Андрей Зотов

Разлюбовь, или Злое золото неба

Моей жене Татьяне Юрьевне Ситковой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

АНДРЕЙ

Глава 1

Тебя звали Аня. И я тебя полюбил.

Очень я тебя полюбил.

А уже, похоже, наступила зима. Снег выпал, да так и не растаял больше.

Старики обещали слякоть еще и дожди, но мы не хотели верить им, потому что оба любили сугробы под самые подоконники, метели, ранние быстрые сумерки и изморозь на оконном стекле, когда можно рисовать спичкой усатых котов и чертить непонятное с улицы «ЯНА – ЙЕРДНА» – твое изобретение.

В ту зиму ты жила на «Соколе», в маленькой угловой квартире, которую снимала вместе с однокурсницей Евой, разъединственной дочерью генерала каких-то там войск. У Евы было странное хобби: пингвины. Точилки для карандашей в форме пингвинов и мыльницы, пингвины-ларчики и тапки-пингвины, большие и маленькие, мягкие и увесистые, подаренные друзьями и купленные по случаю, они ненавязчиво, но последовательно заполоняли книжные полки, полочки, подоконники; надо ли говорить, что старая песенка про пингвинов, которые танцуют вальс на льдине, звучала в устах Евы гораздо чаще всех остальных.

Стройную, правильную, знающую ответы на все вопросы по программе и всегда чуть-чуть больше, с челкой до бровей и зелеными глазами, Еву можно было бы, наверное, назвать и красивой, если бы не занудство, наложившее неизгладимый отпечаток на выражение ее лица. Она была похожа на училку, какими их изображали в фильмах, снятых при советской власти. У нее было все расписано, рассчитано, учтено, и тут наверняка сказывались гены деда-химика с одной стороны и деда-физика с другой, служителей науки, а стало быть, людей, умеющих систематизировать информацию и приводить ее к общему знаменателю.

Жили вы недалеко от храма Всех Святых, и почти каждый вечер я срывался из общежития и ехал к вам. Троллейбус медленно катил по Ленинградскому проспекту, лязгая подмороженными дверцами и высекая искры из проводов; я стоял на задней площадке, смотрел, как сыплет за окошком снег, и думал о скорой сессии, о том, что хорошо бы сдать ее с ходу, без хвостов и авралов, чтобы со спокойной душой уйти на каникулы и на самом деле отдыхать, а не затыкать дыры. Потом шел через площадь к вашему дому, разбегался, скользил по ледяной дорожке, торопливо накуривался, и мысли мои блуждали уже около чашки горячего чая или даже кофе – от того и другого трудно было бы отказаться в такую погоду.

Мой самодельный ключ – ваш глубокий английский замок. Шумный, я раздевался, кашлял, стучал ногами и, войдя в комнату, бодро потирал с морозца руки – такой символический зимний жест.

Глядя в мониторнесгибаемым взглядом именной стипендиатки и старосты курса, Ева сухо отвечала: «Добрый вечер, Андрей», а ты блестела глазами с тахты – сидела там по своему обыкновению с книжкой на коленях, подобрав ноги и укрыв их пледом, и шевелила страницами. Сколько я помню, вечно ты читала-перечитывала рассказы Ги де Мопассана в оригинале, очень уж они тебе нравились. А французский ты знала не на пять баллов, а на все сто.

Ева не одобряла наших с тобой отношений. Сама она вела монашеский образ жизни, к тому же считала людей творческих профессий самой никчемной частью человечества, с чем, конечно, я не мог согласиться. Хотя, если говорить объективно, она, пожалуй, была права. Я и сам иной раз жалел, что учусь в литературном институте, а не в каком-нибудь строительном или пищевом и что имею дело с буковками, а не со швеллерами какими-нибудь или еще лучше, с говядиной, с которой не пропадешь.

С ноутбуком под мышкой Ева уходила на кухню, вечно пристойная и сердитая – классная дама, да и только. Ты сказала мне как-то, что у нее есть парень, служит в Приморье, и она верно ждет его возвращения. Что касается верности – тут и я дам руку на отсечение, пусть он только дембельнется поскорее и подальше Еву увезет.

Она устраивалась на кухне, гремела чайником и табуретом, а я бесшумно закладывал щеколду и гасил свет. Сразу проявлялся серый прямоугольник окна за шторами, а в углу раскаленно алело око рефлектора, который я притащил на той неделе. Я двигал его поближе к тахте, чтобы нам было еще теплее, и с большим волнением в крови ловил ртом твои губы. Шел третий месяц нашего знакомства, никто из нас еще не узнал другого до конца, и поэтому казалось, что впереди только хорошее, – ах, как казалось!

В один из таких вечеров это и началось. Вернее, началось-то оно, наверное, раньше, просто обратила на это внимание ты именно в тот вечер. Даже число помню – 28 декабря. В тот день мы с пацанами сдали наконец сессию и втроем поехали на Дмитровку в кафе «Два капитана». Там сдвинули стаканы с «Гжелкой», а потом распоясались – и, слышь, Рустам, давай еще по шашлыку, по рыбе твоей хваленой и по салату, а ты, Игорек, доставай еще одну бутылку. Сессии ведь кончаются не каждый день.

Ты была одна в доме – училась вязать крючком, слушая спектакль по радио. Я привычно переставил обогреватель и подсел к тебе на тахту – хотел обнять и похвастаться насчет каникул, но ты вдруг спросила:

– Ты утром, Андрюшечка, к нам случайно не заезжал?

Я ответил, что нет, что до обеда сдавал философию, будь она неладна. А что случилось?

– Кто-то у нас побывал, пока нас не было. Мы думали, ты.

– Побывал? – переспросил я. – Что значит побывал? Сперли что-нибудь?

– В том-то и дело, что нет. Искали что-то. Обои зачем-то отрывали. А закрыто было на оба замка. Мы думали, ты.

В тот вечер я как-то не придал этому особого значения и, как оказалось, совершенно напрасно.

Наступило тридцать первое декабря. В вашей квартирке собралось много народу, мы с Рашидом опоздали, а когда в прихожей разделись, поправили друг на друге галстуки и вошли в комнату, все уже сидели вокруг и около стола, накрытого простыней, заставленного вазами, тарелками, сосудами с огненною водой и соком, блюдами с соленьями, вареньями и украшенного тонкими цветными свечами. Длинноногая красавица в лайковых шортах, куда была заправлена нежнейшая маечка, держала речь – всю в лирических отступлениях о новом счастье.

– Как зовут, слушай? – шепнул мне Рашид, не отрывая взгляда от красавицы. – Замужем, нет?

На тебе было синее гладкое платье с острым кинжальным вырезом, ты коротко постриглась и вдела в мочки ушей золотые крохотные парашютики. Они покачивались, когда ты поворачивала голову, поблескивали, и казалось, вот-вот раскроются и капнут вниз. Елка стояла на тумбочке в переднем углу, нарядная, сухо пахнущая хвоей, и когда кто-то погасил люстру, а ты включила гирлянду, замерцала, осветила комнату волнующим и тихим светом. Потом одновременно во всем часовом поясе пробило полночь, и пробки полетели в потолок.

– С новым счастьем, – прошептала ты мне на ухо и поцеловала чуть влажными холодными губами.

– Спасибо. И тебя, – кивнул я и суеверно сказал себе: какое уж там новое счастье! Удержать бы что есть – и то хорошо.

В пятом часу утра, когда большинство гостей уснуло, и ты в их числе, закатившись в самый уголок тахты, в руках у меня очутился магнитофон, и я решил как следует послушать Умку. Она здорово пела про чернокрылого воробья, пела так, будто ей нечего больше терять. На кухне голоногая красавица фаловала Деда Мороза, Рашид остался третьим лишним, но надежды не терял. Впрочем, красавица сама еще была на распутье. В ванной тоже оказалось занято: там одна-одинешенька сидела Ева, плотно зажав руки в коленях, и беззвучно плакала.

– Ох, Ева, Ева, – сказал я и сел с ней рядом. – Плюнь на все, перестань слезы лить… Ну-ну, Ева, перестань! Он скоро отслужит и приедет к тебе, а я буду шофёром на вашей свадьбе… Ну не шофёром, а этим, как его…

И тут сквозь слезы она сказала, что боится, боится, боится, и впору бежать, куда глаза глядят, из этой Москвы.

– Боишься? Чего боишься? – не понял я.

И тогда она рассказала, что за вами следят, что, когда вы в институте, кто-то бывает у вас в доме и что-то ищет, что ты не подаешь виду, но шарахаешься от каждого скрипа, и все это длится уже вторую неделю.

Весь мой кайф, равно как и меломанский настрой, испарились в мгновение ока.

– Чего ж молчали? – только и сказал я.

Она пожала плечами и встала с бортика ванны, пряча красное набрякшее лицо:

– Дайте умоюсь.

Я пропустил Еву к воде и, глядя на ее длинную узкую спину с выступающими лопатками, спросил:

– Ключи не теряли?

– Как же не теряли! Вы же сами и заказывали.

Теперь я вспомнил. Как раз недели две назад ты потеряла всю связку, и я ездил в металлоремонт к Савеловскому вокзалу заказывать два хитрых английских ключа. Мастер еще, помню, гнал, что таких заготовок днем с огнем не сыщешь, мол, заказывает он их чуть ли не в Италии, так что пришлось заплатить ему вдвое.

– Чего у вас можно искать? – тупо спросил я, испытывая колоссальный соблазн сунуть голову под холодную воду.

– А я знаю?

Она умылась, взяла полотенце и ушла спать. И ведь уснет! А я оделся и двинул на улицу, в снегопад и спасительную прохладу. Что за дела? Что за таинственные движения? До рассвета я бродил по округе, трезвея и помаленьку проникаясь новостью, то и дело пил кофе у круглосуточных палаток и отбояривался от компаний, которые поздравляли меня с Новым годом, наливали выпить и звали с собой. К семи вечера мне надо было на тренировку, поэтому с выпивкой следовало притормозить. Я и притормаживал.

За вами следят. Если это не досужие домыслы Евы, то хотелось бы знать, кто следит и зачем? Да нет, Ева – девчонка адекватная, нервы у нее в большом порядке, и жизнь она воспринимает в масштабе 1:1. Если говорит, что следят, значит, следят. Кто? Зачем? Обыскивают хату, шарят под обоями, следят… Найду и урою, а если надо, своих пацанов подключу.

У меня была группа бойцов, которых я натаскивал по рукопашному бою в спортзале 206-й школы, что у платформы «Гражданская». Эту работу с рук на руки передал мне Мишка Хемлин перед своим отъездом на ПМЖ в Тель-Авив. Восемь тренировок в месяц по два с половиной часа составляли последнее время основу моего прожиточного минимума, и я частенько вспоминал Мишку добрым словом. Дважды в неделю я сидел в палатке на Митинском радиорынке: отдавал и принимал б/у «железо», комплектующие, мобильники, «цифру» и прочий сопутствующий товар. Честно говоря, и то и другое мне изрядно поднадоело, но никакой более козырной работы пока не подворачивалось. В разных журналах с большим трудом я опубликовал несколько рассказов, гонораров едва хватило на пиво, а триллеров я писать не умею, так что надежды на то, что с помощью литературного труда удастся что-то заработать, даже не брезжило. Правда, Генка Лунберг, с которым мы на первом курсе состряпали десяток сценариев, говорил, что все равно пристроит не один, так другой, а это, мол, хорошие бабки, но пока ничего не пристраивалось. Ладно, поживем – увидим.

Глава 2

До тренировки было еще далеко, и думать о ней не хотелось. Когда я вернулся, пацаны уже сбегали за выпивкой и гудели по новой. Выступая в роли частного детектива, глазами тверезыми и пристальными я осматривал рванину обоев и какие-то методичные вмятины на стенах, словно их простукивали тяжелым круглым предметом (пестик? гантель? гаечный ключ?). Обои взрезали, сдирали, а потом кое-как приклеивали обратно клеящим карандашом. Логики во всех этих действиях я не усмотрел ни на грош. Если уж ободрали, то зачем обратно приклеивать? Используя чьи-то очки вместо лупы, исследовал я и дверные замки. Но не было там никаких царапин, а стало быть, в квартиру несанкционированным образом не проникали. Или они были крутыми специалистами – те, кто простукивал стены, резал обои бритвой, а потом отрывал их от стен, – или у них был правильный ключ.

Какие-нибудь предыдущие жильцы?

Искали тайник?

Ты проснулась поздно и долго приводила себя в порядок. Была суббота, серенькое утро с ветром и снежной крупой, соседи сверху, пожилые, матерые рокеры, уже запустили на всю катушку что-то в высшей степени тяжелое, инфернальное. После такой музыки уже ничего не страшно. Люстра покачивалась в ритме рока, слабо звеня сосульками. Прямо под ней, сидя и стоя вокруг стола, который не то чтобы ломился от яств, но не пустовал, веселилась наша компания. Мы с тобой пили кофе на кухне, и я все допытывался про обои и все остальное. Было не совсем понятно, почему ты скрывала эти движения за вашей спиной.

– Сразу не сказала, а потом как-то… – Ты пожала плечами. – Боялась, что ты смеяться будешь.

– Смеяться? Почему смеяться?

– Потому.

– Почему потому?

– Потому что я думала, это барабашка.

– А-а… – Я поглядел на испорченные стены. – А вспомни-ка, Анечка, как ты ключи потеряла. Потеряла или их все-таки сперли?

– Может, и сперли. – Ты вспоминала, покусывая концы накрученных на палец волос. – Знаешь, вполне могли и спереть. Они были в сумке: ключи, телефон, косметичка, а я ехала в троллейбусе. А на Белорусском толпа вошла, а мне у «Ромэна» выходить… В общем, еле вылезла, вижу – сумка расстегнута… Домой приехала – ключей нет. Голова, Андрюшечка, не болит? А то я знаю, где припрятано шампанское. Или еще кофе?..

Судя по твоему рассказу, картина складывалась совершенно непонятная. Вот уже недели две какие-то парни, то один, то другой, ходят за вами от института до дома. Иногда вместе. В контакт не вступают, держатся на приличном расстоянии, один раз Ева видела, как они садились в зеленые «Жигули» десятой модели. Номер не запомнила. Что касается обоев, то я сам все вижу, добавить можно лишь то, что приклеивали их клеем с каким-то специфическим запахом («Они до сих пор как-то странно пахнут, чувствуешь, Андрюшечка, да? А если у них есть ключи от квартиры, то откуда? кто они? чего им нужно? поставь нам вторую цепочку, пожалуйста… Вроде бы ничего особенного, Андрюшечка, но на нервы это действует ужасно. Ночью так и кажется, что кто-то в окошко лезет. Бр-рр!»).

Тренировку я провел в хорошем темпе и полдесятого был уже свободен. Гуля Умаровна (которую я звал про себя Кумаровна), единственная дама в группе, принесла денежки за декабрь, и это был очень гуманный поступок с ее стороны.

– Андрей, – сказала она, полная смутного азиатского обаяния, – а ничего, если я приведу сестру?

У меня в группе было одиннадцать постоянных человек и двое спорадических, которых мы звали «пришельцами». Зал позволял принять еще столько же. Чем больше народу, тем больше денег – все предельно просто.

– Конечно, Гуля Умаровна, приводите.

– Ей тридцать шесть лет – это ничего?

– Прекрасный возраст, Гуля Умаровна.

Самой Гуле было около тридцати, и если до обеда она читала лекции по банковскому делу, то вторую половину дня посвящала себе: спорт, сауна, массаж. Для своего возраста выглядела Гуля здорово, и если бы не ее чересчур гренадерская комплекция ( 130 кг веса и 188 см роста), от поклонников не было бы отбоя. А так Гуля была все одна да одна.

Бойцы разошлись и разъехались по домам; последним отвалил ее белый вранглеровский джип, похожий на маленький крейсер. Гулин старший брат возглавлял сеть автомагазинов в Питере, поэтому она с завидным постоянством меняла машины. До джипа ездила на белой «Лянчии», еще раньше – на белой же «Тойоте» с правым рулем. Я помыл полы в раздевалке, сплясал что-то африканское под ледяным душем, оделся и выпил чаю из термоса. Большие круглые часы на вахте показывали 21.48. Вахтер смотрел по телевизору комедию с Депардье, попивая пивко и грея при этом ноги на мощном калорифере. Ему было лет шестьдесят, и он смеялся как ребенок.

– Будешь? – спросил он и показал глазами на упаковку «Балтики». – Или рукопашники пива не пьют?

– Видел бы ты меня вчера, Михалыч! – хмыкнул я, отпирая мощный засов. – Удачи!

До общежития было минут двадцать хорошего шага проходными дворами. Началось что-то вроде небольшой метели. Я в кроссовках ломил через гаражи и заборы, придерживая за спиной рюкзак с полотенцем, и думал, что утром надо будет потихоньку проводить вас до института, а потом вернуться на «Сокол» и поменять замки. А если успею, то встретить вас после четвертой пары. Я их отловлю, этих обойных дел мастеров.

Когда я вошел в общежитие, то сразу увидел Рашида. Он дремал в кресле у лифта, а у него на коленях урчала Мурка.

– Ку-ку, – сказал я у него над ухом. – Хватай мешки – вокзал уходит.

Рашид открыл глаза. Он все еще был в пиджаке, в котором встречал Новый год, при галстуке, но в чьих-то длинных, невероятно широких брюках с пятнами на коленях и мотней чуть выше колен. Зная его безупречный внутренний интерьер, можно было предположить что-то суперфорсмажорное типа цунами.

– Наконец-то, – сказал он, обдав меня слабым коньячным выхлопом, и столкнул кошку на пол. – Почему мобильный не отвечает?

– Деньги кончились. Случилось что?

– Тебя ждут. – Он показал глазами куда-то вбок. – Сначала тут сидели, потом в машину ушли. Черный джип на стоянке. Велели тебя туда отправить.

– Кто?

И только теперь я заметил, что Рашид сильно напуган. Нужно было прожить с ним в одной комнате два года и столько же проучиться в одном семинаре, чтобы распознать испуг за этим вечно невозмутимым выражением усатого лица.

– Какие-то серьезные мужики, – сказал он. – То ли менты, то ли, наоборот, не менты.

– Сколько их?

– Трое.

– И давно ждут?

– Давно… Ну, как давно – минут сорок. У одного ствол под мышкой внагляк висит. Ты нигде не напортачил, Андрюх?

Я подумал, побренчал медяками в карманах:

– Да вроде нет.

– Мы в четыреста пятой будем, если что, – сказал он. – Зайди потом, отметься.

Я взял рюкзак под мышку и вышел на улицу. Стоянка была с торца общежития, напротив входа в гостиницу; единственный джип стоял на переднем плане мордой наружу. Черная приземистая глыба на низких лапах выглядела внушительно и мрачновато. Багажный обтекатель на крыше, фароискатели, передний спойлер, пара антенн – машина для больших переходов. Они увидели меня и два раза мигнули подфарниками – мол, давай сюда прямиком.

Глава 3

Я мотался по детским домам с семи лет, а когда мне было уже одиннадцать, после очередного побега, из приемника-распределителя меня отвезли в детдом «Рассвет»: г. Приволжск, улица Юрия Гагарина, 22. Там я и прижился. Пацаны там подобрались нормальные, особенно скорешились мы с Мишкой Гашевым и Гансом, который, кстати, в 1998 году был участником знаменитого детдомовского налета на местный магазин «Изумруд». Об этом писали даже в московской прессе. Они перестреляли охрану, взяли деньги, золотишко и растворились в Палашиной роще. Там их и положили из автоматов, но положили не всех – Агдай и Вова Орский ушли с концами, а Ганс отделался легкой контузией. Он как-то сумел отмазаться, прошел по делу свидетелем и скоро вернулся в «Рассвет» – героем, ясное дело. Вообще что Ганс, что Мишка, что тот же Агдай – конкретные были пацаны, и дружили мы тоже конкретно, как у Дюма: один за всех и все за одного. Потом всех как-то раскидало в разные стороны: Агдай растворился в неизвестном направлении, Жора Баланчин сел, Рувим и Надыр Гайдаевы сделались фермерами, а Мишка Гашев остался прежним Мишкой, только постарел да отмотал три года за бандитизм, ладно амнистия подвернулась. Вернулся злой как собака и, со слов Ганса, тут же взялся за старое. Года три назад (я уже учился в Литинституте) мы случайно встретились с Гансом в Домодедово. Он рассказал, что успел повоевать на Кавказе, год жил в Турции, в семье местного мафиози, который ворочал там табачными делами, а когда шефа застрелили, смылся сначала в Белоруссию, потом в Москву. А год назад, перегоняя из Калининграда минивэн, он заехал ко мне в общежитие на Добролюбова. Ночь мы пропьянствовали, а утром поехали к нему домой, в Лебяжий, что на Волге, в полста верстах от Нижнего. Там он познакомил меня со своей сестрой и ее подругой, к которой дышал в то время очень неравнодушно. Отец подруги и был генералом каких-то там войск. А сестру Ганса звали Аней.

Это была ты.

Жить Ганс ухитрялся одновременно в Москве, в Приволжске, в Лебяжьем, и там, и сям держал несколько автомотомагазинов и одновременно занимался каким-то туманным горюче-смазочным бизнесом: то ли газ, то ли бензоколонки. По правде говоря, я особо и не интересовался. Я знал, что он аферюга, каких поискать, что пускаться с ним в любое мало-мальское мероприятие окажется себе дороже, и не потому, что он тебя подставит или кинет на гвозди, а единственно потому, что любая тема в конечном счете сводится у него к явному или скрытому криминалу. Такой уж он человек, второй Мишка Гашев. Но все равно старый друг лучше новых двух, как ни крути. Часа четыре мы с ним просидели тогда в аэропортовском ресторане, махнулись номерами телефонов, и теперь время от времени созванивались: привет-привет, как жизнь, надо бы пересечься – обычная московская форма общения.

В машине их было трое – сам Ганс и пара кренделей покрепче – похоже, братья-близнецы: белобрысые, рослые, в мощных белых джемперах с полосатыми рукавами. У одного под мышкой, поверх джемпера, открыто, внагляк , торчала косая кобура с пистолетом – стало быть, у него есть разрешение на ношение оружия, а значит, он охранник или же мент. Связываться с ментами Гансу всегда было вподляк, значит, крендели скорее всего из какого-нибудь ЧОПа.

– Заждались? – сказал я, пожимая им руки.

– А ты думал! – Ганс вылез из машины на снег. Он был в темном костюме, при галстуке, а очки в тонкой дорогущей оправе и запах хорошей туалетной воды ненавязчиво навевали мысли о каком-то шикарном Атлантическом драйве на всех парусах. По жизни он был старше меня лет на пять, стало быть, сейчас ему около 26, и эта небольшая разница в возрасте давала ему право относиться ко мне слегка покровительственно, особенно на людях.

Бодигардов мы оставили в машине, а сами поднялись ко мне в комнату. Ганс развалился в кресле, а мне пришлось довольствоваться стулом. От чая он отказался, достал портсигар с монограммой, скорее всего ворованный. Звонко щелкнула крышка.

– Ты на Алабяна бываешь, Андрюх?

– Конечно. – Я тоже взялся закуривать. Не в качестве ли свата он приехал? – Сегодня оттуда.

– Как сеструха? – спросил он.

– По-моему, хорошо.

– Хорошо, когда хорошо… Короче, Андрюх, вот какое дело… Прошел слух, что на нашу фамилию падает сильное наследство из-за границы, – начал он, закуривая тонкую коричневую сигарку, покачивая острым носком сапога. – Не исключено, что слух фуфловый. На днях должен всплыть один родственник с информацией на эту тему. Сеструха не хочет базарить со мной даже по телефону. Евка тем более. Обе в глухом отказе – мы, грит, с бандитами не хотим иметь ничего общего. Нашли, бля, бандита.

– Ну, – поддакнул я.

– Скорей всего родственник вынырнет у них на Алабяна, – продолжал Ганс, стряхивая пепел на пол. – И ты, Андрюх, сразу дай мне знать. О’кей?

– Без проблем.

– Как сам-то?

Он курил и глядел на меня своим цепким рысьим взглядом из-под припухших век. Внешне у нас с ним не было абсолютно ничего общего. Ну и внутренне, в общем, тоже.

– Нормально, Ганс. Жизнь продолжается.

– На Аньке денег. – Он достал толстый лопатник, отсчитал несколько стодолларовых купюр. – Не разговаривает со мной, а бабки берет. Ну, б-бабы! Держи.

Минут через десять они уехали. Я покурил на улице, глядя им вслед. Какое такое наследство? В общежитии было на удивление тихо – первое, называется, января! У нас в Приволжске небось сейчас идет такая гульба, что хоть святых выноси, и завтра будет продолжаться, и послезавтра, и еще пару-тройку дней… Ладно, надо заглянуть в четыреста пятую к Кольке Крыгину и дать Рашиду отбой. А то он там, наверное, уже волыну с предохранителя снял.

Глава 4

Не знаю, как у других, а у меня утром мозги работают совсем иначе, нежели вечером: утром я здрав и рационален, как бухгалтер, минимум эмоций, максимум здравого смысла. Наутро я был уверен, что нет никакой слежки, никаких заныриваний под обои, что все это обычные бабские надуманные химеры. Обои начали отваливаться, и их просто-напросто подклеили те, кто жил тут до вас. И никто за вами не следит, Евкины фантазии все это. Выражаясь языком газеты «Спид-инфо», отсутствие сексуальной жизни обусловливает переизбыток тестостерона в крови, что, в свою очередь, способствует буйству женской фантазии. Просто Еве подсознательно, видимо, хочется, чтобы за ней следили (два парня, одного мало), чтобы они затащили ее куда-нибудь в кусты (в зеленую «десятку», там теплее и мягче) и дальше по списку. Ну а ты, Аня, девочка впечатлительная, убедить тебя в той или иной утопии не составляет большого труда, к тому же Ева имеет странную власть над тобой. Ты считаешь ее необыкновенно умной, опытной, безошибочной, хотя и то, и другое, и третье можно поставить под большое сомнение. Особенно опыт. Ну о каком опыте может идти речь? Откуда ему взяться у двадцатилетней отличницы, вокруг которой родители ходили на цырлах и до десятого класса привозили в школу и увозили домой на персональной машине. Ева вполне самодостаточна – это да, но это еще не повод, чтобы принимать на веру все ее умозрения.

А утречко выдалось славное, солнечное, с легким морозцем, и, право слово, ни о чем плохом думать попросту не хотелось. Незаметно провожая вас в институт, топая в отдалении и внимательно отслеживая всех подозрительных, я убедился на сто процентов, что сегодня за вами никто не следил. На обратном пути я купил другие личинки для замков второй, внутренней, двери, вернулся в квартиру на Алабяна и заменил старые на новые. Первая дверь железная, в ней менять замки надо со слесарем, а сегодня времени у меня больше не было. В любом случае теперь просто так в хату не попадешь. Интересно, какими такими путями вы ее сняли?

Я приехал к себе в институт к середине второй пары и три с лишним часа добросовестно конспектировал лекции, совершенно не вникая в их суть, думая о своем. После «Теории прозы» пацаны звали пить пиво в бар на Новом Арбате, но я не пошел, а часа полтора просидел в читальном зале, листая вперед-назад толстые литературные журналы. Мне нужно было подготовить толковый доклад по современной литературе и восстановить тем самым натянутые отношения с Владимиром Валентиновичем Сиротиным, который на той неделе выгнал меня с лекции за «неуважительное отношение к русской эмиграции». А я только и сделал, что назвал роман Гладилина «Меня убил скотина Пелл» нытьем старого графомана. Сиротин, сам бывший шестидесятник, и взбеленился. А когда я сказал, что эмиграция убила Георгия Владимова как писателя, он затопал ногами и выгнал меня вон. Владимов – это для Сиротина святое. А между прочим, я в отличие от Сиротина знал прозу Владимова чуть ли не наизусть, у меня на полке стояло почти все, что тот опубликовал, включая «Континенты» тех времен, когда он был главным редактором альманаха. Я был на отпевании Владимова, а после, как бы возглавляя маленькую похоронную процессию, от храма до кладбища нес крест, который потом долго стоял на его могиле в Переделкино. Невеликую тяжесть этого простенького деревянного креста в своих руках я долго воспринимал как какую-то метафору, но потом это чувство прошло. Я любил прозу Владимова и продолжаю любить теперь. Когда его привезли из Германии, он был в закрытом гробу, и в храме, перед отпеванием, отвинчивая болты, чтобы снять крышку, я чуть не плакал оттого, что сейчас увижу его мертвым. Он совсем высох, глаза запали, пуловер красноватого цвета был на нем и рубашка с расстегнутым воротом, а большие руки, сложенные на груди, я потрогал, чтобы запомнить. Тут были Битов, Сидоров и еще десяток знакомых по ТВ литераторов, а вот Сиротиным и не пахло, зато в свое время им здорово подванивало со страниц партийной прессы, где он активно предавал анафеме автора «Верного Руслана» и «Большой руды», обвиняя его в… Впрочем, вон они, эти газетки, лежат в архиве института, можно при желании полистать. Вот что я имел в виду, когда хлопнул дверью перед носом Сиротина, уходя с лекции, но не говорить же ему обо всем этом. Все равно останется при своем.

Часы показывали 17.31; через сорок минут заканчиваются шесть ваших пар, и надо быть возле Института геодезии и картографии. Мне предстояла роль то ли соглядатая, то ли скрытого охранника, а скорее – охотника на тех, кто будет следить за вами. Если, конечно, будет. На Москву тихо валил снег, и в свете фонарей он падал особенно медленно и нарядно. В такую погоду гулять бы с тобой по Арбату и не думать ни о чем плохом. Я нырнул в метро и всю дорогу до «Курской» зубрил английские неправильные глаголы, глаза б на них не глядели.

Вы с Евой вышли из института в 18.28 и, оживленно болтая, направились к метро. Я курил на противоположной стороне улицы, чуть в сторонке – капюшон куртки поднят, а шапка надвинута на глаза. Куртку я взял напрокат у Кости Айсберга, так что фига с два меня можно было узнать. Снегопад усиливался; машины шли с ближним светом, активно работая «дворниками». Вы медленно спустились Токмаровым переулком к трубе одного из самых грязных и паршивых московских переходов, что ведет от пивбара «Кружка» к метро.

Тут-то, возле газетного киоска, я и определил фигуранта.

Я потому его вычислил, что уже встречал раньше – во дворе своего института дня три, что ли, назад. Я его узнал по камелотам с металлическими носами. Он тогда сидел на лавке и читал газету: козырек кепки на бровях, нога на ногу, и я, проходя мимо, помню, обратил внимание на его новенькие камелоты, а особенно на их красную двойную прострочку.

Блин, получается, что и за мной следили, а может, следят и сейчас. Что вообще происходит?

Это был мужичок лет тридцати, невысокий, коренастый, в сургучной кожаной куртке и кепке с опущенными ушами, делавшими его лицо уютно-безмятежным каким-то. Покуривая, он отвалил от киоска и не спеша двинулся вслед за вами. Да, это был он, я теперь и профиль его вспомнил – активная нижняя челюсть и нос, который в иных классических контекстах зовется римским.

Переход обычно переполнен в этот вечерний час, так что можно было позволить себе приблизиться к объекту. Вы шли далеко впереди, с мороженым, болтали о чем-то голова к голове, а мужик курил и на ходу звонил по мобильному. Хорошо бы узнать, кому и зачем. Между нами оставалось двое или трое человек, когда меня довольно бесцеремонно цапнули за плечо.

Я машинально стряхнул руку и обернулся.

За мною след в след шли двое: крепкие, в одинаковых коротких кожаных куртках и лыжных шапочках из черного трикотажа; один повыше, белобрысый, с побитыми бровями боксера, второй – смуглый, широкоскулый, поперек себя шире. Похоже, мордвин.

– Слышь, брат, притормози, – сказал Боксер. Не сказал даже, а велел и всерьез взял меня за локоть, увлекая вправо, с мейнстрима, к стене. Освобождаться от такого захвата надо выворачивая руку в сторону его большого пальца, что я и сделал. И спросил, не останавливаясь:

– Чего, пацаны, хотели?

– Притормози, говорю! – повысил он голос.

А Мордвин, прихватывая меня с другой стороны, тоном на редкость наглым продублировал поставленную задачу:

– Тебе же сказали: стоять!

Они меня отсекали от того, в камелотах, это было ясно, но отсекаться было нельзя.

– Чего хотели-то, пацаны? – снова спросил я, не сбавляя шага, освобождаясь от их захватов. Имел в виду я такие захваты!

Мордвин опять схватил меня за рукав.

– Ты че, брат, не понял? – Он был выше меня на полголовы, крепкий, крупный, но не боец, не рукопашник, за версту видно. Боксер был пассажиром посерьезнее:

– Тормози, перетереть надо.

Мы продолжали быстро двигаться по кишке перехода. Слева и справа, у павильонов со всякой мелочью толпился народ; в нише, на повороте, наигрывала на гитаре девушка с длинными белыми волосами, перехваченными банданой. А дальше по курсу пели две скрипки на тему песенки про лондонский дождь.

У моих конвоиров лопнуло терпение.

– Слышь, бычара, – снова подал голос Боксер, уже в две руки, конкретно оттирая меня к стенке, – ты чё, не догоняешь, что ли, мудак?

А это уже можно было расценивать как наезд. Я слегка ушел вправо и, не оборачиваясь, дал каблуком ему строго по яйцам. Он как-то странно охнул, и, когда начал складываться, я без замаха, но жестко добавил ему локтем по второму шейному позвонку. Аут, брателло.

Боксер полетел под ноги толпе, положив тем самым начало небольшому затору, и они оба с Мордвином застряли в этом заторе, который быстро их поглотил. Надо полагать, это была группа прикрытия.

Я кинулся догонять мужика в камелотах. Его кожаная кепка мелькала среди десятка похожих, и ее можно было узнать только по пипочке на макушке. Зачем за вами следят? Чего они хотят? Чего ищут? Что можно спрятать под обоями? Что вообще происходит?

Один за другим мы спустились в метро и через двадцать минут вынырнули на «Соколе». Тут можно было сесть на троллейбус, но вы пошли пешком и правильно сделали. До вашего дома четверть часа неспешного хода, а уж по такой погоде сам Бог велел погулять. Поднявшись из метро, мужик в камелотах тут же позвонил кому-то – скорее всего, давая пеленг своим кроманьонцам, – и теперь топал следом за вами, попыхивая сигареткой.

Нужно было опередить группу прикрытия.

Вы с Евой не спеша двигались вдоль витрин, поглядывая на них, болтая и хохоча, а я нагонял сыскаря, стараясь выйти на него в нужном месте. И когда он начал пересекать улицу Липиной, я догнал его и взял за горло на болевой.

– Ограбление! – рявкнул я ему в ухо и поволок через проулок влево, за гаражи.

Мужик начал было сопротивляться, и пришлось дать ему хорошего пинкаря, после чего он смирно пал в снег, держась за ширинку, и тихонько выл, наблюдая, как я шмонаю его реглан.

Внутренний карман у него был переформатирован в кобуру, там торчал небольшой плоский пистолет. Я переложил его к себе, забрал мобильный и быстро исследовал портмоне. В одном из отделений нашлось удостоверение сотрудника ЧОПа «Кедр», выписанное на Юрикова Игоря Романовича. С фотографии глядел он сам, снятый года два назад. Из другого отделения я выудил паспорт на то же имя. Юриков И.Р. был прописан на улице Лестева, 25—34. Он был женат, имел двоих детей. Тут у меня в кармане зазвонил его мобильный.

– Слышь, Игорь, мы тебя потеряли. – Это был запыхавшийся голос Боксера. – Ты где?

– Пусть ждут у метро, – велел я ему, а для изжоги достал из кармана нож. Перед его глазами щелкнуло и выпрямилось во всю свою длину мощное немецкое лезвие с надписью «ФАТЕРЛАНД», горевшей в свете фонарей синим огнем. – Давай!

– Вы это… – Он сглотнул. – У метро ждите… – И я отключил телефон.

– Узнаешь?

– Ну да. Андрей Мартов, Литинститут, – вяло ответил он, облизывая губы и стреляя глазами влево-вправо. – Добролюбова, 9/11.

– Точно, – сказал я и засмеялся. Все, блин, знает! – А ты, значит, Игорь Юриков, Лестева 23—35, метро «Шаболовская», правильно? Короче, так, Игорь. Если ты такой про меня продвинутый, то, наверно, знаешь, что я срок мотал на малолетке. Знаешь?

– На малолетке? – он пожал плечами. – Что за малолетка?

– Ну, мужик, ты не жил! Малолетка – это зона для малолетних преступников. Из которых потом вырастают взрослые нехорошие гаврилы. Как видишь, я вырос. А знаешь, за что меня там закрыли?

– Н-ну… – Он не понимал, к чему я клоню.

– Два таких пакина, вроде тебя, наехали на одного нашего пацана. И знаешь, что мы с ними сделали?.. Бр-рр, Игорь, мне до сих пор жутко… Короче, зачем ты следишь за ними? И кто тебя послал.

– За кем, за ними?

– А будешь придуряться, я тебе глаз выну чайной ложкой. Она у меня с собой на всякий случай. Уже заточенная… Еще раз спрашиваю: зачем ты за ними следишь?

Мимо быстро прошла парочка, стараясь не глядеть в нашу сторону. Я сложил и убрал нож.

– Да ты погоди, Андрей… – Все-таки я пробил его на массу – он испугался. – Не слежу я за ними, а, наоборот, присматриваю. Ты сначала расклад выясни, а уж потом тут пальцы гни. Меня наняли для скрытого сопровождения объекта. Латентная охрана, знаешь такую формулировку?

– В смысле? – Только теперь до меня начало кое-что доходить. – Кого ты сопровождаешь?

– Еву Сергеевну Марголину. А заодно и Анну Евгеньевну.

Ни хрена себе!

– А кто нанял?

Он подумал: говорить, нет.

– Генерал Марголин. Отец, я полагаю.

– А когда?

– Чего когда?

– Нанял, говорю, когда?

– Две недели назад.

– А почему нанял? Им кто-то угрожал?

С этим вопросом я попал впросак.

– Найди генерала, – ответил Юриков, – у него и спроси. Только сначала честь отдай.

В его глазах уже плескалась бездна юмора, да и вообще он, наверное, классный мужик: спокойный, разумный, грамотный. Мне было неловко за ситуацию, которую я тут создал. Хотел, как лучше, а получилось, как всегда.

– А где он? – машинально спросил я. – В Лебяжьем?

– Может, и в Лебяжьем, – уклончиво ответил Юриков. – А может, и в Уточкином. Я же не паспортный стол.

Тоже правильно. Он уже приходил в себя. Надо было его дожимать, но я не знал, о чем спрашивать, я как-то утратил логику своего дальнейшего поведения. Он охраняет Еву, а не следит за вами – это же совершенно другой расклад.

– Ты заметил что-нибудь подозрительное? – наобум спросил я, возвращая ему пистолет. – Все-таки две недели их пасешь.

– Заметил. – Он отряхивался и что-то соображал. – Даю грамотную наколку. Красная «Мазда», номер начинается с четырех. Это платная информация, имей в виду.

– Что – красная «Мазда»?

– Красная «Мазда» слишком часто появляется на горизонте.

– Да? – Я почесал репу и потом задал вопрос, который оказался самым, пожалуй, разумным из всех. – На чьем? – спросил я.

Он снова подумал. У него была такая редкая черта: сперва хорошенько подумать, а уже потом что-то сказать.

– На горизонте твоей подруги.

Теперь настала моя очередь задуматься.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду? Любит она кататься на красной «Мазде», – вздохнул он. – Это и имею в виду.

– Что значит кататься? – Я чувствовал, как со стороны позвоночника идет к сердцу горячая волна бешено-мелкого льда. И вот она ударила в сердце. – Ну-ка конкретно.

– И опять это платная информация, – попытался было хохотнуть он, но тут я взял его за грудак и хорошо примастырил к кирпичной стене гаража.

– Слышь, Игорь, я те счас так проплачу… – Наверное, в моем голосе он расслышал все, что нужно.

– Ладно, п-пусти, отвечаю на вопрос… С пятого числа по сегодняшний день твоя подруга садилась в «Мазду» шесть раз. И это только в тех случаях, когда они при мне расставались с Евой, сам понимаешь. Персонально за Анной Евгеньевной мы не присматриваем. У меня все.

Эту информацию надо было переварить. Я отпустил его куртку и достал сигареты. Руки у меня ходили ходуном от выброса адреналина. Самым паршивым было то, что я сразу представил себе все самое худшее, с воображением у меня полный порядок. О, блин! Лучше бы я его не трогал.

– А как насчет ободранных обоев и простукивания стен? – спросил я наобум.

– Не понял. – Он отряхнулся, поправил шарф, тоже достал сигареты и закурил. Стоял в двух шагах от меня, спокойный, собранный, цельный, не то, что я. – Что за обои? Что за стены? Кстати, ты не боишься, что, пока мы тут толкуем, случится какой-нибудь зекс с Евой? Или с Анной? Мне, между прочим, деньги платят за охрану.

Он был прав.

И я его отпустил.

А сам побежал знакомыми проходными дворами и через пять минут догнал вас. Весь остатний путь до улицы Алабяна мы ели пончики, обсыпанные сахарной пудрой, и хохотали над анекдотом про чукчу и Буратино. Вернее, это вы хохотали, а мне не хохоталось, не шла из головы эта красная «Мазда», зараза, гадина, сука позорная. Век бы не видеть японских машин! Периодически я озирался по сторонам, надеясь засечь на горизонте Юрикова или его команду. Но они или потеряли нас, или двигались так грамотно, что совершенно сливались с вечерним московским пейзажем. Мы благополучно дошли до вашего дома; я посидел у вас полчасика и поехал к себе.

Глава 5

Ганс познакомил нас с тобой в конце июня, числа двадцать седьмого, а ровно через месяц, когда мне стало невмоготу в своей тоскливой и пьяной глубинке под названием «город Приволжск», я плюнул на все и раньше времени приехал в Москву. И мы с тобой снова встретились и, как это ни странно, опять с помощью Ганса. Он сновал по материку туда-сюда и частенько оказывался в нужном месте в нужное время. Это ведь тоже своеобразный талант.

Наших в общежитии никого еще не было, только на третьем этаже круглосуточно кипели страсти-мордасти – абитура готовилась к экзаменам, – да ночами кто-то бродил по коридорам и бубнил: «Префиксом называется значимая часть слова, находящаяся перед корнем и другой приставкой и используемая… и используемая… и используемая, значицца…» – и шелест страниц.

Дни шли за днями, одинаково пустые и вялые от жары и безделья, некуда было спешить и ровным счетом нечего делать, вечерами я не находил себе места, пробовал читать, пробовал смотреть телевизор, как-то на третьем этаже попробовал расстрелять время, но, посидев в тамошней компании двадцать минут, понял, что ничего нового и тут не предвидится, и ушел к себе. И вот в один из таких праздных бесконечных вечеров, когда я добивал очередной день с завидной бездарностью, раздались шаги и – служебный стук в дверь. Голос вахтера; спускаюсь вниз, на вахту, беру трубку: алло, да-да, привет, Ганс! Потерял номер моего мобильного? Записывай по новой, диктую. Хорошо, что я уже в Москве? Да, Ганс, это неплохо, хоть и скучновато. Не мог бы я помочь сеструхе с переездом? Конечно, мог бы, байда знакомая. Запоминаю: десять утра, Садово-Сухаревская, 72—40, четвертый подъезд.

На Сухаревке вы с Евой прожили полгода и теперь переезжали на улицу Алабяна. Из разговоров я понял, что освободилась квартира какого-то родственника, он работает за границей, в Москве появляется изредка, и, пока его нет, в его хате можно пожить на халяву. Вещей у вас было немного: четыре коробки из-под телевизора, книги, лыжи, аквариум да пяток черных мешков с одеждой, перехваченных скотчем. Ганс застрял в какой-то конторе, не смог подъехать, да, собственно, мне и одному там нечего было делать: я покидал вещи в кузов, посадил в кабину Еву и дал ей в руки горшок с аспарагусом. Давай, шеф, рули на Алабяна, велел я водиле и махнул к тебе в кузов со словами «А вот и я». Там нужно было поудобнее устроиться на книгах и взять в руки аквариум с какими-то ценными рыбками.

Тогда, в ту летнюю, далекую пору, ты была не в моем вкусе. Заурядная чистенькая внешность, которую самую малость разнообразят легонько сросшиеся брови и черные тяжелые волосы, так и не выгоревшие за лето, – вот мое первое московское впечатление от тебя. Теперь от него мало что осталось, только иной раз, когда застаюсь врасплох с воспоминаниями о том переезде, вдруг похолодеет под сердцем, и там становится как-то сладко и горестно – и вот только тогда вижу тебя ту, неприметную быструю девочку в зеленых бермудах, с простеньким колечком на пальце, сидящую под тентом у правого борта и грызущую яблоко.

– Ганс сказал, что вы любите мотоциклы? – спросила ты первым делом.

– Мотоциклы? – Я держал в руках аквариум и боялся его расплескать. Любовь к мотоциклам – это, пожалуй, было сказано слишком круто.

– Просто раньше я занимался спидвеем – вот и вся любовь.

– Ой! Это что-то связанное со спидом?

– Спидвей – это мотогонки на треках, – глубокомысленно изрек я.

– Как интересно! А сейчас занимаетесь?

– Да нет, бросил.

– А почему? – Тебя мало беспокоил аквариум, уж гораздо меньше, чем меня. Ты вообще почти не обращала внимания на всякие мелочи, которые меня вечно облипали с ног до головы. То ли ты голову держала выше положенного, то ли еще что.

– Упал на тренировке и три месяца пролежал в больнице. А когда вышел, вижу – они про меня забыли.

– Обиделись? – спросила ты.

– Не то чтобы обиделся… Просто вижу: у них свои планы, у меня свои. А на ВАЗе командочка была раллистов, у меня там друг второй номер, он говорит: давай срочно к нам, штурман есть, пилот из Испании не вернулся, а нам послезавтра на трассу. Ну и я с ними года полтора гонял, пока в институт не поступил.

– А сейчас? – спросила ты.

– Что сейчас?

– Сейчас гоняете?

– Сейчас я на метро гоняю. Или на троллейбусе. Тоже гонки на выживание.

– Интересно, – вздохнула ты.

Я подумал, что мог бы рассказать тебе много интересного. О спецкурсе Вити Птицы, например, где он передавал нам свой международный опыт по угону иномарок, подтвержденный тремя сроками в колонии строгого режима. О том, как мы с Колькой Кошкиным угнали из в/ч танк, новенький Т-72 с полным боекомплектом. Три дня и три ночи шарагатились по району в поисках покупателя, сожгли всю соляру и застряли в Старосемейкино, на огороде у какого-то фермера, который вызвал ментов. А специально для малознакомых девушек у меня была наготове душещипательная история про двух журавлей, большого и маленького, которые летели навстречу друг другу всю жизнь. Это было что-то вроде индонезийской легенды с трогательным концом; она действовала на девушек убаюкивающе и располагала их к вам. Но до нее дело не дошло – мы домчали до «Сокола» в два счета, а за разгрузкой только поглядывали друг на друга – молча. Потом наводили порядок в квартире, задевая друг друга и потихоньку сближаясь друг с другом, ходили в хозяйственный за смесителем, замороженную курицу пилили ножовкой и пили на балконе нефильтрованную «Балтику», твое любимое пиво. А на небе уже проступили звезды, ночевку мне не предложили, а стало быть, пора домой.

На другой день – 31 августа – в общежитие начали съезжаться наши, и, словно приветствуя их, с самого раннего утра зарядил один из первых обложных дождей осени. Рашид еще не появился, и, один в запертой изнутри комнате, я сидел на подоконнике, курил, перебирал вчерашний день и думал: интересно, какой ты будешь сегодня и о чем будем говорить, и думал про лето, как оно быстро кончилось, и про себя самого, и о Гансе. Я не успевал удивляться, какие импровизации, какие гениальные финты порой позволяет себе бытие… Вот живешь, суетишься, к чему-то стремишься потихоньку, а однажды вдруг так сложится одно к одному, что вся твоя подготовка, вся осада твоя рухнет вдруг на глазах, и тут же в два счета и безо всяких усилий создается что-то совершенно новое, чего и не нужно, кажется, вовсе, а разберешься – и правда, нужно, и как ты без этого жил?

А мобильный беззвучно звонил через каждые десять минут, и в дверь то и дело стучали условным стуком, ковыряли замочную скважину и шумно принюхивались – «вроде, мужики, накурено, а ну еще стучи – может, спит», – дергали ручку, и опять раздавались голоса дружков-приятелей, желающих мне добра. И я хотел им открыть и в то же время не хотел, потому что они пренепременно нарушат это мое элегическое настроение, и надо будет снова исполнять возложенную цепью случаев миссию какого-то элементарно-активного шустряка – таким они меня видели и хотели видеть, а я намного другой. Но, дабы не выбиваться из компании, где каждому отведено определенное место, где трудно с вакансиями, нужно последовательно быть таким, что я и делал доселе.

А сегодня вот курил, не отзывался и чувствовал на лице идиотскую довольную улыбку, сгонял ее, хлопая себя по щекам и пугая началом учебного года, чтобы настроиться на серьезный лад. Но все это ненадолго, потому что себя сложно обвести вокруг пальца, тем более такому, как я.

Потом я лежал на койке, а за окном… ну, дождь и дождь, чего там мудрить с эпитетами. А через стенку уже гремели посудой, стулья двигали и стол, и Валерка пробовал гитару: «Я в фуфаечке грязной… Эх, да я в фуфаечке грязной шел по насыпи мола… Да не мучайся, внутрь протолкни… Вдруг тоскливо и страстно стала звать радиола…»

Начинались будни, их я и ждал несколько дней назад, ждал как панацеи от одиночества, а теперь… Да, теперь, пожалуй, воздержусь. Я так и не открыл ни в час, ни в три, и в пять не открыл тоже, я чувствовал себя в какой-то степени предателем, поскольку не слишком и обрадовался приезду наших. А это случилось потому, что в душе появилась новая ценность, гораздо серьезнее, гораздо ненадежнее и, казалось, нужнее всего остального. Она зовется одним настолько истрепанным словом, что я его не произнесу.

И вот я незамеченным выскользнул из общежития – троллейбус, метро, пешком мимо «Известий» – и у «Ленкома» ровно в семь встретил тебя, одетую в сизый прозрачный дождевик. Ты впустила меня под зонт, и мы куда-то пошли. О, ты была, конечно же, другой: наполовину чужая, чинная, нарядная дама церемонила рядом, а мне стыдно было и за свой костюмчик, и что не могу предложить этой даме каких-нибудь увеселительных дел, и нет у меня «Мерседеса» за углом и денег на Карибские острова. И по этим вот причинам я вдруг собрался все разрушить – не в первый и не в последний, наверное, раз, – быстро и вежливо свести разговор на нет, расстаться и снова нырнуть в будни. Да и ты, похоже, пришла не слишком-то и охотно, просто из вежливости и любопытства.

Набычившись не хуже того регбиста, в ожидании твоей подходящей реплики, я готовил свой провокационный ответ, одной рукой держа зонт, а пальцами другой руки трогая тающую в кармане шоколадку, жалкую, по сравнению с «Мерседесом», «Аленку» за двадцать рублей, которую теперь придется выбросить незаметно.

А часа через три бесцельной и изнурительной прогулки по городу, когда мы оказались в теплом сухом подъезде, на площадке между этажами, ты вдруг взяла меня за воротник, пристукнула, затрясла, отчаянно сжав губы, и крикнула шепотом: «Ну-что-с-тобой!» – и покатился по ступенькам, ах, как вовремя покатился по мокрым ступенечкам твой оранжевый покатился, твой японский покатился зонт, щелкая железными спицами, но мы и не оглянулись на него, пускай себе катится вниз эх да по мокрым ступенечкам, и какой же я дурак, ну какой же я патологический дурак, и слава Богу, что все мои рефлексии остались при мне.

Так и познакомились. Обычная история, каких тысячи вокруг и около, но ведь происходящее с героем ему самому представляется чем-то таким исключительным, необыкновенным, о чем нестерпимо хочется с кем-нибудь поделиться. Было бы кому слушать.

Глава 6

Железная мокрая скамейка, вокруг дождь и темень, где-то рядом маячит фонарь, декольтируя ПКиО; блестит скользкий бок карусели, и все кругом такое мрачное, унылое и холодное, что хоть волком вой. Весьма стремаковая обстановка.

Чего жду? Спрашивается, чего еще жду? Сижу на скамейке, мерзну и жду чего-то непонятного, чуда, что ли? Мобильный твой почему-то заблокирован, звоню на домашний – там короткие гудки: видно, плохо положили трубку, Евка сменила сим-карту, и ее нового номера я не знаю…

Н-да… Уж не жду от жизни ничего я. Ты не придешь – это стало ясно час назад. Другой на моем месте уже давным-давно лежал бы в кроватке и почитывал Стивена, скажем, Кинга, а я вот…

Все правильно, все логично, ты уже не появишься, и все же минут пятнадцать еще посижу. Ведь мне же тепло. Ведь я же лежу на черноморском побережье Грузии, между Сухуми и Кобулети. Справа сокрушительно ворочается море, вдали идет белоснежная маленькая яхта под грот-парусом, наполненным в четверть ветра, а слева, под пляжным тентом, загорает классная девочка, и без того предельно смуглая, как негритянка. Припекает, блин, настолько сильно, что я опасаюсь солнечного удара и натягиваю кепку поглубже. Замечательный кепарь привез мне из Казани Рашид: всепогодное, непромокаемое изделие с откидными ушами татарской фирмочки «Агидель». Хитрован Костя предлагал взамен новые полукеды и галстук в придачу, но я не согласился и правильно сделал. Поэтому мне сейчас чрезвычайно тепло. Да что там тепло – мне жарко.

Шутки шутками, а под курткой только футболка, а дальше уже начинаюсь я сам: кожа, кости, кое-какие мышцы, сердечко, радость и печаль, темперамент и надежда, оптимизм, оптимизм и еще раз оптимизм. Все равно ведь придешь – так давай поскорее. Билеты в кино я уже выбросил, но есть тыща двести д-двад-двацвацва… бр-рр… двести д-двацвацва… тыща двести рублей с мелочью есть у меня – можно где-нибудь коньячку выпить, расширить сосуды.

Через два часа я двинул на остановку. Троллейбус был битком, и меня скоро согрели сомкнувшиеся вокруг тела. Играя желваками, я представлял, как загляну в твои наглые глаза – просто загляну в них, не говоря ни слова, а потом суну руки в карманы и красиво уйду, не говоря опять же ни слова – вот что самое главное – не оглядываясь, не прощаясь и не отвечая на извинения. Уйду на кухню, потому что на улице мороз, а от себя все равно никуда не уйдешь – так есть ли смысл снова мерзнуть, даже чаю не попив?

На чаепитие-то я как раз и угодил. Оказалось, что неожиданно вернулся из Германии хозяин квартиры, немолодой подтянутый Валерий Ильич Хольский, вот и сидели вы втроем вокруг раздвинутого стола; он оживленный, лысый, с мощным энергетическим натиском, а когда поднялся и протянул мне руку, оказалось, что ростом Валерий Ильич чуть больше полутора метров. Вы с Евой бодрились, но было заметно, что это маленькое застолье не слишком вас веселит; вы уже привязались к этим стенам, полгода все же прожили, да и платили только за свет, воду да газ.

Мне бы совместить неожиданный приезд Хольского со всеми этими слежками и простукиванием стен, и тогда, может быть, у меня открылись бы глаза на некоторые другие подозрительные вещи, но в тот вечер безмолвствовало мое серое вещество. Ну, понятное дело, именно Валерия Ильича и имел в виду Ганс – до этого-то я додумался. А вот до всего остального нет. Я сидел, болтал, пил чай, курил с Хольским у форточки кислые немецкие сигарки и рассказывал местные новости, а он слушал, похохатывая и потирая ладонью лысину – водился за ним такой периодический жест. Как многие коротышки, был он очень крепкий, с широкой грудью и плечами тяжелоатлета, думал и говорил быстро, понимая тебя с полуслова, – я не успеваю закончить фразу, а он уже отвечает, раскатисто хохоча над своей же шуткой, которыми старался закруглить всякий абзац.

Ночевать Валерий Ильич поехал к друзьям в Крылатское, дав вам пару дней на освобождение квартиры. Оказывается, вы должны были съехать отсюда еще в субботу, ан не съехали, дотянув до последнего.

На другой день мы с Рашидом перевезли к вам в общежитие все эти мешки, коробки и скотчем перемотанные поленницы книг, и вместе с переездом события стали развиваться в поразительно драматичной и закономерной последовательности, словно наконец-то отказали какие-то изначально ненадежные тормоза.

На лекции не хватало времени, ибо день и ночь я зарабатывал деньги и искал подходящее жилье для нас с тобой: то рысачил курьером фирмы, занимавшейся недвижимостью, то ночь напролет сортировал прессу на складе «Роспечати» у гостиницы «Арктика», то ехал куда-нибудь в Лобню посмотреть квартиру и вживую переговорить с ее хозяином. А на Москву валил и валил снег, словно небо решило как можно скорее выпасть в осадок, но в четверг снег перестал, показалось солнце и ударил мороз.

Глава 7

Я учился в Литературном институте, в семинаре писателя Глеба Воронина. Это был хитрый и умный мужик лет шестидесяти, при советской власти издавший десяток однотипных романов: он, она, родственники, друзья, отношения развиваются медленно и непросто; на заднем плане Москва и Подмосковье, с дачами, лыжами и электричками. Главный герой мечется между бабами, кризис среднего возраста, вялотекущая бытовуха, то – сё. Он считал себя последователем Юрия Трифонова, показывал «Дом на набережной» и «Обмен» с теплыми автографами автора, а последние лет десять писал исключительно для серии «ЖЗЛ»: Пришвин, Добычин, Вагинов. Семинар наш считался одним из самых сильных в институте: Вовка Мисюк и Игорь Крестьянинов уже издали по паре книг, а рассказы Маринки Тарасовой регулярно выходили в «Новом мире». Я у Воронина был на хорошем счету, с его подачи два моих опуса опубликовала «Заря», толстый солидный журнал, а в «Литературной учебе» вышла моя маленькая повесть с его предисловием.

Кроме всего прочего, Глеб был из тех немногих мастеров, которые помогают своим студентам и в делах житейских. Случайно прознав про мои проблемы с жильем, как-то вечером он позвонил мне с реальным предложением.

– Летом мне строила дачу бригада плотников, – сказал Глеб. – Один из них сдает комнату где-то у больницы Филатова. Она сейчас свободна. Вроде недорого.

Словом, мы с тобой съехали на улицу 800-летия Москвы. Съехать-то съехали, но скоро выяснилось, что поспешили.

Однако все по порядку.

Хозяином там был столяр шестого разряда цеха № 9 Деревообрабатывающего комбината № 3, что в Мневниках, Данилов Петр Петрович, пьющий, но в меру. Так он и отрекомендовался: сперва квалификация и место работы, а все остальное потом. Двухкомнатная квартира его видывала виды, но «зато клопов нету и ламинат сам клал», – похвастался Петрович, собираясь в магазин.

Аванс, выданный ему в четверг после обеда, растаял уже вечером. Часов около десяти коллега по работе, двухметроворостый амбал с бритым черепом, привел Петровича и бережно посадил на пол, привалив к холодильнику.

– Дорогой матерился сильно, – пожаловался коллега, отдуваясь, – аж в ментовку нас сдать хотели. А сейчас ничего, уже не матерится, – и похлопал нашего хозяина по щекам.

Тот медленно раскрыл глаза и посмотрел ими вокруг. Потом долго икал, и сосед поил его молоком, которое они принесли с собой. Это нужно было видеть – процесс кормления и борьбы с икотой, у меня потеплело на сердце от такой заботы. Скоро Петрович окончательно пришел в себя и даже заговорил с соседом, сидевшим на корточках визави. Речь Петровича, прерываемая долгими раздумьями и дремотой, труднопередаваема, но примерно выглядела она вот как:

– Ну и наку накушался я еле леле леле держусь ык!..

– А я бы не сказал, – сшельмовал сосед. – У тебя почти незаметно ничего.

– У меня лолодя икогда икогда ык! незаметно Воык! Володя сиснадцать сиснаццатьлет непилни грамманепил с четверьга самз самз самзнаешь Во лодяык! систовозряда между прочимрочим слесарьазряда систово онаска зала мне всевохорошива а я прощения д не попро… днепо днепо днепро про ox Днипро ты жирок могуч днаттобойле тяят шура вли…

В полночь зазвонил будильник, и Петрович завозился у себя в комнате, стал поохивать, поругиваться и постанывать, кое-как открыл дверь и вышел по параболе – в одних трусах, лиловых и длинных.

Я курил на кухне у форточки при свете уличного фонаря, думал, по своему обыкновению, о том, где взять денег, тут хозяин воткнул электричество и надолго припал к крану с холодной водой. Минуты три он пил взасос, двигая лопатками, где синела татуировка «Москва Сортировочная. 1987», потом поднял от раковины лицо.

– Здорово, Петрович!

– Доброе утро, Андрюх, – утробно ответил он. – Т-тебе моя фелюфть не фтрефялафь? – Его бил мандраж, кожа покрылась пупырышками, и весь он был худой, жалкий, безволосый и неприбранный какой-то, ноги тонкие, как лыжи, и такие же руки.

– Ты ж ее в холодильник вчера положил, – мягко напомнил я. – Почистил «Пепсодентом» и положил.

– В холодильник? – поежился он и полез в холодильник. – Фто, офень фильно выпимфы был?

– Да как тебе сказать… Вообще-то почти незаметно.

– Да у меня никогда не фаметно… Ух, какая холодная, аж пальфы ломит… Ты, Фань, фяйник пофтавь, а я пока хоть побреюфь. Покрепфе только фавари… А мофет, у тебя ефть фто-нибудь?

– Откуда ж, Петрович. А ты вообще-то куда собираешься?

– Так на работу, Фань. Мне в первую фегодня… А фто… мммх, холодная какая!.. А что, может, сообразим чего-нибудь? У тебя, может, фурики какие есть?

– Иди, Петрович, спать ложись, – сказал я. – Первый час ночи, какая на фиг работа! Ты запутался немного… Чего смотришь?

– Как – первый час? – удивился он. – Не, серьезно? – и он побежал в комнату узнавать время. – То-очно! – закричал оттуда. – Ху-ху-ху! Чуть на работу не ушел… Нормально, ху-ху-ху!

Всю ночь он скрипел в своей комнате половицами, вздыхал, кряхтел, пукал, тихо разговаривал сам с собой, а наутро разбудил меня ни свет, ни заря, тихонько вызвал на кухню и завел непонятный плотницкий разговор. Спросонок я не сразу сообразил, что мне предоставляется возможность выбора: полуфуганок или электронный уровень. И то и другое стоит одинаково: сто рублей. На хозяина было больно глядеть, и я дал ему тысячу, наивный гуманитарий, мельче не было.

– Фуганки себе оставь, но сдачу чтобы как штык. Договорились?

– Б-б-без базара, Сань! – воскликнул он, порхая в прихожей. – Б-б-без базара! Если я сказал, значит, барбар… барбараб… – так и не выговорив, он сдернул с крючка кепку и исчез, а появился только вечером в понедельник, одетый в летнюю сетчатую панаму, похоже, женскую, и странный черный полуплащ-полубалахон с какими-то разрезами и капюшоном, который привносил в его обличье жутковатый ку-клукс-клановский колорит. Не сдержавшись, я засмеялся, когда Петрович снял этот плащ. Такой маечки вы сроду не видели, даю голову на отсечение, а может, это и не маечка была вовсе.

– Что это такое, Петрович? – полюбопытствовал я.

– Где?

– Ну, вот это вот, на завязках.

– Вот это, что ли? – показал он.

– Ага.

– А, это просто так. Переодеться вот зашел, – сказал он. – Сдачу я это, Андрюх… на лекарство истратил… У тебя есть рублей тридцать?

– Нет, – отрезал я. – И не будет какое-то время.

Он перестал прятать глаза и пристально оглядел меня снизу доверху. Потом переоделся в свитер и куртку, закурил бычок и заходил, заходил кругами по кухне, где я чистил картошку, занервничал, в движениях появилась резкость. У меня уже плескалось масло на сковородке, которую теперь Петрович мог в любой момент отобрать.

– Так, значит, будем жить? – сквозь зубы произнес он, эдак уничижительно, вприщур глядя на меня. Было без четверти восемь, на дворе подмораживало, будь здоров, и коллега Вова, фигура тоже весьма колоритная, не выдержал холода и неизвестности и появился в дверях. Он и натолкнул Петровича на мысль, за которую тот ухватился и стал развивать. На скорую руку начал утверждаться в себе, как в ответственном квартиросъемщике.

– Жена, значит, да? – многозначительно спросил он о тебе. – А может, и не жена? У меня тута не притон, Андрюх, понял?

– Покажь паспорт! – подсказал ему сосед. – Пусть паспорт со штампом покажет. Только быстрее.

– Точно! А покажь-ка паспорт со штампом, Андрюх. Только быстрее.

– Вы как полиция нравов, мужики! – Я засмеялся и выложил картошку на сковороду. Денег было в обрез, но я все равно дал бы им на починку, но они ведь не просили, а наезжали.

Ты вышла из комнаты на голоса, такая сокровенно-нежная перед сном; пальцы перебирают в кармане халатика приколки.

– Вот она, нарисовалась! – сказал коллега, усугубляя наезд. – Гляди на нее! – призвал он Петровича. – Видишь? Похожа она на жену? Ни хера не похожа.

– А ты знаешь, на кого похож? – спросил я у него мирно. – Мне даже это слово произносить неудобно.

– Чего-чего? – мрачно, с прищуром спросил он. – Че за слово?

А сам хозяин решил сменить тактику, стал заходить с другого конца.

– Ну, Андрюх, – заныл он, по блатному распуская пальцы веером, – ну ты чего, как этот! Кончай понты гонять, трубы горят, мля, скажи, Володь!

– Так что за слово? Унизить, что ль, хочешь, да? – все допытывался сосед. – Не, ты ответь за базар, я не понял. Стоит тут, как деловой, бакланит чего-то…

– Да какая вам разница, – сказала ты ему, – жена я или не жена. Это ведь наше с ним дело. Разве нет?

– Разница! – Сосед засмеялся.– Ну ё, ну наливает! Один тебя дрючит, а другой дразницца…

Особой боли я ему не причинил, и все же нужно было мотать отсюда поскорее, потому что братан коллеги работал в ментовке, и уже часа через два у меня начались проблемы. Ментовский наряд из четырех вооруженных мордоворотов, прибывший на «УАЗе», ввалился в квартиру около двенадцати ночи. Брат коллеги был с сержантскими погонами, здоровый и наглый, и пошли совсем уж беспонтовые разборки насчет трехзначной суммы, которую я оказался должен коллеге за бланш под глазом и слегка вывихнутую руку. Иначе они составляют протокол и все такое. «Все такое» не входило в мои ближайшие планы, и нам с тобой снова пришлось разъехаться по общежитиям. Но, как оказалось, ненадолго. Что касается жилья, то тут судьба пока была к нам благосклонна, как говорится в старинных романах.

Хольский позвонил мне на мобильный в пятницу после обеда и сказал, что есть дело. Через час во двор института медленно и беззвучно ввалился синий покатый «Понтиак», конфигурацией напоминавший морскую волну, которая накрыла четыре толстых колеса да так и окаменела. Он развернулся почти на месте и замер в миллиметре от тротуара. Пацаны, с которыми мы курили у крылечка, присвистнули, когда Хольский открыл правую дверцу и назвал меня по имени-отчеству.

– Растет мужик на глазах, – с большим юмором в голосе сказал про меня Костя. – Не то что мы с тобой, брат Чесалов. За нами такую тачку не пришлют.

– Да, брат Уфимцев, – покивал ему Игорь. – За нами если что и пришлют, то ментовский фургон без стекол. – И они оба заржали. Я им не рассказывал про свои недавние разборки с ментами, а то смеху было бы вдвое больше.

