полу – нанослой с изображением непроглядной бездны.

Меня привели в бар Люциуса.

– И снова здравствуй, – поприветствовал меня хозяин, выныривая с какими-то шестерками из дальнего кабинета. Все они держали при себе пистолеты и смотрели на меня очень враждебно.

– Люциус! Так ты сообщник Джона Пола?

Хозяин покачал головой:

– Он наш клиент. Мы ему помогаем, только чтобы защититься самим.

– «Мы» – это кто?

Возле Люциуса мялась растерянная Люция. Она, получается, не с ним или, точнее, не с Джоном Полом? Невольная сообщница?

Люциус не сразу ответил, но наконец промолвил:

– «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле. Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею». Знаешь, что это такое?

– Нет. Но, полагаю, это из Библии, – растерянно ответила Люция, которая явно все еще не понимала, что происходит.

– А ты? – Люциус повернулся ко мне.

– Я атеист. В церковь никогда не ходил.

– Это Евангелие от Луки, глава вторая. Уже с тех пор народ подсчитывали.

– К чему ты клонишь? – спросил я. Люция глядела на меня с беспокойством и особенно – на связанные запястья.

– Мы – «неучтенные», – объяснил Люциус, обводя взглядом вооруженных людей. – Безымянное сборище, живущее в обществе контроля информации. Цыгане, бродящие по брешам высшей безопасности.

– Вы что, по поддельным удостоверениям живете?

Я ушам не верил. Удостоверение невозможно подделать человеку вне военных или политических кругов. Никто не может взломать сервера инфосека. Попытка давить на относящихся к организации граждан влечет для сотрудников такие тяжелые последствия, что мошенничество давно сошло на нет.

– Да, я тоже считаю, что это невозможно. К глубочайшему сожалению. – Люциус печально покачал головой. – Впрочем, можно придумать другие пути. Например, технически самый незамысловатый способ: разметить на карте все считыватели. Их, конечно, как песку морского, но по большей части каждый заточен только на что-то одно. На сетчатку, рисунок вен, отпечатки пальцев. Там снимают ЭЭГ, тут – чисто камера наблюдения. Их все можно нанести на карту и составить план для крупнейших городов Штатов и Европы. Как гид по обходу сети слежения. С помощью приложения составляются наиболее эффективные маршруты. Некоторые сенсоры можно обманывать. Скажем, раздобыть нанослой с чужими отпечатками и распечатать чужую сетчатку, и тогда человека почти невозможно отследить.

Точно, у того парня идентификация по глазам и по пальцам не совпала.

Но ведь получается, что у них заготовлены фальшивые ID отдельно по тому и другому! Когда я вслух этому изумился, Люциус продолжил объяснение:

– Мы собирали их с большим трудом. Младенцы, умершие сразу после рождения, пропавшие без вести иностранцы, солдаты из ЧВК, факт гибели которых не подтвержден. И, конечно, Сараево.

То есть люди, от которых после термоядерного взрыва не осталось трупов. Они всем скопом «пропали без вести». Имена скитающихся по чистилищу в неясном статусе: то ли живы, то ли мертвы.

– Мы тщательно отобрали из них самых удобных и оформили как живых. Сложили в архив, который всегда под рукой, и достаем, когда не хотим, чтобы правительство отслеживало, где мы. Террористам и прочим извергам, конечно, не помогаем, но мы готовы на все ради защиты архива.

– Не бывает чистой свободы. Свобода – это вопрос обмена. Сам же мне пару часов назад про это затирал.

Мне в тот момент совершенно не показалось, что у Люциуса настолько радикальные взгляды.

– Все так, как ты говоришь. Но при нынешних условиях обмен получается какой-то очень односторонний. Полный отказ от приватности взамен на безопасность – что-то тут не сходится. – Люциус подошел поближе. – При текущем положении вещей отслеживание персональных данных слабо вяжется с охраной. После одиннадцатого сентября весь мир резко повысил планку безопасности. Стандарты отслеживания граждан, все такое. Но почему-то чем больше принимается мер безопасности, тем выше уровень терроризма в крупных городах.

– Ложь!

– Правда. Сам признай: Сараево случилось. Или я не прав? Посмотри по официальной статистике, это несложно. Факты легко проверяются, но на них почему-то никто не обращает внимания.

– Почему же тогда никто не спорит с эффективностью мер?

Люциус иронически усмехнулся:

– Потому что всем хочется в нее верить. – Он рассмеялся. Очень горько и печально. – Правительство не лжет. Точнее, так: лжет, и СМИ им подпевают, и, хуже всего, народ тоже. Все верят друг другу – и рождается то общество, которое имеем. На самом деле терроризм пошел на спад, только когда прокатилась волна гражданских войн и этнических конфликтов. Меры безопасности тут ни при чем.

Мы смотрим только на то, что хотим видеть. Верим в то, во что хотим верить.

И данные статистики не в силах нас переубедить. Правительство, корпорации и народ не хотят анализировать графики.

– Факты так беспомощны. В мире столько трагедий, которые никто не освещает. Вот, скажем, ты знаешь, как производятся искусственные мышцы? – Люциус грустно покачал головой. – Это генетически модифицированные киты и дельфины. Морские млекопитающие, перекроенные так, чтобы могли обитать в пресной воде. Их разводят в озере Виктория, затем разделывают, а мясо вывозят, только не в пищу, а на производство. Пружинистые куски красной плоти помещают в биостеплеры. Притом кто помещает! Мальчишки и девчонки на озере Виктория, которые работают за смешные деньги…

– Мышцы настоящих дельфинов!..

Капсулы, в которых мы спускаемся на вражескую территорию, и самолеты с укороченной дистанцией взлета и посадки, которыми нас перекидывали с континента на континент, обволакиваются живым, самым что ни на есть настоящим мясом?

А много ли людей знает, что лубриканты создаются на основе водорослей?

– Однако никто об этом не слышал. Точно так же, как никто не жалуется, что под видом черной икры продается крашеная икра пинагора.

– Но ведь… это же…

– Мы живем в обществе, где можно отследить происхождение составных элементов любого товара, прояви только капельку интереса. В обществе спаймов[19], где записывается пространственный и временной путь всех объектов торговли, будь то информация или вещь. Потребителям, например, очень интересно, безопасно ли произведен «Будвайзер», и с какой фермы привезли корову, которую потом пустили на бургеры для вечеринки. Ничего не стоит проверить, из какого леса вырубили бревна для твоего домика. Из нитей метаистории сплетается бесконечное пространство вещевого водоворота. Но проверяют только происхождение тех вещей, которые любят. А откуда берутся искусственные мышцы в самолетах и строительной технике, без которой невозможна нормальная жизнь, никто поинтересоваться не удосуживается. – Люциус вновь иронично усмехнулся. – Думаю, ты-то знаешь, сколько на свете замалчивают трагедий. Внимание обращают только на маленькую горстку. Человек умеет смотреть только на то, что хочет видеть.

Не поспоришь. Я тоже, за исключением миссий, знаю о событиях в мире только из клиповых каналов CNN. Живу в универсальности «Доминос». В пятнадцати минутах бесплатного превью на стриминговых сервисах.

– То, что отслеживание персональных данных помогает безопасности, – огромная ложь. Наша свобода – нечестная цена за мнимое благо. Мы предпочитаем жить как «никто», потому что презираем нынешнее общество. – С этими словами он отошел от края бездны, на которую меня толкнули, и вздохнул: – Джон заметил, что за домом Люции наблюдает ЦРУ. Как клиент, который пользуется нашей базой ID, он посчитал своей обязанностью сообщить нам. Мы думали, ты охотишься за нами. Нашему товарищу от тебя жестоко досталось.

Один из его людей достал из кармана телефон и ударил по клавиатуре.

В тот же миг меня пронзила жуткая, испепеляющая боль. Против воли из горла вырвался стон, и я рухнул на поверхность бездны.

– Умоляю, прекратите! – с отчаянием на грани безумия крикнула Люция. Люциус бросил на подчиненного взгляд. Разумеется, это оказался тот самый парень, которого я избил, с опухшей от синяков рожей. Он неохотно спрятал телефон обратно в задний карман брюк.

– Болевой девайс, – объяснил Люциус. – Наномашины, которые посылают в нервные окончания жуткий шок. Прости уж: подмешал в «Будвайзер». Удобная штучка. Это нам Джон привез, но его и в армии используют. Как и пурин, оседают в капиллярах и вызывают жуткую боль в местах их скопления, например в пальцах.

Боль исчезла, как по волшебству, но отголоски еще отдавались по всему телу. Я с трудом вдохнул и поднял глаза на Люцию. Она всхлипывала, и у нее потекла подводка.

Плачет за меня, за предателя. Грудь сдавило от эмоций, которые я еле выдерживал.

– Не повезло тебе, что Люция захотела показать мой бар. Наши подозрения подтвердились. Ладно бы ты еще собирался арестовать только меня. Но вот чего мы допустить не могли – так это чтобы вы добрались до библиотеки, и в ваши руки попали бы профили всех американских и европейских приверженцев свободной жизни. Мы этого не допустим и готовы на любые жертвы. Пришлось установить надзор за домом Люции.

– Вы следили за мной?..

– Пришлось. Говорю же: мы любой ценой защитим свободу товарищей.

– Люди, которые так ненавидят корпорации и слежку, что отказались даже от собственных личностей, установили слежку, чтобы защитить свободу…

– Трагическая дилемма.

Оруэлл писал в «Скотном дворе»: «Все животные равны. Но некоторые животные равнее других». Свободные, ради того, чтобы отстоять свободу, следят за теми, кто ни при чем.

– Думаю, Сталин, Гитлер и Пол Пот тоже сокрушались о неразрешимых дилеммах, – сострил я, и меня снова пронзила адская боль.

– Цви, прекратить! – спокойно велел Люциус парню, и тот, к счастью, безоговорочно подчинился. – Цви из-за тебя здорово натерпелся, так что можно понять.

– Преступление и наказание… Интересно, когда вы поплатитесь за грехи, которые накопили во имя свободы?

– Как досадно. Я думаю, так можно сказать про нас обоих. Сам же неспроста прицепился к Люции.

– Что?.. – Люция перевела ошеломленный взгляд на меня и застыла.

Я прекрасно понимал, что этим все кончится. На что только надеялся?

Я вас знаю, мисс Люция Шкроуп. Знаю, что вы встречались с женатым мужчиной. Знаю, в каких кафешках вы с ним обедали. В каких «Старбаксах» пили кофе. Сколько презервативов покупал Джон Пол.

Хотелось кричать. Чтобы парень нажал чертову кнопку на телефоне. Чтобы меня сковало агонией до самых кончиков пальцев. Необязательно именно той самой: главное – болью.

– Он следил за тобой, чтобы схватить Джона. Это американский агент. Немного образованней остальных, но все равно один из них. Хотя тебя он, кажется, покорил.

Я зыркнул на этого Цви. Что же он не запустит пытку? Пусти меня извиваться по полу от боли! Чтобы Люция посмотрела, как я мучаюсь. Но парень, видимо, догадался, о чем я думаю, и глядел на меня как на раненого кролика. Жалко, мол, тратить на тебя энергию. И так неплохо.

Ад у нас вот тут. В голове. Даже боль не нужна.

– Джон у черного входа, – сообщил Люциус, приобнимая Люцию за плечи и мягко подталкивая ее в нужную сторону.

На мгновение она перевела глаза к двери, но тут же снова направила пустой взгляд на меня. То ли колебалась, то ли упрекала – меня так терзало чувство вины, что я не понял.

Мучительные мгновения длились вечность. Взгляд Люции меня убивал. Казалось, ее глаза изрешетили меня. И все равно я не хотел, чтобы она ушла. Вот бы она осталась.

Твой бывший любовник устраивает геноциды. У него на руках больше крови, чем у Сталина. И ведь я, наверное, мог ей об этом сказать. Только я не считал, что имею право.

– Люциус, пожалуйста, пощадите этого человека…

– Терпеть не могу убивать, – ответил тот. Тогда Люция развернулась и скрылась из бара. Я слышал, как отдаляются шаги, и меня душила безумная обида.

Дверь закрылась, шаги стихли, но еще долго Люциус с дружками смотрели на меня, как на гусеницу, распластавшуюся над бездной.

Никто не произнес ни слова. Их гнела тяжесть работы, которую предстояло исполнить. Все – ради свободы. Чтобы противостоять тем, кто пытался ими управлять. И за их убеждения меня сейчас убьют.

– Ты же вроде ненавидишь убивать?

– Так и есть, – с искренней печалью ответил Люциус. Такую же, наверное, испытывали и Гитлер, и Сталин. Даже бывший бригадный генерал и некто Ахмед из Сомали, я так понимаю, сокрушались о смертях. Поэтому грош цена раскаянию этого мужчины. Как и моему перед Люцией. – Поэтому мне очень тяжело.

Тут прямо перед глазами пролетел мотылек. Странные видения настигают человека перед смертью. Трепыхая крылышками, он приземлился мне на разогнутый средний палец. Тот самый, с которого капал феромон.

Люциус заметил мотылька.

– Ищейка… Ах ты!..

Связанными руками я исхитрился прикрыть правое ухо. Левое зажал плечом. Широко раскрыл рот и приготовился.

Грохнуло, и южная стена разлетелась щебнем. По залу прокатилась взрывная волна. Обломки и пыль закрыли людям в помещении обзор, и Люциуса с ребятами вмиг обездвижило. Наверняка у кого-то еще и барабанные перепонки лопнули. Я успел закрыть уши и открыть рот – и то в голове звенело.

На усиленных тренировках на полигоне во всех членов отряда спецрасследований i вбивают правила поведения при вторжении в замкнутое пространство. На отработках мы по очереди делились на команды спецназа, террористов и заложников. Что я запомнил, так это то, что когда в здание вламывается спецназ, лучше не вставать. Лежи себе на полу и жди, когда они закончат работу. Будешь рыпаться – не жалуйся, когда тебе всадят пулю в лоб не враги, а свои же. Потому что в голову они стреляют рефлекторно.

Так что я не смотрел, как ворвались парни, кого они прибили, а кого скрутили. В подобных обстоятельствах от любопытства умирают.

Бар не отличался размерами, так что дело заняло три минуты. Даже пыль не успела осесть.

– Как ты, Клевис? – спросил меня знакомый голос.

Я поднялся и попросил Уильямса развязать руки.

– Да ты весь белый от бетонной крошки! Прям дедок, – заметил товарищ, облаченный в костюм спецназовца, и любезно выбил из меня немного пыли. – А где Люция? Куда делась?

Я выглянул из дыры в стене на ночную Прагу. Каменный лабиринт. Город ста башен.

– Понятия не имею. Ушла.

Я страшно устал. Все чувства притупились, поэтому хотелось болевой встряски. Мне казалось, она бы помогла сбежать от измождения. Я искренне жаждал воздаяния.

Но Уильямс носился со мной как курица с яйцом. Вот только его забота сдалась мне в тот момент меньше всего на свете.

Часть четвертая

1

Горячая точка.

Спутник Национального агентства геопространственной разведки передал изображение высокой четкости с границы бывшей Индии и Пакистана.

Воронки. В земле зияют круги, каждый своего размера в зависимости от мощности боеголовки. Территория большая, тактика незамысловатая. Земля то ли взбитая, то ли полопавшаяся. Воронки от ядерных бомб заполнило водой с гор, и несколько лет спустя тут образовались круглые озера. Вокруг – радиационный ад, в который не может ступить живое существо, и только зелень робко пробивается по краям обнажившейся побуревшей земли. Со временем запах смерти рассеется, и тут раскинется упрямый индийский лес.

Зум. Меняется расстояние между огромными линзами в вакууме, и далекая земля где-то внизу приближается. Больше десяти тысяч метров воздуха дрожит от тепла, аберрация линз искривляет поверхность земного шара. Данные об особенностях каждой линзы записаны в систему, компенсаторная программа их исправляет, и размытое изображение проясняется.

Каналы RGB кодируют по двадцать четыре бита информации на пиксель, и по горной дороге рассыпалась целая горсть зеленых точек – несколько отличающихся из окружающих воронки деревьев. Не естественная зелень, а военная. Зенитки, бронеавтомобили, транспортеры, танки. Генералы, которые нажали на красные кнопки, сбежали от трибунала, приговорившего их к повешению, и скрылись среди верных им войск, а в качестве сувениров прихватили с собой полные пригоршни оружия.

Когда на каждый пиксель приходится пять сантиментов – то есть достигнуто максимальное разрешение, – становится видны лица сваленных горой трупов в той деревне, где расквартировались войска. Тела съежило от огня, скрутило эмбрионами. Там пятьдесят человек, не меньше. На видеотрансляции со спутника от сваленных в кучу трупов до сих пор поднимается дым.

Это убитые люди. Жителей целой деревни изничтожили им подобные.

Есть такое понятие – CEEP. Child enemy encounter possibility[20].

Вот так вот просто. Мы можем напороться на девчушек, у которых даже месячные пока не начались. И придется изрешетить им голову и тощую грудную клетку с выпирающими ребрами, на которой еще ничего не выросло. Трейсабилити, энкаунтербилити, серчебилити. Билити, билити. Поссибилити[21]. В мире слишком много раздражающих возможностей. И поскольку, когда приходится употреблять аббревиатуру CEEP, вероятность того, что мы не ошиблись, составляет сто процентов, «билити» к тому моменту уже стирается. «Билити» – это обманка. Клоунское слово.

У слов не бывает запаха.

У изображений тоже. В том числе со спутника.

Лично меня это раздражает.

Ни с чем не перепутаешь запах горящего жира и скукоживающихся мышц. Вонь кератина, обращающегося в пепел. Запах сгорающего человека. Я его знаю. Не скажу, что очень хорошо, но за годы службы приходилось сталкиваться.

Запах взрывчатки. Коптящих покрышек, которые ополченцы поджигают, чтобы дать знак своим.

Запах поля битвы.

Когда я смотрю на изображения со спутников, в груди закипает неприятное чувство… Отвращение. Но мне отвратительно не от того, что я вижу на экране, а наоборот: от того, что там еще не всё. Прожаренные тела, выпотрошенные органы, лужи крови – картинка в сравнении с реальностью так аккуратно подчищена, что от нее не воротит – и от этого как раз тошнит больше всего. Линзы, бездушно взирающие сверху на трупы, висят в холодном вакууме, и их не касается, какая вонь стоит на земле, и в своем безразличии они уподобляются преступившему все земное, жестокому богу.

А у нас, в конференц-зале штаба в Форт-Брэгге, пахнет ремонтом. Бетоном, усиливающей краской на смоляной основе благоухают свежие мономеры. Химозный запах клейких веществ.

– Эти снимки сделаны разведывательным спутником четыре дня назад, – пояснил человек из Национального контртеррористического центра. – Прокуратура Гаагского суда по иску новоиндийского правительства выдала ордер на арест восьмерых лидеров индийских националистов, которые развернули свою деятельность во внутренних регионах. Их обвиняют в преступлениях против человечности, привлечении детей к военным действиям и геноциде.

В его голосе я слышал все то же самое, что у остальных гражданских федералов: речь странно расходилась с содержанием, которое передавали слова. Он как будто с трудом увязывал друг с другом незнакомые жаргонизмы, смысл которых едва понимал, с реальностью, едва не теряя с ней контакт. Так, по крайней мере, казалось. Может, он не имел в виду ничего такого, но я все же чувствовал за его словами легкомысленное следование громким трендам. «Геноцид», «преступление против человечности» – где-то на подкорке ощущалось, что он не прочувствовал на собственной шкуре, что все это значит. Думаю, то же, что и я, ощущали военные, когда слушали, как вещает о Вьетнаме Макнамара[22].

С поверхностными интонациями, едва ли отражающими суть дела, мужчина из Национального контртеррористического центра красноречиво растолковывал бойцам, собравшимся в Форт-Брэгге, что планируется предпринять:

– «Юджин и Круппс» выступают в Объединенных Индийских Нациях как военный представитель от лица японского правительства, они гарант мира в послевоенной Индии. Американские войска почти не вмешиваются в ситуацию, поэтому можно сказать, что именно они – самая большая военная единица в регионе.

На планшетах перед всеми собравшимися переключился слайд. На фотографии среди тощих взрослых затесались детишки, у которых на шеях висели кажущиеся непропорционально огромными автоматы Калашникова. Ребята беззаботно улыбались фотографу.

– Организация, которая называет себя «Временной армией Республики Хинду-Индия» – это остатки тех, кто устроил там ядерные взрывы. После войны легитимное правительство Индии, назначенное после международной интервенции, взяло курс на секуляризацию общества, однако Хинду-Индия, которая до этого скрывалась в удаленных областях, за последние несколько лет резко увеличила активность. Они нападают на изолированные деревни, вырезают мусульман, насилуют женщин, похищают детей и обращают их в свою веру, а затем воспитывают из них солдат.

На планшетах сменяли друг друга картинки одна страшнее другой. Выложенные в ряд жертвы казней, посыпанные добела известью. Она походила на пшеничную муку, как будто курицу присыпали перед тем, как обвалять в кляре. На дороге между обугленными домами валялись обнаженные женщины. Просто фотографии. Ни запаха, ни звука – картинка, светящаяся на мембранах планшетов.

– Если честно, мы считали, что Индия неплохо справляется после войны. Да, где-то на задворках, как и полагается мелкому культу, копошилась «Временная армия Республики Хинду-Индия», население катастрофически обнищало, но выборы проходили по всем нормам демократии, детская смертность снижалась. А в этом году все полетело к чертям.

– Что за группировка эта Хинду-Индия? – прямо в лоб спросил сидящий за мной Уильямс.

– За этот год они превратились в вооруженную организацию, наиболее широким влиянием пользующуюся у беднейших слоев населения. Появилась как реакция на кризис суверенитета после международной интервенции. После войны несколько лет сидела тихо, изредка устраивала антиправительственные движения где-то в удаленных регионах. Однако мало кто из населения сочувствовал националистам, ответственным за ядерный удар.

– И почему же они вдруг так нарастили влияние? – снова подал голос Уильямс. – Я считал, индусы уже устали от войны.

– Все так считали. Политологи и экономисты выдвигают разные теории, но никто еще не придумал исчерпывающего объяснения такой крупной вспышки индийского национализма. Пока что все гипотезы выглядят натянуто.

– По войне соскучились, ясен хрен, – ухмыльнулся мой приятель. – Вот мы, например, всегда готовы подраться. Правда, Клевис?

Я не ждал, что он приплетет меня, и ответил с тихим вздохом:

– Даже если и правда так думаешь, фильтруй слова перед гражданскими.

Человек из Национального контртеррористического центра попытался вернуть обстановку в конференц-зале в прежнее академическое русло и нарочито громко кашлянул. Улыбаться народ не перестал, но по крайней мере все затихли.

– Когда прибыли наблюдатели от Гааги, они установили, что иск нового индийского правительства вполне обоснован. Все подтвердилось: и преступления против человечности по Римскому статуту, и привлечение детей к военным действиям, и геноцид. Гаага тут же выпустила ордер на арест этих мерзавцев, но армия новоиндийского правительства ничего не смогла предпринять.

– Тут-то в дело и вступаем мы? – ввернул Уильямс, и его собеседник кивнул.

– Вам предстоит схватить троих из восьми лиц, ордер на чей арест выдал международный суд. От лица японского правительства мы схватим повинных в преступлениях против человечности и геноциде и доставим их в Гаагу. Тяжело об этом говорить, но нам предстоит занять весьма деликатную позицию: мы выступаем как представители Японии, а следовательно, в соответствии с Женевской конвенцией, вы будете считаться наемниками и в случае захвата положения конвенции о военнопленных на вас не распространяются. Поэтому, если вас захватит противник…

– «…то мы тут ни при чем, они все сами», да, Фелпс?[23] – весело продолжил за него Уильямс. Обожает он рисковые затеи. Его хлебом не корми, дай оказаться в такой передряге, поэтому он радуется, когда вокруг шеи затягивается петля. Так сказать, прирожденный мазохист.

– Я только одно не пойму. А че мы от япошек-то выступаем? – удивился Леланд.

Мужчина из Национального контртеррористического центра натянуто улыбнулся:

– Потому что Америка не ратифицирует договоренности, связанные с международным судом. Гаага поручила это дело Японии, а нам приходится выступать сторонним исполнителям.

Уильямс взвыл:

– Это, получается, нас уравняли с «Юджин и Круппс»?!

– Да ну на хрен! На хрен! – поддержал его Леланд. Оставшиеся члены моего отряда сошлись во мнении.

