Сергей Зверев

Укрощенный тигр

© Зверев С.И., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Глава 1

Мокрый снег крупными хлопьями выложил всю низину леса, где расположилась на короткую стоянку почти сотня танков. Для остановки пришлось выбрать сырую пойму, где мокрая грязь так и чавкала под сапогами. Но хотя бы были реденькие деревья, чтобы замаскировать черными прутьями веток широкие бронированные борта. Они преодолели уже больше 100 километров тяжелым марш-броском по выбоинам окружных путей, минуя главные дороги, чтобы немецкое люфтваффе не заметило длинную колонну из Т-34. И сейчас комбат Савченко собрал к своей «эмке» трех командиров рот своего танкового батальона: насупленный усатый Мороз, что руководит тяжеловесами КВ; юркий колобок Василий Зимин, знакомый ему с самого начала войны, и серьезный новичок Алексей Соколов. На фоне бывалых командиров молодой лейтенант выделялся безусым лицом и сдержанными манерами. Мороза присутствие нового лица не смутило, он, как обычно, перемежая речь крепкими ругательствами, с возмущением выдал:

– Не дорога, а болото, где черти газуют. Мои на месте жопами рюхаются, все подвески к чертям собачьим сорвем.

– Потише, Мороз, – одернул его комбат. – Про устав не забывай и субординацию.

От досады здоровяк дернул себя за ус, но командир батальона и сам уже видел. Больше 10 километров грунтовки размыло от дождя и снега. Непогода превратила сельскую дорогу впродоль заброшенных полей в склизкую глинистую кашу, в которой танки потеряют управление и надсадят подвеску, собирая на гусеницы все больше и больше грязи. Многотонные КВ от усилий только глубже зароются в мягкий слой, оседая черными глыбами в сером болоте. А скоро ночь, и над головами завоет воздух от крыльев немецких «рам» FW-189. Такое количество боевой техники не спрятать в реденьком лесочке, даже под брезентом будет видно огромный черный квадрат из железных «коробок». И назад уже колонну не развернуть для поиска другой дороги, нет смысла месить ноябрьскую распутицу, все глубже зарываясь в слякоть. Только и остается выслать разведывательную группу, чтобы нашла путь, подходящий для двух отделений из двадцати легких «тридатьчетверок» и, самое главное, для семи единиц КВ, каждый из которых весит больше 45 тонн.

– Мороз, ты остаешься с мехводами всех отделений. Задача – маскировка батальона. Хоть грязью мажь, но чтобы через час ни одной машины с неба видно не было.

Усач с готовностью достал из-за пояса широкий нож, замахал в воздухе, готовясь обрубить лапы всем елям вокруг.

– Зимин, половину личного состава берешь – и в лес. Рубите подстилку под танки. Бревна, крупные ветки, ну ты сам знаешь, Василий Кузьмич, чего тебя учить. А вы, Алексей эм… – на секунду Савченко сбился, не запомнил он отчества молодого своего подчиненного, а привык обращаться к командирам отделений уважительно.

– Алексей Иванович, но вы… Я не привык, лучше Алексей, – в ужасе почувствовал Соколов, как заливает лицо жаркая краснота от смущения. В роли ротного командира воевал он уже год, но сейчас испытывал неловкость из-за того, что совсем не успел пообщаться с новым командиром и остальными командирами отделений. Он мгновенно оправился, вытянулся в струну и по-военному четко выпалил: – Слушаю приказ, товарищ командир батальона.

– Вольно, лейтенант. Ты бери остальных бойцов, и все, что Зимин нарубит, тащите к размытому грунту. Будем выкладывать сами дорогу.

– Есть, товарищ майор! – уже развернулся парень в сторону застывших машин, уточнил вежливо: – Поставлю двух человек в наблюдение? Чтобы немца не пропустить?

– Молодец, лейтенант, прошел проверку. Осторожность на войне важнее всего. Ставь. Сам выбери, кто глазастее из твоих.

«Если бы знать», – Алексей вздохнул про себя. Из всех танковых отделений, что были с ним в последнем бою за Речицу, никого в батальон Савченко не перевели. Почти все машины пошли в ремонтный цех, а танкистов отправили кого в медчасть, а кого в другие военные части РККА. Поспешно вышагивающий впереди короткими ногами Зимин развернулся и просительно взглянул сверху вниз:

– Поставь в часовые Мишку нашего, Осадчего. Он парень внимательный, а на рубке от него толку не будет все равно.

Когда два командира рот Т-34 подошли поближе к сгрудившимся у машин танкистам, Алексей понял, что имел в виду Василий Кузьмич. Осадчий оказался мальчишкой, худым до прозрачности: тощие руки топорщились ветками из просторных рукавов ватника, над воротником на воробьиной шее торчала голова с огромными ушами. Заметив удивление в глазах новенького, Зимин хмыкнул:

– Ты не смотри, что тощий, у нашего Михана вся сила в духе.

Алексей промолчал; командиру роты виднее, кто из бойцов на что годится, когда давно воюют вместе. Он выбрал из толпы ребят повыше, чтобы длинные руки загребали побольше в охапку бревен, и объяснил задачу комбата.

Снег так и продолжал валиться рыхлыми хлопьями, растекаясь, напитывая зябкой влагой шинели и ватники работающих танкистов. От промозглой сырости Алексея трясло крупной дрожью, конечности сковывал ледяной холод. Но молодой ротный изо всех сил хватал бревна побольше, шлепал по грязи как можно быстрее, чтобы обрушить ношу в черное зияние раскисшей дороги. Нельзя командиру проявлять слабость, показывать своим подчиненным, как от холода и усталости ослабло тело. Пальцы почти уже не гнулись от стылости, в сапогах танкистов хлюпала ледяная влага, они таскали ветки для подмостков уже три часа, а чернеющая яма не укрылась даже наполовину. Но бойцы продолжали на пределе человеческих сил терпеливо таскать вязанки, словно трудолюбивые мураши. Не обращая внимания на то, как льдистая влага прожигает уже до костей, пальцы покрылись кровавыми ссадинами от сучков и заноз, а вся одежда обвисла мокрым тряпьем, леденящим человеческие тела. Они не останавливались ни на секунду, мерно делая шаг за шагом, укладывая метр за метром самодельной дороги посреди зыбкой хляби, которая ведет к занятому немцами городу. Впереди длинная ночь суровой работы под снегом и дождем.

* * *

От торопливого шага небольшие каблучки легких туфель путались в длинном ворсе пестрого ковра с затейливыми восточными завитушками. Толстый слой гасил шаги идущего позади энкавэдэшника. Она и без звуков знала о своей тени, что следовала до самого номера в гостинице.

Группу переводчиков-синхронистов для сопровождения вождя и партийной верхушки на Тегеранской конференции поселили в отдельном крыле гостиницы. Сюда никто не имел доступа без специального пропуска, в коридорах царила тишина, лишь иногда нарушаемая шорохом тележки горничной. Молчащие женщины в скромных платьях и передниках ежедневно меняли шелковое белье и махровые полотенца в светлых номерах с гигантскими кроватями. Но она не обращала внимания на роскошное убранство номера, мягкую мебель ручной работы и горы с сахарными верхушками за окном. Каждый день заканчивался одинаково: после ужина их отпускали, коллеги с удовольствием пробовали экзотические блюда Азии, болтали, пользуясь возможностью освободиться от напряжения тяжелых переговоров; вышколенные официанты жонглировали хрустальными сервизами. Она, механически прожевав положенное количество пищи, терпеливо ждала, когда уже можно будет пойти в свой номер. Строгая, с прямой спиной, гладкой прической волосок к волоску, пожилая переводчица застывала в бархатном кресле. Тонкие пальцы лежали напряженно во впадинках резных подлокотников, сухие губы растягивались, изображая вежливую улыбку. Женщина кивала коллегам, отключив слух. Ей были неинтересны их разговоры о хрустальных люстрах в торжественном зале посольства Британии или щегольских кожаных туфлях зарубежного дипломата, явно сшитых на заказ. Просто надо терпеливо выждать, когда согласно правилам этикета можно идти в номер.

Сегодня за дверью номера ее ждала гостья. Крупная пожилая женщина в костюме горничной в кипенно-белом переднике робко шагнула навстречу и торопливо заговорила на фарси. Галина Михайловна знала его отлично, знания еще в детстве сами улеглись в голову, когда она листала перед сном книги из библиотеки дедушки-востоковеда. Именно за знание английского и восточных языков ее определили сопровождать вождя в поездке, что проходила под грифом «секретно».

Женщина нерешительно протянула ей золотистую коробочку с бантом из алой ленты:

– Это вам, подарок, вашему народу. Спасибо за то, что спасли весь мир от войны. Здесь фисташковая халва, ее приготовила моя внучка. Я маленькая женщина, это все, что я могу.

– Это еще что за фокусы, товарищ Выстребинцева, – за спиной зашептал придушенный голос соглядатая. – Что происходит? Кто такая у вас в номере, немецкая шпионка? Что она говорит? Немедленно переведите!

– Она не шпион, обычная горничная, – переводчица кивнула на серебристую тележку с толстыми стопками свежих полотенец. – Восточная сладость в коробке, благодарит за то, что СССР борется с Гитлером.

– Какие еще сладости, подарки! – голос энкавэдэшника взвился к потолку с завитушками лепнины. – Вы знаете, что арестованы 400 германских шпионов, которые готовили нападение на товарища Сталина и глав других государств! И берете подарки у подозрительных личностей.

Перепуганная его криком горничная бухнулась на колени, схватила хрупкую кисть строгой русской и прижалась в поцелуе:

– Я каждый день благодарю нашего бога, что помог русским остановить зверя. Примите этот подарок, прошу вас. Я не желаю зла, это просто сладости! Они от чистого сердца!

– Вставайте, вставайте же. Спасибо. Этот человек передаст угощение нашему вождю. – Переводчица взяла коробку и сунула в руки особиста. – Забирай себе.

Пожилая женщина проводила охающую прислугу до порога, послала на прощание сухую улыбку:

– Спасибо, мне очень приятно. От нашей страны я благодарю вас.

– Я эту гадость даже открывать не будут! – взвизгнул сотрудник, он на расстоянии держал яркую упаковку.

– Я тоже. Забирайте и делайте с ней все, что захотите. А лучше съешьте, нет там яда. Обычная халва из орехов.

– Но…

Она не дала ему закончить, широко распахнула дверь и кивком указала на тихий коридор, освещенный золотистыми канделябрами на стенах:

– Безопасность – это ваша работа. В том числе и личного переводчика товарища Сталина. Разбирайтесь с подарком для СССР, а мне нужен отдых. Прошу.

Энкавэдэшник дернулся от ее высокомерных манер, но подчинился. Все-таки важная птица, сопровождает главу государства на конференции уже второй день. Да и биография у переводчицы Выстребинцевой идеальная: ни одного изменщика родины или раскулаченного, сплошь профессора да герои, как и она сама в выглаженном костюме и с гладким седым пучком. Мужчина растопырил пальцы и понес презент в номер, где устроили штаб особистов. Надо сообщить ответственным товарищам, пускай разбираются, что в коробке.

А она, с облегчением закрыв за ним дверь, обернулась назад и улыбнулась, просияла настоящей искренней улыбкой. Усталый взгляд и морщины вдруг исчезли, на лице выступил румянец. Галина сбросила пиджак на красный пухлый диван с парчовыми подушками, сделала несколько шагов к массивному столику из красного дерева.

– Митька, Митюша! – она с трудом сдерживала ликующий крик. – Все, дождались, сыночек! Выиграли войну! Выиграли мы, конец, Митенька!

С большого портрета, рассеченного траурной лентой, сияющим радостью взглядом таких же, как у матери, ярко-голубых глаз смотрел молодой парень в форме летчика. Смотрел так задорно, что ей казалось – вот он, живой, теплый, такой родной. Обнимает ее рукой и смеется: «Ну вот видишь, мамуля, дождались победы. Не зря все было! Одолели фашистов!» Она гладила тонкими пальцами стекло фотографии, улыбалась с нежностью, кивала и торопливо рассказывала мертвому сыну:

– Все, второй фронт открывается, чтобы Гитлера из Европы прогнать. Отступает армия вермахта! И узников лагерей освободят! А там и ты домой вернешься, Митя! Я верю, я чувствую сердцем, что ты там, ты в плену! – По щекам у пожилой женщины потекли слезы, которых не было со дня получения похоронки на сына. – Я верю, сыночек, и ждать тебя буду всегда. Ведь уже немного осталось, обсуждают, как будет после войны мир устроен. Принцип «четыре Д»! Денацификация – полностью ликвидируют всех нацистов. Всех! Митенька, до единого! Демилитаризация, демократизация и…

* * *

– Декартелизация. А также главами стран-союзников было принято решение об окончательной стратегии в борьбе против нацизма и фашизма, чтобы сломить Германию, ее европейских союзников и Японию. – Политрук откашлялся после долгого доклада. – Есть вопросы, товарищи по международной политической ситуации? – Докладчик обвел глазами офицеров в черных комбинезонах и кожаных куртках. – Ну же, смелее, политинформация нужна вам, чтобы доносить до рядового состава победы нашей Родины.

– Нету, нету, товарищ замполит. Давайте отпустим командиров, тяжелый марш-бросок был, в себя надо прийти, – командир танкового батальона Савченко торопил докладчика, видя недовольные, мрачные лица.

Всю ночь они пробирались по распутице к опорному пункту корпуса, а здесь политрук с утра решил устроить собрание для командиров рот и отделений. Уставшие, продрогшие из-за влажной одежды, в грязи с ног до головы служащие еле сидели на широких лавках. Кто-то от долгожданного тепла начал дремать после кошмарных суток на ногах в сырости, кто-то злился, что рядовые танкисты сейчас уже могут стянуть мокрую одежду и просушить у костра. Командиров всех подразделений заместитель танковой бригады по политической работе потребовал собрать в избе, служившей раньше сельсоветом, чтобы рассказать срочные новости из Москвы. У измученных людей важная информация не вызвала никакого отклика. Больше всего им хотелось согреться и прийти в себя после бесконечного ночного перехода. Комбат понимал прекрасно, что у него всего сутки до того, как батальон пойдет в новую атаку на врага. При этом экипажи вымотаны, все танки необходимо срочно осмотреть после тяжелого перехода: подвеска, состояние траков от долгих часов скольжения на высоких оборотах оставляют желать лучшего. Не до мировой политики.

После команд «Вольно» и «Разойтись» загромыхали лавки, затопали набухшие от воды сапоги – офицеры торопились найти свои экипажи и заняться сырой одеждой. Политрук недовольно сморщился над стенограммой из центра, до чего политически пассивный этот Савченко и народ себе в батальон подобрал такой же.

– Извините. – Политрук поднял голову – рядом стоял молодой парень в обвисшем от влаги комбинезоне и грязной кожанке, из-под расстегнутого ворота виднелись три лейтенантских «куба» в петлицах. – Я слышал, что вы про Польшу говорили. Разрешите задать вопрос, товарищ майор?

– Разрешаю, товарищ старший лейтенант. Как фамилия ваша?

– Соколов, командир танковой роты.

– Соколов? – Брови у политрука взлетели вверх. – Ну что ж, похвально, что такие герои у нас в батальоне появились. Слушаю вас, товарищ.

– Вы говорили, что Польша будет возвращена ее народу.

– Все верно поняли, товарищ Соколов, хорошо, что так внимательно слушали.

– Наступление же наверняка через Белоруссию пойдет. Так вот, у меня вопрос, можно ли попасть в ударную роту или батальон, чтобы как можно быстрее немцев из страны прогнать. Когда планируется полное освобождение страны?

– Товарищ старший лейтенант, информация о стратегии и времени наступательных операций наших войск строго засекречена, – нахмурился замполит. – Это хорошо, что так в бой готовы идти, учтем ваше рвение. Только про армейскую дисциплину не забывайте и устав. Приказ был отдыхать перед наступлением. Вот и выполняйте. Без лишних вопросов.

– Есть выполнять приказ. – Алексей развернулся резко и зашагал из бывшего сельсовета на улицу. Но выйдя за дверь, сник от печальных мыслей, что разъедали его изнутри. За ночь под дождем и снегом форма промокла насквозь, но самое страшное, что письмо от любимой девушки Ольги разлезлось на куски от воды. Он помнил его, конечно, наизусть. Но при виде ошметков листов с размытыми строками внутри все так и перевернулось. К горлу подошел острый комок тревоги: как узнать про Ольгу? Как освободить уже бедную, исстрадавшуюся от немецких оккупантов белорусскую землю быстрее?

За ответами он и обратился к заместителю танковой бригады по политической работе. Но тот лишь напомнил о правилах и подчинении командиру, будто он, Соколов, первый день на войне. Всегда Алексей чтил военный устав, свод правил строгой дисциплины и беспрекословного выполнения приказов вышестоящих чинов. Только любовь ведь правилам не подчиняется. Если бы он мог, то сейчас бы наплевал на все приказы и запреты. Завел бы танк и рванул по маршруту к маленькому городку, где встретил Олю в начале войны. От этой мысли под холодной мокрой гимнастеркой разливался жар в груди. Сутки или двое, и он мог бы увидеть ее, прикоснуться. Или спасти от фашистов, ведь Ольга связная в партизанском отряде, а значит, каждый день рискует вызвать подозрение у гауляйтеров. Эта мысль ему казалась самой страшной, все чаще и чаще в разговорах фронтовиков мелькало словосочетание «выжженная земля». Немцы отступали, не оставляя ничего живого после себя. Сжигали, взрывали, убивали, вешали, морили голодом и непосильным трудом мирных граждан на постройке оборонительных укреплений. Чтобы помешать стремительному наступлению Красной армии, Гитлер отправлял в деревни и города самое жестокое свое подразделение – ваффен СС, которым лично командовал рейхсфюрер Генрих Гиммлер. Германские убийцы с орлом и свастикой на рукаве отличались жестокостью, абсолютной бесчеловечностью к беспомощным женщинам и старикам на оккупированной территории.

Вот и сейчас Алексей шел по селу, с ужасом замечая, что от небольшой деревушки остался лишь дом сельсовета. Почти все избы превратились в пепелища, еще свежие, от которых несло дымом, а ветер шевелил легкую золу. Колодцы заколочены из-за отравленной фашистами воды. Уже за крайним домом виднеется колючая проволока, что опутала все поле, превратив пахотную землю в мертвый изуродованный клочок.

А еще ведь минами все поле усеяно наверняка, мелькнуло в голове. Он свернул с главной улицы на соседнюю и попал на круглый пятачок, видимо, раньше служивший местом схода для местных. Здесь Николай Бочкин, заряжающий командирского танка, с остервенением махал топором, казалось, желая одним ударом разрушить деревянные подмостки виселицы, что высились посередине площади. При виде удавок, качающихся во все стороны от напора молодого парня, Алексея накрыло волной тревоги. Если сейчас драпающие из очередного города фашисты сооружают такую же для жителей города и в испуганной очереди из женщин, стариков и детей стоит Ольга! От приступа волнения за любимую и ненависти к бесчеловечным убийцам его начало трясти. На плечо легла легонько чья-то рука – сержант Бабенко, мехвод его «тридцатьчетверки». Взрослый мужчина, интеллигентный и заботливый, всю войну он опекал своего молодого командира, присматривая, чтобы тот не оставался без горячего пайка и теплой шинели на ночном постое в голом поле или лесной чаще. Опекал он не только молодого лейтенанта, но и весь экипаж командирской машины с номером «007». А о самом танке заботился, как о малом ребенке, по звуку определяя неполадку. Так и сейчас Семен Михайлович, уже переодевшись в сухое, пошел по деревне, чтобы выпросить у местных ветоши, разузнать, где набрать воды. Родной Т-34 после «грязного» перегона надо было чистить и срочно отмывать. Днище, траки, нижний люк были покрыты толстым слоем грязи, так что опытному механику было не видно, в порядке ли у машины подвеска, не погнулись ли пальцы гусеницы. Но на площади он остановился при виде смертельно бледного парня.

– Товарищ командир, вы бы переоделись в сухое, а то заболеете. Мы вон там встали, ближе к колодцу на полянке.

– Что? Сухое? – Взгляд у Соколова был такой, что Бабенко забыл о техническом осмотре.

– Случилось что-то, Алексей Иванович? Может, вам воды или аспирин у медиков спросить? Вы выглядите плохо, наверное, просквозило ночью в воде и под снегом.

– Нет, нет, Семен Михайлович, со мной все в порядке. Я просто… – слова так и застряли у парня в горле. Не смог он признаться, что беспокоится за любимую девушку.

Он прошагал механически до конца улицы, плохо понимая, куда идет. В голове, словно набат, стучала одна мысль, которую никак он не решался произнести даже про себя: а вдруг немцы схватили Олю и… Правая нога зацепилась за что-то твердое, Алексей поднял голову, и внутри все похолодело – перед ним было деревенское кладбище. Обычное, крошечное, с перекошенными крестами и поржавевшими памятниками, с которых смотрели фотографии покойников. А с самого краю возвышалась свежая огромная могила. Закиданная грунтом яма была такой большой, что поверхность просела от стылой воды и стянула на себя легкий заборчик, об который и споткнулся лейтенант. У самого конца могилы возвышались несколько грубых деревянных досок. С двух сторон деревянные памятники были исписаны углем: имя, фамилия и дата смерти, у всех одинаковая – 24 ноября 1943 года. И неумелыми кривыми буквами выведено на шапке одной из построек: «Здесь братская могила жителей деревни Тихоновки, зверски убитых немецкими гадами. 83 человека взрослых и детей».

Из горла парня вырвался полустон-полурык, он шагнул к свежей могиле, снова запнулся об забор и рухнул на колени перед черным холмом. От боли и отчаяния кулаки сжались до кровавых отметин на ладонях, его душила бессильная ярость. Немедленно в атаку! Нельзя ждать! Разнести армию вермахта из всех орудий, отправить в них весь боезапас «тридцатьчетверки», так чтобы разнесло фашистов на куски!

* * *

Майор Савченко пожал руку повару походной кухни:

– Вот ты молодца, Ивашкин, ну что ни щи, то ложку готов проглотить.

– Стараюсь товарищ майор, – прогудел низенький седой повар, кивнул в сторону бревен, где дружно звенел ложками почти весь батальон. – Рядовому Осадчему до краев, как и велели.

Комбат кивнул, без доклада знал, что о лопоухом Мишке заботится весь батальон. Да и он сам приготовил мальчишке сюрприз, который нашел, когда ломал шкафы в сельсовете на такие необходимые сейчас дрова. Деревня сгорела вместе с запасами угля и поленницами дров, а ему нужно кормить и обогревать батальон до завтрашнего утра. Поэтому без всяких церемоний он с парочкой рядовых превратил шкафы и столы из уцелевшего сельсовета в деревяшки для походной бани.

– Рядовой Осадчий, – гаркнул батальонный командир во все горло. От толпы танкистов сразу отделилась щуплая фигурка с котелком в руках.

– Рядовой Осадчий прибыл по вашему приказанию, – выкрикнул парнишка звонким фальцетом. От усердия большеватый шлем, как всегда, съехал на лоб, не помогали его удержать даже огромные уши, что торчали, как два розовых лопуха, над стриженой белесой головой.

– Держите, рядовой, награда вам за проявленное усердие в наблюдении за воздушной разведкой противника. Молодец, всю ночь глаз от неба не отвел! – Комбат протянул мальчишке прозрачного петуха на палочке, которого нашел в одном из шкафов. Запылившийся, с отломанным гребнем, он валялся на верхней полке, в свертке из газет еще с довоенного времени. Именно этот подарок приготовил Виктор Макарович своему любимцу и с удовольствием наблюдал, как вспыхнули глаза мальчишки при виде угощения.

– Ух ты, это же из сахара петушок! Мне мамка такие на 1 сентября всегда покупала! – Мишка смутился своей непосредственности, залился густой краской. – Спасибо, товарищ майор.

Комбат тоже не удержался от неуставных вольностей, подмигнул лопоухому «сыну батальона» и пошел дальше с обходом. В голове кружились теплые мечты: «Закончится война, заберу к себе мальчишку в Воронеж, от пуза наестся всех сладостей. Детство у него хоть будет».

Савченко всегда лично обходил постой подчиненного танкового батальона, чтобы убедиться, что его ребята накормлены и отдыхают в тепле по возможности. За несколько лет войны Виктор Макарович пришел к выводу, что если в бою губят танкиста вражеские снаряды, то еще больше жизней уносят холод и голод. Поэтому первым делом заставлял рядовых обустраивать походные бани, выменивал на свой паек у местных ведра лука и чеснока, чтобы раздавать рядовым на привалах. Вот и сегодня уже в одном из окопов, обустроенном под баню, кипела вода в бочке. Под брезентовый полог выстроилась очередь из желающих ополоснуться, тут же в собранных со всей деревни кадушках и ведрах его подчиненные отстирывали стоящую колом от глины форму. Деловой Мороз ворчал под нос, что он боевой офицер, не прачка, но тут же поругивал танкистов за слабо привязанные веревки для просушки гимнастерок и штанов:

– Крепче, тяни, ну что сопли распустили тут. Руки у тебя из гузна! На ветру, чтобы продуло быстрее. Давай-ка я затяну, отойди ты, немощь бледная. Вяжи рукава, разиня, вот ворона! Унесет в поле, опять от гамна тереть. Быстрее. Тютя, а не боец!

– А шинели где? – остановился радом комбат.

– Не переживайте, товарищ командир, их в окопе разложили на камнях, чтобы шибче сохли.

– Где ротный новенький, Соколов? Не видел его?

– Экипаж его на месте, танк отмывают, а парнишку такого крепкого я послал виселицу на площади снести на дрова. Самого не видел, как на собрании сидел и пропал.

Савченко зашагал дальше, тихо выругавшись себе под нос. Что за странный командир роты! То к замполиту лезет, чтобы ему выдал засекреченные сведения. Теперь ни на обеде, ни в бане, ни рядом с танком его нет. Пропал куда-то. Еще герой называется, зря нахваливали в штабе этого Соколова, когда сообщили о переводе в 94-й танковый батальон нового ротного офицера. Вместо того чтобы познакомиться со своими ребятами из роты, тремя слаженными экипажами, которыми комбат гордился, бродит непонятно где. Может, у него последствия контузии? Бывает такое после попадания снарядов в броню танков, что у экипажа потом странности с головой начинаются. Тем более нехорошо. Майору нужен здоровый, сильный командир роты, чтобы людей за собой вести в бой, а не головой скорбный. Послать за ним срочно и вытянуть на разговор!

Мишка Осадчий бережно сунул леденец на палочке за пазуху и зашагал к краю сожженного поселения, опасливо обходя черные остовы изб. Насладиться вкусом тягучей золотистой карамели ему хотелось в одиночестве, чтобы никто не смотрел жалостливо и не шушукался за спиной: сирота. Размажет по языку знакомую сладость и сразу вспомнит маму, а Мише очень этого хотелось. Не мертвую и обнаженную, перемазанную землей, с одним приоткрытым застывшим глазом, какой он запомнил ее в общей могиле, что сам мальчишка лично рыл руками под окрики гауляйтеров. А живую, в строгом синем платье с кружевным белоснежным воротничком и толстой косой через плечо. Они вдвоем идут из школы с первого сентября, где мама работала учительницей, у нее в руках охапка цветов, у Мишки купленный в сельмаге точно такой же петушок на палочке. Мама улыбается, опускает лицо в яркие бутоны и вдыхает их нежный аромат. А он с шумным чмоканьем втягивает терпкий вкус конфеты.

На ходу он достал заветное лакомство и как сквозь цветное стекло взглянул на улицу. Мир сразу из разрушенного, перемазанного сажей превратился в яркий, наполненный солнечной теплотой. На краю петушиного клюва сидела согнувшаяся фигура. Мишка опустил конфету, пригляделся – новый ротный стоят на коленях у края могилы, сгорбился и трясется, как в лихорадке. Он подошел поближе:

– Товарищ старший лейтенант, все в порядке? Вы не ранены? Сейчас помощь кликну.

Соколов с удивлением уставился на лопоухого мальчишку:

– Ты кто? Ты из деревни? – Но потом присмотрелся и понял, что паренек одет в гимнастерку с пустыми петлицами.

– Ты же из роты танкистов, да? – уточнил Соколов, стряхивая с себя, словно серую пелену, приступ отчаяния.

Мишка приложил козырек руки к голове:

– Рядовой Осадчий, радист 21-го экипажа, 94-й отдельный танковый батальон 51-й Уманской Краснознаменной танковой бригады.

Алексей внимательно рассматривал мальчика. Тот доходил ростом ему едва ли до плеча, на щеках не было даже намека на растительность, а голос то и дело срывался на подростковый фальцет. Но вопрос про возраст задавать мальчишке не стал, не желая обидеть. Сам столкнулся во время службы с недоверчивыми взглядами, которыми одаривали его старшие чины, не веря, что безусый парень недавно после танкистской школы может командовать экипажем из четырех человек, а теперь уже целой ротой в десять танков.

– Вольно, – отдал он команду, и Мишка выдохнул, так что выкаченная колесом грудь снова исчезла под пузырем ватной куртки. Они помолчали минуту, лопоухий мальчишка кивнул на свежую могилу:

– Гады, заставляют еще и самим себе рыть могилу. Я в такой лежал.

– Ты в могиле лежал? – Алексей поднялся на ноги, с трудом зашагал в сторону застывших черных руин.

– Ага, меня мама столкнула в яму, когда немцы стрелять начали, чтобы сверху мертвецы нападали и меня закрыли. Меня потом Виктор Макарыч спас, они нашу деревню отбили у немцев. Он услышал, как я кричу в яме, и вытащил меня.

– И ты поэтому в танковом батальоне служишь?

– Они меня сначала в детский дом отправить хотели в эвакуацию, только все никак из окружения выйти не могли. Я месяц в танке жил, выучил все, из пулемета научился стрелять. И спас их от немцев. Нас когда в лесу разведка немецкая окружала, я к ним вышел и сказал, что видел, как советские танки поехали в сторону железной дороги. Они мне поверили, потому что я им наговорил всякого. Что работать на них буду, что партизан выдам. Даже руку одному офицеру ихнему пришлось целовать. Тьфу. – Мишка смачно сплюнул от неприятного воспоминания и вытер рот грязным рукавом ватника. С любовью посмотрел на прозрачного петушка – терпеть уже никаких сил не было. Но вздохнул и припрятал драгоценный подарок снова за борт ватной куртки – пускай дожидается вечера. В темноте землянки можно будет закрыть глаза и несколько раз лизнуть карамельного красавца. Тогда мама точно приснится ему живая, с цветами от учеников.

– А как ты здесь оказался, в батальоне?

– Сбежал от немцев, они меня с собой взяли. А я ночью вылез через печку, коня украл и к нашим обратно в лес.

– И тебя решили в батальоне оставить?

– Виктор Макарыч хотел меня в училище танковое отправить. Но без документов отказали, ну и мне тогда 13 исполнилось, нельзя. Болтался без бумаг, объедал пайку командирскую. А когда я в карауле стоял ночном и из пулемета немецкую «раму» сбил, в ней почта еще важная оказалась. Потом телефонограмма пришла о присвоении медали и звания рядового за подвиг, и комбат вытребовал на меня книжку красноармейца. Медаль-то без документов не вручить. Радистом к ротному уже товарищ комбат меня потом определил в экипаж, чтобы места поменьше занимал. Мы там впятером ездим, а я мелкий. – Историю своей жизни маленький воин рассказывал обыденно, словно школьник выученный урок.

Но Алексея его рассказ воодушевил, вернул снова надежду. Вот ведь перед ним мальчишка зеленый, ему даже 16 нет. От смерти ушел прямиком из могилы, от немцев вырвался, а значит, есть всегда шанс на спасение. Нельзя руки опускать, тонуть в горе. Тем более ждут его в селе рядом со «Зверобоем» проверенные за три года ребята, ставшие родными. Семен Михайлович, который радеет обо всех, словно отец родной. Логунов, как старший брат, надежный и опытный, без слов понимает командира. И младшие братья, Коля и Руслан, шкодные иногда, могут устроить бучу от избытка молодых сил, только всегда готовы прийти на помощь. Не просто плечо подставить, а защищать свой экипаж грудью. Война сплотила, сделала чужих людей близкими, какими и по крови не бывают. Соколов расправил плечи: «И я тоже за них отвечаю, как командир, как близкий человек. С меня пример будут брать, я унылый, и экипаж загрустит. Поэтому держать себя надо в руках и верить в лучшее. Встречу Ольгу, обязательно встречу, недолго осталось потерпеть!»

Приободрившись, Алексей потрепал парнишку по плечу:

– Рад был знакомству, рядовой Осадчий. Побегу я, дел много.

– Ага, там комбат с обходом проверяет, как на постое устроились, – кивнул Мишка.

И Соколов заторопился назад к землянкам, где вовсю кипела фронтовая обычная жизнь. Он стянул мокрую форму, развешал ее на веревках, надел сухое исподнее, летний комбинезон сверху и пошел знакомиться со своей ротой. На полянке у танков, где возились мехводы, собрались командиры и рядовые члены экипажей.

– Товарищи командиры отделений, докладывайте по очереди, номер машины, имена остальных бойцов. – Лейтенант внимательно всматривался в каждое лицо. – Также мне необходима информация от механиков-водителей о техническом состоянии машины, сведения от наводчика о наличии боекомплекта, и радисты тоже по своей технике докладывают.

Незаметно подошедший со стороны развороченного снарядом огорода Савченко прислушивался к беседе: молодец, и поближе всех посмотрит новый ротный, и по техсоставу пройдется. Сразу двух зайцев.

Он откашлялся, так чтобы в его сторону повернулись головы в шлемах.

– Здравия желаю, товарищи танкисты. Проводите знакомство, мешать не буду. Вы ко мне к семи часам подходите на совещание, товарищ лейтенант.

– Есть, – коротко ответил Алексей, отдал честь, почувствовал на себе пристальный испытующий взгляд комбата.

После общения с личным составом роты Соколов еще раз проверил форму, все ли на месте. Натянул гимнастерку и шаровары, пригладил волосы, заправил получше гимнастерку под ремень. Принципиально для него было выглядеть опрятно даже во фронтовых условиях.

Сзади с деревянного настила внутри землянки, где на ночлег устроились танкисты командирского танка «007», фыркнул Руслан, пулеметчик экипажа:

– Как на свидание собираетесь, Алексей Иванович.

– Ничего ты не понимаешь, Руслан, молодой еще, – из темного угла сквозь наплывающую дремоту ответил ему Василий Иванович Логунов, наводчик Т-34. – По командиру сразу видно, как он умеет со своими бойцами управляться. Если у него ремень набок, подвортничок торчит, то и в бою он будет тоже все криво делать. Глупые приказы отдавать, метаться, как заяц по полю.

– Так, может, человек просто не успел, тревога боевая или атака неожиданная с воздуха, – упирался упрямый Омаев. В глубине души он был с командиром экипажа согласен, но горячая южная кровь не давала вот так сразу согласиться.

Алексей дослушивать их спор не стал – пора на совещание ротных командиров. В просторной землянке была жарко натоплена печь, так что он сразу почувствовал, как накрывает усталость и сонливость. Но Савченко долго не размышлял:

– Завтра идем в наступление. Экипажи проверили, готовы к бою?

– Так точно, товарищ майор, – за всех ответил юркий Зимин.

– Тогда слушаем внимательно, по два раза в нашем батальоне не повторяю. Это я вам так, Соколов, на будущее, сразу предупреждаю, у меня дисциплина строгая.

Алексей закивал головой, чтобы разогнать туман, который накрывал его от теплоты тесного помещения. Сказывались бессонные сутки, но сейчас как никогда нужно внимательно слушать.

– Ну, раз все готовы, то обозначаю боевую задачу. – Виктор Макарович разложил карту на самодельном столе, подвинул керосинку поближе, так чтобы танкисты могли видеть движения его карандаша по линиям дорог. – Приказ из штаба – продолжать сдвигать оборону немцев левого крыла Белорусского фронта, сейчас нам удалось укрепить свои позиции на протяжении 120 километров фронта. Три батальона 51-й танковой бригады полка находятся с разных сторон села Короватичи, это районный центр. Две наших батальона окружают населенный пункт с запада по рокадной дороге, встанут в засаду у моста, с поддержкой пехоты. Наша часть выдвигается из окрестностей Красной Дубровы, через урочище Аспанщина и атакует немцев с востока. Дорога у них одна для бегства, через мост, а там уже примут фашистов тяжелые танки и три взвода стрелков.

Наша задача – войти в населенный пункт и массированной атакой сдвинуть соединения врага к береговой линии в условиях городского боя. Какая тактика атаки в селе, лейтенант?

Савченко продолжал проверять молодого подчиненного, умеет ли действовать, когда кругом дома и невоенные люди.

Соколов среагировал мгновенно:

– При плотной застройке, когда много зданий рядом, главное – атакующие действия. Окопы и стационарные позиции не дают преимуществ, поэтому эффективнее вести наступление отдельными штурмовыми группами по ключевым транспортным магистралям.

– Молодец, – похвалил его командир, похлопал ладонью по карте. – На подступах в город разделимся на отдельные тактические группы. Рота Соколова занимает Ближнюю высоту, чтобы вести огонь на подавление. Немцы не должны пойти в контратаку, Алексей, снарядов не жалейте. На высоте Малая на въезде в село у противника пехотные укрепления с точками для оружейно-пулеметного огня. Это пулеметная батарея с установленным проволочным ограждением.

Рота КВ атакует на левом фланге в первой линии, уничтожает огневые точки на высоте Малая и продавливает все ограждение до дороги. Зимин, твои танки идут под прикрытием Соколова по дороге до первых домов. Я с ротой Зимина следую правее высоты Ближняя вдоль лесной лощины до границы села. С атакой понятно?

– Да, – снова за всех закивала круглая голова Зимина. Алексей молча кивнул, хотя чувствовал досаду. Но понимал, что побаивается новенького командир отправлять первым, ставит на прикрытие. Ну что ж, его право, это тоже важная боевая задача.

Комбат внимательно оглядел командиров и продолжил:

– Боевой порядок – «в линию». Сигнал в атаку – приказ по рации. С началом движения рота Мороза вырывается вперед на южную дорогу на въезде в село и огнем с места обеспечивает выдвижение остальных танков в поселение. После чего сама выходит в жилую зону. Рота Зимина под прикрытием огня танков Соколова идет по центральной улице, за ним КВ Мороза, потом Соколов. Вот здесь на въезде развилка, каждый уводит свою роту через город. Соколов, по окраине вдоль береговой линии приближаетесь к мосту, атаку не начинаете, огонь только на подавление. Зимин – правый фланг, магистраль от старой мельницы до сельсовета, на площади уходите в боковые улицы. Мороз – по центральной. Вот в этой точке первый уходишь к мосту. Наша задача – оттеснить соединения врага на мост, а оттуда они, как в мешок, попадут в засаду.

Сборный пункт аварийных машин и медпомощи – сзади, в лощине у дороги. Моим заместителем на время боя назначаю лейтенанта Мороза. Все понятно, товарищи командиры?

Снова дружное кивание в унисон. Они еще долго обсуждали будущую операцию танкового батальона. Потом Савченко отпустил подчиненных на отдых перед боем, чтобы самому снова засесть с картой, выверяя каждый шаг атаки.

После совещания Алексей мгновенно ожил на холодном воздухе улицы в летнем комбинезоне. Он резво зашагал к землянке, где его ждал экипаж. От ледяного воздуха и завтрашнего боя кровь внутри так и бурлила. Завтра зададим жару немцам! Ни одного не выпущу из села. Ничего страшного, что комбат в нападение тяжелые танки поставил и более опытных ротных, я бы тоже так на его месте поступил. Завтра повоюем! Еще 50 километров в сторону Гомеля, еще ближе к Ольге!

В деревянном укрытии его встретила тишина и мерное дыхание. Только Бабенко, который всегда чутко спал, свесился с верхнего дощатого настила и прошептал:

– Ну что, Алексей Иванович, завтра в бой идем?

– Идем, – даже в темноте сержанту было видно, как светятся глаза командира.

На своей полке Соколов обнаружил высохшую форму и раскатанную шинель, которую заботливый механик приготовил для боевого товарища. Алексей только успел вытянуться во весь рост на толстом сукне, как глаза наконец закрылись. Перед ним опять расстилалась карта комбата, а по серым и голубым линиям дорог ходил химический карандаш, отмечая будущий маршрут. Вот въезд, потом боковая дорога вдоль окраины параллельно синей прожилке реки, поворот на площадь и снова сверток на запад, чтобы обстрелять блокпосты и уйти к мосту. Когда в дремоте его танк добрался до железной переправы через воду, парень провалился в глубокий черный сон. Проснулся он уже от крика дневального: «Подъем! Построение!» Он открыл глаза и мгновенно стряхнул сон, чему уже давно научился за годы войны.

Глава 2

Утром в нетерпении командир роты выслушал напутственные слова комбата и скользнул привычным движением в танк, воткнул провод ТПУ, прижался лицом к нарамнику перископа командирской башни.

– Я – Семерка, как слышно меня? Прием, – проверил связь на командной частоте.

В эфир полетели ответы экипажей его роты:

– Тридцатый, слышу хорошо.

– Ноль десять, на боевой позиции.

– Прием, всем экипажам, занимаем позиции согласно приказу.

Танки заурчали и тронулись вперед, вытянувшись в черную линию на дороге из деревни. Впереди шла, тяжело приминая грунтовку, «семерка» Мороза, тяжелые штурмовики КВ. 52-тонные махины с огромными башнями, куда вмонтированы 152-мм гаубица, 75 миллиметров бронированной плиты вкруг и даже днище бронированное, такую противоснарядную защиту фугасом не возьмешь. Пробить их можно только артиллерии, и то с расстояния не больше 500 метров, недаром красноармейцы называют его «убийцей дотов». Такой танк прет, как неуязвимый гигантский зверь, против пехоты, не замечая стрельбы из пулеметов или колючей проволоки. В отличие от легких «тридцатьчетверок» с лобовой броней в 25 миллиметров, которые, чтобы выжить в бою, должны искусно маневрировать, уходя из-под обстрела.

Поэтому, словно мощную ограду, поставил Савченко головной ротой экипажи Мороза. Остальные машины выстроились по тройкам, чтобы боковые отделения могли вести наблюдение за обстановкой во время марш-броска по широкому полю Аспанщины. Наступал самый опасный участок пути – открытое поле длиною в пять километров, а после него спуск к логу реки, где комбат запланировал первый этап танковой атаки. На первом рубеже немецкой обороны тяжеловесы КВ должны снести ограждения и огневые точки, чтобы войти в село.

Огромное поле словно уснуло под тонким одеялом первого снега. Ровная поверхность отсвечивала на тусклом ноябрьском солнце, кругом царила тишина. Танки смотрелись как железные чудища среди высохших голых кустов и одиноких деревьев. Вот уже первые машины нырнули вниз к основанию холма и скрылись из обзора перископа.

– Седьмой, прием. Говорит Филин, – прозвучали позывные комбата. – Через сотню метров начинается спуск с холма к дороге. Ваша позиция на вершине. Жди команды. Экипажам усилить наблюдение по секторам во время спуска батальона. Занимайте пози…

Договорить командир не успел. Раздался грохот и крик в эфире. И тут же снизу вылетел черный фонтан земли.

– Внизу засада! Немцы! – выкрикнул Логунов. Но Соколов и сам уже все понял, внизу в логу через дорогу их поджидала засада неприятеля. Эфир снова затрещал и взорвался криком Мороза:

– Все отделения в атаку! Внизу немецкая артиллерия, командирский танк подбит! «Семерка», обходите с фланга.

– Есть обходной маневр, прием, Семерка! – откликнулся Алексей и, переключив частоту, отдал приказ: – Тридцатый, Десятка, Восемьдесят восьмой обходим по правому флангу, остальные за мной по левому.

«Семерка» лихо скатилась с холма, в трясущемся от резкой езды перископе мелькали лишь деревья заросшего оврага. Но Соколов был уверен, именно отсюда идет стрельба, за черными стволами спрятана немецкая артиллерия.

– Короткая, Бабенко, – выкрикнул он вниз механику, когда танк коснулся гусеницами асфальта. – Логунов, задача обнаружить цель. Не уходим в укрытие, ждем выстрела. Следи за траекторией!

– Танки! Товарищ командир! – снизу сбоку раздался вопль Руслана. Он в тонкую амбразуру для стрельбы из личного оружия увидел первый, как из глубины чащи выезжает бронированная техника со свастикой на бортах. Алексей крутанул перископ: «тигры» и «пантеры». А за Т-IV, Т-V и Т-VI в просветах чернеют глубокие каски пехоты. Артиллерия из глубины оврага тем временем слала один за другим снаряды в неповоротливые КВ. Вот один из танков закрутился, ствол орудия взорвался и выгнулся в стороны металлическими осколками, от удара второго снаряда машина развернулась, разматывая сорванную гусеницу с разбитого ведущего катка. В башне вместо номера чернела пробоина, откуда валил густой дым. Германское орудие грохнуло снова, и танк задергался, взревел в попытке развернуться, уйти с дороги от смертельных выстрелов, но только смог подставить бок под третий снаряд. От прямого попадания в бронированный борт механик-водитель выпустил рычаги управления, и тяжелая машина юзом ушла с дороги в кювет. Асфальт взлетел кусками от взрыва, и к верхушкам берез взметнулся огненный столб.