Я сел в машину. В ней было очень низко и удобно, и сквозь тонированные стекла вечерняя Москва выглядела совсем по-другому, нежели с тротуара.

– Ваш телефон дала мне Ева, – сказал Валерий Ильич. – Я насчет квартиры для вас с Анной. Есть один вариант. Хозяйку зовут Регина Игоревна, сейчас я вас познакомлю.

Бизнес-вумен лет сорока, дама худющая, отъявленно некрасивая, но исключительно деловая – вот вам Регина Игоревна Иванавичуте. Каждое предложение она предваряла американской улыбкой во все передние зубы. Беседа длилась четыре минуты в салоне «Понтиака», Хольский даже мотора не выключил. С завидным постоянством мобильный Регины Игоревны звонил через каждые двадцать-тридцать секунд, и из ее коротких и внятных ответов на двух языках я понял, что она возглавляет фирму, имеющую отношение к юриспруденции.

– … Короче, так, Андрюша, – в заключение сказала она, угостив меня сигаретой «Ротманс», – адрес я вам дала, ключи тоже. Я живу в Крылатском, но предупреждаю: время от времени буду наезжать с инспекцией. Чтобы стены, окна и двери оставались на своих местах, о’кей? И не устраивайте, ради Бога, пожара. Там может появиться мой бывший муж, его зовут Тигран, он армянин, так вы его со спокойной душой можете спустить с лестницы. Дверь новая, железная, ключи только у меня и у вас. Московский телефон. Телевизор. Тарелка за окошком. Балкон с видом на лес. Много книг. А какие у нас там девушки, Андрюша! Как я вам завидую!

– Кстати о девушках, – вспомнил я, наученный горьким опытом выдачи преждевременных авансов. – Мы будем жить c женой. Правда, не расписаны.

– Но пожара все же не устраивайте, – резонно ответила она. – Поверьте, не стоит оно того.

Это была двухкомнатная квартира в двадцати минутах езды от метро «Царицыно», на улице Бирюлевской: угловая, только что из ремонта, с отциклеванным зеркальным паркетом под ногами и книжными стеллажами на каждом шагу. В нашей с тобой комнате самая длинная стена была выкрашена в мягкий оранжевый цвет, и лампочка в люстре была оранжевой, и слегка оранжевым был тюль на окне. А когда ты принесла и положила у стены апельсин и он покатился вдоль плинтуса к батарее, я поймал себя на том, что все это уже когда-то было с нами, хотя быть такого не могло никогда. Я ловил себя на дежа вю не впервой, и всякий раз это удивительное чувство предвещало какие-то перемены, чаще хорошие. Это был мне знак, что ли, какой – и, стоя посреди комнаты, на седьмом этаже девятиэтажной башни, я, Андрей Мартов, нерадивый студент третьего курса Литературного института имени Горького, глядел на оранжевую стенку, на апельсин, на блестящие дольки паркета и чуял всей своей центральной нервной системой совершенно необъяснимый, слегка даже жутковатый восторг от неизвестности, ждущей нас впереди.

Из мебели тут была пара столов, стулья да два здоровенных надувных матраца «Турбо»; с этажа открывался прекрасный вид на слегка ощипанный лес, а окно Евиной комнаты выходило во двор. Там стояли «ракушки», и на их крышах лежали и сидели коты, придавая общей картине уютный такой колорит, а иногда из-за трансформаторной будки показывалась снулая дворняга. Она лениво слонялась среди гаражей, что-то вынюхивая, а недоступные коты высокомерно глядели на нее сверху, нарочито зевая. Хорошо тут было.

О лучшем мы и мечтать не могли.

Да, все было бы хорошо, если бы…

На этот раз – институт.

– Хотелось бы знать, Мартов, о чем вы думаете, – сказали мне в учебной части. – У вас и так показатели… Почему не были на занятиях седьмого, восьмого и десятого? Справка есть?

– Да откуда…

– Очень хорошо! – Они даже вроде обрадовались. Не «вроде», а точно обрадовались, особенно Ада – прямо порозовела вся. – Ну что ж, – сказала с нехорошей улыбкой, – пишите объяснительную и идите к ректору. Он хотел вас видеть. Семестр кончается, а у вас…

– А у нас в квартире газ, – пробормотал я. – Напишу объяснительную, только дайте допуск, а то на зачет не пускают. А потом все объясню. – Я сказал так, а сам подумал: объяснишь вам что-то, как же!

– Идите к ректору. Разрешит – дадим допуск.

Их там было трое. Конфликтовал я вообще со всей администрацией института, как-то не заладилось с самого начала – а с этими тремя особенно, аж самому странно становилось от такого противостояния. Ну а в самую первую очередь – с Адой. Была у нас такая влиятельная женщина лет сорока, Ада Викторовна Кротова. Она со мной и беседовала насчет объяснительной, положив ногу на ногу, показывая сухую ляжку пешехода.

Наверно, знаете эту нехитрую систему с козлом отпущения и устрашения, когда из курса выбирают кого-нибудь одного, не пример для подражания, но и не самого отпетого, и начинают кружить вокруг него день и ночь, и ты можешь из кожи вылезти вон, доказывая свою лояльность, но все равно всегда и везде окажешься крайним. В общем, Ада выбрала именно меня, чем-то не пришелся я ей с первого взгляда, с первого слова – обычная, кстати, история. Пацаны говорили: да трахни ты ее, Андрюха, и все дела – пригласи в кабак, потом затащи в общагу, вон как Руслан или Пашка Егоров, но я так не мог. Мне хотелось, чтобы у нас с тобой все было по-честному, чтобы не возникало между нами такого, о чем не хочется говорить. О, блин, святая простота!

Словом, она послала меня к ректору. Я и пошел.

Перед самой дверью сформировал печаль на челе, постучал.

У него в кабинете было прохладно из-за приоткрытой форточки.

– Добрый день, можно?..

– Проходи. Садись. Ты и есть Мартов?..

– Я Мартов и есть.

– Как я понимаю, – продолжая что-то дописывать, сказал он, – ты не слишком-то хочешь учиться в нашем институте, – и поглядел на меня тяжелым, сокрушительным взглядом. Ему было лет шестьдесят; он был из тех, кому хочется подчиняться, и он это знал.

– Нет, Федор Аркадьевич, – отвечал я самым понурым голосом. – Желаю.

– Чего именно?

– Учиться желаю в институте, – гнул я свою линию, стараясь быть максимально приближенным к роли раскаявшегося студента, слегка заблудшего, но не совсем безнадежного.

– В каком?

– Что значит в каком…

– Не слышу!

– Вот в этом вот. Ордена Дружбы народов.

– Серьезно хочешь?

– Серьезно.

– Очень серьезно?

И это «очень серьезно» вдруг меня проняло. Я подумал: да посели тебя в наш зачуханный Приволжск и дай крохотный шанс вырваться в Москву с помощью пятидесяти страниц твоей так называемой прозы, случайно прошедшей творческий конкурс в Литинститут, сдашь ли ты вступительные, сможешь ли зацепиться за столицу, приехав сюда с пятью сотнями рублей в мелких купюрах, оковалком сала и тем максимумом знаний, который смогла тебе дать средняя школа Приволжска, не подозревая, что дает минимум? А если сдашь и худо-бедно зацепишься, как будешь отвечать на подобные вопросы? Да и будешь ли вообще отвечать?

– Послушайте, – сказал я, – вы желаете знать, насколько серьезно я хочу учиться в этом институте? Я сейчас объясню на пальцах причины, по которым я хочу тут учиться. – И для наглядности я показал пять своих пальцев.

Ректор откинулся на спинку кресла и впервые взглянул на меня с интересом. Крупный холеный московский боров в светлом костюме, и почва у него под ногами поди как гранит, и не надо думать о том, где жить и на что.

– Первое. – Я загнул указательный палец. – При желании в Литинституте можно получить очень хорошее образование – это факт. Второе. Бренд института еще худо-бедно, но котируется в гуманитарной среде. Не так, конечно, как лет двадцать назад, но на работу с нашим дипломом берут охотно. – Меня несло, и я ничего не мог с этим поделать. – Третье. Учеба в Литературном институте предполагает и проживание в общежитии. Бесплатное проживание в пятнадцати минутах ходьбы от метро – это неплохо. Жилье – штука важная, особенно для нас, иногородних провинциалов. Вам, москвичам, этого не понять. Четвертое. Когда нас, мало-мальски пишущих, много и мы вместе, нам не так страшно, что мы ненормальные.

– Ненормальные? – Он поднял бровь.

– Ну да, ненормальные. Нормальные люди нормальными делами занимаются – троллейбусы водят, компьютеры собирают, сыром торгуют на базарах. А книжки только притырышные гуингмы сочиняют, паршивый народ. Это такой рассказ есть у Агеева – «Паршивый народ».

Я мог бы назвать еще десяток причин, но мне вдруг стало скучно, и я замолчал. К тому же понял, что напрашивается вполне резонный встречный вопрос: так чего же ты, Мартов, делаешь тут, в Литературном, а не идешь в какой-нибудь мясо-молочный? И как я буду отвечать на этот вопрос? Однако ректор не задал его. Поигрывая толстой синевато-коричневой ручкой, он задумчиво глядел сквозь меня, то ли что-то вспоминая, то ли соображая.

– Как у тебя с творчеством? – спросил он.

Это была более-менее безопасная для меня тема. С кафедрой творчества у меня были хорошие отношения, им нравилось, как я пишу, а повесть «Синим взмахом ее крыла», которую я сочинял второй год и обсуждал частями на семинарах, они даже хотели пристроить в новый толстый журнал «Средняя полоса». Как только я ее допишу, то сразу же понесу в «Полосу», к Марине Игоревне Милашенковой, с ней обо мне говорили. Да и мастер мой был ко мне расположен. Мы с ним, конечно, ругались на семинарах, но мои опусы он принимал всерьез и один из них под названием «Проблемы крыла» помог опубликовать аж в Германии, в мощном международном сборнике, иллюстированном Целковым.

Короче, я ответил, что с творчеством у меня нормально.

– Что значит нормально? Что ты имеешь в виду?

Я подумал. А что действительно я имею в виду?

– А я тебе скажу, Мартов, что, например, я имею в виду под понятием «нормально». Нормально – это когда ты написал «Тихий Дон» и в настоящий момент заканчиваешь, скажем, «Женщину французского лейтенанта». Вот это, я понимаю, нормально.

Это он, конечно, круто загнул!

У самого ректора лет пять назад в издательстве «Искусство» вышел двухтомник на полторы тысячи страниц о первых двух волнах русской эмиграции: Бунин, Поплавский, Адамович, «….в последней отваге листвы золотая мура, я осень пером по бумаге готов выводить до утра…». Из двухтомника там и сям торчали уши первоисточников, особенно Романа Гуля, читать его было скучно, однако его грамотно пропиарили и он хорошо продавался, хотя стоил кучу денег, которых, конечно, не стоил. Это была его единственная книга, называлась она «Записки местного». А вообще он считался критиком и время от времени выступал в толстых журналах со своими статьями, преисполненными пессимизма и ностальгии по советской власти, он писал о кризисе русского романа, о кризисе русского рассказа, о кризисе русской повести и о кризисе русской пьесы. Тоже мне, Белинский.

– Эти твои «Проблемы крыла», что ли – нормально? – спросил он, обнаружив знакомство с моим скромным рассказом. – Чего же там нормального, Мартов? Законы композиции нарушены, язык нерусский какой-то, сюжет провисает. Да и новизной новелла не блещет.

– Новелла, Федор Аркадьевич, – сказал я, – это конспект романа. Так нас тут учили. И я с таким определением согласен. А «Проблемы крыла» не новелла.

– Да? А что же?

– Маленькая повесть, скорее. Повесть, из которой выкачан воздух.

– Повесть? – Ректор покачал головой. – Нет, это не повесть, Мартов. «Верный Руслан» – это повесть. «Дуэль» – повесть. «Над пропастью во ржи» – тоже повесть. А твои «Проблемы» – это не повесть, это сочинение, не более того. Впрочем, это даже неважно: хоть романом его назови, лучше-то оно от этого не станет. Нельзя опускаться до такого, Мартов. Человек губит себя, если пишет хуже, чем может. Не надо становиться сочинителем – это смерти подобно. Писатель никогда не написал бы «Проблемы крыла», это мог только сочинитель насочинять.

– Вы, наверное, правы, Федор Аркадьевич, – согласился я. – Но уж тут, как говорится, чем богаты, тем и рады. Вы ведь тоже не Бунин, правда же? Как смогли, так и написали свои «Записки местного». Тоже ведь не больно какой шедевр.

Против всех ожиданий он повел себя сдержанно в ответ на такое откровенное хамство, даже глазом не моргнул, по крайней мере мне так показалось.

– Сколько тебе лет? – немного погодя спросил он, а когда я ответил: «Двадцать один», – хмыкнул, покрутил головой и закурил. – Я в твоем возрасте, Мартов, семью содержал, а у матери нас шестеро было, шестеро! – и надолго закашлялся, а я глядел в окошко и жалел, что ввязался с ним в разговор, а он все кашлял и кашлял, а я уже думал, что на этот раз нам здорово повезло с квартирой, а он перестал кашлять и нажал кнопку на крышке стола, а я отвернулся в окно, дабы не видеть, как он сморкается и какое красное стало у него лицо, а потом на своих пешеходных ногах прибежала Ада и, с бумажками наперевес, в два счета доказала, что не отчислить меня было бы «странной непоследовательностью и сверхтерпимостью» (дождалась Ада своего звездного часа!), потому что, «Федор Аркадьевич, вот взять хотя бы прошлый месяц, вот десять, двадцать семь, тридцать шесть часов без уважительной причины, драка в общежитии с применением шпаги (в этом месте ректор удивленно поднял брови и вопросительно посмотрел на меня), вот, прямо скажем, мягкое решение студкома, а вот задолженности, обратите внимание на английский… – смотрите сами, Федор Аркадьевич, и решайте, мнение учебной части вам известно».

– Что там за шпага? – спросил он с любопытством, когда Ада вышла.

Дело было так. Рашид и Костя мирно пили пиво в садике возле общаги, когда к ним выскочил Толик Першин в расстроенных чувствах, с фингалом под глазом. Он сказал, что заочники совсем оборзели – взяли его плеер на полчаса и не отдают, а посылают на фиг. Костя и Рашид допили пиво, сходили за браунингом и лимонкой и двинулись на третий этаж, в 311-ю комнату, где гудела заочка. Дорогой им попался слегка обкуренный Мажир, который, вошед в курс дела, примкнул к Рашиду и Косте, на всякий случай прихватив из комнаты свою фамильную реликвию, обычно висевшую над кроватью, – шашку из настоящей дамасской стали, которой его прадед рубил головы шурави. Выпив на посошок чачи, хорошо вооруженные пацаны пошли строить заочников. В этот момент я их и перехватил около лифта, а когда разоружал, где-то на заднем плане – подобно падающей азербайджанской звезде – мелькнул по ступенькам вниз комендант общежития Резван, один из конфидентов декана. Он меня, видно, заметил с шашкой в руке и заложил. Но не буду же я излагать все это ректору. Я только и сказал, что это была не шпага, а шашка.

– Не вижу принципиальной разницы, – пожал ректор плечами.

– Ну как же, Федор Аркадьевич, – возразил я. – Шпага колет, а шашка рубит. Херак – и голова долой вместе с воротником. Это большая разница.

– А… Ну да, – сказал он и кивнул, – иди, – и взглянул на меня обнадеживающе, и я почему-то подумал о нем хорошо – я подумал, что он прикроет меня от учебной части, – не знаю, почему я так подумал, и когда вышел из его кабинета, возле которого ждали Рашид и Костя, то на их молчаливое «ну?» сказал, что все нормально, что тот ураган прошел, что нас мало уцелело, но все-таки уцелело.

– Пронесло, думаешь? – спросил потом в пивбаре Рашид.

– По-моему, пронесло.

А Костя сказал:

– Ада, сука, когда от него вышла, говорит: приплыл ваш Мартов.

– Да он вроде нормальный мужик, – сказал я и подумал, что если на этот раз пронесет, буду всегда и везде говорить, что Федор Аркадьевич – отличный мужик и замечательный критик.

Однако не пришлось мне кривить душой: Ада оказалась права. В четверг вывесили приказ о моем отчислении, но неприятности не терпят одиночества и обычно идут косяком. На той же неделе позвонила директор школы № 216, где я проводил тренировки, и сказала, что вынуждена поднять плату за аренду вдвое. Извини, мол, Андрей, но приходил тренер по кунг-фу и предложил в два раза больше за те же самые пару вечеров в неделю. А мне выбирать не приходится, сам понимаешь, время сейчас такое… Это были вилы. Я отзвонил Гуле Умаровне и попросил ее оповестить бойцов, что тренировок пока не будет. Накрылся медным тазом один из источников доходов, а еще через пару дней, в числе прочих, снесли точку на Митинском ранке, где мы с Рашидом и Костей торговали по очереди. Худо-бедно, но больше года точка приносила нам прибыль, и теперь нужно было придумывать что-то другое. Пацаны без меня свезли товар в общежитие и теперь чесали репу, куда его девать? Сдать оптом бывшим коллегам и заняться чем-то другим? Или открываться заново? Но буквально через день знакомый мужичок сдал нам до мая палатку на том же Митинском, рядом с центральным входом. Мы наняли «Газель» и повезли все обратно, согреваясь под тентом бутылочкой «метаксы». Пилить по Волоколамке и пить коньяк из горла – чем плохо? Пацаны вдобавок забили косячок и пыхтели, сидя на корточках, как два орла, а я жевал яблоко и следил в целлулоидное окошко за дорогой.

Вообще, что касается Рашида и Кости, я чувствовал последнее время, что все большеудаляюсь от них – это было печально, но, видимо, неизбежно, – что они уже не так многословны и откровенны со мной, что между ними появились какие-то полутайны-полусимволы, уже неизвестные мне. Они говорили, например: «Ишь оброс как! И не узнать!»– и смеялись, а мне непонятен был этот их прикол, и возникало неловкое чувство отчужденности, и было ясно, что если дело и дальше пойдет подобным образом, то очень скоро никого у меня не останется в этом городе, кроме тебя. Нет, друзья, конечно, понимали наши с тобой отношения, но понимали как-то слишком снисходительно, с какой-то циничной иронией, а ведь это были самые близкие мне люди на сегодня. Вернее, на вчера.

Глава 8

В пятницу, часов в двенадцать, ты позвонила мне на мобильный и сказала, что нужно поговорить. Я был на кухне, читал Керуака, краем глаза следя за иллюминатором машины, в которой крутилось белье.

Ты приехала ровно в три.

– Сегодня тепло! – сказала ты, вешая сумочку на крючок и начиная расстегивать сапоги, по обыкновению начиная с правого. Ты была в кожаном плащике, слегка подкрашенная, умеренная, одно слово – студентка Анна Евгеньевна Теплова, будущий картограф, Россия.

– Подай, пожалуйста, тапочки, – попросила ты, даже интонационно выстраивая свою речь в полном соответствии с правилами русского языка. И вся ты сегодня была такая правильная, чистенькая, чинная, полная скрытого целомудрия, что у меня аж скулы сводило. Словно это и не ты была вовсе, а кто-то чужой.

– Хорошо выглядишь! – только и сказал я, думая, что речь, скорее всего, пойдет о каких-то твоих институтских проблемах. А может, какое-то более выгодное жилье подвернулось, и сейчас будем держать совет.

Мы пили чай, а к чаю была халва и длинный батон. Держа спину идеально прямой и слегка оттопырив мизинчик, ты кушала халву чайной ложечкой и делала крохотные глотки чая. Что это с тобой? Я терялся в догадках, но виду не подавал.

На стиральной машине у меня лежала рукопись рассказа «Неразменный стольник» Сашки Райкова, который выбрал нас с Рашидом оппонентами. В ближайший вторник будет обсуждение рассказа, и нам с Рашидом отведена роль основных ругателей и хвалителей, этаких Сциллы и Харибды, между которыми рассказу надо будет пройти и по возможности не потерять такелаж. В рассказе один мужик нашел под камнем сторублевую купюру, и как только он ее пропивал, она заново появлялась под тем же камнем. Тема была не нова, ну а что может быть нового в литературе? Свежий взгляд на предмет разговора? Только вот где его взять, свежий-то взгляд, если мы читаем одни и те же книги, ходим по одним и тем же дорогам, спим на одном и том же боку. К тому же, так сказать, проблемы с судьбой. Нет за плечами того, что называют Судьбой, а есть серенькое бытие, которое и определяет сознание. Лучшие книги уже написаны; мы отдыхаем.

– Валерий Ильич в больнице, – тихо сказала ты. – Попал в аварию.

Я чуть не подавился батоном.

– В аварию?

– Ну да. Ехал на машине, а в него грузовик врезался. Руку сломал, ногу, несколько ребер… Просил тебя зайти и как можно скорее. Вот адрес. Просил лично передать, не по телефону. Не знаю, правда, почему.

– А сразу почему не сказала? – Я начал стремительно одеваться. – Ля-ля какие-то развела… Тьфу!

Уже минут через сорок я подходил к больнице на Кавказском бульваре. Прием посетителей был с 16 до 19, народу внизу толпилось много, и пока мне выписывали пропуск, пока ждали лифт и провожатую медсестричку, часы пробили 18.00.

Я боялся, что не узнаю Хольского, но он сам окликнул меня, стоило мне только переступить порог палаты.

Выглядел он не самым лучшим образом: забинтован с ног до головы, левая рука покоится в гипсе и как бы отдельно от тулова, а левая нога висит на специальной растяжке. Но глядел на меня Хольский весело и даже с вызовом – мол, я слегка покалечен, но бодр. А ты?

– Привет, Андрей! – Ко мне протянулась его здоровая рука. В голосе Хольского, преисполненном оптимизма, и следа не было ни аварии, ни переломов, ни возникших в связи с этим проблем.

– Здрасьте, Валерий Ильич. – Я покачал пакетом с апельсинами и поставил его около тумбочки. – Что случилось?

– То и случилось… Шел – споткнулся – очнулся – гипс, – засмеялся он через силу, кося глазом на соседа справа, который читал газету и не обращал на нас никакого внимания. – В аварию я попал, тормоза провалились.

Он поманил меня к себе и, когда я склонился, тихо и быстро стал говорить:

– Запоминай: с Киевского вокзала платформа Дупло, улица Участковая, дом 57. Это моя дача. В спинке деревянной кровати тайник. В нем контейнер с бумагами. Их надо забрать и принести сюда. И желательно в предельно приватной манере.

– В смысле? – глупо спросил я.

Хольский посмотрел на меня как на ненормального.

– За дачей могут следить, – пояснил он еле слышно, – так что ты поосторожнее.

– П-понял. А ключи?

– Чего ключи?

– Ключи от дачи…

Он хмыкнул через силу.

– Нету ключей. Вчера шел по Ярославке – и в меня впоролся «КамАЗ». Видишь вот. – Он показал глазами на ногу. – Машину они оттащили на стоянку, шмотки где-то здесь, а ни ключей, ни бумажника нету, не нашли. Спер кто-то. Только это… – Он замялся, имея в виду соседа, по-прежнему читающего газету, и сказал еле слышно: – Бумаги там ценные, понимаешь? – Я кивнул, хотя мало чего понимал. – Это из-за них квартиру обыскивали, – уточнил он одними губами, но я все хорошо расслышал. – И тормоза провалились тоже из-за них. Так что ты поосторожнее. – И Хольский посмотрел на меня как-то особенно серьезно.

– Когда ехать? – спросил я, проникаясь важностью задачи.

– Как говорится, еще вчера. Там еще это… – Он опять покосился на соседа. – На подловке пистолет спрятан. Справа, за балкой. Его бы тоже сюда.

Мы еще четверть часа поговорили, и, бормоча про себя «Участковая, 57», я вышел из палаты. Часы в фойе показывали 18.38. Я постоял под козырьком больницы, прикидывая расклад так и этак, – и по всему выходило, что ехать надо прямо сейчас.

Итак – Киевский вокзал, а оттуда сто с небольшим минут до платформы Дупло (ну и название!), и эти полтора часа я провел в темном вагоне, где не горело ни единого плафона, электричка неслась от станции к станции, в вагоне там и сям тлели огоньки сигарет, где-то у кого-то еле слышно играл плеер, а я жевал лаваш, запивая его кефиром, глядел в окно, и было хорошо ехать вот так в ночь прочь от Москвы. На вокзале я купил фонарик и батареек к нему и теперь время от времени освещал схему железнодорожного запада Подмосковья, по которому шла электричка. Вот прошли Востряково… вот Солнечную, и, когда электричка остановилась в Переделкино, я почему-то подумал: как, наверное, хорошо здесь жить. Сам не знаю, почему я такое подумал именно про Переделкино, из-за писательского поселка, что ли? Люди выходили из вагона, а я завидовал им: вот приехали с работы домой, а дома их кто-то ждет, там тепло, уютно, там дом, а у меня – как-то так получается – нету дома: ну разве что комната в Приволжске, но ведь я оттуда уехал и простился со всеми, будто бы уехал навсегда. Без оглядки рванул к какому-то туманному горизонту со своим дурацким пером наперевес, дурачок! Кому оно нужно, это мое доморощенное перо! Здесь в ходу золотые «паркеры» и «монбланы», которые пишут ровно, правильно и красиво.

Народу в вагоне становилось все меньше. Эх, блин! Так бы и ехать часов сто, а то и двести, и чтобы не кончалась эта невнятная музыка, и чтобы все так же мелькали за окном то лес, то огни, то светлые струи темного зимнего неба, и чтобы все было не лучше, не хуже, не больше, не меньше, а только так, именно так, исключительно так. Ну, этого не объяснить. Да и не собираюсь я ничего объяснять.

Был уже десятый час, когда я приехал в Дупло. Хорошо подмораживало. Звездное небо то и дело пересекали низко летящие огни взлетающих самолетов – аэропорт был где-то рядом, и работал он весьма интенсивно. Спросить про Участковую-стрит было не у кого, и минут двадцать я бродил по поселку, пока не наткнулся на круглосуточный магазин, где мне в два счета растолковали, куда идти. Скоро я уже двигался по Участковой, по ее четной стороне, в окнах некоторых домов горел свет, а вот окна дома № 57 были совершенно темны. Над крышей торчала печная труба. На калитке висел замок. Я перемахнул через забор и пошел по тропинке к крыльцу. Уличного света вполне хватало, чтобы рассмотреть многочисленные свежие следы вокруг дома, на тропинке, по которой я сейчас шел, под окнами и у двери сарая, где их было гораздо больше, нежели в других местах. Следы были явно сегодняшние. Дверь в сарай взломали, вернее, взрезали болгаркой, и она легко открылась, когда я потянул за ручку. Слабый луч фонаря осветил колоссальную разруху, учиненную здесь гостями: битые банки с соленьями-вареньями, канистры с краской, разломанный велосипед «Навигатор», на котором еще ездить и ездить, обрушенные верстаки и стеллажи, доски, трубы, сорванный тельфер… Здесь то ли что-то искали, то ли просто бесчинствовали. Посреди сарая, на погребке, пытались развести костер, но он, к счастью, не разгорелся.

Дверь же самой дачи подверглась еще большему эмоционально-мизантропическому воздействию: ее железную нижнюю треть (та, что ниже замков) терзали все той же болгаркой, но у них полетел диск – его обломок так и остался в двери. А запасного, видимо, не было, поэтому дверь оставили в покое.

Первым делом я решил слазать на подловку за пистолетом. С ним я чувствовал бы себя более уверенно. Лестница была приставлена к задней стороне сарая, и я перетащил ее к дому.

На чердаке было, хоть глаз выколи. Под ногами хрустел керамзит. Когда я пошел к дальнему слуховому окошку, что-то запищало, зашуршало кругом и бросилось наутек. Тут пахло медом, и нужно было нагибаться, чтобы не въехать головой во все эти санки, корыта, самовары какие-то черные, висевшие там и сям. Помогая себе фонариком, битый час я обшаривал укромные места вокруг балок и, наконец, нашел пистолет. Он был в бумажном пакете, тыщу раз перемотанном скотчем, и когда я извлек его на свет Божий и хорошенько взял в руку, он пришелся ей как раз в пору. Он был так удобен, что, право слово, не хотелось с ним расставаться.

Я выщелкнул обойму. Она была полна. С предохранителя он снимался легким движением большого пальца. Я сунул его в карман куртки и спустился во двор.

Четыре загнутых гвоздя, державшие раму крайнего слева окна, легко крутились вокруг своей оси. Через пару минут я поддел раму ключом и почти бесшумно вынул ее на снег. Там еще была внутренняя рама с приоткрытой в комнату форточкой. Я взялся за форточку и протолкнул раму внутрь. Она легко поддалась. Залезть в комнату мне ничего не стоило даже в куртке.

Фонарик, который я купил в палатке у вокзала, мне, в общем, тут не пригодился. Глаза быстро привыкли к полумраку дома, и я на полусогнутых прошел вдоль стены большой комнаты, служившей хозяину чем-то вроде гостиной. Нужно было обогнуть старомодный круглый стол, покрытый скатертью с кистями, проскользнуть между огромным раскладным диваном и крохотным журнальным столиком и выйти в маленький коридор. Я не рискнул бы назвать этот дом нежилым – кто-то тут время от времени, безусловно, появлялся и топил печку – было довольно тепло и, судя по запаху, обжито. Нежилые дома пахнут иначе.

Холодильник…

Только сейчас слух отстроился от внешних шумов, и я услышал утробное его тарахтение. Судя по звуку, что-то старое, надежное.

Так оно и оказалось. На кухне, между мойкой и шкафом-пеналом, высилась глыба овального «ЗИЛа» преклонных лет. Я не удержался и открыл дверцу. Вспыхнула лампочка. Бутылок десять нарзана, капуста в пакете, йогурты, кефир – предельно лапидарный набор сторонника здорового образа жизни. Брусок сала в морозилке несколько разнообразил картину. Над холодильником висели большие круглые часы; секундная стрелка бесшумно бежала по кругу, отсчитывая время моей жизни.

Я вернулся в коридор, откуда вели три одинаковые филенчатые двери, – самая левая в комнату, через которую я сюда пробрался. Средняя и правая были заперты. Хольский оказался прав – замки были самыми простыми, к тому же между дверью и косяком наблюдались изрядные щели, пространство для маневра. Я взял с кухни нож и с первого же раза отжал ригель. Давным-давно, в той, прежней своей жизни, я вскрыл штук, наверное, восемьдесят иномарок, и в одной из них затаился ротвейлер. В последний момент я успел подставить ему монтировку вместо руки, но с тех пор когда не совсем санкционированно вхожу в чужое жилье, то стараюсь чем-нибудь обматывать левое предплечье на случай атаки. Тут нашлось махровое полотенце, пахнущее шампунем. В правую руку, понятное дело, я взял пистолет.

Комната была маленькой, с единственным окошком, выходившим во двор. Темнела у стены шикарная приземистая тахта с деревянными спинками, у окна стоял стол, а рядом стул. Вот и вся мебель. В ящике стола я нашел отвертку и плоскогубцы, снял куртку и первым делом поставил тахту на-попа.

Да, все точно. В торцевой ее части шла узкая металлическая вставка на двух болтах с потайными головками. Считай, дело сделано.

Я выкручивал второй болт, когда услышал посторонний звук.

Мимо дома медленно шла машина.

Вот она остановилась.

Я метнулся к окну. Адреналина в крови оказалось столько, что я мог перевернуть этот домик на бок.

У калитки дома стоял черный смутно знакомый джип. Из него один за другим вылезали трое амбалов. И одного из них я сразу узнал; а по нему и остальных – даже в этом слабом свете уличных фонарей можно было разглядеть их одинаковые белобрысые репы, коротко постриженные. Меня будто обдали ледяной водой. Трое в расстегнутых куртках гуськом шли к калитке, о чем-то переговариваясь. Водила распахнул передние дверцы, чтобы проветрить салон. И такой мракотой пахнуло от появления Ганса, о котором я и думать-то забыл, что я одним движением выломал спинку тахты вместе с тайником, схватил куртку и на тех же полусогнутых метнулся к выставленному окну.

Как они здесь оказались?

Сперва из окошка нырнула в снег спинка, следом выскочил я. Приземлился на корточки и быстро пошел вплавь по глубокому снегу к постройкам, стоявшим в конце огорода, а там залез на крышу сарая, спрыгнул к соседям и минут через пятнадцать уже выковыривал снег из ботинок на параллельной улице. Здесь, в деревне, спинка от кровати, смотрелась вполне уместно, а вот до Москвы надо бы от нее избавиться.

Ну что, поручение, можно сказать, выполнено. При первой же возможности достану контейнер и завтра отдам его Хольскому.

Н-да, теперь я просто очарован своим наивом. Я еще не подозревал, что все дальше и дальше погружаюсь в ситуацию, из которой будет не так-то просто выпутаться, причем ситуация эта в конечном счете сложится настолько фантастически, что даже тогда, потом, будучи ее непосредственным участником, я не смогу поверить в ее реальность. А уж представить себе что-то подобное на этом первоначальном этапе было, конечно же, просто немыслимо, даже при моем довольно бурном воображении.

Спинку я вскрыл на платформе, зажав ее меж железных прутьев забора и как следует повернув в сторону Киевского вокзала. Она развалилась надвое, и из нее выпал плоский зеленоватый контейнер формата приблизительно А4 толщиной с карандаш. Он был из какого-то легкого светлого сплава, с единственной кнопкой в торце. Доступ к ней оказался закрыт прозрачным коническим колпачком на резьбе. При более внимательном рассмотрении обнаружился еле заметный шов, деливший контейнер на две плоскости. Я оглядел его еще раз, убрал в сумку и всю обратную дорогу до Москвы дремал со спокойной совестью в пустом вагоне одной из последних электричек, идущих по куцым подмосковным снегам.

Глава 9

Хольский исчез из больницы этой же ночью. Со слов вахтера, ситуация развивалась вот как. Часа в два, когда вся палата уже спала, а ночная дежурная Наташа смотрела в ординаторской телевизор, в коридоре раздались посторонние звуки. Она выглянула из ординаторской и увидела довольно жуткую картину: два здоровенных мужика выкатывают из палаты № 7 кровать с больным по фамилии Хольский, а третий стоит тут же, в двух шагах, и звонит по мобильному. Двух секунд хватило Наташе, чтобы оценить обстановку, нырнуть обратно в ординаторскую и закрыть дверь на защелку. Она набирала предпоследнюю цифру номера внутренней охраны, когда от хорошего удара щеколда отлетела, и в ординаторскую шагнул тот, третий: худощавый, в светлом пальто.

Он прикрыл за собой дверь и повернулся к ней. Высокий, в чем-то даже и симпатичный, с золотыми передними зубами и какой-то шипящей речью.

«Если хочешь жить, – негромко сказал он, – сиди тихо, как мышь, да? Не выходи отсюда ровно час. Ты ничего не видела и не слышала». Он говорил тихо, спокойно, и сам был такой спокойный, загорелый, с каким-то неподвижным спокойным лицом, но, глядя на него, просто жуть Наташу брала. Он отнял у нее мобильный, а от трубки обычного телефона, которая все еще была у нее в руках, оторвал шнур. Лет тридцати пяти, невысокий, со сросшимися такими бровями, в сером пальто. Загудел лифт. Мужик вышел.

Словом, они спустили кровать с больным Хольским на первый этаж, выкатили на улицу и погрузили в джип. Когда он проезжал мимо приемного покоя, его видел водитель «скорой помощи» и идентифицировал как «Шевроле».

Все это мне рассказала сама Наташа. Я познакомился с ней на автобусной остановке, куда вел ее от самых дверей спецкорпуса, стараясь оставаться незамеченным. Больших трудов стоило ее разговорить, но, когда я помог ей забраться в маршрутку и нырнул следом, она поняла, что я от нее не отстану. Такое уж было у меня лицо.

– Вы ему кто? – спросила она уже на улице: маршрутка высадила нас на какой-то незнакомой мне улице, у магазина «Дикси», и мы, усталая худощавая женщина лет сорока в синем стеганом пуховике и я – шли по тропинке к отдельно стоящей хрущобе.

Я сказал, что это родственник моей жены и все такое. Иногда я говорю очень убедительно, особенно когда говорю правду. В общем, Наташа рассказала все, что знала. Или почти все. Ночных гостей видели еще две сестрички с третьего этажа, доктор Корчевный со второго – он как раз поднимался по ступенькам, когда бандюги выходили из лифта, – и видел их дежурный слесарь Володя, менявший смеситель в туалете. Для Наташи похищение Хольского выглядело очень дико; мы уже подходили к ее пятиэтажке красного кирпича. Здесь она жила, во втором подъезде, у которого мы и расстались. И если для нее все это было дико, то для меня скорее странно. Ибо, во-первых, кто-то шерудил на даче незадолго до меня, и не исключено, что шерудил насчет контейнера. А раз так, то напрашивается недвусмысленный вывод, что про контейнер, помимо нас с Хольским, знает кто-то еще. А во-вторых, кто-то вывел Ганса на дачу почти одновременно со мной. Кто? Если это Хольский, то расклад выглядит приблизительно так. Валерий Ильич отправляет меня за контейнером, тут же на него наезжает Ганс. Волей, а скорее всего неволей Хольский выводит на дачу и Ганса. Не найдя на Участковой, 57, искомого, Ганс возвращается в больницу и похищает Хольского, чтобы поговорить о контейнере в более непринужденной обстановке. Бр-рр!

Я шел обратно к маршрутке и, жуя бананы, адресованные Валерию Ильичу, как никогда ощущал присутствие в кармане куртки восьмизарядного пистолета. Он жег карман, как это обычно делают деньги, и требовал немедленного решения на свой счет. Таскаться с ним по Москве, где полно ментов, было опрометчиво, да и отстреливаться от кого бы то ни было я не собирался. Надо ныкать волыну, и как можно скорее.

Да, блин, интересное получается кино. Если верить Хольскому, то все его проблемы из-за документа, который в контейнере, который в сумке, которая у меня на плече. Разговорить поломанного человека ничего не стоит. И вполне возможно что в Бирюлево меня уже ждут.

Честно говоря, была надежда, что все как-нибудь само собой рассосется. Я нырнул в ночной пивбар на Кантемировской, взял пяток «Светлого Невского» и сел за свободный столик в самом углу. И здесь, замахнув пивка, местным закругленным ножом за пару минут вскрыл папку и вытряхнул на стол ее содержимое. Большой серый конверт из крафт-бумаги с липким клапаном, который открылся на диво легко. Ладно, будь что будет.

В конверте лежало два изжелта-древних листа какой-то чудной бумаги, подернутой синеватыми разводами, старые-престарые, хрустящие в пальцах и оставляющие коричневый скользкий налет. Страница была на две трети заполнена непонятными закорючками, которые при желании можно назвать иначе: тайные знаки. Минут пять я пытался с кондачка разобраться в этих знаках, среди которых выгодно выделялись цифры 120206 , вселявшие слабенькую, но все же надежду на то, что автором правили здравый таки ум и твердая память. Нет, с ходу не получается.

Один, два… двенадцать строчек было написано этим загадочным шифром. Позеленевшие от старости чернила, твердый, прямой почерк. Заканчивалось все датой: «1906 года февраля месяца двенадцатого числа», и – неразборчивая витиеватая подпись.

Я развернул второй лист.

Что-то вроде карты-схемы. Она была нарисована красноватым карандашом – впрочем, это он, наверное, теперь, спустя много лет, стал красноватым, а раньше был каким-то другим. Умелая, я бы даже сказал, профессиональная рука изобразила поперек всей страницы извилистую речку с двумя протоками, лес в виде множества рыбьих скелетов, поставленных на попа, десяток домов вдоль двойного пунктира улицы, которая через лес спускалась к реке. Один из домов был помечен жирным крестом.

Я пил пиво и курил последнюю в пачке сигарету. Голова была ясной как никогда. Все очень просто: сто лет назад, двенадцатого февраля 1906 года, здесь зарыли клад, а в письме зашифровали, где именно он лежит и как его взять. Золотишко, драгоценные камни и все такое. Письмо попало к Хольскому, и он огреб в связи с этим кучу проблем. Но где эта улица, где этот дом? Какой город, поселок? В какой стороне света? Может быть, это Дупло? Есть там лес и река?

Минут двадцать я искал вокруг метро почту или телеграф, где есть ксерокс, наконец нашел Интернет-кафе, и там мне мигом сделали копии обоих листов. Оригиналы я заложил обратно в контейнер. Заложить-то заложил, ну а дальше что с ними делать? Сидеть с ними в обнимку, пока за контейнером не придет Ганс? Какие у меня еще варианты?

В Бирюлево, против всех опасений, меня никто не ждал, даже вас с Евой еще не было, хотя время подходило к двенадцати. Уж полночь близится, а Германа все нет, думал я, лежа в темноте поверх одеяла. Ваши мобильные были временно недоступны, поэтому не исключено, что вы едете где-нибудь в метро. До Бирюлево, т.е. до платформы «Бирюлево-Товарная», удобнее всего добираться от метро «Нагатинская» на электричке. Последняя уходит в 00.30, так что время у вас еще было.

Часа в три ночи под окнами остановилась машина. Я курил на балконе девятую сигарету подряд. Из иномарки вылезла сначала Ева, а следом ты. Сверху было плохо видно, но, похоже, это «Мазда» и, скорее всего, цвета красного или светло-коричневого. Похоже, именно о ней говорил г-н Юриков, частный сыщик из «Кедра». Судя по тому, как нежно вы прощались с водилой, выпили вы хорошо. И только теперь я вспомнил про день рождения какой-то Жанны с четвертого курса, о котором ты говорила накануне. Склеротик, блин! Я пошел открывать дверь, а когда ты вышла из лифта и бросилась мне на шею, я, чувствуя мгновенное таянье своего неверного сердца, вдруг представил, что тебя уже нет у меня, и испугался той ужасающей пустоты, которая разверзлась в моем воображении.

Но самое страшное ждало меня впереди.

Это были свежие засосы – я увидел их на твоей шее, когда раздевал тебя, увидел и сперва не поверил своим глазам, а потом все же поверил и подумал: вон оно, значит, как! И вот тут испугался уже по-настоящему. Ты почти заснула, ты, видно, забыла о них, а может, не думала, что он их оставит, не до осторожности вам там было. Я еле сдержался, накрыл тебя одеялом и вышел.

Кто он?

А какая, в сущности, разница?

Разницы никакой.

Глава 10

В семь пятнадцать я вышел из дома и на электричке поехал в Москву. Начиналась суббота, сегодня была моя очередь ехать на радиорынок в Митино, открывать нашу палатку и осуществлять ротацию б/у телефонов, компьютеров и прочего электронного хлама.

Но до Митино я не доехал. Вместо этого уже в 9.10 сидел в кафе «Якорь», что недалеко от Савеловского вокзала, пил третью бутылку пива и понимал, что пивом дело не кончится. Потому что настроение было хреновей некуда, а в такие времена я за себя не ручаюсь. Надо бы заказать водки, и тогда все образуется на какое-то время. Но так можно загудеть на неделю, а оно мне надо?

Надо – не надо, но пивом дело не кончится – это к гадалке не ходи.

За окном снова шел снег и опускался на крышу желтого такси, стоящего у тротуара. Водителя не было, и, глядя на мащигу, я почему-то подумал, что ведь такси может стать на какое-то время моим домом, моей крепостью, моим последним оплотом. Когда совершенно негде станет жить, хорошо иметь хотя бы такой последний оплот. Сесть рядом с водилой и сказать ему: вперед, командир… только вот ехать некуда. Нет, можно, конечно, зарулить к кому-нибудь из приятелей, ну а что там, собственно, делать? Водку пить и жаловаться на жизнь? Кстати, о водке.

Народу в кафе было мало: я да парочка в дальнем угу. Тихо играла музыка. Позвонить бы Рашиду или Косте и подмениться, но я был еще слишком трезв для такого звонка. Можно сказать, я был совершенно трезв. И с этим пора было кончать.

Я подозвал официантку, заказал самую дешевую бутылку водки и мало-мальский салат. Плюс две «Балтики-девятки», чтобы уж замутнеться как надо. О засосах я старался не думать, но все равно они были в каждой мысли, в каждом моем вдохе, – и засосы, и тот, кто за ними стоит. А мысль о Митино нависала над головой, как ночная осенняя мгла. Но она мигом исчезла, стоило только официантке принести мой заказ. Выглядел заказ неважно, особенно мутная желтоватая этикетка на бутылке, а уж про блюдечко капусты, в которой были прикопаны остатки яблока, и говорить не приходится. Еще там был хлеб в пластмассовой кювете и вилка с разнообразно загнутыми зубьями, напоминавшая недораспустившийся цветок.

Кое-как расставив все это передо мной, официантка злобно оглядела содеянное и ушла, держа в одной руке поднос, а в другой – четыре пустые бутылки из-под пива. Я хотел втихаря вынести их в сумке, сдать и купить пачку сигарет, но теперь уже было поздно. А, все теперь поздно.

Я всегда знал, что мне не удержать тебя – это была ужасная истина, и она открылась мне сразу, с первых же дней нашего с тобой знакомства. Потому что мне нечего было тебе предложить – тут уж ничего не попишешь. Деньги? У меня их не было. Таланты-расталанты? У меня и этого не было, но даже если бы и было, мало кому удавалось с их помощью кого-то удержать надолго возле себя. Потому что талант отвлекает все твои силы и нужно заниматься им, только им, иначе он вылетит в трубу, и ты никогда этого не простишь ни себе, ни той, из-за которой все пошло прахом. Единственным, что могло сдерживать твой уход, была постель, где я старался изо всех сил, не зная ни стыда, ни совести, ни устали, ни продыха, но слишком долго на этом не продержишься, потому что обязательно найдется кто-то более крепкий на передок, у кого и фантазии окажется побольше, и член послаще, и далее по списку. Это лишь вопрос времени.

Любовь? Да, это, конечно же, аргумент, но вот беда – мы слишком по-разному ее понимали, а об этом я не хотел даже думать посреди этой забегаловки, потому что…

Не ко времени зазвонил мобильный. На нем оставалось чуть больше доллара, и если это звонок с обычного телефона, то я останусь без связи. Денег почти не было. Определитель ничего не определил.

– Алло! – раздался смутно знакомый голос.

– Слушаю, – смиренно ответил я.

– Ты, Андрюх? – Это был Ганс. – Здорово! Ты где?

Был соблазн слукавить, но я подумал-подумал, глядя на полный стакан, и сказал чистую правду.

– Так мы щас подтянемся, Андрюх. Жди.

Стакан приятно оттягивал руку. Вот сейчас выпью – и дальше закрутится наш сюжет.

Глава 11

Они поставили лайбу прямо под окна кафе, где я коротал это серенькое утро, и вышли – трое, а водила по обыкновению остался в машине. Я узнал «Понтиак» Хольского, целый и невредимый, без единой царапины – стало быть, в аварию Валерий Ильич попал на какой-то другой машине. Откуда бы ей взяться? И там, дальше за «Понтиаком», в асфальтовой дали Дмитровского шоссе испускало ультрафиолет слабое зимнее солнце, на которое хорошо таращиться после стакана водяры, мысленно нежась в его лучах.

Все трое были одеты с иголочки, особенно Ганс: черный строгий пальтуган поверх костюма, белое кашне поверх воротника, очки, перчатки, сигарета в пальцах и дымок сигареты поверх всего. Путаясь в полах пальто, он пересек зал и молча подсел за мой столик. Что-то показал на пальцах бармену. Белобрысые шумно расселись за стойкой. Все они были сегодня какие-то уж слишком нарядные, начищенные, выбритые, или это мне так казалось после бессонной ночи?

– С утреца пораньше? – Ганс кивнул на мои бутылки и сиротливый стакан. – Мне бы конверт, Андрюх. Который ты нарыл на даче Валерия Ильича. Ты ведь его нарыл?

Официантка принесла крохотную чашку кофе на огромном подносе. Так, должно быть, выглядит из космоса отдельно взятая личность. Ганс сделал глоток, поморщился и вопросительно поглядел на меня.

– А что с Хольским? – спросил я.

– С Хольским? А что с Хольским? – Он выудил из кармана сигаретницу, открыл ее (тихий мелодичный звон) и достал сигарку. Закурил, клоня голову набок. – Приболел, правда, малость Валера, ну да пройдет. Машину вот нам дал покататься. Передает тебе привет и просит отдать конвертик. Или, хочешь, я тебя с ним по мобиле свяжу?

Ганс по обыкновению слегка давил, однако проскальзывала в его речи одна не свойственная ему штука. Он боялся, что я не отдам конверта. Потому что он хорошо меня знал. Знал, что, если найдет коса на камень, ему ни хрена может не обломиться. Но мне уже не нужен был оригинал, да и не придавал я этой теме большого значения. А вот Ганс, похоже, придавал.

– Он в хорошем месте, Андрюх, в закрытом пансионате, там его быстро починят, – говорил он про Хольского. – Ну, чего ему в общей палате валяться, сам посуди. Вот мы его и перевезли.

– Так он попал в аварию или не попал? – спросил я.

– В аварию? – У Ганса появилась привычка переспрашивать последнюю фразу. Наверное, чтобы успеть обдумать ответ. – Это смотря что называть аварией, Андрюх. Падение с железнодорожного моста – это авария или не авария?

– Он с моста упал?

– Ну да. Не сам, правда… – Ганс сделал еще глоток кофе. – Какие-то нехорошие прохожие ему в этом помогли. Чего-то они от него хотели, но не добились, вот и отправили в полет. Видал фильм «Полет навигатора»?.. Я думаю, ты догадываешься, чего они от него хотели. И я того же хочу. Где конверт? Давай допивай и поехали. Или с собой бери.

Я подумал-подумал и выложил на стол жетон от камеры хранения.

– Это Павелецкий вокзал. Там пара кирпичей в сумке, контейнер и пистолет.

– Кирпичей? – Ганс удивился. – Каких кирпичей?

– Два силикатных кирпича для весу. Больше ничего подходящего не было под рукой.

– О’кей! – сказал Ганс, забирая жетон и меняя тему: – Как вообще-то дела, Андрюх? Что в институте? Как личная жизнь? Какие перспективы?

– Все нормально. – Я снова наливал себе водки. – Бухнешь со мной?

– Не, Андрюх, я пас. – Ганс закурил, с брезгливостью взял бутылку за горлышко и покачал из стороны в сторону. На внутренних стенках появились и начали медленно сползать вниз масляные подтеки. Нефть и опилки – вот исходное сырье для водочки, какую я сейчас пил. Это, конечно, напиток для камикадзе, но на другую денег не было.

– А с Хольским повидаться-то можно?

– С Хольским? Легко. Но немножко позже, о’кей? – Он встал, стоя допил кофе и протянул мне руку. – Будь на связи, Андрюх, не пропадай. Мало ли что. В крайнем случае где тебя можно найти?

– Ну так в общаге, – осторожно сказал я.

– В общаге? А там, Андрюх, говорят, что тебя из института исключили и из общежития выселили. Такая у меня информация. – Он курил и, слегка улыбаясь, глядел мне в переносицу. – Короче, ты давай не теряйся. Чтобы не пришлось тебя искать через Институт картографии, о’кей? Зачем нам такая головная боль? Удачи!

Проходя мимо стойки, он рассчитался за кофе и о чем-то тихо переговорил со своими. Белобрысые шумно стали соскакивать с кожаных крутящихся табуретов. Через минуту все трое сели в машину и уехали. На всякий случай я записал номер «Понтиака» и махнул еще полстакана. Раскололся ли Хольский насчет квартиры в Бирюлево? Трудно сказать. Зато решилась проблема конверта, а баба с возу – кобыле легче. Будь я каким-нибудь детективом, я взял бы сейчас машину и проследил за «Понтиаком», а еще лучше было бы начинить его микрофонами и подслушать их разговоры. Выяснить местоположение Хольского, поехать туда и освободить. Почему-то мне казалось, что его там пытают. Вырубить белобрысых я бы, пожалуй, смог – не сейчас, конечно, а по трезвяни, – ну и Ганса с ними заодно. Он никогда не был хорошим бойцом – так, один ливер и понты.

Эх, блин! Как там у Некрасова: «Суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано…» Сижу и бухаю вместо того, чтобы что-то делать.

И тут я вдруг снова подумал про ту красную «Мазду», и про засосы, и как-то особенно ясно почувствовал, что все это происходит со мной. До этого сидел в кафе будто бы мой синоним, а теперь это был именно я. Как же так, Анечка, как же ты могла? Не хотелось думать об этом, да я и не думал, он сам шел сквозь меня – этот поток настоящей скорби, настоящего горя. Да, для меня это было горем, хотя, наверное, тот же Ганс, окажись он в подобной ситуации, не придал бы ей особого значения. Ответил бы тем же – и все дела. Но я-то был другим, во мне было чрезвычайно развито чувство драмы, и пустяк для кого-то был иной раз бедой для меня. Это причиняло мне по жизни много мучений, ну а что поделаешь? Я, конечно, скрывал это за маской этакого кренделя-которому-все-по-барабану, многие меня таким и считали, но я-то другой. И иногда я думал, что Хемингуэй, всю жизнь проживший в плену похожего противоречия, застрелился еще и потому, что конфликт между собой настоящим: тонким, переживающим, мнительным, ранимым – и тем воякой-боксером-рыбаком-охотником, каким он слыл в легенде о Хэме, достиг своего предела. Старый больной человек испугался не столько грядущей немощи, сколько прижизненного разрушения мифа, без которого не только жизнь не в жизнь, но уже и смерть не в смерть. Литература – это такая игра, которая из настоящих людей делает ненастоящих.

Ну, как тут не выпить еще?

В Митино я так и не попал, а поехал в свою бывшую общагу на Добролюбова, 9/11, и там завис, забухал с мужиками по-настоящему, повод-то ведь был что надо. Водка лилась рекой, а следом пиво, какое-то самодельное вино из трехлитровой банки и опять водка, пиво, вино, ноутбук, помнится, загоняли заочникам и потом ходили за коньяком на Яблочкова и пили на детской площадке, встречая рассвет. Куда-то ездили на двух машинах, разбирались с какими-то прорабами, махались не то с азерами, не то с дагами на Тимирязевском рынке; я помню, оторвал у одного усатого рукава от куртки и мастырил из них кляп, а усатый орал и кусался. Потом появились менты и нас повязали, а когда везли в пикет, мы ухитрились открыть дверь «воронка» и смыться на перекрестке. Смутно вспоминается то ли бульдозер, то ли грейдер, я там проснулся на рассвете в одной футболке, босиком, совершенно задубевший, руки под мышками, ног не чую, что за район? Помню, кое-как добрался до общежития, а туда не пускают, лезу по пожарной лестнице, а сверху машет Костя: давай сюда! – и снова провал. И вот мы уже пьем пиво в Сандунах с Рашидом, и он шепотом читает мне свои стихи:

Дует холодный ветер.

В небе висит луна.

Дочка моя на свете

Где-то живет одна.

Пишет диктант в тетрадку,

Ходит смотреть балет.

А по ночам украдкой

Плачет, что папы нет…

А на шестой или седьмой день, вечером, в комнату, где мы пили, условно постучал Бахадыр и сказал, что ко мне пришли.

– Ты хоть побрейся, Андрюх, – сказал он, когда я открыл дверь. – Видок у тебя!.. На# жвачку. Там такая, слушай, девка!..

Ты сидела внизу напротив вахтерш и задумчиво листала журнал «7 дней». На верхних этажах надрывался магнитофон; вахтер Слава таращился в телевизор.

Ты подняла на меня глаза, серые-серые, справлявшие не Год собаки, а, скорее, Год мыши, встала и, знакомо улыбнувшись своей поразительной улыбкой мило нашалившей девочки, сказала мне через весь людный коридор фразу, которую всем на свете хоть раз, но приходится слышать:

– А ты изменился.

И увезла меня в Бирюлево.

И я, чувствуя тебя рядом, вновь замечал, что мир, как в перепаде песочных часов, сужается до нас двоих; что нет больше ничего и никого вокруг, и мы оказываемся вне времени и пространства. Наступает странная пора, пятое время года, когда совершенно без разницы, какая там погода на дворе и какое тысячелетие.

Глава 12

У меня ускоренный процесс метаболизма, поэтому фазы отходняка сменяются достаточно быстро. К вечеру я начал приходить в себя. Душ, кофе, воздушные ванны на балконе. Мысли о вечных ценностях, аналогии с великими мира сего, которые тоже, бывало, мучались с перепоя. Им тоже изменяли любимые женщины, они тоже были по уши в долгах. Пушкин, например, остался должен казне 45 000 золотом. Государь простил ему долг, но не в этом же дело. Лиля Брик делала с Маяковским что хотела. Чехов любил Лику, а она предпочла ему Потапенко. О личной жизни Блока лучше не вспоминать. Великий Эдгар По баловался не только выпивкой, но и наркотой и вообще умер под забором. Вийон кончил жизнь на виселице. О будущем думать не хотелось, о недавнем прошлом тем более. Там безобразно зияли потери морального плана. Они давили на психику, как железобетонная плита. Чего стоит одно только приключение в женском душе с сестрами Кунгурцевыми. А звонки Аде и зазывание ее в общагу на коньячок? А долги?.. О, блин, это отдельная тема, к ней даже подступаться боязно… По деньгам я был в большом минусе, можно даже сказать в громадном. Вдобавок играл, помнится, с узбеками в карты и проиграл какую-то отару. Интересно, отару чего? Гонял с ножом чурок по общаге – это тоже помню, кулаками делал дыры в двери черного хода и орал в эти дыры песню «Все от винта». Показывал приемы рукопашного боя омоновцам с вахты и разнес у них конторку. Ножовку потом какую-то искали… Ох, чудила гороховый! Три раза, помню, загонял заочникам мобильник, и все три раза пацаны его выкупали. Но я его все же загнал и, похоже, вместе с сим-картой. А там мощная телефонная книжка и номера многих телефонов не поддаются восстановлению. Кому я его сплавил?.. И опять же – карта-схема и зашифрованное письмо: я показывал их всем подряд и намекал, что на днях еду выкапывать клад. И каждого, сепаратно от остальных, приглашал с собой. О, позорище!..

На кухне было жарко и вкусно пахло на все лады. Я пришел сюда на запахи, глотая слюнки. Ты варила суп, запекала в духовке цыпленка и одновременно пекла блины. На магнитофоне у тебя крутилась «Белая гвардия». Я в хорошие-то времена терпеть не мог это фуфло, а с бодуна тем более. Так, сделаем вдвое тише, нальем чаю, приоткроем форточку, чтобы сменить воздух на кухне.

Ева сидела у себя в комнате за ноутбуком и скачивала из сети материалы для реферата. А в перерывах, когда приходила на кухню за чаем, старалась не встречаться со мной взглядом. В доме повисла какая-то затаенность. Владелец красной «Мазды» незримо встал меж всеми нами, и ничего с этим поделать было уже нельзя. Нет, можно, конечно, не обращать на все это внимание, но я так не умел. Можно собрать вещи и раствориться в дырявом московском пространстве. Но и этого я не в силах был сделать, потому что слишком уж хорошо к тебе относился, чтобы уйти. И еще – было такое чувство, будто все это не по-настоящему, а словно сидишь в кинозале, и скоро конец. Поэтому максимум, на что я сейчас оказался способен, – это делать вид, будто ничего не произошло, хотя глупее такого поведения мало что может быть. А ты, как ни в чем не бывало, глазами показала мне на блины и достала сметану из холодильника.

– Отлежался?

– Вроде бы…

– Пива хочешь?

Я прислушался к себе. Мысль о пиве запускала какие-то паршивые ассоциации. Шампанского я бы выпил. А вот пива…

– Не, не хочу пива.

– Набрать ванну?

Я снова прислушался к себе. Ванна – это то, что надо.

– Сам наберу.

– Горяченькую, – уточнила ты, переворачивая на сковородке блин. Пошла в ванную, стала настраивать там воду. В холодильнике стоял фугас минералки. Я достал его и надолго припал к горлышку…

В очередной раз на кухне появилась Ева. Она недавно постриглась, сделала себе стрижку «каре» и была похожа на мальчика: щуплая, плоская, в светлых джинсах с пингвинами на задних карманах и просторном свитере цвета морской волны. Ужасно умная отличница Ева, генеральская дочка, староста курса, сама усидчивость, целомудрие и это… как его… слово забыл…

И тут что-то такое правильное сверкнуло у меня в мозгу, сошлись какие-то нужные проводки. Сам себе не веря, я сходил в нашу комнату, достал из сумки папку, а из папки ксерокс карты с гипотетическим кладом. Когда я с бодуна, сквозь меня обычно идет мощнейший поток какой-то искрящейся мути. И из него сами собой выпадают умности, до которых никогда бы не додумался, будучи в здравом уме и твердой памяти. Я принес карту на кухню.

– Тебе, Ева, ничего это не напоминает?

Все-таки сказывался профессионализм будущего картографа. Она бросила на карту один-единственный взгляд (но какой!) и ответила, взвешивая каждое слово:

– Это может быть окраиной нашего Лебяжьего.

Наверное, чего-то подобного я и ждал, поэтому не очень и удивился.

– Точно? – только и спросил я.

– Что значит точно! – Она повела плечом и еще раз взглянула на карту. – Конечно, не точно. Но не исключено.

Она сделала себе чай, обратилась к блинам.

– У нас в Лебяжьем есть район, называется Муханово, там кладбище, свалка, частные дома – в общем, окраина. Раньше район считался пригородом, но уже лет семь-восемь как вошел в черту города. Этот план весьма напоминает северо-запад Муханово…

Я молча жевал блин и слушал, почти не веря, что на схеме Лебяжий. Хотя почему бы и нет? Все гениальное просто.

– Просто там наша бывшая дача, и я хорошо знаю тот район, – уточнила Ева. – Аня, тут у тебя подгорает! Перевернуть? («Ага», – ответила ты из ванной.) Аня, иди взгляни – по-моему, тут Муханово… Она осенью лазала где-то там с топографами, – пояснила мне Ева. – Она в теме, а я нет. Тем более в Муханово до революции была усадьба ее прадедушки. Или прапрадедушки.

Это было уже интересно.

– Ты можешь оказать мне одну услугу, Ева? – спросил я вкрадчиво, убирая карту в папку.

Она пожала плечами и перевернула блин:

– Я же не знаю, что вы имеете в виду, Андрей. Глупо было бы обещать.

– Не говори про эту карту Гансу.

Она оглянулась на меня с укоризной и недоумением:

– Во-первых, я его уже сто лет не видела и надеюсь еще столько же не увидеть. А во-вторых, если он спросит, я не смогу не сказать. Я никогда не лгу.

Ах да! Я и забыл. Это одна из ее особенностей: правда и ничего, кроме правды.

– Он не спросит, если сама не расскажешь. Договорились?

– Даже не знаю. – Она подумала. – Наверное, да.

Она ушла с чаем к себе, а через минуту появилась из ванной ты, держа распаренные сдобные руки немного на отлете. С них капало. Ты снова взялась за блины и, улучив момент, я и тебе показал свою схему.

– Что это? – спросила ты, сдувая со лба прядь волос.

– Ничего не напоминает?

– Напоминает наше Муханово. – Ты подумала. – Да, похоже… А вот этот крестик, скорее всего, стоит на месте бывшего имения моего знаменитого прапрадедушки.

– Даже так?.. А чем он знаменит?

– О, да многим! – Ты засмеялась. – Это был удивительный дядечка, насколько я понимаю, странный, необыкновенный, выдумщик… Очень талантливый… Дед вообще считал его гением. Не знаю, может, оно так и есть. С ним вечно происходили всякие-разные истории. Одна стала чуть ли не нашей семейной легендой. Да я же тебе рассказывала. Неужели забыл?

– Можешь еще раз рассказать?

– Легко.

Я жевал блин и внимательно тебя слушал. То, что ты рассказала, я слышал явно впервые – такие истории не забываются.

Короче.

В конце 19-го – начале 20-го века в Лебяжьем жил потомственный русский золотопромышленник Елисей Бурко, твой прапрадед. Всю жизнь он занимался золотом, был безумно богат, однако прижимист и даже скуп, родственников держал в черном теле, при этом тратил кучу денег на всякие изобретения (я не стал уточнять, что ты имеешь в виду.) На склоне лет им вдруг овладела страсть: ракетостроение. Это дело пленило его целиком и полностью, как какая-нибудь навязчивая идея, и Елисей с присущей ему предприимчивостью и размахом стал строить какую-то суперракету – не один, конечно, с помощниками.

Человеком он был талантливым и напоследок превзошел самого себя. Ему удалось-таки создать и запустить ракету, работающую на инфракрасном топливе, – и где уж он его раскопал? И это еще до революции, когда о таком топливе поди и слыхом не слыхивали. Да и не до него было: по Руси как раз начинала расползаться большевистская нечисть.

Короче говоря, запустил.

Ракета вывела на орбиту спутник – не спутник, но «Валдай», как окрестил его Елисей. Вскоре после запуска вдруг сделался наш Елисей Павлович беднее церковной мыши, его счета в банках были обнулены, деньги сняты, позже выяснилось, что незадолго до запуска он продал свои предприятия, акции и недвижимость – словом, все его правдами и неправдами нажитое богатство растаяло, как пороховой дым. Осталось у него только Муханово. «Куда что подевалось, Елисей Палыч? – спросили озадаченные родственники. – Где золотишко?» «Мое золото в „Валдае“, – объявил он, распустил команду, уничтожил документы и ушел в монастырь. Осталось неясным, пошутил Елисей или не пошутил. Те, кто его хорошо знал, вполне допускали, что он на самом деле загрузил золотишко в ракету – водились за ним и раньше весьма безумные фортели, от которых хоть стой, хоть падай.

Октябрьский переворот застал Елисея в Зосимовой. Был он послушником, доил коров, поил братию молоком. С Советской властью у него не было ничего общего. В лице Леонида Борисовича Красина, будущего наркома путей сообщения, она поначалу довольно активно им интересовалась, вернее, не им, а, скорее, его изобретениями и денежками. Красин даже приезжал к Елисею в обитель, и они о чем-то долго говорили. Его приезд отмечен в монастырских летописях…

В этом месте ты сделала паузу, чтобы вынуть из духовки курицу. Она была готова и так пахла, что за одно только крылышко можно было отдать полжизни.

– Он что, действительно золото в ракету запрятал? – спросил я.

– Не знаю. Это же не я говорю, это наши семейные хроники. Не хроники даже – легенды. – Ты улыбнулась. – Но это еще не все, слушай дальше… Совсем недавно его правнук вдруг получает письмо из Берна. Директор одного из старейших банков (не помню, как называется) пишет, что по обязательствам, взятым на себя его банком без малого 70 лет назад, 1 января сего года был вскрыт сейф, зарезервированный господином Бурко Елисеем Павловичем. В сейфе было никому не адресованное письмо и записка директору банка. В записке господин Бурко просит передать сие письмо в Россию старшему из его, Елисея, потомков, если таковые найдутся.

Я тут же вспомнил вечер, когда мы познакомились с Хольским. Так-так, интересные пошли раздачи.

– Директор отправил в Россию своего представителя, который быстро разыскал единственного потомка Бурко, его правнука. Разыскал в Европе, но через Россию, понятное дело. Для правнука Елисей Бурко был фигурой почти мифической, как, впрочем, и для всех нас. Правнук съездил в Берн за письмом. Каково же было его удивление, когда оказалось, что письмо от прадеда зашифровано. Я же говорю, что Елисей был чудак тот еще, он в свое время и криптологией баловался и даже шифромашинку изобрел. Говорят, это было не что иное, как прототип будущей немецкой «Энигмы». Слышал, наверное, о ней?

– Да нет… Письмо удалось расшифровать?

– А я знаю? По правде говоря, я во все это не верю. Журавли в небе – это как-то не для меня.

«Это точно!» – подумал я. И спросил:

– Правнук – это надо полагать Хольский?

– Ну да.

– Это он тебе все рассказал?