– Мы в армию не на подработку нанимались, – возмутился Уильямс.

Тут поднялся полковник Рокуэлл, который до этого сидел в углу и сохранял молчание:

– Спасибо, мистер Эванс. Дальше мы все обсудим на собственном брифинге.

Тем самым он намекнул представителю Национального контртеррористического центра, что пора и честь знать. Эванс сначала замялся, но от Рокуэлла исходила такая мощная военная аура, что мужчина безропотно покинул зал.

Теперь начинается самое главное. Мои парни замолкли. Мне даже подумалось, что это своего рода ритуал. Мы вступили в мир товарищей, которых не смущает присутствие чужаков. Разумеется, Эванса прогнали в том числе и для того, чтобы не слушал секреты, не предназначенные для его ушей, однако в тот же миг, как за ним закрылась дверь, парни, до этого сидевшие вразвалочку, подтянулись, как члены какого-нибудь тайного общества на торжественной церемонии. Если такова эстетика мачизма и фашизма, то, кажется, есть у них нечто общее с магическими и шаманскими. Мы как секта, владеющая общими тайными обрядами.

– Японское правительство выдвинуло такой план по нашей указке. Мы так договорились, – объяснил полковник. – Есть вероятность, что среди тех людей затесался Джон Пол.

Весь мир внезапно наполнился красками.

Джон Пол где-то там, в Индии.

А значит, не исключено, что с ним Люция.

– Судя по всему, план захвата после издания ордера изначально предоставили японскому правительству «Юджин и Круппс». Понятное дело. Это же они отвечают там за все военные миссии. Однако нам сильно не на руку, если Джона Пола схватит «Юджин». Отдадут его в Гаагу – и все, прости-прощай. Джона Пола непременно должны перехватить мы.

Мне показалось, что полковник бросил на меня мимолетный взгляд. Среди всех в зале о грамматике геноцида, про которую говорил Джон Пол, знали только мы с полковником. Как и том, что он сеет хаос по всему миру и почему этого человека непременно надо убить.

Эванс из Национального контртеррористического центра сказал, что причины внезапного роста влияния Хинду-Индии не установлены. Однако мы с полковником все прекрасно понимали. Это все чары, которые плетет тот человек. Флейта гамельнского крысолова, подталкивающая человека к геноциду.

За спиной полковника на экране застыло изображение, подернутое мерцанием. И все же через него проглядывали хорошенько пропеченные тела.

– Значит, мы взялись за это дельце, чтобы Джона не сцапал международный суд? – уточнил Леланд.

Полковник покачал головой:

– «Взялись» – не совсем точное слово. Мы потянули все ниточки, чтобы японское правительство отказалось от услуг «Юджин и Круппс», а вместо этого поручило задание нам.

– Ясно.

– Если б мы подписали Римский статут, все бы прошло намного проще. Но тогда бы пришлось поручать допросы пленных террористов странам, в которых разрешены пытки, а это тоже морока. И, возможно, пришлось бы закрыть тюрьму в Гуантанамо.

– Короче, наша главная цель – убить Джона Пола?

– Не убить. Захватить. Но ни в коем случае не отдавать в Гаагу или правительству Новой Индии.

Решение принято. Да уж, тому гражданскому из Национального контртеррористического центра и правда не стоит такое слышать.

– Вас, как обычно, сбросят. По завершении миссии вернетесь на базу на беспилотнике.

– На каком именно? – уточнил кто-то.

– Вертолет. Хотя поблизости в качестве поддержки будет курсировать «летающая водоросль». Если запросите, сбросит пару бомб.

– CEEP? – спросил, как всегда, Уильямс. Я почувствовал, как все напряглись.

– Разумеется, – недрогнувшим и холодным голосом ответил полковник. – Будут.

– Да, зря спросил, – ухмыльнулся Уильямс.

Я знал. За десять лет нас почти не посылали на миссии с нулевой вероятностью наткнуться на враждебно настроенных детей. Но мы все равно всякий раз спрашивали. Даже Уильямс не мог удержаться. Да и никто другой из парней в зале.

Все-таки по возможности не хочется убивать детей. Даже когда технология подавила наши чувства по этому поводу.

– По нашим данным, несовершеннолетних в группировке около шестидесяти процентов. С завтрашнего дня пойдете к боевым психологам. Работа через неделю. У меня все.

2

Сам ли я желаю их смерти?

Я увидел в прицел человека. Нажал спусковой крючок – и он упал. Как будто деревянный. Следом сразу вылез еще один. С калашниковым наперевес, он отчаянно пытался меня убить. Но я снова спустил курок, и на землю рухнул еще один.

Убивать людей – дело нехитрое. Выполнить задание – намного сложнее. На пути миссии всегда будут вставать преграды, и враги жизни не пожалеют, чтобы нам помешать. Многие бросаются наперерез так, будто хотят об нас убиться. В большинстве сражений, в которые нас забрасывало, жизнь стоит жутко дешево. Намного дешевле стареньких подержанных компьютеров, с которых местные командиры управляют личным составом.

Эти куклы выпрыгивали прямо под прицелы, как будто не знали, что такое укрытие. Пули вылетали из стволов, врывались в детские черепа и в кашу разрывали мозги, которые еще могли так много усвоить. Либо прошивали им животы, оставляя за собой фарш из кишок, печени и почек, и устремлялись дальше, за спину жертв. Некоторые вгрызались в таз и бедра, разрывали артерии толщиной с мизинец, и горячая кровь, которую никто не останавливал, хлестала из плоти.

Дешевые жизни. Пока я их отстреливал, в голове назревали вопросы. Зачем я это делаю? Из инстинкта самосохранения, или меня так настроил психолог?

Я в самом деле по собственной воле желаю им смерти?

– Разумеется, это ваше осознанное решение, тут не может быть сомнений, – улыбнулся психолог в ответ на мой вопрос.

Сразу видно, отвечает на него не в первый раз. Думаю, ему за практику довольно часто приходилось развеивать подобные экзистенциальные сомнения. Психологи давно и слишком тесно дружат с философами, а простые обыватели, в том числе я сам, в основном ждут от приемов в кабинете не столько собственно психологического, сколько междисциплинарного подхода. Мы хотим прояснить отношения между душой и социумом, между душой и реальностью, а не познать собственно душу. От психологов, которые выступают по новостям, мы ждем, чтобы они с потолка разрешили социологические и философские проблемы.

Я задал терзающий меня вопрос в последний день того, что полковник Рокуэлл назвал психподготовкой к миссии, то есть боевой эмоциональной регулировки. Ядерный состав оперативной группы прошел психологическую настройку в кабинете еврейского клинического психолога. На лобные доли мозга накладывался маскинг с помощью нейронных устройств и препаратов направленного действия. Беседы позволяли нивелировать либо заметно снизить ожидаемый уровень шока, а значит, увеличить продуктивность в бою.

Членов отряда спецрасследований заставляют проходить регулировку перед каждым заданием. Чтобы солдаты отправлялись на бой в наилучшей кондиции. Процедура уже стала рутинной частью жизни любого элитного бойца. И все-таки после каждой консультации в душе оседало все больше сомнений и смутного беспокойства.

– Точно не может? – уточнил я.

Психолог уверенно кивнул:

– Да. Хорошо рефлексировать в подростковом возрасте, но не забывайте, что мы живем в реальном мире, который движется по своим законам вне зависимости от того, что вас гложет. – Он ненадолго подпер щеку рукой, будто подбирая слова, и наконец хлопнул в ладоши. – Точно! Представьте себе, что простудились. Мы, врачи, конечно, дадим вам рекомендации и выпишем лекарства. Вы останетесь дома и сосредоточитесь на лечении. И вот простуда ушла. Кто же ее вылечил?

– Фиг знает, – расплывчато протянул я, чтобы доктор не рассмеялся над глупым ответом.

Психолог картинно ткнул мне пальцем в грудь:

– Вы вылечили, мистер Шеперд. Болезнь победил ваш организм. Вы сами решили лечиться, и никто бы не выписал вам рецепт без вашего первоначального импульса. Врач и лекарство всего лишь вам помогли. Люди пользуются для достижения поставленных целей арсеналом инструментов. В их числе маскинг коры головного мозга и психологическая консультация. Ведь вы же решили, что отправитесь на задание еще до того, как пришли ко мне?

В этом он прав. Я уже сделал выбор, и просить не убирать неизбежную в нашем деле боль и травму – это, наверное, даже не капризом попахивает, а перверсией.

– Мы, психологи, просто настраиваем солдат на бой. Чтобы у вас ускорилась реакция, быстрее принимались решения, на которые, при прочих равных на сознательном уровне, мог повлиять моральный шум. Мы устанавливаем в ваш мозг мелкий фильтр. Это я, конечно, метафорически: на самом деле это маска поверх некоторых функциональных модулей лобной доли и эмоциональная регулировка через взаимодействие с боевым психологом.

«Шум». Это правда: моральные терзания в нашей работе чреваты фатальными последствиями. Эмоции начисто замыкают систему оценки приоритетов. А на принятие разумного решения требуется время. Точнее, на разум в вопросе расстановки важнейших ценностей полагаться вообще нельзя. Предположим, что где-то есть существо с совершенным разумом. Так вот даже оно, если начнет принимать во внимание все ситуативные факторы, попросту ничего не решит.

И тем не менее дикому зверю миссию не поручишь. На нашей работе требуется правильно определять, кого требуется убить, кого ранить. Убивать может и зверь, а вот сражаться – только человек. Подавить действия врага не на инстинктах, а по осознанной воле.

– Мысли и действия человека – продукт работы огромных объединений мозговых модулей. При этом он опирается на библиотеку ранее совершенных действий и принятых решений. Совесть функционирует так же. Нейроны соединяются таким образом, чтобы преобладало облегчающее выживание кооперативное и альтруистичное поведение. Совесть представлена в мозге вполне конкретной структурой. Она распределена между орбитофронтальной корой, верхней височной бороздой и миндалевидным телом.

– Значит, модули… – пробормотал я, и психолог улыбнулся, как университетский профессор.

Я и так уже знал, каков человеческий мозг. Как мало веры моему самосознанию.

Впрочем, я ни жестом этого не показал и молча слушал объяснения.

– Да. Эта процедура мало отличается от хорошо вам знакомого маскинга сенсорных чувств. С точки зрения рядового обывателя может показаться очень странно убирать чувство боли, но оставлять ее осознание.

Болевой маскинг. Управление перспективных исследований разработало очень необычную анестезию: солдаты не чувствовали боли, но знали, что где-то болит, – просто их это не останавливало. Секрет же этой жутковатой технологии в том, что за ощущение и осознание боли отвечают разные модули мозга.

– Иными словами, в зависимости от того, какая комбинация модулей подвергаются маскингу, в теории можно не только подавить дискомфорт от ранений, но вообще привить образ действий, сообразный поставленной цели. На современном этапе развития технологий мы пока не составили настолько подробную карту мозга. Но на то, чтобы избавить вас от лишних переживаний, и текущего уровня хватает.

Все то же самое, что мне сказали тогда. Тем летом, в больнице, когда я выбрал для матери смерть.

Всю стену, точно плитка, занимали послойные изображения мозга. Их там висело штук сорок или пятьдесят, поэтому казалось, что кабинет облицевали мраморным узором.

– Получается, у нее нет сознания? – в очередной раз спросил, или даже скорее уточнил я. Очень уж меня тревожил этот вопрос. Уже, конечно, не помню, сколько раз я терзал им врача, но много. Мне потребовалось немало сил, чтобы понять, что я задаю вопрос некорректно. И то я не уверен, что сил в самом деле хватило.

Врач посмотрел на мозаику из изображений на стене и снова задумался, не проронив ни слова. Наконец он сказал так:

– Мистер Шеперд, вы верующий?

– Нет.

– В общем-то, даже если бы верили, все равно пришлось бы объяснять… – Доктор покачал головой. – Раньше в самом деле считали, что сознание либо «есть», либо его «нет». На людей очень сильное впечатление производит иллюзия сна.

– Но мы же в самом деле спим и падаем в обморок.

«И еще умираем», – добавил я, мысленно. Вслух продолжил:

– Получается, есть еще какие-то состояния?

– Да, – подтвердил врач и принялся объяснять, каких успехов добились нейронауки за последние десять лет. Что удалось довольно подробно локализовать различные функции мозга. Что на основании данных о протекающих в голове процессах выделили уже пятьсот семьдесят два модуля.

Современная технология маскинга позволяет воспроизвести этот эксперимент с легкостью, а в прошлом его проводили на добровольцах с пораженным после инсульта зрительным центром. Суть такова: в подопытного бросают мяч – и он от него уклоняется. Пациенты сами считали себя слепыми, и мир для них действительно погрузился во тьму, однако они все равно каким-то образом понимали, что на них что-то летит. Просто не осознавали, что видят неким альтернативным образом.

Зрительные нервы у таких пациентов не повреждены. Несоответствие рождается из того, что зрение состоит из двух компонентов. Один – восприятие цвета, формы и вообще мира. Второй определяет, есть ли в поле видимости какой-либо объект. За обе эти функции отвечает крошечный участок мозга, но осуществляет их раздельно.

Мы видим одним участком мозга, а знаем, что видим, – другим. Под зрением обычно понимают совокупность информации о том, что яблоко, мол, зеленое, а колонна – квадратная, ну и тому подобное. Но есть и еще один компонент, не связанный напрямую с чувством зрения, однако глазные яблоки посылают зрительную информацию и туда.

Вот как все сложно даже на примере всего одной функции. А сколько программ обрабатываются мозгом ежесекундно, и представить сложно. Доктор сказал, что на текущий день обнаружено пятьсот семьдесят две.

– Между сном и бодрствованием также насчитывается около двадцати промежуточных стадий. Сознание, то есть осмысление человеком собственного я, не находится при этом на некоем постоянном уровне. Некоторые модули задействованы, некоторые спят. В отдельных случаях они вообще не реагируют на стимулы. Это легко понять на примере амнезии или спутанной памяти. Еще один пример – алкогольное или наркотическое опьянение. Да вот даже мы с вами сейчас разговариваем, но наше сознание не поддерживается в постоянном… если позволите мне такое слово, качестве. Наше с вами «я» явлено то сильнее, то слабее.

– В каком это смысле?

– Вопрос определений, – ответил врач. – Вся загвоздка в том, что мы понимаем под «я».

Тут как со словом «толпа». Десять тысяч человек – толпа. Тысяча – тоже толпа. А сто? Пятьдесят? Десять? Сколько должно собраться людей, чтобы их так назвать?

Вот об этом и говорил врач. Что «я» и «сознание» – в сущности, вопрос определения. Сколько модулей должно сохраниться, чтобы признать человека «собой»? Сколько образует «сознание»? Общество пока не дало ответа на данный вопрос.

Ряд участков мозга мать утратила, но ряд остался жив. Но вполне ли она теперь та самая «мама»?

Я жаждал ответа, но его не находил.

Так же, как для снятия болевых ощущений, маскинг применяется и для блокировки чувств.

Боевая регулировка эмоций – это анестезия собственной личности. Добровольное ослабление самосознания. Совесть занимает важную часть в механизме обработки информации, то есть в том, что мы понимаем под «собой». Однако эмоциональную часть, не разумную.

– Эмоции оказывают огромное влияние на то, как вы устраняете цели на поле боя.

На дисплее потекла череда изображений: следы катастроф, города, превращенные в центр стычек, голодающие дети – короткие видео о бедствиях со всего мира. Психолог, указывая на них, продолжал:

– Вот, скажем, по телевидению транслируют призыв собрать средства для жертв урагана. А с другой стороны – прямо перед вами истекает кровью человек. Преобладает давление модулей, отвечающих за моральную оценку и эмоциональный ответ. И пусть вам это покажется очевидно, но в подавляющем числе случаев человек эмоциональнее реагирует на ситуацию, которая разворачивается у него перед глазами. Отправить пожертвование – это мера, продиктованная лишь разумом. А вот чувства управляют поведением намного сильнее. По большей части рассудок лишь оправдывает решения, принятые на эмоциях.

– Значит, это не молот рассудка, а эмоции приказывают мне при исполнении размозжить череп ребенка? – попробовал я привести немного радикальный пример.

Но психолог совершенно спокойно кивнул:

– Чувства блокируют рассудок, и с их помощью решение принимается намного быстрее. Только люди не очень любят признавать, что кровожадность – тоже эмоция, наравне с состраданием. Вероятно, потому, что циники кажутся умнее. Однако вас, солдат, совесть мучает беспощадно даже там, где ее не просили. Особенно тех, кто воспитан в американской системе ценностей. И если не заблокировать ее с помощью технологий, вы попросту не сможете отнимать жизни.

– Разве это не то же самое, что промыть мозги?

Думаю, он и на этот вопрос отвечает часто. Психолог и бровью не повел:

– Конечно нет. Всякое лекарство при передозировке становится ядом. Впрочем, даже нет: и без передозировки, просто при неправильном употреблении. Скажем, когда люди подсаживаются на обезболивающие и потом не могут с них слезть.

– То есть вопрос в цели применения?

– Получается, так.

Мы отправляемся на поле боя и без зазрения совести убиваем людей. И для этого не зазорно обратиться к психологу? Такая цель оправдывает средство? Я бы судить не взялся.

Вообще говоря, некоторые мои товарищи считают психологические кабинеты профанацией. Нейронауки забрали задачу по подъему боевого духа солдат у размахивающего кулаками командующего состава и передали в руки психологов. Люди собирают волю в кулак и поступают на службу, но что-то там еще собирать и закалять необходимости нет. Некоторые сослуживцы говорят, что не пошли бы на эту работенку, если б заранее знали про психологов.

Лично я считаю, что консультации, так раздражающие моих коллег, доказывают, что армия заботится о своих работниках. В сравнении с прошлым веком уровень общественного принятия гибели воюющих сограждан за пределами родного государства разительно снизился – во всяком случае, что касается передовых капиталистических стран. Люди словно забыли о простой истине: на войне гибнут люди. Поэтому с таким скрипом соглашались, чтобы где-то отдавали жизни «свои». Теперь солдат – ценный ресурс для военной машины. Зарплата, тренировки. В войсках концентрируются передовые технологии. Ни одна армия не может себе позволить много столь дорогостоящих элементов. Чтобы компенсировать кадровый голод, попробовали вложиться в роботы-беспилотники, однако проект не оправдал себя, и пробные образцы выстроились стронными колоннами на кладбище технологий. Лишь горстка переживших эксперимент машин удостоилась чести отнять человеческую жизнь на настоящем поле сражения. Как это ни иронично, но с прогрессом исследований мозга все ощутимее урезали финансирование проектов искусственного интеллекта. Ученые давно отказались от идеи воспроизвести с помощью компьютера деликатность… а точнее говоря, избыточность живого мозга. До сих пор слишком многое на войне подвластно только человеку.

Когда солдаты регулярной армии поднялись в цене, правительство, естественно, пустилось на всевозможные меры, чтобы бойцы не попали в загребущие лапы частных корпораций. Во всех странах, тратящих значительные ресурсы на оборону, стали появляться постановления, запрещающие солдату в течение нескольких лет после оставления службы переходить в ЧВК. Когда стало понятно, что перекупать людей прямо из армии больше не получается, наемники тоже выросли в цене.

В общем, солдат – всегда ценная единица что в государственной армии, что в частном предприятии. И чтобы ценное «оборудование» не ломалось, его нужно качественно обслуживать. В Америке ментальным здоровьем служащих озаботились еще в прошлом столетии. Начиная с реабилитации ветеранов Вьетнама и Войны в заливе. В кино постоянно показывают бывших солдат, которые мечутся во сне от кошмаров. Чем больше росло число бойцов с психологической травмой, тем острее становится вопрос о том, как с этим справиться.

Вот только я проходил вовсе не ту терапию, что адаптирует бойца после мощного опыта, перенесенного на войне. Цель моей консультации – облегчить пока что не состоявшееся убийство и настроить психику на нужный лад.

– В общем, мистер Шеперд, я делаю вам что-то вроде прививки. От вас на поле боя нужна стопроцентная отдача, и мы просто снижаем риск психологической травмы. Скажем, когда вы отправляетесь в неблагополучный с эпидемиологической точки зрения регион, вы обязательно ставите себе прививку. Мы с вами проводим профилактическую меру перед визитом в страну, зараженную войной. Конечно, никаких уколов. У вас, в конце концов, уже выработан иммунитет.

Насчет меня психолог явно заблуждается. Он считает меня таким же идиотом, как те коллеги, которые не признают эмоциональную регулировку чем-то важным.

Он неправ. Я не из брутальных мачо. Боюсь, даже наоборот: в сравнении с моими парнями я хрупковат. Вот я стреляю – и человек падает. На поле боя промедление значит смерть. Но разве я могу взвалить на себя ответственность за жизни, отнятые у врагов? Достаточно ли сильно я в этот момент «явлен», чтобы брать на себя такую ношу?

Я не хочу бежать от вины. И боюсь я вовсе не ее, а наоборот: что я недостоин права на ответственность. Боюсь страшной правды: а вдруг весь мой грех – выдумка?

На поле боя по соседству со смертью я четко осознаю, что сам еще жив. Так четко, как нигде. Пьянею от возбуждения, подсаживаюсь на адреналин, и мне плевать на косые взгляды. Я забираю жизни, чтобы выжить самому. Ради собственного существования готов пройтись по чужим головам. И именно для полноты жизни я оказался здесь, на войне.

Но что, если это не моя жажда крови? Что, если это просто консультация у психолога-еврея в сочетании с несколькими химическими препаратами дает такой эффект на мозг? А воля к жизни – настоящая? Вот он я, живой. Но что, если вся моя радость – фальшивка?

Консультации самим фактом существования грозили моему резон д’этр[24].

Где-то в районе желудка копилось странное, почти не поддающееся описанию недовольство.

Верю ли я в свои мотивы? Я сражаюсь не во имя всеобщего блага, не ради любимой семьи, даже не ради денег. Я просто живу на войне, в ее яркой реальности. Уверен, у зверей, которыми управляет чистый инстинкт, подобных извращений не бывает. Такие отклонения имманентны человеку, просто в войсках получается прикрыть правду за патриотизмом и духом товарищества.

Но если жажда крови надуманная или вообще не моя, то вины не остается. Получается, что грех, который я беру на себя, чтобы ощутить сполна вкус в жизни, на самом деле мне не принадлежит. А значит… что и полнота существования – тоже самая банальная ложь.

Я хочу, чтобы кто-нибудь сказал: ты убил.

Кто-нибудь другой, не психолог. Чтобы мне сказали, что я в самом деле виновен, что я, лично я захотел живому человеку смерти. Чувства обострились в бою. Среди града пуль я беззвучно кричу о том, что жив. Пусть кто-нибудь подтвердит, что все это мне не кажется.

Видимо, психолог проглядел, что именно тревожит пациента. Еще до начала консультации мне на лоб нацепили листок и в каком-то приближении считали состояние мозга. Нейронауки продвинулись так далеко, что уже определили пятьсот семьдесят два модуля мозга, однако мысли читать пока не научились. И тем не менее можно прочитать состояние мозга и многое по нему понять.

Программа психологической поддержки считывает данные и в реальном времени составляет модель пациента, а психологу передает рекомендации по специальному кафу. Я видел, он время от времени дотрагивается до уха, чтобы поправить приемник.

И тогда специалист задает вопросы. Понятия не имею, какую роль они играют в боевой регулировке эмоций. Не знаю, какие выводы психолог делает из моих ответов. Не знаю, какое воздействие его слова оказывают на мои эмоции и рассудок.

Видимо, сознание меняется от его слов незаметно для меня самого. Пока я задумываюсь, движет ли мной собственная воля, мне никак не отследить изменений.

– Ну как? Теперь способны убить ребенка? – спокойно спросил психолог.

Я честно ответил:

– Мне кажется, да.

Психический инженер настроил нам все эмоции, скрыл под масками все лишние ощущения, мы пропили медикаменты, стимулирующие координацию движений в команде. Прогнали операцию в дополненной реальности, составили прогнозы, утвердили план. Закончили подготовку, и накануне отправки в Индию я, стоя перед зеркалом, уколол палец иглой.

Больно. Я знал, что больно.

Но боли не чувствовал.

3

В день, когда в Сараево взорвалась ядерная бомба, мир изменился.

Миф о Хиросиме уже возвестил начало конца. Вот в каком смысле: военные по всему миру в одночасье, сами того не заметив, осознали один факт – можно не таиться. Иными словами, ядерное оружие применимо.