– Короткая, огонь, ориентир раздвоенная береза! – выкрикнул Соколов. Его наводчик закрутил ручки настройки, дуло «семерки» дернулось от выстрела. Попадание! Над деревьями взлетели металлические куски пушки. Но справа из низкого лога уже напирали вражеские танки. Коля Бочкин зарядил снова пушку, теперь бронебойным снарядом. Точный выстрел, даже если не подобьет тяжелого «тигра» в лоб на таком расстоянии, то повредит оптику, и наводчик «ослепнет».

– Полный вперед! – Соколов прижимался к нарамнику до боли в скулах, отсчитывая метры до цели. Черный «тигр» с широкими гусеницами водил дулом, прослеживая траекторию советского танка. Расстояние стремительно сокращалось.

– Короткая! Бронебойным, огонь! Ориентир – немецкий танк!

«Тридцатьчетверка» послушно замерла на месте от прикосновений Бабченко. Расчет скорости, с которой стреляет экипаж «тигра», оказался верным, его снаряд прошел мимо. Выстрел «семерки»! Снаряд, посланный Логуновым, угодил ощетинившемуся «тигру» в башню. Бабченко резко нажал на рычаг, вывернув гусеницы так, что танк откатился назад и съехал с дороги. В прицел показался черный бок бронированной машины со свастикой, и Т-34 тут же послал вдогонку фугас. От попадания в машинное отделение из вражеского танка повалил густым столбом черный дым. Пока экипаж отстреливался от прущих на дорогу немцев, Алексей выкрикивал в командную частоту:

– Я – Семерка, я – Семерка. Прием. Экипажи, отходим на высоту. Рассредоточение на высоте, повторяю! Артиллерия противника уничтожена.

– Прием, это Десятка! Приказ принял, занимаю позицию.

– Остальные экипажи, прием! – надрывался командир роты, вызывая в ларингофон свои отделения.

– Это Тридцатый, меня подбили! Заклинило затвор!

– Используйте пулемет, прикрывайте атаку немецкой пехоты! – приказал Алексей.

Один за другим отзывались командиры экипажей, лейтенант крутил перископом, пытаясь увидеть, что происходит на поле боя. Но черный дым от горящих танков застилал обзор. Еще несколько выстрелов, и новые вспышки пламени взметнулись в небо. С воем взвился столб огня, заполоняя все вокруг новой порцией клубов серого дыма вперемешку с паром.

Логунов в это время наводил орудие выше и левее, где забрался в складку холма «тигр», он приметил его по сизому дымку выхлопного газа. Правильный угол наклона пушки, уклон дороги и точный выстрел. Мимо! Немец выскочил впереди и слева, где дорога соединялась с подножием холма, тоже ответил выстрелом и снова ушел в укрытие. Но уже с трудом, неуверенно покачиваясь из-за слетевшей гусеницы. Все-таки есть попадание!

Бабенко среагировал на выкрик Логунова:

– Лево, 10 метров левее!

Механик стянул машину ниже траектории выстрела, уводя от прицела «тигра», как вдруг со стороны лощины в «семерку» ударила болванка другого панцера. Броня грохнула так, что у всего экипажа заложило уши. Логунов и Омаев вскрикнули от жгучей боли, горячая окалина полетела в лицо, в глаза. Бочкин не удержался на ногах и припечатался с размаху головой о борт, а потом отлетел на чемодан со снарядами. Алексея от сильного толчка спас нарамник, в который он вцепился что было сил. Он до искр в глазах ударился о рукоятку, так что на глаза сдвинулся шлемофон, поморгал, с трудом различая внутренности танка в сизом дыму пороховых газов, повернулся к экипажу:

– Целы? Подбили нас, по касательной прошло!

– Не горим? Дыма не чую от дизеля! – выкрикнул Бабенко, не отрываясь от рычагов управления. Нутром он чуял танк, проработав много лет испытателем на 183-м Харьковском танковом заводе. Поэтому сейчас мягко скатывал бронированную махину с дороги, поглубже под защиту деревьев, подальше от вражеских танков. Бабенко поворачивал машину плавно, так что работали фрикционы, а одна гусеница служила тормозом, помогая Т-34 выписать большую плавную дугу. Соколов потряс головой – в затылке ломила нарастающая боль после удара – и снова прильнул к оптике.

– Нет, Семен Михайлович, назад! Мы не можем с поля боя уйти, это командирский танк. Если отойдем в глубину, то из-за дыма не обнаружим цель. Вот здесь останавливайтесь, уже низинка. Экипаж, команда к бою!

«Тридцатьчетверка» выписала еще половинку круга, послушно остановилась в глубоком кювете в паре сотен метров от дороги, развернулась и выставила вверх носовую часть. Логунов прильнул к визиру в поисках цели.

Алексей снова выкрикнул в тишину эфира:

– Я – Седьмой, я – Седьмой, прием! Кто слышит меня?

Логунов приметил, что за скатом дороги притались два черных Т-V, обстреливая русские машины, не давая им спуститься с холма.

– Давай-ка правее хоть десяток метров, Семен, высоковато цель, – выкрикнул он механику.

Танк ловко прошел нужное расстояние, качнулся и замер. В казеннике уже ждал снаряд, только нажми на педаль.

– Короткая! Сейчас, сейчас, еще десяточку, – крутил рукоятки Логунов, выбирая угол прицела, так чтобы снаряд попал в переднюю часть борта. – Знаю, где у тебя слабое место.

Целился он в переднюю часть машины, там, где непосредственно за лобовым бронелистом располагалась у «пантеры» трансмиссия. Попадет в лобовую часть немцу – а с 500 метров только слепой промахнется, – и танк встанет. Даже без пробития, если снаряд пройдет по касательной, потому что мощный удар выведет из строя трансмиссию и обездвижит танк.

Огненная вспышка, каскад из осколков – попадание! Немецкая машина взревела раненым зверем, дернулась, загребая гусеницами грунт, и затихла. Из откинутого люка показалась голова танкиста. Он с криком вывалился на борт, показывая пальцем на подстрелившего их «Зверобоя».

– На дорогу, Семен! Заходи сбоку! Ориентир немецкий танк, правый борт!

Вторая «пантера» начала разворот, когда Т-34 выскочил на колейную полосу, и тут же мехвод завернул машину навстречу противнику, выключив на 15 секунд рычаг фрикциона. Советский танк за несколько секунд оказался вдруг почти у самого борта с нарисованным большим белым крестом, «балкенкройцем».

Внутри немецкого танка гауптштурмфюрер СС от неожиданности отпрянул от визира. Только что дорога, где прикрывала сбоку вторая машина, изменилась: в соседней «пантере» зияла пробоина, а по правому флангу прямо перед носом выписывал фигуры на дороге русский танк. Он вскрикнул от неожиданности:

– Русские! Он сейчас выстрелит в нас!

Механик суетливо задергал рычаги, путая передачи, «пантера» вздрогнула, двигатель завыл от перегрузки, и машина дала задний ход. Отчего выпущенный Логуновым снаряд попал по гусеницам, выбив сноп искр. Перепуганный механик немцев хватался за рычаги, совсем потеряв голову. Мало того, что машина управлялась непривычным способом, после руля «тигра» никак он не мог приноровиться к рукояткам, так еще и ноги никак не могли привыкнуть, что у танка только газ и сцепление. Он поднял стержень слишком высоко от волнения, так что маневренный бронированный транспорт взревел, делая поворот на месте.

– Бронебойный быстрее, Колька, заряжай, немец бок подставил! Семен, сдавай вправо плавно, – азартно выкрикнул Логунов. По металлическому лязгу понял, что заряжающий его команду выполнил. Он поймал в прицел белый крест на борту и надавил на педаль. Огонь! Вверх взметнулся оранжевый столб, опал медленно, рассыпаясь густой чернотой чада. Сверху раздался голос Соколова:

– По левому флангу зенитка! Ориентир 200, забор!

Перед расширением полотна на въезде копошились черные фигурки вокруг лафетов пушки. Артиллерийский расчет перекатывал орудие в поисках удобной позиции, чтобы поддержать танковую атаку.

– Заряжай фугас! Целься! Огонь! – выкрикнул Алексей.

Танк Т-34, сделав новый разворот, понесся прямо по колее чуть ниже дороги в сторону артиллерийской установки. Бабенко плавно, не выключая передачи, выжал сцепление. Николай Бочкин дослал снаряд в казенник, башнер Логунов навел прицел во время плавного торможения и послал снаряд прямо в черный прямоугольник на колесах. Выстрелом немецкое орудие снесло с опор, оно подпрыгнуло, завалилось вбок, разбросав весь расчет шутце на землю.

– Еще выстрел, орудие целое. – Соколов наблюдал в панорамный прицел, как оставшиеся в живых артиллеристы поднимают орудие с тел погибших, чтобы сделать новую попытку расстрелять атаку русских.

– Поближе, Семен, и короткая за 500 метров до цели, – опытный Василий Логунов никогда не терял самообладания, высчитывая каждый метр.

Танк снова набрал скорость и по приказу «короткая» плавно замедлился. Сейчас выстрел был более точным – ударом снаряда орудие разорвало на куски, вверх грохнул фонтан из металлических горячих осколков, засыпая кричащих солдат вермахта.

Алексей резко повернул смотровой прибор в люке командирской башни. В зеленоватой дымке оргстекла сзади по дороге их догоняли два танка с крестами.

– За пушку, заворачивай за обломки! – Соколов понимал, что времени найти укрытие практически нет. Единственное, что они могут, – использовать остатки изгороди и немецкого орудия как мало-мальское прикрытие.

Бабенко выжал максимальную скорость, дернул рычаг фрикциона, чтобы заблокировать гусеницу, и резко выстроил траекторию машины влево, так что «Зверобой» остановился задом к первым домам и дороге в глубину села. Его преследователи скользили по раскатанному грунту сельской дороги. Алексей выкрикнул своему экипажу:

– Товарищи, наша сила в маневренности. У «пантеры» сложное управление, непривычное немцам, смотрите, как водители неуверенно ведут машины. Они не успеют за нами! Бабенко, после каждого выстрела уходим по дороге, за дома задним ходом на высокой скорости.

Логунов приказал в ТПУ:

– Коля, бронебойный!

Угол выставлен, панорама прицела как раз на лобовой броне, но с такого расстояния снаряд может не пробить толстый лист, лучше подпустить ближе. Василий, стиснув со злостью зубы, наблюдал за немцами, не дыша, считая метры. Ближе, еще немного! Секунды тянулись вечность. Вот головной танк стал замедляться для выстрела, задирая дуло вверх. За ним повторила маневр вторая «пантера».

И тут Т-34 выстрелил. Бронебойный снаряд спустя несколько секунд проломил броню головной машины в районе мотора. В танке зачернела пробоина, он сразу задымился и встал мертвым камнем. Старшина уже отдавал новый приказ:

– Задний ход!

Танк резво заработал гусеницами, удаляясь от своих противников в глубь дороги.

– Алексей Иванович, укрытие, куда спрятаться? – Обзор у башнера небольшой, рассчитанный больше на прицеливание, а вот командир видит все вокруг на 360 градусов.

Соколов уже и сам крутил ручки перископа:

– 300 метров правее, ориентир деревянная постройка.

«Зверобой» выписывал плавный поворот, уходя за перекошенный сарай, когда вторая болванка прошла по касательной, ударив со звоном в командирскую башню. От удара снаряда по башне в глазах у лейтенанта потемнело от боли. Шлемофон и ларингофон со шнуром слетели вниз с головы, Руслан подхватил их:

– Товарищ командир, вы как? Не ранены? Слышите меня?

В ушах до сих пор стоял металлический звон, а перед глазами плыли темные круги, но Соколов кивнул – все нормально. Противник, второй немецкий танк, поняв, что снаряд достиг цели, прибавил скорости. Но густая грязь грунтового хода забивалась в катки из-за их шахматного расположения, от чего грозная махина вхолостую шевелила гусеницами. Танк уже почти остановился, башенное дуло вращалось то влево, то вправо. Наводчик никак не мог выбрать, в какой угол сарая, где укрылись русские, произвести выстрел.

Бабенко уверенным движением, не переключаясь с заднего хода, откатил танк к другой части здания, описал полукруг и выкатил носовую часть справа. Пушка «тридцатьчетверки» вынырнула из-за стены постройки и выплюнула в немцев снаряд. Николай поймал горячую гильзу брезентовыми рукавицами, сноровисто выбросил через приоткрытый люк.

– Коля, заряжай! – не оборачиваясь рыкнул на пасынка Василий. Были заряжающий и наводчик командирского танка не просто сослуживцами и даже не просто земляками, а почти родственниками. Василий Иванович долго и трепетно ухаживал за Любой Бочкиной, Колиной матерью. Из-за упрямого недовольства сына по поводу жениховства Люба отказалась от регистрации брака в райцентровском загсе. Но для Кольки теперь это было словно в другой жизни. За годы войны он прикипел к Василию всем сердцем, считая его самым близким человеком, поэтому и на резкие окрики командира отделения не обижался. Только еще быстрее загнал новую болванку в отделение казенника. Выстрел, попадание!

Советский снаряд врезался в переднюю часть гусеницы машины, разбивая каток и амортизаторы. Немецкая «пантера» окончательно обездвижела. Но все равно оставалась опасной. Стоит только советскому танку показаться из-за постройки, как куммулятивный заряд немцев превратит легкий Т-34 в факел с горящими внутри людьми.

Но Бабенко знал, что делать в такой ситуации. Устраивать пятнашки с противником ему не привыкать. Машина уже прокатилась вдоль постройки по округлой линии, так что оставалось только вынырнуть теперь с другой стороны и добить второй танк точным попаданием. Немецкому экипажу остается только гадать, откуда последует выстрел, и крутить дулом во все стороны.

– Подкалиберный и уходим назад после выстрела! – отдал приказ башнер в ТПУ. Расстояние до цели позволит не потерять снаряду свою бронейбойную силу. Внутри мысленно отмерял: ориентир – дорога, орудие вверх 15 градусов и влево 10, и в укрытие. Бабенко резко выжал газ, «семерка» вылетела на открытое пространство из-за деревянной защиты и выстрелила. Болванка пробила наконец броню на корме и влетела прямиком в мотор застывшей «пантеры».

– Попадание! – заликовал Василий.

Подбитая машина сразу загорелась. Снопы пламени вырвались из двух пробоин, откинулся люк. Но спастись немецкие танкисты не успели, поток воздуха с ревом выбил оранжевый столб пламени вверх, так что из всех отверстий танка вылетели горящие искры и длинные жгучие языки.

– Справа ханомаг, справа! Автоматчики! – Руслан Омаев приник к смотровой щели для стрельбы из личного оружия. В единственный для радиста прибор обзора он увидел, как из-за угла разрушенного дома вынырнула черная машина, у бортов которой подскакивали на ухабах фашисты с автоматами на груди. Бочкин отреагировал мгновенно, влепив с размаху в казенник осколочно-фугасный снаряд. Василий крутанул оптику, Соколов параллельно с ним поворачивал командирскую башню.

– Приказываю стрелять на ходу! Бабенко, задний ход 300 метров, поворот влево и уходим в подлесок от строений.

– Короткая! – Логунов прицелился и просил о замедлении в несколько секунд, чтобы выстрел был точным. Машина замерла, из дула вылетел огненный столб и страшным взрывом снес кабину водителя. Искореженные детали броневика взлетели вверх, осыпаясь огненным дождем прямо на своих пассажиров.

«Где остальные? Что с ротой»? – в голове у Алексей пульсировала одна мысль. Он натянул шлемофон поглубже, проверил соединение с ТПУ, прижал ларингофон и выкрикнул:

– Семерка, я – Семерка, ответьте!

Но в эфире не раздавался даже привычный треск. Соколов снова переключился с командной частоты на внутренние переговоры.

– Василий Иванович, остановка нужна. Связи с командованием нет. Правый сектор – Омаев, левый – Логунов, фронт – Бабенко. Задача – найти укрытие для танка. Пока противник не атакует, надо найти подходящее место для обороны.

– Есть, – отозвался низкий бас Логунова. – Пока не вижу, где можно схорониться ненадолго.

Вся команда смотрела во все глаза в приборы и визиры в поисках подходящей маскировки. Машина осторожно катилась подальше от центральной дороги, в сторону небольшого подлеска, который рос по границе жилой зоны села.

– Бревна! Вот слева! – радостно выдохнул механик при виде кучи, куда местные жители за ненадобностью стаскали обломки бревен разрушенных бомбами домов, пни, сломанные деревья и даже куски кирпичных стен от печек и домов.

– Вот за нее, Семен Михайлович. Старшина с Колей на наблюдении, – а сам склонился в тревоге к Руслану: – Ну, есть соединение?

Омаев покачал отрицательно головой. Поначалу он решил, что сбилась волна, подправлял показания на шкале верньером, но потом понял, что радиостанция молчит. Ничего, ни треска, ни случайных шумов – мертвая тишина. Не замечая ничего вокруг, радист начал снова проверку работоспособности станции: проверил штыревую антенну, клеммы и соединения, нет ли искрения щеток. Снова отключил приемник, подключил заново. Ждем прогрева одну минуту, а теперь вращаем ручку. Но сложное устройство, что всегда по-дружески подмигивало ему зеленым индикатором, не отвечало. Упрямый радист не останавливался – может, просто от удара отошел проводок и всего лишь не загорается лампочка, а связь со штабом есть. Он с надеждой повернул ручку регулятора громкости с надписью «тише – громче» по часовой стрелке до упора, прислушался – должен появиться легкий шум. Омаев продолжил вращать рукоятку настройки, выставил заданный номер волны, в третий раз принялся медленно крутить рукоятку. Тишина, нет сигналов.

– Прием, я – Семерка, я – Семерка, ответьте, прием.

Со вздохом покачал головой.

– Ни звука, товарищ лейтенант. Надо разбирать и искать узел с неполадкой.

Соколов лишь кивнул в ответ. Он и сам уже понял, что в азарте сражения во время внезапной атаки они забрались слишком далеко. Так что оторвались от всего батальона и оказались в селе вперед остальных.

Дорога между холмом и пересохшим логом в это время превратилась в пожарище. Мороз принял командование после того, как один из танков прямым попаданием разорвал на части бронетранспортер комбата. Но с каждой минутой боя ротный все яснее понимал, что надо отступать. Неожиданная атака немцев сбила всех с толку. План состоял в том, чтобы дойти до села и там начать сражение сразу с двух концов населенного пункта, взяв оккупированную территорию в бронированные «клещи». Только вот опередили их фашисты, подготовили такую атаку танками с поддержкой артиллерии и пехоты, что уже через полчаса дорога была окутана полыхающим маревом в облаках черного дыма.

Его танкисты сопротивлялись отчаянно, расстреливая все до последнего снаряда. Поэтому рядом с русскими Т-34 и КВ пылали и факелы немецких машин. Пространство между танками было усеяно трупами солдат двух армий, вне зависимости от политических взглядов, веры, национальности. Они все хотели жить, пытались из последних сил вылезти в открытые люки в башне и днище, вдохнуть в предсмертных муках глоток воздуха, охладить кожу от жутких ожогов. Выстрелы становились все реже, заканчивался боезапас. Уже блестят на солнце автоматы немецкой пехоты, солдаты в долгополых шинелях без страха шагают к ослабевшему танковому батальону. Мороз понял – сражение проиграно, надо отступать, чтобы не попасть в плен. Он сдавил ларингофон и выкрикнул в эфир:

– Всем экипажам, внимание, говорит Мороз, приказываю отступать. Повторяю – отступление. Первыми отходит рота Зимина, потом Соколов, командиры КВ, прикрываем тылы. Направление вдоль холма и на восток, в сторону опорного пункта в Тихоновке.

Раздался треск, и откликнулся знакомый голос Зимина:

– Есть отступать.

– Соколов, Семерка. Прием, Семерка, слышишь меня? Уводи своих ребят, кто еще живой. Семерка!

Мороз выругался под нос прямо в эфире – что там случилось с новым ротным. И рявкнул новую команду:

– Зимин командует двумя ротами, заменяет Соколова. Всем экипажам «тридцатьчетверок», за Зиминым в отступление!

Остатки разбитого батальона потянулись в тумане черного маслянистого дыма с дороги, один за другим скрываясь за земляной возвышенностью. Пехота армии вермахта принялась поливать их дождем из пуль, издевательски, с насмешкой. Они не причиняли вреда бронированным тяжелым КВ, которые могли раздавить любого из фрицев одним движением, но стрельба не прекращалась, пока последний советский танк не скрылся за поворотом. Немцы словно устроили торжественный салют, празднуя такую быструю победу. Немецкие танки тоже были подбиты, уничтожена артустановка, но еще осталась пехота, бодрая, рьяно прущая с автоматами на ослабевший батальон. От этого Морозу было в два раза горше: понесли большие потери, командный состав погиб почти весь, и ротный командир, и комбат. Их батальон сорвал боевую операцию, а теперь и фрицы, как брехливые собаки, лают им вслед из автоматов.

Он бросил радисту:

– Связывайся со штабом, срочно! Надо доложить, что нас разбили во всю голову.

Тот послушно кивнул и закрутил рукоятки радиостанции. Оказавшись на безопасном расстоянии, Мороз глухим от стыда голосом отчитался:

– Попали в засаду. Потери больше половины батальона, как будем на нейтральной полосе, сообщу по личному составу и единицам технике. – Мороз сжал большие кулаки, даже помехи связи не могли скрыть боль в его голосе. – Майор Савченко погиб, подбит снарядом. Старший лейтенант Соколов пропал.

– Как это пропал, Мороз? – резко уточнил на том конце провода голос политрука. – Не может целый танк пропасть, это же не травинка в поле. Экипаж на связь когда выходил последний раз?

– В начала боя, Соколов командовал ротой. Потом в «семерку» попал снаряд, машина съехала с дороги, больше я его не видел. На позывные не отвечает, среди отступивших его нет.

– Товарищ капитан, – голос у политрука налился сталью, – вы приняли командование батальоном вместо погибшего Савченко. Подразделение разбито, из-за этого будет свернута вся наступательная операция. Красная армия наступает, а наша танковая бригада благодаря вам отступает и несет потери! Вы ответите за все!

– Слушаюсь, готов понести наказание, – только и смог выдавить из себя капитан.

– Это вы уже перед командованием штаба будете рассказывать. – И эфир наполнился тишиной, сеанс связи был окончен.

Мороз стянул с головы шлемофон, в полумраке отделения его бойцы не видели, как из глаз взрослого мужчины текут слезы. Не в силах сдержаться, он уткнулся лицом в промасленную ткань шлема и заорал что было сил, выкрикивая самые грязные ругательства в адрес проклятых фашистов. Ему было неимоверно стыдно за проигранный бой, позорное отступление. А еще чернее на душе было из-за потери сослуживцев, однополчан, с которыми прошел всю войну, что стали танкисту близкими людьми. Теперь они лежат там, изувеченные, опаленные огнем до черноты, а он жив, бежит как последний трус с поля боя и даже не может похоронить их по-человечески, отдав последний долг.

Весь экипаж командирского КВ молчал, без единого слова трясясь на ухабах размытой дороги. Они понимали, что не будет у крепкого капитана больше возможности выразить свое горе, выплюнуть резкими словами. По приезде отчитываться ему перед штабом, собирать живых и раненых, снова вдохновлять бойцов после неудачного сражения. Не будет у него и минуты времени, чтобы завыть по-звериному от переполняющей, рвущей изнутри боли.

* * *

Соколов откинул люк, выглянул наверх и с удовольствием глотнул свежий воздух. Небольшой перерыв они заслужили. Но одно теперь плохо: машину не видно из-за кучи обломков и мусора, но и ему теперь тоже не видно, как далеко продвинулись танки его батальона. Алексей покрутил настройки бинокля, но от дороги по центральной улице шло понижение рельефа местности, в которую они и спустились в поисках укрытия. И теперь ему были видны лишь черные столбы дыма от пылающей техники. Даже на расстоянии от густого химического запаха в горле першило при каждом вдохе. Он прислушался к выстрелам, все реже и реже, ни канонады гаубиц, ни коротких ударов танковых орудий, только стрекот автоматов. Странно, ведь по плану сейчас машины должны продвигаться сюда к началу жилого сектора. Что-то идет не по плану, ведь никто не ожидал нападения штурмовой танковой группы, еще и с поддержкой артиллерии и стрелков.

На въезде в село раньше высился большой комплекс хозяйственных построек, обнесенных добротным забором. Но сейчас от бывших хранилищ или коровников остались лишь черные остовы. Судя по глубоким ямам, село во время воздушного налета закидали бомбами. Немцы, согнав всех, кто остался из живых в селе, заставили жителей голыми руками закидать ямы на дороге землей, а сверху уложить плотным рядом камней. Разгромленные постройки растаскали на доски и щепки для розжига печей. А все остальное пространство так и осталось нетронутым – изуродованное, опаленное прошлое зажиточного села. Именно здесь, на краю обугленной земли, где осталась тонкая лента молодых березок, они замерли в короткой передышке, перед тем как вернуться на дорогу в жаркий страшный котел боя. Но командир понимал, что сражение уже затихло, и подозревал, что русские танки ушли в отступление. Уж слишком большой перевес в силах, а атака вермахта стремительна.

Алексей снова опустился вниз в машину. На него с немым вопросом смотрел весь экипаж. Вокруг немцы, танков батальона КРКА не видно и не слышно, звуки боя все тише, связь со штабом и другими отделениями утеряна… И как им узнать, что происходит?

По уставу не имеют они права далеко отходить от танка. Если снаряд попадает в гусеницу, повреждает траки, то экипаж по уставу даже под огнем врага должен принять меры к ремонту и быстрому возвращению танка в строй. Если танк подбит, экипаж, если он жив, должен со стрелковым оружием защищать машину. Так гласил устав, вот только свод правил не может предусмотреть все ситуации.

«Семерка» не была подбита, никто из них не ранен, но потеря связи лишила ориентиров в бою, вырвав из общего движения. Поэтому необходимо рискнуть, выйти из-под защиты брони корпуса на открытое пространство и найти решение, полагаясь на боевой опыт. Их личный устав был написан кровью, опытом жестоких боев, гибелью личного состава.

– Придется произвести вылазку для разведки на местности. – Алексей бросил взгляд на Руслана, который в полумраке пытался найти поломку в радиостанции. Семен Михайлович подсвечивал ему динамо-фонарем, взглядом технического специалиста осматривая внутренности устройства – не выхватит ли где глаз опаленный бугорок или оборванный провод.

– Омаев, Бабенко остаются для ремонта станции, мы с Бочкиным на разведку. Логунов замещает командира, ведет наблюдение за обстановкой. Мы до начала дороги доберемся, чтобы обзор был. Выясним обстановку и назад.

– А если немцы нас обнаружат, Алексей Иванович? Связи нет, как мы вас найдем? – не отводя взгляд от панели с рукоятками и световым индикатором, уточнил внимательный Бабенко. Он понимал, что вокруг немецкие патрули и как только они обнаружат Т-34, то начнется отчаянный бой. Командир с заряжающим уже не смогут незаметно пробраться к танку.

– Сорок минут на вылазку. Если не вернемся или немцы нападут, уходите вниз к пойме реки. Как только найдется просвет в лесу, то можно будет перейти на нейтральную полосу, а потом к нашим вернуться.

Логунов резко качнул головой:

– Немчура нас гулять вдоль реки не отпустит, у них танков полно, пушек, пехоты. Основательно подготовились к встрече с нашим батальоном. Нет, Алексей Иванович, мы вас не бросим. А еще стоять будем до последнего патрона. Боезапас снарядов есть, личное оружие, пулемет. Повоюем. Идите выполнять боевую задачу и за нас не беспокойтесь, мы бывалые.

Соколов не нашел слов в ответ, внутри все сжалось от душевного тепла. Какой же он все-таки надежный, Василий Иванович, словно каменная стена, всегда поддержит. Повезло Николаю, что такой человек оказался его названым отцом.

Бочкин же замер, не решаясь поднять глаза на командира отделения. Не хотел он, чтобы дядя Вася прочитал в его глазах жуткий страх, от которого начинали лязгать зубы. Одно дело действовать в азарте сражения, когда загоняешь каждый снаряд, словно лично Гитлеру даешь зуботычину. А совсем по-другому себя чувствуешь, когда надо встать и пойти в неизвестность, выйти с одним автоматом на открытое пространство в окружении немецких войск. Кто знает, что случится, пока они за полчаса доберутся до дороги. Может, снова такое полчище фашистов набежит, что и не увидит он больше никогда Василия Ивановича. А такое страшнее собственной смерти. Родного отца Колька помнил плохо, даже и на шепотки местных сплетниц о «безотцовщине» привык не обращать внимания. Но годы, что провели они с дядей Васей в танке, превратились в целую жизнь, спаяли их крепче, чем связывает родная кровь. И теперь ему было страшно даже подумать, что больше не увидит он своего отчима, что стал по-настоящему родным отцом. Так, не поднимая глаз, стянул он шлем, застегнул комбинезон до конца и полез следом за старшим лейтенантом в открытый люк. Лишь на последней ступеньке не выдержал и бросил быстрый взгляд в полумрак машины. Логунов словно сердцем поймал его порыв. Оторвался от оптики, повернул голову и подмигнул земляку, названому сыну и другу в одном лице. От теплого его взгляда и ободряющего взора – прорвемся, Колька! – внутри разжались ледяные щупальца ужаса и молоденький ефрейтор поверил, все у них получится.

Легко спрыгнув с брони, Алексей негромко предложил:

– Давай ветками танк закидаем. Чтобы со стороны дороги он незаметен был.

Бочкин кивнул молча в ответ, делов на пять минут. Они стоят возле огромной горы старых веток, остается лишь набросить пару охапок побольше на борта, и «Зверобой» сольется с кучей строительного мусора.

Пока Колька усердно усыпал бронированного друга обрубками веток, его командир с биноклем осматривал местность вокруг. До дороги, куда им надо попасть, недалеко, метров 500, но по выложенной булыжниками грунтовке им прогуливаться не стоит. Немцы в селе, атака батальона танков Красной армии все никак не начинается. При таких условиях лучше будет пробираться где короткими перебежками от укрытия к укрытию, а где и ползком, по воронкам от снарядов. Он уже приметил первое место, где можно спрятаться и осмотреться перед следующей перебежкой.

– Смотри, вон туда за сруб от колодца по моей команде бегом, пригнувшись. Как кивну, то бежим к следующему ориентиру. Готов?

– Да, – прошептал в ответ Бочкин.

Они быстро преодолели короткий промежуток между мусорной кучей и колодцем, упали на твердую стылую землю за его крепкими стенками. Алексей принялся высматривать следующую ямку или куст, а Колька покосился на намалеванный крест с надписью на темной от времени деревянной стенке: «Отравлено! Не пить!»

«Вот уроды, воду отравили для скотины»! – внутри поднялась волна возмущения. Колька всю жизнь провел в селе и знал не понаслышке, что значит заботиться о корове или телятах. От злости аж в глазах заискрило, какой богатый колхоз в яму превратили, это же годы усердной работы.

– Вперед, – одними губами прошептал Соколов и в три прыжка оказался на дне воронки. Бочкин, чуть замедлившись, последовал за ним.

Логунов в это время крутил панораму перископа, вращая командирскую башню. Отслеживал каждое движение. Сквозь толщу бронированных листов невозможно услышать шорохи или разговоры, остается надеяться на визуальное наблюдение, чтобы не пропустить внезапное нападение противника. Он повернул башню в сторону дороги к селу: до сих пор в воздухе клубятся черные столбы, но стали уже ниже, догорает подбитая техника. Вот две фигурки, Коля и Алексей, метнулись вдоль перекошенного дома и слились с придорожными кустами – почти дошли до цели, полдела сделано. Но и возле дороги ситуация яснее не стала, слишком высоко дорога, затихшая после боя, чтобы увидеть пространство, где шел бой. Соколов в бинокль смог лишь увидеть верхушки немецких танков да замершие подбитые машины обеих армий.

– Николай, смотри вокруг в оба. На дерево придется залезть. Свисти, если увидишь немцев.

Соколов ухватился за ветку, упираясь подковками сапог, ловко взобрался на три ветки вверх и притулился на толстом суку. Наконец он оказался вровень с горизонтом и успел увидеть, как за холм заворачивает последний советский КВ, провожаемый выстрелами немецких автоматчиков. КВ Мороза маневрировал, то останавливаясь, то уходя, то возвращаясь, делая выстрел и тут же прижимаясь к покатому склону. Батальон отступал под прикрытием командирского танка, выстрелами не давая вражеской пехоте преследовать колонну. На обочине стояли два немецких бронетранспортера, высаживавшие пехоту. По дороге рассыпались немецкие автоматчики, поливая огнем тяжелые машины, что исчезали за поворотом.

От такой картины лейтенанта покачнуло на хрупкой опоре, но он вцепился одной рукой в ствол, а второй плотнее прижал окуляры к лицу. Отрегулированная оптика показала дорогу крупно. У него похолодело внутри: пять, восемь, семнадцать подбитых немецких танков, еще двадцать на ходу, пускают сизый дым двигателей. Рядом с грудами мертвых тел возятся черные фигурки рядовых, сортируя немцев и русских, рядом стоят, не скрываясь, два офицера. Русских подбитых танков почти двадцать. Но хотя бы немцы не выкатывают пушки, значит, артиллерию удалось повредить.

Ловким прыжком командир оказался на земле и бросился обратно к «тридцатьчетверке» тем же маршрутом. Николай молча бежал следом, хотя его разрывало от вопросов, что там увидел Соколов в окулярах бинокля. Но судя по хмурому лицу, ждут их экипаж не самые хорошие новости. Вот они уже у танка, поспешно запрыгнули на броню и быстрее вниз в безопасное пространство боевого отделения.

– Отступают наши. – От интенсивной пробежки Алексей задохнулся, не в силах продолжать дальше. Припал к горлышку заботливо протянутой Бабенко фляжки. Да и что рассказывать, не будет атаки, батальон советских танков с большими потерями отступил обратно за нейтральную полосу. Наступательная операция провалилась, а их экипаж теперь окружен со всех сторон немецкими войсками. На дороге танки и пехота, что ждет в селе – неизвестно.

– Как связь? Получилось найти поломку?

Омаев кивнул:

– Да, нашел. Но умформеры треснули, связь не восстановить без радиотехников.

– Хорошо. – Алексей высказал с замиранием мысль, которая родилась по время возвращения назад, от дороги к танку. Окрестность была пустой, все боевые подразделения стянуты к дороге. Даже часовых на въезде не оставили, никому и в голову не пришло, что кто-нибудь сунется в село мимо танковой засады с поддержкой из пушек и автоматчиков. – Вся бронетанковая техника сейчас будет работать на дороге, внизу вдоль речного русла идти опасно. Неизвестно, какая там почва, а на разведку у нас времени нет. Часа два-три, и немцы будут возвращаться обратно в село, на исходную позицию. Расчистят дорогу, заберут погибших, раненых, выставят здесь часовых. И нам не шевельнуться уже, заметят мгновенно. Маскировка из веток даже ребенка не обманет. Против двадцати танков у нас снарядов не хватит выстоять, наш батальон сейчас нескоро в атаку пойдет. Предлагаю прорваться через село.

– Как через село? Прямо в лапы фашистам? – Бочкин не удержался от удивленного восклицания.

– Николай, – строгий взгляд Логунова приструнил парня. Василий Иванович внимательно слушал Алексея, понимая, что тот всегда выбирает хорошую тактику.

Но Соколова недоверие не смутило. Карту села с обозначенными укреплениями он запомнил хорошо на совещании у комбата, хоть сейчас глаза закрой, и перед ним прожилки дорог, серые квадратики штаба и мест расположения основных частей, черная черта моста через ленту реки. Правда, не знал в тот момент Савченко, что немцы в обход села успели соорудить за ночь переправу и перегнать танковое соединение СС, приготовив засаду. Но уж точно целую роту техники в селе не оставили про запас. Все силы офицеры вермахта согнали сюда, к месту начала атаки, а значит, в центре поселения сейчас мирные жители, охрана да хозчасть. Даже если и есть артиллерия или автоматчики, то точно не готовы они к внезапному появлению русских танков. Это все изложил Соколов товарищам.

– А почему танков? – Руслан размышлял, сдвинув густые брови. – Мы же одни.

– Это мы знаем, Руслан, – мягко объяснил Бабенко. – А представь себя на месте какого-нибудь штабного офицера. Начищаешь свои кресты на шинели, а тут мимо тебя проезжает танк. Что ты подумаешь?

– Что порвали оборону и началась внезапная атака противника! Пока очухается, пока за маузером сбегает, пока шутце позовет, мы уже далеко будем, – воскликнул Омаев в озарении.

– Совершенно верно, Руслан, – поддержал его Соколов. – Нам самое важное, не сбавляя скорости, прорваться через село. Если и будут попытки нас остановить, то пулеметом ты своим погасишь. Маршрут я уже представил, буду говорить Семену Михайловичу, куда сворачивать. В конце мост, на нем блокпост. Его снесем всей тяжестью танка и через пару километров будем уже у своих. – Он обвел глазами притихший экипаж. – Ну, что скажете, товарищи?

Не по-командирски, конечно, вот так спрашивать мнение экипажа, но уж больно дерзкий был план Соколова. Можно ведь сидеть и дальше в мусорной куче, ожидая, когда наконец РККА пришлет войска освобождать село. Или танк бросить и пешком уйти в леса. Либо кататься по пойме реки в поисках брода, рискуя нарваться на часовых противника или встать из-за израсходованного дизеля. Только экипаж у Соколова подобрался под стать ему, готовый рискнуть, а не выбрать гнетущее ожидание спасения от других.

– Поехали, прорвемся. Лучше атаковать, чем обороняться. Полчаса на высоких оборотах, а потом мы уже у своих, – заключил Логунов. И экипаж дружно принялся рассаживаться по своим местам.

Алексей смотрел из башни вниз на свой экипаж. Башнер, приникнув к прицелу, крутил ручки, проверяя настройки. Внизу сосредоточенный Бабенко прикидывал, как ему выдать максимальную скорость, от напряженных маневров у него слиплись волосы под шлемом. Пулеметчик Руслан Омаев тоже в надрыве схватился крепко пальцами за свое орудие, брови сошлись на переносице, глаза впились в смотровую амбразуру. Коля Бочкин от волнения перед опасной операцией совсем растерялся, то хватался за снаряды, выбирая, какой зарядить по команде Логунова, то проверял личное оружие в кобуре. Василий Иванович потрепал пасынка по плечу, и тот выдохнул, одними глазами ответил ему теплой улыбкой. Все готово для дерзкого марша по улицам села, занятого врагом.

Глава 3

– Так, – Алексей даже прикрыл глаза, чтобы представить себе маршрут. – Сначала около километра прямо по центральной дороге. Руслан, со стрельбой из пулемета осторожно, только в крайнем случае, чтобы не задеть местных жителей. Огонь на подавление. – Соколов поплотнее натянул шлемофон. – Вперед!

Танкисты заняли свое место, по боевому расписанию во время движения у каждого члена экипажа своя картинка перед глазами. Командир отслеживает все, что происходит впереди и слева, заряжающий справа. Сам же Соколов неотрывно смотрел в перископ, поворачивая башню для обзора со всех сторон. Это не обычный марш, а боевая атака в одиночку, да еще и без внятного плана действий. Остается надеяться лишь на свою внимательность и опыт, чтобы прорваться через блокпосты и оборону противника.

«Зверобой» с ревом развернулся на месте и двинулся назад, мягко ныряя в ямы, пока не выбрался на каменную дорожку в сторону домов. Бабенко работал руками и ногами, выжимая из машины все, что опытный механик-водитель мог и умел. По вибрациям и звуку определял он, когда пора воткнуть высокую передачу. Танк выехал на ровную дорогу, и можно развивать большую скорость.

От опасности, что поджидала с любой стороны, внутри машины все молчали, каждый перебирал доказательства того, что у них получится дерзкий прорыв. Алексей про себя просчитывал маршрут до переправы в километрах; сначала в танковой школе приучали их рассчитывать действия машины в цифрах, а потом и он сам привык возбуждение от боя приручать, переводя все в цифры.

Маневренная машина по шоссе может выдать до 70 километров в час. Если двигаться на самых высоких оборотах, то из-за скорости немцы даже не поймут, кто это промчался у них перед глазами. Это самое важное преимущество «тридцатьчетверки», что сделало ее танком номер один в сражениях против армии Гитлера. Боевая масса до 30 тонн позволяет Т-34 обогнать любого тяжеловеса, поэтому и нет ему в бою равных: не вязнет, по пересеченной местности движется 25 километров в час. Благодаря легкости выдерживает его почти любой мост, в отличие от монументальных КВ. Фашист только поворачивает башню, как шустрая «тридцатьчетверка» уже перемахнула на ту сторону реки или взобралась на холм подальше от смертоносных пушек «тигров». Быстрым ходом без остановок «семерке» понадобится всего лишь час, чтобы пройти через весь населенный пункт. Асфальт – это не пересеченная местность, можно не высматривать под гусеницами овраги или пни.

Двигатель мерно урчал, танк плавно шел вперед, оставляя после себя клубы серого дыма. Все быстрее и быстрее.

Выбивая искры железными гусеницами на асфальтированной дороге, «семерка» летела вдоль домов; черные остовы сожженных домов сменились добротными избами. Несколько человек в военной форме вермахта встретились им по дороге, но так и остались стоять с разинутыми ртами, не веря своим глазам: танк с красной звездой на борту мчится прямо по оккупированному селу. В голове у командира внутренний счетчик отмерял расстояние: еще 300 метров, и будет центральная площадь. У Руслана перед глазами мелькали сплошные заборы да узкая дорожка разбитого дорожного полотна с черными лужами, у Бочкина зудели глаза от того, как старательно он всматривался в прыгающую серую полосу справа. Старшие товарищи, Логунов и Бабенко, выглядели спокойными и сосредоточенными, словно не по вражескому городу едут, а на обычном марше в поле. Соколов вслед за ними внутренне подобрался, командир служит всегда примером и образцом для подражания.

Советский Т-34 вылетел на площадь, со всех сторон понеслись удивленные крики. Немцы кто отбегал в сторону, а кто схватился за автомат. По бортам слева и справа застучали пули, но из танка не раздалось ни одного выстрела. Хотя так было трудно удержаться, чтобы не дать в ответ очередь из пулемета или не отпрянуть от визиров в страхе, что сейчас вражеские выстрелы попадут в цель, пробив броню.

«Площадь перемахнуть и потом скрыться в узких переулках», – Соколов прижался с силой к ободу перископа. Внутри ни страха, ни сомнений. Впереди рискованный марш-бросок длиною в пару десятков километров прямо на глазах немецкого штаба, и повернуть назад, передумать уже возможности нет. Несколько стрелков пришли в себя и бросились к мотоциклам, что стояли возле здания бывшего сельмага, чтобы броситься в погоню. Еще десяток солдат под окрики офицера прыгали в ханомаг, в руках у них неловко висело большое орудие.

– Ружье противотанковое и связки гранат у немцев, – выкрикнул Логунов, которому удалось лучше всех рассмотреть подготовку немецкой пехоты.

– Ориентир – зеленый дом по правому флангу. Бабенко! Давай туда, и потом резко влево уходим под 60 градусов, и дорога пойдет на понижение!

Семен Михайлович воткнул первую передачу, танк замедлился, чтобы вписаться в поворот, потом снова начал набирать скорость. Вслед маневренному Т-34 без остановки грохотали выстрелы из автоматов и винтовок, которые были бессильны против железной бронеплиты. Соколов выдохнул: пока все шло, как он и рассчитывал. Немцы от растерянности не оказывали сопротивления, все серьезные силы – техника, артиллерия, стрелки – остались там, на дороге, зализывать раны после страшной битвы с танковым батальоном Савченко. Им осталось совсем немного, еще с полкилометра между околицами поселка – и почти половина пути пройдена.

«Семерка», затормозив одной гусеницей, провела маневр, проехав боком по чавкающей грязи с фонтаном хлопьев сырой земли, ушла вправо с площади. В приборы наблюдения, перископы и визирные щели, каждый из членов экипажа видел свою картинку. Соколов в своем МК-4 старался следить за общей панорамой, чтобы не вынырнул неожиданно из-за угла противник с артиллерией или броневиком. У Омаева в диоптрическом прицеле пулемета цепочка немцев, упав на землю, пыталась обстрелять танк. Он уже было нажал на гашетку пулемета, как вдруг за шинелями мелькнула детская голова в платке. Маленькая девочка замерла в ужасе у забора с опрокинувшимся ведром у ног. Нельзя стрелять, только в крайнем случае! И младшему сержанту пришлось смириться, сдержать свое желание пустить пулеметную очередь по вытянувшимся на земле ненавистным фрицам.

Заряжающий заметил их первый. Черная колонна из автомобилей неслась по соседней улице прямо на танк, из-под брезентовых бортов щетинились дула пулеметов и минометов. Противник объехал по соседнему проулку, угадав маршрут экипажа, и зашел с фланга.