– Что-то он, а что-то я и без него знала, от деда. Дед был сердит на Елисея, что тот всю родню нищими оставил. Дед умер, когда мне было девять лет, но я помню его хорошо. Правильный такой был старичок, работал помощником машиниста. – Ты взялась мыть посуду. – Такая история, Андрюша, хочешь верь, хочешь нет. Веришь небось?

А почему бы и нет? Мало ли их, богатеньких сумасбродов, кидающих деньги на ветер, покупающих острова, закапывающих банки с червонцами, только чтобы они никому не достались. Опять же – монастырь. Сколько угодно примеров того, как люди утрачивали смысл жизни в миру, бросали все и уходили в обитель. Опять же – большевики со своей экспроприацией, со своим «кто был никем, тот станет всем», а Елисей мог это предвидеть. Вот он и сделал превентивный шаг… Не то, чтобы я целиком и полностью поверил в эту историю, но вполне склонился к тому, что все это очень даже возможно. Мне хотелось в это верить. Тем более что шифровка и карта лежали у меня в папке, будучи самым что ни на есть вещественным доказательством истинности истории.

Истории, которая, надо сказать, очень скоро получит свое продолжение.

Глава 13

Ночью мне на мобильный пришло сообщение:

«Я в Лианозово Мебельная 78—181 с утра без охраны жду срочно Хольский».

Часы показывали 3.20. Слегка подвывала вьюга за окнами и раскачивала на балконе околевшие плоскости постельного белья. Они скрипели и стукались о перила.

Люблю действовать быстро и радикально, особенно когда дело касается каких-нибудь кинетических движений. Мне сказали «жду» – и я принял это как руководство к действиям.

Было 8.20, когда я сошел с электрички на станции Лианозово, купил пару чебуреков на рынке и потопал в сторону высоток, видневшихся неподалеку. Погодка была на любителя: легкая метель, предельно свежо.

С полчаса я искал Мебельную улицу, следуя разноречивым подсказкам местных бабушек, и наконец нашел ее в далекой дали, на самой окраине района. Улица была совсем новая, еще без бордюрных камней, под сугробами угадывались горы строительного мусора. Дом № 78 представлял собой длинную серую шестнадцатиэтажку, свернувшуюся на целый квартал буквой П. 181 квартира была на девятом этаже; стоя на десятом, я набрал номер, с которого пришло сообщение.

– Да! – отозвался энергичный мужской голос; я послушал его и дал отбой. На заднем плане этого «да» явно различалось гудение мотора. Скорее всего, это один из охраников Хольского, и сейчас он едет в машине. Наверное, Валерий Ильич ночью втихаря ухитрился воспользоваться его телефоном.

Я спустился на площадку и внимательно оглядел дверь квартиры. Типичная железяка, обитая кожезаменителем; пара несложных замков, дешевая ручка, кнопка звонка. Я позвонил. Почти сразу же за дверью угадалось какое-то движение. Да, там кто-то был.

– Кто там? – Голос Хольского.

– Это Андрей, Валерий Ильич. Вы один?

– Андрей? Привет из застенков! Один я.

– Вы под замком, что ли?

– Ну да, они меня заперли.

– Сейчас откроемся, Валерий Ильич, – сказал я и пошел в соседний подъезд, на котором висела табличка ДЭЗ № 3.

В дежурке, как я и предполагал, сидели слесари и играли в домино. Попахивало пивом. Я отозвал покурить старшого и объяснил, что нужна на полчаса «болгарка», вот залог, – и показал четыре бумажки по пятьсот, через полчаса принесу «болгарку» и одну из бумажек оставлю за амортизацию.

– Не вопрос, – кивнул старшой, слазил в один из шкафчиков и выложил на стол «болгарку», ключ к ней и новый диск. – Помочь, может? – предложил он. Я подумал и взял его с собой. В робе и рабочем шлемаке, небритый, громогласный, с папироской в зубах, он, пожалуй, как никто другой, придаст ситуации нужную легитимность.

– Максимыч, – представился он, сунув мне здоровенную ладонь, отполированную рукоятками инструментов, и вскинул на плечо сумку. – Пошли?

– Борисыч, – представился я ему в тон.

Через пару минут мы были у квартиры № 181. Ничтоже сумняшеся, Максимыч вскрыл электрощит, покопался там чуток и высвободил два провода.

– Щас подсядем к тебе на фазу, – подмигнул он, «крокодильчиками» пристегивая провода к штепселю «болгарки». – Давай, поехали.

«Болгарка» взвыла на весь подъезд, да так громко, что мне самому стало не по себе.

– Подъем, сучара! – непонятно в чей адрес высказался Максимыч. – Ну-к дай сюда. Который херачить?

– Оба давай.

– Как скажешь. – Он взял у меня машинку и начал вырезать замки. Задымил кожезаменитель. Искры железным горячим веером сыпались на бетон. Захлопали двери, на площадку начали выглядывать жильцы. Надвинув на глаза шлемак, Максимыч жевал закусник потухшей папиросы и ровно, как по ниточке, резал металл. Кончик диска горел рубиновым огнем, оставляя за собой полосу пустоты. Здоровенная отечественная «болгарка» выла покруче, чем бензопила на лесосеке. Высунулась и тут же спряталась соседка слева. Щелкали замки некоторых дверей – там запирались покрепче.

Сунув руки в карманы, я молча стоял рядом, и мне было немного не по себе. Если сейчас появятся охранники Хольского, будет нехило.

Но они, к счастью, не появились.

Через четверть часа Максимыч выключил «болгарку», достал из сумки короткую гнутую монтажку, просунул ее в верхнюю часть разреза и хорошенько рванул. Оба замка вместе с куском металла вылетели на площадку.

– Дерни на хер дверь, – велел он, и я ее дернул. Дверь открылась.

– То, что доктор прописал, – констатировал взмокший Максимыч. Скручивая шнур «болгарки» в кольцо, он покосился на пятихату, которую я вложил ему в карман робы.

– Спасибо, Максимыч.

Он молча переложил деньги в штаны, пожал мне руку и, с сумкой через плечо, затопал по ступенькам вниз, не дожидаясь лифта. И крикнул оттуда:

– Заходи – бухнем!

Я вошел в квартиру. Хольский сидел на кухне и нервно курил. В больничной пижаме, рука на перевязи, голова обмотана грязным бинтом. Он сразу же встал:

– Ну ты даешь, Андрей! Ты на машине?

Я вкратце оглядел квартиру: одна комната, диван, телевизор, грязная штора, сервант с фальшивым хрусталем у дальней стены. Глазу не на чем остановиться.

– Делаем ноги! – Я на ходу отдал ему свою куртку, мы выскочили на улицу и там, в двух шагах от дома, у магазина канцтоваров поймали белую «девятку». Хольского я погрузил на заднее сиденье, сам сел впереди.

– Про хату в Бирюлево они знают? – спросил я первым делом.

– Откуда! – Он засмеялся. – Похоже, смылись, Андрюх. На «Сокол», – велел он водиле.

– Угу, – ответил тот и дал газ. Разогнавшись до ста, он закурил и стал накручивать верньер приемника в поисках подходящей станции. Остановился на «Шансоне». Митяев пел про холодные, вмерзшие в снег машины, которые вдоль дороги ночуют, и эта песенка была как нельзя кстати. Я тоже закурил за компанию. А тут и Валерий Ильич стрельнул у меня сигарету. Так мы покуривали молча и думали каждый о своем. Я, например, думал о том, что неужели ж Хольский едет на вашу бывшую хату? Ведь там всякое может быть. Впрочем, на камикадзе он не похож.

– Отдал Гансу конверт? – негромко спросил Хольский.

– Ну да. – Я повернулся к нему. – А куда было деваться? Конверт и пистолет тоже.

– Правильно сделал. – Хольский затушил бычок в пепельнице, захлопнул ее. – В конверт-то небось заглянул? Пришел в больницу, меня нет, ты понял, что из-за конверта весь сыр-бор, ну и вскрыл его. Тем более там липкий клапан: открыл-закрыл, никто ничего не заметит.

– Все так и было, – сознался я.

– Я на твоем месте тоже бы заглянул, – хмыкнул он. – У тебя какие деньги с собой? В аптеку надо рульнуть. На «Соколе» у меня есть бабосы, рассчитаемся.

– Едем на Алабяна? – спросил я, доставая бумажник.

– Зачем на Алабяна? Мы едем на почту. Там у меня абонентский ящик. В ящике все, что нужно для жизни.

Водила насторожился, прислушиваясь к нашему разговору. Понять его было можно.

Я пересчитал наличку. В переводе на валюту было около трехсот долларов. Я занял пятьсот у Кости, чтобы раздать основные долги; часть успел раздать, часть еще нет. В самом начале Ленинградского проспекта мы остановились у аптеки «36.6», и я сходил за мазями, бинтами и таблетками, название которых под диктовку Хольского записал на сигаретной пачке. А на углу Ленинградского и улицы Щорса, в почтовом отделении № 35, я попросил у кассирши ключ от 59-го ящика. Она молча выставила передо мной пластиковый стакан с ключами, и через полминуты я уже выходил на улицу – с черной увесистой папкой под мышкой, которую выудил из ящика.

Потом мы рванули в сторону Пресни, и там, недалеко от зоопарка, у первого подъезда неприметной пятиэтажки на улице Красина, Хольский велел остановиться. Я рассчитался с водилой, машина уехала, а мы с Валерием Ильичом медленно, в обнимку, пошли на пятый этаж, отдыхая на каждой площадке.

– Квартира одной моей знакомой, – сказал он, доставая из папки брелок с ключами. – Она сейчас в Кельне… Открывай.

Это оказалась маленькая однокомнатная халабуда, чистенькая и светлая; окнами во двор. По всему было видно, что здесь живет одинокая женщина, большая аккуратистка и сторонница здорового образа жизни. В углу стоял маленький кеттлеровский тренажер, с антресолей торчали концы лыж.

Битый час я снимал старые бинты, отмачивая их кое-где теплой водой, смазывал места переломов мазью и бинтовал заново. Хольский кряхтел, но молчал. Потом я сбегал в магазин за продуктами и новым мобильным телефоном; Валерий Ильич заказал «Нокию» 6060, пришлось топать за ней в «Связной» к Киноцентру.

Вскоре мы пили чай с бубликами, и Валерий Ильич все не мог дозвониться до какого-то Жана: абонент был временно недоступен. Меня так и подмывало задать ему десяток вопросов насчет всей этой истории, но я задал один-единственный, который просто не мог не задать.

Я спросил:

– Насколько я понимаю, Валерий Ильич, речь в письме идет о кладе. Вы расшифровали его?

Хольский, перевязанный новенькими бинтами, умытый, причесанный, одетый в спортивный костюм, выглядел нарядно и был похож на тренера, попавшего в небольшой переплет. Морщась от боли в ключице, он пил чай и глядел на меня поверх чашки глазами хитрыми и веселыми. Его оптимизму можно было только позавидовать. Хотел бы я иметь такого родственника, честно говоря.

– Нет, дорогой, еще не расшифровали. Криптолог работает, но пока – увы. А речь там, скорее всего, о кладе, тут ты прав.

– Простите, что вскрыл конверт, – пробормотал я.

– А, ерунда. – Хольский засмеялся. – Как говорил Карлсон, пустяки, дело житейское. Письмишко-то надеюсь отксерил?

– Так точно, – вздохнул я. – И схему тоже.

– Молодец! – Хольский развеселился пуще прежнего. – Узнаю себя в молодости. Ты вот что, Андрей, ты тоже попробуй его дешифровать. Может, что и получится.

– Да вряд ли.

– А чего? – Он закурил. – Мозги у тебя молодые, пронырливые – посиди, помозгуй. Тут вот какое дело. – И он в двух словах рассказал мне про Елисея, про его ракетостроение, про «Валдай» – почти все то же самое, что рассказала мне ты. Я пил чаек, помалкивал, сращивал его рассказ с твоим. Правда, подробностей в его рассказе было больше, да и кое-какие дополнительные сведения всплыли.

– Честно говоря, я уже был в Муханово, – рассказывал он. – Нашел в архиве точный план местности, привязал к нему нашу схемку – да, вроде все сходится. Там вот какой расклад. Еще при советской власти усадьбу Елисея отдали под музей краеведения. Там, конечно, все перестроили сто раз, сам понимаешь, а лет пять назад в музее случился пожар и много чего погорело. В частности, флигель, где была основная лаборатория Елисея Павловича, сгорел дотла, одна печка осталась. Короче говоря, после пожара пол-усадьбы продали под отель и на вырученные деньги отремонтировали оставшуюся половину. Официально там по-прежнему краеведческий музей, ну а неофициально – музей Бурко. Большую часть экспонатов составляют его изобретения, спасенные от огня. Многое пропало. Отель отстроили, раскрутили, он называется «Лукоморье», там ресторан, стоянка, мангалы, то-сё. Правда, кладбище через дорогу, ну да это даже интересно. Я вышел на архитектора, коньячку с ним попил – нет, говорит, никаких находок при пожаре и строительстве не было, он бы знал. Короче, если Елисей там что-то прикопал, то оно там и лежит. Теперь о письме. Я нашел криптолога здесь, в Москве, – очень толковый мужик, бывший, кстати, военный. Текст я ему закинул, а заодно и хороший аванс.

Я только руками развел – мол, кто же от аванса откажется. Я бы тоже не отказался.

– Но тут же возникли проблемы, – продолжал Хольский, – у меня появился конкурент. То ли через криптолога произошла утечка, то ли еще где – не знаю. Может, слыхал такую фамилию – Маркель? Специалист по кладам, очень серьезный человек. Компания «Анкерман».

Нет, эту фамилию я слышал впервые и название компании тоже.

– У него какая-то своя метода поиска кладов, он их уже штук сто выкопал, даже учебник составил по кладоискательству, представляешь? Девять изданий выдержал, – вот что надо писать, Андрюха. Не про кровь да про любовь, а про денежки. Самоучитель по кладоискательству сочини – и будешь миллионером.

– И что? – спросил я. – Что Маркель?

– А что Маркель? Сам он сейчас то ли на Мадагаскаре, то ли в Африке, разыскал меня через Интернет и посоветовал держаться подальше от этого дела. Деликатно так посоветовал, но вполне вразумительно. И как он только меня нашел?

Мы еще около часа проболтали с Хольским, я еще раз сбегал за продуктами, загрузил холодильник и с более-менее чистой совестью поехал в Медведково договариваться насчет спортзала, переваривая полученную информацию. У Хольского был друг Жан, врач, его-то мобильный и был постоянно временно недоступен. Валерий Ильич рассчитывал с его помощью грамотно зализать раны, не выходя из дому, а уж с понедельника «начать действовать». Честно говоря, я плохо себе представлял, как это будет выглядеть.

А события тем временем потихонечку разгонялись.

Глава 14

Недавно ты сказала, что записалась в бассейн.

– Нужно входить в форму к лету, Андрюша. А то буду выглядеть коровой на пляже – ты же первый меня и разлюбишь… Господи, опять надулся! Ну не буду больше, не буду!.. Не злись, пожалуйста, я же на самом деле хочу, чтобы ты меня никогда-никогда… Вот и собираюсь немного подтянуться. Или ты меня больше не любишь? Отвечай, любишь или нет?.. Ага, молчишь!..

Меня начинало трясти. Я знал за собой эти вспышки ничем вроде бы особо не спровоцированного бешенства, когда темнеет в глазах и надо срочно взяться за прочное, чтобы не разнести интерьерчик. Психопат. Твои неумные, бестактные слова о любви, наверное, вычитанные в каком-нибудь дамском романе, раздавались и прежде, и каждый раз я ненавидел тебя и подозревал, что ты специально подчеркиваешь всю банальность наших отношений и зыбкость их и что мы не в Вероне.

Теперь, два раза в неделю, прямиком из института ты ехала плавать. Бассейн находился недалеко от «Нагатинской», десять минут ходьбы. Самым паршивым было то, что вместе с тобой в бассейн записалась и Ева, причем на тот же самый сеанс, что еще более усугубило мою к ней неприязнь. Нет, лично к Еве я ничего не имел, я понимал, что подруг особо не выбирают и что могло быть гораздо хуже, просто меня раздражал ее статус подруги семьи, к которой идут за советом, которой плачутся в жилетку, которую привлекают третейским судьей, на кого, наконец, просто ссылаются: а Ева считает так… Между нами шла как бы незримая битва за тебя, Анечка, все трое понимали это и как бы не принимали всерьез. А с твоим подсознательным поиском того, кому нужно подчиняться, с твоими сомнениями на свой счет, скрытыми за маской уверенности и покоя, ты очень легко подпадала под то или другое превосходящее влияние и быстро принимала форму сосуда – будь то завкафедрой или вон Ева, натура цельная, собранная в пучок. А я слишком тебе служил, я сам принял форму сосуда, думая, что так лучше. А когда спохватился – поезд уже ушел.

Так и жили. Меня уже не пугала двусмысленность и странность моего статуса, заложенные в автобиографию виражи и стоптанные каблуки единственных башмаков – я был в той степени невменяемой привязанности, когда мало думаешь о перспективах, собственном достоинстве и о том, как выглядишь со стороны. Все только тебе – вот как было устроено мое глупое сердце.

Я чертил твой курсовой проект. До двух сидел за самодельным кульманом, обложившись сорок четвертыми форматами, спецификациями и рейсшинами, вникал в изометрию, диметрию и фронтальный разрез, по несколько раз на дню брался за расшифровку письма, а после обеда ехал в Митино. Точку нашу на рынке все-таки закрыли, но я устроился там неподалеку охранять вечерами частный продовольственный магазинчик и с 15.30 до 23.00 ходил по залу, сцепив руки за спиной и надувая щеки, олицетворяя самое бдительность и отвагу. Арендовать зал за приемлемые денежки так и не удалось, так что мои финансы тихо пели романсы. Приятель Бахадыр разговаривал со своим родственником-мебельщиком, и тот обещал взять меня к себе в фирму, но через пару недель, не раньше. Родственник хорошо и ежедневно платил, сам Бахадыр уже у него работал и регулярно капал насчет меня ему на мозги. Так что процесс худо-бедно, но шел. Дважды звонил Хольский: новостей у него не было, зато сам он вроде тоже шел – на поправку.

А в пятницу я подался в институтскую библиотеку сдать учебники и у кабинета проректора случайно встретил Генку Лунберга. Вот уж воистину никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Мог ли я предположить, что с Генкиной помощью уже через несколько часов утрачу очередную и весьма изрядную толику иллюзий на твой счет. Вернее, не иллюзий – веры, которую некоторое время назад слегка поколебал во мне мастер сыска из ЧОПа «Кедр», сказав про красную «Мазду», которую затем изрядно подкосили засосы, но которая во мне еще тлела, несмотря ни на что. Надежда умирает последней – не хотел бы я дожить до тех времен, когда она все-таки умрет.

– О, Генка, привет!

Генку я знал еще с абитуры: мы жили в одной комнате, он поступал на драматургию, я – на прозу. Под псевдонимом Вадим Парнов Генка уже тогда писал остросюжетные фантастически-эротические пакости, которые с удовольствием печатали крупнейшие издательства, и был человеком неглупым, хитрым и удивительно предприимчивым. Самую фиговую ситуацию он умел разворачивать в свою пользу, а уж о его способности договориться с кем угодно ходили легенды. Когда кого-нибудь с курса собирались выгонять, обычно Генка в качестве парламентера шел к ректору отмазывать фигуранта. У него это хорошо получалось. Одновременно с Литинститутом Генка ухитрился поступить еще и в бывший ВГИК, на высшие режиссерские курсы, – стихия кино манила его двумя руками. И еще на абитуре, прочитав какой-то мой рассказ, он усмотрел во мне сценариста. «У тебя же чувство сюжета, старый, – сказал он между двумя стаканами „Гжелки“, – это же видно невооруженным глазом. Замормудим сценарий на пару?» В общем, за один только первый курс мы состряпали с ним штук пять сценариев, которые он куда только не предлагал. Но – увы. Зато один из его романов, написанный от лица раскаявшегося киллера, попал на глаза режиссеру Евгению Хавтану, тот его мигом экранизировал, начав тем самым раскрутку бренда «Вадим Парнов». Сериал «Время огня» два раза показали по НТВ, Генке начали поступать интересные предложения, и он перекинулся на заочку. Я слышал, что он прочно завязался с ТВ, купил где-то под Москвой дачу, хорошую машину и все такое. Когда у тебя под ногами сплошной гололед, особенно приятно встретить старого другана, который в порядке. Его покой передается тебе. Да и деньжат есть у кого перехватить.

– Опа! – подбоченился он. – А вот и Андрюха Мартов тут как тут! Здоро-ово! А я тебя сначала не узнал. Смотрю, идет какой-то хрен с усами во весь бубен, только по куртке и идентифицировал. Чего худой такой стал, Андрюх? Девочки покоя не дают, да? Ты всегда, старый, девочкам нравился, помню, помню, да! И Верку помню, и Светку помню, и Женю помню…

– Не Женю, Ген, Жанну, наверное, – вздохнул я.

– Жанну? – Он призадумался. – А по-моему, Женю. Рыженькая такая, симпатичная, откуда-то из Сибири. «Поэзия, – говорит, – это езда, вы сами знаете куда…»

– Это Жанна. Она теперь в Бордо. За французского ажана вышла замуж наша Жанна.

Да, по всему было видно, что Генка в порядке: спокойный, как саратовский холодильник, в дорогой легкой дубленке, слегка поддатый, хорошо загоревший, бородка аккуратно пострижена, курит дорогие сигареты, никуда не спешит. Он приезжал на кафедру зарубежной литературы по каким-то своим заочным делам, кого надо не застал и собирался было отваливать. И тут – я.

– Поехали ко мне? – предложил он.

– К тебе? – Я призадумался. – Ты, говорят, дачу купил?

– На какие, интересно, бабки? Кто-то, Андрюх, понт пустил, что я при больших гонорарах. То один, то другой звонит – дай, мол, взаймы штук десять баксов. Да нету у меня. Были – кончились. Иди сдавай свои книжки, я тебя жду. А хочешь, с ректором перетру твою тему? Бля буду – договорюсь. Упадешь на заочку, годик отдохнешь – вернешься на очное. А?

– На фиг, Гена, – сказал я. – В гробу я видал этот институт. Вместе с литературой.

– Опа! – удивился он. – Как и всякая противоречивая натура, Андрей Мартов время от времени переживал период глубокого разочарования в кириллице…

– Жди в «стекляшке», – сказал я и пошел в библиотеку.

Он сторожил здоровенную дачу композитора Михайлова в Переделкино, недалеко от кладбища. Сейчас на даче были хозяева, Борис Михайлов с компанией: приехали на уикэнд. Во дворе стояли машины, с веранды раздавалась музыка, за домом жарили шашлыки, поэтому, чтобы никому не мозолить глаза, мы нырнули в Генкину «летнюю резиденцию». Прежде здесь был капитальный гараж, остались кое-какие запчасти, двигатель, аккумуляторы, старомоднейшее зарядное устройство, похожее на радиоприемник времен Великой Отечественной войны; была тут и смотровая яма, откуда тянуло холодком и далеким, почти потусторонним духаном бензина.

– Я от этого запаха с детства тащусь, Андрюх, – признался Гена. – Видно, чего-то не хватает организму. И мел уважаю. А ты мел уважаешь?

– Я, Гена, все больше ударяю по вермишели «Ролтон», которую варить не надо. Тоже, знаешь, вещь. А организму твоему не хватает кальция.

– Вермишель, Андрюша, это не еда! – строго сказал Гена. – Это совершенно беспонтовый продукт. Мясо надо жрать, понял? С чего начнем? У меня есть три бутылки «Парламента» и семнадцать бутылок бренди.

– Сколько? – ужаснулся я.

– Семнадцать. Одна, правда, начата. Думаю, нам хватит на первое время. Бренди хороший, это мой гонорар.

– Это где же такие гонорары? – удивился я, рассматривая бутылку «Жан де Шевиль. Наполеон».

– А места надо знать, Андрюх. Хотите, говорят, ящик коньяку за статью о вашем отношении к ненормативной лексике в современной литературе, Геннадий Яковлевич? Тысяча слов плюс пара цитат из Уэлша, Лимонова и тэ дэ. Я говорю: хочу.

Над ямой низко висел гамак, а в нем братски дремали два кота – черный и серый.

– Вон тот, Андрюх, светленький, это Эскиз. Очень хитрый, осторожный и любопытный. Ты думаешь, он спит? Он сейчас совсем не спит, а все видит, слышит и запоминает. Такой, знаешь, Рихард Зорге! А вот этот, черный, называется Джордж. Кофе со сливками любит, да и вообще удивительный кот. Во-первых, фиксатый. Рандолевая, понял, фикса стоит слева сверху, и ты пойми, что я, Андрюх, не шучу. Этим не шутят. Во-вторых, каждый час, минута в минуту, начинает мяукать. Я проверял по будильнику – все точно. Да и вообще тут полон дом чудес. Взять хотя бы вот эту лампу дневного света. Пошли во двор, я тебе покажу, как она включается. Видишь, столб стоит? Бери кирпич. Попадешь отсюда?.. А ну еще разок попробуй… Последняя попытка Андрея Мартова включить верхний свет в гараже!

Я хорошенько прицелился, взвесил кирпич и угодил точно в столб. Силикатные осколки брызнули в разные стороны.

Мы вернулись в гараж и стали наблюдать за лампой, которая замигала, замигала, начала медленно наполняться молочного цвета потрохами и засияла ровно, обеими трубками.

В углу, на лысой легковой резине, лежал длинный лист многослойной фанеры и ортопедический матрац сверху, покрытый красивым пледом.

– Понял, какой станок! – похвастался Гена. – Эффект поразительный!

– Вижу, что вещь, – похвалил я. – То, что надо.

– Знаешь, какая отдача! Вот сядь. Ну! Да садись смелее, не бойся… Чувствуешь, как пружинит? В общем, тут я и живу, когда хозяева приезжают. А когда уезжают, перебираюсь в дом. Там круто, там все дела.

Вот тебе и преуспевающий сценарист Вадим Парнов!

Он раздвинул доски в стене. Там оказалась довольно глубокая ниша, выложенная белой кафельной плиткой, заставленная бутылками, банками-склянками и блоками «Кента».

– Это, Андрюха, мой бар, – пояснил Гена и извлек оттуда коробку из-под торта, из коробки – пару старых граненых стаканов, авторство дизайна которых, говорят, принадлежит скульптору Мухиной, два лимона, шоколадку «Альпен гольд» и складной ножик, памятный мне еще с абитуры. – Малый коньячный набор сторожа Лунберга.

– Ответный удар, Гена. – Я, в свою очередь, достал из сумки батон сервелата, полбуханки «Бородинского» и банку маринованных огурцов Волоколамского производства.

– Сразу видно, что ты патриот, Андрей, – похвалил меня Гена. – А вот я космополит. Махровый космополит из города Львова… Бренди под огурцы покатит? Или начнем с «Парламента»?

– Еще чего! – возразил я, шинкуя лимончик. – «Водки „Парламент“, Гена, я выпил много. А „Жана де Шевиля“ – мало. Очень мало. А человек должен развиваться гармонично, сам знаешь. Иначе возникают внутренние конфликты, дискомфорт, то-сё.

– А мне, Андрюха, как-то по барабану – водка, коньяк, текила или там самогон. Я вот наливаю стакан, – Гена налил полный стакан и стал наливать второй, – и думаю, что в бухле, каким бы оно ни было, кроется глубокий философский смысл. Что бы мне там ни говорили о вреде пьянства, я-то знаю, что истина в вине. Просто я не могу выразить ее словами, но она там есть. И мы с тобой сейчас начнем ее искать. Предлагаю первый классический тост – за баб. Ты как насчет баб?

– Все так же, Гена. Честно говоря, странный вопрос.

– Я потому его задал, Андрюха, что сейчас многие меняют ориентацию, – объяснил он. – Модно стало. И я рад, что мы с тобой в этом плане остались консерваторами.

Я его поддержал:

– Были консерваторами, есть консерваторы, консерваторами и останемся! Пьем за здоровый консерватизм!

– Другими словами, за баб! – негромко провозгласил он, держа стакан над столом и глазами выбирая подходящую дольку лимона. – Вернее, за женщин. Кстати, два раза в неделю вижу твою бывшую девушку… Аню, кажется. Красивая девушка.

«Бывшую? – Я уже тоже держал стакан, налитый всклень. – Бывшую девушку?..»

– У нее френд сейчас на красной «Мазде», знаешь, да?.. Здоровый гоблин…

Все последнее время у меня в башке непрерывно крутилась эта красная «Мазда», сука, падла железная, тварь, – день и ночь, день и ночь, и думки о ней мало-помалу набирали критическую массу. И вдруг – набрали. Я боялся этого мига, я предчувствовал его и боялся, что не смогу с собой совладать. Сука, падла, тварь на колесах! Точно лифт обрушился в моем сердце с самой верхотуры, и наверное, в этот момент что-то случилось с моим лицом, потому что Генка вдруг смолк и потрогал меня за руку:

– Ты чего?..

– Френд? – Мой голос мне и самому не понравился – сиплый какой-то, будто из глубины души. – На «Мазде»?

Генка прикусил язык. Он глядел на меня, держа в левой руке стакан, и тот заметно подрагивал.

– Я думал, Андрюх, что вы с ней уже это… – Он поставил стакан подальше от моего локтя. – У тебя глаза такие…

Я глядел в глубину стакана. Кровь бросилась мне в лицо, а больше ничего не произошло, а в глубине стакана действительно что-то такое крылось, Генка был прав, а больше ничего не произошло. Да и что еще могло произойти, если все самое страшное уже произошло. Что – произошло? что – самое страшное? – да просто раньше она любила меня, а теперь разлюбила – вот что произошло, я же не слепой.

– Где ты ее видишь? – спросил я, тоже убирая стакан. – Ну-ка давай колись.

– В бассейне, на «Нагатинской». Я там вес сгоняю два раза в неделю. Когда у нее сеанс заканчивается, у меня начинается. И у этого… на «Мазде», тоже заканчивается. Они и уезжают, – добавил он упавшим голосом. Я глядел на Генку, но вместо его лица видел размытое радужное пятно, как это бывает, когда смотришь сквозь слезы на лампочку. – Я думал, – повторил он, словно желая меня успокоить, – что у вас уже все…

Тут я не выдержал, засмеялся – нездоровым таким смехом, который при желании можно принять за громкий неразборчивый шепот.

– Да, – выговорил я, – у нас уже…

Светлый кот проснулся и мягко спрыгнул на пол.

Кис-кис, Эскиз!

Издалека доносилась музыка каких-то высших сфер.

По невидимой паутине ловко карабкался паучок.

Два раза в неделю…

Ганс, Хольский, доктор Жан…

За французского ажана…

Я замахнул стакан и вышел на улицу.

Было холодно, и мело, мело по всей земле, во все ее пределы и закоулки.

Я зачем-то пошел поперек участка, проваливаясь по колено в снег. Красная, красная, красная «Мазда»…

Где-то примерно на широте сарая я сел в сугроб и снял башмаки.

Ведь по сугробам лучше всего гулять в дырявых носках – это же ясно. «Вот, вот тебе два раза в неделю», – приговаривал я, шагая по снегу, норовя провалиться как можно глубже, до самой земли, до мантии, до магмы, до ядра. Действительно, в носках идти гораздо удобнее да и привольнее как-то идти, и как я раньше не догадался?

Минут двадцать, а может, и двести двадцать ходил я по участку; пытался взломать баню, тряс яблоню, чтобы с нее попадали яблоки (какие яблоки?), наткнулся еще на один сарай и долго глядел в его окно, и мне все казалось, будто сзади, в сугробах, прячется японец и хочет напасть на меня, выбирая для этого удобный момент. Давай, прыгай мне на спину, япошка, посмотрим, кто кого, пообщаемся в рукопашке, кобо-абэ-мураками-кэндзабуро-оэ!

Когда я вернулся в гараж, Генка лежал на боку на своем станке, зажав руки в коленях и храня на лице хмурое и немножко скорбное выражение. На скрип двери он тут же открыл глаза.

– Скока время?

Я сел к столу и сказал:

– Короче, мужик сам себе звонит по телефону. И кто-то берет трубку. Тоже мужик, голос знакомый. Наш спрашивает: ты кто? А тот отвечает: а ты?

Генка подсел к столу и потянулся за бутылкой; уши торчком. Стакан он замахнул без меня.

– Ну, – нетерпеливо сказал он.

– Чего ну?

– А дальше?

– Давай наливай, не отвлекайся.

Мы выпили. Второй стакан бренди обрушился в меня, как скоростной батискаф, обрушился и там вспыхнул слабым пламенем алкогольного оптимизма.

– А дальше? – Генка жевал лимон и тянулся за сигаретой.

– А дальше оказывается, что это он сам с собой говорит… – И я в двух словах пересказал ему сюжет своего недописанного «Интервала».

– Слушай, задари идею, – вдруг загорелся Генка. – Я из него такой триллер сделаю… Или давай вместе сделаем?

– Забирай, – разрешил я. – Я, Ген, с писаниной завязываю. На фиг!

– Напрасно, старый, напрасно… Да не пара она тебе, Андрюх, – вдруг мягко сказал он о тебе.

– Это почему же? – спросил я.

– Понимаешь, старый… – Он в упор глядел на меня своими грустными семитскими глазами, где сосредоточилась вся скорбь этого бренного мира. – Она совсем не та, за кого себя выдает. Я же ее помню, когда она к тебе приходила. Пока ты водку пил, мы с ней несколько раз разговаривали… Она же очень себе на уме, там такой бортовой компьютер – кого хочешь просчитает. Хотя по виду и не скажешь. А ты, Андрюх, извини, конечно, слишком наивный, простой, доверчивый, а никому, к сожалению, верить нельзя. Ты весь на просвет, и ей с тобой все было ясно с самого начала. Я тебя люблю, поэтому и говорю. Она гораздо сложнее тебя – ну и пусть возится со своей сложностью, зачем тебе это надо? Ты с ней не справишься. Не знаю, что у вас там за отношения, но точно тебе говорю: ты с ней не справишься. Нормальных девок, что ли, тебе мало? – Он показал глазами вокруг. – Хочешь, я тебя познакомлю с классными девочками – сестры, заканчивают библиотечный, любую выбирай.

Я выковырнул из пачки сигарету и закурил. Из гамака неслышно выпрыгнул угольный Джордж. Он потянулся и, взглянув на нас с явным отвращением и опаской, залез под лежак. Я его прекрасно понимал. Я и сам в этом гараже чувствовал себя неуютно, но это скоро пройдет. Всего ничего оставалось до того момента, когда мне станет совершенно все равно, где я и с кем. Но пока я не забывал, что нахожусь в Переделкино, на территории композитора Бориса Михайлова, в гараже, что у нас еще шестнадцать бутылок бренди и вся жизнь впереди. Только хвост позади.

А Генка наливал по следующей и все что-то говорил, морща лоб, а я вдруг подумал: а как же тогда любовь? Ведь ты говорила, что любишь меня и что никогда не разлюбишь, а я очень в это поверил. Я и сейчас верю, хотя ясно, что верить-то тут уже не во что. Но во что-то такое последнее, самое последнее, которое уже за всеми пределами, я все еще верил. И вдруг вспомнил, как осенью угнал старый «фордовский» пикап, и мы с тобой помчались на нем почему-то в Подольск, и там, в гостинице «Центральная», я набрал горячую ванну, и ты забралась туда и сидела там по шейку целый час, отогреваясь и блестя глазами, а я время от времени подливал в ванну кипяточку, а ты непрерывно говорила: люблю тебя, люблю тебя, люблюлюблюлюблю… Я, наверное, и правда, очень простой и наивный и, наверное, на самом деле никому нельзя верить. Но что же это тогда будет за жизнь? Ведь это же сдохнуть можно будет от лжи, тоски и цинизма.

В точных науках существует термин «парадокс Вуда» – это когда на большой скорости красное кажется зеленым. Благодаря Гене я наконец-то избавился от этого дальтонизма на твой, Анечка, счет. От дальтонизма-то избавился, а вот от всего остального избавиться – как?

Да и избавился ли?

Я молча взял сумку, погладил Генку по голове и ушел. До платформы было всего ничего, но если идти наугад, перелезая через тыщу заборов, убегая от собак и спрашивая у каждого встречного рифму к слову «ветер», на станцию Переделкино можно попасть только к последней электричке. Ночь я провел на Киевском вокзале, в зале ожидания, с упорным злорадством сбрасывая твои звонки. Никому-верить-нельзя-никому-верить-нельзя, твердил я и все ждал, когда же мне на плечи обрушится узкоглазый япошка. Домой приехал утром, когда ты уже ушла в институт. Голова была ясной, как никогда. Душ, бритва, яичница, литр кефира, минимум сигарет. Зато вечером, заняв наблюдательный пункт неподалеку от подколодного бассейна, стал курить одну за другой, благо табачный киоск был рядом.

И вот ведь что получилось, Анечка: вдоволь наплававшись и досыта нанырявшись, ровно в десять вечера ты показалась в дверях «Дельфина», откуда, надо сказать, несколькими минутами раньше вышел спортивного вида владелец красной «Мазды». Сценарист Вадим Парнов оказался совершенно прав. Самого Генки не было – видимо, отлеживался после вчерашнего. А где интересно, Ева?

Ты огляделась, пробежала мимо меня, стоявшего за киоском «Пресса для всех», и села в машину. И опять со мной ничего не случилось, когда спортсмен дал газ, совсем ничего – ах, Аня-Анечка, как же невыносимо жить в этом городе, в этом свитере, с этой душой.

Хотя, если объективно, ничего страшного не произошло. Ну, подвозит тебя кто-то на машине, какие дела? Откуда во мне эта жуткая ревность и этот трагизм? Что я себя накрутил? Зачем облюбовал роль жертвы? Мне бы перезагрузиться на твой счет, перестать глядеть на ситуацию изнутри, в упор, но как это сделать?

Через час я был дома. Когда вешал куртку, Ева вышла из своей комнаты с трубкой радиотелефона в руке. В глаза она мне по обыкновению не глядела.

– Вас.

Судя по голосу, ты была весела и спокойна, спокойнее некуда.

– Куда пропал, Андрюша? Почему мобильный не отвечает? Что происходит?

– Что происходит? – И вот тут-то в отместку за твое спокойствие и за то, что тебе без меня было гораздо лучше, и за все то, чего меж нами уж больше не будет, и за все мои мечты и иллюзии, и за прошлое, и за настоящее, и за свою слабость, и нежность, и глупость, и за чувство утраты, которое я зачем-то возгонял в себе, доводя до предела, я и сказал: – Происходит то, что я от тебя ухожу.

Была тайная надежда, что ты сейчас будешь плакать, рыдать, как-то объясняться, прощенья просить (за что прощенья-то просить?) – нет, лучше плакать, просто плакать и умолять не бросать тебя и говорить, что я хороший, самый хороший, любимый, единственный, чего ты уже давно не говорила (что значит давно?), – но ты, помолчав немного, ответила все так же спокойно:

– Слава Богу.

А вот это уже был конец.

Ночевать ты не пришла.

Ненавижу тебя!

Утром Ева уехала в институт.

До обеда я успел дочертить твой курсовой проект, почистить чертеж хлебным мякишем и проставить размеры, собрал сумку и рюкзак и нелегально переехал в бывшее свое общежитие – там всегда найдется свободная койка и супчик под литературным названием «Немного солнца в горячей воде». Там никто не станет дотошничать и давать советы. Можно расслабиться и никуда не спешить, ибо ритм студенческих буден все равно не даст отбиться от коллектива, можно делать что хочешь, как хочешь, когда хочешь и с кем хочешь, можно читать целыми днями, смотреть телевизор или готовить обед на всю команду к 16.30. А можно, например, включить магнитофон и день-деньской слушать песенку Рашида, сладко бередившую душу:

Она была такой-сякой,

А я ее любил.

И водку пополам с тоской

Я без закуски пил.

И жизнь катила под откос,

Смешная жизнь моя.

И дым московских папирос

Вдыхал ночами я.

А у нее такси, друзья,

Открытый кем-то счет.

А у меня моя в меня

«Столичная» течет.

Я ей сказал: давай начнем

По новой нашу жизнь.

Она, легко пожав плечом,

Шепнула: «Отвяжись».

И я уехал далеко,

Куда хватило сил.

И мне там было нелегко,

Ведь я ее любил.

Я видел много разных стран,

Я видел города.

И на Индийский океан

Приехал навсегда.

И там пустил себе в висок

Любимой разлюбовь.

Океанический песок

Мою впитает кровь.

Ах, жизнь, которая была,

Подписывай расчет!..

А кровь моя в песок текла

И до сих пор течет.

Легко стало мне и просторно – легко? Да, появилась опасная легкость бреющего полета, я стал скользить поверху, ни во что не вникая. И заметил за собой незнакомый мне доселе кураж, захватывающе-горький, какой, видимо, появляется там, где терять уже нечего. Сами собой отпали тенета незримых обязанностей, опутывавшие меня изнутри, и вообще за каких-то пару-тройку дней неслышно обрушилась вся моя внутренняя кровля, на которую я возлагал много надежд, на которую опирался и которая в конечном счете и составляла мою натуру.

Какой-то этап в моей жизни кончился. Навсегда кануло в Лету то милое сердцу чувство игры и несерьеза, с коим жил я все это время, как бы только полуочнувшись от детства, почти не отдавая себе отчета и не заботясь о будущем. Ну и до чего я дожил?

Глава 15

Хольского убили в понедельник – судя по всему, рано утром: скинули с пятого этажа на асфальт, а хату зажгли. Он не ответил на контрольный звонок, я приехал проведать и еще с улицы увидел черный обгорелый зев вместо второго окна слева на пятом этаже – там была комната, в которой мы пили чай. Потом соседи все рассказали. Всю ночь в квартире играла музыка, а в 5.50 утра братья Комаровы, возвращаясь с ночной смены, нашли Хольского под окнами, без признаков жизни. Не исключено, что его выбросили уже мертвым. Пока братья звонили в «скорую» да в милицию, загорелась квартира. То ли там работал какой-нибудь замедлитель, то ли у исполнителей были железные нервы: внизу у трупа уже толпа, а они чиркают спичками. Странно, но кухня не загорелась, а вот комната выгорела дотла, включая рамы и полы на лоджии. Исчезло кое-что из электроники: видеомагнитофон, ноутбук, фотоаппарат. Пожарка попала в пробку на кольце и приехала уже к шапочному разбору.

За 200 рублей меня пустили в морг и показали, где он лежит. Я сдернул простыню и осмотрел его тело. То, что Хольского пытали, не вызывало сомнений – на руках и на груди я насчитал девять сигаретных подпалин. Два пальца на здоровой руке были сломаны, а больную руку ему так вывернули назад, что смотреть на нее было просто невмоготу. Или это результат падения? Еще его слегка подрезали то ли ножом, то ли бритвой – оба предплечья и грудь. И, глядя на изувеченное тело Валерия Ильича, я почувствовал, что начинаю тихо звереть в адрес этого… как его там… Маркеля. А может, это не Маркель, а Ганс со своими мутантами?

Я ехал в троллейбусе и соображал: если это Маркель, то ему, скорее всего, нужен был контейнер с письмом. Ганс не звонит, значит, контейнер из камеры хранения они благополучно забрали – стало быть, письмо у них. И если это они были у Хольского, то, скорее всего, хотели узнать, расшифровано ли оно. Сдал ли Хольский своего дешифровщика? Справился ли тот с расшифровкой? Если да, то дело за малым – ехать и выкапывать.

Скорее всего, в письме информация по поводу клада: где именно копать, на какой глубине, другие исходные данные. Может, Елисей какую-нибудь мину заложил поверх сундука и в письме предупреждает об этом. Имелись в 1906 году мины?

Одного я не мог понять: зачем было поджигать квартиру? Напрашивается резонная половинка ответа: чтобы скрыть следы… А вот следы чего? Там что-то искали, не нашли, а Хольский не отдал (или у него не было?), и тогда они запалили хату в надежде, что это сгорит?.. Да, слабо во мне детективное начало, Шерлок Холмс из меня никакой. Как узнать, где зарыт клад? Попробовать самому расшифровать письмо? Но я уже туда заглядывал раз сто, а толку-то? Будь клад зарыт не в Лебяжьем, а в каком-нибудь другом месте, может, я тоже попробовал бы за него побороться. По крайней мере было бы чем отвлечься от того непрерывного потока любви, горя и ненависти, который день и ночь шел сквозь мое глупое сердце и разгоряченные мозги, так и норовя сорвать с меня крышу. Но это был твой город, Аня, а на все, связанное с тобой, у меня наложено вето. Это трудно объяснить, да и не собираюсь я никому ничего объяснять.

Меня уже выписали из общежития, поэтому надо было каким-то образом решать проблему прописки. Паспортистку я обходил за версту, поэтому штамп о временной прописке в ксиве еще стоял, но это ведь до первого мента. Пробьют по компьютеру – и привет. Возвращаться к себе в Приволжск не хотелось. После Москвы небо там покажется с овчинку – это как пить дать. Тем более никто меня там не ждет. Да и нигде никто меня не ждет, ни один человек на всем белом свете, вот какие дожди.

Глава 16

– Да-а… – после долгого молчания определил начальник отдела кадров ДЭЗа № 14, знакомясь с моей трудовой книжкой. – Охоты к перемене мест тебе не занимать… – В его голосе слышалось не то удивление, не то восхищение.

– Что правда, то правда.

– И столяром работал? – спросил он.

– Было дело.

– Рамы вязать умеешь? Мне на веранду надо…

– Можно и рамы повязать.

– И слесарем по ремонту машин работал? Нужное, между прочим, дело! У меня что-то зажигание барахлит. Не посмотришь?

– Можно и посмотреть…

– И учился в институте? В литр… ли-те-ра-турном?.. Хм… Я про такой и не слышал.

– Очень вам завидую. – Я сидел в его кабинете, подперев щеку ладонью. Такие разговоры всегда вызывали у меня большую скуку и раздражение.

– А бросил почему? Отчислили, что ли?

– Почему же обязательно «отчислили»! Там же русским языком написано «по собственному желанию», читайте.

– Да читаю я, – вздохнул начальник. – Читаю и не могу начитаться. Значит, решил пойти именно к нам и именно дворником? А почему, например, не плотником? Или слесарем?

– Жить где-то нужно. А дворникам у вас дают служебное жилье. Я узнавал.

– О как! – поднял брови начальник. – Он узнавал! Это смотря как работать будешь.

После обеда я был представлен своему технику, Вере Леонидовне Леонидовой, милейшей женщине среднего возраста с такими большими, такими темными и глубокими глазами, точно она родилась, да так и живет по сей день в карнавальной полумаске.

– Андрюшенька, – проникновенно и с большой любовью к своей профессии сказала она, – запомните на всю дальнейшую жизнь: настоящий дворник – это санитар планеты. И еще, Андрюша. Возьмите аванс и сходите в парикмахерскую, что у «Менделеевской». Рудик так вас пострижет, что станет до слез жалко девочек нашего района. Вы наверняка о нем слышали – о Рудольфе Гурееве… Ну как же, Андрюша, его вся Москва знает… А будете хорошо трудиться, дадим жилплощадь уже в конце месяца. – Неуязвимая в своем блестящем просторном платье, она села за стол и пообещала: – Надеюсь, мы с вами сработаемся, – и, свесив тяжелую челку, стала быстро писать в блокноте. – Вот записка в кассу, к Тамаре Сергеевне. Она вам выдаст аванс. С этого и начнем.

Очень хорошее, очень правильное начало!

Начали.

Со времени последней пьянки в общежитии меня туда уже не пускали даже старые знакомые вахтеры, поэтому входить-выходить приходилось более чем нелегально. Общежитие еще спало, и двери были крепко-накрепко заперты, когда я вылезал в форточку и спускался по пожарной лестнице вниз.

В троллейбусах стали ездить кондукторы, так что с улицы Добролюбова до Чаянова, где был мой участок, приходилось идти пешком, а поскольку просто идти было холодновато, я ломил активной рысью, придерживая за плечами рюкзак. Хрустел под ногами снежок, выпавший ночью. Поднимался рассвет, и на его фоне проступали антенны. Снегоуборочные трактора, с косыми отвалами наперевес и щетками под брюхом, шли гуськом один за другим, оставляя за собой чистый асфальт.

Я отпирал свою бендешку, брал движок и не спеша курил под навесом, привалившись к штабелю метел, а потом, выпив на посошок чаю из термоса, шел двигать снег. И испытывал от этой нехитрой работы глубокое удовлетворение, причины которого кроются то ли в пролетарском происхождении, то ли в том, что вообще люблю всякого рода перемены, трудно сказать.

Я шагал с движком навстречу понедельнику или там четвергу и здоровался с первыми встречными, которые спешили сшить свадебное платье и упаковать в коробку говорящую куклу, возвести многоэтажную кирпичную башню и перевести на английский язык русский роман «Личный враг президента», выпечь столько хлеба, чтобы его хватило на всех и изобрести-таки вечный двигатель. Кто рано встает, тому принадлежит весь мир, говорил один гениальный француз, а гениям нужно верить.

Я орудовал движком, а навстречу с удвоенной осторожностью ступала на низких каблуках немного беременная, но все еще грациозная женщина, трогательно-беззащитная со своим тугим животом. Скоро она родит мальчика, и назовут его Андреем – то ли в честь Андрея Первозванного, то ли в честь Платонова, то ли в честь – простите – меня. А вдруг?

Нас не победишь!

Здесь, на участке, в двух шагах от книжного магазина «У Кентавра», меня и разыскал Ганс. Пришел он со стороны метро, все в том же длинном черном пальтугане: руки в карманах, непокрытая голова, белый шарф до колен. Последний раз мы виделись в кафе у Савеловского, и с той поры много воды утекло. Хольский, например, погиб.

Я глядел ему навстречу, облокотившись на движок и соображая, как же они меня вычислили? Не случайно же, право, он тут появился, не тот это человек. Ганс, судя по всему, был один, без своих гоблинов, и это было на него не похоже.

– Привет рабочему классу! – сказал он, подходя и доставая из кармана руку, а я сразу увидел, что у него проблемы. Насколько я помнил, его не так-то легко было озадачить – что бы там ни происходило, внешне Ганс всегда оставался спокоен и непроницаем. Тем более если тылы прикрывают два-три «выключателя». Для самоутверждения ему всегда была нужна мало-мальская бригада, которой можно слегка помыкать. Не самодостаточным он был человеком. А тут он оказался без своих бодигардов, куда-то они запропастились. Да и выглядел нынче не ахти: небритый, не слишком отутюженный, слегка шуговатый. Глубокая кожаная кепка, напоминающая картуз. Что-то у них там случилось.

– Привет. – Я жевал резинку и щурился на солнышко. О том, что мой участок именно здесь, Гансу могли сказать или Рашид или Костя, больше никто не знал. – Соскучился?

– Ты почему все время недоступен? – спросил он, работая глазами вправо-влево. – Звоню-звоню…

– А это, Ганс, для кого как. Некоторые рожи, например, я просто видеть не могу. Сказать, чьи именно рожи?

Он помолчал, переваривая мой вопрос. Я хотел поговорить с ним с ходу на каркалыгах и в конце концов послать на хер. Но он не полез в бутылку.

– Настроение у тебя сегодня, Андрюх… – Он спрятал руку обратно в карман.

– Ты в камере хранения был? – спросил я.

– Да, все забрал. – Он стал закуривать, суетясь больше чем надо. Руки у него слегка дрожали, и это на Ганса было уж совсем не похоже. – Тут темка одна возникла…

– Только вкратце, – сказал я. – Вишь работы сколько.

– Да-а, Андрюха, работа у тебя сильная.

– Уж какая есть.

Я хотел зарекомендовать себя в ДЭЗе с лучшей стороны, поэтому после обеда вышел на вторую уборку, хотя снегу сегодня не было. Позарез нужно было жилье.

Щурясь от сигаретного дыма, он глядел на меня с какой-то чрезмерной пристальностью, словно силясь понять, насквозь я его вижу или же не насквозь.

– Может, где-нибудь посидим? У меня выпить есть…

– А вон на забор присаживайся. – Я показал, на какой. – Или пошли во двор на лавочку.

– Может, в кафе какое-нибудь? – Он повертел головой. – Есть тут у тебя кафе?

– Я же говорю, работы много. Пять минут – и разбежались.

Он проглотил и это.

Мы сели на лавочке. У Ганса с собой была фляжка с коньяком, но я отказался. Минут пять он менжевался, все про жизнь расспрашивал да жаловался на инфляцию, будто пришел на прием к министру финансов. Мне это надоело, и я спросил:

– Зачем вы Хольского-то урекали?

– Да не мы это! – взвился он. – Не мы, понимаешь? – Он даже не спросил, откуда я знаю про Хольского. – Зачем нам это, прикинь. Я когда узнал, вообще на уши встал. И, главное, не знаю кто, просто ума не приложу… Да нас самих тоже, блин… Просто финиш. Мои люди в больнице.

– Есть справедливость на свете! – сказал я, не скрывая злорадства. Так им и надо! – Зачем обои вскрывали?

– Какие обои?

– В хате Хольского на Алабяна.

– На Алабяна? – Ганс искренне изумился. – Обои в хате на Алабяна? Да мы что, психи, что ли?

Похоже, он не врал. А я, грешным делом, думал, что это они. Но если не они, то кто? Нужно было пользоваться его этим слегка пришибленным состоянием и задавать правильные вопросы, но ничего умного в голову не шло.

– А кто на вас наехал?

– А я знаю? – Он сделал пару глотков из фляжки. Снова закурил. – Сначала из автомата по стеклам, а потом, прикинь, кинули лимонку. Машина – в хлам, пацаны – в реанимации. Но мне повезло, я в Москве был.

– А обстреляли где? – не понял я.

– Как где? В Лебяжьем. Во вторник, у железного вокзала.

И только тут до меня дошло, что работа по извлечению клада уже, наверно, идет вовсю, вот только что мелькнул передо мной ее плавничок. Наверное, гоблины поехали зондировать почву, а то и экскаватор нанимать, тут-то их и встретила какая-то неведомая огнестрельная сила. Или она встречала кого-то другого? Хольского, например.

– Твои на «Понтиаке» были? – спросил я.

Ганс прищурился, что-то соображая.

– Думаешь, решили, что там Хольский, его и гасили?.. Да нет, пацаны там в кабаке засветились, потом пошли в машину. Их мочили. На глушняк мочили.

Их так их. В конце концов никто их туда за уши не тянул, да и какое, собственно, мое дело? А то, что у Ганса слегка загремело очко, так это даже хорошо, а то не жизнь у человека, а просто фиеста какая-то, сплошные брызги шампанского.

– А от меня-то чего ты хотел? – спросил я, закуривая.

– Да я насчет Аньки. – Он замялся. – Она мои звонки сбрасывает, разговаривать не хочет. Не сестра, а сто рублей убытку… Короче, как всегда… Можешь ей кое-что передать?

Я прикинул все «за» и «против». Ладно, рано или поздно – один фиг, Ганс все узнает. Не от меня, так от тебя.

– В общем, так, Ганс. С твоей сестрой мы расстались. Думаю, навсегда. По обоюдному, так сказать, согласию. Это я к тому, чтобы не было никаких недоразумений. Вот и все.

– А чего не поделили? – Он приложился к фляжке, придерживая свой картуз. Я заметил, что воротник рубашки у него несвежий, да и белый шарфик кажется белым только издалека.

– Да вот кое-что не поделили, Ганс. Взяли – и не поделили. И тебя не спросили… Так ты за этим приезжал? – В глубине души я надеялся, что Ганс – парламентер от тебя, что это ты прислала его за мной, что ты хочешь вернуть меня, потому что ведь это же невозможно – когда ты где-то там, с этим маздистом, а я где-то тут. Ведь это же неправильно, нет!

– Да я типа это… хотел одно дело предложить… – Он убрал фляжку в карман. – Короче, поехали со мной.

– В Лебяжий? – понял я.

– Ну да.

– А оно мне надо? – Я вчастую докурил «Яву», бросил бычок в сугроб и встал со своей лопатой. Я мог бы ему сказать, что не катит мне на халяву по жизни, что каждый рубль я зарабатываю, как папа Карло, такая уж у меня в этом плане планида, если говорить высокопарно, что в сомнительные предприятия пускаться со мной не нужно, тут я совершенно беспонтовый подельник. Но ничего этого я ему не сказал.

– Боишься? – по-своему понял он мое молчание.

Я пожал плечами.

– Я же не знаю, что у тебя за дело, Ганс. Может, ты банк хочешь подломить или мэра взорвать. На фиг мне такие мероприятия.

– А как раньше, вслепую, уже, значит, не подписываешься?

– Поезд ушел, Ганс. Если нужен подельник – могу свести тебя с человеком.

– Не надо. – Он побулькал содержимым фляжки в недрах пальто. – Что я кентуху не найду?

Мы еще немного поговорили о том, о сем, и он ушел. Странно, но таким я его и постарался запомнить: высоким, сутуловатым, небритым, с грязноватым шарфом вокруг шеи, в кепке, напоминающей картуз; я глядел ему вслед, и мне почему-то казалось, что мы больше не свидимся.

Глава 17

В Москве установилась солнечная, морозная погода и снегу почти не было, так что часам к девяти я уже заканчивал первую уборку. Пил чай в бендешке, жевал армянский лаваш и выходил на общие работы. Вера Леонидовна, несмотря на свою внешнюю толерантность, держала нас в ежовых рукавицах. Почти каждый день часа по два-три мы убирали ничейные участки, группировали мусор в контейнеры, освобождали от рухляди подвалы; когда я заводил речь о жилье, Вера мило улыбалась и кормила меня завтраками, так что ночевал я по-прежнему в общежитии, то в одной комнате, то в другой. Но случилась разборка между чурками и заочниками из Сибири, двоих порезали, одного подстрелили, еще одного выбросили из окна, после чего, часов этак в одиннадцать вечера, общагу заблокировали менты и устроили сверку личного состава со списком студентов. Выявилось человек восемь лишних, среди них и я. Нас свезли в пикет и всех пробили по компьютеру. Два пацана, самые, надо сказать, тихие и неприметные, оказались в федеральном розыске. Мне поставили в паспорт штамп о том, что я выписан, и наутро отпустили, забрав всю наличку. Устроиться теперь на работу стало сложнее, надо было срочно делать регистрацию или сваливать из Москвы. На окна и форточки, через которые мы сочились в общежитие, поставили решетки, так что ночевать здесь становилось все проблематичнее. Пару раз я оставался на ночь в бендешке, но там не было ни света, ни батарей, и к утру халабуда так промерзала, что даже в мощнейшем спальнике после ста пятидесяти граммов коньяка я все равно давал хорошего дубаря. Несколько раз ночевал в Митино, в магазине, который охранял через вечер, но и там поспать не получалось – надо было развлекать разговорами ночных коллег. Зал для тренировок я так и не нашел, и тема эта мало-помалу рассосалась. Да я и сам чувствовал, что сильно вышел из формы, еще месяца три-четыре – и весь мой рукопашный кураж сойдет на нет. Все, что касалось клада, отступило на задний план и теперь выглядело чем-то ненастоящим, нелепым, хотя, честно говоря, много-много раз я всерьез брался за расшифровку письма. Скачал из Интернета гигабайта два информации о тех или иных тайнописях, хорошенько вник в суть. Там все было понятно, но то ли мой случай оказался предельно сложным, то ли просто-напросто мне эта тема была не по зубам. Скорее всего, второе. В общем, движухи в лучшую сторону не было никакой.

И вдруг я получил письмо от тебя – почему-то из Лебяжьего.

«Андрюша, как же я хочу тебя видеть!

Поехала проведать своих, да вот и застряла. Просто фатальное невезение: лыжи – сугроб – простуда.

Сижу на справке восьмой день, и конца-краю не видно. Может быть, даже умру, а может, и не умру тебе на радость.

Как ты живешь без меня? Наверное, хорошо. Мой милый Андрюша живет без меня хорошо, да, лапонька?

У тебя уже кто-то есть? Или нет?

Перед отъездом, между прочим, зашла к вам в общежитие. На вахте вахтеров было трое. Один сказал, что такой тут не проживает.

Другой сказал тайком от других, что ты недавно застрял в лифте со своим дружком Рашидом.

А третий, с такой матросской походкой, тебя хвалил. Говорит мне: «Андрюха – классный парень». Между нами, девочками, он очень тебя хвалил, но чего-то, по-моему, недоговаривал. Чего же?

Может быть, летом поеду по странам Европы, а может, и не поеду, как получится.

Со мной дела обстоят так. Температура 38,7, тоска смертная, и болит горло. Проклятый сугроб!

Целый день одна и одна. Чувствую, как в мою душу спускается великая черная туча, и некому эту тучу рассеять.

Не мил белый свет, пока не приходит в голову мысль написать тебе письмо. Знаешь, просто фантастическая тяга к действиям. И я их пишу каждый Божий день.

Одно, может быть, все-таки отправлю. Может быть, это. А может, и другое. А может, и вообще никакого.

В профиль ты похож на одного из слепых с картины Питера Брейгеля «Слепые» – третьего справа, особенно когда небритый.

Ты сначала картину разыщи, а уж потом решай, комплимент это или наоборот.

Я очень, очень, очень по тебе скучаю, чуть-чуть не плачу и чаще, чем обычно, гляжу в окно. В перерывах – ТВ и верный друг Мопассан.

Мой милый, мой хороший…

Я бы тебя еще похвалила или написала бы что-нибудь про любовь, я обожаю писать про любовь, но по НТВ начинается «С любовью не шутят», не пропустить бы начало.

Кроме того, моя природная скромность не позволяет мне писать любовных объяснений.

До свидания (в переносном смысле).

Это писала я».

Я позвонил на мобильный Еве, и она сказала, что ты еще не приехала из Лебяжьего. В подробности она не вдавалась, да и вообще разговаривала со мной сквозь зубы. Ну и ладно. Подменился на одной работе, отпросился на другой, выпросив денег в счет зарплаты, и на всякий случай загнал два дорогущих немецких мобильника, которые держал на самый черный день.

Мне достался неотапливаемый вагон. В смысле – неотапливаемый совершенно. Похоже, жизнь решила хорошенько проверить меня на морозоустойчивость. За бортом было не ахти как холодно, но вагон так выстудило, что без перчаток трогать металлические его фрагменты было просто страшно. Потолок и стекла окон покрывал мохнатый иней. Полки серебрились морозными искрами. В туалете вместо унитаза опасно кренилась в сторону двери желтовато-бурая ледяная глыба, напоминавшая шляпку гигантского подберезовика. С потолка свисали ледяные сталактиты. Не плацкартный вагон № 8, а замкнутое, летящее в ночи пространство белого безмолвия, хоть костер разводи. Впервые я ехал в вагоне совершенно один, больше притырышных не нашлось. Даже проводники перебрались в соседний вагон, куда я бегал время от времени за кипятком. Я заваривал кофе на две трети термоса, вливал туда стакан коньяку и на пару часов допинга хватало. А потом снова надо было идти к титану.

Я вновь пытался расшифровать письмо. Это была утопия, ясное дело, но я пытался его расшифровать и точка. Такого мозгового штурма я не предпринимал со времен абитуры, но ничего не получалось, несмотря на холод, который всегда стимулировал мои извилины. Часов шесть бился над первым абзацем, группируя символы так и эдак, подгоняя их под ту или иную известную систему. Пытался уловить логику расположения одинаковых символов внутри текста. К утру сквозь руины всякого рода догадок, версий, идей в мозгу вдруг всплыли два слова «поверхность атаки». А следом еще одно – «конференция». Что за конференция? Что за поверхность? Куда клонит мои мозги? Текст был неприступен, как форт из романа Маклина «Пушки острова Наварон». Цифры «120206», выглядывавшие из частокола таинственных, хитрых значков, можно было трактовать как угодно. Например, как количество бриллиантов или изумрудов, спрятанных в сундуке. Мне нравилась такая трактовка, немного бредовая, но не лишенная смысла, если, конечно, не лишать смысла вообще всю тему клада. Или вот еще вариант: 120 кг 206 г золота зарыл Елисей в сыру землю перед тем, как уйти в монастырь. Или это координаты клада? 12 метров, скажем, на север, два метра на восток?.. Бр-рр, зусман!

От холода, кофе и коньяка, а главное – от переизбытка тестостерона в крови меня бил дрожняк. Я помахался с тенью в узком проходе, отжался раз сто, разгоняя кровь. Фиговый из меня расшифровщик. Глотнул очередной колпачок кофе и пошел в соседнее купе покурить. Подошвой попытался соскоблить наморозь на оконном стекле. Там, за окном, тянулась неровная чернота лесопосадки, а над ней безрадостно серело небо. А я ехал к тебе.

Зачем?

Поезд прибыл в Лебяжий полтретьего утра. Или ночи? Я купил на вокзале десять чебуреков и, жуя их один за другим, пошел по широкому проспекту, над которым вполнакала светили изящно изогнутые фонари, давно вышедшие из моды. По сравнению с вагоном на улице было в два раза теплее. Бегущая строка под сводами вокзала показывала 15 градусов мороза. Мела поземка. Отойдя метров на сто, я оказался посреди дырявого среднерусского пространства, окруженный серыми мрачноватыми хрущобами без единого освещенного окна, свет тут у них на ночь отключают, что ли? И только эти вот слабые старомодные фонари связывали меня с веком электронных технологий, то есть с текущим временем. Да еще телефон мобильной связи, который на морозе периодически вырубался и показывал полный разряд батареи.

Тоже мне, проспект! Названия нигде не видно, об отелях нараспашку и говорить не приходится, да что там отели – ни одного пешехода, ни круглосуточной палатки, ни мента завалящего – не у кого узнать, где твоя улица, Аня. Она носила скромное название «2-й Огородный проезд», и я подумал, что это наверняка где-нибудь на куличках, поэтому притормозил в сумке пару чебуреков и граммов сто коньяка. Кто знает, как там дальше сложится мое путешествие; н.з. в любом случае не помешает.

Куда идти? Спрашивается, куда же идти? Почему не узнал на вокзале у хачика с чебуреками? Где люди? Где жители этого Лебяжьего – лебежане и лебежанки, что ли? Или лебежьяне? Так куда же все-таки идти?

Что, идти куда попало, авось, мол, кривая вывезет?

И я пошел, куда попало переулками и дворами, и попал, естественно, на пустырь, куда же еще можно попасть с моим-то счастьем! Посреди пустыря стояло низкое прочное строение, сложенное из свежих шпал. Витал запах креозота. Похоже, склад материальных ценностей. Сейчас залают собаки, и проснется охрана, у нее-то я и спрошу дорогу на «2 Огородный проезд». Однако хрен да маленько. Сколько ни топтался я возле этого склада, сколько ни пинал дверь, сколько ни орал, наивный иногородний человек, так и не появилась охрана в тулупе, со стволом под мышкой, с Полканом на поводке… Кричи не кричи в этом Лебяжьем, э-ге-гей!..

Несмотря на мороз, кумарило будь здоров. Лег бы в сугроб и уснул, только ведь не проснешься. Я пересек пустырь, вышел на улицу Космонавтов и, космической походочкой Майкла Джексона двигаясь вдоль одинаковых серых пятиэтажек, как-то невзначай подумал о подвалах. Неплохая, между прочим, мысль – обжитый подвал старого пятиэтажного дома. Там наверняка сухо, тепло, всякий хлам по углам, а если повезет, то найдется и где подремать. И опять же – горячие трубы, а что может быть лучше горячих труб? Я пребывал в том крайне сморенном состоянии, когда глаза закрываются сами собой, все чаще спотыкаешься на ровном месте и не думаешь ни о чем, кроме как принять горизонтальное положение и – трава не расти часиков пять.

Вскоре оказалось, что я слишком плохо думал о Лебяжьем. Попался-таки навстречу наряд милиции: белые, перетянутые портупеями дубленки, валенки, молодецкий румянец на щеках, и оба под два метра ростом.

– Доброе утро, – задрав голову, вежливо сказал я, стараясь не дышать на них продуктами распада греческого коньяка «Метакса». – Не подскажете, как пройти на Второй Огородный?

– Документы.