Во времена холодной войны атом символизировал апокалипсис. Ведь если бы Штаты и Советы выстрелили друг по другу ракетами, облако радиации накрыло бы всю планету, погружая ее в вечную зиму, и человечество бы вымерло. Поэтому никто не смел развязать ядерную войну, и ничего не произошло. Все верили, что атом уничтожит жизнь.

Однако Сараево похоронило этот миф навсегда.

Умерло очень много людей. Однако военные увидели, что взрыв хорошо организован. Он унес много жизней, но в контролируемых пределах. Когда генералы и политики собрались у воронки, оставшийся от взрыва самодельной бомбы, они убедились, что использовать подобное можно.

Поэтому взрывы в Индии и Пакистане уже не привлекли такого пристального внимания мировой общественности. Хотя, конечно, люди напугались, и все считали, что произошло непоправимое.

Но конца не случилось, не случилось и какого-то начала.

Потому что все решилось уже в Сараево.

Мир привык к колоссальным жертвам.

Я почувствовал запах.

Звериную вонь, от которой хотелось закашляться. Подумалось сразу, что здесь и человек – один из зверей. В Индии пахло. Нищетой, священными коровами, бродячей псиной, экскрементами, мочой. Пряностями, которые использовали местные кухарки. Пахло мужчинами, женщинами.

И, конечно, раз пахла жизнь, то не меньше разило и смертью.

База пропиталась всей этой гремучей смесью.

Мы приземлились в Мумбаи прежде ценного груза и теперь ждали, когда прибудут наши контейнеры. В пригородах уже стояли среди палящей жары всякие вспомогательные материалы и припасы «Юджин и Круппс», только и ждали, когда их откроют.

Я уже привык к жаре и влажности. Мы пока думали в лагере над нюансами операции и молча ждали рапорта лазутчика. Как только он с нами свяжется, мы спустимся в коконах на оговоренном месте сбора, а после захвата целей вертолет перекинет нас до близлежащей базы. Там мы перегруппируемся и поездом доставим пленников в Мумбаи.

План казался вполне стройным.

Мы выходили в город, который когда-то звался Бомбеем, и любовались видами. Нью-Дели и Калькутта утонули в огненных шарах термоядерной реакции, и их остатки покоились на дне воронок. Мумбаи чудом выжил, и в него со всей Индии стеклись беженцы. «Юджин и Круппс», ООН и всевозможные НПО открыли представительства именно тут. Здесь когда-то была сосредоточена индийская компьютерная промышленность.

Во время прогулок я то и дело натыкался на стоящих столбом бойцов в жилетах «Юджин и Круппс». Тут и там попадались списанные из американской армии «Страйкеры», которые застревали на дорогах из-за вяло плетущихся священных коров. К ним прислонялись вооруженные винтовками солдаты в разгрузочных жилетах фирмы «Блэк Хоук» с вышитым логотипом «E»[25]. Некоторые из них с мрачным видом курили сигареты, припрятанные в одном из многочисленных карманов, закрепленных липучкой на разгрузочном жилете. Кто-то из этих живых столбов – видимо, в шутку – обклеил броневик стикерами с Ганешей. Розовый бог-слон смотрелся на оливковом камуфляже «Страйкера» китчевато.

В Мумбаи изображения богов продавались на каждом углу. Наклейки, фигурки, ремешки для телефонов – в общем, все что угодно. Шива, Ганеша, Хануман и так далее. Вариаций огромное количество. Думаю, если перемножить виды товаров и количество богов, получится колоссальное число.

Наемники «Юджин и Круппс» попадались очень часто.

Прямо даже казалось, что их выставили чуть ли не на каждом перекрестке. Того и гляди окажется, что они заполонили город плотнее полиции. Часовые отличались разнообразием экипировки: кто-то, как полагается, носил полноценные шлемы, кто-то обходился касками, кто-то вообще стоял с непокрытой головой. Ружья, похоже, им тоже предоставили подбирать самостоятельно: никакой системы. Я даже видел щеголя с кольтовским револьвером сильно не по эпохе. Очень нарядный Single Action Army. Владелец антикварного экземпляра, седоволосый мужик, смерил нас пристальным взглядом. Видимо, опознал коллег по выправке.

А вот парни на «Страйкере», наоборот, экипировались явно по одному образцу, притом почти на уровне государственной армии. Могу предположить, что это тот самый отдел планирования спецопераций, о котором говорила на собрании в Пентагоне миссис Эрика Сейлз.

«Юджин и Круппс» не единственные занимаются возрождением Индии. Например, тюрьмой, в которой содержатся военные преступники, распоряжается нидерландский фонд «Паноптикон». За все инженерные работы традиционно отвечает «Халлибертон».

«Юджин и Круппс» на первый взгляд могут тоже показаться европейской организацией, но где-то семьдесят процентов их акций на самом деле принадлежит американским корпорациям. И в руководстве много американцев. Вроде бы даже кто-то из наших сенаторов.

Короче говоря, поскольку Америке из-за проблем с правами человека не нравится Римский статут, на первый взгляд кажется, что она в восстановлении Индии деятельного участия не принимает. Однако в реальности все равно дергает здесь за ниточки через подсадную утку. Не вводит войска, зато засылает свои ЧВК. «Юджин и Круппс» заняли нишу полиции по заказу Комитета восстановления Индии, который возглавляла Япония, но, по сути, за дело взялись американские корпорации.

Связано ли такое обилие наемников на улицах с мерами против Хинду-Индии? Если да, то логично предположить, что противник у нас на этот раз серьезный.

Индийский национализм. Закон еще до войны запрещал дискриминацию по кастовой системе. Такие обычаи, впрочем, не изживают себя по щелчку пальцев. Дискриминация лежит в основе истории. Притом не только в Индии: люди по всему земному шару рождаются с этой идеологической предрасположенностью, можно даже сказать, что она – тайный сообщник как нашего мозга, так и исторического процесса. Пережитки Хинду-Индии – лишь его часть.

На берегу реки мы обнаружили здоровенный квартал бараков. С нашей высоты открывался вид на ряды оцинкованных крыш, обступивших воду, как стенки – кровеносный сосуд. Там жили те, кто на реке работал, – каста прачек. Внутри неприкасаемых люди делятся на касты помельче по профессиям. Тот, кто родится в семье уборщиков, всю жизнь проведет за этим делом. Почти невозможно получить другую работу.

Америка потому и не вмешивалась открыто в индийские дела, чтобы не касаться вопиющего нарушения человеческих прав. Если честно, то и Европа с Сингапуром, напрямую замешанные в мирном процессе, предпочитали закрывать на касты глаза.

Нам с Леландом поручили финальный этап миссии, так что мы пошли взглянуть на железную дорогу, по которой собирались возвращаться к правительству Новой Индии. Взобрались на холм, с которого открывался вид на рельсы из Мумбаи, и увидели, что поезда даже не думают сбрасывать скорость, когда въезжают в плотную застройку. Леланд с изумлением провожал глазами стариков, которые как ни в чем не бывало шныряли через пути. Со спокойствием отчаявшихся самоубийц они шли практически впритирку к несущимся составам. И не только старики. Дети, беременные женщины – самые разные люди спали, ели, занимались своими делами прямо под боком железной дороги.

– Поезд – чисто Моисей, раздвигающий воды в море бараков, – заметил Леланд, не спуская глаз с пейзажа. Местные строили халупы из чего ни попадя – оцинкованных листов, картонных коробок, сена, фанеры и даже газет. Выглядело это как город-крепость в Коулуне[26], только плоский.

Нищие и сироты облепили те немногие железные дороги, что пережили войну, как холестериновые бляшки. Они также блокировали поездной кровоток бесконечными авариями. А как без них, когда народ снует туда-сюда по путям и справляет нужду на рельсы? Многих давило, когда они присаживались над железнодорожным полотном. Несмотря на все потуги властей, беженцы рано или поздно все равно сбивались вокруг железнодорожной артерии.

И все-таки положение улучшалось. Пока от лица ООН не вмешалась организация «Миллениум», Индия билась в чистейшем хаосе. Никто даже не пытался восстанавливать разрушенные производства, а почти все ученые, которыми страна так гордилась раньше, погибли во время войны. До вмешательства «Миллениума» тут наступило что-то вроде «Безумного Макса», только в зеленых тонах.

В дополненной реальности мне прилетело письмо. В теме значилось, что груз под национальным номенклатурным номером XXXXXX прибыл. Это от глобальной системы боевого снабжения. Все как с «Федексом»[27]: в любой момент можно отследить, какую границу пересекли и по какому морю плывут наши цацки.

Я предложил Леланду возвращаться. Обмундирование ждало нас среди контейнеров.

Склад располагался сбоку от взлетно-посадочной полосы мумбайского аэропорта. Там постоянно толкалась куча народу, как в выставочных залах «Икеи». Мы верифицировались на въезде, и нам распечатали схему расположения наших контейнеров. Оставалось только найти груз, чем мы и занялись, медленно продвигаясь на грузовике по складу.

Все вокруг будто полнилось невидимыми человечками, которые звали хозяев тонкими, точно птичьими, голосками. Это пищали по мере приближения к ним промаркированные контейнеры. Я слышал, многие грузы так и остались лежать на огромном складе. Чтобы облегчить тягомотный процесс, с полгода назад ввели голосовые подсказки.

Уильямс одной рукой крутил руль, со второй на манер «Сникерса» жевал FSR.

– Если нас в ближайшее время не отправят на миссию, я на них разжирею.

FSR – это First Strike Ration[28], сухой паек, разработанный для парней, десантировавших на вражеский берег, то есть в первую очередь на морскую пехоту. Их разработали в Нейтике[29] – компактные, калорийные, богатые белками. Поэтому есть их полагается строго на заданиях. Если лопать их брикеты вместо сладостей, глазом моргнуть не успеешь, как заработаешь ожирение.

Пока мы тащились, Уильямс спросил:

– Ты ж говорил с Джоном Полом?

Вот это внезапная перемена темы. Я бросил на него настороженный взгляд:

– С чего ты решил?

– Чуйка, – честно ответил Уильямс. – Ты с того самого вечера в Праге сам не свой.

Я и рассказал. Про то, как Джон Пол и Управление перспективных исследовательских проектов изобрели голос сирены, манящий народы в бездны ненависти и хаоса.

– Верится с трудом, – прочавкал Уильямс, уплетая остатки пайка и выкидывая обертку в окно. – На убийственную шутку похоже.

– На что?

– Англичане во время Второй мировой изобрели вербальное оружие, которое держало в страхе всех немцев. Когда эту шутку перевели на немецкий, то всякий, кто ее слышал, умирал от смеха.

Я вздохнул. Уильямс гениально умеет, не моргнув глазом, свести до шутки даже самый серьезный разговор.

– Ты мне «Монти Пайтона» пересказываешь?

– Как ты догадался?

– Кто еще придумает такую идиотскую историю?

Уильямс пожал плечами и как ни в чем не бывало продолжил разговор, крутя и тыкая пальцем по сторонам:

– Короче, люди как лемминги?

– Можно и так сказать, – ответил я, не сводя глаз с леса из контейнеров. – Как я понял, эти слова заразны, и когда мозг «заражается» ими, в людях спонтанно просыпается желание убивать.

Уильямс картинно указал на меня:

– Лови интересный факт. Ты знал, что групповое самоубийство леммингов – такой же миф, как и твои названия снега у эскимосов?

– Чего?..

– Это все пошло из диснеевской документалки, насколько я знаю. Там толпа леммингов ныряет в реку, но кадры почти стопроцентно постановочные. В той местности, которую показали в фильме, лемминги вообще не водятся. Их купили у инуитов и как-то так хитро засняли – типа они в воду падают.

Вот не думал, что услышу что-то подобное от Уильямса… С другой стороны, он такие слухи обожал.

– То есть они не убиваются массово, когда еды не хватает?

– Нам хочется верить, что первый принцип эволюции – сохранение вида, но, строго говоря, это не так. Самый приспособленный к жизни выживает, распространяет свои гены, и постепенно вся популяция меняется. То есть, получается, эволюцией движет, наоборот, удачная адаптация отдельных особей. А инстинкт убивать себя во имя вида для индивидуальной особи невыгоден. Не верится, что такой признак закрепится.

Я задумался. Выходит, «грамматика геноцида» появилась вовсе не в ходе эволюции хомо сапиенс? Меня поразили безумные идеи Джона Пола, но что, если он просто натянул факты на свою теорию? Я попытался парировать Уильямсу:

– Если он скормил мне утку, то какую-то очень неправдоподобную. Мог бы состряпать что-нибудь поубедительнее.

– А может, за его бреднями скрываются какие-то еще более кошмарные махинации?

Нет, тоже глупости. Как если бы кто-нибудь убил подружку в приступе ревности и попытался всех убедить, что ему приказали так поступить инопланетяне. Сомневаюсь, что Джон Пол хочет снять с себя ответственность за содеянное, настаивая на собственном сумасшествии.

– Хотя ладно. Не знаю, как он это делает, но ведь он правда устроил по всему миру цепочку геноцидов. Пора его уже поймать и закрыть эту историю, – с чувством воскликнул Уильямс, и я невольно отвел взгляд.

Мне не то чтобы охота ловить или убивать Джона Пола. Просто если есть он – то где-то там же и Люция Шкроуп.

Я к ней привязан.

Хочу увидеться еще раз.

Хочу услышать, что она меня простила.

Бог умер. Бог умер. Ну и черт с ним.

Лишь бы только меня простила Люция.

Но, разумеется, я не мог и намекнуть на то, что мною движет столь ребяческий мотив, потому прикидывался, что поглощен поиском нужных контейнеров. Как раз и писк очень удачно раздался. Уильямс свернул на звук.

4

– Водоросль – экипажу. Скоро прибываем. Готовьтесь нырять, – передал пилот бойцам в грузовом отсеке. Мы и так готовились.

Нас несла сквозь воздух конструкция, по всем параметрам не приспособленная для плавной аэродинамики. Черная тонкая доска, которая отличалась от настоящей водоросли всего двумя деталями: длиной больше ста метров и реактивными двигателями по обеим сторонам.

С орбиты наш агрегат наверняка смотрелся как монолит, бороздящий облака. Может, он и относился к «летающим крыльям»[30], но даже для них был слишком вытянутым.

В брюхе этот извращенский бомбардировщик – хотя хрен пойми еще, где у него брюхо, – вместо бомб вез коконы вторжения. Фюзеляж обволакивала система мелких эластичных закрылков, которые регулировали плавность полета, и мы скользили над индийской землей, в которой разверзлись огромные дыры.

Мы хлопотали перед спуском в грузовом отсеке. Проверяли целую кучу мелочей. Прежде всего систему приземления капсулы. Если даст сбой она, мы разобьемся.

Когда с коконами покончили, прибежали медики. Мне в нос вставили инжектор.

– Это капли дружбы, Клевис! – рассмеялся Уильямс, потирая только что освободившиеся ноздри. – Знай, я тебя только что резко полюбил!

Смеется, видимо, потому что ясно учуял исходящий от меня запах беспокойства. Вот и включил клоуна, чтобы отвлечь от мрачных мыслей. Впрочем, меня тут же стали грызть сомнения метафизического характера: а что, если такая интерпретация поведения Уильямса – тоже результат действия гормона, отвечающего за взаимовыручку внутри команды? Что, если ощущение, будто товарищи тебя не бросят, – всего лишь сигналы зеркальных нейронов, которые искусственно настроили перед операцией? Я мотнул головой. Что за подростковые переживания на меня напали?

Медики вытащили инжектор. Следом как ответная реакция организма на вторжение потекли сопли.

Почти все медицинские сотрудники в отделении спецрасследований – боевые медики. Даже психолог, который меня настраивал перед миссией. Как и всякий крупный рынок, военная индустрия по мере роста стала разделяться на ячейки помельче. Какие-то компании заведовали обслуживанием, хранением и арендой оружия, какие-то вели спутники, кто-то специализировался на разведке. Даже в сфере логистики одни сосредотачивались на воде, другие – на продовольствии.

Война – гигантская индустрия, а собственно сражения – всего лишь ее маленькая часть. Воевать невозможно без оружия, без провизии тоже долго не протянешь. Без разведки даже не начнешь бой. Так что когда ЧВК разделились на завязанные друг на друге мелкие отрасли и встроились в будничный экономический поток, правительства «Большой девятки» перестали бояться, будто частные милитаризированные компании представляют для них угрозу. В этом государственная армия похожа на частную: без поддержки сопутствующих предприятий тоже долго не протянет.

– Держи дополненную реальность.

Уильямс протянул мне жидкость для формовки нанослоя. Линзы во время боя так и норовят вылететь, так что мы заливали в глаза особый нанодисплей. Чтобы экран не попал за пределы глаза, я предварительно намазал кожу кремом, а потом уже капнул на радужку. Молекулы нанодисплея распределялись ровным слоем по всей роговице и затвердевали на ней тонкой пленкой. Крем выступал как изолятор, поэтому та часть жидкости, что проливалась мимо, не образовывала нанослой на коже. – Экипажу – проверить дополненную реальность!

Но не успел я договорить, как парни уже сами подключились к базе и просмотрели на дисплеях тестовый паттерн.

– Проблем не выявлено, – объявил Уильямс, не стирая с лица белый крем. – Вообще, давно уже думаю, что тестовый прогон – это такой наркотрип.

С этими словами он распахнул глаза, перед которыми сеть рисовала проверочное изображение, и никто со стороны бы не определил, куда Уильямс направил взгляд: тот просто беспокойно блуждал по палубе, а мой товарищ лыбился, как будто проглотил пилюлю.

– Необязательно так таращиться, от этого картинка не изменится, – заметил я, и у меня тоже перед глазами понеслось изображение. По грузовому отсеку на фоне молчаливого возбуждения бойцов перед высадкой растекались графики и строчки теста производительности. Дополненная реальность накладывалась на действительную.

– На панду похож. Сотри крем. – Я бросил Уильямсу полотенце.

Тот пробухтел, что у панд черные круги на белой морде, а не наоборот, но рожу при этом вытер.

Остались последние штрихи. Я под завязку обвесил разгрузочный жилет компании BHI всевозможными кармашками. Настолько, что тело между ними почти и не проглядывало. На то, чтобы проверить одно за другим каждое отделение, ушло довольно много времени.

– Начальник, давай живее. Народ уже по гробам расселся, – поторопил меня Уильямс.

Я все равно продолжил тщательную проверку и не залез в матово-черный кокон, пока не убедился, что все в порядке.

Пришел провожатый и закрыл крышки капсул.

Свет померк.

Коконы подняли. Они чуть задрожали, потом послышался щелчок фиксации. Я закрыл глаза, прислушался к кряхтению сервопривода. От низких частот тело напряглось. Я сжимал и разжимал кулаки. Затем – мощная встряска, и кокон застыл. Нас погрузили в пусковой отсек.

Вновь раздался механический скрип, а затем я услышал сквозь оболочку ветер, похожий на треск разрываемой ткани. Он становился все громче: брюхо «водоросли» раскрывалось.

– Первым летишь, Егерь-1. С богом!

И в тот же миг меня запулили вниз.

Знакомое чувство свободного падения.

Режим направленного полета.

Только в отличие от Восточной Европы, на сей раз тормозной парашют не раскрывался до самого последнего. В тот раз мы десантировали довольно далеко от вражеской базы, на сей же раз врывались к ним в строй без предварительных ласк. Если бы позволили себе такую же роскошь, как в Европе, нас бы еще на подлете изрешетили из калашей и РПГ.

В общем, парашюты не раскрывали до последнего, а потому весь не поглощенный ими импульс примут на себя внутренние системы и щупы, которые вырастут из боков капсулы. В тот же миг, когда раскрылся купол тормозной системы, мышечная масса… впрочем, о чем я, это же настоящие мышцы – высунула четыре посадочных щупа, на которые кокон крепко встал сразу по приземлении. Немного похоже, как если бы гигант, а точнее, его нижняя половина приземлилась откуда-то с большой высоты. Мне доводилось видеть высадку товарищей на тренировках, и когда я видел эти мышечные ноги, аж голова начинала кружиться от органического или даже скорее телесного ужаса. Они чем-то напоминали человека, приземлившегося на широко расставленные ноги с пружинящими коленями.

Прямо перед приземлением запустились три пулемета, установленных в районе искусственных «бедер»: они зачищают место для безопасной высадки. От бесперебойного стрекота все внутри кокона вибрировало. Я подключил капсулу к дополненной реальности, и на экран вывело число израсходованных патронов. Наружная камера передала изображение трех или четырех разорванных в клочья трупов.

Меня тряхнуло. Большую часть перегрузки поглотили компенсаторные механизмы. А в следующий миг капсула раскрылась, как банановая кожура, и от нее отделился беспилотник, конструктивно предназначенный для установления контроля над улицами.

– Егерь-1, есть контакт, – рапортовал я от своего позывного и спрятался в ближайшем здании. Вскоре приземлились остальные семеро, все в радиусе пятнадцати метров от моей капсулы. Почти сразу коконы начали разлагаться. На вражеской территории в них включался режим самоуничтожения. Электронную начинку разъедало кислотами, а искусственные мышцы, направлявшие капсулу в воздухе, изничтожали ферменты, которые до того поддерживали их работу.

Я выглянул из укрытия и убедился, что кокон, стоящий среди поверженных пулеметами врагов, и сам мертв.

Мелкий дрон, отделившийся от разлагающейся капсулы, автономно летал в зоне исполнения миссии, собирал информацию о боевой обстановке и служил ретранслятором наших переговоров. Мы собирались ворваться в нужное нам здание с четырех направлений еще до того, как неприятель придет в себя, и эффективно перестрелять всех детишек, прижимающих автоматы к тощим тельцам. Снаружи раздался визг, будто от бензопилы, а вслед за ним – тающие вопли. С четырех сторон от здания реяли беспилотники, похожие на перевернутые салатницы, а пулеметы поглощали любое сопротивление, которое пытались оказать местные.

Мы мгновенно пристреливали овечек, притаившихся в лобби. С самого начала даже не пытались целиться им в руки и ноги. Детей, которые здесь оказались, надо убить. От взрослых хотя бы представляешь, что ждать. А страшнее всего – бесстрашные детишки, которые не понимают, когда надо отступить.

В здании дети кишмя кишели. Приближенная гвардия. Все до единого, и мальчишки, и девчонки, сжимали автоматы и пытались огрызаться. Мы с Уильямсом, пробираясь по полуразрушенному коридору, одну за другой отстреливали низко расположенные головки и наконец добрались до лестницы.

В современной армии эффективнее не убивать, а ранить противника. Раненого товарища с поля боя уносят по крайней мере два человека, а то и больше, и они в этот момент слишком заняты, чтобы оказывать сопротивление. Но на войне, в которой жизнь стоит настолько дешево, как здесь, никто даже не пытался друг другу помогать. Поэтому безопаснее всего – отстреливать их на месте. Здесь военачальники, чтобы подчинить детей, часто пичкают их всякой дрянью. Или, скажем, дают лазейку из постылой реальности, поджигая листья особых растений. Когда ребенок в таком состоянии, отстреленные конечности его не остановят. Кое-кто из них даже не реагирует, если всадить им пулю в живот или грудь.

Вот поэтому я и пришел к выводу, что их остается только убивать. И, не прекращая методично отстреливать малышню, продвигаться дальше. Если уж на то пошло, у нас самих в мозгу наномашины, которые блокируют боль. Даже если бы нас с Уильямсом вдруг подстрелили, мы бы ничего не почувствовали. Только знали бы, что больно.

Значит, и врагам остается разве что отстреливать нам головы.

Меня пробрал озноб. Если бы вдруг довелось драться с товарищами, пришлось бы всаживать в них пулю за пулей, а потом еще и проверять, что они мертвы. Мы тоже как те самые дети.

В дополненной реальности прилетела весточка, что к зданию со всех сторон стекаются бронемобили и грузовики. Они, конечно, не осмелятся палить по штабу командования. Какие бы грозные пушки ни стояли у них на вооружении, врагам все равно придется заходить в отель лично.

Враги, вопя ангельскими детскими голосочками, безуспешно пытались остановить нашу команду. В коридор выскочила голая девчушка, у которой еще и грудь-то не успела вырасти – видимо, прямо из койки какого-то офицера. У нее на шее тоже болтался калашников, и она открыла очередь, даже не поднимая автомат, чтобы прицелиться. Я хладнокровно выстрелил по нагому телу, и плоскую грудь пробило в нескольких местах, а потом девочка упала. Я заглянул в номер, из которого она выскочила, и увидел офицера, который судорожно натягивал штаны. Пристрелил и его тоже.