– Немцы слева, в проулке! Грузовик легкий, на таком немцы пушку PAK возят!

– Бабенко, не сбавляем скорость, идем на таран! – мгновенно среагировал командир. Т-34 снесет легкую машину бортом, времени на остановку и выстрел нет. На ходу по ухабистой дороге попасть в движущуюся цель сложно, пускай даже и на близком расстоянии. Но самое страшное, что кругом дома, обычные люди, и промахнуться – это значит отправить смертельный снаряд в чье-то жилище. Нельзя жертвовать невинными стариками и детьми, пускай даже защищая свою жизнь.

Механик молча кивнул, продолжив дальше выжимать рукоятки управления машиной. Из проулка одна за другой выкатились трехтонки «Боргвард» и открытый легкий грузовичок «Мерседес», вытянувшись живой стеной перед стремительной «тридцатьчетверкой». С бортов стрелки открыли огонь из всего оружия, что у них было. Стрекотали пулеметы, взвизгивали минометы, дождем стучали по броне пули от автоматных очередей. Логунов, сидевший в передней части танка на месте наводчика, даже отпрянул в страхе назад от мощного ливня из пуль, ударивших по бронированным листам корпуса. И сам себя одернул: недостойное поведение для советского бойца! Тем более что пули от закаленной стали «Зверобоя» отлетают, практически не оставляя следа. Танк свернул на следующую улицу, подставив преследователям другой борт, и теперь дождь из выстрелов обрушился со стороны радиста. Как он этого ждал! Омаев прицелился в визир для прицела чуть боком, так, чтобы шальная пуля не попала в лицо, и пустил долгую очередь из пулемета прямо в ненавистных немцев. Все пули попали в цель, прошили брезент, разбили стекло кабины, осыпав осколками водителя. Отчего тот бросил руль и обвис на своем месте. Солдаты с криками начали падать с бортов грузовиков на землю. Но «тридцатьчетверку» было не остановить. На полном ходу танк под управлением Бабенко, сделав плавный полукруг, вклинился между двумя грузовиками. Бортами он зацепил бампер правого автомобиля, протащил машину несколько метров за собой. Левый грузовик от мощного удара подпрыгнул, качнулся и завалился на бок, вывалив из кузова противотанковую пушку PAK.

– Ходу, Бабенко, ходу! До конца улицы и вправо на сорок, выехать должны к кладбищу. Логунов, наблюдение по центру, – Соколов торопил товарищей, нельзя расходовать силы и боеприпасы. Задача – прорваться штурмом через населенный пункт к мосту, пока основные силы противника не вернулись с другого конца села.

Сам командир развернул башню, чтобы наблюдать за разбитой автоколонной. Сейчас бы короткую и пару фугасов в ту сторону, так чтобы разметало во все стороны. Немцы тем временем, навалившись всем скопом, подняли орудие на лафеты, и вот уже заряжающий бежит со снарядом от ящика.

– Бабенко, маневрируем, немцы готовят выстрел из РАК! 10 влево и через сто 10 вправо.

Интеллигентный и всегда сдержанный Семен Михайлович выругался даже себе под нос от такого поворота, он уже и так выжимал из танка все, что можно: рискованные повороты до хруста рукоятки передач, натужный вой двигателя были ему как ножом по сердцу, потому что понимал опытный инженер, какие это огромные нагрузки на механику. И без того маневренный Т-34 сегодня выписывал трюки, словно гоночный автомобиль, нещадно убивая подвеску и систему управления.

Орудие ухнуло снарядом вслед уходящему по улице танку, но тот, словно почуяв заранее опасность, вильнул всем корпусом сначала влево и потом в другую сторону, так что снаряд просвистел возле башни, выбив угол в венцах дома.

– Уходить быстрее надо от домов! – Логунов тоже понимал, что, развязав бои прямо в селе, они подставят под удар местных.

Снова дробь от выстрелов по корпусу танка. Из винтовок принялись обстреливать танк невидимые шутце, что залегли в укрытиях. Мелькнула одна шинель, за ней пробежал второй солдат. Немцы, рассредоточившись, теперь пытались обстрелять танк с двух сторон. Но «семерка» на полном ходу свернула за околицу и выскочила к краю села. Когда танк прошел на полкорпуса последний дом, Логунов выкрикнул:

– Моторы! Техника там! Надо развернуться!

И оказался прав. У могилок и крестов их ждал уже целый взвод автоматчиков на мотоциклах по флангам, а впереди урчали три бронетранспортера с пулеметами на турелях.

– Короткая через 100 метров, выстрел и уходим! – Соколов был готов открыть огонь, не дают немцы уйти без боя. – Логунов, ориентир по центру, Коля, давай фугас!

Наконец можно открыть огонь без опасения ранить жителей села. Т-34 замер между двух хат – легкая цель, в которую снова полетели выстрелы из десятков единиц оружия. Страшно стоять лицом к лицу к небольшой, но все же армии, вооруженной до зубов, когда по башне и откосам балки бьют пули, высекая искры с противным лязгом. Пускай и защищает бронь родного танка, но сколько мужества необходимо, чтобы без дрожи сделать привычные действия под ливнем из огня: вращать рукояти наведения пушки, установить прицел на средний бронетранспортер, прямо на капот машины из брони, зарядить осколочный, установить трубку «на ноль» и нажать педаль спуска.

Ударил звонко металл, орудие дернулось, и снаряд снес центральный броневик. Вверх взметнулся шар из огненных брызг и пламени, Логунов попал прямо в бензобак. Все стрелки спешились с БТР и побежали к русскому танку, рассыпаясь в цепь.

– Уходим, влево полный ход!

Бабенко только и ждал приказа двигаться дальше. Танк обогнул кладбище и начал спускаться в низинку к реке. Соколов помнил, что вдоль реки есть насыпная узенькая дорога, ведущая к небольшому заводу, и уже через его территорию можно выбраться прямиком к мосту – финальной точке их опасного маршрута.

Мотоциклы взвыли моторами, бросившись в погоню за наглыми русскими танкистами, лавируя между могилками и застревая в густой грязи.

Выстрел! Над башней русского танка с номером «007» взвился огненный шлейф, появились языки пламени, броню накрыла черная пелена чада.

Внутри машины раздался жесткий металлический лязг, удар снаряда по бронированной башне. Засевший с фланга немецкий стрелок попал в беззащитную цель из противотанкового ружья, да так, что пламя оранжевой лужицей начало ползти внутри по всему танку, распространяя черные удушливые волны дыма.

– Пожар! – Колька стянул с себя ватник и набросил на пламя, но промасленная куртка задымила еще сильнее. Бабенко внизу кашлял без остановки, от удушливого едкого дыма раздирало до боли горло и грудь, резало глаза. Логунов с трудом прохрипел:

– Брезент накинь! И водой его!

Бочкин подтащил из-под укладки кусок, накинул сверху и навалился всем телом, прижимая пламя. Алексей помогал ему сапогами, прижимая ткань, чтобы перекрыть доступ воздуха.

– Алексей Иванович, впереди здание! Куда дальше? – просипел Бабенко. По лицу у него ручьем бежал пот от духоты, размазывая следы гари.

– До завода, вдоль него и вправо уходим на мост!

Потушив пламя, Соколов откинул люк, чтобы хоть немного свежего воздуха попало в танк. Был строгий приказ и наказание от командования за незакрытый люк танка, но танкисты упорно правило нарушали. Если заклинит запор или сам тяжелый диск в отверстии во время боя или, как сейчас, пожара, то можно сгореть заживо или задохнуться от удушливой гари. Выбраться через люк механика или нижний не получится всему экипажу, слишком долгий процесс – пробираться через приборную панель и рычаги. А для эвакуации через люк днища необходимо, чтобы был достаточный зазор между танком и поверхностью земли, любая кочка может стать смертельной преградой для танкистов в горящем танке.

За Т-34 неслась целая процессия из мотоциклов, автоматчики, привстав в люльках, на ходу пускали короткие очереди по танку.

– Коля, осколочный заряжай! – Логунов уже наводил прицел. Даже если и не попадет, то залп из пылающих кусков металла умерит пыл немцев. Шустрый бронетранспортер обогнал их по верхней дороге и теперь перегородил проезд на территорию небольшого завода между двумя зданиями. Немецкие пулеметчики зло застучали из своих орудий, так что вся дорога перед танком заполнилась земляными фонтанчиками от ударов пуль.

– Короткая! – Логунов нажал на педаль орудия, потом еще раз. Но характерного толчка от выстрела не произошло. Еще раз команда «огонь»! И снова пушка танка молчит…

От непривычной тишины в затянувшейся остановке Алексей резко оторвался от перископа:

– Почему нет выстрела?

– Заклинило орудие, товарищ командир!

– Придется снова таранить! Другим путем нам не проехать, пехота не даст развернуться. Да и танки от въезда мчатся сюда, я уверен, уже передали по связи.

Бабенко сдвинул шлем почти на затылок, прошептал одними губами, прося прощения у танка, который сегодня использовали как отбойный молоток, и выжал сцепление.

С размаху Т-34 врезался в броневик, так что грозная техника опрокинулась колесами вверх. Но от удара верный «Зверобой» вдруг дрогнул, взвыл двигатель, рычаг переключения передач выскочил из рук водителя. Бабенко споро его поймал, но от его движений машина дергалась, дрожала и… не трогалась с места.

– Сема, чего у тебя? – пробасил голос Логунова по ТПУ.

– Кажется, переключение передач заклинило от удара.

Соколов еле удержал стон – в башне застрял снаряд, машина встала. И это в паре километров от моста, когда они почти дошли!

Но Бабенко уже нырнул к нижнему люку:

– Я осмотрю, что там. Прикрывайте меня!

Риск огромный – выходить наружу из-под защиты толстой брони. Но сейчас выбора нет, надежда только на его умения механика, чтобы привел в порядок машину в 300 метрах от врага.

– Не стреляй сразу, Руслан, – Соколов повернулся к Омаеву, который напряженно водил дулом пулемета, выбирая цель из приближающихся мотоциклистов. – По правому флангу смотри, с погонами за рулем. Это офицер, туда бей!

Плавно, как учил дед на охоте, Руслан нажал спуск. Длинная очередь сбила скорость мотоциклов. Офицер в длинной шинели пригнулся, а потом и вовсе рухнул с сиденья на землю и пополз к танку. Раздались крики на ломаном русском:

– Рус, сдавайся!

– Ви попались! Руки вверх и выходить! Ви будете жить!

Омаев буркнул:

– Чего они кричат, товарищ командир, вы разбираете?

– Сдаваться предлагают.

– Ага, сейчас. А ну-ка, держите вам!

Омаев опустил прицел пониже и новой очередью сбросил еще несколько человек с мотоциклов. Удивленные немцы уже опасались приближаться к огрызающемуся пулями русскому танку. Логунов с Бочкиным тоже прильнули к смотровым щелям возле своих мест, метясь из пистолетов ТТ. Упрямый немецкий офицер выкрикнул «вперед» и вскочил на ноги, чтобы броситься прямо к заглохшему танку. Но смог сделать лишь пару шагов. От меткого выстрела старшины военный споткнулся, рухнул на колени и упал лицом в грязь, заливая шинель кровью из отверстия в голове. После гибели своего начальника немецкие автоматчики совсем растеряли пыл. Как только из-за черных бугров земли и поваленной техники раздавались одиночные выстрелы, чуть приподнималось чье-то плечо или спина, как сразу короткая очередь укладывала смельчака обратно на землю.

Со стороны завода загрохотало тяжело железо, даже сквозь выстрелы было слышно, как взбудораженно выкрикивают команды офицеры вермахта.

– Товарищ командир, тяжелое что-то прут из цехов.

Соколов кивнул в ответ – готовят немцы очередной неприятный сюрприз.

– Берегите патроны. Стреляем прицельно, ни одного выстрела мимо. Если не сможем выбраться, то хоть напоследок покажем немцам, как умеют русские сражаться!

– Я их голыми руками буду убивать! – выкрикнул Колька, внутри у него кипело все от страха и боевого задора. Он до сих пор мучился от вины, что не смог погасить быстро пожар, и ему казалось, что все остальные несчастья – поломка рычага и застрявший в дуле снаряд – тоже из-за его неумелых действий.

– Не кипятись. – Позади тяжелая ладонь Василия Ивановича хлопнула пасынка по гимнастерке. – У Семена нашего руки золотые, все починил. Доберемся до своих.

Бабенко, уже сидевший на своем месте, сосредоточенно проверял рычаг, плавно поднимая и опуская рукоятку, прислушивался внимательно к звукам в трансмиссионном отделении. Удовлетворенный результатом, он повернулся к товарищам:

– Готово! – сквозь черноту копоти засияла улыбка. – Часть проводов попала в ведущее колесо танка, на повышенной передаче мотор сильно перегревался. Можем двигаться дальше, но скорость высокую лучше не развивать!

– Тогда по местам! – Снова командир оказался у нарамника перископа и всматривается в действия противника. – Ставлю боевую задачу уничтожить как можно больше противников любым способом! Двигайтесь на малом ходу, Бабенко.

Соколов понимал, что рискует, но они уже заперты в танке с неработающей пушкой, мчаться на всей скорости не могут. Уж лучше весь боеприпас потратить на оборону от противника, чем трусливо метаться по селу. Он подтянулся наверх к люку:

– Подавай гранаты, Николай, тряпки нарви, в масло их и потом оборачивай вокруг. Давай-ка сюда свои рукавички. Руслан на пулемете, Василий Иванович, из табельного ведите стрельбу.

«Семерка» неспешно входила на низкой передаче на территорию завода. Вот показалось низкое вытянутое здание, за ним должно быть еще одно, выпрямившееся до конца заводского участка. Через зеленоватое стекло визира Алексей увидел, что же так грохотало впереди. Немцы успели оттащить старый разбитый трактор и вокруг него соорудить баррикаду из кирпичей и стволов. Танк размеренно подошел поближе, практически застыл. Удивленные спокойствием немцы замерли в своих укрытиях, даже не пытаясь стрелять. Безумные русские катились вразвалку, словно на прогулке, без всякого страха, не стреляя и не поднимая белый флаг. Что они снова задумали?

Алексей приподнялся над люком, ухватил гранату в свитке из промасленной тряпки, которую поджег Коля, дернул чеку и забросил широким замахом горящий шар в кучу из бревен. Следом полетела вторая лимонка. Ухнул взрыв, второй! От удара все пространство осыпало осколками на несколько метров вокруг, но самое важное, что получилось задуманное – фашистская баррикада занялась пламенем от боевого пороха. Раздуваемые ветром языки огня мгновенно расползлись с гудением вдоль самодельного заграждения, охватив кривой остов трактора.

– Понастроили, ну изобретатели, думали, против 30 тонн устоит машинка в 5 тонн. Эх, математику в школе не учили фрицы! – усмехнулся в эфир Бабенко.

Довольный, что устранил поломку, он посмеивался над попыткой противника остановить неудержимого «Зверобоя». Краем глаза водитель видел, как улыбается Омаев его шутке, прижавшись к прицелу пулемета. Танк легко подцепил передней частью корпуса охваченного огнем трактора и повез его перед собой, будто горящий щит. Порывы ветра раздували гудящее пламя все сильнее, его кончики лизали стальные бока Т-34, выкладываясь оранжевыми лентами вдоль бортов. Казалось со стороны, что черный танк в столбе огня замедленно катится вдоль зданий. Испуганный рядовой с автоматом у узкого окна цеха в ужасе отпрянул, вытащил из-под воротничка крест и зашептал молитву.

– Ты что там лопочешь, Вайсманн? Идиот, ты что, молишься? Ты должен стрелять по русским! – зашипел ему в ухо ефрейтор. Они соорудили баррикаду, а теперь сидели в засаде, чтобы обстрелять русскую «тридцатьчетверку».

– Это не танк, герр офицер, это сам дьявол. Посмотрите! Горящий дьявол из преисподней за нашими душами! – веснушчатый Вайсманн ткнул бледной рукой в узкий проем бойницы, заваленной мешками с песком.

– Что ты сочиняешь, слабоумный! – командир пехотинцев дернул парня за шинель так, что стрелок неловко повалился с ног на земляной пол, и высунулся сам в окно. Лицо ему окатило огнем от прямого попадания следующей Ф-1 из люка танка. С воем вояка обрушился с приступки окна, покатился по каменному полу. От боли дергались во все стороны стоптанные сапоги, от рук у лица разлетались кровавые ошметки. Вайсманн взвизгнул от ужаса, швырнул свое оружие в дергающегося в конвульсиях герра офицера, зажмурил глаза и вцепился с молитвой в крест. Остальные бросились, спотыкаясь и отпихивая друг друга, к дверям кормоцеха с криками:

– Русский дьявол! Танк из ада!

Дьявольский танк с красной звездой продолжал свое огненное шествие, с грохотом буксируя перед собой костер из трактора. Вайсманн, не приподнимая белесых ресниц, перешагнул через неподвижное тело, выглянул в щель окошка – огненный танк из геенны двигался прямиком к реке.

– Август, дьявол заберет его душу, – ахнул рядовой Вильгельм Вайсманн. Снова с зажмуренными глазами ему пришлось перешагнуть через труп и броситься прочь из цеха, а потом через проезд до заводского забора. И вниз, по берегу, чтобы срезать дорогу к реке, где сегодня на посту наблюдения стоял его родной брат Август. Сколько себя помнил, Вильгельм как старший брат заботился о младшем, тем более сейчас ему нужна помощь, когда речь идет о бессмертной душе. С разбега он перекувыркнулся через деревянную кривую ограду, скатился кубарем по отлогому крутому спуску, скользя по грязи, и бросился со всех ног бежать в сторону моста. По краю реки он может успеть вперед адской машины, чтобы предупредить брата – сам дьявол едет в советском танке за душами солдат!

– Посмотрите по левому флангу, Алексей Иванович, под брезентом артустановка, кажется! – выкрикнул башнер. Соколов высунулся в люк и навел резкость бинокля. Так и есть, из-под брезента и наваленных сверху веток торчит дуло пушки. На территории завода замаскирована еще одна единица германского ПВО. Перепуганные неожиданным появлением бронированного Т-34 немцы разбежались в стороны, не решаясь применить тяжелое орудие. Даже часовые бросили свой пост и залегли за колодцами и сараями, в страхе наблюдая за стремительным огненным танком. Быстрее огня среди военных разносился слух: на советской машине несется за своими жертвами сам дьявол, забирая души прямиком в ад.

– Давай поближе, Семен. Сейчас разожжем там костер до небес! – выкрикнул Логунов. Старшину охватил азарт сражения. Он ливанул с масленки до краев в пустую фляжку вязкое масло, просунул край засаленной до черноты ветоши. Сунул самодельный факел Кольке:

– Зажигай и сверху гранатами, чтобы искрило, как в грозу!

– Есть! – его воодушевление передалось и Кольке. Тот вынырнул из люка, метким броском швырнул горящую фляжку точнехонько в центр брезента, так что красно-фиолетовые струи потекли, расплавляя в ткани черные дыры. – Вот держите, фрицы, даже фляжки для Гитлера не жалко!

Сверху полетели гранаты с сорванной чекой. Оранжевый хлопок, второй, и по всему брезенту заколыхало пламя, набирая силу, завывая все сильнее, скручиваясь багровыми лепестками.

– Чуть дуло влево, на десять, Василий, – выкрикнул снизу Бабенко, который решил, что хватит тащить перед собой догорающий трактор.

Движением длинного ствола Т-34 стряхнул с передней части корпуса скрюченные останки сверху подожженной пушки и продолжил свое шествие по городу. У Соколова мелькнуло в голове: «Едем на торопясь, как на параде».

* * *

Вильгельм из последних сил брел к мосту, ноги его совсем не слушались, на ботинках налипли огромные комки грязи. Вот фигуры часовых, шагают на своем пятачке по кругу. Он приставил ко рту ладони:

– Август, беги, Август! Там дьявол! Машина дьявола!

От его выкрика на мосту засуетился не только рядовой Вайсманн, а весь наряд.

– Что там несет твой сумасшедший братец? – презрительно сплюнул старший караульной смены. И тут же взвизгнул от ужаса, выпучив круглые рыбьи глаза. – Что за чертовщина?

По дороге медленно тащилась бронированная машина, от которой до сих пор разлетались во все стороны кусочки золы и затухающие угольки. От черной копоти и грязи на бортах все знаки стали неразличимы, так что ефрейтор заметался по мосту, не зная, что делать. Останавливать танк? А если это свои? Почему в таком жутком виде?

Танк тем временем нагло врезался в ежи, что были установлены по периметру вокруг въезда на мост, и принялся их яростно утюжить, сгребая в кучу к самому берегу. Под его напором железный ощерившийся комок качнулся и покатился вниз с кручи, закатав в себя кричащего Вайсманна-старшего.

– Это дьявол! Мой брат был прав! Он утащит нас в ад! – Вайсманн-младший, забыв выпустить автомат из рук, в панике перекувыркнулся через ограждение и плюхнулся зеленым пятном в плавное черное течение. Тяжелая шинель и автомат потянули его сразу на дно.

– Придурок! – выругался ефрейтор и бросился бежать со всех ног к началу деревянного отмостка. Но Т-34 его опередил, железная громадина перегородила проход. Они замерли друг напротив друга – машина и человек. Немецкий солдат, не отводя испуганных глаз, суетливо пустил очередь из автомата, потом вторую в бронированный борт. Машина вдруг загудела и сдвинулась в сторону, будто пропуская крепыша.

– Гранату в него, у меня диски закончились к пулемету! – нетерпеливо выкрикнул Руслан.

– У всех обойма закончилась, потерпи, пускай с моста сойдет. Объект важный, разрушать его нельзя, он нам еще пригодится, когда немцев будем отсюда выбивать.

Не веря своему счастью, ефрейтор со всех ног припустил прочь с деревянных плах пролета. Неужели, неужели он ушел из лап самого дьявола?

– Привет Гитлеру! – вдруг выкрикнули позади на немецком. Рядовой обернулся – неужели это свои? Под ногами закрутилась зеленая граната, освобождаясь от странной, смердящей топливом ленты, взлетела вверх столбом осколков и языков пламени и окутала толстого охранника.

«Нет! Нет! Я не хочу в ад! Нет! Будьте вы прокляты, русские! Чертов танк!» – Сотни испуганных глаз наблюдали, как охваченный дьявольским огнем толстяк катается по берегу с жуткими криками и ругательствами. Никто не спешил на помощь, даже офицеры. Лишь руки сжимали крестики, да губы беззвучно шептали молитвы.

Глава 4

Замполит танкового полка, подполковник Любицкий, кусал губы, сидя в углу штаба. Вполголоса командир танковой бригады, полковник Борисов, зачитывал донесение Мороза, который остался командовать разбитым батальоном Савченко.

«За два километра до въезда в намеченный для атаки населенный пункт батальон был атакован штурмовой танковой группой СС с поддержкой стрелкового взвода и противотанковой артиллерии. Имею 12 машин, из них девять Т-34, три КВ. Исправных семь машин Т-34, но в которых пулеметы – неисправны. Пять машин Т-34 неисправны. У трех разбито поддерживающее колесо, а у двух ленивец и сорван подъемный и поворотный механизм. У КВ командира роты тяжелых танков лопнула гусеница, неисправно правое ведущее колесо, неисправна электропроводка. Погиб командир батальона Савченко. Потеряны девятнадцать машин, оставлены на поле боя. Ничего не известно о машине «007» командира роты Т-34 лейтенанта Соколова. Экипаж командирского танка пропал на поле боя без вести, связи с экипажем нет. Запрашиваю ремонтные летучки. Легко раненных двенадцать единиц личного состава, тяжело раненных пятеро, погибших десять». Борисов замолчал, дочитав текст, кивнул головой ординарцу на дверь – выйди.

В помещении штаба застыла тишина, тягостная, стискивающая горло ледяными пальцами. Полковник водил глазами по строчкам, спотыкаясь каждый раз на знакомой фамилии – Савченко. Виктор, победитель с латыни, которую учили они вместе на юрфаке больше двадцати лет назад, перед тем как вдвоем попасть на службу в армию. Он и был победителем всегда, выходил из любого боя удачливо, выскакивал из всех переделок без единого шрама, отметинки. И вот надо же. При мысли о том, что не увидит он больше боевого товарища, буквы на бумаге вдруг начинали расплываться, сливаясь в черные линии, и он вдруг терял мысль: погибших десять. Каких погибших? Почему здесь фамилия Савченко?

– Товарищ полковник… – из раздумий его вывел голос полкового комиссара, его заместителя по политико-просветительской и воспитательной работе. – Срочно надо докладывать командующему армией.

– Конечно, да…

От рассеянного взгляда командира бригады Любицкий взвился со своего табурета:

– Вы так спокойно об этом говорите, товарищ полковник?! Это же дезертирство!

– Какое дезертирство, вы о чем? – в недоумении уставился Борисов.

– Как это какое? Вы что? Вы? – командир по политической части захлебывался от возмущения. – Мороз покинул поле боя, увел за собой батальон. Соколов, командир роты, боевой офицер, пропал с поля боя, и ничего о нем не известно. Не выходит на связь! Сорвана операция наступления целой бригады! Экипажа лейтенанта Соколова нет среди погибших, нет среди живых. Значит, он со своим экипажем у немцев. По своей ли воле или в плену, но в любом случае для нас это огромная опасность. Ведь он в курсе запланированного наступления и знает позиции наших частей. Представляете, какой это ценный кадр для немецкой разведки. Да абвер сейчас составит карту расположения бригады поротно и разнесет ночью с помощью штурмовиков люфтваффе.

– Подполковник, вы что же, хотите, чтобы целое воинское соединение передислоцировали в кратчайшие сроки из-за того, что один боевой офицер пропал на поле боя? А если он просто погиб? Батальон Савченко спешно отступал, немцы не дали подсчитать потери и забрать убитых и раненых. Вы прекрасно знаете и без меня, что по уставу экипаж должен защищать свой танк до последнего патрона даже после подбития, что наши советские танкисты и делают.

– А вы прекрасно знаете, насколько опасна ситуация, когда советский офицер захвачен противником. Поэтому считаю лучше немедленно доложить о случае дезертирства на поле боя командирского экипажа и объявить старшего лейтенанта Соколова предателем Родины.

– Товарищ Любицкий, вы же слышали истории о его экипаже! И это не выдумки! – командир уже не мог удержать возмущение в голосе. – Соколов – герой, который не раз проявил себя, выполняя успешно даже секретные поручения.

Но осторожный политрук не хотел рисковать, уж лучше заранее объявить о политической неблагонадежности пропавшего экипажа, чем потом оправдываться перед вышестоящим начальством. Нет такого в уставе, в секретном приказе или особом распоряжении главнокомандующего, только все высшие чины знают об этом негласном правиле: попал в плен – стал военным преступником, изменником Родины. Товарищ Сталин в своем знаменитом приказе так и распорядился – «Ни шагу назад!». И тот, кто оступился, сдался в плен, подлежит расстрелу. Знал об этом и командир танковой бригады, понимая, что прав политрук, не примут в донесении у него формулировку «пропал на поле боя». Нет в живых, нет в мертвых, значит, записываем в военной канцелярии героический экипаж в третью категорию – дезертиры. Внести в списки, и недолга. Писарю в штабе нет дела, был ли пленный без сознания, ранен или немцам сдался в надежде потом сбежать к своим. Внес фамилию в список дезертиров, и расстрельная статья готова. Только не сегодня. Он отдаст свой последний долг товарищу многолетнему Виктору Савченко. Уберечь от позорного разгрома фашистами не смог, но хотя бы даст шанс командиру его батальона не получить еще и черное пятно на имени погибшего комбата. Его ждут достойные похороны, а не пересуды в бригаде.

– Три часа даем экипажу, если не выйдет на связь, то тогда внесем в списки как сдавшегося в плен, – озвучил он свое решение.

– Неслыханно. Товарищ полковник, я вот искренне не понимаю, ну зачем вам эта возня. Ведь у энкавэдэшников потом к вам столько вопросов будет, почему сразу не сообщили о случае измены Родине. Вам зачем лишние проблемы… Неужели вы думаете, что экипаж этот с Соколовым вот так, словно в сказке, объявится? Там же у немцев село нашпиговано техникой, стрелками и танками, и не просто танками, а штурмовой бригадой СС. И вот так вот фашисты дадут единственному обычному танку выйти из охраняемого населенного пункта? Это ведь невозможно! Я вас не понимаю! – Заместитель по политической работе с недоумением уставился на командира бригады.

– Вот поэтому я командир танковой бригады, а ты младший командир по политической части. – Полковник вдруг встал, расправил спину в крепкой военной выправке. – И я знаю, как воюют советские танкисты с фашистами, без страха перед смертью, с верой в свою победу, за свою Родину сражаются до последнего. Тебе бы поучиться у них силе воинского духа.

– Товарищ полковник, – вежливый стук в дверь. В щель просунулась голова ординарца. – Там… там… танк приехал. Черный весь, обгоревший. Документы проверили – наш.

– Фамилия как командира экипажа? Соколов? – сразу уточнил Борисов и бросил торжествующий взгляд на политрука.

– Так точно, товарищ полковник! Он самый, Соколов.

– Веди всех сюда, весь экипаж веди. И чаю притащи покрепче ребятам! – обернулся к Любицкому, который снова засел в углу. – Невозможно, да? Как в сказке? А вы вот посидите и послушайте, а они расскажут про свой геройский поступок. У нас в танковых войсках такие богатыри, такие люди служат, не люди, а кремень!

Хотя те, кто стоял на пороге штаба, совсем не походили на героев. Покрытые сажей из-за пожара в танке лица, смердящие от гари ватные костюмы, измученные многочасовым напряжением в бою обычные военнослужащие: широкоплечий командир экипажа старшина Логунов, крепыш ефрейтор Бочкин, интеллигентного вида мехвод, сержант Бабенко, порывистый радиотелеграфист-стрелок, младший сержант Омаев. И впереди всего экипажа высокий молодой человек, которого черный промасленный насквозь комбинезон делал еще тоньше. Если бы не кубы на воротнике гимнастерки, то его можно было бы принять за младший рядовой состав, но никак не за опытного командира танковой роты.

– Присаживайтесь, товарищи, сейчас чай принесут. Рассказывайте, как выбрались от немцев.

Танкисты, что еле держались на ногах от усталости, охотно опустились на лавку вдоль стены. Политрук Любицкий внимательно слушал доклад старшего лейтенанта Соколова, не веря своим ушам. Неужели вот эти изнуренные обычные танкисты прошли через село, где полным-полно вооруженных до зубов немцев? И не просто мчали в страхе, а ликвидировали несколько единиц бронированной техники, артиллеристские орудия и меткими выстрелами уничтожили десятки рядовых и офицеров вермахта. Вот это сила духа и самообладание. Уж он-то как человек, который лично беседовал с каждым бойцом, что бросил оружие, сбежал с поля боя, да и просто растерялся во время атаки, знал точно, что выдержка во время сражения творит чудеса. Трудно целиться или выстраивать стратегию нападения, вести за собой людей в атаку, когда впереди ждет смерть от оружия неприятеля. И побеждает не тот, у кого пушек или автоматов больше, а кто сохраняет силу духа и хладнокровие, загоняя свои страхи подальше в темный угол, не разрешая им превращать бойца Рабоче-крестьянской Красной армии в испуганное существо.

После того как экипаж «семерки» ушел в санчасть на осмотр, Любицкий снова пересел поближе к командиру бригады:

– Ну, что думаете, товарищ полковник, правду говорит Соколов?

– Уверен, он себя и раньше показывал как великолепный стратег, из тыла врага важного чина с документами на своей машине вывез. 25 лет парню, а уже ротой командует, и не зря. Из любой ситуации выход найдет и экипаж себе подобрал под стать. В Караватичах и до этого у немцев базировалась стрелковая дивизия, был ремонтный цех организован на бывшем тракторном заводе, поэтому нам так это село и важно. Перекрыть техническую службу фашистов, чтобы не возвращали обратно на поле боя танки и бронетранспортеры. Оказывается, что предугадал противник наш ход, нагнал туда срочно штурмовую танковую группу, механизированные войска, артиллерию противотанковую. Разведку в этот квадрат надо снова засылать, через партизан или с воздуха, чтобы план атаки на село выстроить по-другому, с учетом новой информации.

– А что еще о Соколове слышали, политически он благонадежный?

На новый вопрос полковник Борисов лишь сдвинул густые брови в хмурую линию:

– Я не баба, чтобы сплетни собирать. Вся биография и политическая благонадежность старшего лейтенанта Соколова в личном деле записаны, ты и сам знаешь. А если мое личное мнение хочешь услышать, так я тебе открыто говорил и повторю: вот настоящий красный командир, образец для подражания. За такой подвиг, считаю, следует представить его к награде вместе со всем экипажем.

– Я тогда напишу представление в штаб, дела личные изучу бойцов и утром вам на подпись бумагу принесу.

– Выполняйте, товарищ подполковник, – согласился Борисов. – Мне сейчас рапорт в штаб подавать о сорванном наступлении; кроме экипажа Соколова, похвастать нечем. Так что ты иди, я сам буду ответ держать за все.

* * *

Подполковник Любицкий перебирал тонкие картонные папки с личными делами, но ни в одном из трех больших ящиков документов на экипаж танк «007» не оказалось. Замполит вспомнил, что направили новенького ротным командиром в батальон Савченко буквально на днях, поэтому и документы, скорее всего, еще в управлении. Где каптенармус разбирается со списками полученного новоприбывшими обмундирования и продовольствия.

Вся одежда, от сапог до пилотки, должна быть занесена в книжку красноармейца, а потом еще и указана в списках, что отправятся в центральный штаб. Сюда, на передовую, вся страна старается произвести и поставить все самое лучшее, чтобы хоть немного скрасить тяготы фронтовой жизни. По правилам, на каждого красноармейца полагается головной убор, гимнастерка со штанами-шароварами, запас нательного белья, сапоги или валенки с парой портянок, вещмешок, скатка из плащ-палатки, а зимой к обмундированию добавляются ватная куртка и штаны. Но то правила, а по факту дефицит страшный, приходится форму с убитых солдат отстирывать силами девчонок-прачек и после дезинфекции одевать в нее новых ополченцев. Хлопотное хозяйство у коменданта бригады, трудное. Вот и сейчас на вопрос о личных делах бритый налысо невысокого роста мужчина в гимнастерке с закатанным рукавами ткнул химическим карандашом на ящик в углу.

– Забираю личные дела, что они у тебя валяются бесхозные, будто мыло какое-то. Ты же знаешь, на довольствие поставил и все по описи ко мне, – заворчал политрук, который отвечал за сохранность личных дел. Все документы по своей части возил он в крепких чемоданах на командирском автомобиле. – Ты форму выдал экипажу Соколова, отметил? – уточнил политрук.

– Угу. – Комендант сосредоточенно пересчитывал привезенные мешки с дефицитными валенками, кивнул только подбородком в сторону окна. – ППО приехал с баней, форму подвезли две подводы, дел по горло.

На обратном пути прошел Любицкий мимо дымившегося грузовика, где была устроена походная баня: смонтирована печка и бак с водой, что греется на солярке без дров. Но даже такая простая мирная процедура приводит на прифронтовой полосе в состояние блаженства. Довольные, до красноты и скрипа отмытые бойцы выходили по одному прямо в белье в суровый зимний холод, пропуская в натопленное помещение следующих в очереди. Рядом соорудили прямо под брезентовой накидкой парикмахерскую. Возле мутного зеркала на деревянной подставке высокая хмурая женщина скребла всех желающих опасной бритвой, сбривая под ноль волосы на голове, щетину на щеках.

Замполит поискал глазами в толпе бойцов закопченных героев, наткнулся взглядом на высокого парня и вдруг с удивлением узнал в нем Алексея Соколова. После горячей воды, отмытый от сажи, выглядел лейтенант еще моложе: светлые волосы торчат непослушными вихрами, румянец во всю щеку, сияющие глаза с длинными ресницами. Почуяв боковым зрением внимательный, пытливый взгляд, парень развернулся, всмотрелся в сгущающийся вечерний сумрак, но так и не понял, что за темная фигура застыла на несколько секунд у дороги. После того как смыл он гарь и запах тяжелого боя, улыбка не сходила с лица. От ощущения размягчевшей кожи, запаха мыла никак не мог Алексей сдержать радость, распирающую изнутри. Хорошо хоть в полумраке никто из очереди в баню не видит, как офицер и командир, словно мальчишка, улыбается во весь рот от того, что удалось помыться горячей водой и надеть свежее исподнее. Рядом топтался Бабенко, тоже в кальсонах и сорочке, с накинутым сверху ватником. Они ждали, когда выйдут из банного грузовика остальные боевые товарищи. Семен Михайлович охлопал карман куртки в поисках кисета с табаком и листиками для самокруток.

– Отойду покурить, Алексей Иванович.

Как всегда вежливый, мехвод ушел в темноту к самому дальнему заборчику, чтобы не мешать никому пахучим дымом табачной «козьей ножки». Привычки своей интеллигентный Бабенко немного стеснялся, что взрослый мужчина никак не может прекратить дымить, словно паровоз. Он было достал из кисета все принадлежности, как чутким ухом уловил какое-то мяуканье в кустах. Мужчина наклонился, протянул руку и резко отпрянул от неожиданного ощущения – ладонь коснулась мягких коротких волос. Вскрикнул слабо женский испуганный голос.

– Простите, простите, пожалуйста, я не хотел напугать вас. Показалось, что котенок мяукает, думал, может, в кустах застрял или замерз.

– Котенок? – со всхлипом уточнила женщина. Он слышал лишь ее глубокий голос, от которого защекотало в груди. Лица своей неожиданной находки в кустах водитель не мог рассмотреть в темноте за ветками кустов.

– Ну да, показалось, что мяучит кто-то. – Семен Михайлович замолчал в смущении. Потом осторожно поинтересовался у случайной собеседницы: – Вы плачете? Ударились? Болит что-то?

В ответ женщина неопределенно угукнула с глубоким всхлипом.

– Может, к врачу вас отвести? – обеспокоился сержант. – Я видел, на соседней улице есть санчасть, перевязку можно сделать.

– Не надо, не помогут перевязки, – вздохнула незнакомка.

– Почему же не помогут, мазь Вишневского хорошо заживляет, если у вас порез, например. У меня ранение было небольшое от шрапнели, так мгновенно затянулось. Только при перевязке надо чистой водой промывать.

Но в ответ раздался горький смешок:

– Я и промываю… каждый день промываю, с утра до ночи руки в воде. Трем, трем, трем до кровавых пузырей, уже ни ногтей, ни кожи не осталось. А у меня до войны такие руки были красивые, ухоженные, я учительницей в музыкальной школе работала по классу фортепиано. А сейчас обрубки, багровые, страшные, – женщина снова тихонько расплакалась, сквозь всхлипы прошептала: – Вы простите меня, что жалуюсь, хныкаю. Вы ведь Родину защищаете, а я всего лишь прачка, форму стираю. Просто я… иногда вот плачу, что руки болят, волосы пришлось из-за вшей обстричь совсем коротко. Вспоминаю, как до войны наряжалась, маникюр себе делала. Красным лаком, так красиво было, дети засматривались, говорили, как будто ягодки на пальцах. И слезы сами текут…

– Вы и сейчас красивая, и руки тоже, – заторопился ее утешить Семен Михайлович.

– Да с чего вы взяли, вы даже и лица моего не видели, – женщина прерывисто вздохнула после рыданий.

– По голосу, я же слышу, какой у вас голос чудесный, а значит, и вся вы красивая. И пахнет от вас чудесно, не гарью и не соляркой, а мылом, свежестью. И волосы у вас мягкие такие.

Не зная, почему он так делает, Семен Михайлович торопливо нащупал среди веток руку незнакомки и прислонился губами к разъеденной шершавой коже ладони.

– Вы очень красивая, даже на войне здесь. Вот вы со мной поговорили, а я словно солнца глотнул. – Он чувствовал, как комок подступает к горлу из-за того, что не в силах объяснить своей собеседнице, как ему приятно было с ней пообщаться, даже вот так одну минуту в темноте. Отвлечься от смертельных ужасов бесконечных боев, слушать с легкой улыбкой ее певучий голос.

От женского переливчатого смеха у мужчины пошли мурашки по коже, казалось, каждый волосок на теле напружинился от неожиданной радости. Вдруг в темноте его свежевыбритой щеки коснулись губы, а свежевымытые волосы огладили женские пальцы. Осторожно и быстро, будто бабочка или птица крылом задела. Вот уже от незнакомки слышится в темноте стук подметок сапог, она растворилась быстрой тенью на дороге, а Семен Михайлович все стоял, прижав пальцы к щеке, на которой пылает ощущение благодарного поцелуя.

* * *

До трех ночи Любицкий вчитывался в строчки личных дел экипажа танка «007».

Логунов Василий Иванович, 43 года, старшина, наводчик, командир отделения, родом из сибирского села. Успел повоевать в Финскую кампанию. Холост, детей нет.

Из того же села призван 20-летний заряжающий ефрейтор Бочкин. Холост, детей нет.

Интересный экземпляр экипажа – механик-водитель танка, 49-летний сержант Бабенко. Только как он оказался в составе экипажа? В солидном возрасте уже мужчина, испытатель, и вдруг на должности, куда набирают молодых парней после курсов водителей или трактористов. И тоже ни жены, ни детей. Как, впрочем, и у последнего подчиненного лейтенанта Соколова – Руслана Омаева, призывника из чеченского аула в горах Краснодарского края.

Изучал политрук каждую строчку не зря, от автобиографии до партийной принадлежности. Даже фотографии долго рассматривал, выискивая в глазах страх или сомнения, чуть ли не наизусть выучил сведения о ранениях, наградах и присвоении званий членам экипажа. Тяжело подобрать исполнителей для секретного задания, чтобы были без темных пятен в биографии, политически правильного уклона, и лучше без семьи, чтобы не так боялись смерти во время выполнения важного задания в тылу врага. А здесь весь экипаж как на подбор, как раз такой ищет по всем соединениям майор НКВД из отделения военной контрразведки. Секретный циркуляр с указанием боевой задачи лежит в толстом конверте, и сам Любицкий содержимого в глаза не видел – все с грифом «секретно». Поэтому и ошибку при подборе кадров совершить недопустимо.

Уже под утро растолкал в казарме тихонько политрук штабную телеграфистку на половинке избы для постоя связного батальона:

– Катя, вставай, телефонограмму надо отправить секретную, шифрованную.

– Что, налет? – со сна сорвалась девушка с разметавшейся косой в убежище, но замкомандира зажал ей рот, прошептал в ухо:

– Ты чего разоралась? Секретная шифровка, говорю. Отправить надо срочно.

– Хорошо, пускай, сейчас отправим, – путаясь в левом и правом, совала она ноги в сапоги, а сама успокаивалась, обмякала внутри от радости. Нет, не бомбят немцы, не воют жутко падающие снаряды. Просто у политрука дело срочное, бывает и такое в ее работе. Штаб днем и ночью обменивается с центром информацией, и без нее, радиотелеграфистки, не обойтись.

После того как зашифрованное сообщение улетело в эфир, Любицкий наконец разрешил себе прилечь на твердой скамье в учительской местной школы, что переоборудовали в казарму для офицеров. Хотя и привык он спать на твердом, за годы войны и на голой земле, и в землянке, и в чистом поле приходилось забываться тяжелым коротким сном, но сегодня на сдвинутых лавках и тугом мате для физкультуры из спортивного зала сон к нему не шел. Перебирал он до самого утра факты из биографии Соколова, вспоминал, что слышал о молодом командире, переживая, не совершил ли ошибку, решившись предложить его кандидатуру для выполнения задания.

В 8 утра телеграфистка, уже теперь собранная, в форме и с уложенной косой, протянула замполиту исписанный лист с ответом. Любицкий заперся в отдельном кабинете для дешифровки. Дочитав послание, довольный, прихватив с собой конверт, зашагал в сторону местной библиотеки, где разместили танкистов.

В библиотеке из томиков книг танкисты соорудили себе лежанки, не перины, но помягче, чем на дощатом полу. Коротая мирные часы, кто-то травил байки с однополчанами, кто приводил форму и вещмешок в порядок. Рядовые и офицеры, обрадовавшись доступу к чистым листам бумаги, обшаривали стопки из томиков, выискивая страницы, где текста поменьше, чтобы пустить на самокрутки или письма домой. Соколова Любицкий нашел в самой глубине, где тот замер над книгой с золотистыми виньетками на обложке: «А. С. Пушкин, сборник». При виде командира по политической работе лейтенант вскочил, вскинул руку и тут же в смущении отпустил – забыл совсем, что на нем нет привычного шлемофона, а к новой гимнастерке еще не пришит подворотничок, вид совсем не по уставу.

– Вольно, товарищ лейтенант. Вижу, пришли уже в себя после вчерашнего вашего геройского марша по оккупированному поселку.

– Так точно, товарищ подполковник, – хотелось ему возразить, что не собирались геройствовать, выбора не было, но промолчал, в армии командиру не возражают.

– Товарищ Соколов, жду вас у себя через 10 минут на важный разговор, обязательно с военным билетом. – И Любицкий удалился, провожаемый удивленными взглядами танкистов.