Ну а как же иначе? И охота же вам, пацаны, в такой мороз снимать перчатки, доставать из-за пазухи фонарик и голыми пальцами листать паспорт, а потом и студенческий билет разглядывать, который я не сдал и уж, конечно, не сдам. Меня ни за какие бебики не заставили б.

– Все время прямо до кинотеатра «Луч». Увидишь – начнутся арки. Вторая арка и будет твоим Вторым Огородным, – сказали они. – А по какому делу к нам приехал? Не шахматист? Не на соревнования?

Я вспомнил Васюковский шахматный турнир и значительно кивнул. Если спросят про разряд, скажу, блин, что мастер спорта. Дважды народный мастер спорта международного класса. Но они не спросили.

– Ваши все в отеле «Юность», – сказали они и двинулись дальше. – Это за «Лучом» сразу! – крикнули издалека. – Голову поверни на е4 и увидишь.

– Благодарю, – сказал я и пошел, пошел себе прямо той же космической походочкой, согревающей нижние конечности, у кинотеатра свернул в арку и стал присматриваться к номерам домов. № 23… 37… Надо по другой стороне… 36… 48…

В подъезде пахло кофе, но не из-за твоей двери. На ней висел помятый ящик бледно-зеленого цвета. Я осторожно опустил в него томик Льва Толстого, который брал в дорогу, и приложил ухо к замочной скважине. Тихо-тихо. Спи спокойно, Аня, тебя охраняет сам Хаджи Мурат.

Господи, самая обыкновенная дверь! Дерматинчик пора бы заменить, да и кнопки окислились – куда смотрит глава семьи? Резиновый коврик со следами 44—45-го размера обуви я тоже внимательно разглядел и почему-то подумал про маздиста. Неужели он тоже здесь? Да нет, не может быть… «Ну ты, конь в кожаном пальто! – подумал я. – Смотри, нарвешься!»

Было 4.47 – не то слишком поздно, не то слишком рано. Я обошел ближайшие подвалы, но все они как один оказались на замках. Аккуратный народ проживает в этом городе, что и говорить. Чердак вашего дома служил еще и голубятней, и, когда я залез туда, осененный светлой мыслью, голуби разом снялись со своих мест и полетели к далекому слуховому окну, задевая что-то и теряя. Они оглушительно хлопали крыльями, точно вытряхивали их. Кругом белым сплошным ковром сушился пахучий помет, а снизу, из приоткрытого в подъезд люка, по-прежнему тянуло ароматом кофе. Но ничего, у меня еще оставалась «Метакса», а она ничуть не хуже «Арабики», особенно под холодные чебуреки.

Последнее, что помню, – как расстилал полотенце на лист шифера, под которым только что затушил костерок. Голуби уже успокоились и бесшумно расхаживали рядом, тоже жались к кострищу. Вы понимаете, голуби, молча говорил я им в полусне, – я ей сказал открытым текстом, давай начнем по новой нашу жизнь, понимаешь, а она легко пожала плечом, легонько так пожала и шепнула: отвяжись, ну а что я могу? ну что? хотя, конечно же, постараюсь что-то придумать, ведь я же ее очень и очень и очень…

Потом будто бы я стреляю из автоматической волыны в луну, сидя на стабилизаторе пассажирского самолета, а там, в салоне, видном мне на просвет, будто бы кто-то кудрявый и толстый читает злополучное послание из 19-го века, читает и прямо с листа расшифровывает, только я почему-то не могу запомнить ни слова.

– …Анечка с друзьями в «Дубовой Роще», – озадаченно сказали твои мать с отчимом, разглядывая меня с подозрением. – Дня через два вернется… Да-да, выздоровела… А вы, простите, кто?

Ну, вопрос! Мне и самому было бы интересно услышать это из чужих уст. Небритый, подмороженный, благоухающий перегаром и голубями, зуб на зуб, понятное дело, не попадает, а о состоянии сапог и говорить нечего, плачевное состояние. Ну и кто он, этот субъект? Менты-то, ясное дело, сразу идентифицируют его как бомжа. И, надо сказать, будут недалеко от истины.

Я попрощался и вышел на улицу, упавший духом. Твой мобильный был недоступен. И чего я сюда приехал?

На остановке мне сказали, что «Дубовая Роща» – это турбаза под Золотаревкой, на берегу Оки, километрах в сорока на северо-запад. До Золотаревки два раза в день ходит автобус. Но не собирался я туда ехать. Я почему-то думал, что ты сидишь дома и ждешь меня, пригорюнившись, и что дверь мне откроешь именно ты, а ты на турбазе, да еще с друзьями – с какими-такими друзьями, хотел бы я знать? И нет тебе до меня никакого дела, а письмо отправила просто от скуки.

А по 2-ому Огородному проезду спешили с автобусных и трамвайных остановок люди – целенаправленный поток, обуреваемый какой-то общей целью, – и мне ничего не оставалось делать, как присоединиться к нему.

И попал я на рынок. Этого, очевидно, было не избежать, потому что кто-то свыше, много лет назад, заложил в некую фатальную машину программу моей жизни – я это понял, – и один из файлов программы соответствовал этому вот базару провинциального городка Эл. Тут было многолюдно, особенно в горловине ворот. И у самого входа, где пять или шесть турникетов заранее режут толпу на столько же равных потоков, я поднял свои припухшие очи и увидел…

Если говорить с пафосом, то это был момент истины. Малюсенький такой моментик. Я увидел подробную схему дореволюционного Лебяжьего и его же теперешнего – видимо, именно ради этого и привели меня сюда мои ноги. Эти схемы являли собой фрагменты огромного рекламного щита, который возглавляли кроваво-красные железные буквы, идущие веером: «ЛЕБЯЖИЙ ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА». Завтрашний Лебяжий сильно напоминал стоп-кадр фильма «Пятый элемент»: аэробусы, смог, космические обводы города будущего.

Я сразу зацепился за схему Лебяжьего-старого. Да, Аня, ты, похоже, была права. И Евка. И Хольский. Самый дальний сегмент северо-восточной части города как две капли воды был похож на схему, лежащую у меня в сумке. Все совпадало. Поверх сегмента, из конца в конец его, было написано «МУХАНОВО». Между буквами «А» и «Н», на повороте улицы, идущей вдоль реки, можно было разглядеть бледно-желтый символ музея. Видимо, Елисей воспользовался уже имеющимся планом – просто уменьшил его, избавился от названий и обозначений, поставил крестик в нужном месте и сунул в конверт. Крестик на схеме Елисея соответствовал символу музея на стенде. Все было точно.

И тут во мне наконец проснулся кураж. Клад сам катил мне в руки. Что ж, раз оказался я в этих краях, надо хоть одним глазком взглянуть на Муханово. Тем более в краеведческом музее последний раз я был лет пятнадцать назад.

Но сначала надо перекусить. Я нашел на рынке забегаловку и взял там картошку фри, пиво и побольше котлет. Ели тут встоячку, за высокими столами, вернее, не столько ели, сколько пили – пиво, шмурдяк, водку, а сигаретный дым, свивавшийся под потолком в стремительный сизый Гольфстрим, вкупе с дружелюбными разговорами создавали атмосферу свободы, равенства и братства.

– Слышь, братуха, добавь пару рублей!

Возле моего столика переминался с ноги на ногу похмельный мужичок в драной кожаной куртке. Его помятое лицо под козырьком бейсболки было, однако, преисполнено скрытого достоинства и, я бы сказал, интеллекта.

– Зиганшин, – представился он сдержанно, – кандидат филологических наук, поэт-импровизатор. Первооткрыватель нового жанра в русской поэзии.

Вот те на!

– Импровизирую на любую тему в любом стихотворном размере, включая гекзаметр, пентаметр и октаву.

Ничего себе публика! Я молча протянул ему десять рублей.

Таких гениев у нас в институте было немало, особенно на заочке. Я всегда держался от них подальше.

– Можно? – Он достал из моей пачки сигарету, щелкнул изящной розовой зажигалкой, достав ее жестом фокусника из рукава. – За пятьдесят рублей, молодой человек, на ваших глазах сочиню законченное стихотворение. Давайте тему, размер и пару рифм для разгона.

Легкая блатота успешно соседствовала в нем с явной культурой речи, в которой проскальзывали учительские нотки. Похоже, он когда-то читал лекции – это чувствовалось по умению грамотно интонировать фразу.

Я мысленно пересчитал свою наличку:

– А за тридцать?

– За тридцать, молодой человек, будет не более трех строф.

– Да мне и трех хватит.

– Хорошо, – согласился он. – Дайте пару рифм!

– Ума – тюрьма, – брякнул я первое, что пришло в голову. – Нет – тома… Тома сочинений какого-нибудь Дюма. Или этого… – кого бы позаковыристее вспомнить? – Сервантеса. Или Джованьоли.

– Очень хорошо! Приятно встретить в этом, извините, гадюшнике интеллигентного человека. Тема?

Я пожал плечами:

– Да все равно.

– Размер? Вы имеете представление о стихотворных размерах?

– Н-ну, скажем, анапест.

Собеседник понимающе кивнул, пожевал губами и нараспев начал читать:

На коленях стою пред тобой…

А, казалось бы, в августе, что ли,

Ты моей начинала рабой

И брала почитать Джованьоли.

И давай набираться ума.

И по целой, по целой неделе

Шелестели тома и тома,

Шелестели они, шелестели.

Вот и все. Воротник на боку.

Заусенцы. Мозги. Папиросы.

Ну, кому ты теперь – Спартаку?

Дон Кихоту? Лаэрту? Портосу?

Он сделал выжидательную паузу.

– Продолжим?

– Да нет, хватит. – Я выложил тридцатник. – Ловко это у вас получается!

– Зиганшин, – снова представился он. – Запомните это имя. Мы держим столик. – Он показал глазами в конец забегаловки, где вокруг колченогого стола тусовалось человек шесть самого разного люда. – Может быть, перейдем к нам? Меня зовут Эдуард. Эдуард Зиганшин…

Я приехал в Муханово около двенадцати дня.

«Следующая остановка „Кладбище“, – объявила кондуктор, автобус закрыл двери, газанул и скрылся за поворотом. Две туристки с рюкзаками и лыжами, сошедшие вместе со мной, пошли в обратную сторону, покуривая и смеясь. Вдали виднелся лесок. Приблизительно так все это я себе и представлял.

Интересующий меня дом находился по адресу: Лесная, 11. Он был недавно обнесен кирпичным забором с красивыми квадратными дырками и выглядел, прямо скажем, неоднозначно. Левая его часть (по всей видимости, гостиница) представляла собой каменный полукруглый особняк в три этажа, с балкончиками, наличниками на окнах и несколькими кирпичными трубами, то ли печными, то ли каминными. Сама крыша, крытая зеленой черепицей, служила пьедесталом здоровенному коту масти черной, бандитской: он неподвижно сидел недалеко от конька, обернув лапы хвостом, и сверху глядел на меня, на улицу, которую я переходил, на мою куртку, а особенно на ее правый карман, где вдруг запищал телефон – это пришло сообщение.

«Андрей, – писал мой мастер по Литинституту, – „Легинбаров“ вышел в „Литературной учебе“. Поздравляю».

«Легинбаров» – это был мой рассказ, к которому Воронин написал послесловие и который пролежал в редакции около двух лет. Мне стало необыкновенно хорошо. Я тут же отправил благодарственную ответку в двух частях, к которой приложил графический самолетик, намекая на последний роман мастера «Самолеты любви». Поймет или нет? Вот расстались мы с институтом, перевела меня жизнь в разряд маргиналов, и это не могло не сказаться на моих отношениях с некоторыми людьми. А отношение ко мне Воронина осталось прежним. Это здорово ободряет.

Итак, о доме.

Вторая его половина, к которой я уже шел по асфальтовой дорожке, была двухэтажным бревенчатым домом со следами былой красоты и достатка. Пожар, о котором говорил Хольский, ее, по всей видимости, пощадил. Но нынче музей переживал явно не самые лучшие времена: нужда тут глядела из всех щелей глазами сирыми и сермяжными. Они, похоже, даже дворника не могли содержать: двор был завален снегом, и старый ментовский «уазик», стоявший у крылечка музея, пробивал себе дорогу самостоятельно. За ним по снегу тянулась двойная, глубокая колея. Менты! Не люблю я их. Какими б замечательными ни показывали их в сериалах, я точно знаю: хороший человек в менты не пойдет. Судя по следам, «уаз» совсем недавно приехал с другой стороны дома, а значит, участки смыкаются, и где-то здесь – или под домами, или рядом – лежит золотишко Елисея Бурко. Вернее, может лежать. А может и не лежать.

Интересно, что здесь делает наша доблестная милиция?

Я пошел вдоль забора к воротам, гостеприимно распахнутым навстречу гостям. «Отель „Лукоморье“ значилось на вывеске, а снизу полукругом были нарисованы три звезды классности.

Номер стоил недорого, почти вдвое дешевле, чем в Москве. Я снял на двое суток полу-люкс с балконом, сидячей ванной и холодильником, где стояла бутылка минеральной воды, помылся и… вновь взялся за расшифровку.

И только взгляд мой уперся в эти крючки-закорючки, как что-то наконец соединилось у меня в голове, что-то сработало. Я вспомнил, как сейчас заполнял внизу, у администратора, карточку и там, в графе дата заполнения, написал 10 февраля 2006 года. Так ведь это 10.02.06, а, стало быть, завтра 11.02.06.

Я еще раз заглянул в ксерокс: ну, так и есть – среди всех этих крючков и закорюк черным по белому написано 120206. Да, скорее всего, это не количество золота и бриллиантов, а дата.

Дата чего?

А в самой последней строке читаем «Девятьсот шестого года февраля месяца двенадцатого числа», и в переводе на язык цифр получается 12.02.1906.

Я чувствовал, что двигаюсь в правильном направлении. Завтра будет ровно сто лет со дня написания этого письма, но почему Елисей распорядился обнародовать его только теперь? Чтобы клад наконец выкопали и золотишко не пропало втуне? А если у него не осталось бы ни одного родственника, кому тогда досталось бы золото?

Что-то тут было не так.

Да, к сожалению, мои дедуктивно-криптологические способности равны нулю. Моего серого вещества на этот шифр маловато. Тут явно какая-то своя система, свой алгоритм, который нужно понять – а у меня в голове слоился чисто беллетристический туман: «Пляшущие человечки», «Золотой жук», потом вспомнилось красивое слово «Энигма», которое я впервые услышал от тебя, Анечка. Так назвали немцы свою шифровальную машину, которую использовали в годы войны, я потом прочитал про нее в Интернете. Наверное, какой-нибудь программист или математик в два счета нашел бы в этих значках логику, привел бы их к системе, выявил бы наиболее часто повторяющиеся буквы и все такое, но мои мозги всегда противились точным наукам. Я главным образом жил эмоциями, чувствами, интуицией, то есть сердцем. Кстати, об интуиции. Чего же ты, дорогуша, затихарилась во мне и молчишь?

Глава 18

Я бился над письмом до самого вечера, но не продвинулся ни на букву. Лег на кровать, продолжая прислушиваться к себе, и не заметил, как уснул. А проснулся уже ночью от тарахтения под окном весьма серьезного двигателя. Часы показывали 2.49.

На стоянку, битком забитую малолитражками, мощно подгазовывая, внедрялся черный здоровенный «Хаммер». Он влезал между двумя белыми «Волгами» с транзитными номерами, упираясь светом фар в глухую кирпичную стену пристройки. В створе ближнего света клубился снег. По мере продвижения «Хаммера» свет его фар расплывался по стене, становясь все обширнее, пока не погас. Среди сермяжной продукции отечественного автомобилестроения «Хаммер» выглядел, что и говорить, впечатляюще.

Заглох двигатель. Открылась дверь, и показался водила: белый свитер, кожаная кепка. Он перебрасывал через плечо сумку, когда из салона один за другим стали вылезать один… два… три… еще пятеро парней, крепких, рослых, и, что интересно, все они были в темных цивильных костюмах, при галстуках, в остроносых сапогах, блестевших в свете уличных фонарей. Итак, шестеро.

Группа гурьбой двинулась к отелю. Все это сильно напоминало эпизод из боевика, когда среди ночи банда выходит на исходную позицию для атаки. Неужели за кладом? Или эта тема настолько внедрилась в мою подкорку, что теперь везде и всюду мне будут мерещиться конкуренты?

Конкуренты?

Ну да, кладоискатели-конкуренты. Ведь клад мой – это же ясно, – подумал я не то в шутку, не то всерьез, накинул куртку и медленно спустился на первый этаж.

Мужики уже сидели в фойе вокруг низкого стола и тихо беседовали. Было видно, что они в отличной физической форме и принадлежат к какой-то серьезной пассионарной структуре. Это тебе не бригада строителей. Если они имеют отношение к кладу, то я им, конечно, не оппонент. Тот, что в кепке, разговаривал с портье, облокотившись на конторку. Ему было лет тридцать пять, загорелый, худощавый, в меру накачанный; он мельком глянул в мою сторону и отвернулся к портье.

Я спросил, есть ли в городе ночные торговые точки, и портье любезно объяснил дорогу до магазина «24 часа».

– Если вы захватите для меня бутылочку минеральной воды, – попросил он, – я буду вам весьма признателен.

Когда я выходил, то в зеркальную дверь заметил на себе взгляд одного из мужиков, сидящего справа. Это был взгляд человека, силящегося что-то вспомнить. Меня, может быть? Мне даже стало слегка не по себе. Что за команда? Я дал небольшого кругаля, чтобы пройти мимо «Хаммера», а когда разглядел его московские номера, то не очень-то и удивился. Мало того, на лобовом стекле виднелся лейбл прокатной конторы «Херц». Было видно, что машина проделала путь неблизкий, она была грязной, теплой, и если они прямиком из Москвы, то вышли оттуда поздно вечером, когда я мерз в поезде. К чему я это? Сам не знаю к чему, просто уж больно серьезная компания явилась среди ночи в отель, возле которого закопан клад, причем закопан ровно сто лет назад, плюс-минус один день. Что это может значить?

По словам портье, до магазина было минут десять средним шагом. На ходу думалось хорошо. Они вылезли из машины с пустыми руками – значит, заехали в отель ненадолго. И что из этого следует?

Ожил в кармане мобильный. Для Рашида три часа ночи – время детское, он и в четыре может позвонить, чтобы спросить какую-нибудь ерунду.

– Андрюха, это я! – Голос Рашида был веселый, пьяненький. – Как сам?

– Нормалевич, Рашид.

– Ты где? – спросил он.

– Да в… – И тут я прикусил язык. Почему-то не хотелось мне говорить, где я. Даже Рашиду. – Недалеко тут, – сказал я. – Чего делаешь?

– Да в семьсот пятой, у Кольки Пашкова, гонорар обмываем. Слушай, тут тебе записку на вахте оставили с телефоном – есть, чем записать?

Я достал ручку.

– Давай, Рашид. – И он продиктовал номер би-лайновского телефона.

– Записка с вечера лежала, да я только сейчас ее увидел. В общем, там написано, чтобы ты очень срочно позвонил. Как сам?

– Ты уже спрашивал. – Я засмеялся. – Чего пьете-то?

– «Парламент» бухаем. – Он тоже хохотнул. – Ладно, Андрюх, у меня тут полтора бакса на телефоне осталось. Пока.

Три часа ночи. Звонить – не звонить? Я набрал номер, и на первом же гудке мужской голос ответил «Алло!»

– Это Андрей Мартов беспокоит вас среди ночи, – повинной скороговорочкой представился я, подходя к ярко освещенному фасаду магазина.

– А, здравствуйте, Андрей! – Смутно знакомый энергичный голос. Где я его слышал? – Меня зовут Жан, я приятель Валеры Хольского… Вы знаете, что с ним случилось?

Память услужливо подсказала: доктор Жан.

– Знаю. – Я подумал и зачем-то добавил: – К сожалению.

– Андрей, совершенно случайно я оказался в курсе некоторых дел Валеры. Хотя это абсолютно не в моих принципах – совать нос в чужие дела. Уж так вышло. – Нет, определенно знакомый голос. – Короче говоря, я познакомил Валеру с одним своим товарищем, криптологом. Он в свое время выполнял заказы КГБ, ФСБ и так далее – человек серьезный. И у него положительный результат в плане прочтения письма… Вы понимаете, о чем я?

– Понимаю.

– Вам эта тема еще интересна?

– Да, интересна.

Я стоял у магазина и закуривал на ветру, переваривая полученную новость и вместе с тем чувствуя, что хочешь не хочешь, а я все глубже вовлекаюсь в эту дурацкую историю с кладом.

– Он узнал, что Валера погиб, и скинул текст по е-мейлу мне. Больше некому. А я, видите ли, не хочу во все это вникать. У меня совершенно другой круг интересов. В свое время Валера оставил мне ваш телефон. Он сказал, что вы в теме. Все правильно?

– Н-ну да, – ответил я без особого оптимизма.

– Прочитать удалось только часть письма, но этот человек считает, что в принципе там все понятно. Если хотите, можно встретиться, и я его покажу. Если, конечно, вы захотите со мной встретиться. Или дайте свой электронный адрес.

Я курил, поворотившись спиной к ветру; перед моими глазами сияла внутренними огнями двойная витрина магазина «24 часа». Несмотря на позднее время, в магазине было человек десять покупателей, у обеих касс даже выстроились небольшие очереди. Почему, интересно, я не захочу с ним встретиться? Побоюсь, что ли? Откуда мне знаком этот голос? Кто вы, доктор Жан?

– Жан, а может, вы его по телефону прочитаете? Звонок мой.

– Легко, – согласился он. – Перезвоните минуты через две – я компьютер запущу.

Через пять минут он прочитал мне вот что:

«Золотишко не принесло нам счастья… нерасшифрованный текст… только беды… нерасшифрованный текст… начать… нерасшифрованный текст…заново, помимо этого золота… нерасшифрованный текст… оно неладно… нерасшифрованный текст… решение. Сегодня, двенадцать ноль два ноль шесть года, в полночь, с помощью «Валдая»… нерасшифрованный текст… отправляю в небо… нерасшифрованный текст… сто лет, день в день, если такой… нерасшифрованный текст… нерасшифрованный текст… из нас будет жив-здоров и ровно в полночь… нерасшифрованный текст… в моем логове… нерасшифрованный текст… станет… свидетелем… нерасшифрованный текст… «Валдая»… нерасшифрованный текст… теперь… главном… нерасшифрованный текст».

Я поблагодарил Жана, вошел в магазин и там на обратной стороне рекламного буклета реконструировал только что услышанное, заполнив белые пятна подходящими по смыслу словами. Голова работала как никогда.

Вот что у меня получилось:

«Золотишко не принесло нам счастья, а наоборот – одни только беды. И иногда, право слово, хотелось начать жизнь заново, помимо этого золота, будь оно неладно. В конце концов я принял решение. Сегодня, 12 февраля 1906 года, в полночь, с помощью „Валдая“ я отправляю все, что у меня есть, в небо. Ровно через сто лет, день в день, если такой настанет и кто-нибудь из нас будет жив-здоров и ровно в полночь окажется в моем логове, он станет свидетелем возвращения „Валдая“… Теперь о самом главном…»

Фантастику всякого рода я воспринимаю со снобизмом исключительно реального человека. Другими словами, я ее на дух не переношу. Можно смело выбрасывать текст в мусорную корзину.

Потому что это бред сивой кобылы.

Доморощенный ракетостроитель Елисей Бурко запустил в космос что-то вроде спутника под условным названием «Валдай»… Предварительно напичкав его драгоценными металлами…

Нет, в жизни, конечно, бывает всякое, и психов хватало во все времена, но чтобы продать все свои заводы-фабрики, обернуть деньги в золото (не в ассигнации же), золото отправить в космос, а самому уйти в монастырь… Нет, это не псих, тут другое… Причем «Валдай» запущен с тем хитрым расчетом, чтобы вернуться в точку старта ровно через 100 лет, день в день, вернее, ночь в ночь. То есть в ночь с завтра на послезавтра. И все это в 1906 году, хм… Да будь Елисей самым что ни на есть самородком, сообразительнее Циолковского и Королева вместе взятых, все равно рассчитать и осуществить такое серьезное мероприятие… ну, я не знаю. По-моему, чисто технически это было невозможно. Или он супергений какой-нибудь, всем гениям гений?.. Ну и как понимать это письмо? Как бред пьяного криптолога? Или тут кроется какая-то колоссальная лажа… мистификация какая-то… но в чем ее смысл?

В моей жизни случайности играют немаловажную роль. Мало того, благодаря этим самым случайностям житуха несколько раз делала такой неожиданный вольт, что оставалось только диву даваться, до чего все внезапно и в конечном счете правильно. Вроде живешь-поживаешь в нужную сторону, пилишь свою гирю, и вдруг бабамц – и ты уже на другой дороге, и гиря уже другая. И чем дальше, тем больше я склоняюсь к тому, что в жизни ничего случайного нет, даже за простейшим опозданием на электричку стоит какой-то высший смысл, обычно неведомый мне.

Совершенно случайно я пошел обратно другой дорогой, слегка заплутал и дал кругаля, поэтому подходил к отелю со стороны кладбища. Не спеша двигал по ночной улице, жуя шоколад и думая о «Валдае», а когда до «Лукоморья» осталась пара домов, я поднял глаза на отель – и сердце у меня екнуло.

В окне моего номера на втором этаже только что погас свет.

Я видел его какую-то долю секунды, но все-таки видел.

Или показалось, что видел?

Кто это может быть в четыре часа утра?

По идее сейчас я должен был спать. И они взяли бы меня голыми руками – если, конечно, им нужен именно я. Или нет никаких их , а просто ошибка или еще что.

Что?

Был свет или его не было?

Я перешел на другую сторону улицы и остановился под тополем, глаз не спуская со своего окна. Может, это какой-нибудь ночной портье или консьержка или коридорная – как у них там персонал называется? Портье видел, как я выходил, второй ключ у него есть, и он запросто мог послать кого-нибудь обшмонать мое барахло. Только вот на предмет чего? Денег? Да за версту видно, что я нищий. Или они шмонают всех подряд?

Правда, у меня еще есть зашифрованное письмо и схема с крестиком… Бред какой-то.

Сумка осталась в номере. В сумке плеер, свитер, пара рубах и кое-что по мелочам. Все это можно безболезненно бросить, я и бросил бы и свалил бы в другой отель, если бы не любопытство, которое уже запустило свой механизм. Я уже был под этим кладоискательским куражом, как под легким кайфом, и новые вводные только подливали масла в огонь. Ну а если там действительно клад? Нет, надо что-то придумывать – что-то тут не так. Что это за мужики на «Хаммере», зачем они здесь, почему именно сегодня?

Я ел творожные сырки и пил из стеклянной фляжки коньяк. У меня было несколько вопросов, на которые хотелось бы получить точные ответы как можно скорее. Все-таки как воспринимать расшифрованное письмо? В масштабе 1:1? Или кому-то нужно, чтобы до меня дошел именно такой вариант расшифровки?..

При чем здесь я?

Ни при чем. Если объективно, то в сложившейся ситуации я человек случайный. И почему не спросил Жана, чего ради он делится со мной этой информацией?.. Причем очень вовремя делится. Или действительно она ему не нужна, потому и делится? Что, интересно, сказал ему про меня Хольский?

Так, стоп, а может, через меня эта ложная расшифровка должна пойти куда-то дальше и дойти до того, кого и надо дезинформировать?

Куда может идти через меня информация на эту тему? Да никуда. Хольского убили, а других собеседников на эту тему у меня попросту нет. При желании я могу, конечно, поговорить об этом с Гансом, но вряд ли у меня возникнет такое желание.

А может, это Ганс включал свет в моем номере?..

Ну и с какого потолка, спрашивается, взялся тут Ганс? Откуда бы ему знать, что я в Лебяжьем, в отеле «Лукоморье»? Или портье – человек Ганса, а я ведь паспорт показывал, когда вселялся, – долго ли созвониться… Или Ганс приехал сюда тоже клад выкапывать и случайно узнал про меня?..

Короче говоря, я подсел на измену, и теперь кругом мне мерещился обширный заговор, связанный с кладом. Надо бы слегка отстраниться от этой темы.

Глава 19

Я съел восемнадцать сырков, допил коньяк и выкурил три сигареты, наблюдая из-под тополя за отелем. Мое окно оставалось темным, и за все это время никто не выезжал и не выходил со двора, только рослый крендель в черной кожаной куртке покурил на крылечке и стрельнул бычком в сторону кирпичного пристроя.

Отсюда, сквозь кованый металлический забор, парадные подходы к отелю были как на ладони. В левом его крыле тихо играла музыка, светились два угловых окна на первом этаже, в бильярдной, а один из фонарей, нависавших над воротами, время от времени принимался беспричинно моргать. Я вернулся на прежнюю сторону улицы Лесной и в три приема перемахнул забор, чтобы очутиться по колено в снегу уже на территории музея. Пора что-то предпринимать.

На весь музей нашлось единственное окошко, сквозь которое пробивался слабенький свет. Надо полагать, охрана. Все остальные были черным-черны. Пригибаясь, я проскользнул вдоль дома и за углом наткнулся на глухую кирпичную стену. Она делила общую территорию на две неравные части, делила явно в пользу отеля, и примерно посредине в стену были врезаны железные ворота, запертые на огромный замок. Его даже отсюда было видно: светлый плоский ломоть. «УАз», въезжавший сюда со двора отеля, тем же путем и уехал – свежая двойная колея ныряла под ворота и уже была присыпана снегом.

Двумя метрами выше стены начиналась пожарная лестница, и я мог бы запросто забраться на крышу, только вот ловить там нечего, ну кроме, понятно, кайфа в формате воздушных ванн. Однако свежего воздуха и тут хватало. И если верить переводу криптолога, куда-то сюда приблизительно через сутки должен приземлиться летательный аппарат. Хе-хе да и только.

Мои дальнейшие действия?

С превеликим трудом я забрался на стену и спрыгнул на сторону отеля, громыхнув в рюкзаке упаковками «Ролтона» и булькнув минералкой, фантой и еще одной фляжкой коньяка. Лежа в сугробе, закурил, пряча сигарету, и пару минут наблюдал обстановку. Мне были видны угол двора и часть стоянки, как раз та, где стояли две белые «Волги» с транзитными номерами и эта суровая машина военного образца под названием «Хаммер». Она-то главным образом и привлекала мое внимание. Мы с пацанами в свое время угоняли тачки, давно это, правда, было, но кое-какие навыки у меня еще остались. Пробить заточкой фару, чтобы замкнуть сигнализацию, отжать стекло железной линейкой, соединить провода напрямую, и все такое – я, пожалуй, смог бы проделать это и сейчас, но не с «Хаммером» же. Там наверняка какой-нибудь сложный «антиугон» с несколькими степенями защиты, а скорее всего, не один, но даже если я «Хаммер» и угоню, то зачем? Уж слишком приметное точило, его и продать-то проблематично, тем более здесь, а до Москвы на нем не доедешь, это ясно. Угонять же единственно ради куража – ну, для этого надо выпить литра полтора, не меньше.

Вот ситуация! В отель идти стремаково, интуиция явно не рекомендует туда идти. С другой стороны, лучше все же двигаться навстречу проблеме, а не от нее. Да и холодно скитаться по сугробам, холодно и обидно, уплачено-то за двое суток. К тому же сигареты кончаются, а в номере, на батарее, почти полная пачка «Явы». Еще и ноги промокли… Интересно, чем занимаются эти шестеро, не они ли посещали мой номер?

Трудно сказать, сколько я лазал бы еще по сугробам, если бы вдруг не открылась дверь и с крыльца в снег одним прыжком не вымахнула собака – огромная кавказская овчарка. Совершенно молча и на редкость целенаправленно она понеслась по двору в мою сторону и, на полном ходу ударив грудью в сугроб, пошла сквозь него, словно сквозь воду. Только голова, которая медленно, но неуклонно ко мне приближалась, торчала над снегом, а остального тела не было видно. Собачьи лапы проделывали в сугробе мощную поступательную работу – и вот овчарка уже прорвалась сквозь снег.

– Найт! – раздалось с крыльца. И одновременно с окриком ударил в мою сторону сильный свет фонаря. Я зажмурился, когда он нащупал мое лицо. Шумно дыша, овчарка стояла рядом и тихо ворчала. Она не трогала меня – ожидая команды, что ли?

Я чуть сместился влево (ворчание стало отчетливее) и в обход фонаря, щурясь, разглядел темный высокий силуэт на крыльце. Кажется, один из шестерых – стало быть, они привезли с собой и собаку.

– Стой как стоишь! – крикнул он мне и сбежал с крыльца. Да я и сам понимал, что лучше не делать лишних движений, иначе этот зверь просто порвет меня на куски.

– Иди сюда, – остановившись по ту сторону сугроба, велел мне Кинолог (назовем его так), и я как миленький полез к нему сквозь сугроб под конвоем овчарки. Она двигалась за мной.

Это был тот самый парень, который провожал меня взглядом, когда я уходил в магазин. Скорее даже не парень, а мужик лет тридцати пяти: мощный, очень мощный вблизи, выше меня на две головы. Это короткая стрижка и ровный загар ввели меня в заблуждение насчет его возраста. Отлично сшитый костюм, рубашка с галстуком выглядели довольно нелепо среди ночи на задворках отеля.

– Андрей Мартов? – не спросил, а подчеркнул он, поглаживая пса, стоявшего у его левой ноги и сторожившего каждое мое движение. – Правильно?

Я кивнул.

– Заставляешь себя ждать, – с легкой укоризной сказал он. – Давай к себе в номер.

Косясь на собаку, бочком-бочком я проскользнул мимо них, поднялся на крыльцо и уже в фойе, топая на толстом шершавом ковролине, вспомнил, что, когда заполнял карточку, вон там, за конторкой, видел слева от портье небольшой монитор, поделенный на четыре сектора. Один из них отслеживал запаркованные у отеля машины, в том числе и белые «Волги» с транзитными номерами. Я тогда не обратил на это внимания, а теперь понял, что вокруг отеля установлены видеокамеры, и все мои перемещения можно было смотреть по телевизору.

Портье на месте не было. Надо полагать, его место этой ночью занял Кинолог. Топая, я поднялся по ступенькам на второй этаж и толкнул дверь в свой номер. Она открылась. Тут было темно и тихо. Я зажег свет и оглянулся. Кинолог с собакой остались внизу, я был один. Но недолго. Внизу раздались голоса, скрип открываемых-закрываемых дверей, кто-то громко произнес: «Король и десятка!» – и вот уже двое, тихо между собой разговаривая, начали подниматься по лестнице. Скорее всего, ко мне.

Первый: тоже не очень молодой, в темном скромном костюме с дипломатом под мышкой, волевое лицо, выправка. Второй: такой же амбал, как и Кинолог, и стрижка такая же, и загар, чем-то неуловимо похож на мента. И Первый был загорелый, причем загар был явно не наш, а какой-то оливково-желтоватый, что-то такое мне смутно напомнивший… Ну да, очень похожий загар привезла из ЮАР Ленка Калинкина, аспирантка с кафедры зарубежной литературы.

– Здравствуй, Андрей, – кивнул мне Первый, входя в номер. Он не сел, а развалился в единственном кресле, закинув ногу на ногу и сразу из Первого делаясь Главным.

Амбаломент ничего не сказал, только кивнул. Жуя резинку, он приставил к двери стул и сел на него верхом, сложив руки на спинке. Она заканчивалась где-то на уровне его пупка, такой он был здоровый. Загар… ЮАР… Африка…

И вдруг я понял, кто они и откуда. Это же люди Маркеля, фирма или компания, или группа «Анкерман», как обозначил их Хольский. Ну да. Они работали с Маркелем в Африке, но получили команду и прилетели сюда. То ли на разведку, то ли на разведку боем, то ли еще зачем… «Анкерман»… Блин, значит, дело-то серьезное.

– В четыре часа ночи молодым людям полагается спать, – очень вежливо, в чем-то даже по-отечески пожурил меня Главный. У него были умные, близко посаженные глаза и косая челка, она же вихор, козырьком торчавший над бровями. – Ты присел бы.

Я снял с плеча сумку и сел к столу. Закурил последнюю в пачке сигарету. Выколотил о колено шапку и расстегнул свой кожаный «пилот». За мной с напряженным интересом наблюдал Амбаломент – я видел его краем глаза, – наверное, ждал, что я добуду волыну из кармана и начну стрелять. Но нет, не дождешься, я законопослушный человек.

– Если вкратце, то меня интересуют подлинники этих документов. – Главный достал из дипломата два прозрачных файла с бумагами и показал их мне. – Не строй, пожалуйста, Андрей, из себя дебила или подпольщика: время позднее, все хотят спать.

Я так и знал. Это были мои ксерокопии карты и письма, которое, пожалуй, правильнее было бы назвать посланием. Плюс десяток страниц с моими попытками что-то расшифровать. Пока меня не было, они залезли в мою папку, оставленную на столе, придавленную плеером фирмы «Панасоник».

– Подлинник? – переспросил я.

– Если угодно – первоисточник. Ганс говорит, он у тебя.

– У меня? – Я пожал плечами. – Ганс так сказал?

– Рассказываю подробности. Мы зажали его яйца в двери, и он полчаса ворковал обо всем на свете. Разве только стихов не читал. Хочешь, чтобы с тобой проделали ту же процедуру?

Нет, ничего подобного я не хотел.

– Откуда у меня подлинник? – сказал я.

– А вот Валера Хольский утверждал в свое время, что отправлял за первоисточником как раз тебя. К себе на дачу. Посмотри его сумку, – велел он Амбаломенту, и тот мигом встал, вскрыл сумку и начал выкладывать ее содержимое на стол. В заднем кармане штанов у меня лежала свернутая вчетверо реклама магазина «24 часа» с расшифровкой послания. Если они меня еще и обыщут, будет совсем хорошо.

Амбаломент выставил фанту, минералку, стандарты с «Ролтоном», один из которых наполовину высыпался, фляжку коньяка, предусмотрительно упакованную в армянский лаваш, сосиски, майонез и прочие съедобные мелочи. Следом он вскрыл оба кармашка: бритвенные дела, носки-трусы, аудиокассеты, ложка-нож, блокнот (ему особое внимание), то-сё.

– Все из карманов на стол, – велел он.

Я пожал плечами и стал выкладывать содержимое карманов, а сам думал, будет ли он меня обыскивать?

Это был добросовестный Амбаломент. Он меня обыскал на совесть и, естественно, нашел рекламу супермаркета, а когда ее развернул и прочитал первую строчку, то молча отдал Главному. Ну все, сейчас начнутся вопросы.

– Что это? – спросил тот, читая.

– Заготовка к роману. Я же литератор. – Нужно было срочно уводить разговор в сторону. – Встречный вопрос, мужики. Вы-то, собственно, кто такие?

Вопрос повис в воздухе – они на него просто не обратили внимания.

Пока Главный просматривал заготовку к роману, Амбаломент листал мою записную книжку, и в принципе сейчас я, наверное, мог бы прорваться на выход. Выдалось подходящее психологическое затишье, лучшее время для начала атаки, как считал Спартак, преподававший у нас в детдоме уроки рукопашного боя. Атака-то атакой, только внизу еще четверо да собака…

Главный внимательно прочитал текст, вернулся в начало и потом поднял на меня глаза, что-то соображая. Он все понял, он во все вник.

– Ну? – В его голосе появился тугоплавкий металл. – И откуда это у тебя?

Как ответить, чтобы никого не подставить?

– Мне прочитал это по мобильнику знакомый Хольского. Криптолог.

– Фамилия, адрес, телефон.

– Я его в глаза не видел. А телефон не определился. Можешь взглянуть, – подсказал я Амбаломенту, и тот полез в меню моего «Сименса».

– Когда звонил?

– Позавчера вечером. Часов в восемь. – Как раз в это время мне звонил Игорек Комаров, а у него мобильный с антиАОНом. Звонок-то был, а номер не определился.

– Чего там? – спросил Амбаломента Главный.

– Счас-счас, найду входящие… Так… девятого… Рашид… Еще Рашид… Да, в 19.47 есть звонок без номера…

Главный подумал, побарабанил пальцами по файлам.

– А почему я должен тебе верить, Андрей? Может быть, стоит подстраховаться?

– Не понял, – сказал я.

– Не понял? Ты понял? – сказал Главный Амбаломенту с легкой издевочкой. – Он не понял. Да поставить тебе утюг на солнечное сплетение и включить. Это очень уязвимое место, потому как средоточенье нервных узлов. И ты не будешь гнать, а расскажешь всю правду. Или вон как Ганса… – Он сделал пальцами в воздухе неопределенный, но весьма мрачноватый жест.

– А какой смысл мне гнать? – спросил я, сам чувствуя всю неубедительность этой реплики. И, чтобы подпереть ее, добавил: – Оно мне надо?

Главный улыбнулся. В общем, это была нехорошая улыбка.

– Смысл? Да очень просто. Вы с этим криптологом (если это не миф) одна команда. Ну и так далее… Ладно. – Он хлопнул себя по коленям и встал. – Вопрос на засыпку. Что ты делаешь в этом отеле? Время пошло…

Я ждал этого вопроса, поэтому ответил, не задумываясь, почти чистую правду:

– Приехал к своей девушке, а она на турбазе. Тогда я решил взглянуть на место действия предполагаемого события.

– На предполагаемое место действия, – поправил меня Главный. – Если уж быть скрупулезным. Теперь слушай сюда, Андрей. По-хорошему, то тебе надо привязать к ногам четыре кирпича и спустить под лед. Река рядом. – Он кивнул в сторону окна. – Но у нас в стране и так неважный демографический фон, поэтому пока я оставляю тебя на берегу. Но, во-первых, чтобы в семь утра тебя здесь уже не было. Во-вторых, чтобы тебя здесь не было никогда. В-третьих, чтобы об этом – он опять показал файлы, куда уже был вложен перевод послания, – никто никогда не узнал. И, в-четвертых, чтобы ты мне больше на глаза не попадался. Договорились? Это первый и последний разговор на эту тему. Второго раза не будет, имей в виду.

И так просто и буднично он это сказал, что я понял: второго раза действительно не будет: урекают как миленького, урекают запросто, вон как Хольского, и никто никогда не найдет никаких концов.

Не дожидаясь ответа, он вышел в коридор. Амбаломент посидел несколько секунд, словно на что-то решаясь, встал и двинулся следом. Мне было все предельно понятно, кроме одного-единственного: откуда они узнали, что я здесь, вернее, что я могу быть здесь. Как они меня опознали?

Итак, «Анкерман» имеет свою копию послания и его перевод. Они подтянулись сюда заранее, чтобы прозондировать почву, произвести небольшие зачистки и создать благоприятную обстановку для приема «Валдая». Не исключено, что это они поднимали обои на улице Алабяна. И шмонали до меня дачу Хольского. Похоже, людей Ганса вывел в аут тоже «Анкерман». Откуда они знают меня? Через Ганса? Да, ему не позавидуешь, серьезные у него конкуренты… А у меня?

Я принял душ, рванул еще коньяку и лег спать. До семи время еще было. После этого визита многое встало на свои места. Тема клада приобрела уже вполне ощутимый удельный вес.

Глава 20

Индийский океан ни много ни мало, я – аквалангист, и меня обступают омары с сигаретами в клювах. «Дай, дай прикурить!» – просят они наперебой, и я щелкаю перед ними зажигалкой такой специальной, которая горит под водой.

Последнему омару не хватает огоньку, и он в отместку тащит меня на глубину, в свои подводные казематы, ой-ля-ля! – и что интересно, голосом профессора Гусева, читавшего нам теорию стиха и прозы, бормочет мне в правое ухо: «И по тундре, по широкой долине, где мчит курьерский „Воркута – Ленинград“.

И вот я уже мчусь на водных лыжах по тундре наперегонки с пассажирским поездом, а в небе что-то гудит, и оттуда падает, кувыркаясь, окурочек, эким ветром его занесло? И вдруг, откуда ни возьмись, выруливает на горных лыжах мне наперерез сама Нефертити в кашемировом пиджаке и, активно работая палками, пускается в такой слалом, что становится за нее страшно. В довершение всего она на полном ходу начинает названивать по мобильному, причем мне, и я просыпаюсь.

Часы показывали семь утра. На тумбочке звонил телефон. Это был портье. Он предупредил, что мне надлежит покинуть номер; и я покинул его. Правда, предварительно побрился, допил коньяк и доел сосиски. Кое-какой план у меня уже вырисовывался, но приступать к нему можно не раньше чем часа через два.

А погодка стояла хуже не придумаешь: шел мокрый снег с ветром, под ногами чавкало, и пока я ждал автобуса, то проклял всех на свете портье, и «Анкерман», и анкерные болты, и Анну Керн (простите, Александр Сергеевич), и Маркеля помянул недобрым словом, и вдруг ты позвонила мне на мобильный.

– Привет! Как дела?

Я растерялся. Это был первый звонок с той далекой поры, когда мы еще были вместе. Я сказал, что все хорошо.

– Где ты? Чем занимаешься? – Твой голос тут же воскресил в моей памяти всю тебя целиком, со всеми родинками и подробностями, и все хорошее, что было меж нами. А плохое я всегда старался забыть.

– Я в Лебяжьем, Аня. Автобуса жду.

– А-а.. В Лебяжьем? А мы на турбазе с ребятами. Хочешь, приезжай, тут недалеко…

Я закурил. Не было и тени мало-мальской радости в твоем голосе. Да что там радости – обычного хотя бы беспокойства: когда, на сколько, где остановился? Ты даже не удивилась, что я здесь. Хотя бы ради приличия могла удивиться…

«И зачем приехал?»

«Как зачем – клад!» – со злорадным ожесточением подумал я. За какую-то долю секунды цель приезда в Лебяжий обрела совершенно иную конфигурацию: клад, то бишь «Валдай», то бишь то, что в «Валдае». Хотя, конечно, все эти «валдаи»-развалдаи были только попутным сюжетом – я представлял, как ты бросишься мне на шею, повиснешь, поджав ноги, и я подумаю: ах, какой же я дурак, что сомневался в тебе!

Но дальше разговор приобрел еще более удручающие очертания.

– Да ну ее, турбазу! – сказал я бодро. – Я тут тебя подожду. Если хочешь…

– А-а. – снова ответила ты. – Но мы еще дня три тут пробудем. Ребята сняли на неделю домик специально к моему выздоровлению…

– Здорово! – сказал я с преувеличенной бодростью, как никогда чувствуя всю нелепость своей поездки. – Как ты себя чувствуешь?

Слышимость была превосходной, и я услышал, как ты сказала кому-то там, у себя: «Не мешай, пожалуйста!» И мне:

– Хорошо. Ты надолго приехал?

Это был вопрос ниже пояса. Я бросил бычок в снег.

– Завтра домой.

– Жалко, – ответила ты. Но в голосе твоем не было и следа жалкости. В твоем голосе не было ровным счетом ничего, на что я рассчитывал, наивный человек, любимец иллюзий.

– Ну и ладно, – сказал я покладисто, наблюдая за грязным панелевозом, идущим по разделительной полосе. – Не болей больше. – И первый предложил: – Пока? – Я предложил это, надеясь, что ты вдруг спохватишься (ведь это же я!) и вспомнишь все то, что было меж нами (Анечка, неужели ты все забыла?).

Но ты легко согласилась:

– Пока.

Лучше бы ты не звонила.

Я стоял спиной к ветру, руки в карманах, шапка надвинута на глаза, шевелил в ботинках мокрыми пальцами ног, и если есть на свете счастье, то это наверняка та ночь в Подольске, горячая ванна и ты по шейку в воде, но для женщины прошлого нет – чьи же это слова?

Автобуса я так и не дождался, только промок. Ладно, пойду пешком. Один хрен, хуже уже не будет. Пока я шел по улице Лесной, снег лепил спереди слева, а когда свернул на Архитектурную, жить стало легче, только надо было поднять воротник «пилота» и застегнуть верхнюю пуговицу. Снег подгонял меня сзади до самого вокзала, а там, миновав забегаловку, где давеча познакомился с поэтом-импровизатором и его свитой, раскрутившими меня на четыре бутылки местного шмурдяка, я нырнул в пельменную. Тут квасили гибэдэдэшники, человек пять, и среди них выделялся толстый невысокий господин в дорогом ратиновом пальто и такой же кепке: седая эспаньолка, очки, шелковый шарф. Видимо, он что-то нарушил и теперь вот спонсировал мероприятие. В ногах у них стояли две пустые бутылки из-под «Немироффа», на столе я заметил третью, а четвертую только что начал разливать самый низенький и самый энергичный дорожный мент. Спонсор украдкой глядел на часы и вынужденно улыбался. Сейчас они раскрутят его по полной программе, слегка поглумятся и отдадут права.

– Один порезанный лимон и во-он из той бутылки. – Так выглядел мой заказ.

– Сколько? – мрачновато спросила официантка.

– Стакан.

Жевал лимон я за угловым столиком, предварительно замахнув сто пятьдесят коньяку, жевал, не чувствуя вкуса, и изо всех сил отгонял тебя от своего сердца. Все кончилось, все прошло, а твое письмо – это просто так. Да, хорошо бы купить собаку, она верная, она не разлюбит, она не предаст, она сдохнет на твоей могиле, но не предаст.

В ближайшей библиотеке я показал студенческий билет и сказал, что собираю материал для романа о Елисее Бурко. Меня несло как по нотам. Говорят, что в городе есть музей-квартира Бурко, это правда? Любезнейшая Елена Викторовна из читального зала битый час отвечала на мои вопросы, и чем дальше, тем больше я склонялся к тому, что Елисей Павлович был действительно «одним из самых незаурядных людей своего времени» (цитата из Елены Викторовны). Один только его уход в монастырь чего стоит, Андрей. Судите сами. Будучи одним из самых известных и богатых людей своего времени, в зените своего финансового и творческого гения, он вдруг сворачивает все дела и уезжает в Зосимову пустынь, под Александров, где подвизается сперва послушником, а потом и монахом. За полгода до смерти принимает схиму, а за неделю до смерти ему в тонком сне являются Великая княгиня Елисавета Феодоровна и инокиня Варвара. Такого мало кто сподобился, Андрей, поверьте мне на слово… Что касается музея, то в его экспозиции достаточно полно представлена жизнь и творчество Елисея Павловича, а что касается книги о нем, то она уже есть: Александр Косичкин «Не поле перейти», Издательство «Зодчие», 2004 год.

Я вернулся к отелю «Лукоморье» достаточно подкованным в краеведческо-историческом плане, но в отель по вполне понятным причинам не пошел, а направил свои промокшие стопы на музейную половину.

Музей был гостеприимно открыт для всех желающих ежедневно, кроме среды, с 10.00 до 18.30. Часы показывали 10.44, когда музейный работник Зоя Архиповна (что за дивное отчество!) велела надеть бахилы и повела за собой по двум этажам этого деревянного, слегка реконструированного здания. Здесь жил и работал Бурко со товарищи. Здесь Елисея посещала его муза. Я ходил за Зоей Архиповной из комнаты в комнату, слушая ее, стараясь запомнить главное и все больше проникаясь гением Елисея Павловича, оторвавшимся от своего времени куда как далеко. Елисею, явно не жилось как всем. Он напридумывал и, главное, создал много всякой изумительной всячины, начиная с тросточки-лоцмана и кончая заводным мостом, действующая модель которого была представлена в экспозиции под номером 27. Видел я пружинные ботинки-скороходы, принимающие форму ноги, и безигольную швейную машинку, летающий винт переменного шага «бур-бур» и трехзарядный пистолет с телепатическим наведением, слушал «Елисеевский вальс», записанный на огромную пластинку, которую можно было поставить на странную радиолу, формой и размерами напоминающую письменный стол. Головкой этой странной вертушке служил узкий луч голубоватого света. Я листал написанные Бурко книги «Аэродинамические проблемы крыла», «Инфракрасная радуга», «Сто утопических идей, связанных с космосом». А во всю длину самой большой комнаты стояла на невысокой эстакаде маленькая подводная лодка, но не простая, совсем не простая, а мини-субмарина, предназначенная для скрытного движения под землей. Ее пористый нос, снабженный четырьмя жерновами, напоминал рабочую часть гигантского фена, и остается только диву даваться, что ее еще не сперли. Если субмарина действительно в рабочем состоянии, как написано в краткой аннотации, то она могла бы изрядно облегчить прохождение подземного маршрута «пустырь – сбербанк» или «овраг – магазин ювелирных изделий». Да мало ли.

Но больше всего меня поразила самая, пожалуй, элементарная вещь в экспозиции: колесо. Колесо как колесо: кованый железный обод со спицами, закрепленный на коротком валу. Весь цимис заключался в том, что колесо крутилось, причем без всякого внешнего воздействия. Чуть поскрипывая, оно крутилось неспешно и завораживающе, слегка восьмеря. Под ним была табличка с информацией о том, что колесо Бурко было запущено 12 августа 1901 года и с того дня не останавливалось. Вечный двигатель собственной персоной во всей своей железной, неказистой красе. Я простоял возле него минут двадцать, и было совершенно непонятно, почему крутится больше ста лет сама по себе эта кованая железная лента, собранная в кольцо. Колесо крепилось на прозрачной консоли, в которой невозможно было скрыть источник энергии, и хочешь не хочешь, а налицо было самое настоящее чудо.

Да, в натуре, лучше один раз увидеть. Бурко гений – это же ясно. От него можно ждать чего угодно, поэтому существование «Валдая» молниеносно переместилось из жанра фантастики в область реала. Существование, а значит, и возвращение. Летающий клад. Вернее, сейф. Ну, дела! До полуночи оставалось еще много времени.

В книге отзывов я исписал полторы страницы своими впечатлениями от увиденного. Судя по записям, посетителей тут было совсем мало, и машинально читая чужие отзывы, отлистывая страницы назад, я вдруг наткнулся на знакомый почерк. Ты, Анечка, побывала здесь 12 августа прошлого года. «Больше всего, – писала ты своей характерной скорописью, – мне понравились мобильный видеофон и очки для быстрого чтения. Ужасно странно, что оба эти изобретения до сих пор не нашли своего применения. Нам их так не хватает в повседневной жизни. Спасибо работникам музея за то, что они смогли сохранить изобретения Е.П. Бурко и сам этот дом, где жил и работал великий сын русской земли, которая никогда не оскудеет на самородков. Хочется, чтобы власти города Лебяжьего уделяли как можно больше внимания дому-музею Е.П. Бурко. Почему ему до сих пор нет памятника в нашем городе? Почему нет улицы имени Бурко? Студентка Московского института геодезии и картографии А.Е. Теплова».

В общей сложности я пробыл в музее часа два. Погоду окончательно развезло: мокрый снег валил не переставая. Нужно было расстрелять оставшееся время под мало-мальской крышей. Я поехал на площадь им. Ленина в кинотеатр «Искра», где шел фильм про кругосветное путешествие искателей приключений, и отсидел три сеанса подряд. Картина оставляла желать много лучшего, зато можно было выспаться. В зале тайком курили, ну и я закурил, выпуская дым под ноги, а в перерыве набрал в буфете пива и бутербродов, так что два последних сеанса провел, можно сказать, со всеми удобствами.

Без пяти девять вечера я стоял под колпаком телефона-автомата и набирал ноль два. На улице было темно, машины шли с ближним светом. Мне ответил дежурный по городу. Голосом испуганного обывателя я сообщил, что на стоянке у отеля «Лукоморье» шестеро вооруженных подозрительных бандитов продают взрывчатку из черного автомобиля «Хаммер». «У них собака, какие-то приборы, провода, автоматы с оптическим прицелом и все такое», – вдохновенно лепил я, представившись Поповым Валерием Георгиевичем, барменом кинотеатра «Искра», куда вернулся сразу же после звонка. Пока менты будут создавать проблемы «Анкерману», я, пожалуй, вздремну. Кто знает, когда еще придется поспать.

В 23.15 я занял наблюдательный пункт на крыше отеля. «Хаммера» на стоянке не было. Надеюсь, менты нашли в нем что-нибудь подходящее и арестовали его, а заодно и анкерманцев. Если так, то мне никто не будет мешать, а вот ежели нет… Не больно-то мне хотелось снова встречаться с этой командой.

Глава 21

Звук.

Странный звук.

Странный мелодичный, нарастающий звук.

Он медленно приближался, становясь все выше, но сколько ни вертел я головой, не видел в небе ничего постороннего. Ну да немудрено: ночь, низкая облачность да еще снегопад.

Но вдруг…

Источник звука, обозначенный несколькими проблесковыми огнями, неожиданно вывалился из туч, как вываливается самолет, идущий на посадку. Выглядел он темным, вернее, черным пятном овальной формы с прерывистым серебристым сиянием по краям. Собственно, по этому сиянию да по миганию огней и различалась его вертикальная скорость. Он быстро приближался к земле, причем предельно точно выходил в место предполагаемой посадки, так что уже приходилось задирать голову. Разинув рот, я глядел в небо. Те восемь бутылок пива, которые я уговорил в кино, изрядно повлияли на мою эмоциональную сферу. Поэтому не испытывал я ни особого восторга, ни других каких чувств, просто отслеживал приближение объекта и довольно равнодушно удивлялся, что все происходит в полном соответствии с письмом.

Было 00.11, когда, тихо жужжа на высокой ноте двигателем (что у него за двигатель?), летающий объект «Валдай» завис метрах в двадцати над музеем. Теперь стало видно, что никакие не проблесковые огни светятся в его нижней части – просто там вращаются лопасти, а сквозь их мелькание пробивается пламя. Жужжание, напоминавшее многократно усиленный звук работающей электробритвы, становилось все громче. Аппарат опускался. Момент был поистине исторический, и я в вялом восторге наблюдал за плавным снижением объекта. Было такое чувство, будто я продолжаю сидеть в кинотеатре и смотреть фильм, только теперь не приключения с Джекки Чаном, а настоящий фантастический блокбастер какого-нибудь Спилберга. Приземляется НЛО, и вот-вот из него выбегут на снег маленькие зеленые человечки.

И вдруг двигатель смолк, тихо взревев напоследок. Раздался хлопок – и из верхней части аппарата вылетел далеко в небо белый извилистый жгут. Раздался еще хлопок – и жгут взорвался, мгновенно став парашютом. Плавно покачиваясь на длинных стропах, «Валдай» замедлил свое падение и, разворачиваясь вокруг своей оси, очень плавно проплыл мимо меня вниз. Удар – и вот он стоит в снегу между углом музея и кирпичной стеной, громко шипя, остывая.

Потом стало тихо. Стало так тихо, что было слышно шуршание строп парашюта, который опускался медленно-медленно; вот он коснулся ветки березы, росшей на половине отеля, – и вдруг тихо взорвался, рассыпавшись на белые хлопья.

И парашюта не стало. А «Валдай», словно вертикально установленный небольшой цеппелин правильной формы, чернел слегка заштрихованный подобием снегопада, посреди белых сугробов, и даже сюда, на крышу музея, доходил жар от него. Сияние вокруг его обводов медленно таяло. И только теперь я понял, что это сияла обшивка, раскалившаяся при прохождении сквозь атмосферу.

Я стал спускаться по пожарной лестнице вниз.

Спустился. Сунул руки в карманы, сделал не больше десятка шагов по мокрому снегу, и вдруг раздался двойной щелчок. Как открывается багажник хорошего автомобиля, так же плавно поднялась темная полая полусфера в нижней части аппарата, открыв моему взору сумрачное нутро «Валдая», словно приглашая меня войти. Отступать было поздно, да и как-то противно было отступать – и я вошел.

На меня пахнуло раскаленным нездешним духом. Тьма обступила меня. Затаив дыхание, я стоял внутри объекта, прилетевшего из космоса, и расставался с последними сомнениями по поводу Бурко. Да, скепсиса во мне поубавилось. Верь не верь, а «Валдай» на моих глазах совершил запланированную посадку.

А как насчет золота?

И тут раздался голос.

Глуховатый, слегка искаженный голос, принадлежавший человеку очень немолодому. Говорил он с явной натугой, будто бы через силу, и слова как-то странно наплывали одно на другое, сливаясь.

– Чеготыхочешь? – услышал я.

Голос раздавался сверху, из темного горячего далека, хотя сфера, куда я вошел, не превышала метров пяти в диаметре. Но кромешная нагретая тьма кругом таинственным образом расширяла это невидимое пространство до бесконечности. Я не понял вопроса и промолчал. Да и мне ли он был адресован?

Привыкая к этой тревожной отдыхающей темноте, кружившей сто лет по какой-то своей орбите (не брежу ли я?), я чувствовал ее дружелюбие. Мне было хорошо здесь стоять.

Где-то наверху раздался металлический шелест, и тот же голос снова спросил:

– Чего. Ты. Хочешь?

На этот раз вопрос был задан более чем внятно. Спрашивали именно меня – в этом не было сомнений, я почувствовал это.

Я облизал пересохшие губы. Закурить бы, да боязно.

– Не понял, – сказал я в темноту и оглянулся. Непогожая зимняя ночь; угол музея; сугроб. Все реально.

Снова шипение и снова:

– Чего ты хочешь?

Внезапно мне стало невыносимо радостно от своего ответа. Он пришел со стороны сердца, как солнечный луч. Я знал его всегда, но ведь допрежь никто меня об этом не спрашивал, вот я и молчал, скрывая его. Знать-то знал, но помалкивал, даже по пьянке помалкивал. А главное – я понял, чего он от меня хочет – голос Елисея Бурко. Он спрашивал самую суть, самое главное мое хотение. Если уж принимать условия игры, то принимать. Я принял их. Да и куда было деваться.

– Я хочу, – голос мой слегка дрогнул, – чтобы она была счастлива.

Вот чего я хотел в глубине души. Нет, понятное дело, желаний у меня было много, у кого их нет, я хотел и родителей, и денег, и удачи, и славы, и чтобы меня восстановили в институте, и все такое, но самым главным, самым исподним моим желанием, мечтой моей закадычной было именно это – чтобы ты была счастлива, и я был уверен, что меня спрашивали как раз об этом.

И голос снова раздался, на этот раз он был еще более внятен:

– За твой счет…

Опять зашипело; пошипело и перестало. Стало тихо-тихо, только на улице был слышен легкий шорох мокрого снега, да где-то далеко раздавался перестук трамвайных колес. Как это понимать – за твой счет? Счастлива за мой счет? Я был все-таки слегка бухой от пива и впечатлений, в таком состоянии я швыряюсь деньгами, если они есть, и раздаю обещания, которые потом приходится выполнять, так что расклад, при котором плачу я, был мне вполне угоден. Если, конечно, я правильно все понял. Ну а какие тут могут быть варианты?

И вдруг мелко задрожал металл подо мной и вокруг, дробно и натужно все задрожало, сначала еле заметно, потом все сильнее, и я выскочил на снег. Черный сферический аппарат ожил; тихо загудел двигатель. Не хватало только взлететь на воздух вместе с ним. Я отбежал к самому музею и выглянул из-за угла. А там, над карнизом, все так же наяривал фонарь, освещая крыльцо и ровный лампас дорожки, там все было по-прежнему здраво и буднично, словно и не опускался на задний двор никакой «Валдай», загадочный космический странник, фантом, иллюзия, химера, однако реальная иллюзия, реальная химера, реальный фантом.

И только я так подумал, как раздался звук, похожий на тихий выстрел. Я оглянулся и оторопел. Люк, откуда я только что вышел, быстро закрывался, а сам аппарат уже висел в полуметре над землей, и из-под него почти бесшумно свистал поток нагретого воздуха, полосато-яркий от мельтешения лопастей. Там, внизу, снова работала какая-то энергоустановка, создающая чудовищную тягу, в чреве аппарата бушевало пламя, от которого прямо на глазах оседали сугробы, а сам «Валдай», набрав нужную мощность, вдруг как с цепи сорвался – и пошел, пошел вверх, все выше и выше, постепенно скрываясь из глаз.

И исчез.

Все так же шел снег. Под ногами было сыро, а на месте, где он стоял, чернела земля, со всех сторон обнесенная подтаявшими сугробами. Лаяли собаки там и сям, и я никак не мог собраться с мыслями и определить себя во времени и пространстве. Моему разуму нужен был хронотоп – мое время и место, мои точные координаты, мое прошлое и мое настоящее, мне нужны были знакомые ориентиры, чтобы совместить их с «Валдаем» и поверить в то, что он действительно был.

Я крепко зажмурился, так крепко, что аж заломило глаза, и вдруг увидел, как мчусь на водных лыжах по тундре наперегонки с пассажирским поездом, а по бокам вагонов движется бегущая строка: «Яхочучтобыонабыласчастливаяхочучтобыонабыла…» – и вдруг откуда ни возьмись выруливает на горных лыжах мне наперерез сама Нефертити в кашемировом пиджаке и, активно работая палками, пускается в такой слалом, что становится за нее страшно, и я в ужасе просыпаюсь.

На дисплее мобильника светилось 6.59; за окном было темно. Я отключил функцию будильника, вылез из-под одеяла и подошел к окну, совершенно сбитый с толку. Приснилось мне все это, что ли?

Стоянка, скупо освещенная двумя маленькими прожекторами, была как на ладони. «Хаммера», однако, не наблюдалось. Да и стоял ли он тут когда-нибудь вообще? Теперь я в этом не был уверен. Не знаю. Я осторожно спустился вниз. Портье сидел за своей конторкой и смотрел телевизор. Там шел мультфильм про Тома и Джерри, и портье сдержанно улыбался.

– Доброе утро! – приветствовал он меня. – С утра пораньше?

Я ответил что-то невразумительное и вышел на крыльцо.

Погодка была хуже не придумаешь: шел мокрый снег с ветром, и приходилось прятать сигарету в кулак. Там, где давеча стоял «Хаммер», теперь ютились две «десятки» – белая и кремовая. Я спустился с крыльца и, подняв воротник, пошел за угол, к воротам в кирпичной стене.

Сквозь ворота был хорошо виден задний двор музея и то место, где опускался «Валдай». Место-то местом, но весь двор был ровно завален снегом, и никаких тебе следов приземления. Да я знал, что их не увижу.

А вот лестница на крышу была. Она реально начиналась в полутора метрах от стены, и у нее не хватало половины ступенек.

Я вернулся в отель.

– Вчера тут стоял «хаммер»… – Я кивнул через плечо и сделал выжидательную паузу. Портье оторвался от телевизора.

– Простите?

– Вчера, говорю, тут стоял «Хаммер»…

Он смотрел на меня с легким недоумением:

– «ХАММЕР»? Вчера?

Мы приветливо глядели друг на друга. Судя по его реакции, никакого «Хаммера» он не видел. Или делал, бестия, вид?

– По-моему, вы ошиблись. – В его глазах мелькнула легкая такая усмешка. – У нас вчера не было «Хаммера». Может быть, джип? Какие-то проблемы?

Я чувствовал, как губы мои сами собой расплываются в глупой улыбке. Ладно, допустим, «Хаммер» мне тоже приснился.

– Скажите, а парень с кавказской овчаркой в каком номере? – стал я заходить с другого боку. Портье глядел на меня все так же приветливо, но уже и слегка настороженно, как на больного.

– С овчаркой? – Он пожал плечами. – В нашем отеле нет и никогда не было ни единой собаки. По крайней мере на моем веку. Мы с животными не пускаем.

– Да?.. Правильно делаете… – Пора было сворачивать этот беспонтовый разговор. – Видно, после «Гжелки» с пивом такой бардак в голове, – объяснился я и на этой ноте свалил к себе в номер. Значит, и никакого «Анкермана» не было, а стало быть, у меня есть еще одни оплаченные сутки. Ну а на кой они мне нужны?

Что вообще происходит?

Я полистал мобильник. Железяку не обманешь – на это я и рассчитывал. Ну да, так и есть: ты звонила мне вчера, в 07.48 – значит, это было на самом деле. Ночью мне звонил Рашид. И я сделал два звонка по одному номеру. Все совпадало. Уже хорошо. Ну а дальше?

До двенадцати я слонялся по номеру, а потом не выдержал, покидал вещи в сумку и запер номер. На всякий случай сказал портье, что скоро вернусь, но у меня и в мыслях не было возвращаться. Автобус приехал почти сразу, полупустой, я сел в уголок и всю дорогу до центра заново переживал прилет и отлет «Валдая», прилет и отлет, прилет и отлет.