Я достиг предела совершенства. В каком смысле? Просто я пристрелил девчонку без колебаний. Каждый, кто скажет, что это никакое не достижение и в противном случае мне самому грозила смерть, просто недооценивает силу эмоций и моральных установок. Никогда не знаешь, когда они заискрят и заблокируют принятие решения. Даже у солдата с безукоризненной выучкой. Конечно, по большей части мы и так стреляли в овечек недрогнувшей рукой. Но никогда – в ста процентах случаев. Не те из нас, кто вырос в Америке и нагрузил совесть нормальным образованием.

Люди периодически ставят любовь и моральные принципы выше собственной жизни – мы странные создания. Умеем губить себя из альтруистических побуждений. Поэтому никогда не стоит недооценивать силу морали. Тем более что Люция сказала: это свойство обусловлено эволюционной необходимостью и потому пустило глубокие корни в человеческом мозге. Уверен, много солдат боится, что с ними случится приступ угрызений совести. Что их против воли захлестнет эмоциями.

Вот для этого и нужна боевая регулировка. Чтобы избежать последствий крайнего случая. То есть смерти. От нее не восстанавливаются. Поэтому мы научились на всякий пожарный убирать обузу из чувств и этических убеждений хотя бы на праздничное раздолье – на войну, отделенную от нормальной жизни общества.

Психологическая консультация и химическое воздействие принесли идеальные плоды.

В дополненной реальности подсвечивалось местоположение целей. Они на этом этаже. Парни уже захватили все лестницы. Цели заперты, как в консервной банке.

Тут пуля чиркнула щеку. Я, зная, что мне больно, бросился ничком на пол, а Уильямс выпустил в окно, из которого по мне прилетело, короткую очередь. Если бы не полное подавление болевых ощущений от маскинга, едва ли я бы среагировал именно так. Я знал, что больно, но не чувствовал этого. Подстрелил меня снайпер из четырехэтажного дома на приличном удалении от нас. Метрах в пяти от моего укрытия валялась девчонка с раффлезией вместо затылка. Свои же пристрелили по ошибке.

– Чего делать будем? Дальше – никак. Разве что ползком под окнами, – кисло прокомментировал Уильямс.

Я вызвал по боевому каналу Леланда:

– Блу-бой, вы с противоположной стороны коридора на этаже с целями?

– Так точно, Егерь. Но нам тоже придется идти мимо окон. Что-то неохота на своей шкуре считать, сколько у врага снайперов.

– Как насчет дымовой завесы? – предложил Уильямс.

Я задумался на пару секунд и покачал головой:

– Снайперов нейтрализуем, но зато будет сложно отбиваться от здешних.

– Значит, остается молиться небесам, – без энтузиазма констатировал товарищ.

Я кивнул и связался с «водорослью»:

– Водоросль, где вы?

Через шумоподавитель мне ответил голос того самого пилота, который совсем недавно пожелал нам удачи:

– Крутимся над выстрелами.

– Подорвите тут кое-кого. Подсветим лазером.

– Принято, Егерь.

По моему сигналу Уильямс высунул из окна одно только дуло. Винтовку под завязку начиняли SOPMOD, и в их числе – лазер. Уильямс переключил его на режим дальней подсветки. Одновременно запустил модуль камеры и вывел изображение в дополненную реальность. Навел указку на дом, из которого стреляли.

– Попался, – зловеще хохотнул Уильямс. Компьютер рассчитал положение цели относительно нас и передал на «водоросль». Пилот тут же отозвался, что информацию принял.

Прошли считаные мгновения, и отель содрогнулся от оглушительного рева, а с потолка посыпались крошки. Я выглянул в окно, и на моих глазах дом по ту сторону улицы сложился. По нему прилетела запасенная как раз на такой случай УАБ.

– Спасибо, Водоросль! – поблагодарил Уильямс, пробегая мимо меня по присыпанному пылью коридору. Пришлось бежать за ним, раз уж товарищу на месте не сидится. Подбираясь к нужной комнате, он вытащил из-за спины обрез и всадил пулю в замок. Когда он пинком распахнул дверь, я закинул в номер светошумовую гранату, настроенную сработать через две секунды. Как только прикрыл уши и открыл рот, комнату озарила вспышка и сотряс мощный взрыв.

Вслед за нами ворвалось звено Леланда. Они пристрелили мальчишку, оглушенного гранатой, обездвижили полуголую девчонку, – видимо, одновременно охранницу и любовницу главного босса – вооруженную ППШ. Главари Хинду-Индии вскидывали руки, сдаваясь, или пытались прокашляться.

Уильямс наставил на пленных обрез, которым перебивал замок, и воскликнул:

– Никто не ждет испанскую инквизицию!

– Кто вы? – спросил один из них. На чистейшем английском. Порой и в банду горных дикарей затесывается кто-то из элиты. Человек явно учился и работал за рубежом.

– У нас ордер международного трибунала. Кто еще, по-вашему, заглянет к вам на огонек? – расхохотался Уильямс инфернальным хохотом. Мужчина сложил руки на затылке, но глядел на нас глазами, полными ненависти:

– Наемники? Войной питаетесь, стервятники?

Я немного смутился. С одной стороны, мы из регулярных американских войск. С другой стороны, конкретно в рамках данной операции – действительно в каком-то смысле наемники. Формально мы пришли арестовать эту банду от лица японского правительства.

Уильямс же криво усмехнулся и парировал:

– Ага, прям как вы!

Изолентой стянул пленникам с потухшими глазами запястья, и мы с Блу-боями прикрепили им к затылкам SWD.

– Мы – священные воины, которые очищают великую Индию от мусульманской грязи! Не равняй нас с собой, продажная собака!

Я уже устал слушать ругань безумных фанатиков. Они все говорят одно и то же вне зависимости от конкретной секты. Более-менее одно и то же. На любой войне, во время любого несчастья люди не придумывают ничего нового.

– Как будто ситком смотрю! – захохотал Уильямс так весело, что меня передернуло. Добавил: – Повтор – один из столпов комедии.

В углу комнаты стоял один белый и спокойно наблюдал, как мы связываем индусов. Я его узнал.

Джон Пол.

– Это ты, шпион? Давно не виделись. Я не знал, что ты из оперативной группы, – поприветствовал он меня с улыбкой. Тогда, во тьме пражской ночи, я этого не разглядел, но при свете дня стало очевидно, что он и правда похож на ученого. Но, как и в прошлый раз, за очками я не заметил и искры безумия.

– По основному роду деятельности, – ответил я, встречая его взгляд сквозь защитные очки. – Где Люция?

Джон Пол просиял:

– Здесь ее нет. Твоя цель не там, куда тебе отдали приказ явиться.

– Я тебя арестую, – безразлично объявил я и замотал ему руки. Джон Пол не сопротивлялся.

Я снова подключился к «водоросли»:

– Товар в корзине. Рассчитайте нас.

– Принято, Егерь.

Леланд запустил маркер. Отсюда сигнал пойдет к маячку, и «водоросль» спустит нам возвратный модуль. Парни, которые охраняли лестницу, стали подтягиваться на этаж.

– На крышу!

SWD на затылках пленников подали сигнал на моторную систему, и мужчины против воли поплелись в указанном направлении. Они с ужасом смотрели на ноги, которые двигались сами по себе. Ни я, ни Уильямс, и никто из парней отдела i не знал, как правильно называется это замечательное ноу-хау, но оно заставляло арестантов идти куда нам надо, даже если им самим этого отчаянно не хотелось, и в итоге походка у них получалась очень своеобразная. Так что мы его окрестили silly walking device[31].

Когда последний из наших поднялся на крышу, под ногами загудело. Это ополченцы наткнулись на датчик, и сработала гелеобразная взрывчатка, которую оставили на лестнице парни. Если повезло, там не осталось ни ступеньки. Чтобы к нам пробраться, детишки себе сначала переломают все косточки.

Пока поднимались, на экран перед глазами всплыло еще одно изображение. Город с высоты птичьего полета. Это с камеры беспилотного вертолета, который послала за нами «водоросль».

Мы высыпали на крышу, и в правом верхнем углу экрана дополненной реальности замигала стрелка, привлекая мое внимание к опасности. Я обернулся на юг и увидел похожий на летящего борова беспилотник, который стрелой мчался к отелю. С каждой улочки взметнулись, точно фейерверки, ракеты из гранатометов. В воздухе прочертило несколько реактивных следов. В окошке на краю глаза отражалась крыша, как ее засняли камеры, и на ней виднелись и мы.

Это был вид с вертолета, который летел за нами. Я успел подумать: какое странное зеркало.

Миниган на борту машины полил землю огнем, точно упрекая неблагодарных свиней, стреляющих по воздуху противотанковыми орудиями. Летящий издалека вертолет мерцал, будто вспышками, огнем из своих дул на брюхе, и град трассирующих зарядов красноречиво вещал о той бойне, что творилась в городе. Трепещет ли механизм, летящий по небу, от того, что ему даровано право убивать людей?

Пока я на него глядел, вертолет уже приземлился. Парни прятались за краем крыши и при этом отстреливались, в первую очередь – снимали гранатометчиков, которые пытались палить с улиц и с крыш домов. Уильямс с ревом вталкивал пленных в вертолет, параллельно налепляя на них нокаутирующую накладку, чтобы не рыпались, а сразу засыпали.

Северный край крыши снесло, и оттуда полетела щебенка. Кто-то из гранатометчиков все-таки до нас дострелил.

– Порядок? – спросил я, перекрикивая выстрелы. Парни, которые отвечали за ту часть, подняли большие пальцы. Кажется, никого не ранило, но в открытую брешь полетели снаряды. Настоящий смерч из пуль. РПГ тоже смолкали, и северный край крыши все больше осыпался.

«Бой переломился», – подумал я.

– Все, упаковал! – крикнул Уильямс. Я тут же подал знак к отступлению, и мы достали гранаты.

– Егерь, сколько этажей в отеле? – уточнил один из парней.

– Четыре, – отозвался я, а потом добавил: – Каждый по восемь футов.

Ребята рассчитали расстояние, вытащили чеки, настроили таймер и сбросили заряды.

Уильямс плавным движением отключил на вертолете автопилот, и контроль над машиной вернулся к человеку. Нам и пятнадцати секунд не понадобилось, чтобы вскочить на борт, но Уильямс уже полностью управлял транспортом.

– Понеслись! – Приятель просиял, и нас здорово вжало в пол.

Вооруженный город стремительно уменьшался. Парни со смаком поливали землю пулями, и ни взрослые, ни дети, оставшиеся на земле, уже ничего не могли с нами поделать.

Я подключился к камерам вертолета. На довольные выполненным заданием лица коллег наложился вид от пулемета под фюзеляжем. С земли в нас палили из калашей. Поднимался дым от покрышек.

Город удалялся, и одновременно отхлынул, точно волна от берега, адреналин. Бой закончился. Теперь до следующей битвы я снова возвращаюсь в сон – в повседневную жизнь.

Мне еще долго ждать следующей битвы.

Долго и мучительно ждать, когда в новом бою я снова встречу Люцию Шкроуп.

Меня уже охватывала меланхолия. Я с трудом вытащил на поверхность чувство долга и доложился в ближайший лагерь:

– Егерь – Офису. Задание выполнено. Посылка у нас. Включая ценный груз. Раненых нет. Возвращаемся.

5

Поезд нам достался – винтажная диковинка прошлого века. Он пережил ядерную войну и до сих пор катался по индийским железным дорогам, как будто простота гарантировала прочность. Мы сбежали из зоны влияния Хинду-Индии на вертолете, пришли в себя в лагере «Юджин и Круппс» на границе боевых действий и в точном соответствии с планом отправили заключенных поездом в Мумбаи. За исключением Джона Пола, главарей Хинду-Индии мы собирались передать прокурорам Гаагского суда, а там их уже поместят куда надо, в «Паноптикон». На этом наша миссия заканчивалась.

Мы приземлились довольно близко к границе с Пакистаном, и в воздухе чувствовалось напряжение. Сливки «Юджин и Круппс» с утра до ночи не спускали глаз с леса, а точнее – с какого-то пятачка за ним, который контролировала Хинду-Индия. Кажется, та компания, которая доставляла провизию команде возрождения в Мумбаи, досюда не добиралась. Я не раздобыл такого же пайка, который нам давали в городе, за все четыре дня, что мы там провели. Впрочем, не то чтобы я жаловался на UGR[32], которые мы в итоге ели.

Солдаты… Мне сложно называть ребят с ружьями на передовой работниками, поэтому – солдаты, помеченные инициалом «E», как одержимые следили за лесом. Леланд спросил, на что они там смотрят, и один из бойцов сказал: «Мы не смотрим. Мы прислушиваемся: может, будут крики». Если погибало разом много людей, обязательно доносились стоны. Когда вместе кричали десятки, сотни умирающих, в индийские небеса вздымался столп голосов. Солдаты называли его «лигети». Изначально это вроде бы придумал какой-то большой знаток современной музыки, а потом оно закрепилось. Насколько я понял, слово пошло от фамилии композитора – его музыка звучит во время фантасмагорических сцен в конце «Космической одиссеи 2001 года».

Судя по тому, что нам рассказали солдаты, «Юджин и Круппс» еще не переступали лесную черту. Как-то раз они уже неудачно попытались напасть на Хинду-Индию в сотрудничестве с ВС ООН, и с тех пор граница установлена здесь.

Поэтому солдаты с нашитыми «E» ужасно хотели знать, что мы расскажем об операции по ту сторону. Что там за мир? В самом деле повсюду валяются тела жертв геноцида? Мы для них стали кем-то вроде капитана Уилларда, вернувшегося из царства полковника Курца.

Ходили слухи, будто дикари в Хинду-Индии обедают мусульманами, поклоняются оставшейся со времен войны ядерной боеголовке и украшают ее ушами убитых. Идиотские выдумки, но даже в наш информационный век на передовой всегда бродит подобный фольклор. Ничего удивительного, что в отвратительно душной стране, где за непонятной темной границей леса обретается враг, которого никто никогда не видел, в разговоры просачиваются сюжеты как будто из «Собачьего мира»[33].

Неприятеля не видели, не сталкивались с ним, не дрались. Такого врага, понятное дело, низведут до дикаря, и к тому же солдаты обожают страшилки. Корабли-призраки и даже призрачные субмарины, духи немецких солдат в литовских лесах. Здесь, в Индии, тоже водились свои мертвецы: ночью в чаще бродили толпами жертвы геноцида, среди них попадались убитые в Хинду-Индии мусульмане и буддисты. Эти истории появились уже давно и наводили ужас на набившихся на базу солдат.

Почему те, кто постоянно сражается бок о бок со смертью, боятся привидений?

Подводники постоянно рискуют напороться на мину или погибнуть под толщей воду, но травят байки о призрачных субмаринах. Солдаты, застрявшие на передовой, шушукаются про убитых, которые являются по ночам и уводят товарищей за собой. Даже когда смерть дышит человеку в затылок, он не перестает бояться гостей с того света. Перед неотвратимой реальностью поля боя за жизнь боишься из-за выдумок… хотя, пожалуй, в данном случае правильнее будет сказать – безумных фантазий.

Я уже много раз думал, не призрак ли Джон Пол. Он вроде духа, который бродит по земле и сеет смерть. Эфемерное чудовище, порожденное чьей-то непонятной и неистовой мечтой. Можно поймать человека, который представился тем самым Джоном Полом, но жуть никуда не уйдет. Ведь под пение а капелла этого похожего на ученого человека убивают друг друга толпы.

Утром мы поехали к станции на дополнительно бронированном «Страйкере». Пленники валялись без сознания от нокаутирующих накладок, и мы их погрузили как попало. Когда добрались до поезда и привели их в чувство, оказалось, что они потянули себе шеи и плечи. Пока сгружали арестантов, те пытались растирать затекшие мышцы. Один из военачальников, которые довели Индию до ядерной войны, даже пожаловался, что мы жестоко обращаемся с пленными.

– На колени! – велели ребята Леланда, выстроив Джона Пола и остальных мужчин на платформе.

Именно в такой позе мы за ними наблюдали, пока не прибыл поезд. Чтобы сбежать, им бы потребовалось для начала встать на ноги. Многовато движений, чтобы рвануть, пока отвлекся надзирающий.

Поэтому и на поезд, подкативший к платформе, пленникам тоже пришлось смотреть снизу вверх. Мы отхватили под свои нужды три первых вагона дизельного старичка. Сами расположились в первом и третьем, зажав вагон с пленниками между нами, как начинку сэндвича. В остальном составе набились, как консервы, местные, которые, видимо, направлялись в Мумбаи. Пассажиры сидели даже на крыше. Типичная картина для бедной страны.

Зачем им в Мумбаи? Они что, бегут подальше от Хинду-Индии? Или от нищеты? Мне вспомнились бараки вокруг железной дороги и берег с кастой прачек. Ну вот доберутся эти люди до вожделенной цели, и что дальше? Кто не подастся в нищие, пополнит, видимо, все те же бараки. Может, их отсюда вытащили мумбайские родственники? Если нет, то получается, что поезд – просто ящик, набитый новыми обитателями для барачного моря. В Мумбаи без всяких заборов отгорожен от жизни города целый концлагерь – он называется нищетой. Наш поезд не сильно отличается от тех, на которых нацисты увозили евреев.

Колеса скрипели о кривоватые рельсы, заметно трясло. Прямо поезд Калашникова: надежный, но грубоватый. Я слышал, часть народа валится с крыши по дороге. И даже представить страшно, что станется с задницей после нескольких часов на жестком сидении.

– Пойду взгляну на наших доходяг, – сказал я, поднялся и зашагал в следующий вагон.

Пленных охраняло двое парней, а остальные распределились по переднему и заднему вагону. Мы уже где-то час как выехали из зоны, в которой следовало опасаться нападения безумцев, надеющихся отбить у нас арестантов. Даже с учетом того, какой разброд воцарился после похищения командиров, едва ли в Хинду-Индии растеряли всякий здравый смысл и попытаются вторгаться на территорию, которую патрулируют войска Новой Индии, ВС ООН и «Юджин и Круппс».

Вожди фанатиков сидели с мрачными минами и не проронили ни слова, но при этом реагировали на ситуацию по-разному. Когда я зашел в их вагон, кто-то застыл от страха, кто-то дрожал, кто-то пылал гневом, пара человек пыталась держать изначально не присущее им достоинство, а некоторые вообще делали вид, что им плевать. Но открыто сопротивляться, как капризные дети, после нокаутирующих накладок никто уже не пытался.

Один из мужчин заговорил – видимо, догадался, что я лидер группы:

– Молитесь, чтобы ничего не произошло, когда нас запрут. Ведь охранять нас поставят трусов из армии кукольного правительства.

– Сомневаюсь, что даже самым верным подчиненным хватит сил вас отбить, – поделился с ним своими размышлением по этому поводу я. – «Паноптикон» строят крепости не хуже, чем на Алькатрасе.

– Нас что, отдадут в руки частной корпорации?

– Строго говоря, это все равно тюрьма. «Паноптикон» построили ее по заказу правительства Новой Индии для содержания и нравственного исправления заключенных. Только охраняет ее не, как вы выразились, «кукольное правительство», а элитные бойцы ЧВК. И оснащена она по последнему слову техники. Советую не рассчитывать всерьез на побег или освобождение.

Кажется, он не поверил. Я понял по насмешке в его глазах. Видимо, не в курсе, что тюрьмы по всему миру уже давно отдали в частные руки. Он из старшего поколения. Когда мы в отеле в Хинду-Индии запросили справку о личности схваченных, этого человека программа определила как полковника старой армии. Он человек той эпохи, когда государство еще сохраняло большинство своих изначальных функций.

Я не стал ни в чем убеждать полковника и направился в дальний угол. На некотором расстоянии от остальных пленников у зарешеченного окна сидел в одиночестве Джон Пол.

– Надо же, решетки. Где вы только нашли такой поезд? – спросил он, не отрывая взгляда от проплывающих мимо пейзажей, а затем указал на них связанными руками. – Вон, глянь на биллборд!

Мимо пролетел огромный плакат с энергичными на вид, крупными угловатыми знаками – кажется, такие шрифты называются восточноазиатской готикой – и старомодным изображением солдата.

– Этот слоган написал я, – объяснил Джон Пол. – Грамматика геноцида работает вне зависимости от посыла текста. Ее можно включать даже в самый будничный разговор. Но вот с пропагандой и девизами они будто созданы друг для друга. Получается резко усилить воздействие. У грамматики геноцида есть показатель плотности. Так вот, в подобного рода агитках он высокий.

– К чему ты клонишь?

– Задумался, что и ультраправые, и ультралевые политические группировки легко склонить к геноциду. И даже наоборот: необходимые детали геноцида – это ультраправые или ультралевые взгляды.

– Все вывернул шиворот-навыворот. Издеваешься.

– Гм, не без того. Но ведь и сама идея, что можно цепочкой слов подтолкнуть человека к геноциду, попахивает издевательством. – Властитель геноцида пожал плечами.

Над индийскими полями покрывалом нависли желтоватые облака. В просветы пробивались лестницы Иакова, вонзаясь в далекие леса. Те самые, в которых, возможно, до сих пор не прекратились убийства. Казалось, что сам Господь по трубочке потягивает оттуда души невинно убиенных. Наверняка он там, за облаками, примерно такой же, как в скетчах «Монти Пайтона».

Пустое время. Странное состояние сознания, которое охватывает только во время миссий. Когда напряжен днем и ночью, и из мозга как бы выпадает та деталь, что отвечает за повседневные нужды. И плюс к тому сочетание таблетки от джетлага, боевой регулировки и маскинга болевых ощущений. А от монотонного пульса, выбитого на стыках рельс, казалось, что странное, похожее на желе время будет тянуться вечно – сознание укутала иллюзия универсальности.

В реальность меня вернул еще один промелькнувший за окном агитплакат Хинду-Индии. Джон Пол заметил, что я провожаю биллборд взглядом, и сказал:

– Солдат на изображении располагает к себе зрителя приемами, взятыми из соцреализма. Правое и левое крыло похожи тем, что с определенного момента у них начинают сходиться вкусы или, вернее, отсутствие вку…

– Какая же ты мразь, – без всякой эмоции прервал его я. – Ты же сам их к этому толкнул. Смеешься над фундаменталистами, а сам их используешь.

– Значит, ты презираешь меня за то, что я гляжу на них свысока? – уточнил Джон Пол.

– Ты не просто свысока глядишь, ты их стравливаешь. У них руки хоть и по локоть в крови, но им я верю больше, чем тебе.

– Мне бы просто не хватило времени, если бы я взялся в одиночку воплощать весь тот грех, который решился взять на душу. К сожалению, физический труд – не мой конек. Но я понесу всю ответственность за свое преступление.

– Судить будут их, – возразил я. – Они предстанут перед Гаагским трибуналом. А ты – нет.

– Пентагон?

– Да. А дальше пусть они делают с тобой что хотят, – бросил я и стал ждать, как же отреагирует Джон Пол.

Никак. Он вообще не отреагировал. Ни испуга, ни смирения.

Наконец вымолвил:

– Что-то в горле пересохло. Можно воды?

– Могу дать нокаутирующую накладку, тогда жажда мучать не будет.

– Злой ты.

– Где Люция?

– Не здесь.

– Это я уже понял. Вот и спрашиваю: где?

Джон Пол пожал плечами:

– Мне кажется, этот вопрос не относится к заданию.

– Не кажется. – Я говорил тем тише и холоднее, чем больше меня обуревало волнение. – Мне нужна Люция.

– Настолько, что готов убивать детей?

Я впился в него взглядом.

Ирония. Впервые Джон Пол выразил ко мне хоть какие-то чувства или хотя бы их подобие. Да, враждебность, но я не разозлился, а, напротив, выдохнул с облегчением.

– Тяжело, но ничего не поделаешь. Такая работа, – ответил я как можно безразличнее, но Джон Пол восторженно улыбнулся:

– Рассказывай мне сказки о том, как тяжело. Я же знаю про боевую регулировку эмоций. Чтобы вы не колебались и потом не терзались за то, что убивали детей. Ты спускаешь курок без всякого зазрения совести. Или я не прав?

Я молча слушал, что он скажет дальше.