– Товарищ командир, а чего к вам подполковник приходил? – Омаев издалека наблюдал за коротким диалогом и сейчас бросился разузнать, зачем приходил заместитель роты по политической части.

Логунов тоже с опаской уточнил:

– Вроде же вчера без всяких проблем прибыли. От моста на нейтралку и потом к нашим, доложили все по форме. Что случилось-то, Алексей Иванович? Не там границу перешли? Или чего?

– Не знаю, вызвали на разговор в штаб. Как обратно выйду, расскажу. – Соколов торопливо перетягивал ноги свежими портянками и застегивал петлицы. Тоже волновался, знал, что часто к тем, кто вышел из окружения или сбежал из плена, относятся с недоверием. Вдруг завербовали в шпионы и отпустили. Теперь служит офицер двойным агентом, сообщая важную информацию о расположении и составе войск противнику. Да что там, вернувшихся чудом из немецкого плена, несмотря на обстоятельства, почти сразу отправляли в штрафную роту. Уж тем более тяжелого разговора с политруком не избежать.

Но в полутемной комнате, где вместо разбитых во время авианалетов стекол были приколочены доски, беседа пошла совсем в другую сторону.

– Товарищ Соколов, ваши подвиги, верные тактически решения доказали, что вы отличный танкист и командир. Поэтому у Родины есть для вас отдельное секретное задание. Необходимо перейти на вашем танке линию фронта, в сторону Гомеля, доставить ценный груз и вернуться обратно. – Любицкий внимательно наблюдал за парнем, как тот отреагирует. – Кажется, вы уже выполняли похожее задание? Тогда вам надо было разыскать на оккупированной территории высокого чина и доставить на территорию укреплений Советской армии.

– Так точно. Я готов, товарищ подполковник, – согласился он, не раздумывая, лишь услышав о Гомеле, ведь там рукой подать до Оли. Может быть, даже удастся узнать у партизан о судьбе девушки. Но его горячность усилила осторожное отношение заместителя командира.

– Товарищ лейтенант, вы даже не спросили, что за задание, и вот так соглашаетесь? А ваш экипаж, они согласны проникнуть в тыл врага? Чтобы вам поручили боевую задачу, необходимо добровольное согласие каждого танкового отделения. И вам к тому же придется отказаться от одного члена экипажа, необходим состав из четырех человек.

– Хорошо, – все так же коротко согласился Соколов.

И снова Алексей почувствовал оценивающий взгляд, который вчера скользил по его лицу.

– Не сомневайтесь, товарищ подполковник, свой экипаж я смогу убедить, доверяю им как себе. Рисковать мы готовы ради скорейшего освобождения от фашистов мирного населения.

Замполит нехотя протянул ему коричневый конверт:

– Держи, лейтенант. Тут документы все, обрати внимание гриф «секретно», там листы для заявлений. Как положишь мне на стол согласие от каждого танкиста, так, считай, ты на секретном задании. Вся информация в конверте, и что там, даже я не в курсе.

Алексей вдруг остановился, почти уже коснувшись плотной бумаги, залитой сургучом с гербовым оттиском.

«Засомневался все-таки? Погорячился наш герой, а сейчас на попятную?» – в глазах замполита проскользнуло снова недоверие.

– Товарищ подполковник, у нас же танк в ремонтной части. – Соколов вдруг вспомнил, что верная «семерка» после вчерашнего бешеного марша теперь в цеху у техников. Туда с самого утра убежал и Бабенко, чтобы присматривать за починкой верного друга. – Разрешите, я узнаю, когда обещают в порядок машину привести? И тогда уже приду за конвертом.

– Час тебе даю на технические вопросы, – сухо отрезал командир по политической части. – И помни про строжайшую секретность. – Но лейтенант уже спешил из штаба на улицу. Надо как можно быстрее узнать, когда будет готов танк к маршу, поговорить со всеми и убедить их на вылазку за линию фронта. Такой шанс узнать хоть что-то об Ольге ему упустить никак нельзя.

Но в ремонтном цехе механик развел руками:

– Был ваш мехвод, всю подвеску перебрали с ним. Теперь будем с дулом разбираться. Но быстро сделать не обещаю, на первую очередь к сварщикам вы стоите. А он сам час, как убег в госпиталь, туда вот, на соседней улице.

– В медсанчасть, вы уверены? – Соколов про себя так и ахнул: «Ну какой же я эгоист! Скромному Семену Михайловичу после вчерашней нагрузки стало плохо, рычагами почти 12 часов без остановки двигать, это сколько силы надо. А я тут бегом с новым заданием и даже о его самочувствии не поинтересовался».

– Точно, точно, – механик для убедительности махнул грязной ветошью в нужную сторону. – Он у меня спросил, где перевязочная, и туда ушел. Сказал, после обеда забежит, поможет с траками разобраться, там пальцы надо вправлять. Но это недолго.

– Через сколько танк будет готов для боя? Сегодня сделаете?

Техник махнул рукой в глубину, где сверкали искры металлосварки:

– К вечеру выправим, детали с других машин снимаем. Пожгли фрикционы, масло от пробоины подтекает. Ремонта много.

– Мне срочно, мне вот очень надо. К утру будет готов? – взмолился Алексей.

– Думаю, за ночь подлатаем.

– Спасибо, товарищи, ждем! Очень ждем! – потряс он руку мастеру и зашагал назад в библиотеку.

С хорошими новостями приятно возвращаться к месту постоя, где изнывают от нетерпения товарищи. Только Алексей показался на пороге, как весь экипаж, кроме Бабенко, бросился к нему.

– Ну что, Алексей Иванович?

– Хорошие новости, да? Улыбаетесь! – лукаво протянул Руслан, который тоже заулыбался от облегчения, что у командира не сдвинуты брови.

– Ну, дело еще не решенное, товарищи. Необходимо коллективно принять и обсудить все.

Они нашли укромный уголок, где Соколов обвел своих верных танкистов испытующим взглядом:

– Нам хотят поручить важное задание, секретное. Перевозку важного груза на территорию, занятую противником.

– Не впервой, – заметил степенно Логунов.

– И в операции будут участвовать всего четыре человека из экипажа.

Николай насупился – конечно, в первую очередь это его оставят не у дел. Без механика танк не поедет, Соколов как командир, без наводчика и радиотелеграфиста тоже не обойтись во время перехода. Если задача как можно тише пройти туда и обратно, без выстрелов, то для заряжающего работы нет. Но Николаю меньше всего хотелось изнывать в беспокойном ожидании, когда весь экипаж и с ними родной дядя Василий вернутся назад. Но тот словно прочитал его мысли по нахмуренным бровям и повисшему носу:

– Николай, не серчай. Приказ есть приказ, в армии мы, а не в школе. Ты пока отлежишься, отдохнешь, книжек почитаешь.

Вслух не стал он говорить, что внутри даже обрадовался, так как можно оставить Кольку подальше от линии фронта. Да не на передовой, а рядом со штабом, где есть крыша над головой и ежедневная кормежка. И без того парень навидался, пускай хоть пару дней вспомнит, что такое отдых. Но Бочкин смотрел в сторону, не поднимая глаз.

– Ну так что, Василий Иванович, Руслан, согласны?

– Конечно, товарищ командир, – с жаром согласился Омаев, всегда готовый к новому заданию. Логунов сдержано кивнул, поддерживая общее решение.

– Тогда я в штаб, в ремонтном цехе пообещали танк к утру привести в боевую готовность. – Алексей отвел в сторонку Василия Ивановича, чтобы задать мучающий его вопрос: – Не знаете, куда Семен Михайлович ушел?

– Да как куда, с утра мы только глаза открыли, так он сразу в цех, к ремонтникам, за машиной присмотреть.

– А в санчасть он не собирался, ничего не говорил? Может, его беспокоит что по здоровью? Не жаловался?

– Нет, Сема у нас не из нытиков… – задумчиво протянул старшина. – А что случилось?

– Да так, потом, – отмахнулся Алексей, не желая рассказывать о странном интересе механика.

* * *

Семен Михайлович в это время в смущении топтался на пороге санчасти. Озабоченные санитарки гремели ведрами, таская туда-сюда чистую воду, медсестры сновали с ворохами марли и ваты – было время перевязок. Старенький доктор со стетоскопом в руках выглянул из кабинета, увидев в стекле пробирок и мензурок черный силуэт у входа.

– Доброе утро, товарищ танкист. Беспокоит что-то? Аспирина пока нет. Если зубы, то на удаление после обеда приходите. Сейчас у меня плановые операции. Жар, стул нарушен, бок какой болит, правый или левый? Ну же, не молчите, больные другие ждут.

– Да я здоров. Мазь Вишневского хотел попросить. Если есть лишняя.

– А что беспокоит? Зуд, покраснение, язвы мокрые или сухие? Показывайте, – не унимался деловой доктор.

– Нет-нет, я не для себя. Для женщины, для прачки. У нее руки от мыла и воды идут язвами. Ей должна мазь Вишневского помочь. Есть у вас лишняя, доктор? Я и поменять могу. Вот, – бесхитростный Семен Михайлович вытащил из-за пазухи банку с шоколадом, что недавно чудом ему досталась в разгромленном немецком обозе на дороге.

Доктор блеснул очками, за стеклами сиял озорной прищур:

– Лишнего ничего в санчасти нет, всего не хватает. Но для дам сделаем исключение. Ставьте на стол ваше лекарство, больным по кусочку полезно будет для поднятия тонуса.

Рука в застиранном белом халате нырнула в ящик с медикаментами, и вот уже Бабенко аккуратно опускал в карман стеклянный пузырек.

– Пожалуйста, линимент бальзамический, целитель солдатских ран, а теперь и служащих банно-прачечного отряда. Компрессы на ночь, тонким слоем на чистую ткань, только не на открытые раны! Запомнили, сержант?

– Запомнил! Спасибо, очень благодарен. – Семен Михайлович протянул руку, чтобы пожать ладонь врачу и тут же, охнув, отдернул. Его черные после ремонта от мазута руки чуть не оставили след на отмытых перед процедурами пальцах врача. Снова извинившись, танкист поспешил из медицинского стерильного царства на поиски вчерашней ночной собеседницы.

Ее он узнал сразу. Возле колодца на наспех сколоченных козлах пристроились с тазами и стиральными досками с десяток женщин. Несмотря на стылый воздух, были прачки в гимнастерках, закатанных до локтей, чтобы вода и хлопья пены не мочили форму. От усердия и постоянной тряски кривые опоры ходили ходуном, руки леденели в холодной воде, кожа стиралась об металлические бока досок. Чтобы забыть о судорогах в заледеневших пальцах, женщины пели. То «Катюшу», то «Синий платочек», то затягивали деревенские песни.

Бабенко по голосу узнал ее. Высокому, округлому, с бархатным переливом. Вежливо кашлянул за ссутуленной спиной. Она оборвалась на полуслове, обернулась и с удивлением уставилась серыми круглыми глазами на пожилого танкиста. Невысокая женщина с пышной, округлой фигурой и прилипшими ко лбу короткими рыжеватыми кудряшками под черным платком.

– Здравствуйте, я вам мазь принес Вишневского. Помните, мы вчера говорили с вами… – Семен Михайлович откашлялся. Как же тяжело дается каждое слово, когда на тебя смотрит пристально столько женщин вокруг. Старшая из них вдруг сообразила всю неловкость молчания. Она толкнула локтем в бок соседку и тихонько затянула новую песню. Остальные подхватили, отвернулись к кучам окровавленной формы, лишь из-под ресниц наблюдая за покрасневшим сержантом.

– Спасибо, – красновато-фиолетовая ладонь мелькнула и стыдливо спряталась под фартуком. Но даже раздутые пальцы с лохмотьями ободранной кожи показались Семену удивительно длинными и нежными. Он снова откашлялся, совсем растерявшись. И раньше тяжело ему было общаться с женщинами, за несколько лет войны совсем одичал. Стоял бы просто и смотрел на темные кольца волос, округлые щеки с созвездием бледных веснушек и слушал этот чудесный голос. Так засмотрелся, что не понял, что же женщина переспрашивает.

– Что?

– Зовут вас как?

– Сержант Бабенко, то есть Семен Михайлович.

– А меня Нэля. Вам постирать что-то надо?

– Нет-нет, – он даже замахал руками на ее вопрос. – Я сам все стираю и пришить могу. Я просто хотел, чтобы у вас немного руки зажили. Война же закончится когда-нибудь, а вы снова будете музыку преподавать, надо их беречь. Вот выпросил в санчасти. На ночь делать компрессы с ней, очень хорошая. Даже врач хвалил.

– Спасибо. – Теперь Нэля молчала в смущении, не зная, как продолжить разговор с новым знакомым. Бабенко было уже стыдно так в упор смотреть на женщину. Мазь вручена, пора идти, но ему хотелось хоть на минуту продолжить разговор. Обрадованный, он кивнул на качающиеся козлы:

– Неудобно же, силы тратятся лишние на погашение инерции. Это я вам как испытатель говорю. Давайте сделаю, чтобы прочно стояло все. Тут делов на одну минуту.

Следующие полчаса Семен провел в окружении восхищенных его мастеровитостью прачек. Они, не прерывая монотонных движений, наблюдали, как ловко мужчина без всякого инструмента сделал небольшие углубления в земле и прочно по очереди установил опоры, на которые ставили они корыта с водой. За привычной работой сержант забыл о робости, охотно отвечая на вопросы, которыми завалили его самые бойкие работницы.

– А вас жена с войны ждет? Письма пишет?

– Как-то не довелось, не сложилось с женитьбой, – пожал плечами мужчина.

– Отчего же? Горькую попивали или буйный?

– Нет, я, что вы, совсем не пью, только если по праздникам. Я просто всю жизнь на Харьковском заводе танковом проработал испытателем. На заводе в нашем в цеху одни мужчины, танками-образцами на полигоне тоже мужчины управляли, а на работе я почти каждый день. Иногда и сутками приходилось задерживаться, особенно перед выпуском новой модели. Вот так незаметно и уже время для жениховства упустил. Выпить – по праздникам если, и руки распускать я совсем не приучен. Готово! Давайте следующий, – он перешел к очередной подставке.

– А у нас Нэля тоже холостая! – выкрикнул кто-то за спиной.

Голосистая прачка сделала большие глаза шутнице и залилась пунцовой краской. Вслед за ней заалел и Семен Михайлович, наклонил голову пониже к ножкам и хрипло произнес:

– Да я старый уже жениться, сорок девять как стукнуло.

– Тю, старый, – пожилая прачка расплылась в улыбке. – У меня дед в семьдесят молодкам пузо заделывал, так что не отверчивайся. Поухаживал, теперь женись на Нэльке нашей. Мы на войне, рассусоливать некогда!

– Баба Зоя, ну что вы говорите такое! – женщина смутилась до слез. Она наклонилась над жестяной лоханью низко, чтобы никто не видел, как по щекам побежали соленые дорожки. Так и закончил Бабенко плотничать в молчании, не поднимая головы. Бросил лишь короткое:

– Я пойду, пора мне, в ремонтный цех надо.

Со всех сторон понеслись крики благодарных прачек.

– Спасибо!

– Дай бог тебе здоровья, Семен.

– Приходите, все перестираем вам, залатаем!

А он заторопился подальше от женского отряда, от мыльной воды и бархатистого голоса, мысленно ругая себя: «Вот старый дурак, чего надумал на старости лет. Ухаживать… Голос, веснушки… Да она даже смотреть на тебя не будет!»

В библиотеке царила тишина: все танкисты с котелками и ложками выстроились к полевой кухне за обедом. Обрадованный, что никто не задаст лишних вопросов, старшина опустился на стул и на мгновение прикрыл глаза. Тотчас же перед ним снова засияли красным золотом волнистые изгибы волос и прозвучал бархатный перелив: «Нэля». Внутри все обожгло жаром, так что руки заходили ходуном, а в груди разлилась сладкая истома. В коридоре застучали каблуки, в дверях показалась знакомая фигура – командир.

Обед танкисты, рассевшись на бревнах возле кухонной повозки, ели прямо на свежем воздухе, чтобы не растерять жар горячей каши с тушенкой. Но Соколов с двумя котелками, одна порция для себя, другая для Бабенко, пошел обратно через улицу к их временному жилищу. Беспокойство из-за занемогшего механика никак не отпускало его, молодой командир не находил себе места, переживая, зачем старшина ходил в санчасть. Поэтому бросился к Бабенко по возвращении, забыв об обеде:

– Семен Михайлович, что с вами, заболели? Что в санчасти сказали?

– Все в порядке, Алексей Иванович, спасибо за обед. Я не для себя, я… мазь ходил брать, там для прачки, у нее руки болят от стирки.

Из-за новой волны жара старшина зашелся таким румянцем, что Соколов с недоверием переспросил:

– Вы не скрываете ничего? Жар у вас, раскраснелись. Воды, может быть?

– Нет, Алексей, ничего не надо, ничего, все в порядке. – Бабенко подвинул себе котелок, достал из-за голенища сапога ложку в тряпице. – Приятного аппетита.

Они принялись за еду, Соколов ел медленно, косясь на странного механика. Всегда уравновешенный и сосредоточенный Семен Михайлович был сейчас явно чем-то взволнован или расстроен. Но молчать о новом задании не получится, без опытного мехвода им не обойтись. Война не дает времени на эмоции, поэтому, доев, Соколов начал тяжелый разговор.

– Семен Михайлович, – закончив с кашей, командир посуровел. – У нас задание новое, засекреченное, груз перевезти к немцам и обратно вернуться. Звучит просто, но что именно перевозим, в какой квадрат и как – не знаю, все под грифом «секретно». Если согласны, то пишем заявления и выдвигаемся.

– Конечно, Алексей Иванович, это ведь приказ, приказы выполнять надо всегда, – положения военного устава всегда теряли в речах невоенного мягкого Бабенко свои жесткие формулировки. И Соколов перестал сразу же волноваться. Все у них получится, когда танк на ходу и на задание с ним идут такие проверенные танкисты, как Бабенко, Логунов и Омаев.

В цехе после обеда кипела работа, со сварочным аппаратом рабочие возились над очередной пострадавшей техникой. Логунов с Бабенко проверяли состояние танка. Заурчал мягко двигатель, старшина нырнул под днище – осмотрел, послушал, постучал. Ровно ли работает мотор, не дергается ли машина при переключении рычагов передач, пока Василий, прижавшись к налобнику прицела, осматривал и крутил ручки наводки. Нажал на ножной рычаг выстрела и проверил ручной спуск, вручную провернул шестигранную башню-«гайку» в несколько оборотов в разные стороны.

– Как у тебя, Семен, все в порядке? – уточнил командир танка.

– Да, еще замена пальцев часа на три. Снимем с других машин. К вечеру можно выдвигаться, если Алексей Иванович команду отдаст.

До самого вечера они возились с инструментами, бегая по ремонтному цеху по указаниям механика. Наконец, Бабенко сделал отмашку и поднялся на борт машины. Внутри занял свое место, выжал газ, и машина плавно тронулась к выходу, где на улице уже ждали Омаев с Бочкиным. В старых промасленных комбинезонах они приготовились комплектовать машину перед отправкой на территорию врага. Вместе парни разгружали с подводы ящики с боеприпасами, очищали заводскую смазку ветошью и укладывали во внутренностях танка.

77 металлических цилиндров с острыми наконечниками весом почти по 10 килограммов, основную часть на пол в «чемоданы» и несколько штук в крепежи у бортов. Из сброшенных с грузовика ящиков каждую единицу боеприпаса надо окунуть в емкость с дизельным топливом, обтереть ветошью, а потом еще одной тряпицей почище, чтобы не оставалось следов пушечного сала, смеси жиров и парафина, которая защищает болванки от коррозии.

Старшие товарищи в это время возились со шлангом для подачи топлива. Сначала необходимо заполнить кормовой топливный бак, потом бортовой бак, затем передние нижний и верхний топливные баки. Улучив момент, когда топливо гулко забулькало о дно емкости, заполнив воздух вокруг маслянистым резким запахом, Логунов с участием спросил друга:

– Семен, а ты чего в санчасть-то ходил, случилось чего, приболел?

Сержант мгновенно залился краской до кончиков ушей, кинул опасливый взгляд на ребят, не слышат ли. Не хотелось делиться своей тайной ни с кем из молодых из боязни, что быстро превратят в предмет шуток своими колкими языками интерес пожилого мужчины к бархатистому голосу.

– Да тут такое дело. Я не для себя, для женщины одной мазь брал. Руки лечить.

– Для женщины… – протянул Василий и крикнул пасынку: – Коля, смотри за шлангом, – повернулся к своему боевому товарищу, впервые он видел Семена смущенным, словно школьник. – Ну-ка давай отойдем, покурим, расскажешь, кого это ты под крыло взял, голубь мой сизый.

Они отошли поодаль, замерли у раскидистого дуба. Привычными движениями Бабенко скручивал самокрутку из обрывка газетного листка и ароматного табака, рассказывая о своей встрече с Нэлей.

– Так что я не понял, Сема, ты жениться-то ей предложил?

– Ну какое предложение, она же молодая, учительница музыки, а я старый пень. Засмеют, Василий!

– Сема! – верный приятель вдруг приобнял за плечи скромного механика. – Мы на войне! Да через секунду «мессер» налетит и одной пулей наши с тобой жизни оборвет. Успевай жить, Семен. Если бы я мог, то на Любаше своей женился сию секунду. И ребеночка бы завели, пускай хоть сгину, так память обо мне останется. И ты не тушуйся, зови свою певицу. Откажет, посмеется, да и пускай! Все веселее, чем смерти каждый день бояться. Ей ведь приятно внимание твое, сам подумай! Ну что, стала бы она крем брать, гутарить с тобой. Прогнала бы взашей, и вся недолга. Женщины, брат, такие существа, у них все на лице написано, они сердцем живут.

– Прав ты, Василий, – Бабенко от волнения схватился за вторую самодельную сигарету, хотя всегда точно рассчитывал и соблюдал норму, экономил дефицитный табак. – Только смелость моя ну как бензин испаряется при виде нее. Только глянула, и как от снаряда тряхнуло, соображать перестаю совсем. Да и секретное задание ждет, за линию фронта идти. Ну зачем ей страдания причинять, если не вернусь. И не жена, и не невеста.

– Ох, Семен, деликатно ты все-таки устроен. У нас в деревне проще с этим, понравились, значит, в загс дорога.

– Спасибо, хоть выслушал меня, полегчало немного, – признался Бабенко товарищу.

Василию хотелось еще что-нибудь сказать, ободрить по-мужски робкого ухажера. Но зная характер друга, голубиный, отзывчивый как на доброе слово, так и на острую шутку, промолчал.

* * *

В штабе Любицкий рассматривал лист заявлений с чернильными строками:

– Ну что, товарищ лейтенант, желаю послужить партии достойно, – он протянул конверт Соколову. – Изучайте и помните: строго конфиденциально.

Но что в будущей миссии тайного, Алексей так и не понял. В конверте лежал отпечатанный листок с сухими строчками приказа: «Исполнителю отправить шифрованное радиосообщение с указанием даты и времени начала операции на волне 102.1. Шифрование осуществлять строго по инструкции. Через 3 часа с начала отправки шифрованного сигнала подготовленный экипаж должен ожидать объект в квадрате 36с30 в точке, обозначенной на топографической карте. Кодовое слово «Медведь в спячке». По отдельному приказу объект должен быть доставлен на территорию противника. Экипаж возвращается в месторасположение своего воинского соединения после выполнения задания. Связь поддерживать путем радиосообщений строго в шифрованном виде».

Алексей достал карту с обозначенным маршрутом и указанной конечной точкой, двухстраничную книжицу с сокращениями для шифрованных сообщений. В недоумении пожал плечами – ничего не понятно, что за объект, из-за которого такая таинственность. Но его дело теперь – выполнять боевой приказ, а не рассуждать. Есть приказ – отправить сообщение и за три часа по оккупированной территории добраться до нужного места. А дальше что будет – неизвестно.

Он дошел до библиотеки, но товарищей не было на месте. Алексей поискал место подальше от хохочущей компании танкистов, которые затеяли игру в карты, и нашел. Темный угол за двумя металлическими стеллажами, с чудом сохранившимися целыми книгами в твердых переплетах отлично подошел, чтобы за пару часов выстроить маршрут с учетом времени и рельефа местности. Карту из конверта он разложил рядом со своей из командирского планшета и заскользил карандашом над разноцветными пятнами и линиями. К составлению маршрута командир танка всегда относился ответственно, выбирая дороги, просеки, обходные пути так, чтобы маневренная, но при этом легкая «тридцатьчетверка» не напоролась на бревно или не застряла в трясине. Особенно сейчас, в распутицу, когда гусеницы часто беспомощно перемалывают жидкую грязь, что забивается в траки между пальцев, надсадно гудят раскаленными двигателями, при этом оставаясь на месте.

А им здесь громыхать нельзя, надо проскочить отрезок длиною в 30 километров. Из них лишь пара километров – это относительно безопасная нейтральная полоса, где ждет ценный груз. Все остальное заполнено блокпостами, пунктами немецкой обороны первой и второй линии. Идти осторожно, по лесам и балкам, выполнить задание – и назад, к своим. Никаких дорог, ни центральных, ни проселочных. Только в лесу можно укрыть такую махину, как танк, от немецкой разведки. Судя по карте, от своих они могут до нейтралки добраться дорогой рокадного направления либо вдоль железнодорожного полотна. Выбирай любой путь на вкус. Лучше автодорога, потому что рядом лес, где в случае опасности можно укрыться. Да и к железке всегда у воюющих сторон пристальное внимание. Но дальше снижение рельефа, и впереди раскинется большое поле, которое обойти можно лишь по топкой, густо заросшей пойме. Такие маневры в начале зимы могут оказаться для танка невыполнимыми.

Можно, конечно, проскочить поле… Соколов замерил расстояние курвиметром: за полчаса управятся, если все пройдет без происшествий, либо на полтора часа больше займет дорога через лес. И в болотистой местности точно ждут приключения. Ну а после поля сплошное редколесье, где начинается территория фашистов. Здесь, по песчаной сухой почве сосняка, машина спокойно пройдет. Неизвестно, сколько в глубину придется пробираться. Главное при этом – внимательно за дорогой смотреть, чтобы не напороться на пни и крупные сучки, – вывернут пальцы, а то и весь трак, в одно движение. Значит, скорость будет на протяжении всего маршрута километров 30 в час максимум.

Алексей пересчитал километраж – три часа на марш-бросок. Если выдвинуться сейчас, то к девяти вечера будут в заданной точке. И ночью на обратной дороге можно двигаться без осветительных приборов по знакомым меткам, чтобы не напороться на немецкие патрули.

За спиной раздались знакомые голоса: пахнущие машинным маслом, соляркой, вернулись члены его экипажа.

– Руслан, радиостанцию проверял, все действует? – Алексей внутри уже был собран, готов выдвигаться в путь.

– Так точно, товарищ командир! И весь боезапас загрузили, орудийные снаряды и диски для пулемета, – бодро откликнулся радист.

– Тогда идем проверять. – Алексей сунул под куртку конверт с шифровальными картами. Кивнул остальным: – На сборы даю полчаса, и выдвигаемся на задание.

Время перед началом операции пролетело быстро. Пока Соколов с помощью Омаева отправляли шифрованное радиопослание, Логунов укладывал вещмешок. За ним хвостом ходил Коля, то и дело давая советы:

– Возьми мою куртку, она потеплее. Под голову сунешь, если заночевать придется. И фляжку вот мою бери, дядь Вась, ты свою же в немцев бросил. Тут фронтовые, я накопил. Пускай лежит, ты брось туда, в ноги возле чемоданов.

Он еще что-то предлагал, советовал, никак не в силах справиться с беспокойством за Василия. Внутри так и глодало чувство вины, что сам Николай остается здесь, в теплой безопасности. Бабенко же весь ушел в свои мысли. Он вертел химический карандаш, прикусывал губы, с огромным трудом написав несколько строк на четвертинке чистого листа. После мучительных раздумий мужчина свернул свою записку в тугой квадратик, отвел Бочкина подальше от чужих ушей:

– Николай, просьба личная у меня будет. На боковой улице, перпендикулярно нашей, как от штаба идти, работает прачечный отряд. Ты занеси туда записку для одной женщины, для Нэли.

– Сделаю, сегодня побегу. Вас провожу и туда, они до самой ночи песни там поют, – отозвался Николай, которому хотелось ну хоть как-то помочь товарищам.

– Нет-нет, сегодня не надо ее беспокоить, – заволновался Семен Михайлович. – Утром. Я если вернусь, то сам успею отнести.

В дверях застыл Логунов со своими вещами и вещмешком Руслана:

– Ну все, Колька, бывай. Не провожай. Ты не майся тут, найди работу, и время быстро пробежит. Хоть в санчасти спроси, чем помочь, им руки нужны свободные. И матери письмо напиши, да не две строчки. Пиши подробно, что питаешься хорошо и в бане что был. Ну ты понял.

– Ладно. – Парень стиснул зубы, чтобы сдержать слезы, которые уже вскипали на глазах. Так и остался он стоять на крыльце, у приоткрытой двери. До последнего провожал взглядом Логунова и Бабенко, пока не скрылись их фигуры за углом крайней хаты.

Возле танка Алексей, уже в шлемофоне, кивнул:

– Трогаем, товарищи, средним ходом по автодороге на запад 10 километров. Наблюдение за периметром ведем по очереди через верхний люк.

Все расселись по своим местам, приникли к перископам и прицелам. Мехвод Бабенко смотрел на дорогу через приоткрытый лючок, как впереди по дороге ветер закручивал поземку из мелкого снежка, одевая весь мир в зимние белые одежды. Машина постепенно набирала обороты, уходила все дальше от места расположения танковой бригады. Поля бывшего колхоза становились с каждым километром реже, их сменили редкие лесочки с просветами полян. В тишине украшенные белой крупой пространства казались совсем мирными. Снежное одеяло скрыло под собой страшные воронки в истерзанной боями земле, сделав природу снова красивой без военных уродств.

Соколова на посту через час сменил Омаев, чтобы зорко отслеживать любое движение вокруг на земле или в воздухе. Сам командир спустился пониже и снова развернул карту, размышляя, как же им преодолеть узкое поле, где темный квадрат танка на белой полосе снега мгновенно заметит любой немецкий самолет-разведчик. Тридцать минут риска или полтора часа в объезд, только и там можно застрять в глинистом грунте. Алексей прижал ларингофон к горлу, по внутренней связи спросил у механика:

– Семен Михайлович, есть один вариант. Проскочить за полчаса поле, но там нас видно как на ладони будет, или по лесу, или в обход. Лесок рядом с рекой, с понижением рельефа значительным, я так думаю, там пойма, и грунт может оказаться совсем размытым.

– Если на разведку отправить пешком Руслана или меня? – включился в диалог Логунов.

– Времени маловато, рисковать в любом случае придется, но где риск ниже?

– Так давайте танк покрасим сверху белым, мне механики из гаража белил баночку всучили, – предложил Бабенко. – Они на зиму часто танкам маскировку делают. Весь не будем, по горизонтальным поверхностям пройдемся, чтобы сверху мы со снегом сливались. Кисти нет, правда, ветошью можно. Это же быстро, полчаса.

– Короткая! Хорошая идея.

Танкисты, кроме Бабенко, который остался за наблюдающего, быстро выгрузились на борта машины и принялись красить черный металл. Соколов на башне, Логунов ловко покрывал корму, а Руслан обрабатывал пушку и носовую часть. В ближайшем леске танкисты нарубили широких веток и притянули к бочке с соляркой веревкой. При движении прутья заметают след, делая гусеничные отпечатки не такими четкими и заметными на широкой полосе открытого пространства. Отличная маскировка получилась – Соколов оценил преображение грозного танка. Сорок минут, и они не видны сверху и не оставляют следа от гусениц. Даже если и натолкнется патруль или случайная немецкая колонна на их следы, то даже не поймет, что это проехал Т-34.

Перед тем как вынырнуть из-под защиты кромки деревьев, Бабенко выжал газ, увеличил обороты до максимальных, оглядел пространство и на предельной скорости помчался через чистое поле. С каждым пройденным метром становилось спокойнее – небо чистое, нет звуков моторов, выстрелов или криков противника. Соколов, вжавшийся в нарамник до боли в висках, выдохнул. Кажется, проскочили самый опасный участок.

Сразу после последнего земляного вала танк проскочил в лес и запетлял, выбирая самый безопасный путь. Бабенко понизил передачу. Теперь снова осторожно надо выбирать дорогу, высматривая – нет ли впереди ветвистого бревна или припорошенного оврага, пройдет ли танк между деревьями? Гусеницы надо поберечь для обратной дороги, от лесной поросли они быстро вырабатывают свой ресурс.

Пару раз глушили двигатель, чтобы убедиться, что нигде не раздается немецкая речь или звуки техники. Но в зимнем лесу замерла вся жизнь, даже птицы попрятались в гнезда, спасаясь от снега, а ветер, запутавшись в толстых стволах деревьев, не колыхал тонкие ветки. От непривычной тишины передернуло даже бывалого башнера Логунова, не любил он безмолвие, когда вокруг все замирало перед боем, чтобы потом взорваться выстрелами и грохотом орудий.

– Еще 200 метров – и влево двадцать градусов, там высота небольшая, это конечная точка. Будем ждать.

Высота, обозначенная на карте отметкой у ориентира, оказалась небольшим каменистым кряжем, метров 30 протяженностью, нависающим, как огромная ладонь, над землей.

– Низковатый, а то так бы «Зверобоя» туда можно спрятать было, – сразу же придумал применение заросшей густыми кустами полупещере Руслан.

– Да ну его, еще обвалится от вибрации, – Логунов нахмурился. Выросший в лесистой местности сибиряк не доверял вот таким огромным каменным глыбам, что казались ему ненадежными.

Разговаривали они шепотом, чтобы не нарушать тишину, что, казалось, застыла вокруг на много километров. Солнце стремительно катилось за горизонт, помечая последними оранжевыми лучами стволы деревьев. Командир выдернул провод ТПУ, осторожно перекинул ноги через край люка, замер, прислушиваясь. Ни звука. Потом соскочил на землю, вполголоса предложил:

– Руслан, давай наверх с ППШ, осмотри местность, установи автомат. Я тоже пройдусь метров на 50, Логунов и Бабенко остаются в наблюдении с закрытой позиции. Логунов, займите позицию у пулемета, огонь открывать только в крайнем случае.

– Есть! – они по-прежнему разговаривали почти шепотом.

Омаев легко ступил на один выступ, перепрыгнул на следующий. Ноги, привыкшие находить опору среди скал и гребней юга, словно сами его вели. Через минуту его уже не было видно между черных прутьев кустов. Алексей сделал широкий круг, почти обойдя скалистый навес, взглянул на часы – прибыли согласно приказу. Он вернулся к танку, темная громадина молчала, не подавая признаков жизни. Зверобой слился с окружающим лесом, еще и расцветка у него была теперь подходящая – броня в черно-белых полосах. Он обошел выступ холма с противоположной стороны, взобрался, всматриваясь, где притаился Руслан. Как вдруг упал ничком от веселого свиста. Рядом качнулись кусты, показалось взволнованное лицо Омаева:

– Тоже услышали? Кто-то насвистывает мелодию.

Командир приложил палец к губам – молчи, одними глазами указал на распорки автомата – лови в прицел свистуна. Звук раздавался все ближе и ближе, кто-то шел по лесу, беззаботно насвистывая незнакомую задорную песенку. Между стволов показалась высокая фигура в немецкой шинели, последний отсвет заката прокатился по офицерским погонам.

– Немец! – прошептал Логунов, прильнувший к оптике. Рука легла на гашетку пулемета, одно нажатие – и проклятый фашист будет подстрелен, но приказ командира четкий – огонь не открывать.

Высокий, худой немецкий офицер в длиннополой шинели, высокой фуражке с кокардой подошел поближе к танку, шлепнул фамильярно рукой в кожаной перчатке по черному борту. Алексей краем глаза увидел, как заострились скулы у вспыльчивого Руслана, на спуске автомата дрогнул палец от наглого поведения офицера вермахта. Алексей легонько боднул его головой в плечо, чтобы тот не вздумал открыть стрельбу. Хотя и сам был в недоумении. Что теперь делать, немец так просто не уйдет, сейчас пригонит сюда рядовых. Придется уходить с назначенной точки, чтобы не попасть в плен. Немецкий офицер тем временем по-хозяйски обошел Т-34 вокруг, снова стукнул по борту и выкрикнул на чистом русском языке:

– Эй, медведь в спячке, выходите!

Руслан растерянно оглянулся на командира, что за фокус. А Соколов встал во весь рост наверху, вполголоса откликнулся:

– Я здесь.

– Приветствую, господа танкисты, – немецкий офицер шутливо козырнул двумя пальцами у козырька. – Выбирайтесь из своих кустов, мне нужна ваша помощь, загрузить парочку тяжелых ящиков.

– Алексей Иванович, я не буду фашисту помогать! – снизу со злобой пробурчал Руслан. Но командир лишь строго взглянул в ответ. Недаром такая секретность у операции, значит, должны выполнять все требования вражеского офицера. К тому же говорит он на русском безо всякого акцента, даже с каким-то протяжным среднерусским оканьем.

– А вы, молодой человек, не фашисту, а Красной армии помогать будете. Ну же, мне одному не поднять, поторопитесь. – Оказалось, что тот прекрасно расслышал бурчание радиста.

Офицер углубился под выступ, откинул ленту мха, из-под нее откатил груду камней, так что открылся внутри холма тайный схрон с деревянными ящиками. Из танка показалась голова в шлемофоне, старшина Логунов тоже решился выглянуть наружу, заслышав спокойный голос Соколова. Алексей повернулся к башнеру:

– Василий Иванович, идите к нам, надо ящики вытащить и на броне закрепить.

Пока они возились с тросом, прилаживая два тяжелых груза, Омаев недовольно косился на прохлаждающегося офицера, который прогуливался от дерева к дереву и продолжал насвистывать веселый мотивчик. Поймав полный затаенной злобы взгляд чеченца, он лишь подмигнул в ответ, даже не пошевелив пальцем, чтобы помочь танкистам.

– Немецкая свинья, – Руслан не выдержал и пробурчал себе под нос.

Офицер развернулся к танку:

– Ради вашего же блага, пока вы грузите важные документы, я веду наблюдение. В пяти километрах блокпост и поселение, где засели пара сотен гренадеров, которые от скуки могут и в лес забрести. Не теряйте силы на эмоции, товарищ младший сержант, не то время и место.

Он одобрительно кивнул на крепко привязанную поклажу:

– Молодцы. Теперь башню назад, сверху привяжите брезент, так же к скобам на бортах. Хорошо, что белым измазан. Еще все знаки отличия и конфигурацию прикрыть, и лишних вопросов будет меньше.

Омаев недовольно скривился, его ужасно задевало, что им приходится слушать какого-то поганого фрица, пускай и хорошо говорящего на русском. От очередной его гримасы обер-лейтенант побледнел, лицо налилось злостью.

– Приказ старшего по званию следует выполнять неукоснительно, пункт военного устава. И я вам как майор советской разведки приказываю произвести маскировку танка в кратчайшие сроки. Опасность смертельная, отставить личные убеждения.

От озарения танкисты замерли с брезентом в руках. Разведчик, и более того, двойной агент, который вынужден жить под чужой личиной военнослужащего вермахта, чтобы добывать и передавать в штаб ценные сведения. И ему нужна их помощь – провезти под охраной бронированного танка важный груз.

Без единого слова они принялись с удвоенным старанием крепить ткань сверху башни и кормы. Удовлетворенный результатом офицер кивнул, с легкостью поднялся на борт:

– Все, трогаем, – его сапоги уже мелькнули в люке.

Внутри он оглядел притихший экипаж:

– Ну а теперь в путь, я буду давать указания. Вы сидите каждый на своем месте, огонь не открывать без моего приказа. Вы – русские пленные, а я немецкий офицер, сопровождаю вас к месту заключения. Из танка носа не показывайте, поедем через посты. Сейчас на юго-запад по лесу, около 10 километров.

Алексей увидел, как беззаботная улыбка снова появилась на худом лице военного вермахта. Только радостный офицер взвел курок на «вальтере», а в глазах у него при этом не было и тени улыбки. Двигатель заурчал, выпустил сизый дымок, и «тридцатьчетверка» мягко тронулась. С независимым видом их новый спутник замер на месте командира, а Алексей пристроился там, где обычно находился Бочкин, недалеко от снарядов и казенника орудия. Сквозь гул работающего мотора их таинственный спутник рассмеялся:

– Да не смотрите волками такими, свой я, русский. Смерш, слыхали о таком? Немцы совсем оборзели, тащат на советскую территорию диверсантов и разведчиков – парашютистов. Вот и приходится хитрее их быть, чтобы не выискивать иголку в стоге сена, а прямо в штабе немецком все данные по вражеской агентуре собирать.

Танкисты притихли в шоке от того, что наш русский офицер контрразведки, двойной агент, собирает сведения прямо под носом у врага. Теперь Омаев посматривал на спутника с уважением, это какие ему стальные нервы надо иметь, чтобы каждый день действовать в тылу врага. У мужчины тем временем залегла жесткая складка на лбу:

– Там в одном из ящиков списки дезертиров и местных, кто в немецкие гауляйтеры переметнулся, полицаями прислуживают. Со всех деревень и поселков собирали три месяца, чтобы ни один гад не ушел, когда Красная армия вытурит немчуру. Хуже нету их. Среди немцев тоже много кто Гитлера ненавидит и хочет, чтобы война закончилась. А эти… тьфу… падальщики, за кусок хлеба сапоги эсэсовцам лижут, своих же земляков расстреливают, – огляделся на танкистов, что замерли в молчании, и вдруг снова заулыбался. В этот раз улыбка была искренней, чуть виноватой. – Устал я язык за зубами держать, каждый шаг, слово контролировать. Хоть со своими фрицев поганых покостерить от души.

От его примирительного тона у Соколова словно камень с плеч упал. До этого лейтенант про себя мучился в сомнениях, а все ли правильно понял и действительно взял на борт танка разведчика.

– А как вы так терпите? – воскликнул простодушно Руслан. – Я бы не смог и минуты на немецкие рожи смотреть, голыми руками бы душил!

– Эх, сержант, когда от тебя жизни человеческие зависят, нет ничего невозможного, – разведчик снял фуражку с кокардой-орлом. Под ней показалась полностью седая голова.

Броня танка вдруг загудела от ударов, в левый борт со звоном ударились пули.

– Обстрел! Орудие к бою! – взвился на своем месте Соколов и приник к визиру.

Но спутник его резко оборвал, остановив привычные действия экипажа.

– Отставить! Никакой стрельбы! Вы в немецком тылу! Здесь кругом военные соединения вермахта! – Разведчик приподнялся со своего места, вслушиваясь в звуки снаружи. Омаев, что уже искал прицелом, откуда летят пули, и Соколов, который ухватился за тяжелый снаряд, послушно подчинились.

Военный уверенно распахнул люк, вытянул сначала на руке свою фуражку, а потом выкрикнул на немецком:

– Эй, какого черта, это офицер Веллер. Я сопровождаю пленных танкистов, прекратить стрельбу.

И по его приказу автомат затих. Веллер уже целиком вылез из люка, резко спросил:

– Так-так, ефрейтор и шутце, что вы тут устроили за цирк с выстрелами?

– Мы увидели незнакомый танк, герр офицер, и открыли стрельбу! – Молодой белесый парень с автоматом на груди шагнул вперед.

– Ты держишь меня за идиота? Я понимаю, почему вы устроили пальбу из автомата по танку. Какого черта вы болтаетесь в лесу, а? На мотоцикле, с оружием! Ваш капитан в курсе? Звание и номер части!

– Простите, герр офицер, мы… – начал оправдываться рядовой.

Но ефрейтор с черной щетиной на впалых щеках прервал паренька:

– Да, герр офицер, давайте доедем до деревни и доложим нашему начальству. Доедем на вашем танке, наш мотоцикл сломался. Мы всего лишь решили пострелять птиц, а вы катаетесь на русском танке по лесу.

Узкие прорези серых глаз ефрейтора так и шарили по бортам тридцатьчетверки.

– Вам нельзя в танк, – холодно процедил Веллер. – У меня там русская девка, и я один с ней хочу развлечься. Нечего путаться под ногами.

– Помогите отбуксировать наш мотоцикл в деревню. Пускай русский водитель прицепит его к танку, – не унимался настойчивый ефрейтор из вредности или от любопытства.

В танке Соколов вслушивался в немецкую речь, почти не дыша. Язык он знал еще со школы благодаря учительнице Марте Карловне, которая сбежала из Германии из-за своих антифашистских убеждений со всей семьей. Помимо школьных уроков он все детство провел в мальчишеских играх с Максом, сыном преподавательницы, от которого нахватался не только академических знаний, но и беглого говорения практически без акцента. Танковая школа знание языка укрепила, добавив в его лексикон военные термины.

От напряжения он не выдержал и прошептал спутникам:

– Вот прицепились, просят мотоцикл взять на буксир до поста.