Доктор Жан позвонил часа в три пополудни, когда я курил под козырьком вокзала, расстреливая последние полчаса до поезда на Москву, весь еще во власти Этого Самого То ли Сна – То ли не Сна.

– Это Жан, – представился он, чем-то озабоченный сверх всякой меры. Его голос пуще прежнего показался мне знакомым. Что-то такое горестное, очень неприятное было с ним связано. Что? – Как дела? – спросил он.

Я отправил бычок в бреющий полет. Лети к родимой стороне, милок…

– Нормально, Жан. Вы как?

– Спасибо, тоже не жалуюсь. Прочитал криптолог вторую часть письмеца. Вы в Москве?

Вне всяких сомнений, все это существовало в реале: вокзал с большими желтыми буквами «ЛЕБЯЖИЙ», снег под ногами, колотун, билет на поезд и стылые блестящие рельсы – все это, безусловно, существовало, но существовало с какой-то поправкой, искажавшей реальность всего перечисленного. Я не верил себе. Много ли надо творческому человеку.

– Ночью приеду, – буркнул я. – Приеду – позвоню: встретимся, поговорим.

– О’кей. До встречи. – Он хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. В трубке пошли гудки. Самым паршивым было то, что и Жан существовал с той же самой поправкой. Но почему мне так знаком его голос?

И вот опять – поезд, верхняя боковая полка, сифонит в бочину, но по сравнению с тем не отапливаемым вагоном это просто Сахара. Вагон попался самый последний, его мотало туда-сюда, того и гляди, слетит с насыпи под откос. Денег у меня хватило только до Рязани, ладно, ничего, там на электричках доеду. Давай, давай, машинист, жми на свои педали, гони скорей, гони подальше от этого Лебяжьего, где впервые в жизни моя крыша дала реальный сбой, такие глюки меня не посещали даже с самого большого бодуна, и ведь кому расскажи… Я читал о чем-то похожем у разных там фантастов, но одно дело – читать и совсем другое – когда это происходит с тобой. Да, не хотел бы я пережить все это вновь.

Пассажиры попили чай и съели своих жареных кур, переиграли друг друга в дурака, козла и очко и разобрали постели. Вот и пробный храп раздался, осекся, но вскоре осмелел и пошел гулять по всем октавам. А я ворочался на своей полке, крепился, тоже пробовал заснуть, но все же слезал вниз и бродил по вагону, брякая головками развязанных шнурков. Выходил в тамбур и там, прислонившись щекой к раскаленному морозом стеклу, думал о своей жизни. Я живу ее как-то не так. Но жить по-другому я не умею.

Глава 22

Сколько же мы не виделись? Еще и месяца не прошло, а кажется – вечность. Я знал, что ты живешь по-прежнему в Бирюлево, с маздистом Иваном, что он холит тебя и лелеет, не то что я, ты уже познакомила его со своими родителями, и он им ужасно понравился. А иначе и быть не могло. Что вы подали заявление в загс, и вот-вот свадьба. Все это рассказала мне Ева. Она переезжала к себе в общежитие и по старой памяти попросила меня помочь. Я и помог.

Ладно, надо как-то жить дальше. Надо жить дальше, и все забудется и пройдет. Теперь уж ничто не держало меня в этом городе-герое Москве, легко стало и свободно. Легко? Да, появилась эдакая нагловатая легкость, кураж, поскольку терять мне теперь было нечего, и пофигизм, наверное, легко читался у меня на лице. Во всяком случае, трудоустройство в обратную сторону прошло без сучка, без задоринки. В Митино бухгалтерша мигом посчитала и выплатила мне все, что причиталось, и в ДЭЗе тоже проблем не возникло. Начальник пожал плечами и молча подписал заявление.

– Между прочим, жилье вы мне так и не дали, – напомнил я.

– А я и не обещал, – сухо ответил он. – До свидания. Не в буквальном, разумеется, смысле.

Своему технику Вере Леонидовне я купил томик стихов Бунина и сделал надпись на форзаце:

«Прощай, хозяйка губ своих и плеч,

Забудешь или память сохранит:

В осенний час соседний мир поджечь

Я улетел в потоке леонид».

— Удачи, Андрюшенька, – сказала она, все-то на свете понимая. – Не забывайте, что когда-то вы были санитаром планеты. Спасибо за книгу и счастливого пути. Все образуется.

А в субботу, сходив напоследок в баню и оставив там узелок с грязным бельем, я поехал к тебе в Бирюлево без звонка, наудачу, – в последний раз, в последний раз, Анечка, – билет на самолет уже лежал в паспорте. Дорога была мокрой, водила строго соблюдал скоростной режим.

– Вчера ночью иду датый по Ярославке – хоба, тормозят, отдал пятихатку, а куда деваться? – словоохотливо принялся рассказывать он. – Еще один залет – и я на год-полтора не водила, правильно? А на кой пес мне такая громкая музыка?.. Нет, если спешишь, кидай лавэ – поедем быстро.

Я засмеялся и кинул предпоследние двести рублей, и мы газанули, помчались, полетели, на поворотах меня прижимало то к его кожаному плечу, то к дверце, и я подумал: вот если перевернемся! Вот грохоту будет и впечатлений! Вот станет больно! И, быть может, хоть тогда с помощью боли я смогу отлепить тебя от своего глупого сердца – ты ведь так и не сумела все погубить во мне, несмотря ни на что.

Белый банный халат, слегка перехваченный в талии, розовые носочки в белых спиралях и белые же тапки с синей опушкой – ты открыла мне дверь женщиной в белом, похожая в этих одеждах на Наташу Ростову. Или на Манон Леско. (Помню, бела была. Милая, как дела? – пришло в голову стихотворение Рашида.)

– Здравствуй, вобла, – сказал я, держа руки за спиной. – Узнаешь старого знакомого с богатым воображением?

– А почему «вобла»?

– С днем рождения, рыба, – сказал я и подарил тебе цветы. – Между прочим, ты похожа сейчас на Манон Леско. Манон Леско из Лебяжьего. Ты одна?

– Спасибо на добром слове, – ответила ты.

– Но куда подевались твои волосы? Зачем снова постриглась?

– Тебя не спросила. – Ты симпатично понюхала розы. – Выпил?

– Да, Аня, выпил и выпил немало! И еще столько же выпью. Но я пьян не от вина, Аня, а от печали. Тебе этого не понять.

– Куда уж мне! – Ты избегала моего взгляда, а я твоего. Смех, да и только! – Ну, заходи. И не паясничай, пожалуйста.

В прихожей я разулся, чинно поставил ботиночки на коврик (в гостях – не дома), посмотрелся в зеркало и показал отражению две фиги: перед экзаменами это помогало не хуже пятака. И вошел в комнату.

(Зачем я сюда вернулся, зачем?)

Итак, я вошел туда, где на огромной двуспальной кроватке (вот и кроватка появилась что надо) сидела ты, чинно соединив щиколотки и расправив на коленях подол халата. А напротив тебя, в новеньком кресле из того же гарнитура (ну и темпы!), отдыхал от жизни, между прочим, кто-то еще. Рослый, крепкий человек, постарше меня примерно на институт, с волевым подбородком, да и вообще очень мужественным лицом. Прямо-таки, Анечка, герой вестерна, кольта вот только не хватает на поясе и высоких сапог со шпорами: дзинь-дзинь. Костюм в полоску, рубашка цвета морской волны, ах-ах; одна нога на другой, а на мохнатом запястье не что иное, как «Лонжин», не исключено, что настоящий. Если объективно, то очень приятный парень, с хорошим сильным лицом и умными глазами, но о какой объективности можно тут говорить! В общем, я внимательно рассмотрел этого человека, ну и он, понятно, меня.

– Привет! – сказал я, нервно зевая. – Аф-аф! У вас нет похмелиться, ребята?

– Похмелиться?.. Вы алкоголик? – спросил он, глядя на меня с легким сочувствием. Мне понравился его тон: мягкий, неназойливый, точно у доктора. Только вот откуда мне знаком его голос? Или у меня уже навязчивая идея по поводу голосов?

– Алкоголик и наркоман, – сказал я. – Ну да Аня, наверное, рассказывала. Ты рассказывала обо мне, Анечка? – спросил я у тебя. – Понимаете, товарищ, когда я отбывал наказание в местах не столь отдаленных, старшие кенты пристрастили меня к водке, плану и героину. И я, естественно, покатился по наклонной плоскости. Пить, курить и колоться – в этом теперь и состоит смысл моей жизни. Хотите, товарищ, я и вас пристращу? Нам нужны новые люди.

– П-перестань, пожалуйста! – Ты вздохнула. – Я же просила!.. Знакомься, это Иван, мой друг… мастер спорта… учился за рубежом…

Я засмеялся в целях самозащиты. Это было что-то нервное, не зависящее от меня. При чем здесь «за рубежом», «мастер спорта»?

– Очень приятно познакомиться о вами, Иван… простите, не знаю вашего отчества. Вы даже представить себе не можете, насколько приятно. Подумайте над моим предложением, хорошо?

Сказал так, тоже сел на кровать и обнял тебя за плечи – хотел посмотреть на его реакцию. Все было ясно, но уйти просто так я уже не мог.

– Андрей! – Ты глядела на меня с жалостью, ой-ля-ля! И ему: – Иван, извини, он сегодня дурачится, как я понимаю… Это вот тот самый Андрей, – и уценила меня: – Мой товарищ. – (Ну а кто я, собственно, есть?) А потом выскользнула из моих объятий и встала у окна. Мне было ох как нехорошо, и я не мог найти верный тон, чтобы хоть свалить-то по-человечески, и в который уж раз подумал, что не надо было сюда приходить.

– Как дела в бассейне, Иван? Воду по-прежнему хлорируют?

Улыбаясь и покачивая ногой, маздист глядел на меня с легким таким сочувствием, с сожалением даже. Это-то меня и бесило.

– Мало что изменилось в бассейне, – мягко ответил он. – Нюрочка, помнишь, я рассказывал тебе про Горидзе? – (Нюрочка!) Он смотрел на меня, а разговаривал с тобой. – Вчера, представляешь, на тренировке сделал самого Сабиева.

– Правда? – искренне удивилась ты. – Вот здорово!

– У меня есть один знакомый, – вкрадчиво начал рассказывать я, раскачиваясь на кровати, – которого зовут Никита. Он из Самары, это на Волге. Он может находиться под водой восемь с половиной минут.

Вы молча переглянулись. Маздист мягко спросил:

– Сколько?

– Восемь с половиной. Это когда пьяный.

– Напрашивается резонный вопрос: а когда трезвый?

– Когда трезвый – тогда четыре с половиной. Почти вдвое меньше.

– Да, разница ощутимая, – согласился маздист без тени юмора.

– А знаете почему?

– Очевидно, особенности организма? – предполжил маздист.

– Правильно! – Я поаплодировал. – Никита – двоякодышащий. Во-первых, у него есть легкие, – стал я загибать пальцы. – А во-вторых, жабры. Маленькие такие жабры. – Я показал какие. – И он ими дышит.

Маздист задумчиво глядел на меня и молчал, то ли давая мне выговориться, то ли ставя диагноз.

– Перестань паясничать! – возмутилась ты и встала меж нами: кулачки в бедра, ноги на ширине плеч. – Что ты как дикарь какой, Гос-споди! Выпил – так веди себя прилично! – и взглядом пригвоздила меня к кровати. Потом голос твой стал другим, домашним. – Кто сходит за «Шабли» на кухню? Все же у меня день рождения.

– «Шабли»! – взревел я. – Где «Шабли»? Жить не могу без «Шабли»! Наверно, в холодильнике, правильно, Иван? Вы уже купили двухкамерный «Розенлев»?.. Сейчас, сейчас поглядим.

Я пошел на кухню, достал из холодильника обе бутылки, холодные-холодные, и разбил их над унитазом, а воду не спустил.

– Ах! – сказал я, возвратившись. – Вот же несчастье! Извините, друзья! – и сел на кровать.

– Что ты творишь! – почти рявкнула ты, Анечка, на правах хозяйки дома и камня преткновения двух мужиков, один из которых уже весь дрожал, потому что в кровь пошла ударная доза адреналина, а другой, напротив, олицетворял само ковбойское спокойствие. Вот что значат регулярные тренировки в бассейне.

Ты отошла к окну, укусила нижнюю губку и, обхватив себя за плечи, сказала, чтобы я уходил.

Наконец-то.

И стоило ради этого приходить?

В прихожей я написал на зеркале губной помадой телефон хозяйки квартиры.

– Платите аккуратно, ребята, и не устраивайте пожара, – напомнил я, застегивая свой старый верный «пилот». – Желаю здоровья и счастья в личной жизни!

И ушел, презирая себя. Ведь можно было улететь в Приволжск еще третьего дня. Вечно опаздываешь!

Солнце клонилось к закату, как моя непутевая, никчемная жизнь, губы мои насвистывали песенку «Девочка-пай», и что-то дрожало на ресницах такое и капало, блин, на луговые цветы, которые мерещились мне кругом вместо этого грязного московского снега. Скука, звериная скука тихо лапала мое сердце и ничего-ничего-ничего-ничего не хотелось, потому что всему наступил какой-то предел. Я подумал о скале Тайгет, откуда спартанцы сбрасывали хилых детей, и вновь не удержался от своего нервного смеха. Лечу со скалы, Анечка, и никак не могу приземлиться.

Я трижды менял транспорт и попал, наконец, в аэропорт, и пил пиво разных сортов, и четырнадцать раз бросил маздиста через бедро, и долго дремал, накрыв лицо «Литературной газетой» и ногами охраняя чемодан. И никак не наступал вечер, и все-таки наступил, а когда стемнело, нас погрузили в автобус и повезли к самолету.

Мы ехали и с облегчением, а кто и печалью во взоре, глядели на яркие окна аэровокзала, медленно плывущие вдаль, на сетчатые фары тягача, который разворачивал длинный нарядный ТУ с опущенными элеронами, но скоро все исчезло. Осталось только гладкое днище летного поля в низких разноцветных огнях и непрерывный гул взлетающих и заходящих на посадку машин.

Мы гуськом поднялись по трапу в жилое нутро лайнера и заняли свои места.

Глава 23

Возвращаться – плохая примета, но я возвратился. В самом начале марта, на рассвете. Лобовое стекло было сплошь в мокром снегу, который я таранил всю ночь и весь – накануне – вечер. А сам мотоцикл ревел на подъеме, как иерихонская труба, потому что правый глушитель забился, и пришлось его снять.

Сильно небритый молодой человек с опущенным забралом гермошлема, в черном толстенном комбезе, а под ним… Глупое сердце, не бейся. Все мы обмануты счастьем… Бейся, сердце, бейся! Скоро приедем и простим, где нас горько обидели по чужой и по нашей вине.

А что будет потом?

Да очень просто. Сниму какую-нибудь халабуду, устроюсь на работу и начну новую нормальную жизнь. Хватит выпадать в осадок.

Меж идущих в паре рефрижераторов я въехал по Варшавскому шоссе в Москву. Дворами и переулками попал на Касимовскую, свернул с асфальта, чтобы отдохнуть от грузовиков и однообразия, и долго чесал вдоль железной дороги. За мной тянулся спаренный сизый шлейф отработанных газов.

Никогда не возвращайтесь на старые места, где вам было хорошо, – я знал эту прописную истину, и все девятьсот километров дороги она висела над головой, как дамоклов меч. Однако оказалось, что я был слишком лестного о себе мнения: не смог повернуть назад, опять смалодушничал, на этот раз трижды. Дома, когда решил-таки возвращаться в Москву, но еще не сел за руль. Перед Рязанью, ночью, когда конкретно, почти вслух возникла мысль: а, собственно, чего мне ловить в этой столице? – и самым правильным было бы действительно повернуть назад. И третий раз, когда представил обратный путь, тягомотину, возвращение ни с чем, – и снова не повернул.

Так ведь и сейчас еще не поздно, поскольку, и правда, зачем и кому нужен мой приезд? Ясно, что никому. Дело в другом. Я позарез и как можно скорее должен прийти в себя, переболеть и стать другим. Сколько же можно оставаться самим собой, если никому это не нужно? Надо жить, надо жить дальше, а после Москвы жить в Приволжске невмоготу. Там или в тюрьму сядешь, или на иглу, или сопьешься, что скорее всего. Больше делать там нечего.

В Бирюлево я приехал еще затемно. Снег перестал. Чтобы не выглядеть слишком наглым, до восьми утра дремал в беседке у кинотеатра «Керчь». Боясь уснуть, я таращился в бледное небо, запустив зрачки по круговой орбите, чтобы им труднее было закрываться. Но глаза все равно слипались, и плясала перед ними гладь шоссе, просеиваемая дальним светом.

Подошел тучный усталый мент со свертком под мышкой, из которого свисал рыбий хвост. Закурил и не без интереса стал разглядывать мой ярко-желтый, почти космический гермошлем, маципуру, раскрашенную в два цвета, оборудованную встроенными багажниками, боковыми противотуманными фарами, стеклом, спинкой и прочими дальнобойными удобствами, придающими ей весьма солидный вид. Это была довольно дорогая «Ямаха» пятилетнего возраста, мне подарили ее друганы, известные угонщики братья Вегины, Сано и Вано. И я пригнал ее в Москву, чтобы продать по-быстрому и на эти денежки снять жилье.

Лениво, сквозь зевок, мент предупредил:

– А ну убрал мотоцикл с тротуара! И сам какого разлегся? А ну встал!

– Через двадцать минут, товарищ лейтенант, – тоже зевая, сказал я. – Пока податься некуда.

– Дак я тебя заберу. У нас с утра места много.

– Только не сегодня, товарищ гвардии старший лейтенант милиции. У вас закурить не найдется?

– Я тебя предупредил, – сказал он. – На обратном пути проверю. – И пошел по аллее, чеканя подкованный шаг.

Служба!

Через полчаса я немного побегал трусцой, попил из термоса сока и сел за руль.

На свете счастья нет, думал я чужими словами, кружа по кольцу, а есть иллюзии, есть покой и есть Божья воля. Это есть, это да! Все остальное – химеры. Сейчас главное – не нарваться в самый последний момент на какой-нибудь невменяемый самосвал. Спокойно! Подождем, пока сменят желтый свет на зеленый, и тронемся только вместе с ним, не станем больше никого обгонять и непременно пропустим помеху справа, 40 км/час и не больше.

Я оставил мотоцикл у подъезда, в холодке, снял шлем и пошел по ступенькам наверх, но уже на третьем этаже заметил, что шаги становятся все короче, а сначала хотел одним духом взлететь. Ан нет, не получается.

В конце концов я сел на подоконник и закурил. И чего, спрашивается, психую? Ну, долго не виделись. Ну, написал тебе письмо безответное. Ну, не знаю, как у вас с этим мастером спорта, вполне возможно, что через пару минут он решит спустить меня с лестницы. Ладно, главное – приехали, цветов, правда, нет, зато купил тебе десять ананасов под Инзой, лежат они в багажнике, в компании свитера и насоса, и ждут, когда ты погрузишь в их мякоть свои зубки – тридцать один природный и еще один золотой.

Вперед?

Я спрыгнул с подоконника и пошел наверх. Четвертый этаж… пятый… На конечной ступеньке вытянул руку – и сразу на звонок, чтобы не передумать.

До-олго названивал. Знаю, какая ты дрыхалка, поэтому налегал на кнопку минуты две, но в квартире оставалась тишина. А казалось, все предусмотрел: и время в пути, и что приеду во вторник, тебе ко второй паре, и прочие мелочи. Оставался, конечно, процент на непредвиденное, но я не принимал его всерьез. Сим-карту ты, видимо, поменяла, даже Ева не знала твоего нового телефона. Две недели назад она вдруг ушла на заочку, вернулась в Лебяжий и оттуда сама позвонила мне. А зачем звонила, я так и не понял.

Пришлось звякнуть к соседу справа, и дверь тут же распахнулась. Незнакомая, сырая еще после ванны татарочка: длинные черные волосы по плечам, прилипший к телу халат, а в руке массажная щетка.

Я поздоровался и извинился за ранний визит.

– По объявлению? – спросила она. – Доброе утро. Проходите, смотрите.

– Да нет. К Ане приехал, – показал я на твою дверь, – а ее нет. Где может быть, не подскажете?

– Без понятия. Что-нибудь передать?

– Нет, ничего. Извините. – А когда она закрылась, позвонил к тебе еще раз сто и вызвал лифт. А если ты сменила квартиру?

Внизу, в почтовом ящике, что-то лежало. Нехорошо, ай как нехорошо поступает этот тип, думал я о себе, отпирая дверцу сохранившимся на связке ключиком и прислушиваясь к чуткой тишине подъезда. В ящике была открытка. Знакомый Евин почерк – Боже мой, Ева, легка на помине!

«Дорогие Иван и Аня! Поздравляю вас с законным браком! Желаю в любви, дружбе и согласии прожить 100 лет и еще 33 года. Простите, что не приехала на свадьбу. Ваша Ева Марголина».

Открытка была послана из Лебяжьего и адресована Серко И.Н., главе семьи. Ну вот, Анечка, ты и замужем, что и требовалось доказать. Ева, Ева… хорошее было время…

Я снова сел за руль и всю дорогу пробовал так и эдак представить тебя Аней Серко, но – бр-рр – не смог, а ты уже привыкла?

Возле бассейна, старого моего знакомого по сыскным делам, стояла красная подколодная «Мазда» со знакомыми номерами, она поджидала меня здесь, как награда за долгий утомительный путь из Приволжска или как кара за всю мою прежнюю жизнь. Хорошо, что она здесь, что не надо вас искать по всей Москве. Серко И.Н. даже боковое зеркало не снял, так спешил устанавливать свои рекорды. Ну почему я не на БТРе? Дал бы сейчас по газам и приутюжил эту «японку» к стене – а чего она дорогу загородила!

На заднем сиденье у него лежали лимоны в целлофане, витамины С – пять штук. Правильно, милый, здоровье прежде всего. Я оставил мотоцикл неподалеку и вошел в вестибюль, где возле турникета очкастый дед, со слуховым патрончиком в ухе, читал «Спорт-экспресс». Рядом – телефон и белый электрический чайник. Тепловая пушка работала в предбаннике на полную мощность, и здесь, в вестибюле, было жарко.

– Привет работникам бассейна! – гаркнул я еще в дверях, широким шагом пересек пространство, непрерывно щелкая шариковой ручкой, и склонился над вахтером. – А скажи, отец, Серко уже приехал?

– А? Громче, сынок, у меня батарейка подсела.

– Серко! – рявкнул я. – Приехал?

– Да, да, – закивал он в большом уважении. – К Франкфурту готовится Иван, к эстафете четыре по двести вольным стилем.

– Да ну! – воскликнул я.

– А давеча полторы тысячи за пятнадцать и две прошел, – поведал новость старичок.

– Да ну! – опять поразился я. – Быть! Такого! Не может!

– Может, может, сынок. Теперь все может быть. А у тебя дело к нему какое?

– Радио «Эхо Москвы»! – радостно заорал я. – Отдел! Спорта! А Иван! Один! Приехал? Или! С женой?

– Один, один, – подтвердил старичок, складывая газету вчетверо. – Он утром один приезжает.

Я поблагодарил, медленно, как бы в задумчивости прогулялся от одной стеночки до другой и вышел на улицу, новоявленный репортер. В гастрономе купил литр кефира и батон и позавтракал на лавочке, наблюдая за дверью «Дельфина». Теперь от меня никуда не уйдет и не уедет эта женатая надежда отечественного плавания.

Без четверти одиннадцать мастер спорта появился: распахнутая дубленка, белый свитер под ней, мокрые волосы зачесаны назад, открывая лоб незаурядного мыслителя. Он сел за руль, тронулся с визгом, не жалея резины – так, наверное, и положено большим спортсменам, – и на скорости 80 км/час лихо вписался в левый поворот, даже мигалки не включив.

Я еле достал его уже в конце улицы, а когда приблизился вплотную, вдруг понял: да что ж это я делаю? – и отпустил «Мазду» метров на двадцать пять от себя. А за городом и вовсе отстал, чтоб не слишком маячить в ее зеркалах.

Ты нашлась в Ермолино, даже не в самом селе, а далеко за околицей, где было трудно маскироваться. Приехали. Разгар дня. Мотоцикл перегрелся, и когда я выключил зажигание, оба цилиндра долго продолжали хрюкать. По необъятному, наклоненному от горизонта полю катилась лавина лыжников – соревнования какие, что ли? – бились вдали флаги, гремела музыка, автобусы стояли там и сям, с машин торговали чебуреками, газетами, соками, вдали виднелся бугель, а небо пересекал хлесткий инверсионный след, алиби ВВС. Еще когда у нас с тобой все было в самом разгаре, ты говорила, что хочешь серьезно заняться лыжами, и только теперь я это вспомнил. Все продолжалось, как ни в чем не бывало, только мне тут больше не было места.

Спортсмен запер машину, сделал звонок по мобильному и быстро пошел мимо автобусов в гору. Странное дело, но он не проваливался, а шел, словно по асфальту, держа руки в карманах и глядя куда-то в даль. Он знал, куда идет и зачем.

Лыжная лавина обтекала Серко и смыкалась за ним, но вот одна из разноцветных фигурок затормозила возле него. Я стоял на высокой горе, и у меня в этот миг было двести процентов зрения – и своих, и его. Ты была в малиново-белом лыжном костюме, красная шапочка с помпоном, я помнил ее; вокруг вас притормозили еще двое или трое, но видел я только тебя.

«Ох!» – показали твои губы, и ты повисла у него на шее, поджав ноги. Вот и все. Убедился. Успокоился?

Обнявшись, вы шли к машине, а я опустил забрало и ушел с места на заднем колесе. Полетел по чистому полю безымянный мотоциклист, и за ним тянулся ровный глубокий след, словно дорогу больно стегнули бичом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

АННА

Глава 24

Я разгонялся на мотоцикле под насыпью и вылетал наверх, на тропинку.

Она шла вдоль самой «железки». Поезд в этом месте сбавлял ход, поворачивая вправо, и весь фокус заключался в том, чтобы выскочить к нужному вагону. Он стучал и качался в опасной близости, а Юж, сидевший за моей спиной задом-наперед, мощными кусачками кромсал пломбу на двери вагона и вставлял в гнездо лом.

– Есть! – орал он, и я сбрасывал скорость, а Юж налегал на лом, и дверь медленно ползла назад по направляющим, открывая нутро вагона, под крышу забитое коробками.

– Ближе! – орал Юж. Тут было важно держать равновесие и смотреть немного выше тропинки, которую я сам же и утрамбовывал мотоциклом.

На скорости около 50 км/час Юж осторожно перелезал с «Ямахи» в вагон, спиной упирался в дверной проем и сдвигал ногами дверь еще дальше. И почти сразу же из вагона начинали лететь под откос коробки и ящики, летели и летели, а там, внизу, ими занимался Рашид.

На этом моя миссия заканчивалась, и я, окончательно сбросив скорость, отпускал товарняк вперед. А когда последний вагон пролетал мимо, я разворачивал на рельсах «Ямаху» и пускался в обратный путь, стараясь никому не попасться на глаза и как следует запутывая следы.

Так выглядела моя новая работа. Три раза в неделю по шесть-семь часов, включая дорогу. Брали мы электронику, оргтехнику, один раз попался контейнер с газонокосилками, другой раз нарвались на бытовую технику фирмы «Бош». Наколка на тот или иной вагон приходила к нам из диспетчерской, где сидела подруга Южа. Сам Юж был дальним родственником Рашида, жил в Люберцах, работал на заводе сварным. Товар забирал некто Костян на зеленом стареньком «Соболе», и всем было ясно, что в один прекрасный день наш бизнес может окончиться наручниками. Денег он приносил мало. Можно было брать свою долю товаром, но уж очень стремаково сдавать краденое, пусть это даже жидкокристаллические мониторы или, скажем, телевизоры «Эл Джи».

Дав хорошего кругаля, я возвращался домой, если, конечно, можно назвать домом 12 кв. метров в чужой двухкомнатной квартире, где меня никто никогда не ждал. Ну какой это дом? Так, очередное временное логово.

В общем, вторую неделю я жил в подмосковном Видном, напротив аптеки, на втором этаже, прямо над гастрономом.

Окно моей комнатухи выходило на кондитерскую фабрику, открытую месяц назад, и, когда оно оказывалось с подветренной стороны, запаху шоколада не было равных по всей округе. Комнату сдавал мне Олег Михалыч Мохов, он же капитан Мохов, он же гражданин начальник, бывший участковый милиционер, а ныне пенсионер и владелец одиннадцати котов. Они скрашивали его холостяцкое одиночество и сильно разнообразили жизнь жильцов двора. Бывало, ломит через двор вся эта кошачья свора во главе с головорезом Пушком, взлетает на дерево одним махом и сочится в форточку Михалыча. А ночью тем же макаром выходит во двор и устраивает под окнами такой кипеж, что спать практически невмоготу. Я-то, конечно, приспособился, но многим другим это оказалось не под силу. Так что во дворе Олега Михалыча не больно-то жаловали. Ну и меня с ним заодно. Однако капитан в отставке Мохов не обращал на это внимания. За его плечами были годы нелегкой работы в ментовке, и его нервной системе до сих пор можно было только позавидовать.

За моими же плечами было два с половиной курса Литинститута, плавно перетекшие в сколько-то-там-дней дворницкой борьбы со снегом, несколько опубликованных рассказов, которые на фиг никому не нужны, долги, долги-раздолги, какие-то непонятные даже для самого себя проблемы внутреннего порядка. И если говорить о моей нервной системе, то она оставляла желать много лучшего. Тем более принимая во внимание специфику моей новой работы.

И все-таки это было удивительное время, полное какого-то необъяснимого восторга и куража. У меня не было ни денег, ни прописки, ни личной жизни, ни мало-мальских перспектив на завтрашний день, но подмывала изнутри мое сердце таинственная надежда на то, что все в конечном счете наладится.

Хотя, если взглянуть со стороны, житуха моя выглядела более-менее сносно и улаживаться тут было особо нечему. Долги? У кого их нет? Прописка? Кто без нее умирал? Хочешь жить в Москве? Ну так крутись, шевели лапами, пили гири, чтобы не кусать локти. Личная жизнь?..

Вечерами, когда не нужно было никуда спешить, я пил пиво где-нибудь в Москве, на бульварах, бродил по Патриаршим прудам, туда бродил и обратно, а когда совсем темнело, спускался в метро, тяготясь своим одиночеством. Девочки снимались на каждом углу, попадались и очень хорошие девочки, и пару раз я водил то одну, то другую в кафе, а потом мы ехали в гостиницу и оставались там до утра. Заезжал я к Лариске Самойловой, бывшей моей однокурснице, – она жила в высотке на «Баррикадной», и из ее окон была видна Спасская башня. Ночью башня ярко подсвечивалась прожекторами, и, когда мы курили на балконе, я всегда следил за минутной стрелкой Кремля. Мне почему-то казалось, что именно она отсчитывает время моей жизни. Лариска писала для одного поэтического журнала статью о творчестве Алексея Прасолова, и я был ее первым читателем. Сердце противилось теперь всякой душевности с бабами, будь то Лариска или девочки с Тверской, оно помнило тебя, Анечка, и противилось. И ночами, длинными, бессонными ночами я ворочался с боку на бок и думал, что не везет мне с ними, и точка.

Я звонил несколько раз доктору Жану, но его мобильный был недоступен. Интересно бы взглянуть на вторую половину послания Бурко. Я не был уверен в адекватности перевода первой части, но хотя бы сопоставить ее со второй. И почему я не отксерил себе штук пять экземпляров послания? Будь у меня письмо, взяв за основу расшифровку первой части, я, наверное, и сам смог бы прочитать вторую.

Мало-помалу все, связанное с «Валдаем», начало отступать на второй план. С подачи Кости через две ночи на третью я охранял автостоянку на Садовом кольце, недалеко от Маяковки. Денежки платили наутро, не ахти какие, но всегда своевременные. Я почти не пил, только пиво время от времени, каждый день часа по два холил и лелеял свою «Ямаху», стоявшую неподалеку в гараже, который сдавал мне грузин Миша; пытался что-то писать, а утро начинал с хорошей пробежки – лес был рядом, и вдоль него любители джоггинга натоптали тропинку. На опушке я как следует разминался, стараясь привести себя в былую форму, и не спеша возвращался домой. В жизни наступило относительное затишье – не затишье ли перед бурей?

Я думал об этом, легкой трусцой поднимаясь в горку, когда меня вызвонил Генка Лунберг, мой бывший соавтор. Я не видел его с того самого разговора в Переделкино на даче у Михайлова, когда он окончательно открыл мне глаза на твои, Анечка, эксклюзивные отношения с «Маздой» красного цвета.

— Помнишь наш с тобой сценарий? – спросил он без предисловий, что-то жуя.

– Который, Гена? – Мы состряпали с ним несколько сценариев, и за глаза попробуй определи, какой именно Генка имеет в виду.

– «Море», – уточнил он. – Короче, я его пристроил. С ним запускается режиссер Мыльников. Знаешь такого? Стас Мыльников, «Нику» в том году получил.

– Ну, здо#рово! – сказал я. – Ты молоток, Генка.

– Завтра в десять жду на проходной «Мосфильма», я тебе пропуск закажу. Готовь кошелек под свои пятьдесят процентов.

На другой день я расписался в шести местах и получил кучу денег за сценарий под условным названием «Море дождей и слез». Мы с Генкой написали его за неделю под ящик портвейна, между, помнится, «Прибоем» и «Столкновением в бухте». Признаться, я уж и не надеялся что-то за эту нашу халтуру получить. Но плохо я знал Генку, все-таки пристроил он наше «Море».

Два следующих дня мы с ним пьянствовали, а в понедельник он уехал в Екатеринбург на совещание писателей-фантастов. Он звал и меня с собой: мол, один звонок некоему Скворцову – и меня включат в состав делегации москвичей, но я же не москвич, не писатель и тем более не фантаст.

– Гордец и дурак, – заключил Генка, выслушав мой ответ, замахнул сто пятьдесят на посошок и уехал.

10 мая на Казантипе предполагался сбор группы «Море дождей и слез», моя явка там была обязательна. Это было оговорено в договоре, который я, по правде говоря, и не читал. Генка уехал, а я остался в Москве один на один со своим гонораром. Столько денег сразу у меня еще никогда не было, и вполне возможно, что больше уж и не будет.

Многочисленные дружки-приятели, прослышав про гонорар, звонили и ехали ко мне со всей Москвы, и, вне всяких сомнений, мы прогуляли бы все дотла, если б не Михалыч, сторонник здорового образа жизни. Первые пару-тройку дней он их терпел, а потом стал спускать с лестницы. Несмотря на 68 лет, был он мужиком еще крепким, до сих пор занимался восточными единоборствами, а два раза в неделю ночевал, надо заметить, на стороне, что говорило о его нерастраченном стратегическом потенциале.

Вечером я позвонил Рашиду и сказал, что с железной дороги соскакиваю.

– Смотри сам, – неопределенно ответил он. – Юж вообще-то давно хотел подтянуть своего гонщика.

– Вот и хорошо. Деньги нужны? У меня есть.

– Слышал, – хохотнул Рашид. – Пока не надо.

На той же неделе я расплатился с долгами и бросил сломанный ноутбук в пучину апгрейда – в ремонтную фирму Ильи Савельева «Компьютерная пучина» на Верхней Масловке, где мне поменяли винчестер, расширили память и вообще привели мой «Самсунг» в порядок. Хотя на хрена он мне сдался? Абзацы с места на место переставлять?

Вот так, в одночасье, из нищего маргинала с криминальным уклоном, которого осаждали кредиторы, которого вот-вот должны были выгнать за неуплату из комнаты, которому неделями никто не звонил, который последнее время перебивался черт-те какими заработками, я превратился в сценариста с «Мальборо» в зубах, некоторой суммой американских денег и какими-то неясными надеждами на завтрашний день.

Весна выдалась поздней; в Москве еще лежал снег. В салоне, что у Павелецкого вокзала, мне поставили на «Ямаху» новую заднюю резину, и как-то вечером я совершил променад по МКАД. 65 лошадиных сил рвались из-под меня к туманному горизонту моих неясных надежд, где меня примут, поймут и обнимут. Мотоцикл был в угоне, номера перебиты; новые документы сделали в Приволжске за 300 долларов знакомые пацаны, сделали грамотно, и можно было не бояться за них, но все равно ментовские пикеты я огибал за версту или проходил на такой скорости, какая переводит в область абсурда даже мысль о погоне. Я и глазом моргнуть не успел, как очутился в Бирюлево.

Свет у тебя не горел, а мне и не нужен был свет. Да и ты, Анечка, была мне уже не нужна. Память о тебе и о том времени, когда ты была со мной – вот что я любил больше тебя. Жить прошлым или будущим – это, конечно, глупо, потому что ни того ни другого нет, но попробуй объясни это такому, как я.

Я долго сидел на мотоцикле, как на лавочке, и курил. В который уж раз я думал о той ночи, когда прилетал «Валдай». Была ли она? Не приснилось ли мне все это?

Нет, не приснилось.

Тогда почему же никто, кроме меня, не видел этот допотопный, этот удивительный летательный аппарат? Вот первый из десятка самых простеньких вопросов, ставивших меня в тупик. Информацию о НЛО в районе Лебяжьего я искал и в печатных СМИ, и в Интернете, и даже связывался с парой солидных уфологических организаций, ведущих учет всех мало-мальски паранормальных явлений (одна – у нас, другая – где-то в Штатах), но нигде информации об этом не проходило.

Приснилось или не приснилось?

По логике вещей да, приснилось, и не надо искать кошку в темной комнате тем более если ее там отродясь не бывало. Его никогда не было, его нет и быть не может по определению – этого «Валдая», он просто плод чьей-то фантазии, ну нельзя же в самом-то деле быть таким дураком.

Конечно, нельзя, о чем речь.

И все же нет, не приснилось, потому что я в здравом уме и твердой памяти, и до сих пор всегда отдавал себе отчет, где сон, а где явь, где бред, а где реал – даже тогда отдавал, когда с пацанами пробовал разные там галлюциногены.

Тогда как я все это себе объяснил?

Да никак. Смешно и глупо, но я и верил, что прилетал «Валдай» и что я слышал голос Елисея Бурко, и в то же время не верил. Это невозможно объяснить – такую мою двойственность, но не собирался я никому ничего объяснять. А с самим собой на этот счет конфликтов у меня не было: такой уж я амбивалентный человек, ничего не попишешь. Иногда я жалел, что попросил то, чего попросил, а не какое-нибудь конкретное благо – денег, например, или талант, как у Пушкина. Мне бы попросить чего-нибудь вещественного и посмотреть, что из этого выйдет. Результаты были бы видны сразу или почти сразу, а так… Но в иные моменты я был очень рад, что попросил для тебя счастья, и гордился собой, и думал о тебе с теплом, нежностью и любовью.

У кого попросил? У некоего изобретателя со сказочным именем Елисей? Кто он такой, чтобы у него просить счастья? Кто его может дать, кроме Бога? Но для этого нужно в Него верить, а я?.. Будь я хоть немного склонен к вещам мистическим, к материям духовным, я, может быть, воспринял бы «Валдай» как-то иначе, более правильно, что ли, – принял бы на веру и успокоился. Или, наоборот, не принял бы, а расценил как какое-то особое искушение или как там у них называется? А тут я пребывал в сомнениях человека предельно земного: а было ли все это?

Было, конечно же, было.

Или все-таки не было? Может, я все это придумал, вообразил, а вернее, додумал, как иногда додумываешь на свой манер развитие какой-нибудь ситуации.

Тут-то меня и тронули за плечо.

Было темно, но не узнать его было просто нельзя – твоего, Аня, законного супруга Ивана Серко, маздиста, мастера спорта по плаванию. Он был в легком светлом плаще поверх костюма, с папкой под мышкой. Видимо, оставил машину где-то неподалеку.

– Добрый вечер, Андрей, – сказал он приветливо (что-то в его голосе показалось мне ужасно знакомым). – Решили попробовать себя в качестве байкера? – Он протянул мне руку… и я ее пожал. У меня не было зла на этого человека. Была обида, досада, ревность, но не было зла. Он-то тут при чем? Единственная его вина заключается в том, что он лучше меня. Если откровенно, то я и сам на твоем месте предпочел бы скорее его, чем себя. – Подниметесь? – предложил он, кивнув на многоэтажку. – Правда, Нюрочка в Каси. А квартиру эту мы с ней купили…

– Где она? – Меня резанула как серпом по щиколоткам и эта его «Нюрочка» по отношению к тебе, Аня, и новость о квартире. Куда уж тут мне с моими дырявыми карманами?

– Каси – это юг Франции, Средиземное море. Она у моей мамы гостит. Послезавтра будет в Москве.

И тут я все понял. Мне нужно было услышать его голос, чтобы в мозгу замкнулась цепочка «Хольский – доктор Жан – обучение за границей – Иван Серко». А ведь все исходные у меня были, мог бы и раньше догадаться.

– Так это вы мне звонили? Вы и есть доктор Жан, друг Хольского?

Он глядел на меня приветливо и спокойно: руки в карманах, папка под мышкой, ежик коротких волос.

– Друг – это слишком сильно сказано. Валерий Ильич дружил с моей мамой.

Дела! Такого поворота я, признаться, не ожидал.

– Так вы в курсе этой истории с «Валдаем»? – спросил я.

– Ну, Нюра мне кое-что рассказывала. И кое-что я понял из половинки этого… манускрипта. Вторую часть, кстати, криптолог мне почему-то не скинул. Позвонил, сказал, что дешифровал и… – Серко подумал, – …и все. Как-то странно он со мной говорил, надо сказать… Или мне это показалось – я был тогда в жутком замоте, не до него, честно говоря, было. Пообещал заехать на днях, да так и не выбрал время. Понимаете, со смертью Валерия Ильича некому стало заниматься этой темой. Тем более такой, как бы это сказать… сомнительной… – Он взглянул на часы, и с этого момента его речь потекла вдвое живее, он заторопился. – Если вас интересует мое мнение, то я отношусь к манускрипту как… ну, скажем, как к фантастике. Я отдаю ей должное, но это не мой жанр. Я, видите ли, стоматолог, человек предельно реальный.

– Стоматолог?

Он достал из кармана несколько оранжевых визиток, одну протянул мне.

«БИВЕНЬ.

Кабинет стоматологии доктора Жана.

Большая Ордынка, 9/11».

И – номера телефонов. Последний был почему-то зачеркнут, именно с него он звонил мне в Лебяжий. В качестве логотипа дантист выбрал симпатичный бивень мамонта, похожий на черный острый, блестящий банан, разместив его в левом верхнем углу визитной карточки.

– Если вдруг понадоблюсь – звоните, – сказал он. – Вы, правда, не хотите подняться?

– Нет, не хочу… Вы сказали, что криптолог говорил с вами как-то странно. Что вы имели в виду?

Дантист секунду подумал:

– Будто он чего-то не договаривал. Будто он был чем-то напуган… Или озадачен… Приблизительно так… Честно говоря, я тут же про него забыл – своих проблем хватает, сами понимаете.

– А этот ваш криптолог… – я попытался покорректнее сформулировать фразу, – он не фантазер?

Дантист усмехнулся:

– Думаю, нет. Криптология – это его хобби лет уже этак тридцать. Он считается одним из самых авторитетных специалистов в области структурно-лингвистического анализа. Вам, как писателю, это должно быть близко. – Он меня подкалывал, что ли, этот дантист? – А по образованию то ли геолог, то ли археолог, точно не знаю. Если хотите, можете сами с ним встретиться.

– Хочу, – сказал я сквозь зубы.

– Он живет у метро «Динамо», пять минут ходьбы. Его зовут Александр Викентьевич, фамилия Фомичев. Вот вам его телефоны, – и дантист на обратной стороне другой визитки написал по памяти номера двух телефонов – обычного и мобильного. – Сейчас уже поздно, а завтра утром я его предупрежу о вашем звонке.

– Благодарю, – через силу сказал я.

– Всего доброго. – И дантист пошел к своему подъезду, так до конца и не сомкнувшись в моем сознании с тем доктором Жаном, о котором говорил мне Валерий Ильич и которому я звонил из Лебяжьего.

Я выехал со двора. Сам он что-то не договаривал, этот доктор. Что-то очень важное – я чувствовал это всеми своими фибрами, – но поди узнай что. Между нами стояла ты, Анечка, и отвлекала меня на себя, уводила в свою сторону, как ложные цели уводят от истребителя идущую на него ракету.

И вот тут-то начинается самое интересное (имеющее, как это ни странно, отношение и к истребителю).

В Видном меня ждали.

Но все по порядку.

Глава 25

Дорогой я купил жареную курицу, и, когда добрался до гаража, она была еще теплой. С ней-то под мышкой я и пришел домой, снял комбез и направил свои переобутые стопы прямиком на кухню. Судя по обуви в прихожей и голосам на кухне, у нас были гости.

Грозный пожилой военный в форме генерала каких-то непонятных войск по-хозяйски расположился за столом и пил чай. Бывший же участковый Мохов притулился сбоку, между холодильником и батареей. Вечно ходивший дома в одних спортивных штанах, по случаю гостя Михалыч натянул на себя тельняшку. Он попивал чайный гриб, банками с которым был уставлен кухонный подоконник. Они ели бисквитный торт, и его остатки безжизненно лежали в коробке, похожие на развалины Карфагена. Мужики были примерно одного возраста, и, наверное, поэтому до моего прихода разговор у них шел о преимуществах советской власти перед властью теперешней. С моим появлением разговор смолк.

– А вот и он, – сказал гостю Михалыч. И мне: – Второй час ждем.

Генерал поднялся из-за стола. Небольшого роста, лысый, с седыми кустиками волос над ушами, мужик этот вид имел очень воинственный, властный. Он протянул мне руку.

– Марголин. – По всей видимости, это был отец Евы. Если кого я и не чаял увидеть, так это его. – Мартов Андрей Сергеевич?

– Так точно. – Его маленькая сухая ладошка оказалась на удивление крепкой, да и сам он, несмотря на возраст и рост, производил впечатление человека физически очень сильного. Или это военная форма вводила меня в заблуждение?

– У меня к вам дело, Андрей Сергеевич. Мы можем поговорить наедине? – спросил он хозяина, и тот с готовностью поднялся из-за стола.

– За хлебом схожу, – не столько нам, сколько себе сказал он, стоя допил свой гриб и исчез в коридоре. Через минуту щелкнул замок.

– Присаживайтесь, – велел мне Марголин.

Я занял место Михалыча и выложил на стол сверток с курицей в лаваше. Чего ему от меня надо? Всплыла в памяти фамилия «Юриков» – это был сотрудник ЧОПа «Кедр», которого я как-то вечерком прихватил у «Сокола».

– У меня мало времени – через три часа самолет, – сказал генерал. – Поэтому буду краток. Вы можете есть свою птицу, если не терпится.

Я молча встал, помыл руки и взялся разворачивать фольгу.

– Я, как вы, наверное, поняли, отец Евы, которую вы должны знать. – Я утвердительно кивнул, выкручивая на тарелку куриную ногу и соображая, как же он меня нашел? Через общежитие? – Вы в армии служили?

Его речь отличалась предельной лапидарностью человека, привыкшего отдавать приказы. Мне не очень-то нравится такого рода натиск.

– Нет, не служил.

– Почему?

– По кочану.

– А если подробнее?

– Говорю же – по кочану. – Не рассказывать же ему, как в драке меня ударили ножом, как потом я лежал в больничке с пробитым легким и как в конце концов меня комиссовали по статье 24Б. Не его это дело.

Марголин и глазом не моргнул.

– Исчерпывающий ответ, – только и сказал он. – Евка меня предупреждала, что вы фрукт непростой.

– Правда? – Я уже выкорчевывал вторую ногу. – Курицу будете?

– Нет, благодарю. Опуская вводную часть, – продолжал он, – сразу перейду к главному. Где вы были в ночь с одиннадцатого на двенадцатое февраля?

Я жевал куриную ногу и соображал, к чему он клонит. Неужели к «Валдаю»?

– А что? – спросил я. – Вы прямо как мент, товарищ генерал.

– И на этот вопрос я не услышал ответа, – констатировал он. – Значит, так. В ночь с одиннадцатого на двенадцатое февраля, примерно в ноль часов четыре минуты войска ПВО засекли неопознанный летающий объект… – «Слава тебе, Господи!» – подумал я с радостью. – Совершив кратковременную посадку в одном из районов города Лебяжий, объект поднялся в воздушное пространство… – В этом месте Марголин сделал паузу. Я перестал жевать. – Поскольку на запросы он не отвечал, его уничтожили.

– Поздравляю, – сказал я упавшим голосом.

– Во время посадки он вступил в аудиоконтакт с одним-единственным человеком. А поскольку мы отслеживали его продвижение из космоса, наш спутник произвел фотосъемку контакта. А поскольку моя дочь вернулась в Лебяжий и привезла с собой несколько альбомов с фотографиями московских друзей и подруг, ваша личность мне известна. У меня хорошая память на лица. Хотите взглянуть на фотографии?

– Хочу.

Под столом у нас был еще один табурет, для гостей. Туда, оказывается, генерал и запрятал свою толстую кожаную папку сургучного цвета. Он открыл ее на коленях, достал прозрачный файл и вытряхнул пять или шесть фотографий. Для съемки из космоса качество их было отменным, правда, на всех кадрах вид был сверху. Но себя я узнал. Вот я слезаю по пожарной лестнице с крыши отеля, а рядом стоит «Валдай». Вот я вхожу в него. Вот выхожу. Вот он взлетает.

– Мы слышали каждое слово, произнесенное там, – генерал щелкнул пальцами по снимку, – и вся эта информация ушла туда, куда она и должна была уйти.

– А куда она должна была уйти? – спросил я.

– В соответствующие спецслужбы. Которые отслеживают контакты подобного рода. Поскольку они существуют, их надо отслеживать.

– У нас и такие службы есть? – не совсем искренне удивился я.

– У нас есть все, что нужно для безопасности нашего государства, Андрей. И я представляю одну из таких спецслужб. Но речь сейчас не об этом. Как вы думаете, зачем я делюсь с вами совершенно секретной информацией?

Я пожал плечами. Действительно, интересный вопрос задал генерал службы безопасности. Ай да Евка, ай да тихоня!

– Ну, наверное, чтобы я помалкивал, – сказал я первое, что пришло в голову.

Генерал убрал фотографии в папку, а папку снова сунул под стол.

– Чувствуете, Андрей, всю несостоятельность вашего ответа? Какая разница – будете вы помалкивать или будете кричать на каждом углу, что вступили в контакт с НЛО? Ну, покричите, а дальше что? Поскольку сейчас до этого никому нет никакого дела, вами даже психушка не заинтересуется. И нет тут никаких военных секретов, сами понимаете. Так что ваша догадка неперспективна…

– Как-то странно получается, – сказал я, глодая ногу. – Информация совершенно секретная – и в то же время в ней нет никаких военных секретов. Не вижу логики.

– Военных секретов тут нет, – тупо повторил генерал своим металлическим голосом. – Но информация эта закрыта. – И он сменил тему, а главное – тон. Теперь он говорил менее официально, менее стоеросово. – Времени у меня очень мало, поэтому буду еще короче. Все это я вам рассказываю по той простой причине, Андрей, что мне вас жалко. Ева рассказывала о вас много хорошего.

Я уже не ел курицу, а смирно сидел и слушал Марголина, ровным счетом ничего не понимая. То, что Ева рассказывала обо мне много хорошего, – это было так же необъяснимо, как и прилет «Валдая». На нее это было совсем не похоже. Не те у нас были отношения.

– Не надо меня жалеть, товарищ генерал. – И я не удержался от цитаты: – «Ведь и мы никого б не жалели…» Я что – больной или увечный, что вам меня жалко? Все нормально. – И тут я подумал, что, наверное, на меня вот-вот наедет какая-нибудь спецслужба, а он предупреждает об этом, предвидя большие проблемы. Потому и жалеет.

Но, оказалось, дело в другом. Генерал накрыл бокал с недопитым чаем своей небольшой ладонью и неожиданно выдал фразу, которую потом я долго не мог забыть.

– Там кто-то есть, – сказал он, показывая глазами вверх, в небо. – Выше атмосферы, тропосферы, ионосферы. Понимаешь?

Понимать-то я понимал. Но вот с верой в это были проблемы.

– Вы в это верите? – тихо спросил я.

– Верю. Я, генерал ФСБ, большой начальник и атеист, в прошлом коммунист и даже секретарь партийной организации, – верю… Пришлось поверить. И знаешь почему? – Он перешел на «ты», и тон его сделался еще более доверительным. – А я тебе сейчас скажу. Потому что когда наш Су-27 вышел на исходную позицию для атаки, и когда уже был произведен ракетный залп, и когда головки наведения двух ракет уже захватили объект и ракеты стали к нему приближаться, майор, который пилотировал «Су»… как бы это сказать… заболел.

Я смотрел на него, открыв рот. Это уже была не фантастика, а, скорее, клиника.

– Заболел?

– Да, заболел.

– Чем? – тупо спросил я.

– Чем?.. С ума он сошел, – сказал генерал. – Ты бы слышал, что он нес в эфире… У меня волосы на голове шевелились… Но это еще не все. – Он вздохнул. – К сожалению, это еще не все. Ракетный дивизион, который вел объект, вышел из строя. Весь, целиком.

– Что, тоже заболел? – спросил я. (Ну, вопрос!)

– И это тоже… Вышла из строя аппаратура – вся, абсолютно вся. – Теперь генерал говорил громким шепотом и глядел мне при этом прямо в глаза. Мне жутковато стало от его взгляда. Может, он сам псих? – Пустые экраны… Майор в больнице… Он посадил «Сушку» чудом, просто каким-то чудом. Не истребитель, а груда цветного металла…

– В смысле? – не понял я.

– Все его бортовые системы оказались выведены из строя, включая дублирующие. Ты не представляешь, как все это выглядело. Знаешь, я всякого повидал на своем веку… Вся электроника, все бортовое оружие, двигатель – ничего не работает… А это, я тебе скажу, машина супернадежная… Как он ее сажал?!. Даже фонарь не открывался, пришлось вскрывать… Сейчас там работает комиссия… Повышенная секретность… Семь операторов дивизиона в больнице, бормочут что-то… Я подал в отставку.

Он замолчал. Я водил пальцем по клеенке. Что говорят в таких случаях? Одно ясно: Марголин генерал серьезный, это тебе не войска ПВО или какие-нибудь ВМС.

– А летчик? – спросил я.

– Майор-то? – Генерал встряхнулся и, достав из кармана мобильный, стал быстро набирать номер. – Майор глух и нем. Мычит… Под себя ходит… Вот почему мне тебя жалко… Понял?

Я молча кивнул.

– Машину к подъезду! – велел он в телефон. – Айда – проводишь.

Мы оделись и медленно пошли по ступенькам вниз. Голова у меня шла кругом от полученной информации, хотя после прилета «Валдая» я думал, что теперь-то удивить меня чем-нибудь будет практически невозможно. И уже на улице Марголин признался:

– Я почему тебе это рассказал, Андрей… Евка моя к тебе неравнодушна… Иначе, сам понимаешь… на кой хрен ты мне нужен… Извини, конечно, за прямоту.

Дела! Вот уж дела, так дела.

– Ну я заодно и посмотреть на тебя решил. – Он натягивал перчатки, придерживая папку подмышкой. – Мне ведь Юриков рассказывал, как ты его за жопу взял в подворотне. На бандюгу, говорит, похож этот Мартов. И повадки у него бандитские.

– Уж какие есть, – сказал я. – А в честь чего вы решили его к дочке приставить?

– В честь чего? – Он смотрел на меня оценивающе, словно прикидывал все «за» и «против». – А в честь того, что она у меня одна… Словно в ночи луна… И чего она в тебе, спрашивается, нашла?.. Чего она в тебе нашла, Мартов? Ты вон даже в армии не служил. И из института тебя поперли. Хоть за дело поперли?

– Подвернулся под горячую руку, вот и поперли.

– Не ври, Мартов, я все знаю, за дело поперли.

Из-за угла дома показалась черная «Волга» с короткой толстой антенной на крыше. Мы глядели, как медленно и осторожно едет она меж машин, стоявших одна к одной по обеим сторонам дороги.

– Ты знаешь, мы живем с ней вдвоем, мама у нас умерла… – совсем тихо сказал генерал. – И, кроме нее, у меня нет больше никого… Хочется, чтобы хоть у нее было все по-людски… Семья, дети… Она вообще скрытная, вся в меня, а тут как-то всю ночь мы с ней проговорили… она про тебя и сказала. И фотографии показывала. Она тебе два письма написала. Получил?

– Да нет. – Я развел руками. – Может, она их на общагу послала? Но я там не живу.

– А может, просто не отправила, – раздумчиво сказал генерал самому себе. – Я был у вас в общежитии. Там мне и дали этот адрес. Некто Улугбук дал.

– Улугбек, наверное, – мягко поправил я.

«Волга» тихо скрипнула тормозами возле подъезда.

– Я думал, что уже все повидал, – так же тихо сказал генерал, глядя на нее. – Оказывается, не все. Есть вещи, о которых я даже не подозревал… Ты в церковь ходишь? – вдруг спросил он.

– Да нет.

– А я сегодня был… Оказывается, Андрей, есть сила, гораздо сильнее ракетных залпов и всего такого… – Он пошевелил перед собой пальцами в черных перчатках. – Сила другого порядка. Страшная сила. И ты стал иметь к ней какое-то отношение. Ты как себя чувствуешь?

Я пожал плечами, прислушиваясь к себе:

– Нормально.

– Ну, тогда бывай. Надеюсь, у Евки это пройдет. Если письмишко-то получишь, ответь как-нибудь… толково, ты же писатель. Чтобы она не особо обольщалась на твой скромный счет. Задача ясна? – Он снял перчатку, и я пожал ему руку. Задача была предельно ясна. И потом, глядя вослед машине, увозившей его в отставку, я чувствовал невероятное облегчение, что вот все и подтвердилось насчет «Валдая». И вместе с тем от того, к а к это подтвердилось, мне было не по себе. С учетом новой информации все, связанное с этим летательным аппаратом, приобрело теперь еще более неопределенные и потому жутковатые очертания. Было такое чувство, будто все происходит не с тобой, а с тем, внутри которого ты живешь, – странное такое чувство, страшноватое, новое. А о Евке я старался не думать.

Глава 26

Не знаю уж, как представил меня дантист криптологу Фомичеву, но домой Александр Викентьевич меня не пригласил, а назначил встречу в пятницу, в 13.00 в Петровском парке.

– Я буду… с собакой, – сказал он в два приема. – Это эрдельтерьер. Я буду в белой куртке… с капюшоном. А как я узнаю вас?

Судя по голосу, ему стукнуло уже лет сто. На вид оказалось около семидесяти. В молодости, должно быть, он пользовался успехом у женщин: высокий, с тонкими чертами слегка скуластого лица и слегка выцветшими, но все еще голубыми глазами, он и сейчас обращал на себя внимание. Однако время есть время. Теперь Александр Викентьевич сильно сутулился, огонь в нем почти угас, и ноги шаркали по асфальту без особого энтузиазма. Эрдель, выглядевший немногим лучше, вяло брел впереди, то и дело оглядываясь на хозяина, и чем-то напоминал маленькую старую понурую лошадь, которую ведут на убой. Мы медленно шли по одной из аллей Петровского парка, а с неба моросил мелкий-мелкий едва заметный дождик.

– По правде говоря, молодой человек, – говорил Фомичев, – я и по сей день нахожусь в некотором недоумении по поводу прочитанного. Впрочем, специфика моей теперешней работы предполагает максимально точное воспроизведение зашифрованного текста и не более того. А что за ним стоит, меня, как правило, не касается. Это два основных принципа, которым я следую безусловно. Вы следите за моей мыслью?

– Конечно, Александр Викентьевич.

– Вы имеете отношение к криптологии?

– Скорее, нет, чем да, – сказал я.

– Тогда не буду вас утомлять. Отделаюсь самыми общими словами. Шифр, использованный здесь, достаточно простой, я бы даже сказал, примитивный. Трудность состояла в том, что само письмо условно делится на три части. В расшифровке первой кроется ключ ко второй – это так называемая ступенчатая лейпа, или, как ее еще называют, тайнопись-ли. В расшифровке второй части заключается ключ к третьей. Сами части маленькие, по три-четыре предложения, но по какой-то причине автор счел необходимым упаковать текст именно так. Побудившие его на это мотивы мне неизвестны. Я мог бы высказать несколько своих предположений по этому поводу, но думаю, вас интересуют не столько мои гипотезы, сколько конечный результат, то есть расшифрованный текст.

– В общем, да.

– Я так и думал. Хочу оговориться сразу, – голос у Александра Викентьевича сделался немножко извиняющимся, – мои услуги стоят денежку – Иван Францевич вам об этом говорил?

Я так понял, что Фомичев имел в виду дантиста. Ишь ты – Иван Францевич!

– Разумеется. – Я полез за бумажником. – Сколько я вам должен?

– Услуги специалиста моего уровня стоят не так дешево, молодой человек, как вам, вероятно, думается, – стал он набивать цену. – Сами понимаете, работа достаточно специфична. У меня очень много заказов…

– Я все понимаю, Александр Викентьевич. Поэтому и спрашиваю – сколько? Не стесняйтесь, говорите сумму.

Он подумал, погрузив руки глубоко в карманы и подняв лицо к небу. Не думаю, что он слишком уж востребован – скорее всего, живет на пенсию, кушает овсяную кашу. Эрдель почувствовал натяжение поводка и остановился. Дождик моросил все так же еле заметно, народу было мало кругом, и где-то дребезжали невидимые трамваи. Рабочий день в разгаре, все делом занимаются, один я неизвестно чем.

– Если вас, конечно, не затруднит, молодой человек, то я хотел бы получить пять тысяч рублей.

Всего-то!

– Доллары вас устроят? – спросил я.

– Да, разумеется… Знаете, за всю свою достаточно интенсивную жизнь мне ни разу не попадались фальшивые денежные купюры. Говорят, их немало в Москве.

– Деньги верные, Александр Викентьевич, – сказал я и неловко сунул ему в руку двести долларов. Теперь понятно, почему он не скинул расшифровку целиком – денежки хотел получить. Собственно, это и сразу было понятно.

– Благодарю вас. – Он долго шарил за пазухой, наконец, достал большое кожаное портмоне, убрал деньги, а оттуда вынул вчетверо сложенный лист бумаги. – Он? – спросил сам у себя, разворачивая-сворачивая лист. – Он! Прошу вас. Если еще будут нужны какие-то консультации – звоните. Чем смогу, помогу.

– Чуть не забыл, Александр Викентьевич. – Не читая, я спрятал листок в карман. – Вам о чем-нибудь говорит фамилия Маркель?

Фомичев переменился в лице.

– К сожалению, да. – Голос его сделался сух, губы поджались. – Надеюсь, вы не имеете к нему отношения?

Так. Фамилия Маркель ему явно не по душе. Почему?

– Ни малейшего, Александр Викентьевич, – чистосердечно сказал я. – Прошу вас не в службу, а в дружбу – буквально два слова об этом человеке. В самых общих чертах. Кто он такой?

– Гангстер, – тут же охарактеризовал Маркеля Фомичев. – В прошлом веке было в большом ходу это слово – гангстер. Это как раз о Маркеле. Он гангстер с большой дороги. Мерзкий, продажный, беспринципный человек, для которого нет ничего святого. Это он украл «Диду» Леонардо да Винчи. Говорят, что смерть Иосифа Муньоса тоже на его совести. Слышать о нем не хочу. – Фомичев сменил тон. – Привет от меня Ивану Францевичу, если свидитесь.

Он церемонно протянул мне ладонь, я пожал ее со всей осторожностью.

– До свидания, Александр Викентьевич! Спасибо вам.

– Приятно было познакомиться.

Криптолог легонько встряхнул поводком, как встряхивает вожжами возница, и эрдель послушно побрел дальше, увлекая хозяина за собой. А я пошел в обратную сторону, на ходу разворачивая листок. Мне было невтерпежь в него заглянуть.

Это был полный текст послания, безупречно отпечатанный на хорошем лазерном принтере кеглем номер 12; шрифт – Таймс Роман Сир. Я быстро пробежал его глазами и вернулся в начало, чтобы дословно проверить, насколько сильно оригинал отличается от моей редактуры. Оказалось – почти не отличается.

Вот что я там прочитал.

«Золотишко не принесло нам счастья, а наоборот – одни только беды. И иногда, право слово, хотелось начать жизнь заново, помимо этого золота, будь оно неладно. В конце концов я принял решение. Сегодня, 12 февраля 1906 года, в полночь, с помощью „Валдая“ я отправляю все, что у меня есть, в небо.

Ровно через сто лет, день в день, если такой настанет и кто-нибудь из нас будет жив-здоров и ровно в полночь окажется в моем логове, он станет свидетелем возвращения «Валдая»… Теперь о самом главном…

В «Валдае» не будет драгоценностей, но там будет кое-что более ценное. Ответив на мой вопрос, ты в конечном счете получишь то, что желаешь. Разумеется, если ты ответишь мне честно. Вернее, не мне, а себе. Только знай, что за все надо платить. Желательно успеть это сделать еще на земле».

И – дата.

Как раньше писали в романах, глубокое разочарование постигло меня. Честно говоря, я рассчитывал на что-то другое – я думал, что прочитаю все до конца и въеду-таки в суть, в принцип, в алгоритм всего этого действа под условным названием «прилет и отлет „Валдая“. Да и о золотишке, грешным делом, я тоже подумывал. Где оно, в самом-то деле? Но это-то ладно, Бог с ним, с золотом, а вот всего остального, самого главного тут не было – объяснения сути происходящего: не было ни в словах, ни за ними.

Или было, просто я такой тормоз? Слишком реальный и оттого беспробудно тупой тормоз, до которого не доходят очевидные вещи? Впрочем, не такие уж они и очевидные, скорее наоборот…

Ладно, попробую вычленить из клубка какой-нибудь узел, то есть вопрос, и попытаюсь на него ответить. Например, этот. Совершенно не понятно, каким образом мое желание может осуществиться реально. Волшебных палочек не бывает, равно как и золотых рыбок, так почему я должен верить, что оно осуществится? А если бы я попросил третье ухо или должность президента Мадагаскара?..

(Да, что-то слишком много во мне сегодня скепсиса и здравого смысла. Наверное, просто жалко денег, которые я отдал Фомичеву.) Я убрал бумажку в карман и закурил. Не пойму, почему я должен принимать все это на веру?

Стоп! Никто не заставляет меня этого делать – ведь правильно? Это я сам, своими собственными руками, создал себе проблему и пытаюсь ее так или иначе решить. Точнее, я ее не создавал, просто подключился к чужой проблеме, и она каким-то образом стала моей. Не пора ли все это похерить? Двести баксов вон отдал ни за что ни про что… Лучше бы я их просидел в каком-нибудь «Летчике Дао»… Блин, если рассказ генерала – правда (а какой смысл ему врать?), то надо как можно скорее закрывать тему. Какие-то очень опасные материи тут задействованы, непонятные, чужие, как в фильме «Нечто». Оно мне надо?

Я купил в палатке бутылку пива и, разглядывая огромную рекламу стиральной машины «Индезит», вознесенную над дорогой, услышал, как звенит в кармане мобильный.

– Привет, – сказала ты, и я даже поежился от неожиданности. Ты застала меня врасплох.

– Привет, Аня. Рад тебя слышать.

Ты звонила с мобильного, и там, на твоем конце несуществующего провода, шумела вода, и я вдруг опять вспомнил ту ночку в подольской гостинице, и как ты сидела в горячей ванне, а я все подливал кипяточку, а ты монотонно твердила одно и то же: «Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, люблю…»

– Как живешь? – спросила ты нараспев («Как живё-ушь?»).

– Живу хорошо.

– А где?

– В комнате, Аня. Большая светлая комната на втором этаже кирпичного дома.