– «Такая работа». Знаешь, сколько зверств с начала девятнадцатого века совершили самые обычные люди, которые обычно и мухи не обидят, прикрываясь фразой «такая работа»? Нацисты загоняли евреев в газовые камеры – «такая работа». Пограничники расстреливали беженцев из ГДР в ФРГ – «такая работа». «Такая работа», «такая работа». Никто не заставляет идти в солдаты и телохранители. Всякая работа существует, чтобы подавить совесть. Капитализм – изобретение протестантов. Они завещают трудиться и откладывать деньги. Немного перефразирую: работа – это религия. По части фанатизма разницы никакой. Мне кажется, люди это подспудно замечают. И некоторые даже готовы признать.

– Ты сам трудоголик похлеще меня. Катаешься по всему миру и учиняешь резню со спокойной миной.

– И не поспоришь! Мы с тобой одного поля ягоды.

– Не смешно.

– Я и не смеюсь. Хочешь, кое в чем признаюсь? Я всего лишь произношу заклятья. Лично я не сделал ни одного выстрела и не поджег ни одного дома. Я не чувствую, каков результат моих трудов. А вот про тебя – не знаю… Ты что-нибудь чувствуешь отрегулированным для боевой задачи мозгом? Чувствуешь облегчение или вину за то, что отстреливаешь детенышей? Скажу тебе. Просто и прямо. После того, как военные врачи оптимизируют твои чувства, ты расправляешься с врагами хладнокровно, с полным отчетом своим действиям. Еще раз подчеркну. Ни ты, ни, боюсь, твои товарищи, не чувствуете всей реальности происходящего, хотя лично участвуете в настоящих боевых действиях. Вам не хватает эмоций, которые полагается переживать человеку после убийства врага. Я уверен, ты сомневаешься, сам ли ты испытываешь жажду крови или ее тебе тоже отрегулировали.

Он попал в яблочко. Я почувствовал ненависть к этому болтуну. Весь вагон трясся, и только он один, казалось, сидел спокойно и неподвижно. Словно дрожащий фон отсняли на другой студии и потом смонтировали их вместе.

– Я понимаю. Душевная травма на работе – не дело. Поэтому вы проходите регулировку. Вот как рабочие на заводе надевают перчатки, вы защищаете себе психику. Точнее, разрешаете защитить. Позволяете себе отнимать жизни, притом маленькие жизни, и ничего при этом не испытывать. В каком-то смысле это даже ужаснее, чем просто убивать детей.

– Вот от кого не хочу такого слышать, так это от тебя.

– Признай: мы оба жестоки. Хочешь, расскажу кое-что любопытное? Ваши консультации перед миссиями очень напоминают то, что делает с мозгом грамматика геноцида.

– Я не такой, как они, – бросил я, кивая на офицеров Хинду-Индии. – Мы проходим процедуру, которая повышает в нас инстинкт самосохранения. Мы не отрезаем детям руки под видом всяких бессмысленных ритуалов.

– Все то же самое. Между нападением и защитой не такая большая разница. Грамматика геноцида регулирует функции мозга, связанные с совестью. Подавляет их, перенаправляет систему ценностей в определенном направлении. Это ничем не отличается от того, как вы запечатываете альтруизм, который, может, в вас даже сам по себе никуда не девается. Сдерживаются отдельные модули мозга. Просто вы добиваетесь этого эффекта через передовые технологии, а я – древней силой слова.

– Если ты пытаешься всякой научной болтовней убедить меня, что человеку по натуре свойственна доброта, то наш психолог мне уже все рассказал. Звучит как что-то сектантское, – с саркастической ухмылкой заметил я.

– Думаю, просто слово «совесть» не самое удачное, – на полном серьезе возразил Джон Пол. – Я подразумеваю под этим понятием баланс системы ценностей в мозге. Мозг обрабатывает требования и запросы, которые формируют различные модули, оценивает возможные риски и последствия. Совесть – результат оценки. В нашем сознании сталкивается огромное число ценностей, и чистая совесть балансирует на тонкой грани между ними. Ослабление отдельных модулей приводит к тому, что силы уравновешиваются немного иначе. Грамматика геноцида блокирует крошечную функциональную область мозга. И в результате общество скатывается в лихорадочное состояние, а на поверхность вылезает то, что сидело глубоко в подсознании: массовая резня. То же самое, что частичное подавление совести, которое вам перед миссией навязывают через процедуры и консультации.

Эти, из Хинду-Индии, поддались на колдовство Джона Пола и пропахали борозду на убийственном поле. Так же и мы выстроили башню из детских трупов с помощью медицинской процедуры, которую провели заключившие контракт с американским военным ведомством врачи.

Я не нашелся, что возразить.

Но… В отличие от той встречи в Праге, на этот раз я чувствовал в голосе Джона Пола возбуждение. Может, у загнанного в угол чудовища развязался язык? Джон Пол много болтал. Кажется, даже наслаждался процессом. Может быть, таким образом он пытался скрыть волнение, но все-таки больно он жизнерадостный. При этом я не чувствовал в нем истерического экстаза, столь характерного для эйфории, вызванной страхом. Он сохранял странное спокойствие.

И вдруг до меня дошло.

– У тебя в правительстве информатор.

Кажется, резкая смена темы немного сбила его с толку:

– Откуда вдруг такой вопрос?

– Мне все время не давало покоя, как тебе раз за разом удавалось уходить от нас прямо из-под носа? О планах, связанных с тобой, знало очень мало людей. Это либо кто-то из нашего отряда, либо кто-то сверху.

– И?

– И ты сказал, что пользовался мощностями АНБ, чтобы найти в стране наиболее уязвимую для грамматического поражения позицию. Ладно бы когда ты работал над исследовательским проектом, но сейчас-то? Как тебе удавалось занять в другой стране такие должности? Выходит, у тебя есть приятели на самой верхушке. Или даже союзники.

Джон Пол кивнул:

– Гм. Не уверен, насколько справедливы твои выводы, но, думаю, если и была утечка, то высшие чины давно это поняли.

– Что ты имеешь в виду?

– Каждый раз, когда у вас не получалось меня убить, число подозреваемых информаторов, по идее, должно было уменьшаться. Я даже подозреваю, что первичной целью ваших миссий была не моя ликвидация, а обнаружение утечки. Поэтому, к сожалению, что бы ни произошло дальше, союзника, как ты его назвал, я, видимо, лишился. Судя по всему, мое путешествие заканчивается.

– Егерь-1! – вдруг прозвучало у меня в ухе. – Срочно в третий вагон.

Меня вызывал Уильямс. Я бросил на Джона Пола последний взгляд и ушел.

– Мы отойдем, – объявил мой приятель остальным бойцам и повел меня еще дальше, в вагон с пассажирами. Индусы вытаращились на вооруженных иностранцев в бронежилетах.

– Что случилось? – спросил я Уильямса.

– Один из пассажиров сказал, что за нами что-то летит. Кажись, вертолет.

– Его видно?

– Из наших вагонов – нет. Так что пошли в жопу состава.

Мы прошли несколько вагонов и наконец оказались в последнем. Индусы сгрудились вокруг нас и на что-то показывали. Мы отвечали универсальным жестом, то есть кивали, что, да, мы в курсе ситуации, и поспешили выбраться на заднюю подножку поезда. Встревоженно подняли глаза, и мальчишка, который сидел, болтая ногами, на крыше, указал вдаль и крикнул что-то непонятное.

Я перевел взглянул в синее небо над уходящими вдаль рельсами.

– Видишь что-нибудь?

– Не-а.

Я надел боевые очки. В дополненной реальности картинка стабилизировалась.

Над самым горизонтом висела черная точка. Вертолет. Он летел низко, над самыми рельсами. И приближался до дрожи стремительно.

– Китайский, – прокомментировал Уильямс.

Как раньше во всех нищих странах воевали на советской технике, в нынешних национальных конфликтах главенство захватил Китай. Их оружие обходилось значительно дешевле американских и европейских образцов, напичканных по последнему слову техники. Большинство калашниковых, которые пользовались неизменным спросом по всему миру, – китайские копии.

Короче говоря, вертолет мог быть чей угодно: Пакистана, Хинду-Индии, Новой Индии или «Юджин и Круппс». Тут я углядел, что на обоих бортах висело что-то, подозрительно напоминающее пулеметы…

– Блу-бой, внимание! С тыла приближается боевой вертолет… – Все это я докладывал уже на бегу, и на последнем слове стена впереди вдруг полетела мне навстречу. Точнее, весь вагон внезапно устремился назад. Я понял, что сработало аварийное торможение, только когда закрутился, точно белье в стиралке, по вращающемуся вагону.

Только потом понял, что потерял сознание. Сколько прошло? Минута? Час?

В ушах пронзительно звенело, и казалось, что все вокруг происходит не со мной. Ах, все как в тот летний день в больнице, когда я убил мать… Тело чесалось. Умный костюм определил, где разрывы ткани, счел, что я в этих местах ранен, и потому пытался остановить кровь, сжимаясь и ослабляясь вокруг повреждений.

Сиденья торчали по правую руку, потолок вагона оказался по левую. Я спокойно прислушался к ощущениям, определяя, куда направлена сила тяготения.

Казалось, меня заперло в мире, состоящем из одного зрения. Что передо мной? Вертикальное или горизонтальное? Пассажиров навалило на окно. И Уильямса тоже. Из-под груды человеческих тел торчала окровавленная рука. Где-то я, кажется, видел такую картину, но почему-то не мог припомнить, где.

Наконец издалека донесся шум, похожий на взрыв фейерверков.

А, выстрелы. Попытался пошевелиться. Весь в синяках, но, к счастью, вроде ничего серьезного. Я понимал, что больно, и даже понимал где, но поскольку не чувствовал, то двигался как обычно. Выбрался из вагона через заднюю дверь.

Рельсы перед нами уехали далеко направо.

А вот передние вагоны отбросило меньше. Нас, видимо, прокатила по земле центробежная сила. Сцепки порвались, и нами выстрелило, как из пращи. Боюсь даже представить, докуда долетели те, кто сидел на крыше. Весь поезд перевернуло. В голове гудело, но я видел, что передние вагоны в огне, а над землей завис, вращая лопастями, черный кусок металла. Тут и там мелькали люди, и в их отточенных, красивых движениях угадывалась стальная выучка спецназа.

Перед глазами пролетела пуля.

Я тут же спустился с небес на землю и спрятался за перевернутым вагоном. С такого расстояния и из-за камуфляжа казалось, будто там рыщут призраки. Я запустил режим дополненной реальности: предположил, что если товарищи остались в живых, то сражаются с нападающими, потому вызвал данные об их состоянии.

Вчитываться в имена времени не хватало. «Остановка сердца, нет реакции». Передо мной плясали одинаковые строчки. Многим оторвало руки, переломало кости. Строго говоря, про меня программа писала то же самое, но я-то знал, что в порядке, потому показаниям умных костюмов не верил.

– Блу-бой, Блу-бой, ответьте!

Никто не отозвался.

Не вылезая из-за вагонов, я осторожно, но как можно быстрее переместился ближе к эпицентру боя. Те пассажиры, что пришли в себя, кричали и стонали, и их голоса сплетались в странную музыку. Наверное, именно этот звук парни с нашивкой «E» называли «лигети». Многие выползали из вагонов и пытались бежать в сторону леса. Кому-то все же повезло.

Однако как раз тут у раненого мужчины, который пробежал передо мной, разнесло голову. Видимо, целились в меня.

Я тут же вжался в вагон и снова попытался связаться с ребятами Леланда.

– Блу-бой! Блу-бой, ответьте!

– Егерь, ты? – прозвучал неожиданно бодрый голос.

Забыл назвать собственный позывной.

– Да! Я от вас в четырех вагонах. Доложите обстановку!

– Локомотив взорван, – все так же резво отчитался Леланд. – Как только поезд перевернулся, спустился десант. Вступили в схватку. Мы заперты в перевернутом вагоне. От пулеметов все в решето.

Мне вспомнился фильм с Клинтом Иствудом. Там еще расстреляли автобус. Детектив, которого играет Иствуд, спасает девицу, важную свидетельницу, от продажных копов. И по ассоциации я вспомнил, что нам надо спасать Джона Пола.

– А пленные?..

– Не знаю. Нас заперли тут, соседний вагон не вижу. Но охранники не отвечают. Система говорит, что погибли. Когда я попытался высунуться, мне отстрелили левую руку, – совершенно спокойно отрапортовал Леланд абсолютно отчаянную ситуацию. Меня невольно пробрал смех. Я знал, что он не шутит. Просто мы сейчас настроены знать о боли, но ее не чувствовать. В нашем отряде боль спрятана под маскингом. Из обрубка, несомненно, хлестала бы кровь, но умный костюм наверняка пережал сосуды. Неровен час, так опомниться не успеешь, как окажется, что тебе голову снесли.

– Больно?.. – на автомате спросил я.

Леланд, наверное, поразился такому вопросу, мне даже показалось, что он фыркнул.

– Ага, больно. Не чувствую, но очень четко осознаю. Но меня не сильно парит. Боли-то нет. Нет, Барри!.. Твою мать… Клевис, Нельсона убили.

Я стиснул зубы и побежал вперед. Неприятель окружил цель. Я бросил гранату через вагон. Гулко грохнуло. Пока они перегруппировывались, я проскочил еще чуть вперед и оглянулся посмотреть на результаты взрыва.

Там копошились смутные тени людей в адаптивных камуфляжах, из-за которых они походили на призраков. Заметил несколько ярко-алых пятен. Это раны. Сечения. Обрубки оторванных конечностей. Тех двоих, которые стояли ближе всего к взрыву, совсем разорвало: ноги отдельно, руки отдельно. Части, больше не скрытые костюмом-невидимкой, извивались у всех на виду, и во все стороны хлестала кровь. Ребята Леланда тут же воспользовались брешью в построении и перешли в контратаку. Закинули, будто соль на рану, еще гранату, параллельно отстреливаясь. Пользуясь возможностью, я переместился на вагон ближе. Еще чуть-чуть. Еще немного – и я с ними.

Я опять проверил обстановку. Скольких мы убили в перестрелке?

Но большинство остались стоять как ни в чем не бывало. Без рук, без ног, залитые кровью, они все равно держали ружья. Похоже, таинственные десантники не помирают, пока не превратить их совсем уж в фарш. Я как будто очутился в фильме про зомби. Притом не XX века, где они сонные и неповоротливые, а в кино про подтянутых и подвижных зомби-атлетов.

У них маскинг.

Как же я сразу не заметил? Им сделали маскинг. Мозг временно настроен отфильтровывать боль. Мозг знает, что организму больно, но тело этого не чувствует. Я сглотнул. Когда мы перестреливались с одурманенными до потери боли детьми, в моем сознании ведь промелькнула шальная мысль. О том, что будет, если мы столкнемся с такими же.

А ведь и правда. За XXI век страны «Большой девятки» не сталкивались напрямую друг с другом. Еще ни разу не сражались на поражение две группы, в равной степени осененные новейшими разработками. Все бои с самого начала велись с большим перевесом в нашу сторону. По сути, армия богачей просто разносила солдат бедняков.

Никто даже не представлял, что дело дойдет до стычки озомбированных с обеих сторон. Кто бы на нас ни напал, их снабдили не просто хорошо: совершенно очевидно, что это военная поддержка высшего класса. Они оснащены технологией, благодаря которой, даже потеряв конечность, бойцы просто остановят кровь и, немного подтекая, продолжат сражаться до смерти, как будто собственное тело их ничуть не заботит.

– У них болевой маскинг, – сообщил я Леланду.

– Ага, я заметил. Приходится пичкать пулями и взрывчаткой, пока не превратятся в бургеры.

От безобразности положения я растерял слова. Такое даже сражением не назовешь.

Скажу честно. Я перетрухал.

Воображение нарисовало такие картины, что я пошевельнуться не мог. Меня до колик перепугало, что мы продолжим спокойно перестреливаться, пока не пустим друг друга на фарш. Конечно, во время миссий я всегда боялся смерти. Моя работа – преобразовывать страх в волю к жизни и способность сражаться. Поэтому сковал меня вовсе не страх смерти. Я никогда не осмыслял до конца, что значит сражаться без боли, но теперь мне показали, и меня парализовало.

Я пока даже не добрался до нужного вагона. Я еще далеко от зоны столкновения, и они там где-то сами продолжают стрелять даже с десятью пулями в животе, без пальцев, рук, ног, ушей, щек и челюстей – просто не обращают внимания. Я пока не ввязался в стычку напрямую. И, к собственному отвращению, обрадовался этому.

Под зоной столкновения я имею в виду вовсе не радиус поражения. А то уродство, что разворачивается между людьми, которые хладнокровно друг в друга стреляют и даже не обращают на это внимания. Карту, которую рисует мозг в измененном состоянии.

Но все же вина за то, что не участвую в бою, подстегнула меня выскочить из укрытия и устремиться к Леланду и ребятам. Я поступил так вовсе не по трезвому профессиональному расчету.

Жутко вспоминать. Почему-то в меня не прилетело ни одной пули. Потом я сообразил, что налетчики уже отступали, но это потом – а пока что толком не соображал, что творится, и все мысли вертелись вокруг того, почему я так отстранен от сражения.

Я проскользнул в вагон Леланда.

– Егерь-1, как там снаружи? – спросил он.

Вокруг валялись наши парни. Тут и там на них багровели пятна. Некоторые держали пушки и готовились в любой момент отстреливаться. Кажется, в вагоне разорвалась граната, и все стены, как в планетарии, испещряли коварные осколки.

Увидел Леланда.

Оказалось, не только руку…

Ему оторвало всю нижнюю половину тела. Наружу вывалились кишки. Костюм работал на полную, безрезультатно пытаясь спасти ему жизнь.

Пол – хотя, наверное, конструктивно это раньше была стена – побурел от крови и очень скользил.

Я оглянулся в поисках ног Леланда. То месиво, что от них осталось, оказалось у бедер Нельсона, которому отстрелили всю челюсть до правого уха. Сквозь разодранную в клочья щеку белели верхние зубы, и казалось, что череп улыбается. Я подобрал ноги и понял, что не поручусь, Леланда ли они.

Решил, что сойдет и так, отдал ноги товарищу, и тот слабо улыбнулся. Он, кажется, едва держался в сознании.

– Как там… снаружи?.. Что… пле?..

На этом голос прервался. Как и существование. Сознание исчезло из мозга.

– Не знаю, – ответил я трупу Леланда.

Взвыл двигатель вертолета, и машина взлетела.

Вместо выстрелов и взрывов по воздуху разлился лигети пассажиров.

Часть пятая

1

Раз.

Два.

Я считал гробы.

Три.

Четыре.

Долго, очень долго глядел в небо. Нагляделся до конца жизни. Когда уже совсем не оставалось сил, к взлетной полосе медленно подплыла беременная туша «Глоубмастера», похожего на кита, дельфина или какую-то древнюю безымянную рыбу. По серому августовскому небу летела черная рыба. Значит, мы на дне морском. Бороздящее пепельные воды создание наконец плавно, нежно спустилось к нам. Гигантское брюхо раскрылось, выпуская икру.

Икра из брюха. Икринки мертвецов. Из чрева стального кита рождались мертвецы.

Первый, второй. Я считал. Гробы, выезжающие из разверзшегося брюха. Икринки.

Собранные скопом, повязанные, сваленные вместе останки. Их собрали, накрыли звездно-полосатыми флагами, на гробы прибили бирки.

Пять, шесть. Я считал.

Не только я. Американская армия тоже считала.

Их подсчитывали и объявляли всем, кому положено, о доставке. Раз, два, три, четыре. Считала Глобальная система боевого обеспечения. Собирала метаданные о каждом из гробов. Организация управления логистическими сетями ВС США определяла, кому и куда доставить гроб – прямо как посылки «Федекса». Гробы несли на плечах солдаты. Я. И Уильямс. Все, кто выжил.

В каждом лежали ошметки тел.

Я только мельком видел, как труп собирали из фарша. В лагере перед отправлением домой попалось на глаза, как ловко техники сопоставляют куски. Ведь надо из мяса слепить труп, чтобы дома показать родным. Техники распределяли органы по ДНК-маркерам и биркам с обмундирования. Чья кишка, чей палец, чья кожа, чей глаз.

Вот так в гробу постепенно оказывался готовый труп.

Пока нес, пытался разыскать в душе гнев. Товарищи погибли. Много товарищей. Самое время злиться. Наоборот, странно этого не делать. Надо кого-то ненавидеть. Солдат, которые на нас внезапно налетели. Или их нанимателя.

Но, как это ни ужасно, я не чувствовал ни гнева, ни ненависти.

Не поворачивая головы, я покосился на Уильямса, который нес гроб со мной вместе. На его лице я читал и негодование, и скорбь – все как полагается. Губы плотно сжаты, чувствовалось, что он готов придушить неизвестного врага. Я его скопировал и тоже поджал губы. Немножко нахмурился. Минуты три спустя почувствовал, что в душе и правда зашевелился гнев. Я еще не знал, на кого, но определенно чувствовал себя готовым ненавидеть.

Уильямс ненавидит за зло, причиненное товарищам, – наверное, это тоже форма совести? Ведь как еще можно пылать гневом не за себя, а за кого-то другого? За то, что дорогого тебе человека обидели?

Я такого не чувствовал. Да, грустно, но в гнев печаль не переходила. На кого мне вообще держать зло? На самих бойцов или кукловода, который их туда послал? Или вообще на Джона Пола?

Я опустел. Даже не знал, на кого обратить ненависть.

Разумеется, я никому не дал этого понять, ни товарищам, ни Уильямсу, ни полковнику Рокуэллу, ни психологу.

Всех выживших отправили в приказном порядке на консультации. Во избежание ПТСР.

Уильямс злился. Очень по-солдафонски бушевал, что никакой врач ему не нужен, лучше скорее узнайте, кто это сделал и пустите с ними разобраться. Говорил, что он не травмирован, просто очень зол на нападавших.

Я решил копировать его модель поведения, демонстрировал, что полон боевого духа. Однако нам напомнили, что в армии приказы не обсуждаются. Что мы элитные бойцы отряда спецрасследований, а значит, нам полагается соответствующее техобслуживание.

Я не нуждался в консультациях.

Я хотел воздаяния.

Человека, который бы воздал мне за все грехи.

Уильямс объявил, что он тут вместо психолога: завалился ко мне вместо того, чтобы провести время с женой и дочкой. Я гадал, что он задумал, на что приятель предложил золотой сет из пива, «Доминос» и кино. Ничего этого я особо не хотел, но не нашел повода отказаться, поэтому молча разрешил ему делать, как пожелает.

Точно, что-то такое он уже устраивал, когда не стало Алекса. Я вспомнил, когда открывал «Бадвайзер». Может, Уильямс и прав, что такие посиделки лучше консультаций. Каждый раз, когда на работе случался какой-нибудь кошмар, мы брали пиво, набивали пузо фастфудом, погружались в праздность и вроде как забывали о душе, холодным свинцом ушедшей куда-то на дно.

Я глотнул «Бадвайзера». Разумеется, от «Будвайзера» он отличался. Пока я жевал пиццу, Уильямс выбирал и включал фильм из своего архива.

Он сегодня мало говорил. То есть меньше обычного. Но все же чувствовалось, что он устал выворачивать душу наизнанку. На экране из тумана появился король Артур с оруженосцем, который выбивал цокот копыт кастаньетами из кокосовых скорлупок. Опять «Монти Пайтон», Уильямс их обожает. Он хохотал над каждой шуткой, но при этом украдкой бросал взгляды на меня. Как будто проверял, правда ли смешно.

Уильямс до конца боя пролежал без сознания, поэтому в него не попала ни одна пуля и он не видел, как дерутся солдаты, которые методично крошат друг друга на ленточки, не чувствуя той боли, о которой знают. Думаю, он очень страдает, что не был с товарищами, когда их убивали одного за другим. Ему стыдно и обидно, и эти чувства давили на него не слабее, чем сам факт гибели друзей.

«Никто не пройдет!» – возвестил с экрана королю Артуру и его слуге Черный Рыцарь. Король не отступил, и началась дуэль. Уильямс пробубнил:

– Какой же у Терри Гиллиама лакейский вид.

– Это потому что он играет оруженосца.

– Да нет же. Ну ты же понимаешь? Он на экране как влитой. Даже не верится, что он потом сел в режиссерское кресло.

Я перевел взгляд с Уильямса обратно на экран. Артур взмахнул мечом – и у Черного Рыцаря отлетела левая рука прямо от плеча. Из раны обильно брызнула оранжеватая кровь.