– Я могу отремонтировать, Алексей Иванович, у них просто от удара заклинило руль или колесо в ступице застряло, – зашептал Бабенко.

Снаружи тем временем офицер Веллер решил не ухудшать общение. Он с неохотой пообещал:

– Посмотрю, есть ли у них веревка или трос. Это же захваченный танк, я повыкинул все русское барахло, – он склонился над люком. Никто не успел ничего сказать, как мехвод уже выбрался со своего места и подтянулся поближе к люку:

– Я смогу починить.

Бабенко понимал, что их миссия на грани провала. Если случайные встречные решат поднять тревогу, что-то заподозрят, то всему экипажу несдобровать.

Веллер едва заметно кивнул головой и тут же прикрикнул на немецком:

– Эй, иди сюда, давай. Ремонт, понимаешь, ремонт! Чинить.

Бабенко неловко сполз по броне, прошагал несколько шагов к немцам. Внутри все сжималось от ужаса, руки дрожали мелко, хорошо, что от тяжести чемодана с инструментами этого не видно. Сейчас направят дуло и в один миг прошьют его очередью из автомата.

– Товарищ командир, давайте я их из ТТ пристрелю. Никто не услышит! – Руслан места себе не находил от беспокойства, что немецкие солдаты с оружием стоят в нескольких метрах от танка. Но Логунов одним взглядом приказал – тихо.

Неверными шагами пожилой мужчина шел к мотоциклу, сжимая ручку ящика, старясь не выдать свой страх косым взглядом. Но тело не слушалось. Под хохот фрицев он запнулся и чуть не упал, ноги так и норовили неловко зацепиться за сучки и корни. Возле мотоцикла механик опустился на колени у переднего колеса, ловко ощупал пальцами детали, подвигал колесо и принялся за ремонт. В два счета раскрутил гайку под кожухом, выправил заклинивший карданный шарнир на ощупь, чувствуя, как деталь садится в нужный паз, кончиками пальцев. Собрал все обратно, покрутил руль, чтобы убедиться в плавном ходе, и повернулся к наблюдающим немцам:

– Готово.

И рухнул от удара в челюсть, заливая белый снег кровью из разбитых губ. И тут же закричал от боли после второго удара, теперь тяжелым сапогом по ребрам. И еще один в живот, так что он согнулся пополам, корчась от боли. Ефрейтор со злорадством поставил сапог на голову с проседью, надавил так, что Семен Михайлович снова не удержал крик. В танке теперь уже и Логунов взвился, щелкнул курком пистолета и придвинулся к смотровой щели, услышав крик товарища. Соколову буквально пришлось ухватить его за плечи и вдавить в сиденье:

– Не надо, тише, нельзя выдавать себя.

За мехвода вступился Веллер:

– Эй, оставьте ему глаза и руки, мне нужен водитель. Я не поведу чертову колымагу.

– Но, герр офицер, вы же видели, как он дерзко посмотрел мне в глаза, – худое лицо перекосило от ненависти, глаза налились кровью. – Эта русская свинья не смеет поднимать взгляд на настоящего арийца, он должен быть наказан. Вы же знаете законы! Его надо заставить выкопать себе могилу, а потом пристрелить.

– Когда я вернусь в деревню, то привезу этого русского тебе лично. Сможешь научить его вежливости или повесить, сам решишь. А сейчас меня ждет сельская девка и награда за русский танк, так что он мне нужен. Ну, давай его сюда.

Ефрейтор ухватил пожилого мужчину за воротник и проволок к танку, оставляя кровавый след на снегу. Перед тем как отпустить Бабенко, фашист вцепился пятерней ему в волосы, ткнул лицом в окровавленный носок своего сапога и прошипел:

– Ты языком вычистишь мне сапоги, обещаю тебе, старикашка.

В ответ Веллер захохотал:

– Отличная задумка, ефрейтор, а мне по старинке чистят сельские дети гуталином.

Дрожащий окровавленный Бабенко с трудом поднялся на борт и буквально рухнул вниз к товарищам, еле сдержав стон от боли в боку. Следом в танк опустился Веллер:

– Трогаем быстрее, ну же.

– Сейчас, – засуетился Логунов. – Я сяду за рычаги, я умею.

– Нет, нет, я смогу. Дайте только тряпку обтереть лицо, ничего не вижу, – просипел водитель. – Аккуратно надо вести, встанем, если гусеницу в лесу порвем.

Весь экипаж с уважением смотрел на избитого сержанта, что, превозмогая боль, снова уселся за рычаги. Танк тронулся, мягко пополз мимо раздосадованных ушедшей добычей фрицев.

– Простите, так было надо, – мягко проговорил Веллер.

Но Алексей не выдержал, не удержал злость, забыв об армейской дисциплине:

– Они могли его убить, они хотели его убить! А вы стояли и смотрели! И что, смотрели бы и смеялись, даже если бы этот ефрейтор расстрелял? Это… это бесчеловечно, жестоко!

– Так надо, лейтенант, запомни! Мы на войне, в тылу врага, у немцев прямо под носом, и здесь приходится лгать! Молчать, улыбаться, когда крик глотку рвет! – Разведчик и сам позволил наконец волнению выйти наружу. На лбу заблестели бисеринки пота, руки без остановки мяли кожаные перчатки. – Думаешь, Сталинград мы на одних только танках вывезли? И наш вклад там есть, лично товарищ Сталин одобрил радиоигры. И не морщи лоб, не слышал ты о таком, все строго засекречено контрразведкой. – Алексей снова удивился, как замечал этот военный со строгой выправкой каждую эмоцию на человеческих лицах, читал людей, как открытую книгу. – Мы через захваченных немецких радистов даем дезинформацию немецкому абверу, чтобы отвести авиаудары, захватить шпионов. Оборонные заводы спасли от взрыва, предотвратили покушение на командиров Красной армии. Слышал об операциях «Двина», «Патриоты», «Туман» когда-нибудь? Вот и никто не знает о них, кроме руководителей Смерша. Мы недаром так называемся. «Смерть шпионам»! Ты и не представляешь, сколько немецкая разведка к нам шпионов засылает, какие масштабные операции мы предотвратили. Не только на линии фронта идет война, но и глубоко в тылу тоже, тихая, невидимая война. Кровь твоего механика сегодня сотни тысяч мирных граждан спасла, которых немцы отравить, разбомбить, сжечь планируют. Гитлер так просто из нашей страны не уходит, каждый сантиметр старается разрушить напоследок! Но я лично все сделаю, чтобы его планы разрушить. Свою жизнь, твою, любого пожертвую, чтобы спасти миллионы людей!

Экипаж танка примолк, размышляя над словами разведчика. Только вспыльчивый Руслан в обиде не поворачивал головы на двойного агента, он смачивал водой тряпицу, подавая ее механику, у которого до сих пор шла кровь из ссадин на лице.

Оставшийся путь они проехали в молчании, только офицер давал указания, куда свернуть. Танк проворно катился по редкому лесу, где не было привычных завалов сушняка или коварных пеньков, что ломают гусеницы танкам в лесных просеках. Березы выстроились редкими островками, а под снегом лежала твердая щебенистая почва, по которой танк ловко выводил затейливые траектории при поворотах. Уже стало совсем темно, затихли все звуки, только мелкие камушки хрустели под тяжестью машины. Иногда Веллер сверял по компасу маршрут, вылезая из люка, чтобы осмотреть окрестность.

Лейтенант по карте отмечал все повороты, изгибы дороги, чтобы потом вернуться точно по проложенному маршруту. Насколько он помнил карту, они двигались за стеной из леса параллельно с двумя важными магистралями: асфальтовое полотно и железная дорога. Такие важные объекты точно патрулирует немецкий дозор. По другую сторону лесная полоса уходит в холмы с нагромождением камней, развалившегося песчаника, в понижении местности у их основания все изрезано промоинами, сменяющимися заболоченными участками. По такой территории танку не пройти. Поэтому путь, который указывал их спутник, самый верный, прямо через лесной массив, минуя линию передовых частей вермахта. Тем более что немецкий офицер предусмотрел каждую мелочь.

– Вот там ложбина, внизу небольшая река. Сдавай вправо 500 метров, там неглубокий участок с настилом из бревен, партизаны еще делали, перегонять телеги с ранеными. Танк пройдет.

Оказавшись на другом берегу после переправы по самодельному мостику, они поставили танк в густом кустарнике, замаскировав сверху срубленными ветками.

– Вы как? Зубы не выбили? – разведчик подошел к Бабенко. С сочувствием осмотрел ссадины на лице. – Раны промойте спиртом, пока мы с ребятами груз укроем в тайнике. Потом я вам перевязку тугую сделаю, найдите ткань плотную, метра полтора, можно от брезента оторвать кусок. Необходимо ребра стянуть, если перелом был.

– Спасибо. – Старшина поднял глаза на разведчика из-под залитых кровью бровей. – Я не обижаюсь, товарищ офицер, не могли вы по-другому поступить.

Тот кивнул благодарно в ответ, ухватился за связанную бечевку на скобах:

– Двое со мной, берите лопату. Клад будем прятать. Один на наблюдении.

После того как ящики были зарыты и заложены сверху грудой камней, разведчик занялся рацией. Крутил ручки настроек в поисках нужной волны, пока Омаев рядом изнывал от любопытства.

– Я – Гром, повторяю, я – Гром. Высота Лебяжья на подготовке, орден готов.

И еще с десяток странных сообщений, смысл которых радист совсем не понял. Набор слов какой-то, пускай даже сразу и кажется обычным посланием.

Руслан с интересом вслушивался в сообщение; когда Веллер закончил, не утерпел и спросил:

– А как же немцы? Вы ведь в открытый эфир текст передали, перехватят же сообщение.

– И что они узнают? – ухмыльнулся разведчик. – Вот ты хоть что-нибудь понял?

– Я же не из абвера, они знают, как расшифровать.

– Знают, только не все. Три сообщения в эфире, и только наши понимают, которое правдивое. А немцы сейчас бросятся свои позиции обыскивать, потому что получили дезу.

– В правдивом сообщении кодовое слово? – вспыхнула у парня догадка.

– Соображаешь! Головастый ты, сержант, смелый, еще и радист. Может, к нам в разведку? Такие кадры нужны. Только пыл придется поумерить, сам видишь, какую выдержку надо иметь.

– Спасибо, мне и в танке хорошо, я к ребятам привык. Мы с ними как одна семья, – смутился от похвалы Руслан.

Перед тем как попрощаться, Веллер забрал у Соколова и поджег инструкцию с шифром. Страницы занялись пламенем на резком зимнем ветру, с треском скручиваясь в черные свитки. Танкисты замерли вокруг, ожидая следующего приказа, кроме Бабенко, который после перевязки старался не вставать со своего места у рычагов.

– Ну что, товарищи танкисты, – офицер Веллер окинул взглядом своих спутников. – Приказ выполнен, командованию я доложил о доставке ценного груза, будем прощаться, – он кивнул Руслану первому. – Теперь можешь от души мне влепить. Только нос не сломай.

– Я, зачем, я не могу… – парень с удивлением отступил назад.

– Так надо, придется вам мне лицо разукрасить и личное оружие забрать. В лесу нас видели немцы, так что действуем по легенде номер 2. Пленные танкисты напали на офицера вермахта, разоружили и сбежали. Придется нападать, товарищи.

Соколов так и застыл от неожиданности. Одно дело ненавидеть и наносить удары настоящему фашисту, который убивает твоих товарищей, издевается над мирным населением, а совсем другое – ударить разведчика, героя тихой войны. Пусть даже и для маскировки. Логунов, увидев, что командир и радист оробели от приказа офицера, вышел вперед, приметился чуть повыше скулы:

– Давайте я. – Он представил на месте офицера того ефрейтора, что обещал заставить Бабенко вычистить его сапоги языком. И с размаху залепил кулаком, так что из разбитой брови сразу же хлынул красный ручеек. Мужчина качнулся от удара, но на ногах удержался. Он скрипнул зубами, сдерживая крик, только просипел:

– Руки свяжите теперь сзади.

Прочная веревка в несколько витков стянула рукава формы.

– Все, давайте, – он с трудом выпрямился, качаясь от боли. Все лицо было залито кровью. Танкисты спешно начали подниматься в свою машину. Напоследок Алексей оглянулся на высокую фигуру в длиннополой шинели. Веллер сделал несколько шагов, споткнулся, неловко рухнув обратно на колени. Поймав сочувствующий взгляд лейтенанта, контрразведчик мотнул головой:

– Дойду, здесь пару километров вдоль реки до поста. Быстрее. Как дойду, немцы на вас охоту откроют, будут лес прочесывать. У вас три часа, чтобы до нейтралки добраться. Ходу!

Глаза сквозь кровавую пелену внимательно наблюдали за «тридцатьчетверкой», пока черная корма и сизый дымок не скрылись за деревьями.

Глава 5

На малых оборотах танк шел по лесу, замедляясь каждый раз, когда тьма впереди сгущалась и командиру казалось, что они сбились с маршрута. Соколов сидел на башне, так что ноги свешивались внутрь танка. Глаза слезились от усталости и безостановочного глядения в темноту. От резкого металлического скрипа Соколов подскочил не башне – неужели налетели на что-то? Без фар приходится идти на ощупь, чувствуя дорогу по вибрациям, работе двигателя, звукам под днищем. Но машина и дальше упрямо продолжала движение вперед.

Алексей пробежал пятном фонарика, обернутым в портянку, пространство перед носом Т-34, чтобы убедиться, что путь верен и впереди нет препятствий. Он карандашом еще во время движения к тайнику отметил маршрут до метра, с градусами поворота и метрами чистых проходов. На обратной дороге свет фар или фонари экипаж включать побоялся, идут параллельно железке, а в темноте даже слабый луч света может встревожить патрули. Да и, по его расчетам, двойной агент, контрразведчик, офицер Веллер уже должен был добраться до расположения немцев и рассказать о сбежавших русских на танке. А значит, времени отсиживаться в укрытии и ждать рассвета нет. Только ночью они и могут безопасно пересечь лесной массив, главное, не сбиться с проложенного маршрута.

Поднявшись в люке, Соколов захватил с еловой лапы два комка свежего снега, прижал к пылающим глазам. Стало легче наблюдать по сторонам, надеясь больше на слух, чем на зрение, в глухой безоблачной ночи. Пока было тихо и спокойно, танк с ровным гудением шел по редколесью. Гусеницы послушно спускали многотонную махину в углубления оврагов, то вытягивали наверх по склонам. По его расчетам, через километр будет каменная нависшая гряда, на которой они встретились с разведчиком.

И тут же в шлемофоне прозвучал напряженный голос Логунова:

– Танк слева! Сема, короткая.

«Семерка» замерла. Повернулась командирская башня, и Соколов сам теперь увидел вдалеке свет фонаря и очертания немецкого танка, судя по размеру орудия, скорее всего, «тигр». Алексей лихорадочно рассчитывал метры: больше полукилометра расстояния, наша пушка его не возьмет, а вот Pz.Kpfw. «Tiger I» пробивает броню Т-34 с дистанции чуть больше 1000 метров. Его соратники ждали приказа в напряженной тишине. Уезжать как можно быстрее? Вступить в бой?

Соколов вдруг понял, что вокруг гробовая тишина, которая давит даже через толщу шлемофона. Пушка «тигра» не движется, нет металлического лязга открываемого люка или урчания двигателя, лишь тихонько вибрирует застывшая «тридцатьчетверка».

– Бабенко, сдавай назад, за скалу, и там глуши двигатель.

Еще несколько минут в давящем затишье понадобились ему для размышления. Соколов всматривался в темноту, почему никакой реакции на их танк. Если это засада, то они уже на нее напоролись. Но никто не стреляет и не атакует их. Остается еще один вариант, что немцы просто не заметили их, приняв звук двигателя за шум поезда на железке неподалеку. Придется пойти на риск и проверить разведкой, чего ожидать от черного «тигра».

– Руслан, – Соколов отключил провод переговорного устройства, стянул шлем, – пойдешь со мной. Бабенко, на холостых оборотах держите двигатель, Логунов – замещаете командира.

Две черные фигуры отделились от угрюмого каменного гребня и кроткими перебежками от дерева к дереву стали все ближе подходить к черной махине с дулом. Сто метров бегом и за дерево, еще сто метров и упасть в хлесткие прутья кустов. Вот машина уже совсем близко. На стволе отбрасывал яркое пятно фонарь Рертриха, а на снегу, привалившись к «шахматным» каткам, дремал часовой, голова у парня свесилась на грудь, а руки повисли на автомате.

– Еще танки, вот там, целый взвод, не меньше десяти, – прошептал глазастый Омаев и указал пальцем на виднеющиеся метрах в 300 силуэты бронированных машин. – Спят все.

– А это командирский танк, смотри, какой большой крест, и голова мертвая нарисована, – под электрическим светом Соколов явно рассмотрел черный рисунок черепа «тотенкопф», символа СС.

– И что будем делать, товарищ командир? – Руслану не терпелось открыть огонь по спящим фашистам, до сих пор горела внутри обида за избитого мехвода.

– Если часовой проснется, то засечет нас. Предлагаю обезглавить взвод, без командира они не будут знать, что делать. Надо снять охрану, а потом вырубить офицера. У них боевое отделение для командира прямо посередине, а значит, что он лежит ровно под люком. Резко оглушить, чтобы ни назад к орудию не смогли танкисты дернуться, ни в моторное – завести машину или подать сигнал. Снимай часового, только без шума, а я к люку.

Омаев кивнул в знак согласия, нашарил сбоку сук потяжелее и метнул его прямо в слепящий луч фонаря. Звякнуло стекло, и яркий свет погас. Командир и пулеметчик замерли, прислушиваясь, не проснулся ли охранник от резких звуков. Но парень крепко спал, лишь тяжело вздохнул и еще сильнее растекся по левому катку. Руслан ползком подобрался поближе и с размаху опустил приклад автомата на висок спящего солдата, потом выхватил с пояса кинжал, который достался от деда, и отточенным движением провел острым лезвием по шее. От удара немец беззвучно опустился вниз, заливая снежный покров черным потоком крови.

В башне танка Алексей осторожно приоткрыл люк так, чтобы не потревожить сон офицера внизу. Пригасил тусклый свет подвешенного к стене фонарика. Человек в глубине сонно приподнялся из-под шинели и пробормотал:

– Это ты, Майер? Что ты возишься?

– Это я, герр офицер, – ответил на немецком Соколов. Уткнул дуло пистолета прямо в грудь мужчине, чтобы шинель приглушила грохот выстрела, и выстрелил в упор. Немецкий офицер дернулся и тут же покорно затих, лишь шинель начала темнеть, напитываясь кровью.

– Эй, Майер, ты опять прибежал за шнапсом, – раздался шепот из передней части, где располагались места для механика и радиста. – Майору пожаловаться на тебя, чертов пьяница? Что ты там уронил?

– У тебя есть шнапс? – ответил Соколов, ориентируясь в темноте на звук голоса.

Протянутый в руке пистолет ТТ уткнулся прямо в лицо немцу и выстрелом разнес голову. Больше в танке никого не было. Алексей снова щелкнул рычажком фонарика, в слабом свете стало видно, что на кресле водителя лежал ничком танкист. Голова была залита кровью от выстрела. Соколов, стараясь не смотреть на убитых, изучил пространство вокруг, задержал взгляд на офицерской сумке, туго набитой документами. Он спрятал ее за пазуху, вытянул маузер из-под головы убитого офицера и взобрался обратно. Омаев ждал командира внизу, с автоматом в руках всматриваясь в сторону спящих грозных немецких машин.

– Все тихо, можем возвращаться?

– Да.

Только внутри родного «Зверобоя» чеченец дал волю волнению.

– Вот это немцы утром утрутся! Это им за Семена Михайловича! Я бы вообще потихоньку весь взвод перестрелял.

– Это слишком рискованно, и шуму наделаем. До границы еще минут сорок, не успеем уйти. Поэтому, младший сержант Омаев, оставить стрельбу, – нахмурился командир. – Нам поставили условие – выполнить задачу, не вступая в бой с противником. Открывать огонь только в крайних случаях. Заводите, Бабенко, только трогайтесь не сразу. Логунов, давайте в люк, сначала убедитесь, что немцы не подняли тревогу после нашего нападения. Идем два километра по прямой, десять градусов на восток.

Механик защелкал кнопками, проверил давление. Наверху застучали сапоги Василия:

– Тихо, трогай, Сема, на малых.

Бабенко передвинул рычаг на низшую передачу и плавно отпустил сцепление, другой ногой газуя. Машина ровно тронулась в обход огромной каменной гряды.

– Стойте, короткая! – крик командира в шлемофонах остановил движение набирающего скорость танка.

Соколов под тусклым лучом фонарика снова и снова прочитывал строки бумаг из сумки немецкого офицера. Парень в замешательстве протянул бумаги своим товарищам:

– Это приказ о воздушной бомбардировке. Танковый взвод сопровождает боеприпасы для самолетов на замаскированном аэродроме. Готовится массовая воздушная атака на оккупированные населенные пункты близь Гомеля, откуда немцы уводят свои силы, чтобы оставить Красной армии руины вместо вокзалов, дорог, заводов. Сюда прислали почти тридцать самолетов, они полетят по разработанным маршрутам с точными координатами для авиаснарядов. Мы не можем просто уехать, мы должны помешать плану вермахта! Там Оля, вот список объектов авианалета, и там есть ее город! Я должен спасти ее!

Члены экипажа переглянулись, зная о том, что в лесах вокруг Гомеля среди партизан у командира осталась любимая девушка.

– Давайте сообщим срочно о предстоящей операции по связи, – предложил Бабенко.

– Но как штаб сможет эвакуировать жителей с территории, занятой немцами, или оповестить мирное население? – возразил ему Логунов.

– Но что тогда? Что нам делать, как спасти людей? Это же тысячи, сотни тысяч детей, женщин, стариков! – Руслан почти выкрикнул последние слова, парня трясло от страшной новости. За всю войну он так и не смог привыкнуть к смертям мирного населения, когда в разгромленных фашистами городах встречали они горы трупов.

– Я думаю, что против взвода танков мы можем не выстоять, тем более «тигров», у которых пушки мощнее. Да и смысла нет, боеприпасы стоят на перегоне железной дороги в километре отсюда. Даже если уничтожим этот взвод, груз все равно довезут под охраной другого отделения с автоматчиками, – командир внимательно рассматривал карту с надписями на немецком. – Передавать сообщение по связи опасно, немцы могут перехватить его и всю операцию перенести. Да и квадрат с замаскированным аэродромом в 50 километрах в глубину немецких позиций. Чтобы туда прорваться, нашим придется перебросить соединения пехоты и танков. Сейчас идет наступление между реками Сож и Днепр, там Красная армия заняла уже 150 населенных пунктов. Это северо-западнее Гомеля, нашим понадобится пара дней, чтобы передислоцировать войска на 100 километров к новому опорному пункту и начать наступление.

– И что остается, самолеты? Не можем уничтожить врага, значит, надо нанести удар по его технике, – предложил механик.

Мысль Семена Михайловича вдохновила всех. Руслан и Василий Иванович в два голоса поддержали его:

– Надо выдвинуться к аэродрому и разгромить самолеты, новые немцы нескоро смогут доставить!

– Я карту сравнил со своей, – Соколов расправил немецкую карту на коленях и поднес поближе фонарик. – Мы сейчас в этом квадрате, и самый простой путь на север, по которому и шла колонна с боеприпасами – это дорога вдоль железнодорожного полотна. Но там нас может увидеть патруль с дрезины. Если обходить по полям, то потеряем время, при этом рискуем нарваться на заминированные участки, а значит, крюк может быть просто огромным.

– Так-то бы мы по дороге до аэродрома за пару часов долетели, – вздохнул Логунов.

– Слишком опасно… У немцев здесь заканчивается вторая линия обороны. Нас разведчик провел между основными опорными пунктами через лесной массив, и то напоролись на немецких солдат. Мы вернемся тем же путем. А после останется еще один проскочить, в деревне Зеленечи. Потом к авиаплощадке дорога сворачивает в тыл первой линии, неподалеку от поселка Меловое. Чтобы обойти подальше от постов по лесу этот квадрат, необходимо крюк в 30 километров завернуть.

– Если тыл, то не должно быть больших частей артиллерии или бронетанковых, вблизи штаба танковые побоища фашисты не будут устраивать. – Логунов рассматривал отметку села на карте. – Там у немцев, скорее всего, опорный пункт со стандартным вооружением. Стрелки, пулеметы, минометы легкие. Остается только проскочить опорный пункт в Зеленичах.

Бабенко откашлялся и предложил:

– От реки, где мы разведчика оставили, я видел, что молодняк по опушке идет. Не торопясь можно гусеницами пройти без фар пару часов до рассвета. А потом ждать снова ночи, пересечь дорогу, чтобы дальше пробираться уже в обход немецкой дислокации.

– Долго, сутки уйдут. К рассвету обнаружат мертвого офицера в танке и пропажу документов. В опорном пункте мотоциклетчики, которые Бабенко избили, говорили, стоит целый гарнизон. Значит, есть связь. После пропажи документов фельдполиция выведет в массив все силы. Нас искать начнут везде, где только можно.

От отчаяния Алексей прикусил губу до крови. Изнутри разрывало стремление оставить экипаж, чтобы не подвергать смертельной опасности, и броситься спасать любимую. Но он понимал, что один даже, скорее всего, и до аэродрома не доберется. Да и вместе с родным экипажем за короткое время не остановить жестокий замысел фашистов. Слишком мало сил, четыре человека и один Т-34 против армии вермахта.

– А давайте танк немецкий украдем! – вставил свое предложение Омаев.

– Зачем? Для чего еще шумиху разводить? – изумился Василий Иванович. Опытный командир отделения не был любителем авантюр, всегда измеряя каждый шаг армейской дисциплиной.

– Хорошая идея, Руслан, – неожиданно поддержал его Алексей. Он и сам уже думал о том, что им нужна маскировка, чтобы двигаться в тыловом расположении противника без препятствий. – Заведем «тигра», я сяду на управление, в «семерке» останутся Логунов и Бабенко. Замажем на Т-34 белилами звезду и другие отличительные знаки, накинутый брезент замаскирует все до гусениц. Сможем передвигаться по дороге двумя машинами, при опасности уходя в лесок. Фашисты не засекут, что это советский танк рядом с немцем. До рассвета успеем проскочить блокпост, не скрываясь, прямо по шоссе. А днем дальше пойдем под защитой леса. Да и немцы тревогу сразу не поднимут, когда обнаружат, что командирский танк пропал. Трупов нет, танковый взвод в безопасности за линей фронта. Решат, что герр офицер загулял, уехал в соседнюю деревню за шнапсом, – в воодушевлении Соколов провел линию пальцем по карте.

Вдоль синей полосы пестрели точки множества маленьких поселений, а вокруг наверняка есть десятки лесных и проселочных дорог, которые не отмечены на большой карте. Коммуникации между селами и деревнями, по которым можно пройти днем, не опасаясь нарваться на патруль. Все силы немцев оттянуты на линию фронта, где идут сейчас страшные бои за каждый километр. А на удаленных магистралях и второстепенных дорогах сейчас только обозы с раненой или разбитой техникой. Вермахт больше не размещает в каждой деревне гарнизоны, силы отступающей на запад армии Гитлера иссякают, поэтому группа из двух танков пройдет незамеченной до Мелового. Даже малым ходом они будут у речной долины, а там останется найти переправу через реку. Мост охраняется, но должна же быть переправа, и не одна. На берегах россыпь поселений, значит, есть и сообщение между ними. На северной стороне речной балки в трех километрах от поселка вражеский аэродром. За оставшуюся половину дня они найдут мост или мелководье, а ночью, когда все затихнет, разнесут все самолеты из двух орудий.

– А выбираться как обратно? Без боеприпасов, без горючего, в самом центре немецкого тыла? – Василий Иванович задал вопрос, который мучил всех. – Добраться половина дела, надо же еще и дорогу обратно продумать.

– Товарищи… – Соколов остановился, уж слишком официально получается. – Друзья, я понимаю, что нарушаю устав, нарушаю дисциплину и, может быть, попаду под трибунал за свое решение самостоятельно уничтожить вражеские самолеты. Но у меня нет выбора, я не могу допустить немецкий авиаудар по мирным поселкам. Тем более туда, где живет моя любимая. Это мое решение не как командира Красной армии, а личное, как человека. Я готов погибнуть, не вернуться, лишь бы разрушить планы командования вермахта. Если вы откажетесь участвовать в операции, то пойму, у каждого из вас близкие и родные. Я от своего решения не отступлю, поеду даже один.

– Так и мы по людским законам живем, Алексей Иванович, поэтому с вами. Не смогу дальше жить спокойно, зная, что тысячи людей не спас. – Бас Логунова был спокойным и теплым.

Руслан в запале только воскликнул:

– Я с вами тоже! Я готов жизнь отдать!

Семен Михайлович тактично ответил:

– Согласен, только с одним предложением. Я сяду за управление немецким панцервагеном, все-таки опыт механика и инженера у меня побольше. А Василий Иванович сможет вести нашу «тридцатьчетверку».

– Добро, – согласился старшина.

Алексей, обрадованный поддержкой боевых товарищей, хлопнул по офицерской сумке ладонью:

– После атаки на аэродром на двух танках вернемся назад тем же маршрутом. А сейчас выдвигаемся к стоянке танкового взвода «тигров». Логунов с Бабенко, уводите «семерку» к дороге в обход расположения немецких танков, остановитесь в 300 метрах от шоссе среди деревьев. А мы пока пешком с Русланом вернемся за немецким танком. Потом, Семен Михайлович, займете место водителя «тигра», а на Т-34 за водителя Логунов.

– Сделаем, – кивнул башнер, – он сдвинул Бабенко в сторону на место радиста. – Ты передохни пока, Сема, набирайся сил. Уж между деревьев до дороги проползу.

Танкисты спешились с брони вниз и направились перебежками обратно к стоянке танков. В сонной темноте ничего не изменилось, часовой все так же лежал на гусенице танка, усеянного осколками от разбитого фонаря. Они осторожно пробрались внутрь машины, где Алексей защелкал тумблерами, разбираясь в устройстве немецкого агрегата, а Руслан замер в люке командирской башни с автоматом в руках. От возбуждения слух и зрение обострились максимально, и он даже в кромешной темноте видел, как осел на люке крайнего танка задремавший часовой, что должен был охранять взвод. Как только заведется командирский танк, он проснется от звука работающего двигателя.

– Алексей Иванович, надо отвлекающий маневр провести. Давайте бензином обольем пару деревьев и подожжем, пока они тлеть будут, мы под шумок за дымом отъедем подальше.

– Действуй, Руслан, – командир сосредоточенно щелкал выключателями. – Открылись топливные краны, теперь включаем аккумулятор, вентиляторы, опускаем дроссель.

Танк тихо загудел, всосал воздух снаружи так, что из моторного отделения потянулся запах газа. Соколов установил ключ зажигания, передвинул вперед рычаг пуска и выжал сцепление. Несколько секунд нажатия на кнопку стартера, и двигатель завибрировал. Одновременно с урчанием танка раздались крики, топот сапог над люком и громкий шепот Руслана:

– Полыхает, товарищ командир, трогаем, – отдышавшись он доложил о выполнении задания. – Я плесканул из канистр на деревья, поджег. Как занялось все столбом, все немцы тут же проснулись, забегали. Часового убитого я тоже облил горючкой, чтобы следы замести. До черноты все выгорит, не сразу хватятся, что командирский «тигр» пропал.

– Часа два есть у нас, пока сообразят.

Алексей внимательно прислушивался к каждому звуку в танке. Что-то он сделал не так, все отделение уже в сизой дымке от работы двигателя. Он чуть увеличил обороты, отпустил сцепление, и танк на скорости рванул между деревьями. Лейтенант с усилием выкручивал руль, тянул рычаги, чтобы успевать маневрировать махиной. Сшибая кусты, бронированная машина прошла вокруг каменной гряды, сделала крюк и вынырнула почти на шоссе. Сделав остановку, Алексей, повернулся к Руслану:

– Давай бегом в «тридцатьчетверку», Бабенко сюда. Ты остаешься с Логуновым в паре на советском танке. Следуете за нами на максимальной скорости, не отставая. Час по шоссе, потом в лес уходим.

Омаев бросился выполнять приказ.

Лейтенант с напряжением вслушивался в тишину за толстыми бронированными стенками. Вот раздался гулкий стук по броне, и сверху спустился Бабенко неловкими угловатыми движениями из-за боли в ребрах.

– Семен Михайлович, вы как? – озабоченно Алексей протянул ему руку. – Давайте, может, я на управлении, а вы будете в командирской башне за дорогой наблюдать?

– Ох, – в темноте водитель уперся рукой в чью-то липкую от крови голову. – Алексей Иванович, не лишайте меня удовольствия сесть за управление «тигра». И, кстати, перегородку в моторный отсек советую закрыть. Чтобы вентиляторы не тянули сюда выхлопы. И туда же наших кхм… пассажиров отправить, смущают они меня, – признался виновато мехвод и занял свое место.

Соколов облегченно вздохнул. Он, конечно, командир роты и умеет вести бой, выстраивать тактику, но вот с танком лучше всего обращается Бабенко. Он сцепил зубы и принялся перетаскивать трупы офицера и водителя «тигра» в пустое пространство кормы. Танк, словно почувствовав уверенную руку мехвода, перестал дергаться и громко гудеть, заурчал ровными переборами и резво поехал вперед по гладкой дороге.

– 30 километров по прямой, гоните, чтобы до рассвета успеть проскочить мимо поста, – приказал Соколов.

Сам он натянул фуражку командира танкового взвода и высунулся в люк. Наблюдать за дорогой удобно, а если издалека заметят танк, то побоятся лишний раз останавливать и беспокоить офицерский чин.

«Тигр», оставляя за собой хвост из легкого снега, рванул по шоссе на высокой скорости, позади не отставала маневренная «тридцатьчетверка». Водитель советского танка с азартом выжимал газ, стараясь идти буквально в паре метров от черной бронированной кормы. Бабенко между тем совсем забыл о саднящих ранах на лице, резкой боли в ребрах. Испытатель с наслаждением изучал панель приборов танка, делясь на ходу своими мыслями с командиром:

– Немцы, конечно, и дряни редкостные, что напали на нашу страну. Но вот шапку я перед их техникой готов снять, умеют германские заводы делать машины, это я как инженер вам говорю. Каждую мелочь продумали. Сами посудите, Алексей Иванович, полуавтоматическая коробка передач на 12 скоростей, 12-цилиндровый двигатель, может ездить под водой несколько часов, автоматическая система пожаробезопасности. Трансмиссия впереди, можно ремонтировать в полевых условиях. И перегородочка эта между машинным и боевым отделениями не только для устранения выхлопных газов, она ведь и при попадании снаряда спасает экипаж от горения. А руль, вы обратили внимание? Руль с гидравлическим приводом, его можно поворачивать без усилий, так с управлением любой водитель грузовика справится. Эх, нам бы на завод такой образец, я бы его по винтику разобрал, чтобы изучить, как все устроено.

– И пушка, из которой можно пробить любую бронь на расстоянии в полторы тысячи метров. – В отличие от мирного Бабенко Алексей прежде всего помнил о страшной огневой мощи машины. – Немецкие инженеры разработали пушку «тигра» на основе противотанковой «ахт-ахт». Специально, чтобы уничтожать наши маневренные «тридцатьчетверки».

Соколов закусил губу снова от воспоминаний, как мощные «тигры» расстреливали практически в упор десятки советских танков батальона Савченко на дороге сутки назад.

– Да, это так ужасно, ужасно, что изобретатели тратят свои силы на создание машин для убийств. Разве для этого научные открытия совершаются, чтобы найти еще более изощренный способ убить другого человека? Мозги человеку разве для убийств других людей даны?

Бабенко замолчал, не желая расстраивать командира дальнейшими разговорами и похвалами в адрес немецкой машины. Но сам внутри никак не мог перестать радоваться плавному ходу танка. Шахматка из опорных катков хорошо перераспределяла 57 тонн массы на широченные гусеницы, а независимая торсионная подвеска гасила колебания корпуса от неровностей дороги. Вот только знал опытный механик и то, что как только остановится танк на морозе после слякотной дороги, так грязь между катками замерзнет за несколько часов и обездвижит машину. Поэтому выжимал всю мощь германской техники по асфальтовым выбоинам, пока температура воздуха не поползла вниз и землю не занесло сырым тугим снегом.

Они приближались уже к опорному пункту, из командирской башни Соколову было видно черное пятно деревеньки с тусклыми огоньками поста на въезде к домам.

– Сейчас будет самое сложное, Семен Михайлович, – на всей скорости пройти освещенный участок дороги. Если даже будут стрелять, не останавливайтесь, прямо и уходим в лес.

Но страхи их были напрасными. Дежурный рядовой при виде движущегося «тигра» навел бинокль, но, рассмотрев в диоптрии офицерскую фуражку, мелькающую в люке, сплюнул от досады: чертов майор катается по дорогам как угорелый, а простому обершутце стой на морозе. Наверняка рыщут в поисках закуски к шнапсу. А если это офицеры СС, то тем более лучше с ними не связываться, редкостные хамы.

От холода совсем не хочется шевелиться, не то что бежать навстречу танку и проверять документы. Поэтому рядовой только повыше поднял воротник овчинного полушубка, что забрал у деревенского деда. Теплая доха и валенки уютно согревали на деревянной площадке для наблюдения, так что он сладко зевнул – последний час, и смена караула. Можно будет доложить лейтенанту об отсутствии происшествий, а потом завалиться спать в казарме.

Две черные, мерно гудящие машины пролетели мимо дежурного в клубах дыма и снежной поземки, мелькнули перед глазами черными бронированными бортами и исчезли в темноте шоссе, словно тени из короткой дремы.

В обоих танках царило молчание. Ночь подходила к концу, и танкисты стремительно теряли силы, все разговоры и обсуждения затихли, пока две машины мерно отмеряли километры во вражеской зоне. Связи между машинами нет, да и опасно отвлекаться на сообщения, немцы могут запеленговать сигнал на своей территории. В режиме радиомолчания ехать было непривычно, жутко – никак не узнать о проблемах у другой машины, не предупредить об опасности.

После поста Алексей вздохнул с облегчением, еще десяток километров, и можно уходить на север, в сторону рукава реки и аэродрома. Там в лесу они устроят стоянку, избавятся от трупов, проведут разведку местности у моста. А в ночь переправятся на ту сторону, чтобы атаковать плацдарм.

Когда небо на востоке порозовело от зимнего позднего рассвета, командир приказал сворачивать с шоссе. Танки долго кружили между деревьев, выбирая укромное место. Пока не нашли небольшой овраг с пологим склоном, куда спустили машины. Сверху на остывающие танки накидали веток, чтобы техника не бросилась в глаза случайному немецкому патрулю.

– Товарищ командир, можно я с вами на разведку к мосту? – Омаев всегда вперед остальных вызывался на обследование местности. Быстрый шаг охотника, приметливые молодые глаза помогали парню рассмотреть каждую складку местности, а значит, возможность укрыться от противника во время боя. Соколов и сам понимал, что избитый Бабенко совсем выдохся, он не отпускал рычаги уже больше 12 часов и нуждается в отдыхе. И с ним лучше всего оставить бывалого командира отделения, тот и наблюдать будет за территорией вокруг, и перевязку сделает водителю. Решено, в разведку идут те, кто моложе и выносливее.

Вот, словно не было длинного напряженного перегона длиною в ночь, Омаев пружинисто вышагивал между деревьев, чутко вслушиваясь в каждый звук. В зимнем воздухе застыла тишина – ни клекота птиц, ни звука шагов, только деревья поскрипывают от холода. До переправы танкисты дошли быстро. Вернее, услышали издалека, как разносятся над рекой крики немецких офицеров и гремит техника по деревянным доскам. Им нужна была возвышенность, чтобы рассмотреть внимательно позиции противника. Но, как назло, перед мостом местность, что была раньше широкой речной поймой, возвышалась высокой земляной складкой, закрывая обзор. И никак танкисты не могли найти подходящее место на гребне – ни зарослей, ни деревьев, одна изрытая черная площадка. Потратив почти час, Соколов указал на огромную кучу из бревен и старого валежника между высоченных старых сосен:

– Давай сюда, по высоте подойдет, как раз напротив поста на мосту.

Руслан с сомнением наступил сапогом так, что сухие ветки жалобно заскрипели, защелкали под его ногой. Слишком уж хрупкой выглядит куча, ребенка еще выдержит, а вот взрослый мужчина провалится внутрь, застряв между бревнами в основании. Но Алексей уже скидывал с себя автомат, теплую одежду, даже сапоги, чтобы уменьшить вес, остался в одной гимнастерке. Всем телом распластался он по сучковатой поверхности и аккуратно, по сантиметру, пополз к вершине. Опасно прогибалась мягкая сеть из веток от его движений, везде в кожу впивались острые сучки, но лейтенант не обращал внимания на боль. Еще несколько аккуратных перемещений, и он на вершине.

В бинокль отчетливо было видно, как темные фигурки суетятся на мосту, криками подгоняя местных жителей. Те таскали бревна для настила, обтесывая топорами от сучков, а потом закатывая на козлы для распила. Укрепляют отмостки и настил, понял Соколов, чтобы пустить по мосту тяжелую технику, сейчас скромный деревенский мостик мог выдержать лишь повозку или пешехода. Тягач тросами протаскивал на новые опоры свежие бревна. Но строительство только началось, придется ждать сутки, пока укрепят деревянную переправу. Можно, конечно, поискать другой мост, только немцы неспроста здесь возятся. Значит, для танков, которые они ожидали, другого пути не нашлось. Соколов задумался, перебирая в голове мосты и переправы, что видел на карте. Не могут они столько ждать, ночью необходимо попасть на тот берег к поселку и добраться на аэродром с вражескими самолетами. Может быть, удастся неожиданно атаковать охрану и с боем прорваться к летной площадке.

Соколов закрутил настройки бинокля, чтобы пересчитать количество охраны, как что-то вдруг стукнуло его по носу, выбив из рук бинокль. Патруль засек! Обстрел! Он ухватил рукой бинокль и скатился по куче вниз.

– Бежим! Немцы! – сам торопливо провел рукой по лицу, нет ли крови. Руслан понял его с полуслова, подхватив оружие и одежду командира, нырнул ловко в ближайшие кусты. Пока Алексей натягивал обратно куртку, радист уже установил автомат на сошках и рыскал по белой хребтине вала взглядом, выискивая шинели немецких солдат. Но кроме звуков стройки с моста, вокруг по-прежнему было тихо. Они вдвоем вплотную приникли к мокрым веткам – никого вокруг.

– Может, показалось? – зашептал Омаев.

Алексей потрогал нос, до сих пор горит отметина от удара.

– Смотрите, – зоркий чеченец указал на черное пятно. – Там на куче наверху что-то лежит. Это… валенок!

На месте, где недавно лежал Соколов с биноклем, торчал из веток черный огромный валенок.

– Откуда он прилетел?

– Он сверху упал, я успел заметить, как что-то черное пролетело.

Танкисты одновременно подняли глаза наверх и в изумлении увидели, что на ветках старой сосны, словно белки, притаились две детские фигурки в куцых куртках и широких штанах. У одного из мальчишек свешивалась босая нога, с которой и свалился валенок прямо на голову командиру.

– Эй, а ну давайте вниз, – позвал мальчишек Соколов. – Мы вас видим.

– Нет, – прошептал ему в ответ высокий голос. – А вдруг вы дезертиры, контра немецкая? Мы таких знаем. Нет, не спустимся, мы тут просто так гуляем. Ничего не знаем.

– Да, – второй голосок был еще тоньше.

– Мы свои, – Омаев приподнялся над кустами. – Ну, чем хочешь докажу. Клянусь Родиной!

– Песню спой, – вдруг заявил младший. – Нашу, фронтовую. Их только настоящие красноармейцы знают.

Алексей запел вполголоса первые строчки, и его тут же подхватил Руслан:

Бьется в тесной печурке огонь

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

– Наши! – шепотом выкрикнул старший и двумя прыжками с ветки на ветку оказался на куче бурелома. За ним последовал и второй мальчик, лез он с трудом, неловко цепляясь за каждый выступ. Его друг махнул рукой:

– Чутка подождите Федьку, у него пальцы покалеченные, держаться трудно. Немцы перебили, когда пытали. Он поэтому валенок не удержал, не смог, на голову вам и свалился. Меня Гришка зовут, Волков, а он Федька Игнатенко. Мы отсюда, из Мелового, пионеры. Куча наша, сами натаскали. На куче наблюдение вели, чтобы партизанам план моста нарисовать для взрыва.

– Так партизаны недалеко? – обрадовался Алексей.

– Это год назад было, – покачал головой Гриша. – Сейчас наши ушли отсюда, к Гомелю. А вам зачем? Вы правда наши, не шпионы? Здесь такие два месяца назад с самолета прыгнули, обмануть всех хотели. Перебежчики, на немцев шпионят, просили нас к партизанам дорогу показать. А Федька мне сказал сразу, что это шпионы были, он по парашютам определил. Он башковитый у нас. Вот они ему потом все пальцы и ноги перебили обухом от топора, а Федька сбег. В форме, ну как у вас, с погонами, по-русски говорят, а сами шпионы!