Ты помолчала. Перестала шуметь вода. Вот ведь как бывает: одно мгновение – и тебя нет у меня, один звонок – и ты вдруг будто бы рядом. Хотя какое там рядом! Столько между нами руин!

– Пишешь что-нибудь?

Не сыпь мне соль на раны, Анечка, и без того тошно.

– Роман написал, – зачем-то соврал я.

– Ух ты! – Ты удивилась. – А как называется, Андрюш?

Андрюш!

– Рабочее название «Разлюбовь», – врал я дальше голосом слегка усталым (роман как-никак написал!) и чуть-чуть небрежным (это, мол, для меня пара пустяков). – К лету выйти должен.

– Ух ты! И где?

– В издательстве «Астрель». Знаешь такое? – К чему все это вранье? – Еще фильм по моему сценарию запускается, – спохватился я. – Помнишь, я тебе рассказывал: «Море дождей и слез». Мыльников будет снимать. Знаешь Стаса Мыльникова? Он еще «Нику» в том году получил.

– Конечно, знаю. «Пиратов XXI века» снял с Игорем Мудогориным в главной роли. Значит, дела пошли в гору, Андрюш?

«Да уж, пошли! – горько подумал я и не стал пить пиво, поставил его на асфальт. – Если они и дальше так пойдут…»

– Давай встретимся? – просто сказала ты, и я еще не успел ответить «Давай», как подумал, что ничего хорошего от этой встречи не жди. Почему я так подумал? Да и не я это вовсе подумал, а тот, внутри которого я находился: мой саркофаг, моя отушевленная атмосфера, оболочка, личина, крепость моя.

– Давай, – сказал я.

– А когда ты можешь? – В голосе твоем скорее деловитость, чем желание меня увидеть. Или мне это кажется?

– Когда? Да хоть сейчас.

– Нет, не сейчас. Часиков в шесть вечера на нашей лавочке, хорошо?

И в трубке пошли гудки отбоя. Ты даже моего согласия не дождалась, так была уверена в себе, что ли?

Впрочем, какая разница.

Без двенадцати два. Надо срочно ловить машину и ехать за деньгами, ну и переодеться как следует: все-таки сценарист энд романист, а не хухры-мухры.

Мохов жарил на кухне рыбу – ее запах проникал во все закоулки квартиры, в том числе и в мою комнату. Черный кот Фокс, местный четвероногий авторитет, нагло лежал на моей кровати, вытянувшись во весь свой бандитский рост. Его бы за руль «бумера», сигарету в зубы и волыну за пояс.

– Балдеешь, котяра? – сказал я ему, раздеваясь. Он улыбнулся и ничего не ответил.

Полпятого я уже спускался в метро, купив в подземном киоске девять тюльпанов. На мне был новый стильный костюм в еле заметную полоску, рубашка от Бена Шермана и вязаный галстук из какого-то дорогущего магазина. С учетом кожаных ботинок, недавней модельной стрижки и светлого – нараспашку – плаща выглядел я тысячи на две долларов. Собственно, что и требовалось доказать. Чувствовал я себя в этом прикиде не слишком уютно, мне бы джинсы, кроссовки и старый верный «пилот», но ладно, фраернемся, раз уж на то дело пошло.

Ты опоздала минут на пятнадцать. Наша лавочка у Никитских ворот была занята, и я прогуливался по бульвару неподалеку, зорко озирая округу, держа цветочки головками вниз.

А вот, Анечка, ты и появилась – со стороны ТАСС: черное пальтецо, стрижка, туфли на каблуках.

– Привет, Андрюша. – И поцеловала меня в щечку. – Обожаю тюльпаны! Не забыл?

– Да нет, не забыл.

Выглядела ты очень хорошо, и появилась в тебе какая-то определенность, законченность, нерв куда-то ушел, и еще ушло то, что я в свое время для себя обозначил словечком непокорность, – оно, наверное, было не слишком удачным, однако более или менее точно определяло твою тогдашнюю сущность. А теперь было видно, что ты чему-то (вернее, кому-то) серьезно подчинена, и это доставляет тебе спокойную, ровную радость. От тебя еле слышно пахло незнакомыми духами, а через плечо висела маленькая сумка в форме полумесяца. Ну и обручальное колечко на пальце – его я заметил в первую очередь.

– Знаешь, куда я сейчас хочу? – вдруг спросила ты, взяв меня под руку, внимания не обратив на весь мой такой шикарный вид. – Угадай!

Я подумал, закуривая.

– Не знаю, Аня.

– А денежки у нас есть?

Откровенно говоря, мне не понравился этот вопрос. Раньше ты себе такого не позволяла. Или просто я таким мнительным стал?

– Да, – сказал я. – Есть идея, как их потратить?

– А поехали в аэропорт.

– ?

Я смотрел на тебя с недоумением, хотя мое воображение уже набросало черновик маршрута Москва – Симферополь – Партенит.

– Знаешь, с Павелецкого вокзала ходят скоростные электрички в аэропорт Домодедово, – стала рассказывать ты, взяв меня под руку и увлекая вниз по бульвару. – Они такие беленькие, быстрые. Я, когда на «Бирюлево-товарной» стою, всегда на такой хочу прокатиться. Просто так, понимаешь? До аэропорта и обратно. Поехали?

Партенит отменялся. Мы взяли такси и уже через полчаса мчались на белой скоростной электричке в аэропорт, по очереди прикладываясь к бутылке шампанского и глядя на мелькавшие за окошком платформы. Народу в вагоне было всего ничего, и ты сама сунула мою руку себе под платье, и я гладил твои теплые гладкие ноги, поднимаясь все выше и выше, и ты вздрагивала, притормаживая мою ладонь своей. В общей сложности мы сделали шесть рейсов – три туда и три обратно, а потом шли по вечерней Москве, ели какие-то пирожки, целовались, подолгу стояли у освещенных витрин и говорили о всяких пустяках, а я все думал, что скоро ты взглянешь на часики и скажешь: ну, мне пора.

Но ты вдруг сказала:

– А давай снимем номер в отеле? Как тогда, в Подольске, помнишь?

Оказывается, и ты этого не забыла. Мы уже сидели в ресторане неподалеку от Белорусского вокзала и пили сухое вино. Есть не хотелось ни тебе, ни мне, твоя ладошка лежала на моей руке и на ней тикали часики, отсчитывая последние часы моей более или менее спокойной жизни. Но я этого, понятное дело, не знал. Было тихо и сумрачно, на каждом столике стоял крохотный светильник в форме избушки; внутри горела свеча. Она легонько потрескивала, и ее зыбкое пламя, усиленное осколками зеркала, давало причудливый и неверный свет. Еле слышно играла музыка, бесшумно двигались официантки в строгой темной униформе, напоминавшие стюардесс, а вдоль самой дальней стены стояли под самый потолок деревянные стеллажи с книгами – я не поленился, сходил взглянуть на корешки. Собрание сочинений Петра Проскурина, трехтомник «Былое и думы», Леон Фейхтвангер. Здесь отдавали дань консерватизму в литературе, никакой тебе модерняги.

Отель так отель. Я подумал было про дантиста, но тут же отогнал эту мысль прочь. Что-то разрушилось в небе, и трещина дошла до земли. И мир расползается на две половины, и тут уж не до хорошего. И оттого на душе как-то пусто и горько, и никто тут не может помочь. Что я делаю со своей жизнью? В какие-то игры играю, за кого-то другого себя выдаю. А зачем мне вся эта непростота, которая меня обступила? К какому-то неправильному горизонту я рвусь. Рвусь, да не так. Да и рвусь ли?

За пять минут до полуночи мы были в гостинице «Дорогомиловская». Я отдал девушке за конторкой наши паспорта, и через пятнадцать минут она вернула их, вложив туда оформленные бумаги. Кроме гостевых карточек и пропусков, там была и пара предусмотрительных талонов на завтрак, чему я не мог не порадоваться. Двухместный номер на ночь обошелся мне в сто пятьдесят долларов; мы отдали пропуска охране и лифтом поднялись на девятый этаж. Со мной была бутылка шампанского, печенье, коробка конфет.

Номер как номер: холодильник, ванна, телевизор, две кровати и распахнутое настежь окно за прозрачной тюлевой занавеской. Ночные шторы раздвинуты, и в их складках кроется какая-то тайна. Что еще надо?

Шампанское, щелчок выключателя, теплые струи воды и пальцы твои по мне начинают скользить, и что-то шелестит за окном, и «мне больно, давай по-другому», и снова шампанское, и вот так всегда – когда любимое рядом, оно кажется не таким и любимым, оно должно быть вечно вдали, что ли, – и вот так всегда – если закрыть глаза и все на свете забыть, кажется, что и не ты это вовсе, а та, что в тебе, а когда ты с телефоном уединяешься в душе, я уже сплю и вдруг просыпаюсь от прикосновения твоих губ, и снова ты подо мной, и снова я хочу пройти сквозь тебя.

Глава 27

Меня разбудил непонятный звук, похожий на близкий скрип половицы, а совсем проснулся я оттого, что кто-то резко тормошнул меня за плечо.

– Подъем! – раздалось над ухом.

Я с трудом открыл глаза.

Надо мной нависала чья-то мрачная рожа.

Я рывком сел в постели. Что с головой? – она трещала как с хорошего перепоя.

В комнате было трое: один сидел на соседней кровати, второй – в форме капитана милиции – на подоконнике, до предела натянув задницей тюль. Амбаломент собственной персоной. Третий стоял в полуметре от меня и быстро жевал резинку. Это был «Анкерман»: тот, что сидел на кровати, не так давно допрашивал меня в «Лукоморье». Все трое были тепло одеты, один я голый. Голый среди волков. (Привет, Бруно Апиц!)

Где ты, Анечка? Что с головой? Не от фужера же шампанского она так трещит!

– Итак, – сказал Главный, – вернемся к нашей теме.

Тот, который меня разбудил, уже шмонал карманы моего костюма, висевшего на стуле: телефон, сигареты, ключи, бумажник. Он делал это не без изящества: тонкие пальцы так и порхали в складках моей одежды. Щипач, не иначе. Он быстро пересчитал деньги и удивленно хмыкнул.

– Тысяча восемьсот шестьдесят долларов, – сказал он шефу. – И больше десятки в рублях.

Амбаломент поерзал на подоконнике, закурил и выпустил струю дыма в мою сторону.

– Буратино разбогател, – сказал он. В его неприятное малоподвижное табло с толстой переносицей, помню, мне хотелось въехать еще в «Лукоморье». Тем более тогда он был в штатском.

– Дай штаны, – сказал я Щипачу.

– Сиди так, – велел Главный. – Задаю вопрос. И хочу получить ответ. Где золото?

Морщась от головной боли, я оценивал обстановку. Во рту был странный сладковатый привкус – откуда? Где ты, Аня? Какое на фиг золото? Ох, бл-лин, попал!..

– А где… девушка тут была? – спросил я. Голые подошвы закреплялись на ковролине, где-то в подкорке вкоротке формировался сценарий атаки.

Главный перевел взгляд с меня на мента.

– Господин не понимает вопроса, Артур.

– Объясняю? – с готовностью откликнулся тот. Видимо, именно он был в команде основным выключателем. Кроме того, в силу своего служебного положения обеспечивал проекту легитимность. Или это не его форма, а так, взятая напрокат?

И тут я все понял, Анечка, да, я все понял, но как же ты смогла это сделать, родная? Что ты мне подсыпала, Анечка, Анечка, и зачем?.. Да они, наверно, тебя заставили – вот объяснение… И сто миллионов единиц адреналина вдруг пошли в мою кровь, наливая меня таким взрывом, какой никому ничего хорошего не сулит. Анечка, Анечка, бедная моя Анечка, они же тебя заставили, да?

Выключатель не спеша встал с подоконника, а я двумя руками метнул с себя одеяло в Главного и прыжком вышел в основную стойку. От подоконника до меня было два шага, и мент как раз делал второй, когда моя нога пришла в его солнечное – это был удар на поражение, полный контакт, а потом снизу другой ногой – в челюсть, на добивание.

Того, который шмонал мой костюм, я встретил с правой, в висок, ему хватило. Он полетел на стол с остатками шампанского, и одновременно с этим Амбаломент затылком врезался в оконную раму. Брызнуло стекло, а я уже доставал Главного левой ногой в голову, через одеяло – раз, и еще, чуть стопу себе не сломал.

Грохоту было много, очень много, но тут уж не до конспирации. Я рванул дверь и выскочил в коридор. Справа на шум бежал по коридору еще один, в белой рубашке, на ходу что-то доставая из наплечной кобуры. Ясно что. Слева коридор заканчивался тупиком. У меня была секунда на размышление. Я рванул ему навстречу во всю свою мочь и полетел в ноги, группируясь в полете, и он машинально перескочил через меня, не задев. Я сделал два или три кульбита, меня вынесло на ноги, и я рванул дальше по коридору, выстрела ожидая, но пока он там разворачивался и выхватывал пистолет, я свернул влево, к лифту.

Выстрел.

Там был сквозной проход – мимо лифтов – и снова вправо – я мчался по ковровой дорожке, а сзади раздавались крики, какой-то шум, еще выстрел, ну, блин, началось!

Двери, двери, двери… И вот я на лестнице и лечу вниз через целые пролеты, еще ниже, пятый этаж, третий, внизу, на первом, охрана, вручную мне не прорваться, и тогда я принял единственно верное решение – я ворвался на второй этаж и помчался по коридору в его дальний конец, к окну.

Вот так у меня всегда – только в пиковых ситуациях я веду себя безошибочно.

Я разогнался по коридору и ногами вперед вылетел в окно – вместе со стеклами, – как учил нас в детдоме Спартак. Звону было! В воздухе я открыл глаза и увидел, что подо мной стоянка и что я лечу на крышу черной иномарки.

Удар! Есть контакт.

Я врезался босыми ногами в крышу, она прогнулась, посыпалось лобовое стекло. А я уже спрыгивал на асфальт, потом был высокий железный забор с пиками наверху, лай собаки, будка, еще забор, машины – и вот я лечу по узкой улице, в горячке не замечая ни холода, ни боли, только адреналиновый шторм, и ноги сами несут меня прочь от этого места.

Ну и мчался же я! Ну и петлял! Минут через двадцать подошвы стали чувствовать все изъяны мокрого холодного асфальта. Ныл локоть, кулаки были разбиты в кровь, что-то текло по спине, и, похоже, я выбил себе большой палец на левой руке. Потянул мышцу в паху… Бр-рр, холодно!.. Да, блин, не лето, и я не Чак Норрис. Зато ушел. Еще минут через пятнадцать хорошего бега шкура начала покрываться мурашками, а то, что в целомудренном контексте зовут гениталиями, максимально сморщилось и поджалось. Етит твою мать – и документы там, и деньги, и ключи, не говоря уже об одежде. Суки, в ментовку, что ли, на них заявить?.. А если этот Амбаломент действительный мент? Можно будет запросто раскрутиться лет на пять, и ведь никому не докажешь, что это они наехали, а ты только защищал свое здоровье… Так, надо срочно делать какой-нибудь умняк, а то замерзнешь или те же менты заметут. Что бы придумать?

Я перешел на шаг, петляя какими-то дворами, глядя по сторонам; глаза смотрели сквозь ночь, что твои фары. А нормально я им вломил, особенно менту, – не стой, сучара, под стрелой! Бр-рр! Интересно, похож я сейчас на маньяка или не похож? Голый сексуальный маньяк двигался по ночному городу, зорко выглядывая подходящую жертву…

Одежду я увидел издалека – она сушилась на пятом этаже: кажется, мужские штаны, футболка, и еще что-то черное, отсюда не разглядеть. Задача была предельно простой – залезть на балкон второго этажа, а там уже дело техники.

У подъездов стояли железные лавочки, выкрашенные в красный и зеленый цвета, но это были слишком тяжелые конструкции для реализации моего замысла. Тут нужно что-нибудь попроще.

Деревянная скамейка нашлась на детской площадке. Я раскачал и выдернул ее из земли, взвалил на хребет и потащил к дому. По улице проехала машина, сбавив и тут же прибавив скорость. Давай, крути лапами, браток, не до тебя! Под домом я поставил скамейку на-попа, взмыл на ее вершину, подпрыгнул – и повис на ограждении балкона второго этажа. Все остальное было делом знакомым. В детдомовскую бытность мы с пацанами частенько путешествовали по подобным маршрутам, особенно летом, когда балконы практически не закрываются. И ни разу нас не поймали.

Я быстро взобрался на пятый этаж, снял мокрые штаны и футболку и скинул их вниз. Черное длинное одеяние, который я принял издали за бушлат, оказалось чем-то вроде женского кардигана. Он был мокрым, тяжелым, и я не стал его брать. Спускаться даже налегке было гораздо сложнее, это у меня заняло вдвое больше времени. Однако спустился. Чтобы дети не думали обо мне плохо, отнес лавку на место и вбил ее стойки в старые дыры, лязгая зубами от холода. Все, теперь надо делать ноги.

Трофеи мои оказались так себе – то, что я посчитал за вывернутые наизнанку брюки, оказалось тренировочными штанами, явно для меня мелковатыми. Ну уж привередничать тут не приходилось. Несколько минут я вытягивал их через колено, и, когда надел, штрипки едва доставали до середины икр. Мокрые, холодные, маленькие, но все равно лучше, чем ничего. Футболка, когда я натянул ее на себя, оказалась явно женской кофтой с короткими рукавами и глубоко вырезанной горловиной. Она была темно-синего цвета, с белой надписью «Revere» на груди. Ладно, ничего, в темноте проканает за футболку. Еще бы обувью разжиться, но не гоп-стопом же промышлять.

Ну и что дальше?

Ориентировочно я где-то в районе Киевского вокзала, видуха у меня подозрительней некуда, ночь, куда податься? Попробовать занырнуть разве на автостоянку к «Мелодии», кто там сегодня дежурит? Валерка или Санек?.. Далековато, зато наверняка. Есть еще варианты?

Лариска Самойлова – вот вариант. До «Баррикадной» тут недалеко, двину-ка лучше туда, а если облом, тогда рвану на стоянку.

Минут через двадцать активного бега проходными дворами я подходил к Ларискиной высотке. Она жила на самом верху, фиг-знает-на-каком-этаже, в подъезде круглосуточно дежурил привратник. Ларискин отец работал в Министерстве легкой промышленности, а мамаша рулила филиалом «Гута-банка», что на Сретенке. Однако дочка пошла явно не в родителей: лет до двадцати она тусовалась с наркоманами, правда, сама не кололась, но всеми прелестями маргинальной жизни прониклась насквозь. Девчонкой она была бывалой, понимающей, своей – в общем, воспримет мое появление нормально, лишь бы дома была.

Здесь, на Пресне, жизнь била ключом. На всю катушку работали ночные заведения, играла музыка, горели огни. Ментов вроде не было видно. Я заглянул в окошко одной из палаток. Продавец угрюмо читал книгу, сидя на маленьком стуле, а над ним громоздились полки с товаром, где преобладало пиво и сигареты. Он поднял глаза и с мрачной, потусторонней отрешенностью на меня посмотрел. Н-да, с таким каши не сваришь. Хорошо еще, что меня не видно во весь рост.

– Братан, – сказал я проникновенно, – у тебя есть мобильный?

Долгая, очень долгая пауза.

– Мобильный? – У него был такой вид, будто он только что прилетел к нам в гости с какого-нибудь Волопаса. Зачитался, наверное.

– Здравствуй, брат, – начал я с самого начала.

– Здравствуй, – кивнул он.

– У тебя есть мобильный телефон, братан?

Теперь что-то сработало у него в мозгу; разгладилась на лбу морщина читателя.

– Допустим, – сказал он.

– Разреши звонок сделать, братан? Две секунды. Свой дома забыл.

Морщина еще более разгладилась. Он подумал, полез в карман.

– Спасибо, братан, – обрадовался я, принимая теплую трубку. – Буквально два слова.

Лариска ответила почти сразу (я готов был расцеловать ее за это):

– Слушаю вас.

– Лариса, это Андрей Мартов, привет! – Я старался говорить весело и спокойно. – Не разбудил? – (Не самый удачный вопрос для половины четвертого утра). Она что-то ответила, но я, не слушая, сказал поперек ее слов: – Лариса, я у твоего дома, можно у тебя переночевать?

– Андрей, я не одна.

Блин!

– Лариса, звоню с чужого мобильного, выйди, пожалуйста, на две минуты. – И я прервал связь. – Спасибо, брат.

– На здоровье.

Морщина вновь пересекла высокое чело продавца; он потерял ко мне интерес, уткнулся в книгу. На бегу я разогрелся, теперь стал остывать – сейчас бы водки стакана два, три, четыре!

– Дай закурить, брат, – попросил я, слегка обнаглев.

Продавец снова оторвался от книги. Что он там, интересно, читает? Не Глеба ли Воронина?

– Тетенька, – сказал он, – дай попить, а то есть хочется, аж переночевать негде…

Вздохнув, он достал из-под прилавка початую пачку «Честерфилда», выудил одну сигарету.

– Спасибо, брат. Ты меня сильно выручил.

Он молча кивнул.

– Теперь все?

– Теперь все.

Лариска вышла минут через десять, кутаясь в куртку.

– Лариса, прости, что разбудил… – начал, было, я, но она сказала:

– Да я не спала… – Видок мой не вызвал у нее особого смеха. – Муж вернулся с работы? – по-своему поняла она мою ситуацию.

– Что-то вроде того. – Я переступал с ноги на ногу. – Лариса, нужны штаны и тапочки какие-нибудь. И рублей сто на метро, если есть. Сегодня же все верну.

Она что-то молниеносно обдумала.

– Пойдем. – И решительно взяла меня за локоть.

Привратник – дядя лет пятидесяти в мощном коричневом свитере и очках – смотрел по телевизору биатлон. Он взглянул поверх очков на нас, краем глаза продолжая следить за экраном.

– Это я, Игорь Сергеевич, – успокоила его Лариса, по возможности прикрывая меня.

– Все в порядке, Лариса Васильевна, – ответил он.

Мы вошли в лифт и вознеслись под самую крышу высотки. В лифте Лариска спросила, какой у меня размер ноги, а потом, уже в квартире, шепнула, что сейчас принесет полотенце, и показала, где ванна. Да я и без нее знал.

– Коньяк будешь? – спросила она все тем же шепотом.

– Ага!

Я разделся, задернул штору и встал под душ. О, что может быть лучше горячего душа! Разве что горячая ванна. Сквозь струи и непрозрачную муть целлофана я видел, как Лариска принесла пузатую рюмку и что-то на бумажной тарелке, поставила на полку и ушла. Потом вернулась с одеждой и положила ее на стиральную машину, а я все грелся и грелся, проникаясь теплом до самых костей, мысленно благодаря Лариску и стараясь не думать о тебе, Анечка, хотя ты была в каждой мысли моей, даже в той, какая еще не пришла ко мне в голову.

Ладно, Анечка, не переживай! Они заставили тебя каким-то образом, суки. Теперь они достали меня, они нарушили правила, они тебя использовали, чтобы меня подловить, – а этого нельзя делать, это запрещенный прием. Как они заставили тебя, Ань?

Я намылил и вправил себе палец, хорошенько растерся полотенцем и, глядя на себя в зеркало, медленно выпил коньяк. Не считая разбитых костяшек пальцев и порезанного плеча, никаких видимых повреждений. Ну, шкура слегка почикана на спине – это, наверное, когда летел из окна. Ну, растяжка в паху – но это через пару дней пройдет. Можно сказать, отделался легким испугом. Думаю, у них потери серьезнее: Амбаломенту челюсть я выставил – это как минимум. Да и Главному попал хорошо – цитрамоном он не отделается… Так, сыр, котлета, лаваш… Ну, Лариска, ну, золотая баба! Принесла даже белье – правда, трусы великоваты и носки тоже, зато «Труссарди» почти впору – брата, наверное, подраздела. Джинсы, свитер – ну, красота! Кроссовки тоже великоваты, но это же ничего. Я причесался ее массажной щеткой и выключил в ванной свет.

– Хватит тебе? – Она встретила меня в прихожей с пятисотрублевой бумажкой в одной руке и синей «аляской» в другой. Куртка шуршала. – Померь – налезет?

Я чмокнул ее в щеку.

– На улице буду мерить.

На наш шепот из перспективы коридора вышел черный неслышный кот. Он посидел несколько секунд, глядя на нас, и вдруг упал на бок, зевнул, повернул голову и стал глядеть на нас лежа.

– Прости… – Лариска хотела, наверное, сказать «что не могу оставить тебя на ночь» или что-то в этом роде, но я закрыл ей ладонью рот.

– Все, Лариск, я ушел.

За мной тихо щелкнул замок.

До открытия метро я кругами ходил вокруг «Баррикадной», время от времени прикладываясь к чекушке, которую купил тут же, в ночном магазине. Закусывал шоколадкой. Дважды ко мне из машины выходила дама лет пятидесяти, одетая в короткую белую шубу.

– Молодой человек ищет девушку? – спрашивала она. Я отказывался. – Мальчика? – заинтересованно поднимала она брови. Я снова отказывался и уходил прочь. Злость на «Анкерман» переформатировалась в короткий текст, предельно насыщенный моими отрицательными эмоциями. «Суки позорные» – так выглядел он вкоротке. Напрасно, Анечка, они вовлекли тебя в мою ситуацию.

Глава 28

«Железнодорожников» повязали накануне вечером – новость об этом сообщил Рашид. Он приехал ко мне полвосьмого утра; я еще даже переодеться не успел. Мохова дома не было.

– Прикинь, звоню тебе на мобилу, а на какого-то мужика все время попадаю, – сказал Рашид вместо приветствия, сваливая в угол огромный, битком набитый рюкзак.

– И чего мужик говорит?

– Мужик-то? Говорит, что ты уже не жилец. Что за дела, Андрюх?

– Нормально все. Просто телефон не там, где нужно потерял… У вас-то что случилось?

– Ну, как что? В засаду въехали. Я у тебя перекантуюсь пару дней?

– Да я, Рашид, отсюда съезжаю.

– Чего так?

– Чего-чего! – Я дал ему тапочки. – На всякий случай.

– И когда?

– Лучше раньше, чем позже.

– Если что, – сказал Рашид, – у меня «вальтер» с собой, – и похлопал себя по карману. – Патрон в стволе. Перестреляем тут всех на хер и уйдем по крышам. Кровью, суки, умоются. Живыми не сдадимся, да, Андрюх? – Он хохотнул. – Чаю-то попить успеем?

За чаем он рассказал подробности. Они попали на вагон с мехами и скинули тюков двадцать. Без проблем загрузили их в «Соболь», и Костян дал газ. На выезде из оврага их ждали менты. Взяли Костяна и Южа, а Рашиду удалось смыться. Мотоциклист тоже смотался – некто Санек из Люберец, друг Южа, хромой. В рюкзаке у Рашида были две роскошные норковые шубы; мы дождались девяти часов и сдали их за бесценок на Москворецком рынке. Рашид тут же обернул рубли в доллары. Вообще он был ниже воды, тише травы, шугался всякой машины – ему мерещилось, что это за ним. «По делам вору и мука», – высказал он старую истину, запираясь в ванной. Пока он мылся, я упаковал в картон ж/к монитор, имеющий непосредственное отношение к железной дороге. Надо было тоже избавляться от вещдоков да и вообще собираться.

Рашид помылся, состриг себе челку и сбрил усы, что довольно сильно изменило его внешность.

– Сейчас обсохну и валю из Москвы, – сказал он. – Нервы, блин, веником… В Питер поеду, к Тамарке Портновой. Как считаешь, Костян может расколоться?

– Вряд ли. Пошли пельмени варить.

– Юж-то не расколется, а вот Костян – я не знаю, – рассуждал он, считая деньги. – Шестьсот семьдесят баксов… Подкинешь долларов двести на всякий случай, Андрюх?

– Без проблем. Пошли, говорю, пельмени варить, есть хочется.

Поели, и он уехал на Ленинградский вокзал. Я проводил его до остановки и, шагая назад, подумал, что, «Анкерман» запросто может найти меня через общежитие. За время последней пьянки у меня в Видном перебывало много народу, и если того же, например, Матяню хорошенько взять за хибот, он запросто может сработать Иваном Сусаниным. Может, снять хату в том же Видном, только на другой стороне города – вон где-нибудь в районе загса? Там и лес рядом, и куча дорог, если вдруг придется смываться. На электричке ездить не буду, на автобусе до Кантемировской, а там – на метро. Видное – городок классный, да и не будут они меня тут искать, подумают, что я отъехал куда подальше. А что, московской регистрации у меня нет; попробуй, найди. А насчет нового паспорта надо ехать в Приволжск, к Зое Кучмезовне – она сделает за неделю. Скажу, что украли и все такое. А если «Анкерман» вдруг появится в Приволжске, его там же и закопают. Приволжск – это не Москва, это беспредел. Там у меня один Мишка Гашев чего стоит.

Хозяин так и не появлялся. Я стал собирать вещи: что нужно – направо, без чего можно обойтись – налево. В Энциклопедическом словаре у меня лежало полторы тысячи долларов – все, что осталось от гонорара. Плюс кое-какая мелочь по карманам. Может, я и рано отсюда линяю, но уж лучше я их буду отлавливать, чем они меня.

Получилось две сумки – одна побольше, другая поменьше. Я отнес их в гараж, переоделся, повесил замок и пошел за монитором. Новый, девятнадцатидюймовый «Самсунг» предназначался на продажу. Он был упакован вместе с DVD-плеером и ждал меня под вешалкой. Я хотел отвезти его на радиорынок в Митино и там сдать на комиссию знакомым пацанам.

Но мне не хватило буквально пяти минут. К дому со стороны аптеки быстро приближалась знакомая глыба черного «Хаммера».

Я развернулся на месте и как можно медленнее пошел назад, к гаражу, хотя хотелось рвануть во весь дух. Не думаю, что они меня узнали – я был уже в толстом комбинезоне, делавшем из меня Шварценеггера, и в гермошлеме. Не торопясь, но и особо не мешкая, я дошел до конца дома и там оглянулся. «ХАММЕР» стоял у нашего подъезда, из него вылезало двое. Ну, так и есть – это за мной. Поблизости больше не было ни одной машины, ближайшие «Жигули» стояли вдали, у забора, – и я вдруг понял, что сейчас сделаю.

Через минуту я был в гараже и быстро запихивал в багажники сумки. Задом выкатывая «Ямаху» на улицу, я покачал ее с боку на бок – в бачке плескалось, но слабовато. Километров на пятьдесят, не больше. Есть у меня НЗ – пятилитровая канистра, залитая под горловину, однако ее я сейчас буду тратить на другие нужды.

Движок завелся с пол-оборота. Я включил скорость и, не отпуская сцепления, локтями придерживая канистру, лежавшую на коленях, отрегулировал зажигалку на максимальное пламя. У меня была хорошая армейская «Зиппо», и сейчас она послужит мне в последний раз.

Ну, поехали. Мозг работал как бортовой компьютер, руки-ноги сами делали свое дело. Они сейчас позвонят – им никто не откроет. Их дальнейшие действия? Дверь железная, ломать ее они не будут. В окно тоже не полезут, хоть и второй этаж, – слишком светло. А может, и полезут, кто их знает. В хате никого. Они оставят там человека. Или оставят на улице. Или там и сям. Появится Мохов, и у него начнутся поблемы. Вот же блин! Кто из пацанов вывел их на эту квартиру? Да какая, в сущности, разница?

Держа зажигалку в зубах, я медленно приближался к «Хаммеру», запоминая его номер на всякий случай. Сильно тонированные стекла этого монстра были непроницаемы – сколько их там – двое? трое? Канистра уже стояла передо мной на сиденье. Придерживая ее коленями, левой рукой я скручивал с нее пробку и вот скрутил. Денек был солнечный, теплый и обещал стать еще теплее. А кое-кому сейчас станет просто жарко. Забрало шлема было поднято, прикрывая глаза, так что если они из машины и могли что-то видеть, то всего лишь зажигалку в зубах мотоциклиста, который, медленно проезжая по тротуару мимо «Хаммера», вдруг стал поливать его бок из канистры. А потом бросил ее под машину.

Бензин толчками вытекал на мокрый асфальт.

Краем глаза я видел, как распахнулась правая дверь «Хаммера», и оттуда вылетела чья-то нога. Но это было уже не важно. Пламя моей зажигалки воспламенило пары бензина АИ-98, и огонь мигом охватил правый бок «Хаммера», пошел под него, стал расползаться во все стороны и побежал по мокрой дорожке к «Ямахе». Я как следует открыл дроссель, и мотоцикл рванул прочь.

В конце дома я притормозил, ожидая взрыва, втягивая голову в плечи, но он прозвучал, когда я был уже за углом. Рвануло что надо – и тут же там и сям сработала сигнализация во дворах, посыпались стекла, ох, создал я жильцам проблем, ну а куда деваться?

Сейчас будет полон двор пожарников и ментов. Будут искать мотоциклиста на разноцветном японском мотоцикле, дадут приметы «Ямахи», наверняка кто-то и номер записал, поэтому надо где-то как можно быстрее затихарить мотоцикл. В этом районе меня на нем видели, чуть ли не каждый день, так что надо отъехать подальше.

Куда?

Долго я мыкался в паутине проходных дворов, стараясь не слишком появляться на больших улицах, особенно на перекрестках. Бензина было в обрез, я шел на резерве, и случись какой зехер – можно и не уйти. В конце концов я приткнул «Ямаху» на платную стоянку недалеко от «Мира Обуви», что на Дубининской улице, укутал в чехол. Комбинезон спрятал в багажник, а оттуда достал джинсы и куртку. Платить пришлось за неделю вперед, зато место было тихое, на отшибе. Тут было рукой подать до Павелецкого вокзала, и через полчаса, закинув сумки в камеру хранения, я налегке двигался по Зацепе и жевал чебурек. Ага, вот и то, что мне нужно. Не заходя в павильон, я через окошко купил «Сименс», сим-карту и положил на счет пятьдесят долларов. У меня спросили, было, паспорт, но я же его дома забыл. Первым делом нужно позвонить Мохову и предупредить о возможных проблемах. Я помнил номер его мобильного довольно смутно, особенно последнюю цифру; только четвертая попытка оказалась успешной.

– Слушаю, Мохов, – раздался слегка запыхавшийся голос моего хозяина.

– Это Андрей, – представился я. – Ты где, Михалыч?

– Ты, что ли, Андрюх? Я на тренировке.

В двух словах я предупредил Михалыча, какие могут у него возникнуть проблемы в связи с моим у него проживанием и как ему лучше себя вести.

– Да херня вопрос, – ответил он. – Ничего не знаю, ничего не видел – кого ты учишь? Пошли все в жопу. А если что – я на них таких ментов спущу… – Конец предложения заглушила проезжавшая мимо машина.

Так, одна гора с плеч.

Я позвонил тебе, но твой номер был занят. По пути мне попалось кафе, я выбрал самый дальний столик и заказал шашлык. Хотел взять пива, но передумал. Шашлык, пару салатов и кофе. Ну и что-нибудь на ваше усмотрение, девушка… Пока формировали мой заказ, я стал перегонять телефоны из рукописной записной книжки на сим-карту, кое-кому отправляя сообщения со своим новым номером. И мне тут же перезвонил Александр Викентьевич Фомичев. Говорил он со мной в высшей степени нервно, чуть ли не наезжал на меня. Проблема сводилась к тому, что вчера во второй половине дня ему позвонил какой-то человек и потребовал расшифровку манускрипта Бурко.

– На каком основании вы дали ему мой телефон, молодой человек? – Фомичев почти кричал, и понять его было можно.

– Он сослался на меня, Александр Викентьевич? – по возможности спокойно спросил я.

Минутное замешательство.

– Нет, но это же логически вытекает…

– Александр Викентьевич! – Голос у меня сделался проникновеннее некуда. – Поверьте, я никому не давал вашего телефона.

Вновь пауза. Я сбил ему температуру, но на всякий случай добавил:

– Как можно! Я ведь не враг самому себе.

Помолчав, он спросил:

– Кто же тогда дал?

«Дантист и дал», – подумал я, но вслух этого не сказал.

– А кто еще знал об этом… о манускрипте? – Тут принесли мой заказ, по инициативе официантки усиленный грибочками и салатом из кальмаров. Я показал ей большой палец – мол, то, что надо. Она расставила все передо мной и ушла.

– Я звонил Ивану Францевичу, – сказал Фомичев. – Это не он.

– И не я. Ну, зачем мне это – сами подумайте.

Он подумал. Не то мой уравновешенный голос возымел свое действие, не то здравый смысл возобладал над эмоциями, но голос у криптолога сделался совсем другим, более разумным. И вопрос он задал вполне правильный.

– Что мне делать? – спросил он.

– А чего он хочет, Александр Викентьевич? Просто, чтобы вы отдали дешифровку или чтобы продали?

Он снова задумался. Денежки с его счета капали на счет МТС, но криптологу, похоже, было сейчас не до экономии.

– Да как-то об этом не было речи, – наконец сказал он.

– Тогда продавайте, – сказал я. – Только не продешевите, ломите покруче. И вот еще что. Если вдруг спросят – говорите, что делали перевод для меня и что оригинал текста дал вам я, в общем, все стрелки на меня переводите, не стесняйтесь. И обязательно дайте им новый номер моего телефона. Он высветился у вас на дисплее?

– Да, – сказал Фомичев. – Но у меня высветился и их номер. Хотите, я вам его дам? И вы сами с ними встретитесь. Мне, честно говоря, не хочется.

– Диктуйте. Я достал ручку и записал на ладони номер мобильного, который был мне хорошо знаком. Это был телефон Ганса. Очень интересно!

– А он как-нибудь представился? – пробормотал я.

– Какое там представился! – стал жаловаться Фомичев. – Он так со мной разговаривал, будто я какое-нибудь насекомое. Мерзкий тип, скажу я вам.

Да, это было похоже на Ганса. А Фомичев пошел по второму кругу:

– Я звонил Ивану Францевичу – он в недоумении. Никому, кроме вас, он не давал моего номера в связи с этим посланием.

Какая-то получалась каша. Тут без пол-литры не разберешься.

– Хорошо, Александр Викентьевич, давайте сделаем так. Если у меня не получится с ним договориться без вас и он опять вам позвонит, назначьте ему встречу там же, где мы с вами встречались. Сообщите мне время, и мы с ним разрешим наше общее недоумение. В конце концов, деньги за перевод платил я.

– Ладно, – сказал он, подумав. – Я позвоню.

Позвони, позвони. Я набрал номер Ганса. Чего там мудрит этот мудила, зачем ему перевод? «Абонент не отвечает или временно недоступен», – любезно проворковала телефонистка. Ну и как это понимать? В голове была такая путаница, что не в сказке сказать. Надо бы все это привести к какой-то системе, иначе вообще увязну.

Начну от печки. Я жевал шашлык и соображал.

Первое. Место действия Швейцария. Выполняя волю Бурко, Банк ищет его родственников и находит Хольского. Правдоподобно? Да, вполне. Это исходные данные. Если сомневаться еще и в них, тогда вообще вся история не стоит выеденного яйца, как пишут в сентиментальных романах. Итак, информация о завещании поступила к Хольскому.

Второе. Место действия неизвестно. От Хольского информация каким-то образом попала к Дантисту.

Третье. Россия. От Дантиста часть информации узнал Ганс.

Примечание . Больше чем уверен, что и тебя, Анечка, с Дантистом познакомил именно он, твой брат Ганс. Но это, впрочем, не суть важно.

Четвертое. Европа. Каким-то образом (не исключено, что через щели в швейцарских банковских структурах) информация о зашифрованном завещании попадает к гангстеру Маркелю. И он спускает с поводка свою зондеркоманду под названием «Анкерман».

Вопрос на засыпку. Как понимать ментовский мундир на одном из них?

Ответа нет, но есть печальные соображения по этому поводу, подкрепленные жизненным опытом. Если он реальный мент, то у меня одним мешком проблем больше. И есть еще риторический вопрос, обращенный к этому человеку: ну а зачем ты стоял под стрелой, мент? Скажи спасибо, что я тебя в окошко не выбросил.

Так, не нужно отвлекаться. Что-то в своем раскладе я забегаю вперед.

Хольский еще не появился в Москве, а о его появлении уже знал Ганс, а стало быть, и Дантист. И Ганс попросил сообщить о появлении Хольского меня, меня, а не тебя, Анечка, – почему? Ведь вы с Евой жили на хате Хольского и все такое. Да потому что у вас с Гансом к тому времени отношения совсем испортились, хотя до этого вы души друг в друге не чаяли. Какая же кошка пробежала меж вами? Может быть, причина размолвки имеет отношение к теме Бурко?

Пятое. Россия. Хольский привозит из Швейцарии завещание, отдает его на расшифровку Фомичеву, которого находит ему Дантист.

Еще один вопрос на засыпку. А может, был еще один дешифровщик? Или два? Или три? Где гарантии, что над письмом работал лишь Фомичев?

Шестое. За ненадобностью «Анкерман» избавляется от Хольского. Не без моей помощи оригинал завещания оказывается у Ганса, но ненадолго: «Анкерман» забирает у него послание, а чтобы каждый сверчок знал свой шесток, расстреливает его бодигардов и слегка утюжит его самого, зажав его репродуктивные органы в двери, не исключено, что в железной.

Седьмое. После чего, погрузившись в «Хаммер», люди Маркеля выходят на финишную прямую: на трассу Москва – отель «Лукоморье».

Восьмое. Но я своим звонком в милицию спутываю их планы и на какое-то время расчищаю место и время для посадки «Валдая». Они-то думают, что там золото, и поди им теперь докажи, что никакого золота там не было и в помине.

И тут я притормозил. Ведь если принять условия игры (а они уже давно приняты), то ведь Бурко совершенно прав – в «Валдае» было кое-что посильнее золота: исполнение твоего заветного желания. Чтобы запустить программу реализации этого желания, собственно, и прилетал «Валдай». Бред, конечно, ну а что тут не бред?

Стоп, я опять отклонился от главной мысли. Тут вот в чем дело. А может быть, они знали, что там не золото, а именно то, что там и было? Все-таки Фомичев перевел текст достаточно давно, а если все-таки допустить, что на белом свете есть криптологи и помимо Александра Викентьевича, то расшифровка могла существовать уже давно…

Что-то я совсем запутался… Запутаться-то запутался, но некоторые выводы насчет амплуа отдельных действующих лиц сделать, пожалуй, могу. Дантист – это, по всей видимости, координатор или, скажем, диспетчер движухи темы «Валдая». Он здешнее щупальце «Анкермана», и, если я ошибаюсь, мне же хуже. Ганс – это его шестерка, которая хотела, было, самостоятельно урвать кусок пирога, но из этого ничего не вышло. Однако Гансу наука впрок не пошла, и он решил сделать вторую попытку. Или…

Вопрос на засыпку номер три. Дантист простил Ганса и вернул в строй или, наоборот, сказал ему: свободен! На свой страх и риск работает Ганс или по-прежнему служит Дантисту? Я думаю, что ты, Анечка, могла бы просветить меня в этом плане, или я ошибаюсь? А может быть, я в принципе ошибаюсь? – придумал тут конструкцию, которой на самом деле не существует. Запросто могу ошибаться, но все же пойду дальше.

Девятое. Пока суд да дело, Дантист отдал завещание Фомичеву и передал Фомичева мне, делая при этом совершенно незаинтересованное выражение лица – я-де, мол, в эти игры не играю. Хорошо, допустим, не играешь. Но зачем ты отдал криптолога мне? Я-то какое отношение имею к вашим раздачам?

Стоп! Как какое – самое непосредственное: ведь именно я вступил в контакт с «Валдаем», я а не «Анкерман», и если об этом знает генерал Марголин, то где гарантии, что об этом не может знать и кто-то еще? Таких гарантий нет. Может быть, поэтому так поздно и появилась расшифровка второй части завещания?

Что значит «так поздно»? Получается, что Фомичев и Дантист заодно, и расшифровка была уже раньше?..

Тут я понял, что окончательно заплутал. Нет, ни аналитика, ни детектива из меня никогда не получится. А самое главное, я никак не могу определить твое, Анечка, место в этой истории. Потом я подумал: а есть ли у тебя там какое-то сугубое место? – может быть, все очень просто: ты разлюбила меня и полюбила Дантиста, вышла за него замуж и знать не знаешь про все эти тайны мадридского двора, если они, конечно, существуют на самом деле, а не в моем воображении. Я, наверное, окончательно в себе разочаруюсь, если окажется, что в натуре ничего тут нет, кроме моих фантазий.

Ну и к чему я пришел? Да все к тому же. Или я правильно разобрал ситуацию, или в конце концов, останется только покрутить пальцем у виска на свой счет. Если Ганс забивает стрелку с Фомичевым по заданию Дантиста, то почему твой муж, Анечка, сам не хочет поговорить с криптологом, почему он самоустраняется? Если же Ганс пробивает Фомичева на свой страх и риск, то получается, что он совершенно не в курсе реального расклада вещей – что существовал «Валдай» и что поезд уже ушел. А, собственно, откуда ему это знать? Ну был у него первоисточник завещания, и не исключено, что Ганс в него даже заглядывал, ну а что он там мог прочитать? То же, что и я, – закорючки да пару чисел.

Он все еще был временно недоступен. Вот так всегда – когда тебе кто-то позарез нужен, ни за что не дозвонишься с первого раза. Я еще раз позвонил тебе. И ты ответила:

– Алло!

– Привет, лапушка! – сказал я. – Узнаешь?

– Андрюша? Нам нужно немедленно встретиться. – Судя по голосу, у тебя были проблемы.

– Я на Павелецкой, – сказал я. – А ты?

Мы встретились через час недалеко от твоего института. Выглядела ты не самым лучшим образом – как-то за один день ухитрилась похудеть, осунуться и от вчерашней шикарной спокойной Анечки и следа не осталось.

– Он меня, сволочь, обманул! – Вот твои первые слова.

– Кто? – с любезной небрежностью спросил я. – Неужели муж?

– При чем тут муж! – Ты вспыхнула. – Ганс, сволочь такая!

Мы шли по кольцу в сторону Красных Ворот. Было ветрено, ты куталась в свое черное короткое пальтецо. Я высматривал по сторонам подходящую забегаловку, чтобы не мерзнуть на улице.

– Кушать хочешь? – спросил я.

Тебе было не до еды, ты меня даже не расслышала.

– Представляешь, он позвонил и сказал, что хочет сообщить что-то важное – это уже ночью, когда ты уснул. Спросил, где я. Я и назвала гостиницу…

– Да не бери ты это в голову, – успокоил я тебя. – Ничего страшного, все обошлось… Давай-ка зайдем. – И я увлек тебя под арку, в глубине которой виднелась шикарная дверь. Это было бистро «У Якова».

– И потом я открыла номер, а их там четыре человека, Ганс меня в лифт – и в машину, а те остались…

Очень правдоподобно, если бы не снотворное в моем шампанском. Это была серьезная неувязочка под названием клофелин.

– Что это были за люди? Чего они от тебя хотели? Вот сволочь Ганс! – Ты была зла на него, как мегера, и я подумал, что Гансу не позавидуешь. Мне даже жалко его стало.

– Ошиблись просто, – сказал я. – Ладно, Аня, проехали. Что у тебя новенького?

Мы разделись и прошли в зал, а когда выбрали столик и сели, я услышал от тебя новость так новость!

– Ушла я от него, – услышал я. – Вот и все… От мужа…

Дела!.. Но это оказались еще цветочки, ягодки ожидали впереди. Комкая в пальцах салфетку, ты мне сказала такое, отчего я чуть со стула не упал, хотя был трезв, как лобовое стекло.

– Андрюша, я полюбила другого. – Вот что ты мне сказала и улыбнулась, но не мне улыбнулась, а тому, другому, которого полюбила. И сказала еще, меня добивая: – Он француз. Его имя Ксавье…

Мне вмиг стало как-то скучно и противно от жизни. Бьешься тут, бьешься с какими-то ветряными мельницами, что-то такое будто бы отвоевываешь, а оказывается, враги у тебя в тылу уже давно поставили мины. И чего мы сюда пришли?

– С тобой не соскучишься, Аня, – изо всех сил вежливо ответил я, разворачивая меню.

И тогда ты заплакала. Ты просто не могла не заплакать, а я отвернулся и стал смотреть в окно, чтобы не видеть твоих слез, потому что мне от них тоже захочется заплакать, так у нас уже было, а сейчас я этого никак допустить не мог. Уж слишком сурово все закрутилось.

Глава 29

На другой же день я снял квартиру в двух шагах от метро «Тимирязевская» и перевез туда свои вещи, а ты перевезла свои. Вот уж действительно крайности сходятся: даже самые фантастические мои планы до такого расклада не простирались. Мы снова были вместе, но нелепее такого «вместе» трудно было что-то себе вообразить. Ты ходила в институт и в бассейн, и еще куда-то, записалась на курсы французского языка, хотя и без того здорово его знала, а раз в неделю училась водить машину. Иногда ты звонила, что не придешь ночевать, а иногда не звонила, просто не приходила, и все. И я не спал полночи, прислушиваясь к шагам в подъезде, то и дело выходил на балкон покурить, мне все казалось, что с тобой может случиться беда, но, слава Богу, ничего не случалось. Да, теперь все было у нас иначе, теперь мы были не вместе. И ты ждала приезда своего Ксавье. Он иногда звонил тебе не на мобильный, а на обычный телефон, и если тебя не было дома, я читал ему по бумажке: «Энд Анна из аут», – и он обычно отвечал: «Мерси». По-русски он не говорил, а я не говорил по-французски, но мы друг друга понимали. Да и чего же тут непонятного? Мы оба тебя любили, каждый по-своему, а ты любила его. Ладно, ничего, лишь бы на этот раз у тебя все сложилось, а я потерплю. О той ночи в гостинице ты больше не сказала мне ни единого слова и как-то странно на меня смотрела при этом закусив нижнюю губку, и всякий раз я пугался этого взгляда, за которым могли последовать или слезы, или что похуже. Ну, не хочешь говорить, и не надо, носи в себе. О главном я и так догадался, а подробности мне не нужны. Тему твоего бывшего мужа мы старательно избегали, зато о Ксавье ты рассказывала много: и как познакомились на стоянке в Каси, и как ездили с ним к водопаду, и какой он весь из себя хороший, но и здесь подробности роли большой не играли. Какая, в сущности, разница, зеленые у него глаза или серые?

Денежки таяли, как пороховой дым. Скрепя сердце, я уже свыкся с мыслью, что скоро придется расставаться с «Ямахой». Надо было ехать в Приволжск выкручивать новый паспорт, а заодно и докумены на мотоцикл, но прежде хотелось раз и навсегда покончить с основными московскими делами. Да и тебя я боялся оставить одну, пока ситуация с «Анкерманом» не разрешится. Кто знает, чего от них ждать.

Я позвонил в Видное хозяину моей бывшей хаты узнать, как дела. Мохов был предельно краток.

– Как пришли, так и ушли, – сказал он про «Анкерман». – Два мужика, один с фингалом. Я сказал, что ты здесь уже не живешь. Все дела.

– Пожар, говорят, во дворе был? – сподвигнул я его на тему номер два, но Мохов и тут отделался минимум слов:

– Иномарку подожгли. Но затушили. Своим ходом ушла. Сам-то как?

– Нормально.

– Ты за два месяца заплатил, так что комната еще за тобой.

– Спасибо, Михалыч.

– Давай, пока!

С Гансом поговорить мне долго не удавалось. Заслышав мой голос, он сбрасывал звонок, и после десятого раза я плюнул на эту затею. Но он вдруг сам позвонил среди ночи, пьяненький и потому смелый. Тебя как раз не было; я лежал и глядел в потолок.

– Чего звонил, Андрей? – спросил он слегка чумовато – типа «а чего это вы тут делаете?» – Смотрю, на телефоне звонки от тебя висят… Сим-карту, что ли, поменял?

– Встретиться надо бы, – сказал я. – Поговорить. С долгами рассчитаться.

– С какими долгами, что за жесть? – Он не знал, насколько я просекаю ситуацию с «Анкерманом», и потому вел разговор втемную, на ощупь. – Кто кому из нас должен, Андрюх?

– Что же ты, Ганс, сдал меня волкам, а? – не выдержал я. – Ведь мы же с тобой сколько лет под одной крышей прожили – неужели забыл? Что же ты как шалашовка какая-то стал?.. Про Анну вообще молчу – ее-то зачем впутывать?

По правде говоря, мне было его жалко. Если бы он ушел в глухой отказ, или стал оправдываться, или сам в ответку на меня наехал – было бы проще. А он просто вибрировал и отделывался какими-то междометиями, полными дебилизма. Как же неважно он должен себя чувствовать и с этим чувством жить, улыбаться, дела делать, по телефону вот со мной разговаривать. Да, изменился Ганс, ничего не скажешь. А ведь мы с ним и отмахивались не раз спиной к спине, и не одну машину угнали, и как-то под Новый год, помню, накололи на предплечьях друг другу: «Детдом „Рассвет“, дружба до гроба». Но не напоминать же ему об этом, что он, склеротик, что ли.

– Сколько тебе платят работодатели, Ганс? – спросил я.

– Чего-чего? – Он начал, наконец, собираться в прежнюю кучу. – Ты фильтруй базар, ладно?

А чего я такого сказал?

– Часов в девять давай пересечемся, – предложил я. – Скажи куда – я подъеду. Можешь и братву свою взять, если она у тебя выписалась из больницы. Поговорим, пивка попьем. От Фомичева отстань – у меня его перевод завещания, и я тебе его подарю. Сегодня же подарю, не нервируй ты старика.

– Да я сейчас уезжаю, – вяло сказал Ганс. – Недели на две из Москвы. Приеду – встретимся.

– Понятно. – Я засмеялся. – В заслуженный отпуск? Европа? Эмираты? Или наш скромный Крым?

– Да нет, в другом месте дела… В общем, извини. – И он прервал связь. А минут через пять прислал мне сообщение: «Уежжай Андрюха а то замочут».

Утром я поехал в стоматологический кабинет доктора Жана. Ты так и не появилась и даже не позвонила. Я ехал в троллейбусе и глядел на весну за окном, искаженную бессонной ночью, на мокрые чистые тротуары и на девочек, которые по ним шли, смеясь, встряхивая распущенными волосами, отражаясь в витринах. Меня укачивало, и в полудреме я хотел оказаться где-нибудь на море, в Крыму, гулять по набережной с собакой, с верной хорошей собакой, и чтобы на море был штиль, и чайки чтобы падали в волны. И еще я думал, что, если все будет нормально, в мае поедем с Генкой на Казантип и будем жить там за счет киностудии, как белые люди, будем пить вино и коньяк, кататься на гидроциклах, девочек будем выгуливать по набережной и показывать им, как снимают кино по нашей истории. Может, к этому времени и собаку куплю.

Кабинет «Бивень» выглядел сильно. Он занимал весь первый этаж довольно большого двухэтажного особняка, спрятавшегося за монументальным зданием «Гипробанка». Туша охраны на входе, магнитная арка, красавица секретарша за компьютером, дорогая встроенная мебель, тихая музыка. По всему видно, что дела у «Бивня» идут хорошо. Я сказал, что хотел бы встретиться с доктором Жаном, и показал красавице его визитную карточку.

– Он вам назначил какое-то время? – приветливо спросила она. Часы на стене показывали 10.11. Я кивнул.

– Да, 10.10.

– Ваша фамилия.

– Моя фамилия Мартов.

Она заглянула в компьютер – в один файл, в другой, подняла-опустила брови, но не сказала, что меня в списке нет. – У Ивана Францевича сейчас совещание. Хотите, чтобы я сообщила ему о вас?

– Хочу. Моя фамилия Мартов. Андрей Мартов, Литературный институт. Так и скажите.

Она кивнула и, изящно выбравшись из-за стола, пошла по мягкому коридору в его конец, пританцовывая на каблучках. Я не удержался, посмотрел ей вслед. Да, ради такой попы в другое время я рискнул бы своим лучшим бивнем, а то и двумя.

Через минуту она вернулась и молча села за стол. Следом пришел Дантист. Я ожидал увидеть его в белом халате и шапочке, доктор как-никак, но на нем был костюм-тройка, галстук, все такое. Он был выше меня на голову и чуть ли не вдвое шире в плечах, но ты-то жила у меня, а не у него (тоже мне, жила!) – и это как-то уравновешивало наш с ним удельный вес. Уравновешивало, понятное дело, на моих весах, а уж что он думал по этому поводу, трудно сказать.

– Что-нибудь случилось? – встревоженно спросил он, ничуть не удивившись моему появлению.

Тут я выдержал многозначительную паузу, за какую меня безусловно похвалил бы Константин Сергеевич Станиславский. Молча и довольно долго я смотрел Дантисту в переносицу, шевеля пальцами в карманах штанов, а потом неопределенно произнес:

– Поговорить бы.

Он не отводил взгляда.

– Что-то срочное?

– Да нет. Просто поговорить.

– Тогда минут через сорок, – сказал он, а я почему-то подумал, что вот мужику и тридцати еще нет, а у него своя стоматологическая фирма, да и врач он, наверное, неплохой. Человек занимается делом, решает реальные, а не надуманные проблемы, а я со своими тараканами в голове сейчас буду его от всего этого отрывать. И это не считая напрягов в его личной жизни. Да и «Валдай» не надо сбрасывать со счетов, он-то, наверное, в этой теме покрепче моего погряз. – Через дорогу, – он показал за окно, – кофейня. Ждите меня там.

– Ладно. – И я вышел на улицу.

Кофейня называлась «Чайная». Я сел у окна и заказал шесть двойных кофе. Кроме меня тут была еще пара клиентов – два парня сидели голова к голове и листали компьютерные журналы. Перед ними стояли чайнички, чашки, тарелка с сухариками и сорбитом. Новое поколение выбирает новые технологии и здоровый образ жизни. И это правильно.

Скоро принесли мой кофе, я слил его в две чашки и выпил их одну за другой. Где-то за стойкой негромко, но очень внятно работал приемник, настроенный на «Эхо Москвы»; синоптики обещали к вечеру похолодание и туман. Я заказал еще кофе. А не сдаст ли меня сейчас Дантист «Анкерману»? – возник вполне уместный вопрос. За сорок минут досюда можно доехать из любой точки города, а они сейчас на меня злые, будут давить на газ особенно рьяно, и в который уж раз я пожалел, что отдал в свое время пистолет Хольского Гансу.

Дантист появился ровно через сорок минут. Он за руку поздоровался с барменом и присел за мой столик.

– Здравствуйте еще раз. У меня только пятнадцать минут. Слушаю вас.

И только теперь, вблизи, я его рассмотрел. Выглядел он устало и даже измученно, просто хорошо держал свой внешний облик спокойного, уверенного, невозмутимого человека, у которого каждая минута на счету. Ты бросила нас обоих, Аня, и это некоторым образом нас сближало. Но тем же самым образом и разделяло незримой стеной.

– Вы не могли бы ответить на несколько вопросов, Иван? – спросил я.

– Вопрос первый? – тут же ответил он.

Темпы, однако!

– Вам говорит о чем-нибудь слово «Анкерман»?

– Может быть, Инкерман? Тогда говорит. Сразу вспоминается лето, Севастополь, линкоры на рейде…

Так, на вопрос номер один он не захотел отвечать. По «Эху Москвы» шла инструментальная музыка; бармен сделал погромче – наверное, не столько из-за своего меломанства, сколько чтобы приглушить разговор уважаемого клиента с небритым кофеманом в облезлой кожаной куртке.

– Кто такой Маркель? – спросил я напрямик.

И тут вдруг лопнул его сдержанный облик, от его невозмутимости и следа не осталось; он наклонился ко мне и шепотом (но таким шепотом, на который даже пацаны оглянулись) произнес:

– Ну зачем вам все это нужно?

Мы молча глядели друг на друга, и только теперь я понял, что у Дантиста контактные линзы. То-то мне его взгляд еще в первую нашу встречу казался каким-то слегка стеклянным.

– Вы не углублялись бы, куда не следует, – уже спокойнее сказал он. – А то голову могут запросто отпилить какой-нибудь ржавой пилой. А это, думаю, больно.

– Кто? – спросил я, глупо так ухмыляясь, хотя внутренне весь подобрался от его разумных, в общем-то, слов.

– Да мало ли отморозков шатается по Москве. Долго ли подъехать на улицу Тимирязевскую, дом восемнадцать? Или вам все нипочем?

Он знал про нашу новую хату, и знал он это наверняка от тебя, Анечка. Ты или сказала ему, или они за тобой проследили. Дантист словно прочитал мои мысли, а может, они, и правда, были написаны у меня на лице.

– Я подвозил как-то вечером Нюру до вашего дома, – сказал он. – Потому и адрес знаю. После бассейна подвозил. Ведь вы же ее теперь не встречаете, а она девушка хорошенькая. А хорошеньким девушкам не следует одним гулять по вечерам, всякое может случиться. Согласны со мной?

Снисходительная, легкая издевка, легчайшая, но ее все-таки можно услышать. Ладно, не за тем я пришел. Как бы поделикатнее сформулировать следующий вопрос?

– Не совсем понимаю ваших с Анной отношений, – не глядя на Дантиста, признался я. – Боюсь ошибиться… Для меня это важно.

– Извините меня, но вы еще слишком молоды, чтобы понимать некоторые вещи правильно.

Логично, хоть и обидно.

– Это какие же, например? – по инерции спросил я.

– О, таких вещей очень много. Например, то, что Нюра совсем не тот человек, каким вы ее видите – каким или какой? – не знаю, как правильно. Например, то, что она вам не по карману – вы это чувствуете, но согласиться с этим не хотите. Или просто не можете в силу своего разумения. Я не хочу вас обидеть или свести с вами какие-то счеты, не подумайте, просто для меня это совершенно очевидные вещи, но их, наверное, действительно трудно понять. Для этого нужно отстраниться, но это легко сказать, правда же? А вот как это сделать? – Он говорил приблизительно то же самое, что и Генка Лунберг тогда, в Переделкино, и я им обоим не верил. – Вы ее, видимо, любите, вы цепляетесь за нее по каким-то своим внутренним причинам, но вы ей совершенно не нужны. Как и я, впрочем. Как и этот француз, кстати говоря. Она, конечно, выйдет за него замуж, поживет во Франции, потом вернется. Она нас всех обманывает, сама того не желая, впрочем. Ей и не нужно нас обманывать.

– А что ей нужно? – спросил я через силу.

– Что ей нужно? – Он смотрел в окно, навалившись локтями на стол. – Да она сама не знает. А я тем более. Счастья, наверно. Только она как-то по-своему его понимает. Вот я – заурядный обыватель, для меня счастье – это семья, дети, ужин на кухне… Я уже наигрался, я покоя хочу. А ей нравится, когда из-за нее мучаются, портят себе жизнь, ночей не спят. Нет, она не знает, чего хочет, поэтому она и опасна. Детей она не хочет, покоя не хочет, сделать карьеру тоже не хочет. Это для нее слишком пошло – стать бизнес-леди или просто женой, она даже денег не хочет. У меня есть деньги, и я дал ей много денег, я и квартиру на нее записал, и научил, как деньгами распорядиться, и она все взяла, все сделала, как я сказал, а потом подала на развод. И тут не расчет и даже не глупость бабская, она же не глупая, нет, – это форма существования, я бы сказал. Стремление тебя обломать в самый-самый последний миг, когда уже кажется, что все, поверил ей до конца, – она делает это и как бы спрашивает: ну и что ты на это скажешь? И эти промежутки твоего недоумения и ее нездорового любопытства (это ведь очень нездоровое любопытство, правда же?) – и есть ее питательная среда, ее гидропоника. Тут она и развивается. Может, это болезнь такая, не знаю. Поэтому и о счастье у нее представления своеобразные. Когда тебе еще не стало плохо от ее какого-то самого-самого последнего поступка, которого ты уж ну никак не ждешь, но он вот-вот совершится, – этими предвкушениями она и развивается. Куда развивается, в какую такую сторону? Тут нам с вами не повезло. Вам, наверное, не слишком понятно, о чем я говорю, Андрей. – Он впервые сегодня назвал меня по имени. – Не думаю, что и этому французу что-то будет понятно. Просто я больше о ней знаю, поэтому и говорю с вами. Выполняю перед вами какой-то не совсем ясный мне самому долг. Ничего хорошего у них с французом не будет. Но ему легче, он спишет свеобразие их отношений на загадочность русской души, потому что, ну в самом деле, на что еще можно будет это списать? Загадочная русская душа – и этим все сказано. А что касается Маркеля, то мой вам совет – не лезьте вы в эту историю. – Он перешел к вещам, по его разумению, для меня более понятным, повинуясь какой-то своей внутренней логике. – Понимаете, Андрей, все, что касается Елисея Бурко и всех его особенностей, – это их какая-то очень старая, очень семейная и очень больная тема. Нюра, ее родители, Елисей Бурко, Ганс, Маркель – все это близкие и дальние родственники, Маркель у них что-то вроде современного Гуго Баскервиля – помните такого отщепенца у Конан Дойля? – Я молча кивнул, ловя каждое его слово: наконец-то он заговорил о главном. – Предки Маркеля в свое время породнились с Нюриными предками, и те и другие занимались золотом, потом начались какие-то разборки, дележи, все эти монтекки-капулетти, какие-то приворотные-отворотные зелья. Полину, Нюрину прапрабабку, кстати, считали в деревне чуть ли не колдуньей: она гадала, ворожила, творила сглазы-порчи, – в общем, там такое наследство, что я не знаю… А дети по христианскому вероучению несут на себе грехи родителей – нераскаянные грехи. Так что в этом плане дети за родителей очень даже отвечают. Знаете, мне один приятель рассказывал удивительную вещь. Она к нашему разговору не относится, просто в голову сейчас пришла. У него сын, сейчас уже школу заканчивает, а когда ему было года три, они остались вдвоем – жена куда-то уехала на несколько дней. И вот, говорит, я сплю, а кроватку с сыном поставил около своей кровати, и просыпаюсь среди ночи, разбудить его – на горшок – и вижу, что сын спит точно так же, как я: на том же боку, ручки под щечкой, ножки так же поджаты. Ладно. Просыпаюсь еще раз – и опять он спит точно так же. И я, говорит, понимаю, что вот он – это маленький я, как-то, говорит, очень конкретно это понимаю. И потом стал отслеживать эту связь. Я, говорит, перепью – наутро голова болит, и сын тоже мучается. Ну и так далее. – Дантист все так же смотрел в окно. Что он там видел? – С учетом этого мне Нюру очень жаль. Боюсь, что она не отдает себе отчета в мотивах, которые ею движут. И нет гарантий того, что ее предки не совершали немотивированных поступков – я имею в виду Бурко. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я стараюсь держаться подальше от истории с этим завещанием? Есть такое понятие – атавизм, штука генетическая, подсознательная, смутная, впрочем, вы же писатель, вы наверняка во всем этом разбираетесь лучше меня. Я просто специалист по протезированию, а вы инженер человеческих душ. А что касается «Анкермана», – вдруг сказал он, – то с ним все просто как дважды два. Перед ними поставлена задача, и они ее выполняют. У них, как говорится, работа такая.

Ну, вот он и сказал то, что я хотел от него услышать. Многое встало на свои места, зато многое другое, наоборот, утратило для меня свою форму – форму, которую придал этому я. Оказалось: кое-что – совершенно не так, как я себе представлял. Конечно, если верить Дантисту. А почему, собственно, я должен ему верить? Ты ведь прошлась и по нему катком своей скоротечной любви. Да и любви ли? Скорее уж разлюбови.

Он взглянул на часы.

– Так что не слишком обольщайтесь, Андрей. И при всем при том не надо особо принимать во внимание все, что я тут наговорил. Я не до конца объективен, сами понимаете. И позволю себе один совет напоследок.

Я уже знал, что он скажет. Но ошибся.

– Живите проще, – сказал он, вставая. – Если, конечно, сможете. Всегда, как говорится, к вашим услугам. Удачи!