«Подумаешь, царапина», – отмахнулся Черный Рыцарь, и поединок продолжился.

Там, у поездов, все происходило точно так же. Я потягивал пиво и размышлял. Мы такие же, как наши враги.

Полетела вторая рука. Черный Рыцарь и тут даже не пикнул и продолжил драться, выплескивая во все стороны кровь. Он не корчился от боли, а насмехался над Артуром и сражался. Следом он потерял и ноги. Извивался на земле, пока не затих.

До того, как товарищей в Индии собрали обратно, я успел посмотреть на куски, разложенные на столе в полевом морге и обдумать вот какую кощунственную вещь: под крыльями самолетов, под целлюлозной оболочкой капсул вторжения, в ахилловых сухожилиях грузовых птиценогов на производствах набито такое же мясо. Только тут человечье, а там – дельфинье и китовое, вот и вся разница. Но и тут, и там – мышцы, которые питаются пульсирующей кровью.

Помню, я думал, глядя на ошметки, что нашим телам бы тоже неплохо отслеживать метаисторию. Проставить отметку на каждой клетку – и не надо ломать голову, как собирать такие пазлы.

Метаистория. Альфа-консьюмеры с утра до ночи играют с метаисторией в гляделки. Отслеживают путь продуктов, которые выкладывают на тесто пиццы в «Доминос». Сыра, маринованных овощей, бекона, ананасов. Муки, из которой тесто замесили, яиц и кучи других мелочей. Откуда они родом, когда их собрали, кто перевез, сколько раз перерабатывали. История муки. Сыра. Раньше таких людей называли смарт-консьюмерами[34], но как-то неловко называть самого себя «умным», поэтому заменили на «альфа». Чувствительные потребители создали форум о товарах, которые покупают, и там писали о самых безопасных продуктах, самых эффективных процессах, спорили о рациональных стратегиях выбора, давали советы производителям.

Часть альфа-консьюмеров – лидеры мнений в разных категориях товаров, и часто таких звезд сразу несколько. Они занимают на форуме лидирующие позиции и в отдельных случаях даже заметно влияют на продажи. Изучают историю шнурков на ботинках, а следом и нитей, из которых они изготовлены, а потом рассуждают о самых дешевых нитках и самых прочных шнурках.

Можно сказать, что так накапливается память вещей.

Хотя отдельным ошметкам человека бирки не присвоены, но все же нашу жизнь пронизывают метаданные. Теперь уже остается этим только пользоваться.

Если дать программе доступ к персональной информации, она составит биографию человека на основании записей о покупках, перемещениях, переданном траффике и, конечно же, галерей и дневников. Она собирает все метаданные в одну книгу, притом, если называть вещи своими именами, из нее до жути хороший редактор. Человек может считать себя самой заурядной ячейкой общества, но программа выдаст вполне себе историю. Каждый ведь хоть раз да хотел бы почитать о себе книгу… Всего три часа – и, скажем, из жизни тридцатилетнего отрендерятся мемуары страниц на четыреста.

Тем летом мама в больнице прождала моего решения несколько дней. Я искал по маминому хранилищу документы, доступные с гостевого аккаунта, обшарил общесемейную часть архива, но компиляции жизни не нашел. Интересно, она вообще ее делала? В прошлом году провели исследование, которое показало, что семьдесят процентов американцев прогоняли данные через программу. Даже самому ничего делать не надо, знай себе жди, что получится – мало находилось таких, кто не отважился хотя бы попробовать.

Если бы я нашел тогда компиляцию ее жизни, то изменилось бы мое решение? Если бы прочитал книжку, по мгновеньям составленную из мелких обрывков метаданных, может, оставил бы ее как есть, сменил бы работу и навещал бы в больнице раз в неделю?

Тем, кто остался в живых, обычно остается только гадать, что было бы, если. Но только самые отъявленные нарциссы воплощают такие мечтания в жизнь.

Нами правят мертвые. Через невозможность повторения их опыта.

Кроме нас с Уильямсом выжили еще только Шон, Боб и Дэниел. За двадцать лет никто не устраивал на американских солдат таких жестоких налетов, да еще и в экипировке, которая не уступала бы нашей. Мы стали первым за последнее время отрядом спецрасследований, потерпевшим неудачу.

На останки неприятеля тоже нельзя было глядеть без содрогания. Около недели потребовалось на то, чтобы собрать пазл из рук и ног, и в конечном итоге мы поняли только то, что нам достались трупы, – но не в том смысле, который сразу приходит в голову. Все они оказались бойцами, пропавшими без вести в разных уголках света, значились погибшими либо казненными после захвата вооруженными группировками. Теперь, когда их тела нашли в Индии, информационный пробел наконец заполнился.

Записей об их въезде в страну не обнаружилось ни по одному официальному каналу. А поскольку мертвецы путешествовать не умеют, логично предположить, что отряд где-то раздобыл фальшивые ID. Возможно даже, у «неучтенных» из Праги. А вот откуда взялись бойцы с таким богатым снаряжением, да еще и отрегулированным мозгом, мы так и не выяснили. На экипировке обнаружили незначительный слой радиоактивной пыли, из чего заключили, что отряд пробрался ядерными кратерами через Пакистан, минуя земли Хинду-Индии, но Пакистан потрепало еще больше, чем соседа, и никто всерьез не рассчитывал проследить их след там.

Впрочем, их не считали за призраков. В основном, в их появлении подозревали «Юджин и Круппс», а точнее – одного из директоров, того самого сенатора. Благодаря волшебным предсказаниям ПАГСС. «Великого Думателя» АНБ. Мы сыграли в Кевина Бэйкона в мировом масштабе. Судя по всему, ПАГСС без особых проблем найдет ответ даже на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого. Интересно, каково число Бэйкона между тем сенатором и разорванными в клочья трупами?

Команда расследований высшей секретности уже давно приглядывалась к подозрительному политику. Каждый раз, когда отдавался приказ о ликвидации Джона Пола, информация об этом доводилась до слегка разнящейся группы людей, так что список возможных двойных агентов постепенно сужался. Но последним кусочком картинки оказались как раз трупы умерших мертвецов из Индии.

Прямо перед нападением Джон Пол сказал: «Что бы дальше ни произошло, союзника, как ты его назвал, я, видимо, лишился». Он догадался, что сенатор пойдет на отчаянные меры, чтобы его отбить, и тем самым выкопает себе могилу.

Ни один политик не желает публичных слушаний и скандала. Поэтому для начала Белый дом и Пентагон попытались все уладить за закрытыми дверями. Хотя по итогу вышел инцидент похлеще «Уотергейта» и «Ирангейта».

Если бы сенатора привлекли к суду, кто-нибудь наверняка бы дал показания о связи Джона Пола с ПАГСС и о «Великом Думателе» АНБ. А такого, конечно, допускать нельзя. Поэтому политики обо всем договорились, сенатор сказался больным и покинул сцену. Точнее, ушел в военное дело.

Товарищей разложили по гробам и отправили в Америку. Нападавшим вернули настоящие имена и идентификационные профили, вскрыли и разослали по родным странам. Разумеется, это не все трупы. После того, как взорвали локомотив, поезд развернуло на повороте, последние вагоны отбросило центробежной силой, как камень из пращи, далеко от рельс. Нам с Уильямсом чудовищно повезло. Многих индусов смяло, как в старых сушилках. Тех, кто сидел на крыше, запулило еще дальше. Одного мальчишку с головой, вдавленной в плечи, нашли вообще в пятистах футах от железной дороги.

Офицеры Хинду-Индии, которых мы захватили, в итоге не то что до Гааги, даже до «Паноптикона» не добрались. Их повезли прямиком на кладбище. В изрешеченном состоянии, однако у каждого между бровей зияло по аккуратному отверстию. Очевидно, нападавших мало заботили эти люди. Они пришли отбить Джона Пола, который попался американским военным. Других целей призрачные солдаты не преследовали.

Вот и осталось последнее дело: Джон Пол.

2

Мне подумалось, что я в последний раз лечу на «водоросли».

За три месяца до того, как целых двенадцать расследовательских комитетов, включая представителей Сената и Конгресса, запустили скандальное дело, к которому привлекли отставного сенатора, Специальный комитет Сената США по разведке, директора Управления перспективных исследовательских проектов, генералов военной разведки, полковника Рокуэлла и меня, я отправился на последнее задание по Джону Полу в Африку.

Интересно, как там Уильямс с ребятами? На этот раз нас запаковали в коконы еще в ангаре, и после взлета оставили для коммуникации только проводную связь.

– Мышь-2 – Водоросли. Вот увидите, ухвачу золотую медаль! – похвастался пилоту Уильямс.

– Уж не подведите, Мышь. Начинаю обратный отсчет.

С каждой названной цифрой меня охватывало все большее возбуждение. Оно не походило на то, что я всегда испытывал перед пуском. И не было связано с началом миссии.

Там, куда нас послали, – Люция Шкроуп.

– Внимание! – вдруг взволнованно воскликнул помощник пилота. – Сработал радар-детектор. Поверить не могу. Они нас что, видят?

– Выпускайте! – попросил я. – Сейчас же.

– Ну уж нет. Нас засекли!

Он совершенно растерялся. Пилоты стелс-бомбардировщиков не привыкли, что попадают на мушку перед тем, как сбросить полезный груз. Особенно когда пролетают над отсталой африканской страной в глубине континента.

– Просто нажмите кнопку. Скорее.

– Ты с ума сошел! Ракета летит!

Я стиснул зубы. Включил систему приоритетного управления и принялся сниматься с тормозного крюка сам, из кокона. Как только процесс завершился, слуховые косточки завибрировали от писка. Нежный женский голос объявил: «Устройство будет запущено по внутренней команде через пять секунд. Две… Одну… Пуск».

Я едва уловил звук, с которым отцепился крюк из искусственных мышц.

Я понял, что кокон вылетел, потому что притяжение исчезло. Тут же грохнуло, и капсула пошла ходуном. Возможно, ракета угодила в «водоросль». Однако провод оборвало еще в тот миг, как я отстыковался от корабля, и капсула потеряла связь с бортом, так что я бы при всем желании сейчас не связался ни с пилотом, ни с Уильямсом.

Заметил, что каждый раз для охоты на Джона Пола нас сбрасывают с бомбардировщиков в коконах. Мы ни разу не добирались до него по земле или воде. Единственное исключение – шпионские игры в Праге. Видимо, перед каждой встречей с ним мне надо откуда-то родиться на свет. Прямо ритуал. Чтобы удостоиться внимания колдуна.

Капсула уже рассчитала, что сбросили нас не в запланированной точке, учла импульс от ударной волны и настраивала маневренные двигатели. Озеро Виктория очень большое, но обстоятельства и высота, на которой я отделился от материнского корабля, оптимизма не вселяли.

Во время снижения я не молился.

– Разъясню ситуацию, – отрезал полковник Рокуэлл в неказистом зале Командования специальных операций. – Раньше в озере Виктория, самом большом в Африке, обитало свыше четырехсот эндемических видов. Знаете, как его когда-то называли?

– «Пруд мечты Дарвина», – со скучающим видом ответил Уильямс. – Мы что, на уроке географии?

Босс, как обычно, не обратил на поведение подчиненного никакого внимания.

– До середины двадцатого века там преимущественно промышляли рыбой. Как сказать, промышляли… В местном масштабе. Все изменилось в 1954 году, когда в порядке эксперимента в озеро запустили нильского окуня.

И нанесли тем самым экосистеме озера мощный удар. Нильские окуни показали себя крайне нетактичными забияками, и в ходе борьбы за выживание устроили в озере настоящую вакханалию. Окуней экспортировали в Россию и Японию, а местным они оказались не по карману. Они издавна питались мелкими озерными рыбешками, которых окуни сожрали. О промысле в Виктории изначально речи не шло, а после таких событий местным пришлось либо подаваться в проститутки заражаться ВИЧ, либо рыться по помойкам, нашаривая косточки нильских окуней.

– Затем эпоха окуней тоже ушла. Мелких рыбешек не осталось, поэтому разрослись водоросли, которыми те питались. Это привело к избытку кислорода. В озере начались красные приливы[35], и окуни тоже вымерли.

– А потом все вернулось на круги своя? – спросил Уильямс, но Рокуэлл ответил отрицательно:

– В десятые годы на озеро смерти обратило внимание одно предприятие. Они очистили воды с помощью наномашин, поставили завод и вернули озеру жизнь. Они производили в индустриальных масштабах искусственные мышцы, оснащенные новейшей на тот момент разработкой – нейросвязью. Ученым до сих пор не удалось воспроизвести нейропередачу зрительных данных, мыслительных процессов и эмоций, но управлять сокращением мышц научились в достаточной степени уже тогда.

– Так на озере производят искусственные мышцы? – спросил Уильямс.

Точно, об этом ведь мало кто знает. Как и о том, что водоросли – основной компонент лубрикантов.

– Строго говоря, мышцы не искусственные. Их производят из генно-модифицированных дельфинов и китов.

– Вы же не серьезно?

«Серьезно, Уильямс», – мысленно заверил его я.

А твоя любимая икра – на самом деле не осетр, а крашеный пинагор.

Между Прагой и Индией прошло достаточно времени, и я успел все тщательно изучить. Искусственные мышцы в основном используют на производствах, и рядовой потребитель с ними сталкивается нечасто. Больше всего на глаза попадаются носильщики, которых закупают офисы и богатые дома. Они ходят на двух ногах и оснащены длинными тонкими руками. Бродят по поместьям, носят, что прикажут, поднимаются по лестницам, ездят в лифтах. Я проследил в сети метаисторию одной из популярнейших моделей.

Открывал одну за другой ссылки, разбирал составные детали птиценогов на еще меньшие единицы: эластичный органический пластик корпуса; компоненты из усиленного металла для непосредственного касания с полом и прочими поверхностями; балансирующие модули внутри программ управления. Металл перерабатывали из других изделий, и я смотрел, чем он был до того, как переродился копытами носильщика, какой его подвергали обработке. Когда проследил похожим образом мышечную составляющую, в итоге остановился на заводе у озера Виктория. Именно там информация о вещи упиралась в тупик.

Тредов на форуме по этому поводу я не нашел. Не обнаружил ни лоббистов, ни альфа-консьюмеров, которые бы задавались вопросом этичности использования китовых и дельфиновых мышц. По зрелом размышлении понял, что логично. Носильщиков закупали только довольно крупные производители и правительственные организации. Потребители этим продуктом не интересовались. Им ближе то, что они используют в быту, с чем контактируют лично. Еда, которую едят. Пылесос, который чистит им пол. В сравнении с этими насущными вопросами, никто не обращал внимание на метаисторию какого-то там индустриального сырья, искусственных мышц. Люди видят только то, что хотят видеть.

Конечно, некоторые люди вообще про метаисторию не думают. Я сам не знал, пока мне в одном пражском баре не рассказал Люциус. Так что не мне смеяться над Уильямсом, когда он так реагирует на слова полковника Рокуэлла.

– Конечно, серьезно, – ответил тот, одновременно обращаясь и ко мне. – В озере разводят китов и дельфинов, которые генетически модифицированы таким образом, чтобы обитать в пресной воде. На заводе их разделывают и экспортируют по всему миру. Озеро ожило на правах гигантского аквариума.

– Не особо-то, получается, ожило. – Уильямс помотал головой, как будто услышал нечто отвратительное.

– Они крупнейший, а точнее – единственный производитель искусственной мышечной массы в регионе. Когда они только обустраивались там, среди местных началось движение за независимость. Озеро окружают Кения, Уганда и Танзания, но живущие вокруг озера местные преодолели типичные для Африки клановые границы и объявили об особом статусе своих земель.

– Что, развязали войну сразу с тремя странами?

– Да. Территории, прилегающие к озеру, провозглашены Индустриальной Федерацией озера Виктория, и передовые страны признали их суверенитет. Звучит как название торговых палат, но война с самого начала шла за право на прибыль, поэтому оно им неожиданно точно подходит. Производство передовых стран во многом построено на искусственных мышцах, так что все логично.

– И Джон Пол сейчас там? – наконец подал голос я.

– Да. – Полковник коснулся стены зала. Наноэкран ожил, и на нем появилось изображение мальчиков-солдат с автоматами Калашникова. – Феромон, который капитан Шеперд нанес на Люцию Шкроуп, с помощью ищеек удалось проследить до пражского аэропорта. Конечно, они использовали неизвестные нам фальшивые ID, поэтому дальше мы их потеряли, но решили пойти от обратного. Проверили всех пассажиров, летевших тем рейсом: не оборвется ли след вскоре после посадки, чтобы исключить всех случайных попутчиков. Кто-то по прибытии в страну назначения возвращался домой, кто-то отправлялся за покупками… Мы вычеркивали из списка каждый профиль, который на протяжении достаточно долгого времени не выказывал странностей в поведении, и выделили из оставшихся те, в которых наблюдалась странная пунктирность. На это ушло очень много времени. Задача чрезвычайной сложности, – заметил полковник, почесывая берет. – Судя по всему, он остановился вот в этом гостевом доме и курирует государственное вещание. Можно предположить, что в его распоряжении ресурсы ВС Индустриальной Федерации озера Виктория. У них нет авиации, зато в определенном объеме представлены ПВО. И, как можно ожидать от государства на побережье, у них, в отличие от большинства африканских соседей, есть флот.

– Флот… Вот это новости, – засмеялся Уильямс. – Африканцы на кораблях?

– Несколько корветов и один ракетный катер, списанный из японского «Дзиэйтай».

– Серьезно?!

Но все остальное я слушал уже вполуха. Все мысли заполонило лицо Люции Шкроуп, и как перед расставанием у нее потекла подводка. Я ждал, что она воздаст мне за все грехи.

В отличие от обычных коконов, в этом предусматривалась возможность подводных действий. Они как летающие рыбы: планируют в воздухе, затем приводняются под углом, максимально смягчающим импульс от удара, и на мышечном приводе, как русалки, продолжают движение уже под водой. Как и наземный вариант, они в основном состояли из органики и почти не содержали механических компонентов, поэтому ни сонары, ни тем более радары их не замечали. Ведь, за исключением начинки из человека, они ничем не отличались от рыб и морских млекопитающих.

Меня только беспокоил вопрос, не увидели ли кокон те, кто выпустили ракету по «водоросли». Сомневаюсь, что у них есть снаряды, способные догнать кокон, летящий с такой скоростью, но очень не хотелось бы, чтобы они заметили, куда я приводнился.

– Пять секунд до приводнения. Приготовиться, – уведомил меня навигатор. Я сгруппировал мышцы. – Две… Одна… Контакт.

Кокон со всплеском вошел в воду. Впрочем, мы летели меньше, чем на тридцати градусах, поэтому ударило несильно. Корпус капсулы вытягивался для наилучшего обтекания, поэтому сопротивление воды не сильно ее тормозило, и скорость снижалась очень плавно.

Когда программа сочла, что мы достаточно замедлились, кокон заработал хвостовой частью, как дельфин, и выпустил сложенный плавник. В водах Виктории царила тишь да гладь, и лишь редкое пение обитателей скрашивало тишину. В навигатор заранее вбили цель на суше, и мне оставалось только смотреть в оба, чтобы обошлось без внештатных ситуаций. Время от времени по поверхности с шумом и писком активного сонара проносились лодки на водометной тяге, но, кажется, сил местного флота не хватало, чтобы вычислить мой кокон.

Ну и неудивительно. Он ведь состоит из мяса бывшего обитателя озера.

Как там Уильямс и ребята? Нормально спустились? Или разделили участь «летающей водоросли»? Кстати, что за участь? Ее сбили, или она вернулась на базу как ни в чем не бывало?

Меня терзали многие вопросы. Когда думал о товарищах, сердце сжималось в груди. Но больше всего я боялся, что Джон Пол уже посеял среди граждан Индустриальной Федерации семена геноцида, и они с Люцией давно снялись с места.

В этот миг я даже вздрогнул от того, с каким безрассудством решился отделить капсулу от «водоросли». Если Люции здесь нет, я только зря рисковал.

Час спустя кокон объявил, что мы достигли точки назначения. Затем предупредил, что запускает программу самоуничтожения, и порекомендовал убедиться, что водолазное оборудование в порядке. Я подчинился, все проверил и приготовился в любой момент оказаться в воде. Выждав удобного момента, открыл люк, и тесное пространство кокона заполнилось пресными водами Виктории. Оказавшись снаружи, я перекрыл необходимые для функционирования капсулы ферменты. Прежде, чем отвел от кокона взгляд, успел увидеть, что разложение началось.

3

Без этого озера немыслима наша повседневная жизнь.

Об этом мне подумалось, когда я выбрался на сушу и оглянулся посмотреть на водную гладь, сверкающую в лунном свете.

Крылья самолетов. Оболочки коконов.

Искусственные руки, пальцы, ноги. Механизмы на всех видах производства. Носильщики.

Ради этого здесь, в Виктории, искусственно разводили китов и дельфинов, и здесь они томились в ожидании дня, когда станут частью крыла, протезом или мясным авиакреслом. Тут и там на берегу гнездились заводы, на которых расчленяли животных. Нищим мальчишкам и девчонкам предлагалось пойти либо туда, либо в государственную армию, либо в бордель.

Прилетали европейские и американские самолеты, грузили на борта куски, нарезанные со всей скрупулезностью, лишь бы не повредить мышечные волокна, а потом улетали обратно. Периодически часть прибыли пытались отбить войска Танзании или Уганды: пересекали границу, дрались с мальчишками и девчонками, которых подготовили ЧВК передовых стран, ну, а потом, разумеется, отступали.

Вот и все, чем живет этот край. Когда прогнившие чиновники и бойцы ЧВК запросто и без последствий вертят закон в нужную им сторону, от него остается только пустая оболочка. В каком-то смысле мир, в котором закон утратил всякий смысл, свободен. Но вот дети в таком мире лишены мечты и надежды о будущем. Это расплата за ту «свободную жизнь», которой живем, благодаря искусственным мышцам, мы.

Я почти час прождал, притаившись в траве у берега, но Уильямс с ребятами так и не подтянулись. Плюнул и решил идти в гостевой дом один. План, составленный с расчетом на четверых исполнителей, пришлось выкинуть в мусорку.

Я понимал, что идти берегом опасно. Прожекторы на корветах наверняка просвечивают всю местность. Неизвестно, что тут творится с минами и датчиками, но легко представлялось, что по дороге к цели меня ждут адские испытания.

Так что я решил идти через джунгли. Тщательно настроил нанокамуфляж. Обычный человек решил бы, что достаточно закрыться листвой, но это неправда. Листья слишком быстро вянут и выбиваются по цвету куда сильнее, чем можно подумать.

Когда я решил, что достаточно замаскировался, отправился в путь. Маршрут в значительной степени определял мою скорость. Поначалу кажется, что в джунглях все растет как ни попадя, но на самом деле и тут можно разглядеть оптимальный путь… По крайней мере, глаза солдата могут.

В джунглях обильно произрастают кустарники, папоротники и лианы. Если постоянно за них цепляться, далеко не уйдешь, поэтому те, кого туда занесло, стараются ходить звериными тропами, а еще лучше – выбираться на расчищенные человеком места. Такие маршруты видно сразу, и люди без специальной подготовки выбирают именно их, потому что они самые простые.

Однако такая стратегия чрезвычайно ограничивает варианты перемещений, к тому же именно на этих путях удобнее всего устраивать засады, поэтому в случаях, подобных моему, в приоритете сложные маршруты. Приходится продираться сквозь папоротники, переправляться через реки без мостов, преодолевать отвесные скалы. Выбирать варианты полегче запрещено. Таков метод, разработанный Особой воздушной службой в пятидесятые, когда они хлебнули горя в малайских лесах.

Я, тщательно заметая следы, шел через джунгли на берегу Виктории. Потратить время на перемещения по горизонтальной оси – тоже один из способов избежать ловушки. Да, дольше, но только полный кретин идет напрямик по вертикали. В отличие от стандартных тактических задач, где сложный путь обвешан красными флагами.

Итак, набор ходов в воплощении хаоса, джунглях, со всех сторон ограничен разнообразными обстоятельствами. Мой путь – запутанная комбинация отдельных точных шагов. Чем-то напоминает шахматный этюд.

И все же свобода – это умение различить тот самый безопасный маршрут.

Интуитивно кажется наоборот: свобода – в том, чтобы бродить по зарослям как вздумается. Но это не так: за листвой притаилось жестокое ограничение всякой свободы: смерть. Свобода человека в том, чтобы избегать опасности. В способности заранее обдумать возможные риски и выбрать самый подходящий вариант.