– Мы не шпионы, мы свои, танкисты. – Руслан с готовностью вытащил из нагрудного кармана книжку красноармейца. – Вот, смотрите, вот, настоящая.

Хромая, второй мальчонка подошел поближе, с подозрением рассматривая каждую деталь. Он вдруг приказал:

– Наклонитесь, я вас проверю.

Руслан с недоумением опустился на корточки, Федя уткнулся ему носом в комбинезон, глубоко вдохнул и просиял:

– Солярой пахнет, наши. У немцев запах другой, бензиновый, как нафталин из мамкиного сундука пахнет. И мыло у них с другим запахом.

– Ну ты даешь, следопыт, – изумился танкист проницательности парнишки.

– Ребята, нам на тот берег надо, а мост слабый, танки не выдержит. Есть другой путь?

– На аэродром? – Федька посуровел. – Там самолетов немцы натащили, готовят что-то. Я и Гришке сказал, надо идти через лес, искать партизан или к линии фронта пробираться. Предупредить надо наших. Связной у нас был на деревне, немцы вчера его в яр отвели, расстреляли, наверное. Там всю деревню нашу немцы расстреливают, найдут у кого зерно или просто так, для страху.

– Мы приехали немецкие самолеты разгромить, но нужна дорога на аэродром. Переправа для танков или мелководье, чтобы машины прошли в обход. – Алексей с надеждой смотрел на мальчишек – вдруг подскажут другой путь. Деревянный мостик слишком слабый, если Т-34 и сможет проехать, то под «тигром» весом в полсотни тонн обрушится хрупкое перекрытие. Ждать, когда немцы укрепят сооружение, нет времени.

Федя задумался:

– А какой высоты воды не боятся танки? Если мне выше пояса?

Соколов вспомнил лекции о водных преградах из танковой школы:

– Выше, до полутора метров высоты. Это вот мне по плечо.

Федька примерился внимательным взглядом, кивнул:

– Тогда пройдете. Есть тут недалеко место, где ключ из-под земли бьет, река не замерзает. Там мне по плечо, я летом проверял. Дно щебнистое, с камнями. Оттуда по сверткам можно к аэродрому, чтобы возле Мелового не проезжать. Дорог много, от нас щебень возят во все деревни по тому берегу.

– Проведете? Давайте сейчас туда пойдем. Мы проверим, нет ли там топких мест. – Алексей старался сдержаться от преждевременной радости. Неужели нашли обходной путь и его план будет реализован!

– Конечно, – Гришка уже приплясывал от нетерпения рядом с Русланом, заглядывал ему в глаза. – А танк покажете? Вы его зарыли, да? Я видел, как шпионы эти парашюты в лесу зарывали. Мы потом раскопали и мамке моей отнесли, она с него, сказала, нам рубахи в школу пошьет, как наши немцев прогонят. Гоните быстрее уже, страсть как в школу хочется и рубаху новую.

Федька шикнул на болтливого дружка:

– А ну, Гришка, воды-то в рот набери. Наткнемся еще на старосту или полицаев, а ты тут разорался. Еще на разведчика хочешь учиться.

– Ну ты чего, Федь, кто зимой по лесу будет бегать, холодно ведь. Я вон в валенках примерз, пока на сосне прятались. А я тебе сразу сказал, что это наши. Сердцем вот почуял.

– Сердце – это орган, им нельзя чувствовать, – суровый Федор хромал, на ходу поучивая приятеля.

Омаев с Соколовым пошагали следом за мальчишками, прислушиваясь к их забавной дискуссии.

* * *

Василий Иванович возился с белилами, замазывая и второй танк для маскировки. За несколько часов он переделал гору дел. Успел прикопать трупы немецких танкистов. После чего вырыл глубокую ямку и, закидав лапником, устроил там бездымный охотничий костер, чтобы растопить снег и подогреть воду для чая. Необходимо перекусить и поспать перед атакой на аэродром, чтобы голова работала ясно. На двух танках без связи друг с другом им надо уничтожить авиацию вермахта, а еще уйти от многочисленных противников по вражеской территории. На голодный желудок, после почти 20 часов на ногах можно и ошибок наворотить, которые провалят всю задумку. Он на минутку помедлил – замазывать ли знак СС. Может, пускай останется, немцы от растерянности примут за своих.

– Семен, как думаешь, знак закрашивать или пускай будет? – заглянул он в люк немецкой машины. По его настоянию бледный, измученный болью Бабенко прилег отдохнуть, пока ребята ушли в разведку. После тяжелой дороги азарт у избитого мужчины схлынул. И ребра разнылись не на шутку, напала такая слабость, что он даже не уснул, а словно под воду провалился в короткое забвение.

Логунов наклонился над другом, прислушался к тяжелому дыханию и тронул влажный лоб ладонью. Плох Семен, мокрый до гимнастерки от лихорадки. От прикосновения водитель с трудом разлепил глаза:

– Василий, долго наших нет. Неспокойно мне, куда они запропастились? Может, сходим, разузнаем? Три часа как ушли, тут недалеко ведь мост.

– Ты лежи, лежи. Давай чай тебе принесу, надо горячего попить, Сема. Придут. Может, высматривают брод, пошли вдоль русла. Ты не суетись, на войне это самое пропащее, когда нервы шалят.

Снаружи раздались голоса, высокие, незнакомые. Бабенко со стоном приподнялся с сиденья:

– Немцы, Василий. Нашли нас…

– Заводи потихоньку, – башнер приник к смотровой щели. – А я с пулемета загоню их сейчас на дальнюю дистанцию. Придется отходить, поедем искать наших.

Бабенко с усилием начал щелкать клавишами, чтобы началась подача топлива и танк прогрелся, башнер водил прицелом, высматривая среди еловых зарослей, кто разговаривает снаружи. От увиденного он вздохнул с облегчением:

– Отставить, Бабенко, наши это с пацанятами. Местных, видать, нашли в проводники.

Семен Михайлович выдохнул, дрожь в руках сейчас же прошла. Вернулись! И не одни, а с местными ребятишками, значит, получится подойти к аэродрому. По борту танка рука выстучала знакомый условный сигнал – можно открывать тяжелый люк.

Логунов засуетился, богатырь и при этом добряк, детишек он любил и всегда норовил сунуть угощение, погладить по вихрам. Напоминали они ему Кольку, который таким же лохматым воробьем был, подростком, когда Василий начал ухаживать за его матерью.

– Так, мальчишки, располагайтесь, – он усадил маленьких гостей на скатку для мягкости, сунул ложки и поставил поближе котелок с нехитрым угощением. – Сначала обед, а потом уже расскажете о вылазке. У нас тут сухари, тушенка, чай. По скромному, по-фронтовому.

– Тушенка, – выдохнули разом мальчишки, которые за время войны и забыли о том, что такое сытная еда.

Загремели ложки, согрелись от сладкого горячего чая замерзшие разведчики. От каждого кусочка сухаря, глотка черной терпкой жидкости приходили они в себя после нескольких часов на свежем морозце и ветре с реки. Василий, пряча потаенную улыбку в усах, смотрел, как жадно дети глотают пищу, наставительно успокаивал:

– Да не торопитесь. Потихоньку, чтобы кишки не завернуло с непривычки.

Очнувшись от звериного аппетита, смышленый Федор протянул ложку:

– Вы тоже ешьте, дяденька. Вам воевать еще. А мы тут все слопали.

Глядя на товарища, Гришка со вздохом отвернулся от котелка, где соблазнительно блестел соус от остатков.

– Лопайте, – Логунов сунул по сухарю мальчишкам. – Чтобы дочиста вытерли. Мы потом еще откроем, паек только получили. А мы тут с командиром совещание проведем.

Соколов уже ждал его с немецкой картой, разложив ее на коленях, рядом пристроился Руслан. Бабенко слабо улыбнулся со своего места:

– Товарищ командир, я послушаю издалека, разрешите? Больновато двигаться.

Командир всмотрелся в бледное лицо, обметанные сухой коркой губы, но Логунов, поняв его тревогу без слов, успокоительно заявил:

– Ничего, до свадьбы заживет. Сутки продержись, Семен, а потом тебя в госпитале залатают лучше прежнего.

Тот слабо улыбнулся, откинулся назад на кресло, каждое движение отдавало пульсирующей резью.

Соколов прошелся по карте, прочертил пальцем линию вдоль реки:

– Парнишки нам путь показали, отсюда в трех километрах есть брод, вода не замерзает. Высоту преграды водной промеряли шестом, около метра. Как сядет солнце, можно будет выдвинуться к броду.

– Охрана не услышит нас? Два двигателя – не шутка, – задумался Лоугнов.

Но Омаев возразил:

– Утром от воды звуки лучше слышно. Ночью, когда испаряется влага, туман погасит гудение двигателей, а мы, наоборот, будем слышать то, что происходит на берегу.

– Я на дальномерной штриховке бинокля посчитал расстояние, – командир целый час у берега примерялся к мелководью. – Ширина реки небольшая, метров 20, за минуту будем на том берегу, охранники не услышат. Идти будем по ориентирам, которые я наметил. После того как преодолеем мелководье, возвращаемся обратно уже по другому берегу к Меловому, обходим его с северного фланга. По полю есть проезд, раньше машины с щебнем гоняли, поэтому выложилась дорожка с крошки, которая с бортов сыпалась. Через это поле заезд на аэродром. Гриша там был, говорит, колючей проволокой все оцеплено и четыре вышки по периметру с охраной. Ограду мы сомнем с двух сторон танками, с пулеметов положим охрану, а там уже откроем огонь из танковых пушек. Судя по документам, на площадке должно быть 27–30 боевых единиц. Снарядов должно хватить почти впритирку, поэтому ни одного выстрела мимо. Как стемнеет, можем выдвигаться, хорошо, что вы танки в белый замаскировали, думаю, переправу нашу и не заметят немцы, до моста больше трех километров. В поселке взвод стрелков, есть танки, вооружение мощное. Сразу после выполнения боевой задачи уходим обратно к реке и в лес. Здесь оставим трофейный танк, на одной маневренной машине легче будет найти укрытие и незамеченными пройти обратно к линии фронта.

– А как через реку пойдем, на виду ведь будем, – Логунов обдумывал каждый этап операции, прокручивал в поиске слабых мест. – И второе, предлагаю на сектора разделить сразу аэродром, чтобы с двух орудий сподручнее палить.

– Мы с вами поедем, – заявил Федор. – Канистру дайте и спичек, барак у охранников подожжем, чтобы за помощью в деревню не побегли.

– Там же собаки у них, ты чего! – в ужасе вскрикнул Гришка.

– Ничего, покусают немного да бросят. Чего грызть у тебя, одни мослы. Ты мертвым притворись, лежи и не шелохнись, понял?

Соколов хотел возразить, что это опасная затея. Тем более немецкие овчарки натренированы рвать своих жертв даже бездвижных. Но натолкнулся на суровый Федин взгляд и осекся, такими серьезными и взрослыми были глаза у мальчика. Понял, что все равно они пойдут туда, не остановить их горячее желание избавиться от фашистов, что уже несколько лет хозяйничают в деревне.

– Бабенко, что с топливом на «тигре»?

– Полный бак. На «тридцатьчетверке» осталось еще на сотню километров. Дотянем обратно на малом.

Алексей согласно кивнул, будет вам бензин и спички:

– Пойдете, когда часовых снимем. Как загорится, к танкам обратно бегите.

Напряжение после нескольких часов в разведке по лесу спало. Лейтенант почувствовал, как от тепла и еды глаза начали слипаться. Зазевали мальчишки и Руслан. Василий Иванович прикинул все по времени и приказал:

– Ребята, вы на перерыв, надо перед атакой отдохнуть. Бабенко сейчас на наблюдение. Мне часа передохнуть хватить, дальше я в караул, а вы перед ночью сил набирайтесь.

Когда Семен Михайлович с автоматом поднимался вверх к люку, внутри уже затихли все звуки разговоров, кроме мирного сопения спящих танкистов и их неожиданных помощников.

Глава 6

Николай Бочкин этим утром долго ворочался, прислушиваясь к звукам на улице: тарахтение автомобилей мотострелковой роты, окрики ротного, топот солдатских сапог. Как же он мечтал о такой вот паре дней передышки. И теперь не рад, изнывает от ощущения никчемности. Все заняты делом, готовят технику, оттачивают приемы штыковой атаки или стрельбы под руководством командира, а он замер в ожидании, когда же вернется его экипаж с секретного задания. Чтобы время шло быстрее, Николай натянул ватник и пошел по поселку, чтобы разыскать женщину, письмо которой велел передать Бабенко. Женские голоса стало слышно сразу, как только дошел он до центрального пятачка со штабом. Песни тянулись одна за другой в морозном воздухе, разносимые ледяным ноябрьским ветром по всей деревне. Коля поискал глазами, ну как же тут определить, кто из поющих прачек Нэля. Одна из женщин отпустила мокрую гимнастерку в корыто, шагнула к парню в танкистской форме:

– Здравствуйте. Вы ищете кого?

Колька взволнованно сглотнул, заволновался, совсем забыв об осторожности, ляпнул:

– Мне Нэля нужна, ей Бабенко письмо велел передать.

– Так давайте же, ну, это я Нэля.

Как же она ждала этого послания, ждала, когда появится крепкая фигура в конце улицы. Нэля заволновалась, обтерла красные распаренные руки об передник, поспешно раскрыла скромную четвертушку, вчитываясь в незнакомый почерк. Ровные квадратные буквы с мягкими закруглениями: «Уважаемая Нэля, простите, что не сказал вам это в личной беседе. Знакомство с вами изменило мою холостяцкую жизнь. Знаю, что пишу глупости, но мне важно, чтобы вы знали. Я полюбил вас с первой секунды, как услышал, а потом увидел. Из-за войны я не могу ухаживать за вами как положено, поэтому просто предлагаю свою руку и сердце. Будьте моей женой, дорогая Нэля.

С уважением, С. М. Бабенко»

Женщина подняла глаза, полные слез, на Кольку:

– А сам где он, Семен Михайлович? Засмущался?

– Нет его… пока. – Бочкин от женских слез и неожиданного вопроса окончательно растерялся. Рассказывать о секретном задании запрещено строго. Да и не знает он ничего, кроме того, что танкисты должны были вернуться сегодня утром. Но никого нет. Прачка ласково коснулась пальцами рукава ватника:

– Как вернется, ты передай, что я согласна. Так и скажи, что Нэля согласна. Передашь?

От ее ласковой улыбки, прикосновения, запаха мыла и горячей воды у Кольки что-то внутри сжалось. Женщина напомнила ему мать, когда та устраивала стирку в бане по воскресеньям, а он помогал ей, таская ушаты с водой. Нестерпимо зажгло внутри от желания рассказать ей все. Хоть с кем-то разделить давящий изнутри страх, что не вернулся экипаж «семерки» в положенное время с территории немцев, пропали его верные товарищи без вести. И женщина почуяла нутром настроение парня, заметила, как крепыш топчется на месте, не зная, куда деть глаза. А между светлых ресниц закипают горькие слезы. Но она не успела спросить ничего, резкий окрик прервал беседу.

– Ефрейтор, подойдите, – неподалеку стоял подполковник, с которым перед заданием беседовал Соколов.

Заместитель командира Любицкий еще утром получил срочную депешу по телефону и от расстройства даже пропустил ежедневное бритье. И после прочтения уснуть уже не получилось, будоражили мрачные мысли. Весь экипаж вместе с танком не вернулся из-за линии фронта в положенное время, и теперь вопросы будут к тому, кто предложил Соколова как кандидатуру для секретной операции. Подполковник маялся до рассвета без сна, размышляя, где же он допустил ошибку. Ведь лично проверил все дела на танкистов перед отправкой их в немецкий тыл. И вот надо же, со спецрейда не вернулись, отправили лишь зашифрованное послание о срочной атаке на вражеский аэродром. И штаб требовал объяснения от заместителя командира по политической части, что за самодеятельность устроили танкисты на сверхсекретном задании. Подполковник уже несколько часов терялся в догадках, но самое страшное сомнение так и грызло изнутри – что там произошло на оккупированной территории, неужели перешли советские бойцы на сторону немцев? Как мог он проглядеть их ненадежность? Ведь он за годы войны научился характер человека без слов видеть, до самого нутра его проникать. Сколько перед ним ползали на коленях, плакали, рассказывали об осечках, болезнях, чтобы оправдаться за малодушие во время атаки. И он всегда понимал, что врет боец, прикрывает душонку трусливую. В случае же с Соколовым не почувствовал политрук страха или сомнения в парне, наоборот, тот рвался на передовую, даже особо не раздумывая. Да и задание танкисты выполнили. Вот и получилось, что сначала депеша с благодарностью за выполненную боевую задачу, а потом вопросы – что за странные сообщения, почему не вернулись вовремя. И ему на эти вопросы срочно надо дать ответ, если не хочет получить выговор начальства или чего похуже.

От бессилия и неизвестности не находил Любицкий себе места, вышагивая в сдержанном гневе от одного дома к другому. Пока глаза вдруг не наткнулись на знакомое лицо. Он присмотрелся и вспомнил, это же один из членов экипажа Соколова. Только теперь отмытый, в чистой форме стоит и болтает с прачкой как ни в чем не бывало. Немедленно побеседовать с ним, вызвать на разговор. Ведь должен знать парень о том, что в голове у его соратников творится, куда они могли исчезнуть в центре территории, оккупированной немцами, где стоят посты в три круга. Любицкий резко окликнул парня, тот в спешке натянул пилотку, отдал честь:

– Товарищ подполковник, ефрейтор Бочкин прибыл по вашему приказанию!

– Идем, Бочкин, разговор с тобой будет серьезный.

* * *

После сна и еды настроение у всех улучшилось. Бабенко показывал рычаги в «тигре» мальчишкам, объясняя назначение каждого. А Логунов с Омаевым внимательно слушали Соколова с последними указаниями о ходе атаки.

– Семена Михайловича придется оставить в немецком танке, здесь управление полегче из-за гидравлики. Я с ним. Вы с Русланом в нашем танке на управлении, он за наводчика и заряжающего. Я на карте обозначил, с северного фланга заходите, квадраты для обстрела с первого по восьмой. Немец пойдет на переднем фланге до аэродрома, чтобы обмануть патруль, выиграем время, если нас обнаружат. У нас в машине Федор, у вас Гриша, чтобы помогли не сбиться с маршрута. Затем уходим обратно по тому же курсу. Если завяжется бой, то действуйте по ситуации. Связи нет между танками, поэтому вам придется полагаться только на свой боевой опыт. Если закончатся боеприпасы, то для обороны у вас еще остается пулемет и личное оружие.

После обсуждения плана танкисты принялись за сборы. Нагрели воды во всех котелках, чтобы залить в радиатор и прогнать по системам подмерзших за день танков. От долгого стояния масло и топливо стали вязкими, никак не желая работать. Но после кипятка двигатели на обеих машинах пришли в себя за несколько секунд. Танки заработали, и можно на низкой передаче заскользить вдоль опушки, прячась за высоким земляным гребнем от глаз немецких постов на мосту. Шли в темноте медленно, чтобы не напороться в рассеянном свете луны на препятствие или овраг, не включая фары. Впереди панцерваген, позади Т-34, которые стали сливаться со снегом после маскировки в белый цвет. Шли без фар, чтобы не привлекать внимание сторожевого патруля на мосту возле поселка. Соколов не опускался в люк, высматривая ориентиры на дороге, которые отметил для себя при дневном свете. Лента реки тянется слева, возле кривой ели с кругом из нескольких пней им надо свернуть на север и начать взбираться на откос холма.

Машины прошли у подошвы земляного вала, наращивая гудение двигателя, поползли вверх, к самому гребню, где они будут как на ладони. По приказу Соколова Бабенко переключал передачу все выше и выше, так что тяжелая машина взлетела на холм и сейчас же на высокой скорости скатилась вниз. Только у самой воды мехвод притормозил, напрягся внутренне, вцепился в рычаги и повел «тигра» в медленный поток. Еще днем Алексей промерял тонкими срубленными стволами глубину реки, оценил неспешные перекаты, но все равно идти по броду было рискованным решением. Он выставил две вешки у берега в качестве ориентиров, а на другой стороне реки целью выбрал разбитые мостки, где деревенские спускали летом лодки на воду. Если хоть немного размыло каменистое дно, то даже легковесная «тридцатьчетверка» засядет гусеницами и не вытащить ее без спецтехники, и тем более «тигра», который тяжелее почти в два раза. Это понимал каждый, поэтому молчали всю переправу через реку, пока оба танка с мерным гудением осторожно, по метру, ползли к другому берегу.

Руслан в Т-34 сапогами чувствовал, что переборки пропустили ледяную воду, и теперь от днища тянуло стылым холодом. Оказавшись на берегу, он выпустил воздух сквозь стиснутые зубы – добрались. Высунулся из люка командирской башни по пояс, пока короткая передышка, и поинтересовался:

– Как прошли? Воды не набрали?

В ответ раздался шепот Соколова:

– Сухо! Как по маслу прокатились.

– А у нас лягушки квакают, сейчас солью через нижний люк.

Сержант соскочил на дно, охнул от того, как прожгла студеная вода даже сквозь сапоги, рукой нащупал задвижку в плещущейся луже и рванул крышку эвакуационного люка, чтобы холодная жидкость вылилась на землю.

Соколов в ожидании замер, всматриваясь в темноту вокруг. Вот прав Бабенко, качественно немцы технику делают, что вода, что суша, все нипочем. Хорошо, что осталось совсем немного пройти, судя по карте, два с половиной километра, но каких. По левому флангу деревня, где часовые на постах могут услышать шум двигателей, а с правой, северной стороны идут поля бывшего колхоза без единого укрытия. Все же недаром говорят, что танки созданы для войны на дороге. Мощное орудие, крепкая броня толщиной в 45 миллиметров лучше всего пригодны для сражений на открытых пространствах с твердой почвой, а еще лучше на асфальте. Сколько раз он видел, как неопытный мехвод ломает машину, то отправляя ее в глинистый овраг, то ломая подвеску на большом препятствии в виде поваленного дерева.

Но сейчас все было спокойно, словно не на вражеский аэродром они направляются, а просто на коротком марше до ближайшего поселения. Танки поднялись по пологому берегу, прошли по колее до бывшего колхозного поля и свернули по указанию мальчика на щебнистую тропку, не видную под снегом. В такие минуты Алексей научился подавлять внутри волнение, чтобы не толкало на непродуманные решения. Все получится, мы уничтожим самолеты и не дадим немцам устроить бомбардировку мирных городов и сел перед отступлением, ради Оли, ради жителей нашей страны, ради тысячи жизней не остановимся ни перед какой преградой.

Федя скрюченными пальцами дернул за рукав башнера:

– Все, почти приехали, осталось 100 метров до площадки. Видите черные столбики? Это охранники на площадках таких, чтобы обзор был лучше.

Как и условились они до этого, по танковой броне запрыгали ноги в валенках. Шустрые мальчишки с канистрой из «тигра» бросились к небольшому бараку в отдалении, где отдыхала охрана. На четырех помостках, по углам небольшого аэродрома топтались часовые, задрав воротники от ледяного колючего ветра, который засыпал темное поле между ними снежной твердой крупой. Пара тусклых фонарей качались из стороны в сторону, освещая густую черноту ночи. Постовые даже головой не поводили вслед за лучом света. Что там может быть опасного в огромном заснеженном пространстве. Под брезентовыми маскировочными накидками можно было угадать, что за аппараты ждут своего часа на летном поле. Знаменитое подразделение люфтваффе всю войну являлось одной из сильных сторон армии Гитлера. Скоростные истребители «мессеры», бомбардировщики «хайнкели» и «юнкерсы», которые мало того, что наносили удары по наземным целям с крутого пикирования точно в цель, так при этом для устрашения во время сражения летчики включали сильный сигнал, похожий на страшный вой. Все члены экипажа при виде черных силуэтов с задранными вверх хвостами и распластанными в стороны крыльями почувствовали, как злость закипает внутри. Не один советский танк был уничтожен точным попаданием немецкой авиабомбы. В темноте вспыхнул огонек трофейной зажигалки, и следом за ним поползла красная полоса по деревянной стене строения.

– В обход по правому флангу пятьдесят метров, Бабенко, низкие обороты, прицелиться дайте. Ориентир на часового, – командир дал приказ к началу атаки.

«Тигр» заревел и ринулся вдоль ограждения из проволоки, сминая бронированным бортом легкие деревянные колышки. Одновременно с ним Т-34 проутюжил свою часть ограды, снес деревянную площадку вместе с постовым, остановился на несколько секунд, пока грозное почти трехметровое дуло выискивало цель. Огонь! Заполыхал брезент, от него языки пламени перекинулись на другие самолеты, скручивая и обугливая металл. Тут же взвился в другой стороне столб из пламени над бараком. Зашлись в хриплом лае собаки, охранники стреляли в темноту, силясь попасть в огромные черные тени, что неспешно катились по обеим сторонам площадки, методично расстреливая каждый самолет. Выстрел, снова выстрел! Пламя занималось все выше. Снаряд за снарядом Соколов отправлял в черные вытянутые силуэты, считая про себя: «Еще один фугасный, чтобы горело жарче, прямо в крыльевые бензобаки». От ударной волны с гудением поднялось зарево уже над десятком самолетов, освещая все вокруг. Теперь можно бить более прицельно, используя подкалиберные снаряды, чтобы продырявить носовую часть самолета с двигателем.

Выстрел «тигра»! Еще один! Теперь бьет Т-34 точно в цель. Оранжевый огненный след сменился белым, то разлетаясь дождем из осколков, отпугивая спешащих с автоматами рядовых, то втыкаясь острым металлическим цилиндром в бока самолетов. Стрелки с криком пытались противостоять, пуская в белые бронированные бока пулеметные и автоматные очереди, но Соколов не обращал внимания. Он отдавал команды Бабенко:

– Короткая! – Выстрел! И танк перемещается на следующую позицию. – 50 метров прямо!

Он успевал, пока водитель направлял танк вперед, послать снаряд в ствол, закрыть затвор и на короткой остановке выстрелить точно в цель, так чтобы разлетелись металлические части фюзеляжной гондолы самолета. На днище катались от движений танка стреляные гильзы. Некогда их собирать, как можно быстрее новый снаряд в пушку и выстрел!

Весь аэродром превратился в полыхающее поле. Столб огня бил до самого неба, белый смертельный вихрь охватил всю технику, с треском и гудением превращая мощные бомбардировщики в обугленные остовы.

И тут в небе взлетели зарницы, осветив поле так, что стало видно солдат, мечущихся по площадке, багровые головешки барака. И тут же со стороны поселка в ответ в небе прочертил цветной след сигнальной ракеты. Немцы объявили тревогу, вызвали к аэродрому подкрепление.

– Уходим! Бабенко, на север к речной балке, к переправе!

«Тигр» развернулся к полю, за ним последовала Т-34. Свою боевую задачу они выполнили, от аэродрома осталось лишь огненное озеро, которое через пару часов, когда прогорит краска и остатки топлива, превратится в смердящую могилу для вражеского люфтваффе.

– Пропусти «семерку» вперед, мы на прикрытии! – выкрикнул командир механику и взялся за ручки пулемета. Надо прикрыть их отступление, поливая выстрелами суетящихся пехотинцев вокруг стены огня. Немцы даже не пытались потушить пламя, понимая, что технику уже не спасти. Единственный смельчак с ручным пулеметом пытался преследовать танки, то падая в снег, то давая короткие очереди по броне. Соколов выругался:

– Из-за него мальчишки не могут пройти! Перегородил им дорогу к танкам. Задний ход, Бабенко, ориентир барак!

«Тигр» остановился и вдруг двинул назад, с размаху врезавшись в толпу солдат. С криками те бросились в стороны, спасаясь от тяжелых гусениц. Алексей прижался к смотровой щели в поисках мальчишек. Когда клубок яркого пламени от самолетов с оглушительным взрывом взметнулся вверх, он увидел две фигурки у черной прогорающей стены барака. Огромная собака трепала мальчишку, а второй пустой канистрой пытался отбить друга.

– Еще задний сто! Поворот на девяносто!

Танк почти вплотную подъехал к догорающему строению, развернулся длинной стороной так, что отгородил барахтающихся в снегу детей от выстрелов наступающих шутце.

– Из пулемета их кройте, не давайте подойти! Я за нашими! – выкрикнул Соколов водителю. Парень одним прыжком перевалился через люк, скатился по броне и пригнувшись бросился к маленьким проводникам. Ударом сапога он отшвырнул пса, схватил за шиворот в каждую руку по худеньком тельцу и бросился обратно к танку. Зашвырнул одного, потом второго на броню, приметился, сорвал чеку и метнул что было силы в наступающую толпу заранее приготовленную гранату. Ухнул взрыв, с криком солдаты попадали, сраженные осколками. Мальчишки по десантным скобам уже вскарабкались до люка. И машина развернулась, двинула снова вперед, объехав кучу из окровавленных человеческих тел. Внутри Соколов, не отводя глаз от прибора наблюдения, выкрикнул сквозь шум:

– Живые?

– Да, да! – отозвался тонкий голосок. – Только у Федьки бок погрызенный.

– Тряпку почище найди, перетяни ему бок, чтобы кровь не текла. Сейчас оторвемся и обработаем рану.

– Нормально я, – подал слабый голос Федор. – Сейчас аптечку Гришка найдет, у немцев в танках хорошие наборы. Перевязочные пакеты есть.

Его приятель уже рылся в черном ящике с крестом. Федя еле слышно давал ему указания, как перекрыть рваную рану бинтом. Бабенко, сцепив зубы, выжимал все обороты из «тигра». Догнать «тридцатьчетверку», уйти как можно дальше от аэродрома, куда идут еще войска из Мелового. Ему очень хотелось бросить руль, срочно осмотреть Федю, вдруг рана тяжелая, но нельзя терять ни секунды. С рыком машина неслась по полю все ближе и ближе к реке, вот уже и знакомые ориентиры: подмостки и высокий камень, возле которого начинаются мелкие перекаты для переправы. Водитель сбросил скорость и осторожно повел танк через водную преграду. Черный поток медленно поднимался все выше и выше, вот уже скрылись гусеницы, вода мягко толкается в днище и борта. Бабенко аккуратно, по миллиметру, давил на газ, словно на ощупь двигаясь по дну. Но, наконец, шум течения все ниже и ниже, двигатель загудел громче, и «тигр», словно огромное животное, выполз из реки на берег. Семен Михайлович выжал сцепление, плавно переключая передачи все выше, чтобы машина набирала скорость и поднялась по земляному откосу вверх. Дальше остается перевалиться через осыпающийся гребень и добраться в спасительную низинку, где начинались редкие деревья. Пропетляв между деревьев метров 300, он выкрикнул:

– Короткую, товарищ командир? Оторвались?

Соколов, который из люка наблюдал за противоположным берегом, а потом за удаляющимся земляным валом, спрыгнул к сиденьям:

– Да, остановка! Надо Федю осмотреть! Наших я не вижу нигде, ни следа нет на снегу… Свернули не туда, что ли?

При свете фонарика Соколов промыл мальчику рану, обработал антисептиком из танковой аптечки и туго забинтовал. Сам в это время размышлял, как же найти «тридцатьчетверку», нельзя бросать товарищей и просто уезжать к линии фронта. И что делать с мальчишками, до деревни с такой раной Федор не доберется. Паренек молчал, закрыв глаза и стиснув скрюченные пальцы в кулаки, пока танкист промывал висящие во все стороны куски мышц и кожи от сворачивающейся крови. Длинный кровоточащий след от зубов немецкой овчарки тянулся вдоль всего правого бока и переходил на бедро до самого колена.

– До первого дома в деревне отсюда далеко? – спросил Бабенко, прикидывая, сможет ли дотащить друга Гриша на себе хотя бы от моста.

– Час ходу. – Перепуганный мальчишка застыл, сминая в руках окровавленный ватник приятеля. Он в ужасе смотрел на бледное личико Федора, закрытые глаза, никак не решаясь спросить, выживет ли его верный друг.

Командир с водителем переглянулись.

– А в соседних деревнях есть знакомые или родня, кто вас потом обратно привезет или матери Фединой сообщит, что он ранен? – Соколов решил, что надо вернуться к реке, чтобы найти следы «тридцатьчетверки».

– А у него нету никого, – испуганно замотал головой Гриша. – Он один живет, всех немцы перевешали, как в село пришли. И он сам все делает по дому, сирота.

– Так, – командир принял решение. – Вы пока здесь. Нам надо танк укрыть подальше, поглубже в лесу. Есть место такое, куда немцы не суются? Покажешь. Федю до реки я донесу, а там сам. Волокуши тебе сделаем из веток, дотащишь его по снегу. Я лекарств вам дам, расскажу, как рану лечить. – Он повернулся к водителю: – Давайте к реке я схожу на разведку, Семен Михайлович, пока темно. Надо след найти «семерки», куда наши ушли.

– Сейчас вдоль реки идите по лесу, там деревьев мало, – раздался слабый Федин шепот. – По течению реки пять километров, и потом рукав от нее отходит на юго-восток. Через километр речка превращается в болото, все в кочках. Там немцы никогда не бывают, почва болотистая вся, там партизаны раньше прятались. Поехали, я покажу, там есть в молодом ельнике сухое место, можно между деревьев укрыться и ветками забросать.

– Тихо, вроде двигатель гудит. – Соколов бросился к обзорной панораме, расслышав звуки мотора. Так и есть, по их следу со стороны реки освещали себе путь яркими фарами два бронетранспортера, позади которых неторопливо перебирал гусеницами «хорниссе». Самоходная установка, в которой немцы соединили шасси от Gestatzwagen III/IV и противотанковую пушку «восемь-восемь». Орудие спрятано в открытой сверху бронированной рубке, а наружу торчит смертоносный пятиметровый ствол, из которого можно пробить даже толстую «шкуру» «тигра».

– Немцы, с «восемь-восемь» на САУ! Семен Михайлович, малые обороты, уходим как можно глубже в лесной массив, на юг! Маневрируй, за деревьями им сложно будет прицелиться.

Алексей отдал приказ, хотя сам понимал, что уйти от немцев они не смогут. После тяжеловеса «тигра» останется такой «коридор», что противник без труда нагонит их на бронетехнике. Но ему нужно хотя бы метров 500 преимущества, чтобы сообразить, в какую сторону двигаться, как выстроить контратаку.

Алексей бросился к рычагам, послал снаряд в казенник, прокрутил прицел. Выстрел! Фугас попал точно в лоб первого ханомага, остановив всю процессию. Воспользовавшись заминкой противника, мехвод выжал полный газ, нашел большой просвет между деревьями и направил машину туда. «Тигр» с ревом нырнул в проход, но скорость тут же пришлось сбросить, чаща становилась все гуще, так что танк при движении обдирал кору и гнул тонкие стволы.

– Алексей Иванович, так долго не продержимся, тут такой бурелом непроходной… – Бабенко уже вел машину, открыв люк настежь, высматривая в предрассветной серости каждую подозрительную снежную кочку, под которой мог оказаться пень или гниющее поваленное дерево.

– Поворачивай обратно плавно, иди вдоль реки, и как будет посвободнее полянка, выходим к гребню. Они в обход леса пойдут вдоль реки, параллельно с нами. Там у земляного вала площадка неширокая, но для самоходок сойдет. Надо вперед них уйти, подкараулить, вынырнуть из-за деревьев, нанести удар. И обратно в чащу. Сейчас газ, сколько сможете, а потом на малых, чтобы шум был потише. И маневрируйте за деревьями. Останавливаться не надо. У «тигра» подвеска мягкая, я смогу с такого расстояния навести прицел, – объяснял свой план Алексей, а Бабенко кивал ему в такт, орудуя рычагами передач.

Деревья редели и расступались, а и вместе с темным лесом исчезала и ночь. С каждым солнечным лучом воздух светлел, превращаясь в серую дымку.

– Короткая! – выдохнул Соколов, приподнялся в люке, прислушался и тихонько крикнул вниз: – Подкати к стволам вплотную и жди приказа, потом задним ходом.

Машину водитель остановил очень удачно: ровный ряд из берез, с которыми сливался такой же серо-белый танк, давал возможность подкараулить противника незаметно. Сейчас «тигр» уткнулся броней в стволы, так что его дуло прошло между двумя деревьями.

– Двигатели гудят. – Соколов крутил рукоятки, настраивая орудие. – Сейчас мимо пойдут, я выстрелю и сразу уходим опять в глубину. За нами они пройти не смогут через эти березки. Газку поддайте. Подымите, пускай они нас видят. Нам надо, чтобы они за нами шли как привязанные, по берегу. Но не быстро. Если наши вдоль реки идут, не надо дать немцам их нагнать.

В голове у командира рождался рискованный план, но рассказать своему единственному члену экипажа он его не успел. По левому флангу показался ханомаг с десятком автоматчиков на броне, у турели пулемета всматривался в лес немецкий стрелок. Вот он заметил торчащий ствол между черно-белых отметин берез и схватился за рукоятку, но уже было поздно. Соколов установил целик, прокрутив рукоятки наводки, так чтобы вертикальная нить перекрестия передвинулась в сторону движения бронетранспортера, и нажал на кнопку на панели наводчика. Огонь! В воздухе мелькнул перевернутый снарядом пулемет, ханомаг вздрогнул от попадания по касательной, но не остановился. САУ начала замедляться, крутить длинным стволом в поисках цели. Но водитель «тигра» уже откатил танк назад, ловко развернул тяжелый агрегат и направил вновь в глубину леса под защиту густолесья. Вслед понеслись выстрелы из «ахт-ахт». С грохотом бронебойный снаряд разнес в щепки ствол рядом с левым бортом. Бабенко со стоном выкручивал руль до упора, превозмогая боль, чтобы увести танк все дальше и дальше от выстрелов. Еще выстрел! Рикошет! В броню ударила болванка, отчего внутренности танка наполнились звоном. Он бил по ушам, разрывал голову и грудь. Гриша от страха начал кричать, но Федька влепил ему оплеуху неверной рукой:

– Сиди смирно, не мешай. Терпи!

Сам он еле сдерживал крик, до того нестерпимы были удары о борт танка. От резкой качки его худенькое тело мотало и било о перегородку моторного отсека, так что мальчишка вцепился зубами в ватник, лишь бы не отвлекать танкистов. Бабенко понимал, как тяжело переносит качку его раненый пассажир, и выжимал рычаги и педаль сцепления насколько мог плавно, хотя танк то и дело нырял с маленькие овражки и ямы, переваливаясь на разные борта из-за торчащих обломков стволов.

Руки у водителя дрожали от напряжения, по лбу лился пот. Он замедлил движение, прислушиваясь к звукам снаружи. Командир приказал:

– Обратно 500 метров, по колее нашей и снова на ту же точку огневую.

Опять и опять танк под управлением Соколова выскакивал из зарослей, стреляя по броневикам. Он нажимал на кнопку электрического спуска, и каждый снаряд попадал в цель, хоть и приходилось командиру наводить орудие на ходу, времени на остановку нет. Выстрелил и тут же ушел за крепкие стволы. Броня из деревьев истончалась, превращаясь в щепы, вдоль земляного хребта вытянулась цепочка из подбитой техники: дымящийся обугленный ханомаг с перевернутым пулеметом и его стрелком на вывернутой турели, обрывки брезента сверху пробитого борта грузовика с потеками крови солдат, куча из немецких автоматчиков, в которых Соколову удалось попасть с новой позиции – небольшой опушки. На метровую возвышенность танк неожиданно выпрыгнул прямо перед взводом пехотинцев, когда офицер криками направлял их в лесную гущу. Тяжелой технике никак не удалось пробиться через деревья, что как густой частокол прикрывали отходы русских после внезапных атак. И командир немецкого взвода принял решение отправить стрелков со связками гранат на подрыв танка. С таким рискованным противником сталкивался он впервые, привыкнув служить в тыловом подразделении, что сопровождало опасные и важные грузы. Поэтому никак не мог понять, как русские, да еще и на немецком танке, разгромили аэродром. И теперь словно играют с ним, несмотря на огромный перевес в силах. Бронетранспортеры, пехотинцы, пушки, никто не мог нанести увертливому «тигру» хоть какой-то значимый урон.

– Кто взорвет русских, тому я лично вручу крест первого класса и бутылку шнапса! – призывал он своих рядовых к подвигу. Но они успели только вооружиться связками «колотушек» – тяжелых снарядов с деревянными ручками, – как внезапно из ниоткуда вынырнуло огромное дуло, выплюнуло в их сторону оранжево-черный шар. Он с грохотом ворвался в середину строя, обжигающими осколками разрезая на части тела.

Немцы беспомощно метались, катаясь вдоль земляного вала в лихорадке. Но никак не получалось угадать, из какого квадрата появится пестрый «тигр». Но противники не уходили, оттаскивали раненых, тягачом убрали с выкатанной колеи подбитый грузовик и бронетехнику. Терпеливо ожидали, когда у русских закончатся снаряды и можно подойти к танку, не боясь погибнуть от нового выстрела. Уходить им некуда, территория вокруг во власти армии вермахта. По радиосвязи уже все линии обороны, все посты охраны на дорогах были оповещены о белом «тигре», захваченном русскими бойцами. Танк и его экипаж в ловушке, осталось лишь дождаться, когда у них иссякнет боеприпас.

Через три часа атак, сменяющихся стремительным отступлением за ряды из деревьев, Соколов крутанул перископ и увидел, как от Мелового движется черная лента из техники. Немцы вызвали подкрепление. Он оглянулся назад. Измученный многочасовым сражением Бабенко еле держался на ногах, мальчишки, свернувшись в калачики, замерли на днище машины среди пустых гильз от выстрелов. Заряды в «тигре» кончаются, он расстрелял почти все остатки боезапаса. Осталось два кумулятивных снаряда.

– Остановка, Бабенко, – отдал команду командир, наклонился поближе к водителю, почти на ухо сквозь шум двигателя предложил: – Сил не осталось больше для наступления. Надеюсь, наши смогли уйти подальше. Надо отступать, Семен Михайлович. Со стороны Мелового на марше идет еще техника, ничем, кроме личного оружия и автоматов, мы ее встретить не сможем. Предлагаю пустить «тигр» в болото и заманить туда противников.

– Как пустить? Утопить машину? – водитель даже в руль вцепился посильнее. Для него мысль о том, чтобы добровольно угробить машину, казалась кощунственной.

– Это приказ, – отрезал Алексей, который понял, что больше ничего не остается. – Сейчас вы с мальчиками покидаете танк. Встречаемся на закате у березы в окружении пней. Если не приду, то направляйтесь к соседней деревне. Там найдется убежище, а потом выходите на связь с партизанами.

– Алексей, я так не могу. Я не могу вас бросить одного и… Что вы задумали? Я готов тоже, я ведь совсем один. Лучше я погибну, у меня нет семьи. А вы молодой! Я утоплю танк! – Семен Михайлович от страшного приказа позабыл про звания и субординацию.

Командир положил ладонь ему на плечо, узкую, мальчишескую совсем.

– Это приказ, Семен Михайлович. О парнишках позаботьтесь. И нашим… скажите… что вы для меня родные, – слова от волнения застревали в горле, перехватывали дыхание. Он кивнул на люк: – Все, выходите. Пора.

Растерянный механик помог Феде подняться по ступенькам наверх, поддерживая его за ватную куртку. И все время оглядывался, не мог отвести взгляд от Алексея, понимая, что, возможно, видит командира последний раз. Соколов лишь один раз разрешил себе отвести голубые глаза от панели управления, улыбнуться Бабенко, перед тем как троица исчезла в светлом круге люка.

Алексей нажал на газ, выкрутил руль. Покружив между черными стволами, он вывел танк к крохотной опушке, где расстрелял немецкую пехоту. До сих пор в колее лежали окровавленные тела, хильфскранкентрегеры стаскивали живых в грузовичок с помощью носилок, освобождая проезд для вереницы из бронированной техники. Немцы успели подтянуть на сражение с русскими кроме САУ еще несколько видов тяжелой техники: самоходные зенитки на танковых шасси – «Flakpanzer 38», «оствинд» и два танка-истребителя «фердинанд». В башнях и открытых рубках мерзли водители тяжелых машин в ожидании, когда же можно продолжить охоту на единственного противника. Они рычали двигателями, напоминая свору псов, что в нетерпении ждет команды для охоты.

«Хорошо подготовились, чуть ли не Гитлера лично притащили сюда. Ну, теперь держитесь», – Алексей развеселился от того, как напуганы немцы. Против одного танка согнали все силы, что были в Меловом.

«Сейчас покажу вам русские горки», – пообещал он ощетинившимся преследователям. Соколов расправил плечи и выжал газ до упора. Мощный танк с ревом слетел с опушки между деревьев прямиком в бок зенитки, так что та заскользила гусеницами от тарана по склону вниз. Потом перекувыркнулась, вытряхивая на снег расчет, и завалилась на бок. Немцы застыли от удивления, а белая бронированная машина резво развернулась и покатилась размеренно дальше по узкой вершине земляного вала. Взвыли двигатели, раздались громкие приказы. Вереница самоходок с панцерягерами позади бросилась в погоню. Они делали остановки для выстрелов в белую корму, но машина петляла из стороны в сторону, двигаясь неровными дергаными движениями.