Я проспал часов до пяти, а в пять ты разбудила меня поворотом ключа. «Привет-привет; я принесла сосиски и макароны, тут найдется дуршлаг?» Я смотрел на тебя уже другими глазами, и ты, по-моему, что-то такое почувствовала, насторожилась, и когда поели, сразу ушла в комнату смотреть сериал, а около восьми раздался телефонный звонок. За окнами уже всерьез клубился туман. Я взял трубку, и тут же пошел быстрый французский говорок, который мне ровным счетом ничего не сказал. Два известных мне французских слова «мерси» и «бонжур» в тексте не прозвучали.

Я позвал тебя и ушел в ванную, но прежде, чем открыть воду (побриться, что ли?), услышал – а каково мне это было слышать –«Ксавье? Се Ксавье? Здравствуй, милый! Бон суар! Са ва бьен», и ты полностью перешла на французский.

И пока я брился – ну и брился же я! – и ублажал лицо лосьоном «Олимпийский», для придания себе олимпийского спокойствия, не иначе, пока обманывал самого себя, будто целиком и полностью читаю «Литературную газету», сидя на краю ванны, ты бойко скакала с языка на язык и после разговора была заметно озадачена. Ты была озадачена в основном по-французски, а вот по-русски была озадачена всего ничего. Что-то у вас не совпало с Ксавье, вкрался в расклады изъян. Однако через час с небольшим, хорошенько одевшсь «а-ля одинокая мадмуазель в пути» и взяв у меня побольше денег, ты обещала завтра же утром позвонить из Питера. Там тебя ждет Ксавье. «Как я выгляжу? Ничего так девочка? По-бе-жа-ла!»

Был поздний весенний вечер. Подвижное гадство тумана медленно переполняло округу, и, судя по всему, туман, наконец, сдвинулся с места. Где-то высоко в небе, очертя голову, очертя фонарь кабины и вообще весь центроплан, пробивался по своим делам небольшой самолет. Наверное, у него было срочное дело, а может, это был самолет-разведчик со специальной аппаратурой. Пользуясь непогодой, он пробрался в наше небо и теперь снимает секретные объекты российского военно-промышленного комплекса. Остались у нас какие-нибудь секреты? Или последний настоящий секрет сбил «Су», пилотируемый майором Эн? Я курил на балконе, глядя в сторону звука, и чувствовал, что не смогу сегодня тут ночевать, один, без тебя, и что, пожалуй, пора ехать в Приволжск.

Глава 30

Наш детдом располагался в бывшей усадьбе Лотварёво. О, это было замечательное местечко на правом берегу речки Ежи! Два зеленых трехэтажных дома, соединенные галереей, где росли вдоль стен огромные пальмы в кадках и кактусы, похожие на толстые колючие блины; кругом – уходящий в бесконечность парк с прудом и лодками, за прудом, чуть в стороне, котельная, рядом – баня, по другую сторону, на берегу ручья, – наполовину разрушенная мельница, полным-полная летучих мышей, и за ней огороды, где мы выращивали картошку и лук, а километрах в трех ниже по течению – паром через реку.

Всякий раз, приезжая в Приволжск, я обязательно сюда приходил и, если дело было летом, брал лодку и плыл на другую сторону пруда, в заводь. Было у меня любимое с детства местечко, маленькая поляна, куда весь день доставало солнце, я валялся там на траве, читал, дремал, там мне обычно снилось что-нибудь хорошее, а все проблемы казались оттуда не больно-то и серьезными. Воспитатели знали про это место и разрешали мне сюда приезжать одному. И потом, в Москве, когда мне бывало особенно плохо, я вспоминал эту поляну – эх, хорошо бы оказаться там! – думал я. Это было самое надежное, самое верное мое место, это была поляна моих надежд.

Прямо с вокзала я поехал в детдом, но Зою Кучмезовну не застал. Она работала тут старшим воспитателем, а ее муж был замначальника паспортного стола, и через него можно было решить практически любую бюрократическую проблему. С утра Зоя была на работе, а после обеда поехала в поликлинику.

– Заболела, что ли? – спросил я Лукьянчика, дежурного по первому этажу. Когда я уходил из детдома, он был в младшей группе и смутно, но меня помнил.

– Там пацан наш лежит с желтухой, – объяснил Лукьянчик. – Хавку ему повезла. К вечеру будет. У нас тут карантин, поэтому в дом не пущу.

– Сумку-то можно оставить? – спросил я, ставя ее в уголок.

– Сумку можно.

Мы поболтали с ним минут десять, я взял ключи от лодок и пошел к пруду. Было часов пять вечера. В парке, на площадке, играли пацаны из младшей группы. Я разглядел там Тамару Игоревну и не стал к ним подходить, свернул на тропинку. Она никогда меня не любила.

Лодки были по-прежнему прикованы цепями к длинному рельсу, лежавшему в траве и еще на моей памяти потерявшему рельсовый облик. Теперь это и вовсе был длинный, мхом поросший фрагмент берега с несколькими глубокими дырами, внутри которых можно было нащупать железное кольцо. Кольца были приварены к рельсу, на кольцо накидывали цепь, запирали замок. Я выбрал старую помятую «казанку», достал из огромного сейфа, приваренного к забору, пару весел и спустил лодку на воду. Солнце медленно планировало за деревья, а я греб, спиной чувствуя его теплые лучи и думая почему-то о своем бывшем мастере по институту – что он, интересно, сейчас поделывает? Наверное, пишет очередной роман, какие-нибудь «Теплоходы любви». Ему есть, что сказать человечеству, эх!

Поляна моя, привет! Последний раз я был тут недели три назад, когда приезжал прописываться, и с той поры ничего тут не изменилось. Времени у меня было завались. Из тайника я вынул круглую железную коробку, в которой хранились мои детские драгоценности. Перочинный ножик, зеркальце с отбитым углом, письма, два зуба, какие-то билеты на какой-то спектакль. Ну и прочая щемящая чепуха. Когда я вышел из детдома, мне дали комнату на Большой Коммунистической, и я жил в ней до самого института. А потом сдал и уехал в Москву. Одежду и книжки отнес Зое Кучмезовне, а коробку привез сюда, так оно было вернее. Она была как бы залогом моего сюда возвращения. Я сидел на траве, курил, перебирая всю эту смешную, но ценную мелочь, и будто бы со всем этим прощался. Неподвижная гладь пруда время от времени шла кругами – это окунь гонял мальков, а лодка неподвижно стояла у берега, и поднятые весла напоминали… чуть не сказал «поджатые крылья».

«Голубятня на желтой поляне» – таким было название одной книжки, которую я читал в детстве, но забыл, кто ее написал. Но не Глеб Воронин наверняка.

И вот так всегда – стоит только вырваться из Москвы хотя бы на пару дней, еще не доехав до пункта Б, тебе уже позарез хочется назад, в это метро, в эти улочки, в этот изнурительный ритм. Зачем? Зачем мне в Москву – в эти проблемы, в эту грязь, в эти иллюзии, которые она так ловко помогает питать? Легче там, что ли?

В чем-то, конечно, и легче, но не в этом же дело – мне нужно туда, чтобы быть ближе к тебе, Анечка. И все это вранье, самообман – что ты мне не нужна, жалкая попытка хотя бы мысленно тебе отомстить, расквитаться за разлюбовь – вот что это такое. Потом я уснул.

Зоя Кучмезовна появилась часов в девять – я ждал ее в фойе, ставя который уж там по счету мат Лукьянчику. Играли на шоколадные конфеты; у меня от них уже все слипалось. На днях Прохоровская кондитерская фабрика подарила детдому полмашины своей неликвидной продукции, так что со сладким нынче тут был полный порядок. На всех этажах шла вечерняя уборка: гудели пылесосы, на дворе выбивались ковры, шумела вода в трубах. Зоя угостила меня бананом, и мы с ней пошли на улицу, в беседку. Ей было лет пятьдесят, седые волосы она собирала в пучок на затылке, а одета была в старое трикотажное платье, висевшее на ней, как на вешалке. Сколько я ее помнил, вечно она ходила в одном и том же платье – и зимой, и летом, да и туфли на ней были, кажется, тоже одни и те же, всепогодные башмаки землистого цвета с маленькими пряжками по бокам. Я ей дарил, помню, с получки осенние сапоги, но она почему-то их не носила.

Зоя при мне позвонила мужу и вкратце объяснила ему мою ситуацию. Он что-то ответил.

– Завтра к десяти подъедешь в паспортный стол, – сказала она, пряча телефон в сумочку. – Иди прямиком к нему в кабинет. Сфотографируйся в Доме быта, там моментальное фото… – Она достала мне еще один банан. – Где собираешься ночевать?

Я обнял ее за плечи и сидел так, раскачиваясь из стороны в сторону, и ничего не отвечал. Я сидел бы так с мамой. Раньше Зоя частенько брала меня к себе домой на день-два, и я, помню, все ждал, что однажды она заберет меня насовсем. Мне очень этого хотелось. Но она не забрала.

– Найду, Зоя Кучмезовна, не проблема.

– Хочешь – приходили к нам, Рифат Мерсалимович обрадуется.

– Спасибо, Зоя Кучмезовна, я, наверно, к Мишке Гашеву пойду.

– А его нет, – сказала она.

– В смысле?

– Забрали Мишу на той неделе… Ты кушай банан-то, у меня еще есть… Зато в городе, знаешь, кто появился? Ты помнишь Ганса?

Я чуть не подавился бананом.

– Ганс появился? – Это была ты еще новость! – И давно?

– Вчера заходил. Магазин продает на Яна Райниса. Деньги, говорит, нужны.

– А Мишке сколько дали?

– Еще нисколько не дали, просто забрали. Говорят, лет восемь-десять дадут. Вооруженный грабеж, угон машины, сопротивление властям. Он милиционера в плечо ранил. При обыске оружие нашли, наркотики…

– Он же не кололся, Зоя Кучмезовна. – Мишка был моим другом, и я хорошо знал его слабости.

– Но нашли же, – сказала она.

Потом ее позвали к телефону, и я ушел. Уже подходя к остановке, вспомнил про сумку, но не стал возвращаться. Без зубной щетки и чистых носков уж как-нибудь обойдусь, а документы и деньги при мне. В автобусе я думал про Мишку и вспоминал, как мы угоняли с ним машины с привокзальной стоянки и как он учил меня соединять провода напрямую, в обход замка зажигания. Он делал это молниеносно, на ощупь, а еще у него была электронная самодельная приспособа для пеленгации частоты радиосигнала с брелока, и Мишка говорил, что с этой штукой мы вообще горя знать не будем. Потом мне прислали вызов из Литинститута на экзамены. Если бы не Москва, меня, наверное, повязали бы раньше Мишки. Потому что не с моим счастьем соединять провода напрямую – это уж как пить. Я доехал до сквера имени Калинина, а дальше пошел пешком.

На одном из перекрестков меня окликнули. Здесь, в центре, было гораздо светлее из-за витрин и многочисленных фонарей. Под светофором, среди скромных наших авто, выделялся не то красный, не то черный «Мерседес» на два места, каждая фара величиной с колесо. Какой-то человек в темных очках «базилио» (это в такую-то пору!) махал мне из салона и называл по имени. Когда дали зеленый, «Мерседес» первым ушел с места в ближайший же переулок, и я глядел ему вслед, переходя улицу Карла Маркса. Кто бы это мог быть? Я успел перейти только Карла, как из переулка деловой походкой вышел некто рослый, в очках и блестящем костюме, и лишь вблизи я узнал Толика-Феликса Каретного, моего постоянного спарринг-партнера. Мы не виделись года три, и за это время он привел себя по всему видно в большой порядок.

Обнялись. Явно, явно нездешний вид. Неделю назад вернулся из Вашингтона, я разве не слыхал, что он теперь главным образом там? Экспорт-импорт лекарственных препаратов, все кругом схвачено. «А ты, Андрюх, говорят, в Москву переехал? – озабоченно спросил он. – Слушай, а я бываю в Москве, у фирмы там офис на Сретенке, вот визитная карточка, тут телефоны, давай созвонимся? Слыхал про Спартака, Андрюх? Не слыхал? Убили его в Рузаевке, в драке, – он там не то казино, не то ночной клуб охранял… – Толик не давал мне рта раскрыть. – А о моей жене слыхал? Нет, с Майкой я развелся, она в Израиле, кажется, у меня теперь Соня, бизнес-вумен с двойным гражданством, мы только что из-за Атлантики, времени, честно говоря, в обрез. Эх, собраться бы всем вместе, да, Андрюх? – пивка попить, на Тракторный съездить помахаться – эх, блин, хорошее было время! Рад был тебя видеть. Пока!»

Он был прежним, добрейшей души Толиком, хотя одною ногой стал уже явно и необратимо Феликсом, но это был еще все-таки Толик, и он ничего не забыл. Он искренне мне обрадовался и искренне же хотел встречи всем нашим прежним составом, мимолетно, но искренне, хотя ведь это же похоже на эксгумацию – если бы мы встретились. Встретились – и все сразу погибло бы. Ведь ясно, неужели не ясно, что все погибло бы, а? Жалко Спартака, нашего тренера, нашего учителя, нашего гуру. Учил он нас не всегда тому, чему надо, но о мертвых либо только хорошее, либо вообще ничего. Мы все возлагали столько надежд на его жизнь, а тут – Рузаевка… охранник в казино… драка… да, грустный конец.

Ганса я увидел издали сквозь ярко освещенную витрину: он стоял в своем магазине «Автомото», руки в брюки, и грузил толстого пожилого охранника. Тот кивал и сокрушенно разводил руками. Магазин был уже закрыт, уборщица мыла полы. На Гансе был светлый костюм и черная рубашка, что весьма даже неплохо смотрелось среди пары машин, запчастей и мотоциклов. Во всю витрину было написано мощным маркером: «Помещение продается или сдается в аренду на длительный срок». Стало быть, припекло Ганса, раз решил продавать эту свою золотую жилу. Он увидел меня сквозь стекло и переменился в лице. Да, брателло, это я.

– Выходи, – сказал я одними губами и поманил его пальцем. Он кивнул.

– Здорово, – буркнул он, выйдя на улицу, ткнув мне ладонь. От него попахивало коньячком и жареным мясом. – Ты как тут оказался?

– За тобой приехал, – сказал я.

– За мной? – Он хохотнул, но без малейшего намека на веселье. – Мишку повязали – знаешь? Сегодня в область повезли. Отстреливался, дурак.

– А что случилось-то?

– Угнал «Вольво», оказалось – у какого-то депутата. Вечером уже, часов в десять. Объявили «перехват». Его тормозят у Зеленовки – он не останавливается. Хотел уйти через Портпоселок, а там все перекрыли. У него был с собой АКМ. Ну и у ментов тоже. Короче, пострелял и ушел в лес, а они вызвали кинолога с собакой… Может, по шашлычку? Тут за углом азеры точку открыли.

– Пошли.

Это был новый мягкий павильон напротив театра кукол. Назывался он «Шашлычная „Баку“. Задняя стена с видами Каспия должна была создавать, по всей видимости, непринужденную азербайджанскую обстановку, но дорогой Ганс рассказал, что на той неделе тут была перестрелка между азерами и армянами, в результате которой погибло шесть и ранено пять человек. Так что непринужденностью тут и не пахло. К тому же там и сям по двое, по трое сидели нацмены и вели свои тихие толковища на своем языке. О чем они толковали? Что замышляли? Кто их разберет. Но шашлык здесь был очень хороший, и готовили его быстро. Мы успели выпить только по стаканчику „Саперави“, как молодой чернявый амбал принес наше мясо. Зелень уже была на столе.

Надо было расколоть Ганса на хороший разговор – такая стояла передо мной задача. Но я никогда не отличался особой дипломатичностью, предпочитая называть вещи своими именами. Тем более с Гансом. С ним надо брать быка за рога. Причем именно сейчас – если уж мы так нежданно-негаданно встретились. Кто знает, что будет завтра – может, первый же попавшийся «КамАЗ» переедет одного из нас, как палку.

– Поговорим, Ганс? – предложил я, глазами выбирая кусок помягче. – Ты как насчет поговорить?

– Давай, – вздохнул он. Предстоящий разговор ему был, видимо, как серпом по щиколоткам. Но он понимал, что поговорить придется.

– Мне все рассказал Иван, – сшельмовал я.

– Кто?

– Стоматолог Иван Серко, бывший муж твоей сестры Анны.

– Так бы сразу и говорил. А что значит все? – спросил Ганс с набитым ртом.

– Про «Анкерман», про Маркеля, ну и кое-что Анна дополнила.

Это «кое-что» прозвучало достаточно многозначительно. Ганс насторожился, но жевать не перестал.

– Ты-то вообще, Ганс, как себя чувствуешь? Не вподляк тебе было меня подставлять.

– Это я тебя подставил? – Он посмотрел на меня с наигранным недоумением. – Тебе же сказали люди, Андрюх: сгинь, не путайся под ногами. Они же тебя по-хорошему предупредили, правильно? Не суйся не в свое дело – сказали? Неужели трудно было затихариться на календарь-другой? Они бы забыли про тебя… Я его подставил!.. Лечить он тут меня приехал! Кто тебе сказал, что я здесь?

Он думал, что я его искал, ради него сюда и приехал. На этом можно было бы сыграть, но как-то противно было морочить ему голову, как-никак старый друган. И я сказал ему, что приехал делать новый паспорт.

– А! – повеселел он. – Ну, Мерсалимыч тебе за день его сделает, не вопрос. – И Ганс вернулся к актуальной для себя теме, к теме «людей» – так он звал «Анкерман». – Ну, вот ты, вроде умный пацан, Андрюх, а взял и вывел на них ментовку в Лебяжьем. Как-то это на тебя не похоже: ты – и менты. А менты у них в машине стволы нашли. И два ствола по картотеке проходят. Очень херовые стволы – из них кучу народу завалили. И у людей возникли проблемы. Они-то, конечно, отмазались, но дело ты им сорвал. Дело важное. Они из-за него в Лебяжий приехали, а ты его сорвал. Так кто тебя подставил? Сам себя и подставил.

Я молчал и слушал, чего он еще скажет умного. Или нового. Про то, что я запалил «Хаммер», он еще не знает или держит этот козырь про запас? Или еще никто не знает, что машину запалил именно я?

– Вот прикинь, Андрюх. – Ганс стал манипулировать вилкой. – Вот ты, допустим, на моем месте, так? Тебе ставят стволешник в лоб и говорят: Мартов – друган твой? Твой. Вот ты нам его и вынь, откуда хочешь. Нам надо его кое о чем спросить. А если не найдешь в течение двадцати четырех часов, мы тебя сунем в канаву и зальем раствором вот из такого же миксера. А миксер рядом стоит, крутится, и водила в кабине газету читает. И я абсолютно уверен, что они это сделают. Как бы ты поступил на моем месте, Андрюх? Они же тебя не мочить собрались, правильно? Что-то спросить, уж не знаю что. Это не мое дело, я вообще не в теме – хотел в нее нырнуть, да передумал. Здоровье, Андрюха, дороже. Поэтому про перевод этого завещания забудь, о’кей? Я никакому Фомичеву не звонил, ни о чем его не спрашивал. Я еще пожить хочу, у меня планы… Короче, я Аньке и говорю: срочно ищи Андрюху и организуй нам встречу. Только чтобы он об этом не знал. Сюрпризом.

– Ну, чего ты дурака-то включаешь, Ганс? – сказал я ему. – Подставил, так подставил, чего ты тут из меня виноватого делаешь? Сдал меня этим… – ну так и скажи: да, сдал, прости, испугался. А Анну зачем было впрягать? Сам бы мне позвонил – и встретились бы. Боевиков, что ли, насмотрелся? Отель, клофелин, подсадная красавица, все такое. Честно говоря, не ожидал я от тебя такого зехера. Совсем ты плохой стал.

– Клофелин? – насторожился он, пропустив все остальное промеж ушей.

– Может, и не клофелин, но что-то похожее. Тебе виднее. Ты же там рулил ситуацией. Или не ты?

И по выражению его лица я понял, что он кое-чего не знает.

– Тебе снотворное сыпанули, Андрюх? Во дела!

А если он действительно ничего не знает про клофелин, то вырисовывается совсем уж безрадостная картина. Получается, что снотворное ты, Анечка, подсыпала или по рекомендации «Анкермана», или по свой собственной инициативе. Хотелось бы, конечно, думать на «Анкерман», но, зная твою тщательность, я все же склонялся к последнему. Ты хотела выполнить задание наверняка. Неужели все так и было? Такая искренность – и такая подстава?

– Не, я про клофелин не знаю, Андрюх, – пожал плечами удивленный Ганс, не исключено, что искренне удивленный.

– Ну и ладно. Не бери в голову. Ситуацию проехали.

– Так считаешь? – сказал он, щурясь. – Ты знаешь, что у одного сотрясение, а другому ты челюсть выбил. Там трещина. У Панамы чуть шнифт не вытек и тоже сотрясение. Они же тебя найдут. Только базар уже другой будет, сам понимаешь. Мои пацаны не за хрен собачий в больничке лежат – Панаме, прикинь, показалось, что мы слишком много знаем. Пацанов постреляли, а меня вчетвером прихватили и спрашивают: жить хочешь или как? Они беспредельщики, Андрюх, они и с силовиками повязаны, и с авторитетами. Мой тебе совет – сваливай подальше, пока не поздно.

– А откуда они взялись, Ганс? Кто вообще такие?

– А я знаю? Но не из Москвы, это точно. Кто-то есть из Москвы, то ли мент, то ли бывший военный, а остальные, по-моему, кто откуда. Ездят по Европе под конкретные заказы – я так понимаю. Там, где нужен утюг, – они приезжают и утюжат. У Панамы двойное гражданство, служил срочняк на Кавказе, перекинулся на ту сторону, как-то в Германию попал… В общем, не знаю.

– А где у них база?

– Где-то под Москвой. – Ганс вздохнул и вновь принялся за шашлык. – Взорвать, наверно, собираешься, да, Андрюх? Так кто из нас боевиков насмотрелся? Слушай, хочешь в Белоруссию на годик-другой? У меня в Гродно дело разворачивается. Будешь там машинами торговать и полек дрючить. А через годик вернешься. Выкинь ты их из головы, отмахнулся – и хорошо, линяй как можно дальше.

– А где они конкретно под Москвой, Ганс?

Он посмотрел на меня с упреком.

– Откуда я знаю, Андрюх?

– Да ты подумай, не торопись. Или давай вместе подумаем. Мне бы хоть наколку какую-нибудь.

– Говорю же, не знаю. Они что, адрес мне свой оставят?

– Ну, тогда хоть телефончик их дай. Дай телефончик – и тему закроем.

Все-таки теперь я Гансу не верил. Интересно, от кого он узнал про перевод завещания? Про Фомичева? Как на него вышел «Анкерман»? Он многое не договаривал, изворачивался так и сяк, и понять его, разумеется, было можно. Все жить хотят. По возможности жить хорошо.

– Да откуда у меня телефон, Андрюх? Нет телефона. Да если бы и был, все равно не дал бы.

Я сидел и молча ждал продолжения. И вдруг он заорал:

– Да зажмурят они тебя, придурка! Прям на месте! Адрес ему, бля, нужен!.. Куда ты лезешь под товарняк?

На нас оглянулись мужики, сидевшие за соседним столиком. Ганс ощерился в их сторону:

– Чё надо?

Мужики отвернулись. Никому ничего не надо, все хорошо.

– Слушай, – сказал он с безграничным терпением, – знаешь, почему я магазины продаю? Потому что они мне счет выставили за тебя. Большой счет. Ты их там слегка накернил – а плачу я. А почему? А потому, что ты мой старый друган, и я тебя должен был им сдать с рук на руки. А я типа не сдал. Короче, я крайний.

Он рассказывал, как сдавал меня с потрохами, и получалось, что я еще и виноват. Да, видимо, наехали на него серьезно. Ну а я-то здесь при чем? Я и второй раз действовал бы точно так же, и третий. Выбора-то они мне не оставляли.

– Но это еще ладно, – продолжал он, – с этими еще как-то договориться можно. Так ведь на меня еще азеры местные наехали – магазин, говорят, твой торгует хорошо и в хорошем месте стоит. Ты нам его продай. Или плати. Или будут проблемы. Стекла мне тут уже били два раза. А я же в Москве – директор звонит каждый день и жалуется. Короче, вилы у меня со всех сторон. А я в него знаешь, сколько денег вбухал? Кредит еще два года выплачивать, если, бля, доживу.

Помолчали. Молча рвали мясо и запивали его «Саперави». Ганс так грамотно перевел стрелки на свои проблемы, что теперь возвращаться к старой теме было как бы не совсем этично. Ладно, можно и о другом.

– Хотел тебя спросить Ганс про одно дело, – сказал я по возможности мягко. – Дело такое… деликатное… Больше спросить не у кого.

– Ну? – Жуя, думая о своем, он поднял на меня глаза. – Деньги нужны?

– Да нет, я о другом. Я про вашу прапрабабку хотел спросить.

– Прапрабабку? – Он быстро выныривал из своих проблем. – Это Анькина прапрабабка, не моя – если ты имеешь в виду Полину. У нас же с Анькой матери разные.

– Да, я помню.

– А откуда ты про нее знаешь? – наконец удивился он. – Анька рассказывала?

Я неопределенно кивнул.

– Знаешь, Андрюх, это вообще мутная родственница – хорошо, что не моя. Она, например, пережила шестерых или семерых мужей. Они у нее дохли как мухи, а почему дохли, никто не мог объяснить. Дохли, и все. А ей хоть бы хрен. А Анькину бабку она родила где-то в лесу, она же в лесу жила, как баба-яга.

– Почему в лесу? – спросил я.

– Так ее из деревни выгнали. Из одной выгнали – она в другую ушла. Там пожила, но и из другой выгнали.

– А за что?

– Ну, не знаю. Говорят, за колдовство. К ней со всей округи народ в очередь выстраивался, и она там в своей избе наяривала – типа перетирала с нечистой силой. Травы, черепки, косточки, все дела. Поколдует, у бабы хуяк – выкидыш. Я подробностей не знаю, они мне на фиг не нужны, но прикинь – семь мужей боты завязали. Говорят, красивая была и странная, у мужиков от нее башню сносило напрочь. И что интересно, она, говорят, не старела. Прикинь – ей лет пятьдесят, а смотрится раза в два меньше. Когда последний муж умер, ее и поперли из деревни. Она нашла в лесу халабуду и стала там жить, но и туда к ней народ приезжал. И как-то раз совершенно случайно вырулил на ее избу Елисей Палыч Бурко с друганом. А друган был из Лебяжьего, барин по фамилии Муханов. Они были в лесу на охоте, заблудились, и типа переночевать надо. А про то, что она колдунья, они не знали, потому что заехали издалека. Ладно, говорит, ночуйте, какие дела. А Елисей ходок был тот еще, на баб западал с пол-оборота, и, короче, ночью все уснули – он к ней. То-сё, давай погуляем. Она говорит: ну давай. Вышли на улицу и дня два по лесу бродили, водила она его типа на прогулку. И там, в лесу, она ему дала. В общем, родила она девку, Анькину прабабку. А Елисей Палыч занимался в Сибири золотыми делами. У него были прииски, заводы какие-то, я не в курсе, но богатый он был и деловой. И стал он к ней регулярно ездить. И как-то раз она ему говорит: я, говорит, думаю, что ты скоро все свое состояние размотаешь, имей в виду. Ладно, проходит время, и Елисей Палыча вдруг мощно клинит: он решает свернуть все свои золотые дела и заняться чем-нибудь покруче. Тем более бабок уже немеряно. И тут один в один разоряется его друган-барин из Лебяжьего. Елисей Палыч покупает у него Муханово, переезжает туда и начинает заниматься изобретательством, а сам нет-нет да и заныривает к этой Полине. А она его типа наставляет: ты не в ту сторону думай, а вот в эту думай, ты этого не делай, а вот это делай. Короче, кончилось все тем, что она с дочкой из леса куда-то исчезла, а он загнал все свои прииски и ушел в монастырь. Я слыхал, что если в роду у тебя есть монах, то прощаются грехи до какого-то там колена. Не знаю, правда-нет, но он, короче, ушел в монастырь замаливать грехи. Говорят, предварительно запустил в небо какую-то ракету, но что-то не верю я в это. Какие, на фиг, ракеты до революции? Ну, вот как-то так, – заключил Ганс и накатил стакан «Саперави».

– А она? – спросил я.

Он пожал плечами:

– То ли умерла, то ли исчезла – не знаю точно. По-разному говорят. Анькину бабку я знаю – нормальная бабка, на базаре торгует, носки вяжет. И мать нормальная. Да и Анька в принципе нормальная, только… не любит она никого. Ни мать, ни отца, меня – тем более. А если и любит, то недолго, а потом все обратно вытягивает из человека. Будто мстит за то, что любила. Это еще мой батя заметил. Какая-то она… такая. Иногда вдруг такое отмочит, что просто финиш. – Ганс не смотрел на меня, а изучал зажигалку, лежавшую на столе. Разговор плавно перетекал в другое русло, и я был весь внимание. – Я все понимаю, Андрюх: у тебя там чувство, все дела… но я тебе как старому другану говорю: беги ты от нее подальше. Я ее знаю – ничего хорошего у тебя с ней не будет. У меня батя, да? – пожил с ее мамашей лет пять и заболел. Лежал в больнице долго, ничего не болит, а сил нет, а молодой еще был, лет сорок пять где-то. Так и помер. А Анька у него всего один раз была. Но не потому, что сама не хотела, а потому что он не хотел, чтобы она к нему приходила. Он мне говорит: скажи, говорит, чтобы ее больше не приводили, мне после нее плохо, сеструха покойная снится и все такое. А я еще тоже маленький был, ничего не понимаю, ладно, говорю, скажу. Ну, она и не ходила. А когда батя помер, ее мамаша меня в детдом и отдала. Я не мог с ними жить, херово мне с ними было.

– В смысле?

– Ты когда-нибудь жил в чужой семье? Херово там жить. Моя родная мамаша бухала, и батя с ней разошелся – ну я же тебе раз сто это все рассказывал. Он меня у нее отсудил и уехал в Лебяжий. А когда я был уже в детдоме, она меня там нашла и хотела забрать. Но меня не отдали – отдыхай, говорят ей, спокойной ночи, тебя материнства лишили. Я ее видел через забор – она помахала и говорит: хочешь со мной жить? Я говорю: хочу. Она говорит: готовься, сейчас будем делать побег. Иду, говорит, в магазин за самым необходимым, чего тебе необходимо в первую очередь? А мне ремень нужен был, такой, как у Гринчука – помнишь? Ремень говорю, такой-то и такой-то. Она говорит: сейчас будет. И ушла. Я ее неделю ждал, потом перестал.

У него ожил в кармане мобильный. Это был звонок насчет купли-продажи магазина, и пока Ганс отвечал на вопросы, я думал об этой прапрабабке. Про неудавшийся побег Ганс рассказывал много раз, это я хорошо помнил, а вот про Полину… Может, он про нее и рассказывал, но в памяти у меня это как-то не отложилось. И теперь с учетом рассказа Дантиста ее облик представлялся мне чем-то таким смутным, таинственным, недобрым и, самое главное, отбрасывающим тень и на тебя, Аня. Мне было жалко тебя, очень жалко, не знаю почему, но жалко.

Мы еще поболтали с Гансом минут двадцать и вышли на улицу. Был теплый вечер, и здесь, на Яна Райниса, было довольно многолюдно: работали павильоны, кафе, в сквере на лавочках сидел народ и пил пиво; повсюду мерцали огни рекламы, и откуда-то со стороны тракторного завода доносился громкий музон.

– Где ночуешь? – спросил Ганс.

– Пока не знаю. Да заверну к кому-нибудь.

– Насчет паспорта с утреца пойдешь?

– Ну да, к десяти.

– А поехали к телкам, Андрюх? – загорелся он и посмотрел на часы. – Тут недалеко – у «Изумруда». Сауна, массаж, все дела. Я угощаю.

– Не хочется, Ганс. Настроения что-то нету.

Он закурил. Мы стояли на углу Яна Райниса и Молодежного бульвара, мимо нас, громко урча движками, проехали на малом газу байкеры в косухах и кожаных штанах. Они кого-то высматривали по сторонам. Одного я смутно помнил – Костян Синдеев с Соцгорода, мы с ним когда-то ходили вместе к Спартаку.

– Не узнаю я тебя, Андрюх, – поскучнел Ганс. – Пошли уж тогда ко мне в магазин, что ли? У меня там кабинет, диваны кожаные, видак. Выспишься, если к телкам не хочешь. Заодно и охрану проверим. Возьмем пивка?

– Давай.

Мы купили упаковку «Кроненбурга» и двинули в сторону «Автомото». Тут было недалеко.

– Ну и как торговля? – спросил я, кивнув на витрину, когда мы подошли к магазину. Ганс давил на кнопку звонка. – Прибыль-то есть?

– Какая прибыль! Бабло через магазин отмывается – вот и вся прибыль. А по жизни мы в большом минусе. Да еще Мишка со своей стрельбой нас подставил. Он же у меня был коммерческим, а его Жанка – бухгалтером. При обыске у них забрали компьютер, а там левая бухгалтерия, все дела. Она работу домой брала, и если специалист там хорошо посмотрит, то сам понимаешь… А тут еще руководство поменялось – и в ментовке, и в прокуратуре, про налоговую вообще молчу. В любой момент могут нагрянуть. Да, бля, где этот охранник? – Ганс начал пинать дверь, не отпуская кнопки звонка. – Во, работники у меня!! Или тормоз, или квасит, или ворует…

Наконец появился охранник, открыл нам дверь. От него явственно пахло пивом.

– Ну? – Ганс уже был в роли босса. – Бухаем в рабочее время?

– Какого бухаем? Стакан пива выпил – и уже бухаем! Никто не бухает.

Как раз в этот момент мне на телефон пришло сообщение: «Тебя искали в общежитии серьезные мужики на „Вольво“, – предупреждал меня дружок-драматург Костя. „Что еще за мужики? – соображал я, отбивая ему благодарственный ответ. – Небось, „Анкерман“? В левой части магазина у Ганса было что-то вроде демонстрационного салона: там на ступеньках, немного боком, стояла сверху вниз новая серая „десятка“ с приоткрытой передней дверцей и под острым углом к ней – белый „Москвич“-пикап. Ковровая дорожка, проложенная меж ними, спускалась к самой витрине, и если из-под колес «десятки“ выбить башмаки и покруче вывернуть руль, она, наверное, может пойти вниз.

– Одно железо или и движок стоит? – кивнул я на «десятку».

– Обижаешь, начальник! – Ганс попинал ее передний балон. – Там даже бензин есть. Сел – и поехал. Пошли в кабинет.

Машины подсвечивались со всех сторон, и под потолком горели ночные светильники, а на улице было темно, и на нас глазели прохожие. Мы выпили в кабинете по бутылке пива, и Ганс ушел.

Глава 31

В те далекие времена (тоже мне, далекие!) я частенько расставался с людьми из-за своей собственной слабости, которой они были свидетелями. Впрочем, не только свидетелями слабости они были, а также моих недостатков, моей молодой искренности, глупости, поспешности или неловкости – словом, всего того, чего я тогда стыдился. Воистину глупый, глупый парень, я хотел днем и ночью видеть себя тем, о ком говорят: «ну, это железный человек! это настоящий мужик!» Я глушил в себе все человечье, всю свою нежность и доброту, и печаль, и любовь, я старался поменьше говорить и чувствовать, а побольше действовать – как и подобает железным парням.

Был у меня тогда наставником рукопашных дел мастер: циничный, умный и безжалостный квадрат поперек себя шире, набитая длань и выя в толстых венах – вот кто был моим едва ль не кумиром. Да какое там «едва ль»! Первые два года после детдома я бегал за ним как собачонка, перенимал манеры его и отсутствие чего бы то ни было святого, привычку бить первым и никому ничего не прощать – и мало-помалу начинал слыть в Приволжске тем, кого теперь ставлю себе ж в укоризну. Этим наставником и был Спартак. Поначалу нас было у него человек пятнадцать, потом стало трое, остальным оказалось с нами не по пути. Они усомнились в Спартаке, а стало быть, и в нас, самых верных его адептах – в Мишке, Гансе, во мне, они предали нас, они смеялись над нашей преданностью делу – мы звали наши занятия «делом», настоящим делом, делом настоящих мужчин. Этого мы простить им не могли.

Но мог ли я подумать тогда, всего-то три-четыре года назад, что ведем мы себя по меньшей мере глупо, ставя крест на том или ином человеке, прознав про его иронию в наш адрес или другую какую чушь. Вот и Толян Каретный по той же глупой причине попал в нашу немилость, а ведь это все хорошие парни, кого ни возьми, – Толик, Вован, Смагул, тот же Коля Карганов. Все четверо как на подбор – надежные, умные, деловые, н о р м а л ь н ы е, – мне, например, таким никогда не быть. Они оказались правы, вовремя уйдя от Спартака.

Я думал об этом, ворочаясь на скрипучем кожаном диване и глядя в темное прокуренное пространство маленькой комнатухи, именуемой кабинетом. Тут было тихо, уютно, тепло, но сон не шел ни в какую. Да и какой там сон – я думал о своей жизни, которую живу как-то не так. Но что делать, если по-другому не получается? Кажется, что мог бы жить по-другому, но не получается, хоть ты тресни. Бывают такие бессонные ночи, когда думаешь о жизни всерьез – о жизни и о себе, и вот на сгибах этих ночей вдруг как-то враз расстаешься с иллюзиями, с целыми легионами иллюзий, будто угодил на стремнину и течение вовсю промывает тебя.

За такими своими мыслями я, должно быть, пропустил первый звонок в дверь магазина, а когда вернулся в реальное время, в дверь уже вовсю трезвонили и били чем-то тяжелым. Я рывком сел на диване и начал стремительно обуваться. Что за дела?

Послышались шаги охранника – он протопал мимо по коридору.

– Кто здесь? – раздался его встревоженный голос.

– СОБР!

На единственном окне кабинета стояла решетка. Если что – уходить надо каким-то другим путем. В принципе бояться мне было нечего – подумаешь, паспорта нет, но я как представил себе всю эту тягомотину с выяснением личности, с камерой, с протоколом, так и выскочил в коридор. Поворот направо, ступеньки – и вон они: два ментовских «УАЗА» с бесшумными сполохами мигалок. Они стояли на улице нос к носу в двух шагах от витрины, а слева и справа от них молча рассредотачивались человек шесть в спецкамуфляже. Один что-то говорил в наплечную рацию. Все ясно – Мишка начал давать показания, и сейчас здесь будет шмон.

– Открывай, СОБР! – рявкнули за дверью и еще раз вломили в нее, похоже, прикладом. – Считаю до трех.

– Не имею права. – Охранник, хоть и был перепуган, вел себя грамотно. – Сейчас позвоню директору. Разрешит – открою.

– Открывай, т-твою мать! У нас твой директор! – Голос за дверью, потеряв терпение, начал отсчет. – Р-раз…

Так. Значит, и Ганса взяли.

– Открывай, мудила, хуже будет!

Так. Куда уходить?

Идея пришла довольно дикая, но…

Я ринулся в смотровой зал к «десятке», что стояла там на ступеньках. Ганс говорил, что в ней даже бензин есть. А аккумулятор? Передняя левая дверь была по-прежнему нараспашку, я мигом открыл капот. Есть аккумулятор!

– Два!

Да, их человек семь – движки заглушили, значит, надолго – если застряну в витрине, фигово будет – стекло до самого асфальта очень кстати – и сразу надо вправо и еще раз вправо – так, зажигание, провода, провода, провода, – этот и, кажется, этот – подсос, газку – я соединил два красных, тут же схватился стартер – и мотор завелся. Вперед! Двумя ударами я выбил башмаки из-под передних колес. Машина стояла на «ручнике», и я отпустил «ручник», одновременно выкручивая руль влево и раскачивая вперед-назад ее полуторатонную тушу.

И вот она пошла по ступенькам вниз.

– Три!

И одновременно с этим «три» охранник крикнул в голос:

– Открываю, открываю, не надо ломать!

Вперед!

Я воткнул вторую скорость и дал ей такого газу, что она взревела, как боевая машина пехоты, – лишь бы менты с перепугу не влупили из автоматов, – и, проходя сквозь витрину, сквозь брызги фасадного и лобового стекла, вылетая на мокрый асфальт, тормозя и выворачивая вправо, мимо «УАЗов», на Яна Райниса, я думал: щас-щас-щас, щас-щас-щас я дам знать Гансу, что у него шухер. Не верил я, чтобы его повязали.

Менты резко взяли мой след – когда я отморгался от стекла, то сразу увидел фары одного из «УАЗов». Он стартанул с секундным опозданием и шел за мной метрах в двадцати пяти. Минимальный отрыв, да еще переднее левое приспущено, влево что-то ведет. Наконец взвыла сирена, и дальний свет «УАЗа», отразившись в зеркале, меня ослепил. Блин! Последний раз я сидел за рулем летом, так что гоняла из меня тот еще. Я не чувствовал габаритов машины и все боялся зацепить тачки, стоявшие вдоль обочин. Лишь бы она не заглохла! Только бы не заглохла. Стрелка спидометра медленно переползала цифру 90. Сирена за спиной заставляла вжимать голову в плечи. Я сидел весь в стекле, ветер бил в рожу и приходилось сильно щуриться, – так, влево, на Молодежку – и по ней вниз, к рынку, – нашел же, блин, себе приключение на пустом месте – надо обязательно смываться – иначе вывесят на меня все угоны за последние сто лет.

И тут – то ли я коленкой задел провода, то ли еще что – движок вдруг чихнул и смолк. Твою мать! Я ударил по тормозам и еще на ходу выскочил из машины, упал, вскочил и побежал меж домов к гаражам. Хоть бы у них не было с собой собаки, лишь бы, блин, собаки не было, а то щас спустят! Сзади раздался визг тормозов, хлопанье дверцы, другой, крик, а я уже мчался по гаражам, прыгая с крыши на крышу, в полете перебирая ногами и придерживая карманы, где гремела мелочь и ключи.

Я ушел. Мне удалось смыться. Отпечатки моих пальцев есть в местной ментовке, но неужели они будут снимать их с руля? Да и пусть снимают. Утром просочусь в паспортный стол и попрошу Мерсалимыча сделать паспорт побыстрее. И – в Москву, а там меня попробуй найди.

Петлял я по улицам долго, потом понял, что иду к детдому и в который уж раз набираю номер Ганса, а он не отвечает. Что хочешь, то и думай… 3.58 утра – время между собакой и волком.

Остаток ночи я провел в будке охранника детдома. Спят они обычно в левом корпусе, на диване, у пульта сигнализации, так что до без пятнадцати восемь я спокойно дремал в вахтерском кресле, задрав ноги на калорифер. Утром сходил в душ, забрал сумку и поехал в Дом быта фотографироваться. Полдня провел в паспортном столе – сначала ждал Мерсалимыча, а потом паспортистку Розу Вагизовну, которая появилась только к обеду. Она была в курсе моего дела. Припухшие глаза и нездоровый цвет ее лица говорили о бурно проведенной ночи.

– Ждите в коридоре, – буркнула она. Минут через двадцать, выглянув из кабинета, секретарша назвала мою фамилию. Я расписался в нескольких местах и получил новенький паспорт. Пара коробок конфет перекочевала из моей сумки в стол паспортистки, хотя ей сейчас гораздо уместнее был бы, пожалуй, коньяк, который я оставил в кабинете Рифата Мерсалимовича. Но уж поздно что-то менять. Ганс по-прежнему не отвечал. Тогда я снова пошел к Мерсалимовичу и попросил его от своего лица позвонить в милицию, узнать насчет Ганса. Он позвонил и узнал. Да, Ганса взяли по целой подшивке статей: уклонение от налогов, торговля ворованными машинами, хранение огнестрельного оружия и что-то еще. Это надолго. Я поехал на вокзал и через полтора часа сел в первый же проходящий поезд на Москву. Изнурительное это дело – отовсюду смываться и постоянно чувствовать себя виноватым, не в одном, так в другом. А единственная твоя вина лишь в том, что ты такой, какой есть. Но от самого себя разве смоешься?

До Москвы я добрался без приключений. Тут было сыро, промозгло, город накрыл туман, но жизнь, в общем, продолжалась, как ни в чем не бывало. В переходе на Тимирязевской девчонки в желтых спенсерах фирмы «Астор» проводили рекламную акцию, раздавая при этом шариковые ручки. Бабульки торговали семечками. Менты лениво просеивали прохожих скучающими взглядами. По углам дремали бомжи.

Дома я вырубился часа на четыре, а когда проснулся, помылся и только собрался поесть, как позвонила ты, Аня. Было 19.20, у меня на кухне варились пельмени, да стояло маленькое газовое зарево под исподом джезвы. Ты звонишь из аэропорта, часа через два приедешь, плохо с автобусами, гадский туман. У меня есть деньги? Тогда возьмешь такси, хорошо? От аэропорта около часа легкового хода с учетом тумана, и минут через пятьдесят внизу, во дворе, появился свет противотуманных фар. Они медленно подползли к нашему подъезду, остановились, и, если присмотреться, позади них можно было увидеть и саму машину. Пришло сообщение от тебя: «Приехала», – я накинул куртку и побежал по ступенькам вниз.

На тебе был новый дорогой плащ бледно-синего цвета и в тон ему сапоги. Водила вытаскивал из багажника большой белый чемодан с выдвижной ручкой, вытащил, поставил на колесики, и ты покатила его к подъезду.

– Погодка шепчет, – вздохнул таксист, неохотно отсчитывая сдачу. – И назавтра обещали туман.

Ехали в лифте, третьим был сосед по площадке Хуматов, не то социолог, не то политолог. Его сухое, чисто выбритое лицо тайного смутьяна было знакомо по ТВ, но на экране он выглядел солиднее, увереннее и как-то суразнее, что ли. Он сказал, что в театре Виктюка завтра «Заводной апельсин», не составим ли мы ему компанию? Очень удачный спектакль по известному роману Берджеса, читали? Ты, похоже, еще летела на высоте 9,5 тыс. метров, и тебе было не до романов.

– Берджеса мы читали, – сказал я, – но пойти, к сожалению, не сможем.

– Ага, к большому сожалению, – подтвердила ты и улыбнулась Хуматову, на него, впрочем, не глядя. Это была одна из тех весьма блядских улыбок, которые за тобой иногда водились. Ими ты как бы никому не отказывала в надежде. А потом наша Анечка проделала вот какую штуку: еще глубже погрузив руки в карманы, взяла и обозначила плащом фигуру: грудь, бедра, живот. Хм. Я отвернулся. Хуматов жил один, и за все время мы не видели, чтобы он кого-нибудь к себе приводил. Он был лет на пятнадцать меня старше и заговаривал с тобой не первый раз – то на концерт приглашал, то на какие-то чтения. Теперь вот – на Виктюка.

– Крайне жалко, – огорчился он, выходя из лифта последним.

Дома ты засмеялась:

– Х-храйне жалко! – Развесила плащ сразу на всех крючках и стала расстегивать сапоги. – Как дела? – спросила снизу.

– Все хорошо. Голодная?

– Какое там голодная! Не Питер, а одна большая жратва. А напоследок уже в Пулково пристал один Руслан – представляешь? Ровно шесть часов в ресторане сидели, даже попа устала.

Ты села, поджав ноги в разноцветных карпетках. У тебя было бледное, гладкое лицо без следа косметики, а руки покраснели, потому что неохота было доставать перчатки из чемодана. Зато одета была тепло: в неизвестную мне черную юбку ниже колен и толстый зеленовато-коричневый свитер со свисающим на грудь воротником. Да, этот твой француз, видимо, заботливый и теплолюбивый малый.

– Искупаться? – подумала ты вслух и вдруг зевнула, сыто раскидисто потянулась, вытаращив локти, и тебя повело влево, ты замерла там, слева, переломившись в талии, сладко жмурясь, потягиваясь, вмиг ослабла, обмякла и засмеялась.

Путешествие явно оправдало твои надежды. Ты была довольна жизнью, смирна, и теперь тебе хотелось тихомолочки, послушания и покоя. Ты избегала моего взгляда, а я хорошо знал, что это значит. Ты и кофе стала варить сама, чтобы не сидеть со мной лицом к лицу, но мне ли ревновать тебя или осуждать, если и сам я оказался шит заурядным лыком, если и сам учусь только на своих ошибках, а не на чужих, если и мне все еще кажется, будто где-то там, вдалеке, ждет т о с а м о е, отчего киты выбрасываются на берег, если и меня время от времени подмывает уйти в полет, выше и дальше, оставив все на потом. У нас было много общего, у нас даже одно время и любовь была одна на двоих, но потом мы стали творить со своими половинками черт-те что, и вот что из этого вышло. В смысле, не вышло ничего. А, ладно, чего уж теперь.

Мы пили кофе, курили дрянные французские сигареты, и я взялся точить столовый нож, чтобы хоть чем-то занять глаза и руки. Родная и вместе с тем почти чужая женщина со своими надеждами, слабостями и поисками добра от добра, со своими глупостями, правдами и неправдами, со своей жизнью, уже неподвластной мне. Моя любовь, но не моя судьба, как это ни печально. Ты сходила в ванную, включила там воду и вернулась уже в халате без рукавов.

– Как твои дела, Андрюш?

– П-помаленьку.

Я точил нож и старался не глядеть на твою шею в свежих засосах и на золотые новые сережки старался не смотреть тоже. Мы были по разные стороны стола, но вот ты встала, погасила верхний свет и присела возле меня на пятки.

– Андрюш, – ты положила подбородок на мое колено, – меня в Лион приглашают.

– Куда-куда?

– Помнишь, я тебе о Ксавье рассказывала? Он приехал, ведет переговоры в Петербурге, на судостроительном заводе. Нашел мне хорошую работу в Лионе. – Ты невесело глядела на меня снизу, чуть покачиваясь, изводя грудь о мое колено.

– Что он тебе нашел? – переспросил я.

– Нашел хорошую работу по контракту.

– Хорошую работу?

– Да, говорит, очень хорошая. У меня ведь французский без словаря, ты же знаешь. Переводчицей в филиале их фирмы, что-то связанное с маркетингом. Они занимаются листовым прокатом.

– О, это действительно очень хорошая работа! – сказал я. – Неужели он тебе ее нашел?

– Он хороший, он очень хороший. Он учил меня ездить на «Пежо».

– Да, он нашел тебе работу, – сквозь задумчивость продолжал я, доводя лезвие ножа до совершенства, – связанную с листовым прокатом. Хорошая, очень хорошая, должно быть, работа. И опять же машина марки «Пежо». Это очень хорошая машина, правда?

– Кривда! – наконец обиделась ты и ушла из кухни босиком. – Все равно поеду! – крикнула ты из прихожей и громко заперла дверь на предохранитель.

Я ушел в комнату, включил телевизор и, чувствуя себя последней овцой, стал делать вид.

Я делал вид, будто смотрю баскетбол и листаю учебник по французскому языку, в котором ни шиша не смыслю.

Будто смотрю баскетбол, листаю учебник и думаю о том, что там, во Франции, нет и никогда не будет такого снега, и такого ветра, и такого тумана, и такой кровавой луны.

Я делал вид, будто думаю об этом, а ведь совсем не о том думал я, да и вообще, какое там «думал», когда ничему похожему названия нет. Да, самые страшные фильмы ужасов, самые жуткие, самые нечеловеческие сюжеты разворачиваются в нашем человеческом сердце.

Пока ты мылась, я поменял наше постельное белье. Над кроватью висел ковер: лось, лосиха и лосенок глядят из вечернего леса. Там была тишина, закат вдалеке и много красивых сучьев. Я запихивал одеяло в пододеяльник, купленный у вьетнамца на Савеловском рынке, и мне было жалко Ганса, мне было жалко Мишку Гашева, мне было жалко дантиста Ивана, мне было жалко вьетнамца, потому что у нас ему, по всей видимости, живется гораздо лучше, нежели дома, а это совсем неправильный порядок вещей. Но больше всех мне было жалко тебя. Ведь не от хорошей жизни ты идешь на поводу у своей нелегкой и все больше запутываешься, шарахаясь из крайности в крайность, словно подчиненная какому-то таинственному механизму. Я и жалел тебя, и злился, и уже заглянул в атлас насчет Лиона, и почему-то вспомнил твоего однокурсника Глеба, который на Новый год под покровом полотенца выворачивал наизнанку твой позрачный тонкостенный бокал, наливал туда сок, предлагал тебе выпить, а, выворачивая бокал обратно, всякий раз читал один и тот же бессмысленный стишок: мики-мики-огонек-положите-в уголок… Какой огонек? Чего это я вдруг вспомнил?

Скоро ты приоткрыла дверь и крикнула французским шепотом:

– Андрэ!

И, намыливая тебе спинку, я рассказал про проблемы Ганса.

– Вот, значит, как? – Ты оглянулась на меня с одною из своих улыбок, – очень интересно! – и поглядела на кончик своего носа, – а какое дело до этого мне? – и легла, вытянулась из конца в конец ванны, тесня пену и жмуря зеленые глаза.

А потом я услышал телефонный звонок. Трубка стояла на подзарядке, и, пока я до нее шел, звонки прекратились. Определитель ничего не определил; и только я собрался вернуться к тебе, как телефон зазвонил вновь.

– Сам выйдешь? – спросили меня. – Или нам подняться?

Я подошел к окну. У подъезда стояла темная иномарка, и возле нее курили двое. Один из них говорил со мной по мобильному, и даже отсюда, сверху, было видно, какой он здоровый. Ну, вот и дождался.

– Иду, – сказал я.

Глава 32

– Если по-хорошему, то тебя надо бы порвать на куски, – сказал тот, кого я обозначил для себя Главным. Под его левым глазом осталось еще много дрябло-нездоровой желтизны, пришедшей на смену трагической синеве, верной спутнице всякого хорошего фингала. Да и фасад его коллеги Амбаломента Артура выглядел не лучше. Амбаломент возвышался над нами, как косогор, и с высоты своего двухметрового роста источал лютую ко мне ненависть. Будь его воля, он не только порвал бы меня на куски, он бы эти куски провернул еще и через мясорубку. И не один раз. Мы стояли кружком у черного «Вольво-940» (номер с двумя девятками), руки в карманах. Тонированные стекла скрывали, наверное, еще пару пассажиров.

– Извините, мужики, – сказал я по возможности удрученно. – Так получилось.

– Вопрос прежний, – сказал Главный. – Где золото? – Выжидательная пауза, полная какого-то скрытого смысла, абсолютно неведомого мне. – Или там было что-то другое?

И снова пауза.

– Мужики! – Я постарался вложить в свою речь как можно больше здравого смысла. – Там не было никакого золота. Вернее, может, оно и было, но я его не видел.

Они быстро переглянулись.

– А что видел? – спросил Главный, закуривая сигарету. – Ну-ка расскажи все подробно.

Я тоже закурил и стал подробно рассказывать, как «Валдай» прилетел, как открылся люк, как раздался голос и задал вопрос и как я на него ответил. Я решил ничего не скрывать, потому что скрывай не скрывай, а дело сделано, ничего уже не исправить. Другое дело, поверят ли они во весь этот бред? Потому что иначе как бредом мой разговор с голосом Елисея Бурко не назовешь. Очень не хотелось говорить им, чего именно я попросил у Елисея, но я все же сказал. Они и глазом не моргнули, эти подручные Маркеля, их, похоже, трудно было чем-нибудь удивить. Мало того, мне даже показалось, что они чего-то подобного и ждали. По крайней мере скепсиса в их глазах я не заметил.

– Больно уж все у тебя складно, – только и сказал Главный. А Амбаломент хмыкнул и добавил:

– Писатель же. Сочинитель. Они тебе чего хошь насочиняют, говнюки.

Но, похоже, говорил скорее по долгу службы, чем по велению сердца.

– Ладно. – Главный выбросил недокуренную сигарку. – Теперь слушай сюда. Наши люди из компетентных источников слили нам информацию о контакте «Валдая» с тобой. Источник информации верный. Он подтверждает твои слова. Ты, наверное, не знаешь, что той же ночью войска ПВО сбили «Валдай». Летающего клада больше нет. Ты вызвал в Лебяжьем милицию, все нам испортил, поэтому, сам понимаешь, теперь ты нам должен по гроб жизни. Шутки кончились, Мартов. Ты, конечно, уже понял, что мы приехали сюда не для того, чтобы мочить тебя. Пустили бы «стингер» в окошко – и до свидания. Теперь слушай внимательно, два раза повторять не буду. И постарайся отнестись к моим словам очень серьезно. Елисей Бурко последние годы жизни провел в монастыре. Называется Зосимова пустынь – это под Александровом. Там он и умер. – Голос Главного сделался особенно отчетлив. – Мы проконсультировались со специалистами в… э-э… определенной области… и вот что… Ты едешь в эту самую Зосимову пустынь и находишь могилу Бурко. В монашестве он – Илларион. Это с Ярославского вокзала до станции Арсаки. Там спросишь…

Такого оборота я, честно говоря, не ожидал. При чем тут монастырь-то? Я и монастырь – это по меньшей мере нонсенс.

– И что? – Я пожал плечами.

– Ты слышал что-нибудь о нетварных энергиях? – спросил Главный. – Об ангелах? О том, как кое-кому в тонких снах являлись святые? Что молитва некоторых угодников Божиих творит чудеса?

Так вот с какими специалистами они консультировались!

– Так, в общих чертах. – Я все еще не понимал, куда он клонит, но в любом случае эта тема мне очень не нравилась. Почему-то побаивался я ее и всегда сторонился.

– Видишь, какой продвинутый попался клиент! – похвалил меня Главный.

На что Артур сквозь зубы ответил:

– Видеть не могу его торец. Так бы и въехал. – И поерзал в карманах плаща кулаками.

– Ну и что? – сказал я Главному. – Ну, приехал, ну нашел могилу…

– Как что? – притворно изумился он. – Он тебя уже знает, вы с ним уже, так сказать, познакомились. Стоишь у него на могиле и, вместо какого-то там счастья для какой-то своей подруги, просишь совершенно другого. Сам знаешь чего. Или напомнить?

Вновь повисла пауза. Картина, которую Главный набросал тут скупыми мазками художника, вызвала во мне приступ буйного веселья. Однако не та была обстановка, чтобы его выказывать. Но я все-таки не выдержал, засмеялся. Это был не бред, это пахло уже полным маразмом, полнейшим. Они молчали, оба. Это было нехорошее молчание.

– У вас с крышей все в порядке, мужики? – по возможности деликатно спросил я. – Ведь это даже не бред, это уже маразм. Впадайте в него без меня.

Главный взглянул на Амбаломента с эдаким сожалением.

– Может, действительно, Артур, вломить клиенту для стимула? – И мне: – Ты будешь делать все то, что я тебе скажу, вонючка. Так или иначе, но будешь. Потому что другого выхода попросту нет. Ты нам все изгадил – теперь делай, что тебе говорят. Ты же не знаешь, с кем связался, урод. Ты думаешь, мы тебя бить будем? Мы подсадим тебя на один хороший препарат. Два дня – и ты растение. Скажут тебе: жри елочные игрушки – и ты будешь их жрать и запивать дизельным топливом. Медицина сейчас зашла так далеко, что ты даже не представляешь. И не забывай, у нас есть заложник. Мы ее из дома не выпустим, сам понимаешь. А в окошко вылетать она не умеет. Разве что на помеле.

Но я-то уже знал, что никакого заложника у них нет. Они не тронут тебя, Анечка, нет, не тронут, потому что последний звонок с твоего мобильного пришелся как раз на номер, с которого десять минут назад мне в ненавязчивой форме предложили спуститься вниз. Это был номер телефона Амбаломента; он со мной и говорил. Между звонками прошло двадцать шесть минут – время «Анкермана» в пути. Ты позвонила между кофе и ванной – вышла на балкон с понтом вытряхнуть юбку, набрала номер и произнесла два слова: «Он дома». Ну, или что-то в этом роде. И, скорее всего, ты сказала им, что сдашь меня при одном условии: «Вы его не тронете». Хотя, с другой стороны, зачем я им покалеченный?.. Чего я никак не мог понять – почему им нужен именно я? Действительно потому, что я уже вступил в мало-мальский контакт с Елисеем или по какой-то другой причине? Еще вопрос: они передали тебе мои слова, Анечка, которые я произнес там, в «Валдае»? Хочется верить, что нет. И самое главное: как они тебя заставили работать на них? Запугали? Или купили? Или… или все гораздо проще?

– Ладно, мужики, договорились, – сказал я. – Поеду в монастырь, найду могилу. Но неужели вы верите, что стоит мне попросить – и он даст вам золото, бриллианты или какое другое лавэ? Ну это же клиника, мужики!

– Но ведь он прилетал? – спросил не столько у меня, сколько у самого себя Главный. – Прилетал. Разговор у вас с ним состоялся? Состоялся. Это зафиксировано, записано, против этого не попрешь. Хотя со стороны выглядит научной фантастикой, согласен. Я рассуждаю логично?

– Ну более-менее.

– В принципе быть этого не может. Ведь так? – Он рассуждал вслух, и в его рассуждении безусловно была определенная логика. Все портила его зацикленность на этой теме, он был поглощен ею, он был внутри нее и потому был субъективен. – А оно было. Так почему ты хочешь лишить нас логически вытекающего продолжения этой научной фантастики? Поскольку ты все нам испоганил, тебе и исправлять. Где слабое звено в цепи моих рассуждений?

Спорить с ним было бесполезно. Амбаломент взглянул на часы. Сквозь боковое стекло я разглядел огонек сигареты: кто-то курил в машине на переднем сиденье.

– У тебя два дня, – сказал Главный. – Стой у него на могиле день и ночь и помни, что все зависит от тебя самого. Если получится – будешь жить. Встречаемся здесь же в среду утром. Скажем, в одиннадцать. Если тебя не будет – сам понимаешь, у кого возникнут проблемы. Причем неразрешимые. Не совместимые с жизнью. Как поется в песне, все в твоих руках. Скроешься – будем тебя искать. И мы, и органы внутренних дел – это я тебе обещаю. И рано или поздно мы тебя найдем. В общем, Мартов, смотри сам. Пожалей свою подругу.

– Да я никогда не был в монастыре, – сказал я мрачно. Нагнал он на меня изжоги, этот утопист. – Там же вести себя как-то надо… И что я им там скажу?

– Ты же сочинитель, – встрял Амбаломент. – Вот и сочини чего-нибудь.

А Главный подвел итог:

– В общем, это твои проблемы, сам их и решай. Мы бы, конечно, могли послать с тобой нашего человека, но не пошлем. Куда ты денешься?

Снова вмешался Амбаломент.

– Во-он у второго подъезда видишь «Волгу»? – показал он.

Я оглянулся. Напротив второго подъезда, на стоянке, торчала рылом вперед черная «Волга» с горящими подфарниками. Вон оно, значит, как!

– Ребята будут присматривать за твоей подругой, пока ты в отъезде, – объяснил Главный. – Ребята очень на тебя сердиты, имей в виду. До среды!

Они сели в машину и уехали. Я остался один. Жизнь моя, иль ты приснилась мне? «Волга» мигнула мне фарами, и я подошел. Опустилось переднее стекло, из салона пахнуло сигаретным дымом. На меня мрачно смотрел тот, которого в злополучной гостинице я для себя назвал Щипачем. Его физиономия тоже носила легкие следы недавнего повреждения. На заднем сиденье кто-то спал.

– За мной должок. – В голосе Щипача было столько сдержанного бешенства, что я тут же пошел прочь от «Волги». – Могу вернуть его твоей бабе, – громко добавил он мне вослед.

Я вернулся к машине.

– Лучше не надо, – сказал я ему мирно. – А то придется тебя добить. А кому ты будешь нужен дохлый и некрасивый?

Пока он собирался с мыслями, я скрылся в подъезде.

Если принять мой контакт с голосом Елисея за более или менее реальную точку отсчета, то в предложении Главного определенный резон, безусловно, был. Бредовый, конечно, резон, но все-таки был. Если бы не мой атеизм, если бы наличие хотя бы мало-мальского мистического опыта, я, наверное, поверил бы даже в то, что Елисей может меня услышать, но, к сожалению, не было во мне даже крохотной веры в загробную жизнь. Ну не было, и все тут, и откуда мне ее взять. Я читал и Библию, и сочинения Святых отцов, я даже в церковь иногда заходил и ставил там свечки, но делал это или из любопытства, или потому, что была Пасха, и все шли в церковь, ну и я шел, чтобы быть, как все. Так было надо. Кому надо? Зачем? Елисей умер много лет назад, но как поверить в то, что его душа, отлетевшая в какие-то иные сферы, жива и может меня услышать? Ведь совершенно ясно, что без моей веры в это никакие мои слова до нее не дойдут, а может, мне не к ней надо обращаться, а к самому Богу? Ведь он Творец всего сущего, в том числе тела и души Елисея Павловича Бурко, в монашестве Иллариона, и кому как ни Ему каким-то непостижимым образом выполнить мою просьбу? Но ведь моя просьба будет неискренней, а Его-то не обманешь. И как же мне быть?

С Ярославского вокзала я доехал на электричке до станции Арсаки, а там маршрутка забросила меня в военный городок, бок о бок с которым стоял монастырь Зосимова пустынь. Я приехал сюда в 10.15 утра. Монастырь был старый, его красные кирпичные стены местами выкрошились, и что меня больше всего здесь поразило, так это жилые дома на его территории. В центре монастыря стоял храм, а по периметру шли одно– и двухэтажные постройки, и некоторые из них были явно жилыми домами. Из окон доносилась светская музыка: я распознал голоса Меладзе и Ларисы Долиной; на крышах торчали антенны. Честно говоря, я представлял себе монастырь как-то иначе: лес, неприступные стены, угрюмые бородатые монахи с четками, купола, службы, тишина. Здесь были и монахи, и купола, и вместе с тем ходили по территории солдаты (из соседней воинской части, что ли?), какие-то явно пьющие мужики ремонтировали допотопный автобус, бегали дети, слонялись собаки, а за забором на припеке курили два бородатых человека и громко спорили о преимуществах козьего молока. А вокруг стоял лес, где время от времени раздавались мощные взрывы. Мне потом объяснили, что тут недалеко находятся воинские склады и периодически проходят календарные проверки боеприпасов. А еще по соседству есть воинская часть, и несколько солдат-срочников поют в церковном хоре.

Настоятель обители отец Серафим оказался довольно молодым и симпатичным священником. К счастью, он был не очень-то любопытен.

– Хотите пожить у нас? – спросил он с мягкой улыбкой, адресованной не только мне, но всему человечеству в целом.

– Да, – сказал я.

– Вы откуда?

– Из Москвы.

– Хорошо. – Он секунду подумал. – Найдите отца Артемия и скажите ему, что я благословил. Он все объяснит. Помоги Господи.

Отца Артемия мне показали те два бородача, что курили за монастырской оградой. В спортивном костюме и кроссовках он возвращался с пробежки. Рядом с ним несся мощный лабрадор. Отцу Артемию было лет тридцать с небольшим, и если бы я встретил его где-нибудь в Москве, ни за что не признал бы в нем монастырского жителя: коротко постриженная бородка, широкие плечи, цепкий ироничный взгляд. Я передал ему слова настоятеля.

– Подождите меня здесь, – сказал он и, вернувшись минут через десять уже в обычной цивильной куртке и брюках, повел меня в один из домов. По внешней железной лестнице мы поднялись на второй этаж и оказались в коротком коридоре, куда выходило несколько дверей. Справа висел уголок с иконами, слева, у батареи, стояли лопаты.

– Вот ваша келья, – сказал отец Артемий, открывая одну из дверей. Мы вошли в большую комнату, похожую на номер какой-нибудь старой провинциальной гостиницы: четыре окна без штор, восемь или девять кроватей, стол, несколько стульев. Кровати застелены старыми одеялами, на стенах кое-где висят иконы, вырезанные из журналов.

– Тут живут двое, – сказал отец Артемий. – Они сейчас на работе. Обед после Литургии. Ужин после Всенощной. Сейчас найдите Любовь Петровну – скажете ей, что по благословению отца Серафима. Она скажет, что делать. Помоги Господи.

И он ушел.