Я медленно пробирался вперед, обдумывая каждый шаг. Если озеро испило горя от ада биоты[36], то джунглей, казалось, он не коснулся, вокруг даже царил своего рода покой. Лес как лес. Разумеется, полного умиротворения в природе никогда не бывает. Люди уничтожают целые виды, но и природа в этом отношении весьма кровожадна. Эволюция – это совсем не про мирную жизнь, а про то, чтобы приспособиться ко всему. Виды рождаются и предстают перед горнилом испытания внешней средой. Некоторые выживают, некоторые погибают.

Люция говорила, что самосознание и отделение себя от собеседника родились в ходе эволюции. Все сознание человека, включая язык, – это набор функций, развившихся в результате адаптации и прошедших естественный отбор. Не знаю, через гены они пришли к нам или через мемы, но совесть, вина и расплата – тоже часть эволюции, а не продукт какой-то там отстраненной «души».

И все же, как она подчеркнула, ни гены, ни мемы не определяют человека до конца. На него влияет окружение, и к тому же выбор никогда не ограничивается всего одним вариантом. Чистый лист, наверное, не стеснен в возможностях. Но мы связаны выработанной за жизнь системой ценностей, всем, чем дорожим, что любим. Долгом. И делаем выбор, разложив все факторы по чашам весов.

Птица, которая только что пролетела под сенью джунглей, едва ли способна на выбор, как человек. Есть такое выражение – «свободен как птица», но ведь птичий выбор детерминирован генами раз и навсегда.

Свобода – это возможность выбора. Отбросить часть возможностей и выбрать для себя то, что осталось.

Поэтому мне нужна расплата. И с этой мыслью я пробирался по сложной биоте прибрежной полосы озера Виктория. За ответственность, которой добровольно избегал, – как когда хоронил мать. За выборы, которые сделал… нет, правильнее, наверное, сказать, за те, которые не сделал.

Я убивал по велению Пентагона. Не думал о миссиях и приказах. А вот Алекс принял всю тяжесть последствий. Ведь больше никто не спрашивал с него ответ. Бог не посылал кару. Я долго закрывал глаза на то, в чем Алекс не лукавил. Я убивал ради родины, ради мира, но решение принимал не я, а потому и вины не чувствовал.

Но сегодня я спустился на эту землю, чтобы убить Джона Пола не по приказу Пентагона или командования Управления специальных расследований. А по своей воле.

Вдалеке светились огни гостевого дома. Великолепный двухэтажный особняк в колониальном стиле с внутренним садиком.

Вокруг тоже аккуратный и ухоженный двор с газоном. Его патрулировали солдаты.

Со мной ни Уильямса, ни остальных, но в том, чтобы действовать в одиночку, есть и свои преимущества. Например, когда не надо оглядываться на товарищей, можно позволить себе значительно более дерзкую тактику.

Все заливал яркий лунный свет, поэтому видимость у охранников была хорошая, тут ничего не поделаешь. Я решил выжать из нанокамуфляжа все. Конечно, он не превратит меня в человека-невидимку, но если тихонько ползти по земле, то мало кто обратит на меня внимание.

От джунглей к гостевому дому я продвигался медленно, как часовая стрелка. Хуже всего в такой ситуации – собаки, но их, к счастью, я в округе не приметил.

Передовые страны признали суверенитет побережья Виктории, чтобы обеспечить стабильное производство искусственных мышц. Намного проще, чтобы всеми вопросами распоряжалось одно государство, чем пытаться наладить договоренности между тремя разными.

Вообще говоря, такое чувство, что борьба за независимость началась не очень-то даже по воле местного населения, а скорее как часть большой интриги. Заводы по производству искусственного мяса на берегу Виктории приносили всем трем странам – Кении, Уганде и Танзании – больше денег, чем любой другой регион. Богатые предприниматели возмущались, что правительство тянет из них соки, и когда зароптали вслух, то некоторые – скажем, европейские банкиры – им шепнули: «А что же вы, господа, не объединитесь?»

Когда Америка вступает в войну, из нее даже под пытками не вытянешь, что все дело в нефти. В глазах народа, который с новейшего времени составляет костяк государственной армии, оправдать войну может только строго определенный набор причин. Но здесь, в Африке, не нужны священные стяги, будь то мировая справедливость, стабильность или права человека. На этом материке люди верны жадности, сбиваются в стаи, воюют и грабят – в общем, сохранили средневековые устои во всей красе.

Поэтому ничего удивительного, что богачи с берегов Виктории решились воевать за независимость, как только им нашептали о прибыли.

Подводя итог, предателям по местным правилам живется пока что очень вольготно. Теорией игр установлено, что на ранних этапах симуляционной модели значительное преимущество на стороне эгоистов, а не альтруистов. Проще выживать тем, кто всегда ставит в приоритет сиюминутную выгоду и не считается с партнерами. По мере усложнения модели такие элементы отсеиваются, и общины вырастают из индивидов, которые сотрудничают и друг друга используют. Однако очевидно, что здесь до этой стадии еще жить и жить.

Раньше, наверное, было не так. Но кто-то откатил местный этический код до низшего состояния и следит, чтобы система не усложнялась.

Я пересек газон и слился со стеной дома. Прошел коридором, который вел во внутренний дворик. Он служил переходом между окружающими его комнатами. Там журчал небольшой фонтанчик и высилось несколько пальм.

Таясь на самом виду при максимальных настройках адаптивного камуфляжа, я прильнул к центральной части дома и оттуда следил за коридорами. Порой мимо курсировали солдаты, которые возвращались через внутренний сад, но даже на расстоянии вытянутой руки они ничем не показывали, что заметили меня.

– Добрый вечер, мадам Пол, – услышал я и рефлекторно схватился за нож: человек заговорил прямо напротив меня. Но затем я пригляделся и понял, что он смотрит вверх и здоровается с кем-то на галерее второго этажа.

– Добрый, Мугабе.

Я мгновенно узнал голос.

Именно этот голос рассказывал мне о холокосте. Об эволюционной необходимости совести. О предательстве, по которому она так сокрушается.

Люция Шкроуп.

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, намного лучше. Кажется, освоилась. Хотя мне все равно так тяжело смотреть, как здесь живут люди…

– Не переживайте. Вы же приехали из Америки, чтобы облегчить нашу долю.

– Хорошо, если так получится…

– Господин… Прошу прощения, заместитель министра культуры уже лег отдыхать?

Похоже, Люцию здесь считают женой Джона Пола. А может, они правда уже поженились.

– Нет. Если честно, он вообще почти не спит. Работает у себя.

– Да… Я бы хотел когда-нибудь стать таким политиком.

– Я думаю, у него просто бессонница.

– Мне кажется, господин блестяще справляется. Когда мы слушаем по радио речи, которые он написал, сразу кажется, что надо только постараться, и тогда наша страна спасется от нужды и от СПИД, и рыба вернется в озеро. Будем зарабатывать много денег благодаря экспорту мышц, а сами питаться рыбой и жить припеваючи, как сто лет назад. Я думаю, у нас все получится. И девочки, которые сейчас перебиваются дельфиньими и китовыми потрохами с завода, пойдут в школу, и им больше не надо будет копаться в мусоре. Если постараемся, то завтра будет лучше, чем вчера. Я уверен, что человек, который пишет такие тексты, замечательный.

Повисла тишина. Люция не сразу нашлась, что ответить солдату.

«Простите. Мой супруг сюда приехал, чтобы стравить вас друг с другом».

«Простите. Мой супруг спит и видит, как на свалках вместе с отходами мышечного производства валяются ваши черепа и кости».

Мне представилось, что Люция думает именно об этом.

«Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение».

Хотя, скорее всего, она и сама не знает, чем занят Джон Пол.

– Да… Спасибо за ваши слова. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мадам.

Я подсмотрел, в какую комнату ушла Люция. В центральную комнату той части дома, над которой висела полная луна.

Солдат снова отправился патрулировать территорию. Как только я убедился, что он ушел, то взлетел по лестнице. Текстура ботинок менялась в зависимости от поверхности, с которой они соприкасались, и поглощали весь шум, поэтому я сам себе казался призраком. Пусть чувствовал, что твердо стою ногами на земле, но от шумоподавляющей технологии чувство реальности происходящего размывалось.

Дверь оказалась не заперта. Я привел пистолет в готовность и шагнул внутрь.

Но Люции, которая только что сюда зашла, не обнаружил. Лишь лучи лунного света струились из дальнего окна.

Я обыскал пустую комнату. На столе, за которым, судя по всему, еще совсем недавно работали, лежала записная книжка, тетрадь, подписанная «Федерация», и ручка. В тетрадь, судя по всему, записали черновики речей для всяких начальников. Кажется, Джон Пол предпочитает писать от руки.

На полях он нацарапал всякие коды и отдельные слова на каком угодно, но только не английском языке. Наверное, заметки о родах, падежах, синтаксисе, что-то о том, как их распределять по тексту. Непонятные лингвистические термины, к тому же написанные убористым почерком. Я ничего не понял.

Тут за спиной щелкнул предохранитель пистолета.

– Давно не виделись, убийца.

Я обернулся.

Меня с грустным лицом держал на прицеле Джон Пол.

4

– Я-то думал, тебя убили, пока меня вытаскивали, – поделился Джон Пол. Со времен Праги мы поменялись местами, и теперь луна светила за моей спиной. Но выражение лица собеседника не изменилось: бесконечно здравомыслящее, бесконечно печальное.

Он держал устаревший «Браунинг». Без функции верификации, из той эпохи, когда любой мог взять в руки ружье и кого угодно пристрелить.

– Чуть не погиб.

– М-м. Жаль, – отозвался Джон Пол. По-прежнему не опуская пистолета, он присел в ближайшее кресло, выполненное в южном стиле. – В этот раз ты успел. Я пока только разбрасываю первые семена.

Я посмотрел в его спокойные глаза. Этот мужчина средних лет перед лицом профессионального убийцы излучал даже своего рода тихое величие. Харизма почти как у лидера культа, который мнит себя мессией. Не хватало только пламени в глазах, безапелляционной надменности и навязчивой любви.

– Зачем тебе все это? Хочешь проверить, сколько еще людей ты убьешь?

Джон Пол перевел глаза с меня на дуло «Браунинга». Как будто не понимал, зачем ему столь смертоносное орудие.

– Эксперимент… закончился много лет назад. Неужели ты считал меня за психа, у которого руки чешутся испытать границу могущества?

Взгляд Джона Пола застыл на холодном блеске пистолета. Каково ему держать в руках инструмент убийства? Предмет, который в самом непосредственном смысле отнимает жизни?

– Мне что-то кажется, что ты никогда не стрелял, – предположил я, и собеседник вновь поднял голову на меня.

– Да, если честно, сегодня первый раз. До этого ни разу не доводилось, ни в одной из стран. Удачно все время ускользал.

– Это точно. У тебя же удивительная сила: убивать кучу народа, но при этом не пачкать руки.

Джон Пол покачал головой и тихо рассмеялся:

– Эта сила – не моя. – С этими словами он поднялся из кресла. Голос сочился усталостью. – Язык геноцида предустановлен в человеческий мозг. Я лишь его обнаружил. Как патологоанатом, который «открывает» органы.

– Думаю, Эйнштейн, когда собрали ядерную бомбу, не разделил бы твоих чувств.

– В человеческом мозге прячется много жестокости. Это само по себе неудивительно. Даже без грамматики геноцида люди все равно и убивают, и крадут, и насилуют. – Свободной рукой Джон Пол указал на «Браунинг». – Вот, смотри! Как я тебя сейчас собираюсь убить.

– Разве в первобытном обществе и в регионах, которых не затронула цивилизация, не царит мир?

– Это совершенно беспочвенный миф, который популяризовали в прошлом веке культурные релятивисты… Хотя скорее казуисты. Представители изолированных культур оказались не менее, а иногда даже более жестоки, чем мы. Они точно так же завидуют, крадут, насилуют, убивают. После проверочного исследования оказалось, что самоанский рай, о котором писала Маргарет Мид, попросту сфабрикован. Второй исследователь приводит примеры убийств и изнасилований, совершенных среди самоа.

– А война?

– Воюют, разумеются. У нашей цивилизации нет патента на войну. Изолированные деревни тоже прекрасно дерутся. И война, и грабеж, и убийство, и изнасилования сидят в мозгу, потому что их туда заложила эволюция.

– Человек способен выбирать, – тихо возразил я. – Я виноват. И способен понести за это ответственность. И не собираюсь оправдывать вот эту вот всю грязь, о которой ты говоришь.

– Я тоже не собираюсь.

– Что?..

– Если убийство, грабеж и насилие появились из эволюционной необходимости, то любовь и способность на самопожертвование – тоже. В нас борются разнонаправленные, но порожденные равной необходимостью для выживания модули. Некоторые из функций в данный момент совершенно не нужны, но они упорно сидят внутри. Во времена, когда людям отчаянно не хватало пищи, на авансцену вышел тот модуль, что отвечает за нашу любовь к сладкому, потому что он помогал запасать нашему телу энергию. Но в современном обществе с его переизбытком продуктов эта любовь сильно мешает диете.

– И ты хочешь сказать, что модули, влекущие нас к убийству и изнасилованию, – тоже устаревшие функции?

– Не знаю. Может, они не устарели, но неактуальны именно при современном культурном контексте. Однако совершенно бесспорно, что грамматика, которая подталкивает к массовой резне, тоже заложена одним из модулей.

– Не понимаю.

Джон Пол поглядел на озеро Виктория, которое простиралось за моей спиной, точно полотно, обрамленное рамой окна. Прямо сейчас множество семей вокруг него задыхались от нужды, умирали с голоду и кое-как выживали, торгуя телом.

– Предположим, что случилась засуха. Это я сейчас про то время, когда человечество еще не познало все выгоды сельского хозяйства. Люди обнаружили, что собираться в группы, любить друг друга и помогать, чтобы преодолевать невзгоды, намного выгоднее и стабильнее, чем предавать и подставлять. Кто знает: может, гены так эволюционировали; может, культура развилась, но, так или иначе, механизм способствовал адаптации к окружающим условиям. Но вот поселение разрослось, а тут вдруг случилась засуха, и еды на всех точно не хватит. Что делать? Если не отказаться от альтруизма, то община полностью вымрет, так?

Я начал понимать, к чему клонит Джон Пол.

– Значит, грамматика геноцида сыграла свою роль, когда стала заканчиваться еда?

– Да, – кивнул Джон Пол. – Она пережиток той эпохи, когда человек не мог контролировать количество пищи. У других видов для воздействия на всю популяцию используются феромоны и другие пахучие вещества. Однако у человека обоняние давно регрессировало. Из средств массового воздействия подходит только язык. У нас нет других средств передачи информации не от индивида к индивиду, а от индивида к группе.

Просвещенная жестокость.

Резня ради выживания.

Я дрогнул. Что мешает назвать обществом даже самое примитивное образование, если у него есть средства коммуникации и альтруизм? Эта самая грамматика геноцида не раздувает индивидуальный уровень агрессии. Джон Пол упоминал, что при нацистах сами евреи тоже говорили тем же самым языком. Получается, что грамматика воздействует не на индивидуума. Да, она заражает каждого конкретного человека, но проявляется функция модуля в обществе целиком. Система ценностей искажается в определенном направлении, и по пьяному воздуху разливается настроение грядущего геноцида и резни. Когда процесс достигает определенного порога, люди с ослабленным модулем совести срываются с поводка, и начинается кровопролитие.

– Но ведь… – Я вспомнил, что мне когда-то говорил Уильямс. – Но ведь эволюционный признак, вредящий индивиду, почти не закрепляется в генофонде! На самом деле лемминги не прыгают со скал!

– Он и не вредит, – улыбнулся Джон Пол. – После резни размер популяции сокращается, вопрос недостающего пропитания оказывается решен. Для этого и заваривалась вся каша. На самом деле тут как с маскингом совести: для индивида так даже лучше. Такой механизм вполне стоит того, чтобы его закрепить.

– Человечество толкает к геноциду древняя функция мозга… И ты поэтому катаешься по отсталым странам и высекаешь из них искры? Ты добиваешься этого, чтобы доказать, что человечество по самой природе склонно к жестокости?

– Это из-за меня? – раздался вдруг женский голос. Не знаю, где она пряталась, но теперь вышла, наставив тонкими белыми руками на голову Джона Пола «Люгер».

Люция Шкроуп.

Ее озарил лунный свет.

Джон Пол не отвел глаз от меня, а точнее – от пейзажа за моей спиной. Лицо Люции от бледных лучей казалось не то холодным, как у мертвой, не то прекрасным.

– Ты не простил себя за то, что, когда не стало супруги, когда исчез Сараево, ты спал со мной. За то, что предал родных. – Ствол пистолета уперся ему в затылок. Девушка плакала. Слезы блестели на белой коже. – Поэтому пытаешься убедить себя, что предательство, насилие… жестокость… сидит в каждом человеке, и от нее не сбежать. Ты пытаешься спрятаться от греха, поэтому доказываешь черноту человеческой души. И для этого принес в жертву столько жизней.

– Нет, Люция. Я ничего не пытаюсь доказать.

– Тогда зачем?

– Я открыл древний механизм поведения. Но еще я совершенно точно знаю, что так же, и даже больше, в нас биологически заложена любовь к ближнему. Я открыл орган геноцида, но вовсе не разочаровался в людях.

Тут я обратил внимание, что в его манере речи и впрямь не сквозит и тени отчаяния. Он смотрел перед собой твердо и здраво.

Наплевав, что он держит меня на прицеле, я шагнул ему навстречу.

– Раз ты убиваешь не из отчаяния, то почему?

Джон Пол молчал. Только шелестело дыхание Люции.

После паузы, которая показалась мне бесконечной, властитель геноцида наконец изрек:

– Чтобы защитить любимых.

5

Когда патриотизм стал поводом воевать?

Пилоты-камикадзе садились в бомбардировщики ради спасения матерей и сестер. Члены французского Сопротивления умирали за то, чтобы отбить страну. Подводники верили, что растворяются среди водорослей, отдав жизни за родину.

Вот за что сражаются люди. До рождения национального государства такого мотива не существовало. До этого воевала только горстка профессионалов – за прибыль. И даже если кто-то присягал на верность выгодоприобретателям, то о «благе целой страны» никто не думал. Горожане порой отправлялись на войну, но лишь как наемники, сдающие внаем боевой потенциал. Патриотизма не существовало до тех пор, пока не появилась государственная армия. И неудивительно: откуда ему взяться без постоянных войск? Я слышал, английский флот, разгромивший Непобедимую армаду, наполовину состоял из торговых судов, которые вооружили для боя. Испокон веков война – удел наемников, которых нанимают исключительно по мере надобности.

То есть состояние духа, когда ты готов пожертвовать жизнью за родину, появилось совсем недавно. ЧВК в смысле военной истории – значительно более древнее явление, чем американская и британская армия.

Получается – и, если так подумать, это совершенно очевидно, – что для рядового гражданина патриотизм стал движущей мотивацией войны только тогда, когда рядовые граждане вообще туда попали. То есть с рождением демократии. Кто сам выбрал развязать войну, тому за нее, разумеется, и отвечать. Патриотизм – и есть та самая ответственность.

Чтобы защитить родных. Ради отцов, матерей и сестер.

В сущности – самопожертвование из соображений ограниченного определенной областью альтруизма. Иными словами, воевать можно за любовь. И странным образом несовместимые, казалось бы, побуждения, альтруизм и жестокость, выступили в гармонии.

Вот о чем говорил Джон Пол.

Я люблю, следовательно, убиваю.

– Когда случился ядерный взрыв и я потерял жену и дочь, твердо решил, что больше такого не допущу. Довольно мы хлебнули горя.

– Ты же сам столько его приносишь! – Люция закусила губу. – Из-за тебя столько людей погибло… Столько страданий!

– Да, но мы этого горя не видим.

Лишь в этот миг мне послышалась в его голосе толика отчаяния.

– Что ты хочешь сказать?

– Люди видят только то, что хотят видеть. Им все равно, какие ужасы творятся в мире. Зачем на это смотреть? Только почувствуешь, что совершено бессилие – и совершено, кстати, обоснованно. Поэтому люди оправдываются, что все равно не в силах что-то изменить, и ничего не делают. И все же я вырос в этом мире. Ходил по «Старбаксам», закупался на «Амазоне», жил и тоже смотрел только на то, что хотел видеть. Я люблю свой деградировавший мир и очень дорожу людьми, которые там живут. Цивилизация… Совесть очень хрупка, она легко ломается. В целом цивилизация идет в сторону счастья для человека, но нам еще так далеко до цели. Если честно, то прямо хочется, чтобы из мира скорее ушло все плохое.

Мир из клиповых каналов CNN. Универсальность «Домино». Пятнадцать минут на стриминговых сервисах. Метаистория, которую прослеживают только до определенного уровня. Вот на какой стадии топчется наша мораль.

– Люди с ума сходят по информационному контролю, но на самом деле он не особо помогает бороться с терроризмом. Потому что когда тот рождается из настоящего отчаяния – что самоподрыв, что самолет, превращенный в авиабомбу, – это саморазрушительное действие, которое невозможно отследить. Пытаться снизить уровень терроризма, порожденного отчаянием внутри общества, невозможно, да и бесполезно.

– Я про это слышала: Люциус то же самое говорил…

– И я подумал: пусть возненавидят друг друга прежде, чем успеют обратить свой гнев на нас. Пусть убивают друг друга до того, как придумают, что такое можно проделать с нами. И тогда наши миры не соприкоснутся. Их, полный ненависти и смерти, и наш, мирный и спокойный.

Он искал страны, ненависть которых могла вот-вот обернуться против «Большой девятки».

Страны, которые вот-вот готовились осознать, что их нищета и несчастье – расплата за нашу свободу.

И засевал там грамматику геноцида.

Ведь если в стране начнется война, у них не останется сил обрушить злобу еще на кого-то. Когда столько крови проливается внутри, уже не выходит убивать людей вовне. Ярость, готовая выплеснуться за пределы границ, запирается. Ради того, чтобы в зародыше задушить терроризм, направленный в нашу страну, Джон Пол устроил геноцидный тур по странам.

– Пусть убивают друг друга. Я не дам им и пальцем коснуться нашего мира. Грамматика геноцида сама по себе глубинная, и у нее очень точная форма. Ее приходилось подгонять под тексты на местном языке, чтобы ограничить область действия только одним регионом. Главное – не писать речей на английском, и тогда очень легко контролировать радиус поражения.

– И ты в самом деле считаешь, что помог защитить Америку от террористов?

– Это совершенно очевидно из статистики. Она публикуется в открытых источниках. Ввели биометрическую систему, но количество терактов росло. Однако с тех пор, как я начал устраивать геноциды, число вдруг упало до нуля. Правда, значительно увеличилось количество гражданских конфликтов и проявлений жестокости в отсталых странах. – В этом месте Джон Пол довольно прикрыл глаза. – Я не хочу сказать, что поступаю справедливо. Но я просто защищаю то, что мне дорого, всеми доступными методами.

– Джон, умоляю, опусти пистолет, – попросила Люция без крупицы слабости в голосе. – Я ведь правда выстрелю. Честное слово. Ты же понимаешь?

– Конечно. Так ты справляешься с виной.

С этими словами Джон Пол действительно опустил «Браунинг». Мы, к моему смущению, довольно долго проговорили с наставленным на меня оружием. Теперь я забрал пистолет.

– Бишоп… Как тебя на самом деле зовут?

Я поднял глаза на Люцию. В ее взгляде не осталось сомнений. Теперь она точно знала, что должна делать. Ни разу не видел ее такой в Праге.

– Клевис. Шеперд. Капитан разведки.

– Клевис, арестуй этого человека, – спокойно попросила она. – Арестуй и отвези в Америку. Его должны судить за грамматику геноцида. Все должны знать. Это наш долг. Если мы в самом деле желаем свободы и хотим жить в по-настоящему свободной стране, то должны нести за нее ответственность. И нести ношу того выбора, который делаем.

– Люция, Клевису, по идее, приказано меня убить, – грустно улыбнулся Джон Пол. – Он все-таки убийца.

Сегодня я собирался убить его по собственной воле. Не по приказу Пентагона, а из собственных убеждений положить конец геноцидам.

И вот единственная, кто может заставить меня заплатить за все грехи, просит арестовать этого человека.

– Он… занимался секретными разработками. О них не знал никто, как и о наших миссиях. Думаешь, они поверят, что всего один человек единолично устроил по миру столько геноцидов?