Вдруг «тигр» съехал в просвет между деревьями, крутанулся вокруг оси и медленно поехал им навстречу. Преследователи застыли от неожиданности – неужели непокорные русские решили сдаться. Но вместо белого флага Алексей нажал на кнопку. Он полосой из брезента на ходу примотал руль к рычагам, так чтобы машина еле тащилась по прямой линии, а сам навел орудие на застывшие черные силуэты. Настроил прицел, чуть повернув пушку. Теперь можно приметиться и добить преследователя. С расстояния 400 метров кумулятивный снаряд с протяжным звуком вылетел из дула и вонзился в тяжеловесного широкого «фердинанда», войдя в пространство под 6-метровым дулом, где за мощным корпусом спрятан карбюраторный двигатель. Бронированная громадина качнулась, стальная плита загнулась от высокоградусного пламени, и из пробоины повалил черный дым, застилая дорогу вокруг. Но Алексей уже не смотрел, чем занят противник, он снова держал руль танка, выворачивая махину и потихоньку выжимая газ все сильнее, чтобы разогнать тяжелую машину. Самоходки рванули вперед, оставив подбитого истребителя танков и его напарника, который беспомощно топтался на узкой колее перед преградой. Клубы черного дыма становились все гуще, из-за железных краев показались языки пламени. С криками весь экипаж прыгал на дорогу, из второго элефанта тащили огнетушитель. Но Алексей уже ничего не видел, его танк катился и катился вперед, прокладывая колею в снежном покрове. Соколов не спешил, держался средней скорости, чтобы тяжелые неповоротливые самоходки поспевали за ним. Вот земляная гряда повернула на север, стала снижаться, превращаясь в неровную площадку с редкой порослью деревьев. «Болото впереди, – обрадовался Алексей, – сейчас все закончится».

«Тигр» под его управлением замедлился, давая САУ подойти поближе. Те тоже приостановились, открыли отчаянную стрельбу, но бронированный металл не пропускал снаряды. Только от железного оглушительного звона у Соколова все поплыло перед глазами, барабанные перепонки взорвались болью. Парень почти ощупью снова установил руль в положение прямо, притянул брезентовым полотнищем к рычагам, дернул самую высокую передачу и швырнул тяжелую канистру с топливом на педаль газа. Сам бросился к люку, приподнялся ровно макушкой до края и замер с ручным пулеметом на плече. 100 метров, 50! Машина берет все больше разгон прямиком в болотные кочки. Выстрел с САУ! Снаряд грохнул в башню, так что от удара лейтенант слетел вниз спиной на дно танка. В качающемся от рваного движения отсеке Соколов цеплялся за скобы, перегородки и снова упорно полз к крышке люка.

Белый танк несся не разбирая дороги, маня своих противников. Вот он, изляпанный отметинами пуль борт, мелькает все ближе и ближе. Совсем немного осталось, чтобы его нагнать и остановить выстрелом почти в упор. Азартные водители самоходок рванули за ускорившимся танком в погоню, разгоняясь вслед за ним все сильнее по открытому пространству. И тут «тигр» остановился, резко осел, медленно, с натужным воем начав погружаться в трясину, что скрывалась под коркой изо льда и снега. Движение гусениц вздымало зеленые пузыри вокруг, танк стремительно уходил под черную воду. Водители самоходок изо всех сил ударили по педалям тормоза, но тяжелые машины, набрав скорость, уже не могли остановиться. Один за другим бронированные тяжеловесы начали стремительно вязнуть, работающие гусеницы затягивали глубже в топь. Из открытых рубок, отталкивая друг друга, бросились члены экипажа тонущих САУ.

Советский танкист к тому моменту уже воспользовался заминкой. Он вынырнул из люка, когда жидкая болотистая вода залила машину до огромного дула. Соколов пробалансировал по железному стволу, как заправский гимнаст. Прыжок – и темная фигура приземлилась на крошечном пятачке между кочек. Он воткнул сошки пулемета и открыл огонь по суетящимся зенитчикам. Давя друг друга, хватаясь за зыбкую зелень тряски, немецкие солдаты пытались вылезти из обволакивающей густоты болота. Но на каждое движение Соколов посылал очередь за очередью из пулемета, не давая фашистам поднять даже голову от серо-зеленых луж.

– Все тут останетесь, ни одного не выпущу, ни одного, – он сам не замечал, как кричит от напряжения и злости. Прицеливался и жал на гашетку закоченевшими пальцами, выкрикивал ругательства, что накопились у него за столько лет войны. Стоять до последнего фрица, он всех оставит в этом болоте. Пулеметная лента закончилась, и он выхватил свой ТТ. Прицел – выстрел, снова прицел в черную от влаги спину последнего пехотинца, которому удалось по чужим плечам добраться до твердой почвы. Алексей сцепил зубы, поймал в прицел на мушку шатающегося фрица и выпустил в него остатки обоймы.

Наконец все было кончено. На поверхности остались лишь пузыри от беспомощных взмахов рук, трясина сошлась над головами германских военных. О жарком столкновении напоминали лишь длинные стволы пушек, что торчали из огромных черных проталин. От усталости и боли Соколов почувствовал, как накатывает слабость. Руки выпустили оружие, танкист упал ничком на свой клочок земли промеж кочек, уткнулся лицом в приклад и на секунду прикрыл глаза. Сейчас он придумает, как выбраться из ледяного болота, найти своих и вернуться обратно, на территорию Красной армии. Только минуту передохнет, закроет зудящие от пороха глаза…

Глава 7

Николай изо всех сил старался не заснуть, даже на секунду. Хотя усталые веки так и тянуло вниз от давящей тишины вокруг. Нельзя сдаваться, он не отведет глаза от лица политрука, будет и дальше смотреть честно и открыто. Ему нечего скрывать, его боевые товарищи никого не предавали и не планировали оставаться в немецком тылу. Что за безумные подозрения! Но подполковник Любицкий не сводил с него глаз, пока перебирал свои бумаги в огромном чемодане. С утра, с того часа, как приказал он заряжающему «семерки» следовать за ним в штаб, не переставал политрук задавать один и тот же вопрос:

– Ты ведь знал, что твой экипаж готовит побег через линию фронта? Почему они не взяли тебя с собой? Кто придумал план побега?

А Бочкин упрямо продолжал отвечать одно и то же:

– Они не предатели Родины, они вернутся. Они выполнят задание и вернутся. Они вернутся.

После нескольких десятков таких раундов Любицкий взвился с табурета вверх, голос перешел в визг:

– Я тебя в штрафную роту отправлю, на передовую! Понял, сопляк! Говори, куда они ушли, зачем, кто организатор? Твои танкисты с секретного задания не вернулись, в штабе лежит уже доклад Смерша! Последний раз ночью выходила в эфир станция борта «007». Это статья, это военный трибунал! Расстрел тебя ждет без суда и следствия, я тебя тут жалею, хочу помочь! Давай рассказывай или встанешь к стенке!

«Они не предатели Родины, они вернутся. Они выполнят задание и вернутся». Он повторял эти слова, как молитву, про себя и вслух, чтобы все вокруг поверили – они вернутся. Молодой командир их экипажа, умудренный Семен Михайлович, взрывной друг Руслан и родной дядя Вася. Они обещали, что вернутся, поэтому он должен ждать, не сомневаясь ни минуты. И защищать их честное имя здесь перед разъяренным командиром по политической работе.

Сколько он здесь сидит? Уже несколько часов – от монотонных вопросов, закрытого пространства Николай потерял счет часам. Судя по тому, что скупое зимнее солнце уже проскользнуло по щелям между досок на окнах с востока на запад, скоро начнет темнеть. А он сидит и ждет решения какого-то штабиста! Скоро начнутся вторые сутки их отсутствия. Его товарищи в беде, они не вернулись! Он должен искать их и помочь, вытащить из плена или окружения, а не обращать внимание на наветы или препятствия. Николай Бочкин выпрямился:

– Хватит ждать, отправляйте в штрафную роту, на передовую. Ну!

– Что, созрел, упрямец? Только время мое потратил, весь день с тобой провозился, – прошипел с раздражением замполит.

Но Колька вздернул вверх упрямый широкий подбородок:

– Нет, они вернутся, мои друзья, мои боевые товарищи, мой экипаж – они не предатели!

– Чего тогда в штрафную собрался, а? За что тебе наказание-то? Какую вину искупать? – подозрительно сощурился мужчина.

– А вот какую. – Крепкий кулак парня припечатался с размаху в крючковатый нос. Он так решил в тот момент, когда последний золотистый луч погас в прорехе между деревяшками окна. Будет тянуть политрук, опять начнет вопросами сыпать, то врежет ему, чтобы расквасить уже нос на опостылевшей роже. Времени на болтовню у него нет, надо на передовую, как можно ближе к немецкой обороне. Где застряли его товарищи и, возможно, ждут его помощи. Как он проберется через заслоны вермахта, как найдет на огромной оккупированной территории экипаж из четырех человек, Бочкин не знал, но понимал точно: просто сидеть и ждать их возвращения не сможет.

По щетине подбородка потекла струйка крови. Подпол взвыл, ухватил грязное полотенце и прижал к носу. Второй рукой ухватил он Бочкина за шиворот и поволок на улицу:

– Ах ты, падла. Я же тебя сгною, первый в атаку пойдешь, урод. Без штыка, без винтовки, с голой жопой! Я тебе устрою.

Он с размаха ударил локтем в ребро ефрейтору. Но тот, хоть и скрючился от боли, лишь ухмыльнулся без единого звука. Вот слабак. Думал, что он сейчас расплачется или будет просить о прощении. Да все идет по плану, который он, Колька, и задумал. Пускай первый в атаку, отнимет автомат и форму у фрица, перейдет нейтралку и рванет на поиски своих.

Любицкий протащил покорного Николая по улице до большой избы, где расквартировали роту штрафников. Пинком открыл дверь и под крики «здравия желаем, товарищ подполковник» швырнул упрямого парня на пол. Разговоры и смешки в избе замерли, несколько десятков глаз уставились на взъерошенного Бочкина. А Любицкий в злобе рванул с треском черный погон так, что крошечный танк из латуни улетел в угол:

– За все ответишь! Кровью смоешь! – развернулся резко к остальным пехотинцам: – Принимайте пополнение! – и вышел прочь, не оглядываясь на крепкую фигуру танкиста. Бочкин с независимым видом поднялся на ноги, всмотрелся в полумрак избы, где лица пехотинцев сливались в одно черное пятно:

– Кто главный? Рядовой Бочкин прибыл. Когда в атаку, товарищ командир?

Из-за занавески на печке раздался зычный голос взводного:

– Послезавтра наступление, успеешь еще из окопа попрыгать. Сейчас давай не ори, отбой у нас. Вещи свои сюда перетащи, танкист. Завтра винтовку получишь, на вещевое довольствие встанешь, как документы твои политрук принесет и приказ.

– Есть! – бодро отозвался Бочкин и бросился в библиотеку за вещмешком. По дороге строя планы, как же в самый короткий срок попасть на границу немецкого и русского фронтов. Ведь ясно как белый день – попали его товарищи в страшную беду у немцев. Об опасности или смерти в первой же атаке он не думал, только одна мысль засела накрепко в голове – за линию фронта, спасать друзей!

* * *

Соколов открыл глаза от тоненького голоска, который его звал откуда-то из серой темноты:

– Товарищ командир, товарищ танкист.

Он резко сел, попал ладонью в ледяную жидкую трясину и содрогнулся от осознания: он посередине болота в лесах захваченной противником территории. И снова встрепенулся, неужели послышалось, что его кто-то зовет. Не может быть, это галлюцинация. Знакомый голосок снова позвал его:

– Дядя Лексей, товарищ танкист!

– Эй, я здесь. – Голос осип и ослабел от пороховых газов, а потом и от долгого сидения на сырой мшистой площадке.

– Нашелся! – заликовал Гришка. Его щуплую фигурку танкист почти не различал в вечерних потемках, лишь по тонкому голоску угадывал примерно его расположение.

– Ты один, Гриша? Где Бабенко, Семен Михайлович, с тобой? Ушли вы от немцев?

– Дядя Семен Федьку на себе несет, тот плохой совсем. Идет позади, а меня на болото послал вас поискать. Когда вы не пришли к березе, мы на болото двинули по следам от танка вдоль берега. Ух, вы там устроили, немцы до сих пор тягачами технику таскают.

– Тише, тише, не кричи. Вдруг и здесь дозор оставили.

– Неа, – уверенно заявил мальчик. – Мы в кустах сидели, смотрели. Всех раненых и фрицев с автоматами обратно в Меловой увезли.

Соколов с облегчением выдохнул, хотя бы немцы решили, что экипаж погиб вместе с затонувшим в топи «тигром». Можно не бояться, что пустят собак по следу или цепь из стрелков на прочес леса.

– Гриша, ты можешь мне помочь? Надо веток потолще да подлиннее найти и до меня докинуть.

– Я сейчас, я побегу к дяде Семе, скажу, что нашел вас. Он придумает, он башковитый, как Федька наш, – голосок зазвучал в отдалении.

Соколов замер. Минуты ожидания в непроглядной черноте посреди гигантской топи показались ему целой вечностью. Поэтому, когда зазвучал такой родной голос Бабенко, он заулыбался, хоть и не видел в густых сумерках самого водителя.

– Алексей Иванович, я здесь, – голос у его спасителя тоже звенел от радости. – Сейчас мы с Григорием сделаем для вас лестницу из веток на поверхности болота.

Бабенко осторожно положил тяжело дышащего Федора, которого нес на закорках несколько километров. Подложил ему под голову шлемофон. А сам принялся за работу: выбирал и резкими рывками отрывал ветки потолще, пока Гришка выискивал в валежнике толстые и длинные сучья. Когда кучка на берегу стала почти с рост мальчугана, Семен Михайлович объяснил ему задачу:

– Болото густое, там много плотного вещества, поэтому тебя не засосет, если распределить вес по горизонтальной поверхности. Ты будешь ползти и сооружать себе опору из палок, они тоже примут часть тяжести на себя.

– Как паук ползи и сетку себе строй, – прошептал Федор, который, лежа на корнях огромной ели, прислушивался к инструктажу.

– Верно, как паук, – порадовался такому точному сравнению Семен Михайлович. – Укладывай перед собой ветки лесенкой погуще и ползи к командиру. Медленно, без резких движений. Потом так же на берег возвращайся.

Гришка поплевал на руки, скинул тяжелые валенки и громоздкую куртку. В одних штанах и дырявой сорочке пополз мальчишка в сторону Соколова. Метр за метром он укладывал большие ветки перед собой, пока его не подхватила сильная мужская рука. Алексей от облегчения готов был расцеловать спасителя, сжал худенькие плечи и прошептал:

– Герой! Гриша, ты настоящий смельчак. Давай две минуты отдыха и обратно, а я позади тебя.

– Пушку заберем? – деловито поинтересовался мальчишка, тыкнув пальцем в пулемет. Очень ему хотелось попросить в качестве награды за смелый поступок, чтобы командир танкистов разрешил ему стрельнуть пару раз из настоящего оружия. Но тот покачал головой:

– Придется оставить, оно тяжелое, утащит меня вниз, в трясину. Никак.

Соколов сам понимал, как опасно остаться в лесной глухомани без оружия, когда кругом вражеские части. Только диски в пулеметы и патроны в ТТ закончились. Остается им воевать голыми руками. Но времени горевать по поводу потери не было, и они пустились в обратный путь. С ветки на ветку, размеренными движениями, не обращая внимания, как напитывается болотной жижей одежда, с опасным хлюпаньем уходят деревяшки под воду под руками. Тощее тело Гришки почти не давило на деревянные подпорки, а вот Алексею приходилось двигать конечностями очень выверенно. Его трясло от холода, ледяная жижа прожигала сквозь одежду до самых костей. В лесу началась сильная метель, и сверху ветер рвал влажную фуфайку, засыпая пригоршни снежной крупы за шиворот. Но приходилось вымерять свое скольжение по опасной глади, чтобы не начать погружаться в зыбучую хлюпающую вязь. Тянулись последние метры до берега, от холода он уже не чувствовал ног. Наконец Алексей ухватился за огромную сучковатую палку, протянутую Бабенко. Он спасен, он на сухой, твердой земле! Тяжело дыша, парень поднялся на ноги, обнял Семена Михайловича, смущаясь, что не в силах сдержать радости. Но тот и сам ощупывал командира, шептал, сам себе не веря:

– Не ранены, Алексей Иванович? Вы простите меня, не смог приказ выполнить. Не смог я вас бросить. Под кустом в завалах сучья отсиделись. Слышали, как там немцы палили без остановки. И не смог я уйти. Пошел искать, ну чтобы хоть похоронить по-человечески. Вот старый дурак, в мертвые записал вас. А вы живой, и не царапинки. Только промокший весь. Вот, вот, надевайте мою куртку.

Мужчина бросился снимать одежду, но Соколов остановил его.

– Не надо. Я сейчас согреюсь, подвигаюсь и согреюсь, вы фуфайку лучше Грише накиньте, он мокрый насквозь. – Парень подхватил на руки сухое тельце Федора и бодро зашагал вперед, стараясь согреться от энергичной ходьбы. – Давайте отойдем подальше от болота, пройдем хотя бы пару километров к сухой земле. Там выроем землянку, костер постараемся развести.

За ним послушно двинулся Бабенко, сутулясь от ледяных вихрей, что пронизывали до костей, по пятам шел продрогший Гришка в коконе из фуфайки.

Ветер завывал, раскачивая вершины деревьев, скидывая с черных облаков на землю снег, сухой, твердый, как мелкие камешки. Соколов понимал, что он измучен боем с фашистами. Они шли из последних сил в темноте без ориентиров, когда кругом лишь снежная стена перед глазами. С каждым шагом лейтенант понимал, что не может вывести своих спутников из леса.

Лучше сделать остановку, а не расходовать остатки сил в жуткой вьюге. Утром он сориентируется по карте, как добраться до линии фронта. По его расчетам, им понадобится для этого идти пешком через лес не меньше 5–6 дней, и нужно сначала раздобыть провиант. Сейчас самое важное – согреться, прогнать каменную стылость из ног, которых танкист почти не чувствовал. Усилием воли он заставлял себя делать шаг за шагом, хотя так хотелось лечь, нырнуть в мягкий сугроб, что на глазах росли вокруг деревьев, и отдохнуть. Но Соколов знал, что потом не открыть уже глаза и белая колыбель к утру превратится в льдистую могилу. Он нащупал в кармане трофейный складник, им можно будет обрезать ветки с деревьев и соорудить шалаш для ночевки.

– Алексей Иванович! – Он слишком далеко отошел от остальных и сейчас еле услышал сквозь завывание ветра крики Бабенко. Тот растерянно топтался у огромного поваленного ствола, вытянув вперед руку. От белого круженья видимость стала почти нулевой, в двух шагах исчезали все силуэты.

– Гриша, он пропал. Вскрикнул и теперь я его не вижу. Не могу найти. Гриша!

Ветер заглушил слабый голос сержанта, унес все слова в сторону реки. От потока колючих снежинок, бьющих со всех сторон, у них даже не получалось оглядеться вокруг. Соколов бережно передал Федю в руки Бабенко и приказал:

– От дерева ни шагу, я его поищу. Гриша! Гриша!

Ему показалось, что в ответ откуда-то снизу откликается тихий стон или писк. Соколов опустился на колени и пополз вперед на ощупь, проверяя ладонями землю, не лежит ли обессиленный мальчишка в сугробе. Шаг, еще один. И вдруг свежий слой снега под ним наклонился и поехал вниз, так что лейтенант не удержался на ногах и рухнул в темноту ямы, головой вниз. От удара о что-то крепкое в голове раздался гул, а лоб пронзила огненная боль. Соколов взмахнул руками во всю ширь, пытаясь замедлить дальнейшее падение, и вдруг замер. От знакомого запаха дизеля, ощущения бронированного металла под рукой и родных голосов.

– Логунов! Омаев! – выкрикнул он что есть сил, уже понимая, что он скатился вслед за Григорием в яму. От веса снега проломился настил из маскировочных веток, и они друг за другом съехали по аппарели в окоп, который отрыли для «тридцатьчетверки» остальные члены экипажа.

– Алексей Иванович, товарищ командир. – Крепкая рука потянула его дальше по борту в сторону тепла, где под брезентом тлели в ведре угли, обогревая временное пристанище.

– Нет, нет, наверху там Бабенко, с мальчиком. В 30 метрах, по левому флангу, у большой березы. Там метель, он не услышит, его надо забрать. Веревку давайте, я дойду с ней и дерну, когда обратно.

– Сейчас, – под сапогами Омаева загремел бронированный борт.

Из темноты раздался детский голос:

– Помогите, не вижу ничего, я ногу зашиб.

– Гриша, ползи на мой голос, ползи, слышишь? – Алексей позвал мальчика. – Не бойся, ты на танк упал. Мы в окопе, все уже позади. Сейчас согреешься, здесь ребята костер соорудили. Чувствуешь, дымом пахнет?

– А Федя, дядя Семен, как мы их найдем? – Гриша, цепляясь за выступы башни, мгновенно оказался рядом.

– Не переживай, я приведу их сейчас. Веревкой обвяжусь, и до дерева. Ты давай иди в землянку, не бойся.

Снова топот в темноте, и в руках у Алексея оказалась веревка. Он покрепче примотал ее к ремню, прошагал по борту, перепрыгнул на покатую насыпь из земли и на четвереньках поднялся наверх. Шел, вытянув руки, пока не почувствовал под ладонью жесткую ткань комбинезона. Бабенко ждал его, подставив дереву спину, стараясь защитить от ветра Федора, что висел на руках без сознания. Соколов перехватил мальчика, выкрикнул прямо в ухо механику, чтобы тот держался за ремень и шел следом. Снова проход сквозь густое снежное облако, спуск вниз и спасительный борт Т-34.

Возле тлеющих углей они поначалу от холода даже не могли говорить, жались к слабому теплу, дрожа всем телом. Хозяйственный Василий Иванович растирал Гришке ноги и руки, обмотав того в свою ватную куртку по уши. Алексей непослушными руками тоже принялся стаскивать мокрую форму до самого белья. Нырнул в теплую шинель и с ликованием ощутил, как по всему телу разбегается тепло, наполняя его жизнью. Наводчик начал растягивать по корме его мокрую одежду на просушку, рассказывая, как оказались они в лесном окопе:

– Мы от немцев оторвались быстро, я рычаг вниз не опускал, рванул к реке, а когда оглянулся, вас нет. Брод перешли, а тут со стороны моста поперли на нас мотоциклисты, противотанковое ружье притащили. Хорошо, темно было, никак они не могли по цели попасть. Мы от них вдоль реки начали уходить, Руслан из пулемета отстреливался, но они как привязанные. Не хотел я далеко уходить, надеялся, что сейчас вы на немецком танке догоните нас. Он потяжелее, помедленнее. В лес свернули, фашисты мотоциклы свои побросали и за нами. Ну мы подальше, подальше, Руслан через эвакуационный люк вылез с автоматом и ползком в обход ушел. Пока они палили мне в корму, он их с тыла обошел и в две очереди уложил всех. Как возле реки пальба такая началась, я сразу понял, что это вы от немцев уходите. Хотели на помощь назад, а лампочка загорелась, топливо на исходе. Шланг, может, порвали, когда от немцев уходили, топливо на нуле. Танк бросать устав не разрешает, я Руслана на разведку отправил, а сам начал его окапывать. Починим и заправим «тридцатьчетверку» и назад домой рванем.

Руслан перехватил рассказ:

– А я к берегу бегом, там уже бронетранспортеры прут, я обратно, слышу – стреляют. Вдоль дороги следы нашел от танка, видел, как немцы раненых собирают. Хотел по следам идти, они цепь пустили, чтобы лес прочесывать. Пришлось отсиживаться. Когда немцы ушли уже, такая метель поднялась, колею всю закрыло. Не смог я вас найти, кричал, звал.

– Чуть сам не заблудился, – заворчал Логунов. – Вот только вернулся назад, и тут грохот такой и голос ваш, товарищ командир. Ну, я от радости даже обомлел, неужели нашлись, вышли сами!

– Нашлись, – прошептал Соколов. От тепла он обмяк, вытянулся на настиле из толстых хвойных лап.

От тепла всех одолела усталость, после долгих часов на болоте и потом в метели они уже были не в силах обмениваться рассказами, как смогли уйти от немцев, выбраться из болота. Плотно прижавшись друг к другу в тесном пространстве, танкисты крепко задремали под завывание ветра наверху. Организм требовал хотя бы несколько часов покоя, пока наверху стонет метель, укрывая все следы.

Только Семен Михайлович никак не мог заснуть, с беспокойством прислушиваясь к хриплому дыханию Федора у себя над ухом. Мальчишка горел огнем, при этом руки у него никак не хотели наливаться теплом, превратившись в окоченевшие сухие ветки.

– Вы меня не тащите, бросьте, – вдруг различил он еле слышный шепот.

– Нет, завтра утром в деревню тебя доставим, лечиться будешь, – твердо заявил сержант.

– Не жилец я, – слова выходили с тяжелым свистом. – Бросьте, не надо силы тратить. Вам до Пантелеевки весь день по лесу идти, вдоль реки. Там грузовики у немцев, склад ремонтный, горючего добудете. Гришка сам до Мелового добежит, у тетки в подполе отсидится, пока немцы ищут, кто им аэродром подпалил. А меня здесь закопайте, под березой старой.

– Не брошу я тебя, понял? – Бабенко хотелось обнять его, согреть, но пострашился задеть воспаленную рану от собачьих зубов. Он прижался губами к детскому уху и зашептал горячо: – Ты не сдавайся, я тебя донесу, не сомневайся. И с собой заберу, понял? Будешь у меня жить, с невестой моей познакомишься. А война закончится, поедем ко мне домой, в Харьков, на завод посмотришь, как танки делают. И в Москву тебя свожу, будешь там учиться, на инженера. Я сразу понял, тебе учиться надо, с такой головой прямая дорога в изобретатели. Водителем-испытателем станешь или проектировщиком, да кем захочешь станешь, Федя. Вся жизнь впереди. И детство твое впереди. – Он говорил и говорил все мечты, что приходили ему в голову, чтобы поддержать желание жизни в этом смелом и серьезном мальчугане. – На карусели прокатишься, мороженого поешь. На море поедем, ты, я и Нэля. Удочки купим, будем рыбачить с тобой. Она нам будет петь вечерами, у нее голос знаешь какой, ух, внутри все дрожит. Любимую песню мою будет петь, про землянку, про нашу землянку с тобой, как сейчас. – Он опустил голову на упругие иголки, глаза слипались, язык еле двигался от усталости, но из последних сил шептал слова песни. – Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях слеза, как смола.

В темноте изуродованные прохладные пальцы погладили мокрую небритую щеку:

– Спи, дядь Сем, спи. Я согрелся, тепло так стало, будто мама печку затопила.

* * *

Алексей проснулся от ощущения пустоты сбоку. Он резко привстал, нащупал пустое место на ветках справа. Ночью под его рукой были ноги Бабенко. Лейтенант прислушался – наверху тишина, метель затихла. Он подтянулся за край кормы, прошелся по верхушке танка и выбрался из окопа. Лес, еще вчера черный, превратился в сияющий белизной сугроб, от сахарных перекатов которого отражались первые лучи солнца. Бабенко было видно издалека, как тот, прихрамывая, возвращается обратно от большой раскидистой березы, где вчера защищал от ветра свою драгоценную ношу.

– Семен Михайлович, что случилось? На вас лица нет! А где Федя?

– Там, под березой, – водитель скупо махнул ладонью в сторону маленькой дощечки, прибитой к стволу, где химическим карандашом было выведено лишь имя и дата «Федор, герой войны с фашистами, погиб 1 декабря 1943 года». – Он попросил там его похоронить. Не стало его этой ночью, я утром проснулся, а он холодный уже. Охранять будет танк наш, пока мы за горючим пойдем. Вдоль реки надо идти по лесу, километров двадцать до деревни Пантелеевка. Мне вчера Федя сказал, там есть гараж и техника, сможем добыть топливо и запчасти, чтобы вернуться назад. Надо выдвигаться, темнеет рано, с пути чтобы не сбиться.

– Хорошо, поднимаю всех и вперед, – согласился с его планом Соколов.

Им предстояло прошагать больше 20 километров по рыхлому снегу засветло, пока видны ориентиры. После того как танкисты приготовились к долгому маршу через пересеченную местность, замаскировали Т-34 настилом из веток и брезента, засыпав сверху снегом, командир подозвал к себе Гришу. Сунул руку в вещмешок и вытянул оттуда серебристую медаль «За боевые заслуги» на серой ленте:

– Представляю тебя к награде за наше спасение. Как закончится война, надевай и гордись.

Гришка радостно прижал награду к замызганной куртке, а потом с трепетом засунул за пазуху. И от волнительных ощущений обхватил танкиста за талию, уткнулся в промасленную куртку:

– Вырасту, танкистом стану, как ты! Командиром! Приеду к тебе на танке!

– Приезжай, – Соколов на прощание огладил тонкое плечико. – Я буду очень тебя ждать. А сейчас беги до Мелового и молчи, никому не рассказывай, что нас встречал.

Григорий закивал, насупил тонкие брови, засунул руки в карманы и пошел мерить огромными валенками километры до поселка. А танкисты направились севернее, вдоль речной излучины. Путь между двумя протоками после поворота должен был привести их к деревне. Пантелееевка стояла в центре из россыпи еще более мелких поселений. Судя по карте, от нее расходилось во все стороны созвездие второстепенных дорог, часть из которых потом выходила к центральной магистрали рядом с железной дорогой.

Первым шел зоркий Омаев, не убирая руки с немецкого трофейного автомата, который забрал вчера у одного из убитых мотоциклистов. Он протаптывал широкими шагами извилистую дорожку через лесные заросли, следом с трудом шел Бабенко. У водителя беспрестанно ныла грудь, каждый шаг отдавался болью в ребра, но приходилось терпеть. Не время отлеживаться, каждые руки нужны, чтобы дотащить как можно больше дизельного топлива. Позади, присматривая за товарищем, шел Василий Логунов, которому командир приказал вести наблюдение за самым опасным сектором по левому флангу. Здесь, от тропинки вдоль речного русла мог появиться в любой момент немецкий патруль. Замыкал шествие Алексей Соколов. Командир отслеживал по карте время от времени маршрут, ориентируясь по компасу и солнцу, считал шаги, чтобы понять, сколько километров они уже прошагали. Шли в полной тишине, чутко вслушиваясь в каждый звук со стороны леса или реки.

Соколов, хоть и занят был подсчетом и картой, никак не мог избавиться от вины перед товарищами. Ведь он нарушил приказ, не вернулся из немецкого тыла. Нарушил военный устав, свой экипаж подверг смертельной опасности, мальчик погиб из-за его решения атаковать в одиночку аэродром с техникой люфтваффе. Но если бы повернулось время назад и можно было поступить по-другому, изменил бы он решение? Нет, совесть не позволила бы струсить и допустить, чтобы немецкие бомбардировщики провели воздушные атаки, превратили поселки и деревни в выжженную землю без признаков жизни. Вспомнил он бесхитростный рассказ лопоухого радиста Михаила Осадчего и выпрямил спину. Офицер Красной армии должен верить в свою победу! Всегда помогала его экипажу эта вера, давала шанс преодолеть любого противника. Они смогут выйти из окружения и вернуться на советскую территорию.

* * *

В десятках километров от них в расположении советского стрелкового батальона Николай Бочкин получал у интенданта «мосинку», с помощью которой можно уничтожать врага не только стрельбой, но и колоть съемным штыком, а где надо и врезать тяжелым прикладом. Пожилой мужчина протянул ему трехлинейку с истертым прикладом и хлябающим штыком, но, окинув парня внимательным взглядом, приказал:

– Так, широкоплечий, давай-ка оставляй здесь ружье, поможешь мне. Потом поищем тебе винтовку поладнее.

– Есть помочь! – охотно откликнулся Николай, который изнывал от долгих часов бездействия. За всю ночь он еле поспал пару часов. Изнутри его грызла вина за то, что медлит, не спешит на помощь товарищам. Поэтому приказу интенданта обрадовался, хотя бы отвлечься делом, как советовал ему названый отец. Начхоз показал крепкому парню гору из грязных мешков с бурыми пятнами, приказав перевезти форму для стирки на тачке к месту расположения банно-прачечного отряда. И Николай с жаром взялся за дело, укладывая груз побольше на дно кривой тележки. На третьей или четвертой поездке кто-то зашагал сбоку, неловко шлепая большими сапогами по раскатанному снежному месиву.

– Здравствуйте. Вы меня помните? Я Нэля. Вы мне приносили письмо от Семена Михайловича.

Бочкин втянул голову в воротник, зашагал еще быстрее, словно хотел убежать от страшного вопроса, который эта женщина сейчас задаст. Но она со всех сил торопилась, стараясь идти в ногу.

– Вы меня простите, вы не подумайте, я не какая-то там… Я не из-за того, что он танкист и герой. Это все по-настоящему. Он такой хороший, у меня сердце сразу почуяло, как он про голос мне сказал. И мазь еще… Мне так стыдно, что я… Что… – Женщина вдруг остановилась, ухватила Николая распухшими пальцами за рукав фуфайки. – Ну же, не мучайте меня! Почему он не приходит, Семен Михайлович?! Это глупая, жестокая шутка была, да?

– На задании он боевом, – Колька грубо выдернул руку.

– Лжете, все танкисты здесь. Наступления сейчас не идет. – Нэля покачала головой, уголки губ у нее опустились вниз от горького разочарования. После письма с предложением она каждую минуту ждала, что на улице к месту стирки зашагает неуверенной походкой Бабенко. Прошли сутки, началось новое утро, и хрупкая надежда переплавилась в досаду, что ее попытались обмануть, сделать временной фронтовой женой, любовницей.

От обидных слов у Николая сразу вспыхнула вновь злость на напрасные обвинения против его экипажа. То политрук, теперь вот эта рыжая прачка.

– Я вру? Я? – от злости он даже притопнул сапогом. – Да они… За линией фронта, пропали! И вместо того чтобы искать, сразу в предатели Родины, меня в штрафную! А они настоящие герои, я с ними в одном танке уже два года. Это бред, это вы врете все!

И вдруг осекся, поняв, что сболтнул лишнего. Но Нэля уже успокоилась, бурю внутри сменила тревога за пропавших бойцов.

– Как же, если они пропали, почему их не ищут? Надо ведь послать кого-нибудь! Вдруг в плен попали. – От жуткой вырвавшейся мысли женщина даже прикрыла ладошкой рот.

Колька с досадой кивнул в сторону штаба:

– Политрук сказал, предатели они. К немцам сбежали, меня вот отправил в штрафную роту. А я знаю, что они никогда так не сделают. И Семен Михайлович, он хороший, честный очень.

– Он лучше всех. – Она поддержала его с надеждой и заглянула в глаза. – Они ведь вернутся, да? Придумают выход? Вернутся? Вы тоже верите?

Николай лишь кивнул коротко, подхватил свою поклажу и покатил дальше в сторону склада. Про себя решил, завтра же найдет возможность перейти линию фронта, чтобы пуститься на поиски товарищей. После того как каморка с мешками опустела, интендант долго копался, прилаживая то один штык, то другой, пока не подобрал парню ладную винтовку, выдав в придачу две картонные пачки с патронами.

Когда по сумеркам штрафник Бочкин вернулся на постой, взводный хмыкнул с удивлением. Новенький-то не промах, раздобыл себе полное вооружение. Надо посмотреть на него завтра в атаке. Но вслух лишь буркнул:

– Понравилось у прачек, весь день там провозился! Отбой уже! Завтра марш и наступление.

От радостной новости Николай не раздеваясь пристроился на полу у ближайшей лавки, уложил вещмешок под голову. Сейчас он придумает план, как завтра в суматохе можно будет уйти за линию фронта. А лучше взять в плен фрица, переодеться в его форму, чтобы было удобнее пробираться в тылу. Но детали своего замысла Бочкин не успел продумать, парня сморил крепкий сон.

* * *

Когда над плавной лентой реки потянулся дым протопленых за день изб, Соколов приказал сделать привал, чтобы вымотанный длинным переходом водитель хоть немного пришел в себя. А самый молодой и энергичный Руслан пошел на обход границ большого села, наметить позиции охраны, подступы к гаражу и маршрут немецких патрулей. За час парень обошел жилые дома по кругу, выделив из тесных рядов стоящий поодаль большой ангар. Рядом с торцом строения начиналась широкая дорога с высокими металлическими эстакадами. Вот он, автомобильный цех немцев, скорее всего, бывший в мирное время тракторной мастерской. Туда привозили по удобной широкой дороге со всей округи железных помощников колхозников для восстановления. А теперь вокруг гаража сгрудились обгоревшие в боях автомобили, бронетранспортеры, шасси от танков, разбитая в боях с русскими военная техника.

Вокруг вытянутого высокого здания расхаживал с автоматом часовой, щуплый парень в длинной шинели и хромовых щегольских сапогах. Омаев ухмыльнулся и с биноклем засел за небольшой возвышенностью: «Подожду час, посмотрим, как этот часовой забегает в своей тонкой обуви на крепчающем морозце». Сам он утеплился в толстый тулуп и валенки, которые экипаж запасливо по осени выменял на постое и возил с тех пор в танке, зная суровые зимы.

Техники сновали в черном квадрате дверей туда и обратно, занося все больше ящиков и канистр в ремонтный цех. Руслан крутил настройки бинокля, силясь понять, что за запасы сгружают уже целый час. Но в языках он был не силен, лишь рассмотрел черные буквы «Trot» на желтых досках. Как только погрузка была закончена и часовой остался один, замерзший рядовой, нарушив приказ, исчез за дверью, чтобы спрятаться от пронизывающего ветра. Лишь иногда он высовывал голову, чтобы убедиться, что никто из штабных чинов не идет с проверкой.

«А мы скоро придем с проверкой, что ты там охраняешь», – снова ухмыльнулся Омаев. И с превеликой осторожностью начал путь назад к своему экипажу, ожидающему разведчика на лесном пятачке.

– Докладываю, товарищ командир, гараж на дальнем конце деревни, до жилых домов метров 200, охраняется постовым. Сегодня постовой вместо обхода внутри засел, прячется от холода. И да, почти три часа немцы в гараж ящики загружали, на топливо не похоже. Смог надпись на одном прочитать: «Трот» и точка. Вы же немецким владеете, Алексей Иванович, что это они нагрузили в ремонтный цех?

– Тротил, это сокращение от тротил! – Соколов сразу же понял, что скрывалось в ящиках. – Это взрывчатка. Но зачем? Железная дорога, мост, все инженерные сооружения далеко, в деревне нет ничего, кроме сельской мастерской. Для чего им свою базу ремонта уничтожать… Так, сейчас направляемся туда, уже стемнело, можно проникнуть внутрь. Семен Михайлович, вас на наблюдение снаружи оставим, Василий Иванович идет первым в гараж, за ним я и потом Руслан.

– Алексей Иванович, можно я вперед? – Омаев прикоснулся к кинжалу на ремне. – Без лишнего шума его ликвидирую.

– Он живым нужен, – остановил его командир. – Задача Логунова – оглушить. Когда придет в себя, я его допрошу. Мы должны узнать, для чего немцам такое количество взрывчатки.

– Сделаем, – Василий Иванович мысленно представил себе порядок действий. Надо перед тем, как заходить, намотать ремень на кулак, чтобы он смягчил и одновременно усилил удар. Резко открыть дверь и вырубить охранника. Потом найти топливо, залить в канистры и вперед на ночной бросок обратно к замаскированной «семерке». И все это в полнейшей тишине, общаясь лишь знаками, чтобы не обнаружить себя на территории врага.

Рядовой Фаулер приложил ухо к двери – тишина, только ветер завывает. В такую погоду дежурный обершутце не ходит с проверками. Да что там говорить, все попрятались по теплым избам, пережидая ночную метель. Только ему, неудачнику Фаулеру, как называют его в шутку однополчане, как всегда, не повезло, досталось дежурство на холодном складе. Хотя с утра вроде бы судьба к нему была благосклонна, он выиграл в карты новенькие хромовые сапоги, блестящие, словно зеркало. Но только сейчас Фаулер понял, что это была очередная его промашка. Красивая сияющая обувь сидела как влитая, но вот совершенно не грела. Свои старые ботинки с кучей портянок неопытный пехотинец оставил в казарме и сейчас со стоном переминался внутри гаража в попытках хоть немного согреть ледяные ступни. «Единственная радость в том, что я могу заболеть и тогда окажусь в эвакуационном госпитале. Везунчику Шрайберу так отрезали отмороженную ступню и отправили домой. Я бы и сам себе выстрелил в ногу, лишь бы спастись из ледяного ада. Только вместо госпиталя схлопочу трибунал по своей неудачливости», – от печальных мыслей он даже начал поскуливать, до того стало себя жалко. Тут в темноте скрипнула деверь, и Фаулер бросился к ней с надеждой, что сейчас упросит обершутце об отлучке в казарму. Но вместо знакомого лица перед глазами мелькнул ремень с пятиконечной звездой на бляхе.

Глава 8

Василий Иванович подхватил обмякшее тело и уложил в углу, кивком указал Омаеву и Соколову на длинные ряды бочек. Руслан уже отвязывал с пояса шланг, чтобы наполнить канистры, Алексей вскрывал ножом запоры, принюхиваясь, чтобы определить, что за жидкость внутри. Логунов отстегнул с германского шутце ремень и перехватил тому руки на запястьях, осталось найти кляп, чтобы не заорал, как в себя придет. Он закрутил головой, высматривая в черной густоте гаража белое пятно тряпицы или ветоши, и так и застыл в изумлении.

– Танки наши! Подбитые, наверное? Зачем они их притащили сюда?

В центре гаража застыли три «тридцатьчетверки» с красными звездами на бортах. Соколов осветил фонариком пространство, но ящиков с тротилом нигде не нашел. Он поближе подошел к спящим машинам, внимательно обошел со всех сторон, но не заметил пробоин или следов попадания. Целые танки в исправном состоянии. Он крутанул крышку бака и щепкой проверил уровень топлива – еще и заправленные под завязку, значит, машины на ходу. Осталось осмотреть лишь внутренности. Но открыть люк он не успел, немецкий охранник замычал, заелозил по каменному полу новенькими сапогами. Алексей спрыгнул с борта, подошел поближе и предупредил на немецком:

– Я буду задавать тебе вопросы, если ответишь – оставим в живых.

Рядовой энергично тряс головой – буду, я буду отвечать. Алексей выдернул кляп, а сам демонстративно достал ТТ. Немец не знает, что патроны в пистолете закончились во время боя на болоте. Но тот от страха даже не думал поднимать шум:

– Я все расскажу, все! Только не убивайте, умоляю, я знаю очень важную информацию. Я подслушал разговор офицеров, когда пригнали танки. Не убивайте.

– Потише, отвечай на вопросы. Есть еще танки?

– Нету, господин офицер, всего три танка. Завтра они должны пойти с нашей пехотой в атаку на русских. Русские ждут наступления восточнее, поведут к Гомелю войска, а наши пройдут через лес, чтобы ударить с фланга. Там уже прорубили просеку для танков.

– Русские танки тоже будут участвовать в бою?

– Да, господин офицер, я расскажу, все расскажу, только пообещайте, что не убьете меня. Я никому не скажу про вас, я буду молчать.

– Мы не будем тебя убивать, рассказывай, зачем вашей пехоте нужны танки?

– Они со взрывчаткой внутри, сегодня техники уложили внутрь ящики с тротилом. Нашли троих водителей, которые хотят стать героями. Эти глупцы направят танки прямо в ваших стрелков, а потом взорвут. Их вдовам вермахт будет платить хорошую пенсию. У каждого есть дети, они хотят накормить их с помощью своей смерти. Я бы никогда на такое не согласился. Зачем? Женушка снова выйдет замуж и будет жить припеваючи за твой счет, а у тебя, считай, даже могилы не будет хорошей. Просто огромная яма.

Соколов не слушал причитания пленника. Он повернулся к своим спутникам и указал пальцем на танки:

– Надо срочно осмотреть танки, но осторожно, там должно быть огромное количество тротила. Все ящики, которые днем видел Руслан, внутри техники.

С фонариком они проверили бронированные внутренности: так и есть, постовой не соврал. В каждой машине все пространство загромождено тарой с опасным грузом, подожги запал, и все взлетит на воздух за несколько минут. Первая мысль у Алексея и была такой – взорвать танки вместе с гаражом и немецкой техникой. Но следом словно холодной водой отрезвили вопросы. А что будет с деревней, взрыв ведь заденет и жилые избы. Да и для армии вермахта урон небольшой, техника рядом с ремонтным цехом неисправная, людей, кроме постового, в здании нет. А вот на поиск поджигателей немцы бросятся, могут мирных жителей казнить в отместку или пустить по следам танкистов собак. С тяжелыми канистрами по рыхлому снегу будет нелегко уходить от дозора. Нет, слишком рискованное решение. Соколов вернулся к пленному:

– Сколько человек будет управлять танками?