– Не знаю. Может, и не поверят. Может, только насмешим присяжных. Но если ты его сейчас убьешь и никто никогда не узнает правды, то люди так и продолжат слепо жить на чужих костях. Так нельзя.

Наш мир выстроен на трупах. А никто этого даже не замечает.

Но я случайно узнал. И больше так не смогу.

– Хорошо. Я увезу Джона.

Раздался глухой хлопок, и висок у Люции опух, как жареное маршмеллоу. Миг растянулся до вечности, и я с неожиданным хладнокровием сообразил: разрывная пуля. Затем висок лопнул, как переспелый помидор, и меня обдало брызгами из крови, серого вещества и всего такого. Ей начисто снесло левую половину лба и глаз. В правой части головы остался мозг, который теперь капал в пустоту. Люция больше не управляла телом. Пуля подтолкнула ее чуть вперед, и она упала Джону Полу на плечи. За ней стоял Уильямс, сжимающий пистолет с глушителем.

– Люция…

Полголовы не стало. Я такое много раз видел. Обычное ранение в бою. И потом куска лица не хватает.

Я закричал. То есть нет: я хотел, но не выдавил и звука. Из круглого, как буква «О», рта вырывался беззвучный вопль, и я разрядил в Уильямса винтовку. Он решительно бросился в номер, наперерез линии выстрела. Если бы отскочил в коридор, то его бы окружили охранники, которые уже сбегаются на звук выстрела.

– Клевис. Успокойся. Нам приказано убить.

– Не ее! Ее необязательно было убивать! Вообще никого необязательно убивать!

Уильямс, видимо, спрятался в туалете. Голос доносился откуда-то из темноты сбоку от входа. Я оттащил Джона Пола подальше с линии огня и кинул ему «Браунинг»:

– Защищайся.

Тот ничего не ответил, только кивнул. Комнатка тесная. Как только Уильямс вылезет, будет дуэль. Хотя, скорее всего, охранники сбегутся раньше.

– Зачем убил?!

– За Мониту и малышку! – рявкнул он. – Им необязательно знать, какой у нас прогнивший мир! Пусть ребенок растет и не знает, что мы построили жизнь на вершине ада! Я защищаю свой мир. Тот самый, в котором не отдают пиццу с халапеньо, пока не подтвердишь личность! Тот самый, где я выкидываю жирный «Биг Мак» в помойку, потому что обожрался!

К комнате стремительно стекался топот. Вот чего нам только не хватало, так это тройной перестрелки.

– Люцию за что?! Убью!

– Клевис, успокойся. Нам надо, как обычно, объединить усилия и отбиваться от дозорных.

– Через твой труп!

– Был приказ, понятно? Тебе просто не сказали. А мне было велено убрать и Люцию Шкроуп, и Джона Пола. Наверху сказали, что дело должно быть закрыто раз и навсегда.

– Почему?

Охранники наконец показались в дверях, и я выпустил по ним очередь. Попал одному в плечо, и он кубарем покатился по полу.

– Ты представляешь, какой начнется скандал, если узнают, что Управление перспективных исследований давало денег на исследование геноцида? И что станет с усилением безопасности по стране, если народ их послушает? Если услышит, что доступ к персональным данным не снижает уровень терроризма?

– Но это же правда!

– Уже поздно поворачивать назад! – зарычал Уильямс. – Народ одобрил, государство одобрило и корпорации тоже! Все согласились, что можно пожертвовать частью свобод ради безопасности общества! Ты что, хочешь порушить всю инфраструктуру? Рынок информационной безопасности раздулся просто невероятно! Там крутятся большие деньги! И ты что, хочешь все это отменить?

Из туалета в коридор пролетела граната. Прогремел взрыв, и дверь укутало облако пыли. И я еще громче крикнул:

– Это все не имеет смысла! Сплошное вранье! Такая безопасность никому не нужна!

– Да какая разница, что вранье? Зато экономика настоящая!

Ситуация пока что патовая. Но скоро кончатся патроны, и тогда – конец.

Я схватил Джона Пола за руку, и мы спрыгнули из залитого лунным светом окна. Некрасиво шмякнулись в газон, но быстро вскочили и побежали к берегу.

Стекло тут же высадило взрывом. Это взорвалась граната, которую я прямо в прыжке забросил напоследок в комнату. Сделал это практически машинально, но мне уже все равно, как там Уильямс.

Охранники стреляли из висящих на уровне живота автоматов, но им не хватало сноровки, да и отбежали мы далеко. Не попали. Наверное, еще и адаптивный камуфляж сыграл свою роль. Я бежал, по возможности прикрывая беззащитного Джона Пола.

Скоро заметил, что его плечи пропитались кровью и мозговой жидкостью Люции. Тут же вспомнил о теле, которое оставил в номере, и сердце разорвалось. Я при всем желании не мог унести ее с собой. Оставалось только бросить в неразберихе. Но никакие разумные доводы не унимали моего горя. Я и не заметил, как расплакался.

– Ты… плачешь по Люции?

– Я ее там бросил… Ее тело.

– Ты же наверняка навидался трупов.

Девочка со снесенным затылком.

Мальчик с выпущенными кишками.

Девочки, которых свалили в яму, облили бензином и подожгли.

Всю жизнь я воспринимал трупы как вещи. Считал, что после смерти человек – это просто предмет. Когда Люции отстрелили полголовы, и из черепа закапал мягкий мозг, по идее, обнажилась ее безусловная вещность.

Но все же нет. Она не физический объект. Это Люция Шкроуп. Не просто шматок плоти, а «тело Люции Шкроуп».

– Да, понимаю… Как же это эгоистично, что труп дорогого тебе человека не кажется просто вещью.

Я закусил губу, и мы с Джоном Полом нырнули в джунгли.

Пробираться по густым зарослям с Джоном Полом оказалось очень трудно. Он, может, и прошел бесчисленные сражения, но гражданский – он и есть гражданский, а джунгли вообще не приспособлены для свободного передвижения человека, тут нужен особый навык.

Джон Пол еще и лодыжку потянул при падении. Команда возвращения ждала нас в Танзании, граница пролегала не так уж и далеко, но с такой ногой все равно быстро не доковыляешь.

– Я не отпущу тебя в Индустриальную Федерацию озера Виктория, – бросил я, не отводя взгляда с направления пути. – Если вернешься, опять будешь распространять свою грамматику.

– Я не собираюсь назад, – пробормотал Джон Пол. От непоколебимости, с которой он излагал планы в гостевом доме, не осталось и следа. – Люция сказала, что я должен объяснить миру, что натворил. Рассказать, на чем зиждется наш покой. Может быть, суд приговорит меня к смертной казни. А может, решат, что я спятил, и сделают из меня посмешище. Но, как бы то ни было, я хочу выполнить ее волю. Как своего рода искупление. Это я ее в это втянул. Я прилетел в Прагу, чтобы раздобыть себе фальшивый ID, и решил заодно уж ее проведать. Только и всего…

Я молча рубил ветки секачом и слушал, что же он скажет дальше.

– Мало того, что предал жену и дочь, так еще и убил женщину, которую когда-то любил…

– А что, остальных не считаешь? Какой-то очень эгоистичный подход к воздаянию, – съязвил я. – За тобой стоит целая толпа мертвецов. Не забывай об этом.

– Конечно, – кивнул Джон Пол. – Я знаю. Я не забываю ни на минуту с тех пор, как занялся этим делом.

Я знал, что не мне ему о чем-то напоминать. Сам ведь пока не решил, что делать с ношей на душе. Я убил мать – и много чего еще натворил. Бегал от ответственности за то, что убивал людей по чужой воле. Что теперь делать? Я так хотел, чтобы Люция приговорила меня к воздаянию… или простила.

Но Люция умерла. Больше не осталось человека, который меня накажет или простит.

Только ад в голове. Я заперт в аду, и имя этому аду – «я». Слышу, как Алекс говорит: «Ад у нас вот тут». Я провалился в худшую из преисподних. Я надеялся на наказание, через которое заслужу прощение, и забрался за ним в самое сердце Африки, но и воздаяние, и искупление разлетелись вдребезги у меня на глазах.

Может, в этом и есть мое наказание? Скитаться до самой смерти с грехами на душе?

– Можно вопрос? Когда Люция умерла… ты раскаялся в содеянном? Ну, что возделал почву для всех этих смертей? – спросил я у Джона Пола. Может, чувствовал, что он хоть немного понимает боль от того, что Люции больше нет.

Джон Пол покачал головой и ответил:

– Нет, об этом не жалею. Не раскаиваюсь. Я взвесил жизни. На одну чашу – людей из нашего мира. На вторую – нищих чужаков, которые затаили против нас злобу. И сделал выбор в здравом уме и твердой памяти. Я отдавал себе отчет, сколько будет жертв. Но я узнал, что мне это под силу, и уже не смел убегать.

– Что будешь делать дальше?

– Я считал, что должен нести этот груз в одиночку. Но раз Люция сказала, что надо объяснить миру, то пусть они тоже примут решение. Пусть знают, что выстроить мир без террора можно только на трупах.

– Получается, избавишься от ноши?

– Что ты! Я уже не сбегу от того, что совершил.

Мы не останавливались на привал.

Я думаю, мир становится лучше. Порой он низвергается в хаос и откатывается назад, но мне не кажется, что в далекой перспективе правы окажутся релятивисты, которые утверждают, будто цивилизацией управляют только преходящие ценности, и нет хорошей или плохой эпохи. Инстинкты велят нам убивать, насиловать, красть и предавать, но с ними борются любовь и альтруизм, и через борьбу противоположных начал цивилизация и совесть движутся вперед.

Но мы еще не достигли нужных высот морали. Нам не хватает этичности.

Мы все еще умеем закрывать глаза на многие вещи.

Джон Пол, подволакивая ногу, отчаянно пытался поспевать за мной. Запыхался, но задал вопрос и мне:

– А сам как поступишь? Когда все закончится. Опять отправишься убивать? Во имя мира?

– Во имя мира я никого еще не убивал. Мне просто приказывали, а я работал.

– А теперь?

– Не знаю, – честно признался я. – Но теперь многое стало яснее. Кажется.

Джунгли закончились. Неожиданно.

Над нами простиралось бескрайнее небо. На светлеющем горизонте брезжил рассвет.

Поодаль, через луг, стоял одинокий джип. Я не очень разглядел издалека, но, кажется, рядом ждали двое военных. Если все шло по плану, то их, по идее, наняли на время миссии из войск Танзании.

Я вздохнул, и мы с Джоном Полом отправились через травы.

Раздался сухой щелчок выстрела.

Один из военных наставил на нас дуло. Я обернулся. Джон Пол упал навзничь, во лбу у него темнело маленькое отверстие.

– Миссия завершена. Спасибо, капитан Шеперд! – поблагодарил меня чернокожий солдат, сержант отряда спецрасследований i.

– А Уильямс? – рассеянно уточнил я.

– Докладывают, что погиб. Перехватили переговоры команды АНБ.

Меня охватила страшная усталость, как будто все тело оплавилось воском. Как только забрался в джип и прилег на сидение, меня тут же вырубило. Алекс, Люция, Джон Пол. Все казалось таким далеким. Эмоции, понимание. Реальность рассыпалась, как фотографии, развешанные по стене, и все детали целого опять разлетелись порознь.

– Увезите меня отсюда.

Джип медленно стартовал. Он ехал в сторону светлеющего горизонта. На миг мне показалось, что реальны только танзанийские луга, и тянутся они до бесконечности, а Прага, Париж, Вашингтон, Джорджтаун и вся цивилизация – лишь часть дурного сна.

Где-то там, в травах, оставшихся позади бампера, спокойно сгниет Джон Пол. Сожженные тела уже не разлагаются. Мать после бальзамирования тоже. А Джон Пол вернется в землю. Думаю, ему повезло больше остальных трупов.

Эпилог

Вот моя история. Я решил, что закончу рассказ этими словами.

Я уволился из армии. Никто не отговаривал. Когда вернулся после той миссии на родину, понял, что во мне что-то опустело. Но сам спохватился поздно, настолько, что коллегам пришлось меня яростно убеждать, что надо обратиться к психологу.

Я их не слушал. Речь американцев после возвращения казалась мне плоской и какой-то тараторящей, и я не понимал, что они пытаются сказать. С трудом разбирал слова и в конце концов просто перестал разговаривать.

Долго сычевал дома, пока в один прекрасный день мне не прислали ID и пароль.

Конверт украшало тиснение и логотип инфосека, даже на вид весьма дорогого. Это с ним заключила контракт мама.

Но письмо прислали именно мне.

Писали, что согласно четвертой поправке Закона о защите персональной информации, в случае отсутствия иных распоряжений при жизни, через три года после смерти клиента, Алисии Шеперд, ее данные передаются первому контактному лицу, указанному при регистрации аккаунта, то есть мне.

В обществе, где тщательно собирают и еще долго хранят любую информацию, случаются и такие неожиданные приветы из прошлого. Это как в аварию попасть: никто такого не ждет. И я не ждал.

Вряд ли мама хотела мне что-то сказать. Первым в очереди из контактных лиц я оказался просто потому, что отец давно оставил этот мир, а я – сын.

В письме меня ждало два клинка.

Первый – собственно, мамины записи.

И второй – тот факт, что я не запросил данные, когда принимал решение о ее смерти.

Когда мать угодила в мир между бытием и небытием, в котором живой не мыслит и не переживает ничего нового, я мог на законных основаниях обратиться в инфосек и запросить ее биографию. Думаю, и закон, и правила компании предполагали такую возможность, когда клиент впал в коматозное или другое приравненное к коме состояние.

Но я ничего не сделал. Выбрал смерть, хотя даже не взглянул в ее биографию.

Почему я так испугался записей? Уже и не помню. Помню только смутный страх.

А сейчас – тоже боюсь? Наверное. Но теперь я пережил гибель Люции Шкроуп и Джона Пола и боюсь совершенно иначе.

В тот вечер, когда пришло письмо, стояла страшная тишина. Я колебался, читать или не читать, и чувствовал, как, затаив дыхание, кто-то – скорее всего, мертвецы – ждет, что же я выберу.

Через пятнадцать минут я вошел в аккаунт и заказал биографию.

В джунглях Джон Пол отдал мне записную книжку. Я пролистал, но почти ничего из его лингвистических изысканий не понял.

Но мне здорово помог оставленный там адрес.

Каким-то уму непостижимым образом в сеть утекла истинная причина отставки сенатора. Собрали исследовательскую комиссию, начались слушания. Что этот политик устроил, когда его грязное белье вытащили на свет! Он вещал, что война – это зрелище, и она необходима миру. Что где-то она обязательно должна идти. Главное – чтобы ужасные бои происходили подальше от нас. Что лишь когда мы это понимаем и смотрим издалека на ужас, то до конца осознаем себя.

Он вовсе не повторял старые догмы о том, что страна объединяется перед лицом общего врага. Скорее верил, что где-то за морем всегда должны воевать. Что это как ненавязчивая музычка в торговом центре. Нам, жителям XXI века, такой мир необходим. Так говорил сенатор. Он настаивал, что Джон Пол обеспечил нам бесконечную череду животворящих войн.

Мне же как бывшему члену отряда спецрасследований и правительственному тайному убийце тоже предоставили множество возможностей поведать свою историю с большой трибуны. То, что я рассказал, вылилось в первый скандал в Вашингтоне XXI века. Разумеется, я разгласил государственную тайну, и против капитана разведки Клевиса Шеперда возбудили уголовное дело.

Но рука правосудия меня не настигла. По всей Америке вспыхнули беспорядки, и стало не до меня. Национальная гвардия открыто схлестнулась с гражданским населением, начались налеты на склады боеприпасов.

Под безмолвными взглядами мертвецов я наконец прочитал.

Прочитал историю маминой жизни, какой ее выплюнула программа.

Историю пары глаз, что наблюдали за мной.

Но мне в ней места не нашлось.

Мне всегда казалось, что мать по-прежнему следит. Что я чувствую ее взгляд. Но как бы в насмешку над детским переживанием в биографии про меня почти ничего не говорилось.

Если вдруг мама спохватывалась и записывала хоть что-то, то не обо мне, живом и дышащем, а в основном об отце. О том, кто разнес себе голову и, казалось, исчез из ее жизни.

Мать за мной не смотрела.

Теперь я точно знал. Что мать лично отдраивала от стен то, что осталось после отца.

В жизнь каждого человека вплетены другие люди. В мою – мать, Уильямс, Люция и Джон Пол. Но в истории матери я почти не запечатлелся.

И все же… Я решил увязать концы с концами. Думаю, я в самом деле чувствовал тогда взгляд за спиной. Слишком хорошо помнил холодок, который пробежал по коже, когда однажды, совершенно случайно, под невероятным углом единственного ракурса, с которого из кухни видно прихожую и ванную, я столкнулся с матерью глазами. Как будто в решительный миг два снайпера увидели через прицел друг друга.

Я думал, биография докажет, что взгляд ее полнился любовью, но ничего такого не нашел.

Так что же это тогда было?

Мне показалось, я опустел изнутри после операции в Африке. Но не до конца, ведь вакуум не может давить.

Пустоту идеально заполнили записи Джона Пола. Может, благодаря ним я вообще заметил, что в сердце чего-то не хватает.

Я очень обрадовался, когда вся нужная грамматика попала в интервью по клиповым новостям. По адресу, который я нашел в записной книжке, обнаружилось сокровище: компьютерный редактор, который владел грамматикой геноцида. Видимо, это с его помощью Джон Пол отбросил тень смерти на стольких языках во множестве стран. Так же, как когда-то Джон Пол, составил убийственную историю и я.

Рукопись получилась отчасти как партитура. Я ее заучивал почти как мелодию. Пытался пропеть. Со всем тщанием выдерживал тон и ритм, вкладывал в речь желание, чтобы вы тоже убивали друг друга, как множество людей за границами Америки. Хотел, чтобы кто-нибудь заметил, что это не просто речь, а песня или даже священный гимн.

Слова преодолели рамки букв и медленно пропитали информационную ткань Штатов. Мои слова, моя песнь через запись влетала в уши любому, кто открывал трансляцию заседаний и не мог прикрыть их опущенными веками.

Очень быстро всем стало не до скандала. Страну, в которой ничто не предвещало каких-либо беспорядков, грамматика геноцида безжалостно вогнала в хаос. Словно deus ex machina. Плавно и неотвратимо.

Погибло уже много американцев. И сети, которые пока функционируют, говорят, что все семимильными шагами идет к гражданской войне. Такого масштабного кровопролития, которое можно назвать геноцидом, пока не случилось. Но совсем скоро.

Минула вечность «Старбакса», схлопнулась универсальность «Доминос». Я знал, что так будет, поэтому заранее запасся продуктами. Их уже пытались похитить, но я застрелил вора из винтовки. Правда, труп до сих пор лежит в прихожей, и я не знаю, что с ним делать.

Глубинная грамматика, обернутая в оболочку английского языка, мгновенно укутала всю страну.

Думаю, на время террористы в Америке перевелись. Весь импорт прекратился. Больше никто не держит на нас зла.

Я решил взять на душу грех. И наказать себя сам. Америка – тлеющий уголь, который рисковал поджечь мир. Я же заключил его в горнило геноцида. Стиснув зубы, бросил сограждан в хаос, описанный Гоббсом, чтобы спасти весь остальной мир.

Я принял страшный выбор. Но, думаю, он мне по плечу. Ведь решился же Джон Пол взвалить на себя вину за весь земной шар, кроме Америки.

Где-то вдалеке протрещал «Миними»[37].

«До чего же шумно!» – подумал я, отправляя в рот еще кусок пиццы.

Но стоило подумать, как тихо сейчас в остальном мире, и на душе потеплело.

С благодарностью родителям, тете и дяде,

что поддержали меня в трудную минуту.

Примечания

1

Крупная сеть супермаркетов в США.

2

Аббревиатура (англ. Special Operations Peculiar MODification), давшая название программе по оснащению сил особого назначения США специализированными наборами амуниции для стрелкового вооружения.

3

Японские силы самообороны.

4

Исторический термин, обозначающий вождей индейских племён.

5

Имеются в виду, соответственно, Министерство обороны США, Центральное разведывательное управление (ЦРУ) и Агентство национальной безопасности (АНБ).

6

Американская сеть пиццерий, крупнейшая в мире.

7

Совет национальной безопасности США.

8

Спортивный термин в гольфе, означающий попадание в лунку с первого удара с края площадки.

9

Сокращённое название аэропорта «Рейган Нэшнл» в Вашингтоне.

10

Разведывательное управление министерства обороны США.

11

Закрытая онлайн-энциклопедия, созданная для нужд спецслужб США. Получила прозвище «шпионская Википедия».

12

Соединённая шпионская ассоциация (англ.).

13

Женщина, наполненная жизненной силой (фр.).

14

Роковая женщина (фр.).

15

В переводе с фр. буквально – «женщина мира», однако в данном случае имеется в виду – «искушённая», «прожжённая жизнью».

16

Арабское название крепости и старого города, к ней примыкающего. В силу ограниченности пространства застройка в касбах очень плотная и многоуровневая.

17

В 1930–1940-х гг. американская компания IBM через свои немецкие филиалы продавала властям Германии работающие на перфокартах вычислительные машины, которые затем применялись в различных видах логистики, учёта и статистики, в том числе и при геноциде евреев.

18

Проект «Эшелон» – система глобального электронного шпионажа, разработанная и управляемая пятью странами (США, Великобритания, Австралия, Канада, Новая Зеландия). Перехватывает и расшифровывает спутниковые сигналы, телефонные разговоры, факсы, электронную почту и т. п. по всему миру.

19

Термин, введённый в оборот фантастом Брюсом Стерлингом в 2004 году, образован от соединения английских слов space («пространство») и time («время»). Обозначает объект, которые можно отслеживать в пространстве и времени, в том числе до его появления в реальном мире и после его исчезновения.

20

Вероятность столкновения с вражески настроенным ребёнком (англ.).

21

Автор использует английскую продуктивную словообразовательную модель. К глаголам trace («отслеживать»), encounter («наталкиваться»), search («искать») прибавляется суффикс – (a)bility («возможность»). Аналогично образовано и слово possibility («возможность, вероятность»).

22

Роберт Макнамара возглавлял министерство обороны США в 1961–1968 гг. и выступал апологетом прямого вмешательства США в войну во Вьетнаме.

23

Имеется в виду Джим Фелпс, начальник пражского отдела ЦРУ из фильма «Миссия невыполнима».

24

Raison d’être (фр.) – смысл существования.

25

Имя Юджин на английском языке записывается как Eugene, то есть начинается с буквы «E».

26

Город-крепость в Гонконге. Во второй половине XX века превратился в трущобы с очень плотной жилой застройкой. Многоэтажные дома, образующие периметр квартала, настолько плотно примыкали друг к другу, что создавалась иллюзия крепостных стен. Коулун был полностью снесён в 1994 году.

27

FedEx – американская компания, занимающаяся почтовыми перевозками и логистикой по всему миру.

28

«Рацион первого удара» (англ.).

29

В городе Нейтик, штат Массачусетс, располагается Исследовательский центр солдатского снаряжения армии США.

30

Аэродинамическая схема, при которой воздушный аппарат визуально выглядит как одно большое крыло планера. В США на основе этой схемы были разработаны тяжёелые бомбардировщики и, предположительно, сверхзвуковые самолёеты-разведчики стелс.

31

Устройство дурацкой походки (англ.).

32

Unitized Group Ration (англ. «Рацион питания для группы, объединённой в боевую единицу») – паёк, принятый в ВС США. Каждая коробка рассчитана на группу бойцов. В отличие от упоминаемого ранее FSR менее калориен, предназначен для употребления в спокойных условиях и при наличии кухни.

33

Итальянский документальный фильм 1962 года, посвящённый самым странным ритуалам в различных социумах. В советском прокате шёл под названием «Грязный мир».

34

Smart consumer – умный покупатель (англ.).

35

Одна из форм цветения воды, вызванная очень быстрым размножением фитопланктона, который меняет свои свойства. Красный прилив чрезвычайно токсичен для питающихся фитопланктоном живых существ.

36

Био́та – исторически сложившаяся совокупность видов живых организмов, объединённых общей областью обитания.

37

Ручной пулемёт бельгийского производства.

Content

Кэйкаку Ито
Орган геноцида

Часть первая

1

2

3

4

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

Часть четвертая

1

2

3

4

5

Часть пятая

1

2

3

4

5

Эпилог

Примечания