– Трое, трое, господин офицер, им даже в казарме отвели специальный уголок, повесили занавески и кормят на убой офицерским пайком. За то, что они отдадут свои жизни фюреру.

– Во сколько завтра вы выступаете в марш?

– Этого я не знаю, господин офицер, я человек маленький, обычный рядовой, стрелок.

– Координаты, куда выдвинется соединение? Сколько личного состава? Какая техника в сопровождении?

– Отдельный батальон стрелков готовится к дислокации, с ними огромная пушка. Это все, о чем болтают в казарме. Я рассказал все, что знаю. Умоляю, вы обещали оставить мне жизнь.

– Что он говорит? – не утерпел Руслан. Ему так и хотелось с размаху всадить во фрица кинжал, отомстить за каждого русского воина, за каждого мирного жителя, которых безжалостно уничтожила армия Гитлера во время войны. А особенно за его невесту, Людмилу, санинструктора, что погибла во время авианалета. Душевная боль не уменьшилась со временем, и каждый раз при виде врагов Омаева разрывала изнутри горячая ненависть – пускай каждый из них заплатит жизнью за то, что пришел в его страну с оружием.

Соколов нахмурился:

– Отставить, Омаев, я пообещал ему, что оставлю в живых за информацию о танках. Хотя проку от него мало. Он не знает, когда и куда направится батальон немецкой пехоты в сопровождении танков. С ними точно будет расчет ПВО с орудием. Надо обследовать машины изнутри, может быть, найдем карту с маршрутом.

– И что будем делать тогда? – Логунов вскрыл последнюю бочку, принюхался. – Тоже бензин, ни керосина, ни солярки. Две канистры только топлива нашлось, еще столько же надо. Может, с «тридцатьчетверок» сольем?

– Слить топливо, взрывчатку уничтожить… Немцы новую доставят, хоть и не быстро, но привезут грузовиками, – вслух размышлял командир, пока поднимался на борт первого танка.

Возле места механика он нашел то, зачем полез в отделение управления, – вместо радиостанции, вырванной с корнем, лежала карта, где был нарисован будущий маршрут. Карта отличалась от той, что лежала в его офицерской сумке, новой отметкой. На карте, приготовленной для немецкого механика-водителя, широкая дорога для сельскохозяйственной техники, что вела от деревни до близлежащих сел, ответвлялась широкой просекой через лес. Таким образом соединение германской армии не только срезало пару десятков километров при марш-броске, но и выходило прямиком к рокадной дороге на территории фронта Красной армии.

В голове у Соколова сложился наконец весь замысел штаба вермахта. Срезать по лесу большое расстояние, провести незаметно туда батальон и под прикрытием русских танков начать атаку. При виде Т-34 командиры не отдадут приказ занимать позиции к обороне, скорее решат, что экипажи сбились с пути. А внутри бронированных машин тротил и взрывник-смертник, который одним движением уничтожит тысячи солдат и офицеров РККА. После неожиданного удара немецким стрелкам останется лишь добить раненых и увести по секретной дороге пленных.

Соколов спустился с картой вниз к своим:

– Смотрите, немцы приготовили себе проход через лес к нашей рокадной дороге, квадрату, откуда части армии выдвинутся в наступление к линии фронта.

Логунов всмотрелся в топографические знаки, надписи на немецком языке:

– Это, кажется, неподалеку, где расквартирован наш танковый батальон?

– Именно, и не только он. Наверняка сейчас к селу стянули и остальные части перед наступлением в сторону Гомеля. Во время передислокации и рассчитывают немцы нанести удар с правого фланга.

– Есть радиостанции в танках? – заволновался Омаев. – Срочно надо передать информацию в штаб! Когда фрицы задумали атаку? А если сегодня утром?

Алексей покачал головой:

– Радиоточки уничтожены, утром уже начинается операция. Не успеем. Если передавать информацию через нашу радиостанцию, есть вероятность перехвата. Мы на немецкой территории. И не забывайте, дорога с грузом займет не меньше шести часов.

В стену раздался условный стук, Бабенко, обеспокоенный долгим отсутствием товарищей, решил напомнить о себе.

– Так что решаем, ребята? Не бросать же все это добро здесь, в гараже. Давай-ка, Руслан, смени Сему, он там до костей продрог уже. А мы еще подумаем, как немцам рога обломать.

Когда заиндевевший Бабенко показался в гараже, он сразу же направился к любимым машинам, осматривая их, словно врач пациентов.

– Целехонькие, но у двух есть следы сварки, скорее всего снаряд попал, но не взорвался или повреждения были не сильными, так что немцы все починили оперативно, – он опустился на ледяной пол. – Проверю трансмиссию, подвеску.

Логунов с досадой хлопнул ладонью по траку:

– Хорошая же техника пропадает, Алексей Иванович. Эх, как нам пригодились бы эти танки.

Из-под днища отрапортовал механик:

– Все в рабочем состоянии!

Семен Михайлович вынырнул между гусениц, и на пару с Логуновым замер в ожидании решения командира. Соколов прекрасно понимал их сожаление. На фронте всегда дефицит деталей, исправной техники, боеприпасов. Танкисты свою машину холят, как полноценного члена экипажа, это их боевой товарищ, бронированная крепость, оружие. А тут стоят три готовые к запуску «тридцатьчетверки», над которыми трудились долгие часы женщины на Челябинском или Омском заводе, чтобы погибнуть ради целей гитлеровской армии.

– Может быть, уедем на них? – робко предложил Бабенко, он не мог себе даже представить, что оставит машины немцам.

– Только если до первого поста. Мы обстрелом аэродрома такой шум наделали, уверен, что сейчас немцы усилили бдительность. А здесь три машины, и мы не такие искусные водители, как вы, Семен Михайлович, по пересеченной местности не проведем танк.

– Да сейчас и я не смогу, – развел руками сержант. – Снег припорошил все, не разглядеть, что под гусеницами.

– Как же мы тогда «семерку» нашу поведем через лес? Когда шли в тыл к немцам, еще снегопадов не было, а сейчас весь наш путь припорошило! И ориентиры мои под снегом. – От тревожной мысли Соколов даже позабыл об осторожности, перейдя с шепота на крик.

В ответ Бабенко беспомощно вздохнул – он уже и сам думал, как будет маневрировать гусеницами между деревьев по опасному снежному одеялу, что скрывает порост и препятствия. Тем более после множественных маневров пожжены фрикционы, потек амортизатор и сорван топливный шланг. Оставалось только и надеяться на свою зрительную память, чтобы повторить дорогу к своим точь-в-точь до метра, не добавив новых поломок.

– Это не дело, мы сюда на скорости шли, обороты выжимали, и обратно ползти по каждой кочке не даст нам немец. Надо пробираться лесом до наших на своих двоих! – Логунов решительно рубанул воздух мощным кулаком. От его жеста вскрикнул в ужасе в углу связанный постовой. Фаулеру, который прислушивался к их бурному диалогу, показалось, что тот молодой парень с командирскими петлицами не собирается его убивать, а вот жуткий здоровяк с пудовыми кулаками так и хочет раздавить неудачника голыми руками. Он снова проскулил: «Умоляю, оставьте мне жизнь. Я сделаю все, что вы скажете. Можете забрать меня в плен, я не хочу служить Гитлеру. Прошу вас, сжальтесь». Но танкисты даже не повернулись в его сторону, напряженно размышляя, как же им вырваться из ловушки.

– Мы не можем вернуться прежним путем на танках из-за бурелома в лесу. Если сломается важная деталь, то уже заменить ее будет нечем. Там же полоса сплошная из деревьев, к деревням выйти не получится. Нас везде немцы ждут. Пешком путь к своим займет несколько дней, до линии фронта отсюда больше 100 километров. В лесу сидеть и ждать помощи будет трусостью, так мы не остановим немцев. Если не можем мы выбраться с чужой территории незаметно, то надо замаскироваться от противника.

– Как замаскируемся, форму наденем? – Семен с Василием с вниманием слушали командира. Несмотря на молодость, тот всегда блестяще выстраивал схемы и тактику боя, а такое качество пригождается в любом действии, когда можешь просчитать шаги соперника и предупредить нападение.

– Нет, не форму, танки! Снаружи не видно, кто управляет Т-34. Заберемся в каждую машину, ликвидируем немецких водителей и возглавим колонну стрелков. Связи нет, соваться в машину, начиненную тротилом, никто лишний раз не захочет из командования. По дорожному полотну из села, затем по лесной просеке спокойно дойдем на переднем фланге батальона до позиций Советской армии.

– И дальше? Что будем делать, когда советские войска встретим, уходим к нашим? Если огонь откроют немцы или наша артиллерия? Взлетим на воздух от одной искры! – Василий Иванович волновался, уж слишком просто все выходило. Пока не добрались до конечной высоты, удобно, никто не видит за бронированным листом погоны или петлицы водителя. Но потом ситуация безвыходная. Не откроешь стрельбу – немецкий офицер полезет проверять внутрь танка. Помчишься на всех оборотах в сторону – красноармейцы могут в лоб снаряд пустить или немцы за дезертирство в спину ударят.

– Обстреляем немцев, – предложил Соколов.

– Да как? По одному человеку на управлении. Только в одной машине двое получается. И рычаги дергать, и наводить, и заряжать, и огонь вести, нас четыре человека в экипаже, а тут один! Тротил рванет от любой искры!

Более спокойный Бабенко похлопал по спине приятеля:

– Не кипятись, Василий Иванович, командир дело предлагает. Тротил сгрузим в гараже, замаскируем. Можно яму вырыть, вся ночь впереди. А утром вместо смертников засядем на управлении. Танки ведь всегда вперед пехоты идут, поэтому проедем к переднему краю поля, развернем машины и к орудию. Рычаг на нейтралку. Пулеметы и автоматы тебе не страшны, так что, как в окопе на гусеницах, засядешь и веди огонь по противнику. Считай, линию обороны выстроим для наших стрелков, прикроем от немцев. Единственный путь, чтобы отсюда выбраться. Опасный, рискованный, но возможный. А так и правда только и остается что в партизаны уходить и в лесу ждать, когда наша армия сюда дойдет.

– Ну ладно, а с этим что делать? Он же проболтается, сдаст нас. А если часового снять, то полезут танки проверять, – Логунов ткнул пальцем в связанного охранника.

– Я сейчас объясню ему все! – Соколов подошел поближе к лежащему на земле пехотинцу, показал тому на люк механика-водителя в верхнем броневом листе. – Смотри, когда придут танкисты, я буду следить за тобой и держать на мушке моего пистолета. Понял? Одно движение или слово о нас, и я прострелю тебе ногу. А потом гестапо займется тобой, и ты пожалеешь, что я тебя не убил.

– Нет, нет, только не гестапо, – как жук, закрутился связанный Фаулер. – Я все сделаю для вас, все! Клянусь своей матерью, Богом, чем угодно, господин офицер.

– Я развяжу тебя, и ты поможешь копать яму. Утром ты поздороваешься с водителями, пропустишь их в гараж и закроешь дверь. И будешь держать язык за зубами!

Фаулер залился слезами, он рыдал от ужаса происходящего и от облегчения. Они не убьют его, и он сможет вернуться домой.

– Чего он бормочет? – Логунов покосился на странного солдата вермахта.

– Благодарит за то, что оставляем его в живых, и просит Бога вернуть его домой, – перевел Алексей.

– Ну чудные, сами на нас напали, а теперь не знают, как обратно сбежать, – рассмеялся Василий.

До утра они рыли в четыре пары рук огромную яму и таскали туда ящики со взрывчаткой. Но места для всего запаса не хватило, и в двух танках по настоянию Соколова оставили половину заряда.

– Выберите позицию до начала боя и сразу через нижний люк уходите, пускай немцы лупят по стоящей машине, пока не полыхнет. Нам важно добраться до своих, а потом нейтрализовать взрывчатку.

Логунов сменил Омаева на наблюдении, и тот принялся обшаривать ящики вдоль задней стенки:

– Боезапаса почти нет. Не хватит на укладку для одного танка. Бронебойных восемь, осколочных два и шесть фугасов нашел.

– Загружай все в первый танк, – приказал Соколов. Он уже решил, что если придется вступить в бой, то только одной машиной. В ней поедет он и Бабенко, остальные управляют танками до точки прибытия, а потом эвакуируются и уходят на территорию Красной армии.

Но Омаев попросил:

– По два фугаса в другие машины можно оставлю, товарищ командир? Знаю, что опасно. Но если что… Будет чем немцам ответить.

Соколов молча кивнул. Сам понимал, что имеет в виду Руслан. Они затеяли опасную операцию, когда каждый готов пожертвовать своей жизнью, чтобы прикрыть товарищей.

Последний час экипаж репетировал отточенное нападение на смертников в ограниченных условиях танка, чтобы первый же удар свалил военных замертво без единого звука.

Когда затихла метель и снаружи раздались первые звуки просыпающейся деревни – скрип колодезного журавля, команды офицеров для построения, – Соколов показал немецкому часовому еще раз, уже без слов, одними глазами: пистолет, танковая щель, нога. Но Фаулер лишь согласно кивал на каждый его жест, он в радостном нетерпении мечтал о мягкой кровати в госпитале.

* * *

Подполковника Любицкого на рассвете разбудила взволнованная телеграфистка.

– Вас срочно к аппарату вызывают, связь по ВЧ. Из Москвы.

Тот, хмурый и сонный, кое-как натянув гимнастерку, бросился на улицу, в соседнюю избу, где располагалась радиорубка командного пункта. Схватил трубку, лежащую на столе:

– Подполковник Любицкий у аппарата!

– Бригадный комиссар, полковник Драгунский! Ты сводку за последние сутки видел от разведроты?

– Никак нет, товарищ полковник, еще не просматривал.

– Так просмотри! Ай, да что тебя ждать! – Собеседник на том конце провода зашуршал бумагой. – Разведка доложила, в районе поселка Меловой квадрат 23-й в ночь на 1 декабря был обстрелян танком Т-34. В указанном квадрате, по донесению агента, оказался расположен аэродром с замаскированными самолетами. Уничтожено более 30 единиц летной техники, рота стрелков, пять единиц бронированной техники. Слышал? Обстреляли, уничтожили и ушли! А ты мне доклад какой прислал? Что экипаж лейтенанта Соколова в дезертиры ушел! Чем думал, когда писал! Парня под расстрел отправил, а он немецкий аэродром разнес с одним танком.

– Вы уверены, что это было отделение лейтенанта Соколова? – У Любицкого внутри все сжалось. Поторопился, хотел себя прикрыть срочным донесением о факте исчезновения танкового отделения, а вышло только хуже.

– А кто еще? А? Ты, что ли, не по ночам на лавке дрыхнешь, а по немецкому тылу катаешься и фашистов громишь? Доклад я твой на розжиг пустил, понял? Собирай информацию, где еще танк видели, маршрут его узнай и через час телеграфируй. План вывода экипажа из окружения будем разрабатывать, мы своих не бросаем.

– Так точно, – ответ подполковника прозвучал вяло, скомканно. Не представлял он, как добыть сведения о передвижениях единственного танка на сотнях километров территории вермахта.

Из пункта связи он вышел в отвратительном настроении, размял папиросу в задумчивости. Ну и как комбриг собирается тащить этого Соколова через три линии немецкой обороны?

23-й квадрат – это же километров сто вдоль линии железной дороги на запад.

По серому от тусклого рассвета воздуху плыли голоса женщин, которые распевали песни во время своей монотонной работы. В конце села прачки из банного отряда принялись за свой тяжелый труд. И Любицкий сразу вспомнил о ефрейторе Бочкине из экипажа Соколова, которого он тогда заметил рядом с женщинами из банно-прачечного отряда. Так вот почему он так уверен был, что его экипаж не сбежал, у него есть с ними связь! Он знает, где они, и скрывает информацию! Обвел его, опытного политрука, вокруг пальца!

Любицкий зашагал по улице, выискивая глазами большую избу в четыре окна, где расположились штрафники. Но в опустевшем доме его встретил лишь старый подслеповатый пес, который бродил по просторным двум комнатам, выискивая, куда же пропали все недавние постояльцы.

Политрук выругался и со всех ног бросился назад в опорный пункт, штрафники же с остальными частями стрелкового батальона выступили на марш. Идет переброска войск, так как Советская армия вышла в тыл группировки сил вермахта, обороняющейся в Гомеле. Сейчас прорвана оборона противника в районе Костюковки, и войска 50-й армии стягивают для наступления севернее Жлобина, чтобы, захватив плацдарм у Днепра, охватить Гомель с севера. Так соединения Белорусского фронта с трех сторон окружат Гомель и вынудят гитлеровцев начать отвод своих войск из междуречья Сожа и Днепра.

На улице он остановил взмахом руки пыхтящую полуторку и выкрикнул водителю:

– Срочно, стой!

Одним прыжком политрук оказался в кабине:

– Давай поворачивай на северный проезд, на рокадную дорогу.

– Как же, товарищ подполковник, меня в Костюковку отправили с запчастями. Крюк такой потом придется делать, назад возвращаться.

– Ты что, боец, про устав забыл? – Любицкого трясло от бешенства и полученного нагоняя. – Приказ командира выполнять без обсуждений. Дело особой важности.

– Да это я так. Уточнил, – пробурчал шофер и выкрутил тугой руль до упора. Машина запрыгала на ухабах в сторону северной рокады, где два часа назад прошагал строй стрелкового батальона.

* * *

Соколов замер в темноте у железной стенки, наблюдая за происходящим в приоткрытый люк водителя. Вот Фаулер отдает честь трем людям в военной форме и суетливо закрывает дверь гаража за ними.

– Эй, неудачник Фаулер, – окликнул его одышливый толстяк с нашивками штурмана СС. – У тебя мозг замерз от русского мороза, не надо запирать гараж! – Трое военных дружно рассмеялись его шутке. – Открывай двери, мы сейчас выдвигаемся вместе со штурмовым отрядом. Что ты застыл?

– Простите, герр ефрейтор, замок заело от холода, железо пристыло. Сейчас, вы садитесь, я открою ворота, – рядовой копался с громыхающими деталями, косясь на черную щель люка, откуда за ним следил прицел ТТ. От мысли о пытках гестапо или пуле в затылок у него так тряслись руки, что и притворяться не надо было. Замерзшие дрожащие пальцы никак не могли ухватить болтающийся стержень щеколды.

Бурча под нос о несуразности рядового, ефрейтор направился к танку. Шаги по бронированному борту, вот распахнулся люк, и грузное тело начало опускаться вниз. Соколов затаил дыхание и вжался спиной в борт между укладок боеприпасов. Бабенко вцепился в тяжелый гаечный ключ, готовый прийти на подмогу командиру. Алексея обдало ароматом ветчины и жареных яиц, которые смертник получил в качестве последнего завтрака.

– Как все узко, завтрак сейчас наружу полезет, – простонал толстяк, с трудом протискивая в тесный люк объемный живот. В ту же секунду саперная лопата, снятая заранее с борта машины, врезалась в его череп. Толстяк охнул и с грохотом рухнул на днище. Алексей приметился и вонзил острие еще раз, чтобы наверняка избавиться от вражеского водителя. Хотел скорой смерти, и она пришла, даже немного пораньше, чем ты рассчитывал. Выдохнул и бросил Бабенко:

– Заводите!

Алексей прислушался к звукам снаружи, стараясь понять, получилось ли все так же гладко у остальных. Все пулеметы немцы предусмотрительно сняли с танков, поэтому пришлось ликвидировать смертников подручными средствами. Да и стрелять из автоматического оружия в тесном пространстве, начиненном тротилом, опасно, можно взорвать весь груз.

Омаев не стал дожидаться, пока водитель его танка спустится вниз. Чересчур рискованно из-за небольшого пространства. Тот сразу обнаружит гостя в советской форме. И как только начали опускаться ноги в начищенных сапогах, Омаев подпрыгнул, обрушил за ремень танкиста вниз и всадил с размаха кинжал в грудь. В тот же момент богатырь Логунов накинул ремень на шею третьему водителю в крайнем Т-34.

Фаулер беспомощно топтался у двери, какая жуткая тишина, будто ничего и не происходит. Если русский офицер его обманул? Но нет, раздался выкрик из переднего танка: «Открывай», и рядовой послушно распахнул поочередно обе тяжелые створки. Т-34 один за другим плавно выехали за ворота, обдали его сизым дымком и направились к развилке дороги, где шло построение штурмовой группы.

– Солдаты вермахта, вам выпала честь исполнить особый приказ! – обер-лейтенант отдавал команду, а сам с опаской посматривал на приближающиеся Т-34. Если бы не знал, что ими управляют немецкие водители, то уже отдал бы приказ открыть огонь из пулеметов на бронетранспортерах. Ему вручили для командования сводный взвод из трех советских танков, трех броневых транспортеров Sd.Kfz.251 для перевозки пехоты и тягач с прицепленным двухколесным станком противотанковой пушки, а к ней расчет из четырех человек. Им предстоит проехать 12 километров по широкой дороге для сельскохозяйственной техники, уходя на юг от деревушки, а потом углубиться в лес по просеке, которую готовили ударными темпами военнопленные по ночам. Лес не вырубили начисто, чтобы не привлекать внимания воздушной разведки, но основательно проредили, расчистив землю от бурелома и пней. Так образовалась система из тоннелей шириной в четыре метра, как раз для прохода танков и техники, чтобы срезать обходной путь и выйти на высоту за стометровой стеной из лесного массива. Откуда удобно будет нанести удар по советской пехоте, что направляется к северному флангу обороны Гомеля перед готовящимся наступлением.

Обер-лейтенант уже предвкушал, как будет представлен к железному кресту первого класса за уничтожение огромного количества советских стрелков, которые, по донесению абвера, решили подойти ближе к центральным укреплениям для стремительной и мощной атаки. Всего-то и надо, что добраться до безопасной позиции высоченного лесного холма и уничтожить шквальным огнем остатки тех, кто выживет после взрыва танков. Вон они как рванули по ровной дороге, поднимая снежную пыль впереди всей колонны. «По машинам, полный вперед!» – выкрикнул он приказ своим шутце, удивившись, как сноровисто и ровно катятся тяжелые машины в голове колонны. Хотя последние несколько дней добровольцы, что согласились сесть за управление советскими танками, потешали офицеров неловкими дергающимися движениями и воющими от натуги двигателями Т-34 на импровизированном полигоне у села.

Алексей, прижавшись к налобнику перископа, успокоил водителя:

– Все за нами идут, сбавьте обороты, Семен Михайлович, слишком резво летим. БТР не успевают с грузом на борту.

Машина немного замедлилась, поджидая всю колонну. Танк под управлением Бабенко пустили головной машиной, чтобы Алексей помогал сориентироваться водителю. Остальным приходилось идти следом, и Логунов, и Омаев были привязаны к приборной панели и механизмам управления, исполняя обязанности механика-водителя. Руслан, который до этого сидел на рычагах танка всего лишь раз пять, теперь чувствовал, как от тяжелых усилий при переключении рычагов скорости и выжимании педалей у него по спине течет ручьем пот. Он не видел ничего, кроме покачивающейся кормы переднего танка под номером «019», которая равномерно шла по дороге, приминая свежий снег.

– Товарищ командир, впереди сверток. Земля черная и без снега, это поворот наш в просеку?

– Да, да, через 500 метров уходите вправо на 60 градусов.

Головной танк сбавил скорость и прочертил гусеницами плавный разворот, войдя на лесную дорогу.

– Короткая! – вдруг выкрикнул водитель. – Алексей Иванович, здесь нет просеки. Нет дороги!

– Вижу, вижу! – Соколов и сам растерялся, лес впереди не расступился, лишь вроде бы стал пореже. – Не торопитесь, сейчас я что-нибудь придумаю. Стойте, остальные еще далеко. Пускай думают, что мы ждем БТР.

Лейтенант в волнении метался по командирской башне, всматриваясь в мутный триплекс приборов видения. Редкий пролесок впереди и никакой прорубленной просеки для прохода танков. Вот остановился второй танк «231», замедляется «059», в котором сидит Омаев, и немецкие БТР с каждой секундой все ближе. Неужели все пропало, они свернули не туда и сейчас немецкий офицер узнает, кто находится внутри Т-34!

– Флажки, там флажки на деревьях! – он вдруг увидел крошечные метки на ветвях сосен. – Они обозначают дорогу! Налево 45 градусов, триста до ориентира «толстая сосна»!

Танк осторожно проехал между двух кряжистых старых сосен и медленно пошел вперед, за ним вся колонна повторила маневр. Соколов высматривал вешки, оставленные для колонны, и отдавал приказы, чтобы водитель мог провести огромную махину по приготовленному тоннелю в квадрате лесного массива. Машины мерно гудели, плавно проходя широкими гусеницами по кочкам и перекатам расчищенной дороги. Бабенко с облегчением вздохнул – с каждым километром они все ближе к линии фронта и к своему спасению. Час за часом колонна двигалась извилистым путем между деревьев, взбиралась на пригорки, опускалась в овраги, пока не дошла до конечной точки – небольшой высоты, что пологим подъемом начиналась от хвойных зарослей и круто обрывалась щебнистым козырьком над небольшим полем. Поле обрамлял венок из раскидистой поросли молодых елочек вперемешку с густыми кустами, а от остального пространства отделяла дорога и два глубоких оврага по бокам. Каменистый навес выбрали для установки огневых точек из-за узкой и глубокой трещины в грунте, которая образовывала что-то наподобие естественного окопа на вершине холма. Головная машина чуть замедлилась, но внутри Соколов предупредил:

– Давайте на малых, Семен Михайлович. Пехота спешивается с БТР, но вы не останавливайтесь, уходим медленно, наши идут следом.

Офицер на броневике что-то выкрикнул и махнул перчаткой.

– Чего там, Алексей Иванович, что кричат? – Бабенко нервничал, потому что без связи приходилось им вдвоем с командиром принимать решения, в какой момент делать остановку или куда направляться. Соколов напряженно крутил командирскую башню, всматриваясь в панораму в привычном зеленоватом оттенке оргстекла.

Да, по правилам перед наступлением командир должен составить «карточку местности» с проходимыми местами, положением противника, наметить курс для машины. Наблюдение ведут несколько человек, распределив сектора в соответствии с местами нахождения в танке. Вот только сейчас действовать приходилось по наитию, а остальным без подсказок командира понимать лишь общий план действий.

С высоты было отлично видно, как границу поля очертила кайма из черно-зеленой хвойной молоди, а вдоль нее протянулась рокадная дорога. И сейчас широкий проезд превратился с реку, поток из людей в шинелях, ватных куртках с винтовками и ППШ на плечах. На север двигался стрелковый батальон, в грузовиках и на вездеходах везли связистов с аппаратурой, пулеметы, минометы, инструменты саперов. В хвосте две лошади тащили полевую кухню и скрипучую телегу, где уложены ящики с деталями для ремонта техники. Личному составу соединения пехоты приходится мерить ногами километры в любую погоду, вышагивая под палящей жарой и дождем, таща груз из винтовки с патронами и скатки с личными вещами. От топота сапог, ботинок, валенок дрожит глухо земля, когда идет строй за строем, перекидываясь шуточками, подбадривая себя песней, вслушиваясь в команды взводных.

И штрафник Бочкин шел в таком же строе вдоль молодого ельника. Но задумчивый парень не отвечал на вопросы соседей, не размышлял вслух, когда же будет привал и долгожданный обед. Рядовой крутил головой по сторонам, пытаясь вычислить, в какую же сторону ему надо улизнуть, чтобы перейти линию фронта и отправиться на помощь товарищам. Поэтому самый первый заметил, как на возвышенности по правой стороне дороги появились черные силуэты. Знакомые очертания узнал танкист сразу – родные Т-34, легкие и маневренные. Сначала на площадке появилась первая бронированная машина, потом вторая и третья. Помедлили несколько секунд и осторожно начали спускаться по крутому склону.

– Танки, это наши танки! Они вернулись! – он бросился навстречу, ломая строй. Но командир роты поймал его и, словно щенка, отбросил обратно:

– Стой, нечисто что-то! Они со стороны немцев идут!

Но Николая было не унять. Хотя его и держали несколько пар крепких рук, он рвался в сторону редких деревьев, что отгородили дорогу от высокого холма:

– Пустите! Это наши! Я знаю.

Ротный молчал в недоумении. Он тоже видел, что по крутому откосу с высоты на все нарастающей скорости спускаются советские «тридцатьчетверки». Батальон замер, замолкли разговоры, затихли рокочущие моторы. Сотни пар глаз следили за движением танков в напряженном ожидании. Танки не открывали огонь, спускались все ближе и ближе.

Мимо застывшей людской толпы по дороге промчался с грохотом грузовик, затормозив резко рядом с Бочкиным. Из кабины выскочил взъерошенный Любицкий и бросился к парню:

– Бочкин, немедленно со мной в штаб! Сейчас ты мне все расскажешь! Что за фокусы с аэродромом, как теперь вытаскивать танкистов оттуда?

Но Николай не дал ему договорить:

– Вот они, вот! Это наши танки!

Любицкий проследил, куда указывает его палец:

– Это что такое? Что за танки? Откуда они взялись?

И вдруг раздался крик наблюдающего, что сидел на броне БТР с биноклем, контролируя правый фланг:

– Товарищ майор, это немцы! На высоте пушку устанавливают! И, кажется, еще пулеметы! Один точно есть!

Ротный командир отреагировал мгновенно. Приказ: «В укрытие! За дорогу, в кювет! Обстрел!» полетел вдоль колонны, передаваясь от взводного к взводному. И толпа ожила, зашумела; рядовые и офицеры бросились прочь с открытой дороги, выискивая на обочине углубления. Любая ямка сейчас могла спасти жизнь, закрыть от пуль или снаряда. Из машин выскакивали связисты, чтобы унести хрупкую технику подальше. Пулеметчики устанавливали огневые точки, выискивая лучший угол прицела. Но позиция батальона была крайне невыигрышной. С высоты артиллерия и стрелки вермахта видели как на ладони дорогу и всех, кто пытался скрыться в складках местности. Для советских пулеметчиков и снайперов высота холма с артплощадкой и ряд из редких деревьев делали позицию неуязвимой. Любая попытка забраться наверх сразу будет видна и пресечена шквальным огнем. Да и против танков не выйти с автоматом или винтовкой. Грозные машины были все ближе, но по-прежнему не стреляли, лишь сбавили скорость, почти достигнув каймы из деревьев.

По-прежнему молчало оружие, никто так и не нажал на гашетку, не понимая, кто же управляет танками – свои или немцы? Напряжение сгустилось в воздухе, тишина, грозная и опасная, ощущалась кожей. Каждый воин ждал, что же дальше, в кого стрелять, кто начнет атаковать первым?

Политрук вцепился в рукав шинели Бочкина, потащил его к пыхтящему посередине дороги грузовичку:

– Я тебя сейчас под трибунал! Без суда и следствия! Вот они, твои танкисты! На Гитлера работают!

– Нет, нет, этого не может быть! – Бочкин не в силах был поверить, что это его боевые товарищи сейчас атакуют советских бойцов, идут, грозно выставив дула, прямо на него.

Вдруг крайний танк ювелирно прошелся по краю вдоль деревьев, гася разгон, так что из-под траков полетели куски земли. Машина выписала петлю крутого поворота и, оказавшись кормой к советской пехоте, замерла с пушкой, нацеленной теперь на вершину холма.

Изумленные ловким маневром солдаты заахали:

– Вот чертяка, что творит!

– Смотри, во фрицев целится!

Политрук замер в замешательстве, не понимая, что происходит. И Бочкин этим воспользовался. Он вывернулся из цепких пальцев подполковника, в два прыжка перебежал через дорогу, сиганул в кювет и запетлял между деревьями. Он сразу понял – это его экипаж! Это они! Только Бабенко может вытворять такие тонкие маневры на тяжеленной машине, управляя ею, словно сросся всем телом с подвеской и фрикционами. Надо срочно бежать туда, к основанию горы, к своим на помощь!

На площадке для артударов обер-лейтенант рвал и метал, его железный крест уходил из-под носа. Танкисты-смертники повели себя совсем не по плану, не ворвались в толпу русских солдат и не подняли на воздух стрелковый батальон. Бронированные панцеры лихо скатились вниз, как и было задумано. Но потом почему-то начали замедлять скорость, выкруживать изгибы, внезапно оказавшись носовой частью с грозным орудием прямо напротив артустановки на первой линии позиции.

Он, конечно, продумывал такой вариант по дороге, вглядываясь в качающуюся корму многотонной машины. Что, если танкисты передумают? Взглянут в глаза смерти и решат, что лучше застенки гестапо, чем героическая судьба и повышенная пенсия для вдовы с детишками. Для такого случая и катилась на прицепе за бронетранспортером на обрезиненных колесах пушка РАК. Один выстрел – и начиненная взрывчаткой машина разлетится на тысячи огненных кусков. Поэтому он бросился подгонять наводчика, что крутил рукоятки:

– Давай, ну же, огонь! Стреляй по центральному танку!

Немецкий артиллерист даже не успел толком навести прицел. С грохотом осколочно-фугасный снаряд Т-34 вошел в борт крайнего бронетранспортера. От страшного удара тот подпрыгнул и завалился, высыпав из внутренностей стрелков. Следующий выстрел разворотил днище перевернувшейся машины, изрешетив осколками тех, кто еще был жив. Логунов и Омаев остановили свои машины как можно дальше от дороги, в середине пустого участка под склоном. Из этого положения им почти не было видно ориентиров, но каждый был уверен в своих выстрелах, прикинув периметр для прицела. На небольшой площадке сгрудились машины, на передней линии их прикрывает РАК, поэтому те два снаряда, что каждый танкист успеет выпустить, найдут свою мишень.

Рычаг на нейтралку, снаряд в казенник, и спуск! Попадание! На высоте взметнулись вверх клубы огня и дыма. И сразу второй снаряд в орудие, не теряя времени на прицеливание. Огонь!

Первый выстрел Руслана ушел в пустоту, но на втором он успел выставить прицел чуть правее, и его фугас по касательной ударил о длинный нос немецкой батареи. С высоты сыпанул сноп искр и раздались крики ошарашенных артиллеристов, что бросились на землю искать укрытие. Обер-лейтенант криками и пинками выгонял расчет обратно.

– Назад! Вы должны попасть в эти танки! Они начинены тротилом. Один выстрел, и от них будет яма! Ну же, вы станете героями! Пулеметчик, сюда, открывай огонь! Хоть одно попадание!

Он отчаяния он выхватил свой табельный пистолет и принялся стрелять в бронированные машины, надеясь высечь нужную искру, которая запалит всю взрывчатку.

Два танка безмолвно замерли в середине площадки, из них никто не стрелял. Логунов и Омаев уже покинули свои машины через эвакуационные люки, чтобы ползком уйти к деревьям. Но 300 метров, что им предстояло преодолеть до спасительных кустов, начал поливать длинными очередями пулеметчик на высоте. В отчаянии Омаев метнул сверкающий взгляд наверх, откуда летели пули, не давая проползти и метра к укрытию. Соколов в перископ тоже высматривал немецкого стрелка.

– К левому флангу надо, Бабенко, еще 100 метров, ориентир старая береза. Быстрее! Надо наших прикрыть, они уже снаряды израсходовали, теперь должны эвакуироваться из заминированных «тридцатьчетверок».

Семен Михайлович сосредоточенно двигал рычагами, аккуратно выводя машину на заблокированном фрикционе к краю оврага. Башнер проворно отправил снаряд и навел прицел. Выстрел! Пулемет замолчал, захлебнувшись от облака осколков и земли. Снаряд проделал воронку рядом со стрелком.

– Еще 10 градусов, Бабенко! Еще, – выкрикнул Соколов в ТПУ, вжавшись в визир прицела. Ему совсем чуть-чуть не хватало вертикального разворота дула, чтобы поймать в прицельную сетку дымок от работающего пулемета над острым краем площадки.

Танк сдал назад, потом боком выкатился дальше от холма, так что теперь наводчик мог нанести удар по нужной цели. Выстрел, еще один, еще! Пальцы саднило от металлических краев, глаза уже ничего не видели из-за порохового газа, но Соколов без остановки отправил в намеченную цель три осколочно-фугасных, прикрывая отход товарищей. Мощный обстрел помог, и фигуры танкистов уже были в нескольких метрах от мелколесья из коротких поростов.

– Герр офицер, смотрите, танкисты сбежали! – обер-канонир указал на две фигурки, нырнувшие в просвет между жидкими кустами.

Но командир лишь взревел в бешенстве в ответ:

– Плевать, подбей танк! Немедленно! Выполнять приказ!

Обер-канонир послушно выжал спуск, и пушка выплюнула снаряд в неподвижную цель. Через несколько секунд после ее ухающего рыка земля посередине снежно-грязного пятачка вспучилась, с ревом и грохотом вытянулась в огромный черный фонтан из земли и кусков металла. Багровый круг от взрыва, не успев осесть, снова вспыхнул с оглушительным ударом, пламя вытянулось гигантской свечой и с воем начало опадать, сжимаясь, темнея, пока не свернулось и не ушло в землю, оставив огромную черную воронку вместо двух Т-34.

От взрывной волны у Николая, который почти добрался до поля, почва выпрыгнула из-под ног, небо вдруг кувыркнулось колесом, голова наполнилась тягучим колокольным звоном. Он с трудом встал на колени и пополз, шатаясь, трясущимися руками упираясь в стволы деревьев в поисках опоры. Мутная картинка становилась четче с каждой секундой, и он с криком бросился к двум телам в кустах:

– Дядь Вася! Руслан!

Лежащий Василий повернул голову, перед глазами было лицо родного Кольки. Губы двигались, но слов он не слышал, весь мир вокруг был словно обернут в вату, что глушила любой звук. «Мерещится, что ли, неужели я помер, – мелькнуло в голове старшины и тут же пришло облегчение. – Жив! Контужен! Обожжен! Но жив!»

От ожогов и мелких порезов саднило все тело, в некоторых местах одежда опалилась до дыр, но руки и ноги его слушались. Рядом приподнялся Омаев, с удивлением уставился на Бочкина:

– Коля! Наши! Добрались!

Бочкин суетился, помогая им подняться:

– Тут рядом, вон там наши, на дороге! Я верил, я знал, – и внезапно замер, обеспокоенный: – А где Соколов, Бабенко? Что с ними?!

Со стоном Руслан упал на живот и пополз обратно к выжженному пятачку, сцепив зубы от боли при каждом движении. Вытянул голову, и аж горло перехватило от крика. На куске земли не осталось ни одной машины, лишь обугленная смердящая черным чадом воронка от взрыва. Он завыл от разрывающей изнутри боли и кинулся на неуверенных ногах сквозь деревья к дороге:

– Убью его, я убью этого фрица! Всех их! Дайте пулемет, я поднимусь туда!

– Стой, Руслан, стой! – Колька бросился ему наперерез, обхватил обессиленного друга. – Так нельзя, не получится. Мы не сможем подняться, они сверху нас подстрелят!

– Я должен отомстить, Коля! Кровь за кровь! За наших товарищей, за друзей, за Семена, за Алексея! Пусти! – Он отпихивал Бочкина, сам еле держась на ногах после удара взрывной волны.

– Руслан! – Николай схватил друга за плечи и заглянул в лицо, где слезы текли светлыми дорожками на закопченном лице. – Я с тобой пойду. Возьмем оружие и обойдем склон с фланга, по правой стороне глубокий овраг, поднимемся по нему и отомстим! За них! За наших!

Молча рядом с ними поднялся Логунов, он с трудом различал слова, они доносились будто издалека, пробивались через толщу воды. Но по слезам чеченца командир отделения понял, что Бабенко и Соколов погибли.

* * *

Взрыв тротила ударил по танку Соколова со страшной силой. Машина качнулась так, что дернулась всем весом назад. Под гусеницами обвалился пласт мягкого грунта, и машина тяжело поползла вниз по крутой стене оврага. От взрывной волны Бабенко с размаху налетел грудью на рычаги управления, беспомощно взмахнул руками и скрючился, задохнулся от боли в груди. Соколов удержался на ногах. Вцепившись руками в нарамник, он с размаху врезался головой в экран перископа до звона в ушах. Рот наполнился соленым привкусом крови, на глаза словно наложили черную вуаль.

– Бабенко! – позвал он и, оставшись без ответа, снова выкрикнул: – Бабенко, жив?

Семен Михайлович тряс головой, сжимая ее, пытаясь избавиться от жуткого звона в ушах. Из носа и ушей потекли алые ручейки – контузия. Соколов наклонился, потряс согнувшегося в своем кресле водителя. Тот беспомощно всматривался в беззвучное шевеление губ. Командир хлопнул его по плечу, покачал головой:

– Оглушило, скоро пройдет.

Соколов прижался к визиру прицела и вдруг азартно шлепнул ладонью по железному борту. Машина от удара съехала по рыхлому грунту вниз так, что из оврага торчало лишь дуло. Гусеницы зацепились за выступающие из земли молодые деревца и толстые корни старых деревьев. Получилось, что танк повис на почти отвесной стене оврага, задрав пушку в ту точку, куда никак не мог попасть Соколов. А сейчас визир с сеткой смотрел ровно на выступ, где притаилась немецкая артиллерия. Перед глазами защитный щит и ствол, вокруг которого суетятся канониры с новым снарядом в руках, пока наводчик рассчитывает градусы. Пришедший в себя водитель со стоном протиснулся к креслу радиста, где находился эвакуационный люк в днище, дернул запор, но пальцы не слушались.

– Алексей Михайлович, надо уходить. Танк может обрушиться вниз.

Соколов обернулся на него, покачал головой и выкрикнул:

– Нет, не пройдем между днищем и корнями. Придавит только при падении еще сильнее. Лучше за скобы держитесь сильнее. Я сейчас выстрелю, РАК на прицеле. Рухнем, так с собой заберем хоть парочку фрицев!

Бабенко кивнул согласно. Охнул, перебрался чуть выше, с трудом ухватился за снаряд и послал его в казенник. И тут же вцепился в пустые крепежи на стенах, чтобы смягчить грядущее падение.

Соколов не отрывался от прицела, внимательно следя за движениями длинного дула. Ствол пушки медленно совершал плавный полукруг справа налево, выбирая цель. Лейтенант вслед за ним крутил маховик вертикального наведения, не отрывая лицо от налобника прицела. Поймал дымок из ствола в перекрестие линий, на несколько градусов сдвинул прицел, проведя стволом мысленную линию вдоль пушечного «хобота». Выстрел! Бронебойный снаряд попал прямиком в пушку. От удара длинный нос сорокапятки разорвался на закрученные полосы металла, задрался вверх и дернул к краю всю установку. От площадки откололся огромный кусок породы, потом еще и еще, камни и земля потоком покатились вниз. Осыпающиеся куски породы потащили по склону тяжелое орудие. Покачиваясь, РАК обрушилась вниз, и одновременно с ней от импульса выстрела качнулась огромная бронированная махина Т-34. Со скрипом лопнули влажные корни, и машина, крутанувшись вокруг своей оси, обрушилась вниз. Гусеницы распороли мягкую земляную стену, но лишь немного замедлили падение. Танк ударился кормой о дно, а затем с жутким грохотом выстелился на бок.

Из-за жесткого удара Соколова подкинуло, ногу придавило баллонами со сжатым воздухом, лицо впечаталось в борт, так что хрустнула переносица. Танкиста прокатило в падающей машине с места башнера вперед к сиденью водителя. Наконец падение прекратилось. С силой Алексей вцепился в спинку кресла, подтянулся и в темноте нащупал скрюченного водителя. Бабенко стонал от боли, не в силах шевельнуться. Соколов подхватил его аккуратно под мышки, притянул ремнем к себе обвисшее тело и осторожно принялся пробираться к просвету люка.

При звуке выстрела танка все головы повернулись к площадке, где засела немецкая артиллерия. Там в клубке обломков и пламени катилась по крутому склону вниз немецкая сорокапятка, сминая под собой артиллерийский расчет.

– Живы! Стреляют! – выкрикнул с ликованием Николай, столкнулся взглядом с вытянувшимся лицом Любицкого. – Живы! Вернулись! Стреляют, наши!

Очнувшийся от шока командир батальона уже раздавал приказы, отправляя стрелков и машины в обход склона с двух сторон. Пехотинцы с ППШ и винтовками бежали по полю, а с правого фланга по холму взбирался БТР с пулеметом. Немцы поспешно сдавали позиции, даже не пытаясь организовать оборону от такого стремительного натиска.

Семен Михайлович пришел в себя, с трудом втянул свежий воздух и тут же вскрикнул от боли в ребрах. Рядом закричал в ухо Соколов:

– Тише, Бабенко, не шевелитесь. У вас контузия, наверное, перелом. До свадьбы заживет. Потерпите, пока придут санитары. Они скоро за нами придут. Слышите? Слышите? Это наши, наши! Мы добрались!

Соколов кричал во все горло, теперь не боясь нарваться на засаду или всполошить немецкий патруль. Он на своей земле, и можно кричать от радости, что они выжили, выстояли!

Семен Михайлович сквозь боль расплылся в улыбке. Через глухую вату контузии пробивались первые звуки – над оврагом разлетался по воздуху победный могучий крик из сотен голосов: «Вперед! Ура! Ура!»

Content

Сергей Зверев
Укрощенный тигр

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8