Короткий деловой разговор. И самое главное, никто не спрашивает, зачем ты сюда приехал и на сколько. То ли никому до этого нет дела, то ли тут не приняты такие вопросы?

Две кровати в дальнем правом углу были явно заняты – под одной стояла сумка, а под другой – большой брезентовый рюкзак. На спинках обеих кроватей висели полотенца. Я выбрал себе лежбище в другом углу, посидел, покачался на мягкой панцирной сетке, встал и вышел в коридор на разведку.

Прямо напротив нашей была еще одна дверь, на которой висел плоский серый замок. Слева от нее тянулась доска с гвоздями, служившая вешалкой: тут глыбились старые дождевики, телогрейки, куртки, штаны. На следующей двери карандашиком было написано «Библиотека». На ней тоже висел замок. Рядом стоял старый стеклянный шкаф, полный пустых трехлитровых банок. Последняя дверь вела в умывальник. Я помыл руки и вышел на улицу.

Любовь Петровна жила в двухэтажном домике сразу за монастырской оградой, недалеко от заброшенной колокольни. Спокойная полнеющая женщина лет пятидесяти в старой брезентовой куртке и резиновых сапогах. Из разговора я понял, что она тут старшая по огороду.

– Вот вам рукавицы, и переоденьте, пожалуйста, куртку, а то запачкаете, – сказала она, тепло мне улыбнувшись. – Там на вешалке подберите что-нибудь подходящее. И приходите сюда.

Потом Любовь Петровна показала мне бендешку, где у них хранился шанцевый инструмент, и сказала, что делать. Работы в монастыре назывались послушанием. Мое послушание было предельно простым. Я выбрал штыковую лопату и пошел копать огород. С другой стороны его копал пожилой бородатый мужик в кепке. Сделав ладонь козырьком, он долго меня разглядывал, потом приподнял кепку и слегка поклонился мне в знак приветствия. Я ответил ему тем же, и мы вернулись к своим лопатам.

Минут через сорок начал бить колокол. И тут же отовсюду стал выползать бородатый мужской люд и потянулся к какой-то единой точке, не видной отсюда. Ко мне подошел коллега по огороду. Лопату он оставил в земле.

– Михаил, – представился он, протягивая отполированную ладонь. – Айда обедать.

На обед был суп с фасолью, винегрет и сладкий чай с большими кусками белого пушистого хлеба, очень вкусного, куда там иным пряникам! За обедом Михаил объяснил мне, где могилы монахов, и сразу после трапезы я взял курс на местный погост. Туда вела хорошо утоптанная тропинка.

Скоро я уже стоял над могильной плитой, на которой староцерковной вязью было написано «Монахъ Илларионъ». И – никаких тебе дат, словно они жили и умирали тут вне всякого времени. Просто монах Илларион, да и тот ли это Илларион? Я стоял и думал: «Если ты Елисей и если ты меня слышишь, то, пожалуйста, мне помоги, сделай, пожалуйста, так, чтобы она была счастлива, очень тебя прошу. Я не думал, что окажусь здесь, на твоей могиле, но если это твоя могила и если ты меня слышишь, сделай, пожалуйста, чтобы она была счастлива, очень тебя прошу. Ну, мы с тобой уже говорили об этом». Я твердил так, глядя то на плиту под ногами, то поднимая глаза к небу, а там плыли редкие облака, подгоняемые ветром, вокруг – куда ни взгляни – лес и лес, и мне казалось, что это совсем не я тут стою, а один из моих синонимов, который действительно верит, что кто-то его может услышать. Услышать, понять и помочь. Сам я в это не верил, честно говоря, а хотелось поверить.

Потом я снова копал огород, а Михаил копал мне навстречу, и между нами оставалось всего-то метра два, когда снова ударил колокол.

– Идешь на службу? – спросил Михаил.

– Надо бы.

– Давай лопаты отнесу, – предложил он.

Я впервые сознательно оказался на церковной службе и впервые пробовал молиться. Но молитва моя была не совсем, конечно, бескорыстной. «Господи! – думал я, глядя на большую икону Спасителя, – ну, пожалуйста, сделай, чтобы она была счастлива, я больше ни о чем тебя не прошу». В конце службы священник помазывал всех маслом, а когда служба закончилась, все опять потянулись в трапезную. На ужин была каша, салат, компот все с тем же замечательным хлебом, накладывали себе из больших общих мисок, а компот наливали из огромного бака. За тремя длинными широкими столами сидели на лавках мужики разного возраста, нормальные русские мужики, главным образом немолодые и бородатые, одетые бедно, по-рабочему, за плечами многих угадывалось бухое или уголовное прошлое, никто ни на кого не обращал внимания, и я, впервые оказавшись в монастырской трапезной, украдкой приглядывался к лицам, стараясь угадать, что же сюда привело вон того, белобрысого, или вот этого, с синими от татуировок пальцами? Наверное, каждого свое.

После еды помолились и пошли по своим кельям. У трапезной стояла лошадь, запряженная в новенькую повозку. Два солдата сгружали пустые фляги. На фоне вечернего неба ясно и просто выделялся большой крест над куполом храма. Тут был какой-то особый покой, тут не хотелось спешить, и я шел до могилы Иллариона как-то особенно медленно. И до сумерек я снова просил и его, и Бога, и всех тех, кто меня может слышать и мне помочь, сделать так, чтобы ты, Анечка, была счастлива, и еще я просил о Гансе и о Мишке, чтобы им дали поменьше, о Рашиде, хоть он и татарин, чтобы рассосались его проблемы, я просил о Зое Кучмезовне, о дантисте Иване, о Еве, которую почему-то вспоминал все чаще, и о себе я тоже просил, но просить о себе оказалось непросто, почему-то я не знал, чего просить для себя, и всякий раз сводил свою просьбу к тому, «чтобы у меня все было нормально». Со стороны это, наверное, выглядело смешно и глупо, но ничего другого я придумать не мог. И про «Анкерман» я не забыл: дайте же им, пожалуйста, молча взывал я, все то, чего они от меня ждут, – дайте им золота, бриллиантов или просто денег – чтобы им хватило на всех, и чтобы они отвязались! Моментами, краткими летучими моментами я вдруг начинал верить, что все сбудется, но следом мне становилось ясно, что это мои очередные иллюзии, не более. Ну а что я еще мог сделать?

А потом произошла одна странная вещь, которую я так и не смог себе объяснить, как ни старался. На обратном пути вдруг начался дождь. Небо было чистым и звездным, ни намека на тучку, и дождю, казалось бы, взяться неоткуда, но он пошел, да такой отвесный и сильный, что пространство вокруг мгновенно превратилось в темную подвижную стену, сквозь которую не проступали даже огни фонарей. Но не это меня поразило, вернее, не поразило даже, а ввергло в небольшой шок. Несмотря на дождь, сам я оставался сухим. Под ногами уже чавкало, но сверху на меня не попало ни капли. Сначала я осторожно двигался прежним путем, потом остановился и стоял так минут десять, вытянув руки по швам и глядя перед собой. Такого со мной еще не бывало. Я не знал, как это понимать и, главное, как к этому относиться.

Дождь перестал так же неожиданно, как и начался. По всем дорожкам неслись потоки воды. Небо оставалось по-прежнему звездным. Я пришел в келью, переоделся в спортивный костюм и лег на свою кровать. Один из моих соседей, бородатый дядя лет пятидесяти, сидел за столом и что-то читал.

– Здравствуй, брат! – сказал он и вновь углубился в книгу.

Второго соседа не было. Я лежал и смотрел в потолок, испытывая какую-то непонятную радость оттого, что вот лежу в келье и смотрю в потолок, что у меня есть руки и ноги, я могу ходить, думать и говорить и что гениально созданный кусок моей плоти, именуемый сердцем, бьется и днем и ночью, и в жару и в мороз, – и я живу. Это так просто и вместе с тем так ужасно: остановится сердце – и я тут же умру, но оно пока не останавливается, а бьется и бьется, выполняя поставленную перед ним задачу, выражаясь изящным технологическим языком. А в чем она состоит? Да в том, чтобы обеспечивать меня жизнью до тех пор, пока я не выполню задачу свою. Но в чем она заключается? Как узнать? Забился мобильный, переведенный в бесшумный режим, – пришло сообщение от тебя. «Перевелась на заочное купила загранпаспорт как дела?»

Я не нашелся, что на это ответить. Можно было отделаться обычным «ОК», но я почему-то не смог. И вдруг такое томление подступило к сердцу, так невмоготу стало, хоть волком вой. Я не мог больше здесь находиться, просто не мог. Быстро переоделся в обратном порядке, кивнул бородатому человеку, поднявшему голову от книги, и вышел вон. Я словно бы краем глаза взглянул на себя со стороны – и меня всего аж передернуло от неприязни к тому человеку, который выдает себя за меня. Нечего было вообще сюда приезжать – тоже мне, молельщик! Железные ступеньки лестницы загрохотали под моими ногами.

Маршрутки уже не ходили – было 23.50. Я пешком дошел до КП. Два солдата сидели в будке и слушали по маленькому приемнику новости.

– До свидания, – сказал я им, чтобы хоть что-то сказать. – И надо же было такому случиться, что как раз в этот момент по приемнику произнесли слово «Маркель».

Я замер с занесенной ногой.

«… завтра вечером из Франкфурта. Последний раз Питер Маркель был в России восемь лет назад, и вот – новый визит в нашу страну. Мы надеемся пригласить знаменитого кладоискателя в нашу студию, где вы, уважаемые слушатели „Эха Москвы“, сможете пообщаться с ним в прямом эфире…»

Значит, завтра встречаем главного гангстера?

Солдаты кивнули и открыли мне турникет. Вот он – оперативный простор, – делай, что хочешь, иди, куда хочешь, вот она – свобода «от» и свобода «для». Интересно, зачем он приезжает, если с «Валдаем» полный облом?

Я пошел по шоссе в сторону станции. Кругом шумел лес. На последнюю электричку я наверняка опоздал, ну и ладно, поеду на первой. Никто на всем белом свете не знает, где я сейчас нахожусь, – от этой мысли мне почему-то было не по себе. Свобода – тяжелая штука… Впрочем, с чего я взял, что свободен? Весь опутан какими-то непонятными незримыми тенетами и никак не вырвусь из них. Начинался вторник.

В шестом часу утра электричка привезла меня на Ярославский вокзал. Я нырнул в метро и через полчаса вылез на «Павелецкой». С чебуреком в одной руке и бутылкой пива в другой, локтем придерживая сумку, я не спеша шел к стоянке, где отдыхала моя «Ямаха». То ли вчера, то ли сегодня заканчивается проплата, и надо или забирать мотоцикл, или вновь раскошеливаться.

«Ямаха» была на месте. Охранник сидел в своей конуре и смотрел телевизор. Я постучал пальцем по стеклу, и он вышел на улицу.

– Вон мой мотоцикл, – показал я, дожевывая чебурек. – Я еще на пару дней его оставлю?

– Да хоть на месяц, – буркнул он. – Или деньги потом?

– Можно и сейчас, – сказал я.

– Тогда какие проблемы? Айда в будку, оформим.

Я заплатил за четыре дня, пошел на стоянку и, слегка задрав чехол, взглянул, не разобрали ли «Ямаху» на запчасти? Нет, все было в порядке. Только вот бензин еле плескался на самом донышке, ну да это дело поправимое.

В семь тридцать я позвонил тебе на мобильный. Ты долго не отвечала, а когда взяла наконец трубку, голос у тебя был заспанней некуда.

– Привет, это я, Аня. – Руки у меня почему-то слегка дрожали. – Как дела?

Ты зевнула и ответила сквозь зевок:

– Х-ршо… А ты как?

– Все нормально. Ты дома?

Вопрос был глупее некуда, потому что как можно назвать домом засвеченную хату на Тимирязевской? Но я его уже задал.

– Андрей, я в Свиблово у однокурсницы… Засиделись вчера… – Ты снова зевнула. – Который час?

– Семь тридцать пять. Значит, ушла на заочное?

Я говорил явно не то, будто кто-то тянул меня за язык задавать вопросы глупые, неуместные, риторические.

– Да, вчера все оформила. Даже книжки в библиотеку сдала. Сегодня за билетом поеду.

Ты даже не спросила, где я сейчас нахожусь, – тебе, видимо, это было неинтересно. Когда я уезжал в монастырь, ты еще спала, и я оставил записку «Буду дня через два». Я думал, ты позвонишь и спросишь, где я, но ты и этого не спросила. Знала? Или знать не хотела?

– За каким билетом, Анечка? – осторожно поинтересовался я.

– На самолет же. «Внуково» – Париж, «Бовэ». Ксавье меня там заберет.

– У тебя все в порядке? – спросил я, имея в виду «Анкерман». Не знаю уж, как ты меня поняла, но ответила, что да, все очень-очень хорошо.

Ну, хорошо, так хорошо.

– Ладно, созвонимся, – сказал я. А что я еще мог сказать?

– Пока, – ответила ты.

В трубке пошли гудки отбоя. Вот и поговорили. Первый раз слышу про однокурсницу из Свиблово – кто такая?.. Ну и что, спрашивается, делать дальше?

Как что – вечером приезжает Маркель, надо на него взглянуть. Я купил еще чебурек и нашел на сим-карте номер Амбаломента, сохраненного под аббревиатурой «АМ». И только собрался ему позвонить, как вдруг вспомнил, что ведь они дали мне два дня, и раньше завтрашнего утра можно не объявляться. Так что день у нас еще есть. Вернее, не у нас – у меня, так, пожалуй, точнее.

Глава 33

Информацию о приезде Маркеля день напролет с завидным постоянством передавали сразу несколько столичных радиостанций, включая «Эхо Москвы», «На 7 Холмах» и даже «Шансон», – я купил маленький мощный приемник и шастал с частоты на частоту, отцеживая все новые подробности относительно кладоискателя. Он меня интересовал все больше, потому что оказался нашим, русским мужичком Петром Петровичем Маркеловым, лет двадцать назад попросившим политического убежища в Штатах, и там ставший Маркелем. В свою российскую бытность он занимался археологией, чуть было не схлопотал срок за нелегитимные манипуляции с предметами старины в довольно крупных размерах, но отделался легким испугом. Один из особо въедливых журналистов, запустив в это дело руки по локоть, раскопал даже информацию о связи Маркелова с КГБ, который, дескать, и помог выйти ему сухим из воды. Оказавшись на Западе, Маркель основал компанию, занимавшуюся поисками сокровищ. Что и говорить, очень милая специализация. В США он ушел через Турцию, переплыв Черное море на резиновой лодке – об этом, как выяснилось, в середине 80-х много писали. Словом, крендель это был во многих отношениях незаурядный, что и говорить.

СМИ постарались на славу – толпа телевизионного, газетного и праздно-любопытствующего люда явилась на вокзал даже раньше меня, а я прибыл, надо сказать, часа за полтора до названного прессой срока.

Поезд из Франкфурта пришел в 23.20 к третьей платформе. Все кругом было оцеплено и залито приключенческим светом прожекторов. Работали три или четыре камеры, репортеры напирали отовсюду – даже сверху, на стреле кинокрана, висел оператор НТВ с камерой на плече.

– Света! – командовал он. – Дайте побольше света!

Первым в дверях седьмого вагона показался огромный бородатый охранник: толстые гнутые руки, рубашка навыпуск, кнопка наушника в ухе. Он бегло огляделся и что-то буркнул себе в бороду, где блестел микрофон. И сразу же из противоположной двери вагона выскочил невысокий, очень подвижный старичок с седою серебряной головой, в летнем костюме, с чемоданчиком в руке и тросточкой через локоть. Он был старше того Маркеля, какого я себе представлял.

Толпа взревела, когда он поприветствовал ее, помахав над головой тростью, щурясь от подлых вспышек фотоаппаратов.

– Маркель! – крикнул кто-то у меня над ухом поперек шума толпы, которая качала-раскачивала всех нас туда-сюда, норовя унести прочь. Вместо восьмого вагона была открытая платформа со стоявшей на ней зачехленной легковой машиной. Все свое вожу с собой?

Следом за Маркелем появился лысоватый господин средних лет в неприметного окраса лохматом пиджаке. А потом потянулась из обеих дверей и основная группа – бойцы лет тридцати, крепкие, загорелые, в ярких куртках и джинсах, в одинаковых малиновых бейсболках, с сумками и рюкзаками, – семеро как на подбор. Плюс бородатый и этот, в лохматом пиджаке. Плюс люди из «Хаммера». Однако командочка!

– Збигнев Вотульский, – представил Маркель лысоватого, – моя правая рука. А это, – он кивнул на группу, – мои сотрудники. Я рад снова ступить на московскую землю, где отсутствовал больше двадцати лет.

По-русски он говорил очень старательно и, в общем, правильно, только как-то чудно расставлял слова в предложении. И пока Маркель и его правая рука отвечали на вопросы журналистов, на перроне тоже не дремали. Четверо бойцов ловко расчехлили то, что стояло на открытой платформе – как оказалось, белый длинный «Мерседес», явно не новый, – и откинули левый борт, исполнявший при платформе еще функцию аппарели. Теперь можно было запросто скатить авто на перрон.

– Доброу пожаловать Москоу, господинь Маркель! – доносилось из толпы. – Хау ду ю ду?.. Спик инглиш?..

– Что вы думаете о сегодняшнем состоянии Саргасова моря, месье Маркель?

– Планы! Ваши планы, Маркелов? Где собираетесь копать?

– Скажите, Питер, это правда, что у вас проблемы с международной мафией?

– Бонжур, Питер, бонжур! Помните, я Жюль Реми, мы встречались в Париже…

Признаться, я не ожидал, что приезд Маркеля вызовет такой интерес. Ну, кладоискатель. Ну, гангстер (об этом, кстати, ни слова). Ну, непроверенные связи с КГБ, которого давно уже нет. Ну, эмигрант. Ну, замешан в парочке скандалов, связанных с полотнами не то Мане, не то Сезанна. Но чтобы столько народу!

Парни легко скатили «Мерседес» на перрон. Вмятый толпой в угол вокзала, я тянул шею на манер перископа и видел, как бородатый садится за руль, а гангстер и его правая рука ныряют на заднее сиденье. Медленно и осторожно машина пробралась сквозь толпу, съехала на площадь и, мигая поворотником, направилась в центр, подпираемая серым фургоном, где разместилась группа.

И вот тут, когда толпа стала активно рассасываться, и машины, сигналя друг другу, потянулись кто куда, я и заметил черный «Вольво»… Две девятки в номере – да, похоже, именно на нем подруливал к нам на Тимирязевскую «Анкерман». Сейчас «Вольво» стоял между двумя автобусами, поэтому я не сразу его заметил. А заметив, перемахнул ограждения и стал пробираться к нему среди бурчащих машин, стараясь не слишком попадать в поле его обзора.

Очень кстати начали гаснуть прожектора. Заурядная весенняя ночь тут же обступила увлекательные окрестности Белорусского вокзала, включая платформы и торговые павильоны, снующих таксистов и пассажиров дальнего следования, включая и меня самого, огибавшего в этот момент длинную тушу автобуса.

И только я из-за него вышел, как дверца «Вольво» со стороны водителя мягко открылась, и на асфальт ступила крепкая мужская нога в черном туфле, не лишенном изящества. Я тут же оказался на корточках, развязывая-завязывая шнурок, окольным зрением следя за происходящим.

Из «Вольво» вылез Щипач в сером легком плаще. Он захлопнул дверь и не спеша пошел в сторону палаток, слегка припадая на левую ногу. Интересно, это тоже последствия контакта со мной или уже после меня успел гаврила нарваться на джокер?

Он купил в палатке сигареты и той же неспешной походкой вернулся за руль. А я уже сидел в такси рядом с пожилым водилой, которому посулил полтора счетчика.

– Надо будет держаться вон за той машиной, – кивнул я на «Вольво». – Не очень далеко, но и не очень близко. Понимаете?

– Любой каприз за ваши деньги, – заученно ответил он, чем-то весьма недовольный. – Сесть на хвост – так и скажи, ясно?

Счетчик смастерил двадцать с чем-то рублей, когда мы наконец стартанули со стоянки, развернулись и пошли в сторону Пушкинской площади. И началась затяжная гонка – сначала по Тверской до Садового кольца, весьма оживленного, несмотря на столь поздний час, по кольцу – влево, мимо Сухаревки и Красных Ворот до Старой Басманной, там еще раз влево – на Преображенскую набережную, которая вывела нас на одноименную площадь. Где-то в том районе я задремал на несколько секунд и тут же получил локтем в бок.

– Не спи! – рявкнул водила.

Легко сказать, не спи! А если глаза сами закрываются? Прямо на глазах! Мы держались метрах в пятидесяти от задних габаритов «Вольво». И если глядеть на эти огоньки, не моргая, то они начинают расплываться, обрастать ореолом и воздействовать на тебя а-аф-а-аф, усыпляюще… Не буду больше на них смотреть. Так, стоп, а те ли это огоньки? «Вольво» ли это?

– Ты уверен, что это та машина? – обеспокоенно спросил я.

– Слушай! – начал водила таким голосом, что я сразу же взял свои слова обратно.

– Я все понял, извини!

– Все он понял! – Водила надулся. – Я девятнадцать лет в ГИБДД отработал, ясно? Правда, тогда она ГАИ называлась. Технику преследования знаю, как свои пять пальцев. Ясно?

– Ясно, – сказал я. – Где едем?

– Щелковское шоссе. Скоро МКАД. – Водила зевнул. – Я думаю, он за город намылился.

– Да? А что там дальше? – спросил я.

– Черноголовка, Киржач, Юрьев-Польский. Севернее – Сергиев Посад, южнее – Владимир. Хватит у тебя деньжат до Владимира? – Он хохотнул.

– До Владимира-то хватит. – Я потрогал в кармане бумажник, а сам подумал, что гонорар за сценарий потихоньку сходит на нет. Хоть бы Генка еще один загнал, что ли.

Водила оказался прав – «Вольво» прошел над МКАД и, перестроившись в самый левый ряд, стал стремительно удаляться от Москвы. Мы шли следом, сохраняя прежний интервал. Стрелка спидометра перевалила цифру 120 и продолжала медленно ползти вправо; под днищем машины что-то периодически начинало бренчать. Однако для своего возраста «Волга» держалась молодцом – 130 км/час для нее не составило особой проблемы. Тут я снова уснул и опять схлопотал в бочину.

– Не спи, я сказал! Тормозну – и стекло же мне выбьешь лобешником, ясно?

Так уж прямо и выбью!

Со Щелковки «Вольво» свернуло на узкую второстепенную трассу, потом еще на одну и минут через десять вообще съехал на грунтовку. Я надеялся, что Щипач едет на свою базу, – и правильно, брателло, давай, жми на газ, посмотрим на ваше логово. Кругом была тьма-тьмущая, ни огонька. На шоссе хоть машины попадались, а здесь абсолютная темень, полная нехороших предчувствий. Перегнувшись через мои колени, водила пошарил в бардачке, достал какие-то странные очки на резинке, надел и выключил сначала свет, а потом и подфарники. Сразу с обеих сторон дороги проступили не то поля, не то луга, уходящие в подмосковную бесконечность. Да, водила мне попался толковый – лишних вопросов не задает, ночные окуляры имеет, владеет техникой преследования.

– Бифокально-инфракрасные очки – полезная вещь, – похвастался он, сбрасывая скорость. – Ясно?

– Еще бы! – поддержал я разговор. – Только, наверно, глаза устают.

– Глаза, конечно, устают. – Он покрутил головой. – К Мельниковскому лесу едем, я так понимаю. – Помолчав, он добавил: – Ясно?

– К Мельниковскому?

– Ну да, больше тут некуда. Если я ничего не путаю. Вроде не путаю.

Мельниковский лес – что-то где-то я про него не так давно слышал, только вот что, только вот где?

– А почему он Мельниковский? – спросил я, глядя на далекие задние огоньки «Вольво». – «Старый Мельник» не там варят?

– Нет, не там. Просто мельница там была. Там в лесу речка Кижа, на ней была мельница, хутор какой-то. А там же в лесу болота, комары, зараза всякая торфяная… Только на моей памяти два или три раза этот район закрывали.

– Не понял, – сказал я.

– Ну, вспышки малярии происходили из-за болот – это когда я еще в ГАИ работал. И мы перекрывали тут все ходы-выходы. Типа карантина было. Гнилой район для здоровья. Во-первых, болота, а во-вторых, роза ветров какая-то не такая, всякую дрянь сюда надувает. Я в газете читал, что тут хотели строить какой-то солидняк, но болота не дали. В общем, не знаю. Ты не уснул?

– Да нет. – Я не сводил глаз с крохотных огоньков «Вольво». Они то исчезали, то появлялись вдали, а ехали мы то по лужам, то по колдобинам и уже раза два хорошо приложились днищем. На счетчике висел вымпел с логотипом «Спартака», и из-под него доносилось мерное стрекотание. Интересно, сколько настрекотало? Я заглянул под вымпел. Ну, не так много, я думал, больше.

– Проходишь по бабкам? – поинтересовался водила сквозь зубы.

– Пока да.

– Скажешь, когда начнется напряг.

– Ладно, скажу.

И тут я подумал, что у Щипача ведь тоже могут быть очки ночного видения или бинокль, и он уже давно заметил «хвост». Сейчас заманит нас в лес, в ловушку, и замастырит нехороший сюрприз.

Вдруг огоньки замерли. Мы тоже остановились.

– Там развилка, – негромко сказал водила. – Ага, сворачивает направо.

Огоньки мелькнули раз, другой и исчезли. Я так понял, что «Вольво» теперь поворотился к нам боком, потому и габаритов не стало видно. И тут водила сказал:

– Все, брат. Дальше не поеду.

– А чего?

– Извини, но я не камикадзе. Больно нехорошие там места. И так смотри, куда отъехали от Москвы. – Он кивнул на спидометр.

Я уже давно ждал чего-то подобного. Как с шоссе свернули, так я и приготовился к «полному развороту кругом» (такой рассказ есть у Фолкнера).

– Ясно, – сказал я. – И на этом спасибо.

– Тебя тут высадить или как?

«Волга» грамотно развернулась на месте.

– Да нет, в Москву поехали, – сказал я. – Я же тоже не камикадзе. Как-нибудь утречком сюда вернусь.

И мы пустились в обратный путь.

По шоссе гнали во весь опор. Дорогой водила наконец осторожно поинтересовался, что это был за «Вольво» и зачем мы сидели у него на «хвосте», но ничего вразумительного он от меня не услышал. Я думал, что утром Маркель дает пресс-конференцию и надо бы на ней побывать, раз уж ввязался в это дело. Может, услышу что-нибудь интересное. В 03.38 недалеко от «Новослободской» я поменял доллары на рубли и рассчитался с водилой. Наверное, боясь, что я сбегу, он ходил со мной в обменник (типа размяться немного надо) и там стоял за спиной, ненавязчиво перекрывая единственный вход-выход. Потом уехал. А я пошел в Интернет-кафе, куда иногда заруливал, работая дворником. Мой бывший участок был тут в двух шагах.

В кафе я умылся холодной водой, заказал побольше кофе и сел за свободный терминал поближе к окну. Запустил машину. Через пару минут «Рамблер» выдал мне кучу информации по поводу Мельниковских болот. Оказывается, с ними все было не так просто. И чем больше я о них читал, тем меньше они мне нравились.

Впервые о них заговорили несколько лет назад в связи со строительством скоростного шоссе Москва – Нижние Лучи.

Тогда кому-то из Думы пришла идея древний русский городок Нижние Лучи ввести в круг городов Золотого Кольца и таким образом создать еще один культурный, исторический и торговый центр русского туризма.

Шоссе должно было идти через Мельниковский лес и через поселки Лукьяново и Стромино, среди которых и раскинули свои сфагновые сети Мельниковские болота, к тому времени абсолютно ничем не выдающиеся. Асфальт благополучно проложили до Лукьяново, освещая в газетах едва ли не каждую пройденную версту. Но дальше околицы Лукьяново дело не пошло. Болота оказали сопротивление.

Окруженные черными ольховыми лесами, подернутые тростником и аиром, багульником и састухой (выдаю дайджест прочитанного), никем особо не исследованные, столетиями жили они своей скрытной болотной жизнью, шуршали, копили торф, обрастали слухами и легендами, как и положено болотам их возраста, а тут – бульдозеры, трелевочные трактора, дренаж, скважины, костры, бетон…

Окажись на месте Мельниковских какие-нибудь более сговорчивые и не такие заматерелые болота, за милую душу пересекло бы их вышеупомянутое шоссе, покатили бы в обе стороны туристические «Икарусы», «Неотоны» да «Мерседесы», затопали бы пешеходы, закинув за плечи рюкзаки. Но не зря, видно, ходил в народе слушок, что с Мельниковскими болотами лучше не связываться – они, мол, своего не отдадут.

Сначала из самого болотного чрева вдруг повалил туман. Он шел день, другой, третий, и создавалось впечатление, что открылась гигантская задвижка, откуда и хлынул нескончаемый он.

За одиннадцать дней и ночей всяких-разных ветров (да, с розой ветров там были какие-то непонятки) туман наглухо заволок округу, «исказив все реальные линии и расстояния настолько (цитирую „Аргументы и факты“), что было приостановлено даже автобусное сообщение между населенными пунктами района. А что творилось в эти дни с бедной лукьяновской скотиной!..».

(И зачем я все это читаю? Какое мне дело до коров, болот и всех остальных подробностей? Ну, поехал туда Щипач, ну, допустим, где-то там и на самом деле база Маркеля – зачем мне во все это вникать? Что за дурацкая такая натура?)

…Туман побороли дюжиной авиационных систем для теплового рассеивания. Неустановленный источник тумана был подавлен, однако в тот же день на болотах вспыхнул метан, и суеверные языки зашептали всякую мистическую всячину…

Я заказал еще четыре кофе без сахара и, пока его варили, пошел покурить в «смоук-рум». Голова шла кругом. Ладно, допустим, в Мельниковском лесу у Маркеля или база, или какой-то кладоискательский интерес. Кто-то когда-то что-то там закопал, и он с помощью своих таблиц или из каких-то источников об этом узнал. Какое отношение все это имеет к «Валдаю»? Вполне возможно, что никакого и что я пытаюсь подвести под один знаменатель несколько разных тем.

И зачем мне все это надо?

Трудно сказать.

Проведя в кафе часа два, я прочитал почти все, что писали о тех местах на протяжении последних трех-четырех лет. Имя Маркеля тут не упоминалось ни разу. Я пропускал версии разных там уфологов-лозоходцев-экстрасенсов, меня интересовало мнение профессионалов, а они, как это часто бывает, разделились на два лагеря. Одни считали Мельниковские болота самыми обычными болотами, вокруг которых просто-напросто накручено колесо обычной газетной шумихи, а другие утверждали во всеуслышание, что Мельниковские болота мало того, что уникальное явление болотного ландшафта, это еще и одно из самых загадочных мест не только Восточно-Евпропейской равныни, но, может, и всей Европы. Словом, у меня не получалось округлить в одну сторону впечатления, оставшиеся после прочтения двух сотен страниц, и когда я наконец вышел на улицу, голова шла не кругом даже и не треугольником, а тетраэдром. Я не чувствовал общего алгоритма всего этого массива, откуда торчали болота, «Валдай», «Анкерман», манускрипт, расшифрованный Фомичевым, рассказ генерала Марголина, «Вольво» с двумя девятками в номере, монастырь, Хольский и, Анечка, ты, имевшая ко всему этому какое-то отношение. Какое?

С утра пораньше я заехал в свое бывшее общежитие, взял у Кости напрокат кое-что из одежды и отправился на пресс-конференцию Маркеля. В целях конспирации на мне был светлый шикарный костюм, галстук в зеленоватую крапинку и слегка затемненные очки без диоптрий. Портфель коричневой кожи придавал мне вид деловой и заправский, а Костин же «Кодак» на шее должен был ненавязчиво намекать на мою принадлежность к миру прессы. На улице припекало, и девочки уже вовсю сверкали голыми коленками. Но мне пока было не до них.

Пресс-конференция была назначена на 10.00 в Доме Путешественника – это бывший кинотеатр «Юбилейный». Без пятнадцати десять я был уже на месте. В 9.55 у Дома мягко остановился знакомый белый «Мерседес», и из него вылезли: охранник-водитель, ростом и шириной плеч ничуть не уступавший боксеру Николаю Валуеву, сам Питер Маркель в светлом джинсовом костюме и маленьких зеркальных очках, и лысоватый господин Вотульский все в том же лохматом сереньком пиджаке.

А последней из машины вышла… ты, Анечка, – вот сюрприз так сюрприз! И как это прикажете понимать? На тебе был знакомый синенький плащик от Ксавье и в тон ему сапоги.

Едва выбравшись из машины, ты что-то сказала Вотульскому, и вы засмеялись, разглядывая афишу писателя-юмориста Майкина, выставленную в витрине Дома Путешественника. Майкин был сфотографирован в белой майке, на которой было написано «МАЙКИН МЭЙКС НАЙК» – как же, очень смешно.

В трех метрах от «Мерседеса» встал серый микроавтобус охраны. Из него вылезли четверо крепких парней, они огляделись и ненавязчиво рассредоточились вокруг группы Маркеля, гуськом идущей к Дому. Одного из них я сразу узнал – крепкого кренделя в маленьких зеркальных очках и тех же туфлях, не лишенных изящества. Щипач собственной персоной. Он что, тоже еще не ложился?

Я сидел в буфете Дома и внимательно наблюдал за прибытием Маркеля сквозь толстое окно второго этажа. В недрах здания шла большая уборка по случаю слета бардов стран СНГ, назначенного на ближайшее воскресенье. Уборщики и уборщицы в зеленых комбинезонах мыли огромные витринные окна, расхаживая меж стекол со своими швабрами и ведрами, жужжали поломоечные машины, грузчики выносили из распахнутого настежь зала целые ряды кресел. Через буфет, оживленно о чем-то толкуя, прошли двое рабочих, у одного была складная лестница через плечо, второй нес две швабры с телескопическими ручками. Кроме меня, здесь находилось еще человек пять – все с бейджами на груди, где значился тот или иной орган СМИ. Внизу кто-то крикнул: «Приехал!» – и журналисты поспешили вон из буфета. Я быстро допил свой сок и скучающими шагами пошел на разведку. А сам все думал: какое отношение имеешь к Маркелю ты, Анечка, а?

На первом этаже группу Маркеля поджидали две телекамеры НТВ и куча осветительной аппаратуры. Свет нескольких софитов был направлен на овальный стол, выставленный посреди левого крыла. Популярный ведущий развлекательных программ Максим Лебедев уже обнимался с Маркелем, а один из операторов с камерой на плече пятился от них задом наперед, снимая встречу.

Через несколько минут Маркель, ты, Анечка, и господин Вотульский сидели за столом и отвечали на вопросы Лебедева. Все остальные расположились поодаль и в кадр, понятное дело, не попадали. Щипач сидел в самом дальнем от меня углу и внимательно слушал. Я облокотился на перила лестницы с тем расчетом, чтобы быть вне поля его зрения, – отсюда, сверху, мне были хорошо видны ведущий, Маркель и ты, Анечка, вертевшая головой налево-направо. Кого ты высматривала? Не меня? Плащ ты сняла, осталась в строгом черном костюме, который тебе очень шел, а тщательно растрепанные волосы придавали тебе вид немного взбалмошный и дерзкий. Ну и как понимать твое присутствие на этой пресс-конференции?

Первым делом Лебедев представил Маркеля, причем сделал это интригующе и вместе с тем ненавязчиво. Выглядело это приблизительно вот как.

– Итак, вчера из Европы в Москву прибыл известный кладоискатель Питер Маркель, автор знаменитых кладоискательских таблиц, о которых вы, дорогие зрители, наверняка слышали, и создатель так называемого климатического купола – изобретения, до сих пор окутанного тайной. Двадцать два года тому назад, будучи Петром Маркеловым, этот человек (жест в сторону дорогого гостя) эмигрировал из Советского Союза в Штаты и открыл там дело по поиску кладов. Сокровища затонувших кораблей, золото инков, заговоренные клады, около десятка курганов, бриллианты экспедиции Бруни-Лемьера. Возглавляемая им команда в разных уголках земли и, так сказать, воды отыскала около двух десятков весьма крупных сокровищ, в том числе и знаменитые сокровища индейского племени чероки, считавшиеся мифическими. В Бермудском треугольнике, недалеко от Пуэрто-Рико, он нашел пропавшую без вести во время Второй мировой войны немецкую субмарину СР-814 с золотом Третьего рейха, которое, по слухам, умыкнул Мартин Борман. В начале девяностых господин Маркель перебрался в Европу, где с ходу отыскал золото, спрятанное испанской инквизицией в 16-м веке. У одного из островов в Атлантическом океане, принадлежавшего Португалии, он нашел затонувший галион «Дунди» с золотыми дукатами, или дублонами, или динарами на борту. На юге Италии, в местечке Романья, выкопал сундук императора Глика. Благодаря своим таблицам господин Маркель знал с точностью до десяти метров, где именно искать сокровища…

В этом месте Маркель сардонически переглянулся со своим экспертом и что-то сказал на ушко тебе, Анечка. Ты улыбнулась. Лебедев продолжал шпарить как по нотам:

– Можно сказать, за последние десять лет у господина Маркеля и его команды не было ни единой ошибки в расчетах. Он приезжал, – снова жест в сторону гостя, – топал ногой и говорил: «Копать здесь». Копали и выкапывали. Многие пытались хотя бы одним глазком заглянуть в знаменитые таблицы господина Маркеля, но – увы: они и по сей день остаются за семью печатями. Ходят слухи, – голос Лебедева сделался игриво-многозначительным, – что никаких таблиц в природе вообще не существует, что, дескать, это вещий голос нашептывает господину Маркелю, где нужно копать, но лично я в мистику не верю и вы, уважаемые зрители, надеюсь, тоже. Одним словом, есть таблицы, нет ли – не суть важно. А важно то, что сегодня Питер Маркель – гость нашей передачи.

Некоторое время Лебедев разогревал Маркеля незначительными вопросами, но скоро их разговор перекинулся на более интересную тему. Сначала Маркель рассказал о том, как они нашли клад в Австралии, в семидесяти милях от Сиднея, и как вместе с кладом выкопали кости гигантского кенгуру. Один из экспертов определил, что кожаный ларчик с драгоценными камнями кенгуру носила в своей сумке, мало того, ларчик был буквально пришит к сумке золотой скрученной нитью. Это была история для затравки; все слушали ее, затаив дыхание.

Лебедев задал около полусотни вопросов, но Маркель откликнулся далеко не на все. В адрес большинства он отвечал просто и коротко:

– Без комментариев.

И это означало, что на искомую тему он говорить не хочет по каким-то своим причинам. Принимая во внимание специфику его деятельности, о причинах этих догадаться было нетрудно. Климатический купол, о котором снова завел было речь Лебедев, относился как раз к теме, на которую оказалось наложено вето. Что же касается вопроса о таблицах, с помощью которых он якобы отыскивает свои клады, то вот как Маркель на это ответил.

– Хочу заверить всех и каждого, – сказал он серьезно и вдумчиво, – что в природе никогда не было, нет и быть не может никаких кладоискательских таблиц. Это было бы слишком просто. Всякий раз, отправляясь на поиски клада в то или иное место, я руководствуюсь тремя вещами: рекомендациями моих научных экспертов, которых здесь представляет господин Збигнев Вотульский (жест в сторону господина в лохматом пиджаке), собственной интуицией и тем, что называют удачей. «Будь ко мне благосклонна, Фортуна!» – взываю я всякий раз. И нередко она меня слышит. Нередко, но, к сожалению, гораздо реже, чем хотелось бы. Вот и все.

Я смотрел на тебя, Анечка, я глаз с тебя не сводил, а ты внимательно слушала кладоискателя-гангстера, сидя к нему в пол-оборота, и одна из камер брала твой профиль крупным планом.

– Вы из немногих, – вкрадчиво заговорил Лебедев, – кто поиски кладов превратил в бизнес, причем – в весьма выгодный бизнес. И в его основе лежат всего лишь рекомендации экспертов и интуиция?

Маркель тонко улыбнулся в ответ на эту маленькую провокацию.

– Кладоискательство, – мягко сказал он, – это не только бизнес, но это еще и игра. Трудная, чаще тягомотная, нежели интересная, дорогостоящая, иногда опасная игра. Нередко игра с огнем. – В его голосе появился легкий, но вполне ощутимый металл. Да, такой своего не упустит. – Как и во всякой игре, здесь тоже – можешь выиграть, а можешь и проиграть. В девяти случаях из десяти вложенные силы и средства оказывались брошенными на ветер – мы ничего не находили. Просто слухи о наших успехах весьма преувеличивались в рекламных целях, а информация о реальном положении дел замалчивалась в интересах бизнеса. Вот и все. Большинство наших последних проектов оказались убыточными, поэтому несколько лет назад я и начал сворачивать свою кладоискательскую деятельность.

И на другие вопросы Маркель отвечал в том же духе. Его ответы сводились, в общем, к одному – к тому, что с поисками кладов он покончил, ибо годы уже не те.

Что же касается цели его приезда в Россию, то ее можно назвать одним-единственным словом – ностальгия.

– Я уже не молод, – сказал он невесело. – Последний раз был в России восемь лет назад. И вот опять потянуло домой. Просто захотелось побывать на родине, повидать родных, их не так-то много у меня осталось. Вот, кстати, одна из них – моя внучатая племянница Аня, – представил он наконец тебя, Анечка, и в мое серое вещество тут же отозвалось сигналом: система замкнута, все сошлось. Впрочем, система замкнулась уже давно, сразу после слов Дантиста, когда он сказал, что твой род спутан генеалогическими корнями с родом кладоискателя. Просто теперь система получила подтверждение из первоисточника. Анна Теплова – внучатая племянница Петра Маркелова. За которым стоит «Анкерман». Сестра Ганса. Бывшая жена Дантиста. Перекресток, на котором пересеклись наши пути. Маркель еще что-то говорил о тебе (что-то про генетическую память, про Институт картографии, про Сорбонну), но я не слушал, я как-то выпал из реального времени, а когда слух и зрение заново настроились на прямой эфир, речь уже шла о другом.

– … поэтому, к сожалению, я могу посвятить Москве только два дня, – говорил Маркель. – С утра мы уже побывали в Храме Христа Спасителя, на Красной площади, в Коломенском. Вечером идем в Театр имени Евгения Вахтангова смотреть «Ревизора». Завтра у меня несколько встреч с моими русскими коллегами (очень многозначительная фраза), а дальше загадывать не буду. Время, как говорится, покажет.

В этом месте я слез с перил и поднялся лестничным пролетом выше, к окну. Значит, Анечка, ты внучка его брата – это грустное раз. (А почему ни слова, ни полслова об этом брате?) Ты под прикрытием «Анкермана» – это предательское два. Грубо говоря, ты работаешь на Маркеля – это противное три, если, конечно, можно назвать работой твою пассивно-посильную помощь по мелочам. Можно ее так назвать? А почему бы и нет? В любом случае – я в дураках, что и требовалось доказать.

Минут через пятнадцать внизу зашумели, задвигали стульями, и сверху мне стало видно, как из подъезда показались два охранника, Маркель рука об руку с тобой, Анечка, а следом и эксперт с польской фамилией в своем лохматом пиджаке.

Группа еще немного постояла на улице у «Мерседеса», явно позируя. Маркель обменялся с Лебедевым рукопожатием, но этого им показалось мало, и они обнялись. Все это снималось обеими камерами. Потом все расселись по машинам, захлопали дверцы. Финита ля комедия.

«Мерседес» развернулся на площади и влился в поток машин, идущий по проспекту в сторону центра. Серый микроавтобус охраны следовал за ним.

– Какая встреча!

От неожиданности я вздрогнул.

За моей спиной стоял Щипач. Держа руки в карманах брюк, он покачивался с пятки на носок и глядел на меня сквозь бесстрастные стекла зеркальных очков.

– Привет, буфет! – сказал я, как мне показалось спокойно и даже насмешливо. – Какие-то проблемы? – Это вырвалось у меня непроизвольно, само собой.

– У меня? – Он пожал плечами. – Проблемы, по-моему, у тебя.

Ответить мне было нечего. У меня на шее все еще висел фотоаппарат, и вместо ответа я взял и сфотографировал Щипача.

– В милицию твою фотографию отнесу, – объяснил я. – Скажу: этот человек меня преследует. У меня в милиции родственник работает – это чтобы ты знал. В отделе по борьбе с организованной преступностью. Как, говоришь, твоя фамилия?

– Слушай, придурок, – устало сказал он. – Отдана команда о твоей ликвидации. Понял? – Он поднял очки на лоб. Фингал у него почти рассосался, превратившись в легкую желтоватую тень. – Анна просила тебе передать, чтобы ты не появлялся ни на Тимирязевской, ни в общежитии, ни в Видном. В общем – нигде. Линяй скорее, придурок, – сказал он почти шепотом и сделал шаг по ступенькам вниз, – под пулей же ходишь. – И утратил ко мне интерес.

Глядя на его бритый затылок, я перевел дух.

«Спасибо, что предупредил», – молча сказал я ему вслед.

«И тебе, Анечка, тоже спасибо».

Вон оно, значит, как!

Щипач не спеша спустился на первый этаж, но из главных дверей не вышел – минут пять я ждал его у окна, машинально щелкая и щелкая фотоаппаратом, снимая двойное стекло окна. Да, похоже, это действительно вилы. Маркель приехал, вошел в тему и велел меня убрать, как отработанный материал. Что делать?

Я осторожно сошел вниз. Там сворачивали провода, убирали аппаратуру, рабочие уносили стулья. Щипача не было видно. У главного входа стояли две иномарки и «девятка» цвета морской волны – не исключено, что в одной из машин засел «Анкерман». Хорошо бы выбраться отсюда другим путем, но где его взять?

Шагами праздного гуляки я оправился по периметру первого этажа и скоро обнаружил справа, под лестницей, приоткрытую дверь черного хода. Она вела на задний двор, заставленный поддонами с кирпичом, старой мебелью и штабелями досок. Как раз в этот момент там разворачивался грузовик с трубами; вахтер запирал ворота.

– Одну минуту, отец, не закрывай! – окликнул я его, деловито переложил портфель из руки в руку и выскользнул за ворота в «1ый Глиняный переулок». Скорее, скорее отсюда, только вот куда податься, если везде перекрыт кислород? Или он еще не так уж и перекрыт?

Уходя все дальше от Дома Путешественника паутиной проходных дворов, я думал, что из Москвы, конечно, уеду, но прежде все-таки надо кое-что довести до конца. Главное, не психовать и не суетиться. Жалко вот, что ни Мишки нет под рукой, ни Рашида… а если Рашиду позвонить?.. Нет, стоп, не надо никого подставлять.

Так, мои активы… Мотоцикл. «Ямаха» – это мобильность и скорость. Второе – деньги… Что у меня с деньгами?.. Я купил в палатке бутылку минеральной воды, сел на первую попавшуюся лавочку и пересчитал свою наличку. Сто восемьдесят пять долларов и семьсот тридцать рублей, включая мелочь. Да, можно сказать, хана гонорару. Третье – я предупрежден, а они не знают, что я знаю. Видно, у тебя, Анечка, со Щипачем какие-то эксклюзивные отношения, раз он передал твои слова. Что, интересно, за отношения?.. Ладно, теперь это уже не мое дело, теперь надо вести себя безошибочно, единственно верно, иначе карачун, иначе кердык… Так, что у меня осталось на Тимирязевской? Кое-какие шмотки, книжки, ноутбук – там все это пока и оставим. В общежитие можно не ехать – созвонимся с Костей и махнемся одеждой в обратном порядке где-нибудь на природе. Надеюсь, «хвост» он за собой не притащит.

Я позвонил на мобильный Косте. В институт он не пошел, сидел в общежитии и писал повесть. Мы встретились с ним через час и обменялись одеждой. Потом я поехал за мотоциклом.

Глава 34

Ах, дорога навстречу солнцу!

Так бы и мчаться тобой всю жизнь под свист ветра, под сверкание синевы апрельского неба, так бы и загибать мысленно пальцы, десятками считая верстовые столбы, летящие прочь. Так бы и слушать шипение асфальта под широким устойчивым колесом и щуриться на спидометр из-под козырька гермошлема под ровный гул шестидесяти пяти лошадиных сил, заложенных в недра мотора «Ямахи», – экий табун!

Ложись, ложись, дорога, под новый протектор, а ты, колесо, мчи, каждым своим оборотом приближая «Ямаху» к тому самому Мельниковскому лесу и одноименным болотам, подробности которых уже давно маячат в моем воображении.

Короче, я гнал на северо-восток, склоняясь к востоку, и без пятнадцати два был уже на развилке, где мы ночью отстали от «Вольво». Я свернул направо и вновь подбросил газку. Дорога шла полем. По обеим сторонам чернела пашня, а справа вдали полз маленький железный муравей, верша свою пахотную работу. Километров через пятнадцать дорога нырнула в лес. Пора было глушить мотоцикл.

Я покидал в рюкзак сухпай и пару фугасов минеральной воды, взял театральный бинокль, инструменты первой, второй и третьей необходимости, хорошенько замаскировал «Ямаху» и пошел еле заметной дорожкой, угадываемой в траве. В правом кармане у меня лежал мощный складной нож на всякий пожарный, а в левом – мобильник, который надо бы подзарядить, да где?

Я медленно шел по бывшей дороге, мало-помалу углубляясь в буйные заросли невысокого сочного кустарника, который чем дальше, тем становился гуще. Где-то впереди квакали лягушки, солнце припекало что надо, и все сильнее становился специфический сладковатый запах. Это, наверное, пахли болота.

Скоро подобие дороги сошло на нет, уступив место мягкой сочной тропинке. Когда-то давно машины доходили до этого места, а дальше люди шли пешком. Что за машины? Что за люди? Куда они шли и зачем? Если по-хорошему, то надо бы вернуться в лес, отыскать следы «Вольво» и не спеша, метр за метром, идти строго по ним. Но мне даже думать о возвращении не хотелось. Нет, пойду по тропинке вперед до упора, ведь кто-то же тут ходил. Следопыт из меня примерно такой же, как детектив и как аналитик, да и вообще я уже давно на грани разочарования в самом себе, но уж какой есть, такой есть. Вперед!

Скоро меня начала обступать осока. Впереди простиралось обширное подобие луга, а дальше виднелась щетка леса, куда, похоже, и вела тропинка. Все было словно немного размыто – это солнце дрожало сквозь марево испарений, а воздух был теплый, сырой и терпкий, наполненный крохотной противной мошкой. Комаров пока не было. Тропинка все сильнее начинала пружинить под ногами, а потом и зачавкала. Я разулся, связал шнурки и перебросил кроссовки через плечо. Приблизительно так и ищут приключений на собственную задницу мои современники.

Квакали лягушки, и что-то шуршало в траве – хотелось думать, что ящерицы, а не змеи. Я медленно шел все дальше, и скоро вода доходила уже до щиколоток – теплая, зеленоватая вода, в которой плавали жучки-паучки. И вдруг я увидел гигантский водяной волос. Извиваясь, он быстро плыл мне навстречу – длинный, толщиной с карандаш, – в полуметре от моих ног свернул и исчез в траве.

Тропинка изогнулась влево и вышла на сухой участок. Тут я попил минералки, покурил, сидя на корточках, и пошел дальше. Но, сделав десяток шагов, вдруг увидел… В прямом смысле слова волосы зашевелились у меня на голове.

Чуть припорошенный травой, вытянутый во всю длину вдоль тропинки, лежал огромный мраморный дог. Его голова была вывернута на 180 градусов, и остекленевшие глаза глядели на пройденный путь. Как он сюда попал? В нем было килограммов 50, и, чтобы свернуть ему шею, надо быть по меньшей мере Шварценеггером. Да, эти Мельниковские курмыши нравились мне все меньше. Я замер. Было тихо. Вернее, было по-болотному шумно: ветерок, перекличка невидимых птиц, треск кузнечиков там и сям, какое-то шуршание со всех сторон, но в принципе надо всем этим тяготела напряженная тишина.

Делать нечего, надо идти дальше. И я пошел – внимательно глядя по сторонам, стараясь ступать по возможности бесшумно, оглядываясь на всякий шорох. Разложенный нож я держал в правой руке. Все мои рукопашные навыки были наготове. Еще из оружия у меня в рюкзаке имелась дымовая шашка, которую мне подарил Рашид в период расцвета нашего «железнодорожного бизнеса». Оружием ее, конечно, не назовешь, но пыль в глаза пустить можно. Всякий раз, отправляясь на дело, я брал ее с собой, да так и не использовал.

Скоро под ногами снова захлюпало, а метров через восемьсот тропинка привела меня в затопленный мертвый лес, где ни травинки не было, ни листка, ни птицы – только сухие стволы торчали из воды. Я выломал хорошую палку и, используя ее как посох, долго шел по колено в этой теплой коричневатой воде. А вокруг стояла такая тишина, что закладывало уши. В нескольких местах вода доходила мне до груди.

Держа курс строго по солнцу, я пересек этот гнетущий лес, вышел на поляну, вернее, на опушку нормального живого леса. Выжал штаны. Стало повеселее. После пятиминутного перекура углубился в чащу, по-прежнему сверяясь с солнцем, и скоро вновь наткнулся на тропинку. Сильно петляя, она повела меня по краю шикарного луга и вдруг исчезла. И только я сделал первый шаг этим буйным луговым бездорожьем, залитым солнцем, как мой посох обо что-то звонко ударился. В принципе ударяться ему тут было не обо что – луг, он и есть лег, – но когда я занес посох, чтобы воткнуть его в твердь луга, он вновь стукнулся обо что-то твердое и отскочил.

Что такое?

Я стоял и смотрел на этот замечательный луг, в котором чего-то явно не хватало. Светило солнце, и панорама перед моими глазами слегка дрожала в мареве испарений – это дышала земля, это было понятно. Но вот какой-то странный блеск над травой не давал мне покоя. Я локтями сдвинул рюкзак чуть вбок, чтобы ветерок обдувал вспотевшую спину, а сам все глядел на этот луг и никак не мог понять причину своей тревоги. Что-то тут было не так. Что?

Опять же – посох. Я снова занес его – и вновь он отскочил от какой-то невидимой преграды с легким, но явственным стуком.

И тут я понял, что меня насторожило во всем этом довольно-таки милом раскладе. Несмотря на весьма чувствительный ветерок, травинки не шевелились. Они стояли как вкопанные, одна к одной. Я сделал шаг помимо посоха и ударился обо что-то коленкой. Все это было в высшей степени странно.

По небу плыли облака. Передо мной простирался луг, залитый солнцем, где росла неподвижная трава. И какая-то преграда мешала мне на нее ступить. Преграды не было видно, но она, безусловно, существовала.

Тогда я отставил посох и пошел вперед с вытянутыми руками. И они тотчас наткнулись на гладкую, теплую плоскость, не видимую глазу, стоявшую передо мной, точно стена. И эта трава была каким-то непонятным оптическим образом нанесена на нее изнутри, потому и не шевелилась. Она была нарисована каким-то особым способом, что ли.

Я пошел вдоль этой стены, которая поднималась снизу, с самой земли, наподобие купола, и чуть под наклоном уходила ввысь…

Купол! Климатический купол!

Значит, он существует!

Мне стало слегка не по себе. Интуиция нашептывала рекомендации, но поди разбери какие. Чтобы определить высоту преграды, я хотел было забросить на нее свой посох, но передумал, а вместо этого осторожно постучал кулаком по преграде. Слегка нагретая солнцем, она издала слабый ответный звук.

Час пятнадцать, минута в минуту, я шел вдоль невидимой стены, касаясь ее правой рукой. Она описывала плавный полукруг, отклоняясь на северо-запад. Да, такое впечатление, что гигантский, невидимый купол накрыл довольно обширную территорию, где можно было разместить все, что угодно, начиная с небольшого заводика и кончая дачным поселком. Наконец, мое терпение лопнуло. Я скинул рюкзак и – где ножом, где монтажкой – начал делать подкоп. Скоро лаз был готов. Из-под него тянуло таким теплом, будто я подкопался в баню, и это было тем более странно, что на дворе и без того припекало изрядно.

Я протолкнул в подкоп рюкзак, потом протиснулся сам.

Тропики, настоящие тропики, влажная тяжелая духота, специфический запах. Отсюда, изнутри, было хорошо видно, что это действительно купол. Сделанный из бесцветного пузырькового вещества толщиной около пятидесяти миллиметров, он поднимался примерно на высоту шестнадцатиэтажного дома, и там, в высоте, словно таял, сливаясь с небом. А над местом моего подкопа, подобно бегущей строке, уже вовсю мигали желтовато-белые маленькие пунктиры. Похоже, меня засекли. Кто?

Я быстро пошел вдоль купола, но теперь с внутренней его стороны. Тут была проложена узкая асфальтовая тропинка. Отовсюду раздавался тихий непрерывный гул – наверное, работала какая-то небывало мощная энергетическая установка, на которую опирались эти фантастические своды. Я шел все быстрее и скоро стал различать назойливое, нарастающее жужжание. Что-то двигалось мне навстречу. От греха подальше я сошел с тропинки в заросли и залег там. Через минуту из-за поворота выскочили и промчались мимо меня на скутерах два здоровых парня в пятнистом камуфляже с автоматами на спине. Это были парни из группы Маркеля.

Дела! Не они ли свернули шею догу?

Я не рискнул возвращаться на тропинку, а нырнул в самую глубь зарослей высоченной травы и пошел перпендикулярно тропинке, сгорая от любопытства. Если купол у основания более или менее круглый, то я двигаюсь по одному из его радиусов к центру. Интересно, что там? Еще несколько часов назад я ни за что не поверил бы, что подобное возможно в сотне километров от Москвы. Реальность слегка вибрировала. С другой стороны, чему тут особо удивляться? Купол обеспечивает определенную герметичность Маркелю и его команде, у них тут дело и, судя по всему, довольно серьезное, а если П.П. Маркелов находится в родстве с гением из Лебяжьего, то нетрудно догадаться, кому принадлежит авторство купола. И совершенно ясно, почему Маркель не особо афиширует это ноу-хау. Другое дело, что как-то уж слишком просто я сюда попал… Впрочем, если бы не «Вольво»…

Трава сменилась цепким кустарником. Пробравшись сквозь его заросли, я очутился на старом, разбитом шоссе. Стояла такая жара, что асфальт прилипал к подошвам. Шоссе было узким, без обочин и кюветов, со всех сторон его подпирал кустарник с великолепными шипами, а дальше начинался редкий смешанный лес. Любопытства ради я подолбил шоссе ножом – покрытие оказалось самым настоящим асфальтовым. Но откуда и куда оно вело?

Я топал по шоссе на север, и вот впереди снова раздалось далекое пение мотора, на этот раз куда более серьезного. Я опять нырнул в траву. Звук мотора приближался. Из-за поворота вылетел старый знакомый «Хаммер», наполовину облезлый, в пятнах грунтовки, но по-прежнему грозный и убедительный. Он промчался мимо и исчез за поворотом. Да, плоховато я его подпалил.

Шоссе все круче забирало вправо. Вообще говоря, идти по нему было опасно, потому что и тут вполне могли стоять какие-нибудь системы слежения. Ну а куда деваться? По траве, что ли, снова лезть? За очередным поворотом я увидел шлагбаум и маленькую зеленую будку – очевидно, местный блокпост. А влево и вправо от шлагбаума тянулось несколько рядов колючей проволоки, между которой вилась кольцами спираль Бруно. В двух шагах от будки, на железном столбе, висело предупреждение:

ВНИМАНИЕ!

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ!

СПЕЦИАЛЬНАЯ ЗОНА!

ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!

ОЧЕНЬ ОПАСНО!

По обе стороны «колючки», на полосах отчуждения, валялись обугленные трупики птиц, так что в адекватности предупреждения сомневаться не приходилось.

Однако в самой будке никого не было. Минут пять я наблюдал за ней из кустов. Только птицы порхали с ветки на ветку, да здоровая крыса шмыгнула через шоссе в мою сторону. Я решился и, поднырнув под шлагбаум, оказался на территории специальной зоны. И сразу же услышал чье-то насвистывание, раздававшееся справа, за щеткой кустарника.

Я сделал пару осторожных шагов. Еще один парень в камуфляжных штанах и пятнистой майке. Он стирал в тазу гимнастерку, насвистывая «Турецкий марш» Моцарта. Рядом, у дерева, стоял автомат Калашникова дулом вверх.

Стараясь ступать бесшумно, пригибаясь, я скользнул за ближайший поворот, а там пошел нормальным быстрым шагом, прислушиваясь и оглядываясь. Неизвестность впереди томила, но тянула к себе как магнитом. Меня окружала птичья стрекотня, шорох в ветвях, а позади вскрикивала неведомая птица голосом полным печали: кьиуй-кьиуй! И поверх всего – ровный мощный гул чего-то превосходящего, сокрушительного и недоброго.

Чем дальше, тем гул становился сильнее. Еще дважды пришлось прятаться – сперва промчались обратно парни на скутерах, минут через пять – «Хаммер». Потом я увидел поляну и посреди нее стоял очень маленький серо-зеленый вертолет с поникшими лопастями. Издалека он выглядел как игрушка. В дальнем конце поляны виднелся небольшой бакелитовый домик. Он стоял наполовину в лесу, укрытый тенью деревьев. Над крышей торчала антенна. Возле домика нос к носу отдыхали «Хаммер» и «УАЗ-469». Два бойца курили у «Хаммера», переговариваясь.

Я двинулся в обход, чтобы подойти к домику со стороны леса, и скоро подкрался к его задним окнам, распахнутым настежь, но затянутым противомоскитной сеткой.

Окон было два; я осторожно заглянул в левое. За компьютерным столом носом в монитор сидел один-единственный человек лет тридцати в военной рубашке с короткими рукавами, без погон. Справа от него виднелись два телефона. Похоже, какой-то КП. Придерживая за спиной рюкзак, я обогнул дом и скользнул в лес. Ну и куда теперь? Где у них эпицентр? Где они роют клад? И каким же он должен быть колоссальным, если его обставили с таким размахом? Или у Маркеля вообще такой стиль работы? Я-то представлял себе кирку, пару лопат и тачку с черепками, а тут… Или они не клад тут роют, а делают что-то другое? Что? И кто этот за мужик на КП? Уж больно похож на кадрового военного, какими их показывают в кино. Может, он военный и есть?

Держа в поле зрения наезженную колею, я шел вдоль нее лесом, все больше удаляясь от домика. Минут через десять за деревьями показалась… мельница. Громадная круглая мельница, сложенная из красного кирпича, обнесенная высоким забором, с белыми размашистыми крыльями, которые медленно вращались, тихонько скрипя. С трех сторон ее обступал лес, а с четвертой – неширокая речка, образовавшая тут довольно большую заводь. Километром ниже был виден дощатый причал и трос паромной переправы, провисший почти до воды. На другой стороне реки, у такого же причала, стоял паром, привязанный за деревянный кнехт. Паром был совсем маленький, для одной машины, но самый что ни есть настоящий. Метрах в десяти от причала начиналась грунтовка – она вела к лесополосе, за которой можно было разглядеть крохотный восклицательный знак не то водокачки, не то пожарной каланчи. Похоже, какой-то поселок. Ноги у меня дрожали от проделанного перехода и слипались глаза. Я забрался в самую чащу и там мгновенно уснул, сунув под голову рюкзачок.

Наступило то самое время, когда набрякшие сумерки вот-вот станут вечером, и уже надо хорошенько щуриться, чтобы разглядеть подробности дальнего далека. Но у меня имелся с собой театральный бинокль, заметно упрощавший эту задачу. Однако прежде всего надо перекусить. Я разжег в своей чаще крохотный костерок и слегка поджарил десяток сосисок, съедая их по мере поджаривания под «Ессентуки № 17». Батон совсем размок, и пришлось от него отказаться. И все бы ничего: речка медленно катит свои неглубокие воды вниз, кругом лежат поля необозримые, вон паром, вон березы, – обычный среднерусский пейзаж, – но, во-первых, как далеко простирается этот климатический купол? Как он монтируется? По какому принципу работает? И, во-вторых, что все-таки задумал Маркель? Понятно, что дело серьезное, но – какое? «Языка», что ли, взять? Я осторожно залез на подходящую березу и медленно повел биноклем по округе. И правильно сделал.

Среди крыльев мельницы что-то посверкивало. Раз сверкнуло… другой… Я перестроил резкость и разглядел за крыльями, почти под самой крышей, узкое длинное окно, где, склонившись над стереотрубой, стоял человек. Это был один из бойцов Маркеля: крепкий, мордатый, с короткой стрижкой, без пяти минут Рэмбо. Последние лучи солнца, еще достающие до верхушки мельницы, играли на линзах стереотрубы, выдавая парня стороннему наблюдателю, то есть мне. Я тут же убрал свой бинокль и спустился на землю. Увидел ли он меня? Так или иначе, но от греха подальше надо менять дислокацию – я закинул рюкзак за плечи и быстро пошел влево, стараясь не наступать на сучья.

Часа через полтора я снова залез на березу. Она была гораздо выше той, первой, и с нее не только мельница была как на ладони, но и речка, а если присмотреться, то вдали можно было различить и что-то вроде шоссе.

В наступившей уже темноте справа, со стороны реки, показалась здоровенная машина, в которой я скоро узнал «Хаммер». Его встретили два крепыша. Они вышли на звук мотора, одетые в одинаковые спортивные костюмы, и, когда машина остановилась, помогли пассажиру выбраться из салона. Это был Питер Маркель собственной персоной. Следом вылез эксперт Вотульский в своем неизменном сереньком пиджаке. Машину загнали во двор, ворота закрылись. Я хорошенько устроился на развилке ветвей и приготовился к долгому наблюдению. Часа два пил минералку, курил в кулак, глаз не сводя с мельницы, но больше ничего интересного не заметил. Ну что, пожалуй, хватит, пора слезать.

Вблизи мельница представляла собой серьезное фортификационное сооружение, а узкие высокие окна, похожие на бойницы, да трехметровый кирпичный забор только усугубляли ее укрепленность. Да, сильное логово выбрал себе «Анкерман».

Словом, ночь. Река, полная луны. И форт неприятеля, куда надо непременно пробраться. Я перемахнул через забор и мягко приземлился на корточки. Смотал шнур, на котором спускал рюкзак. Теперь до мельницы было рукой подать. Глухо стучал дизель в ее недрах, и блестело стекло одного из окон, отражая яркий свет взошедшей луны. От непрерывного вращения крыльев двор шел равномерными полосами. Две полосатые иномарки и черная «Волга» замерли в отведенном для них месте, тоже, понятно, полосатом. Справа возвышался старый знакомый «Хаммер», утративший изрядную часть своего внешнего лоска. А около приземистого бетонного сооружения, напоминавшего бомбоубежище, на маленьком пьедестале стояла полосатая параболическая антенна, направленная на запад. Сразу за ней простиралась большая круглая площадка, обложенная чем-то белым, искристым. В волейбол они, что ли, здесь играют?

Немного привыкнув к раскладу двора, одной перебежкой я оказался под мельницей. Странно, что здесь не держат собак. В мельнице зазвонил телефон. Я крался вдоль стены направо и все оглядывался на антенну, снедаемый любопытством. И вдруг… Внутри мельницы послышался топот, звон телефона, голоса… Да нет же, это не телефон – как до меня медленно все доходит! – это сработала сигнализация, вот в чем дело. Ну да, детекторы движения – я наконец увидел в правом углу двора небольшие выпуклые диски и тут же бросился от мельницы прочь, рыская туда-сюда. Установленные по всем углам, фотоэлементы держали двор в периметре своих трасс, реагируя на любое движение.

Распахнулась дверь, на крыльцо выскочили двое, вооруженные короткими автоматами. Вот так да!

«Вторжение! – сквозь приоткрытую дверь доносился из мельницы отчетливый электрический голос. – Внимание! Вторжение в секторе 1Б!»

А я лежал под «Хаммером» и теперь понимал, почему тут не держат собак. Верный Руслан, отдыхай, тебе на смену пришли новые технологии!

Судя по тому, как спокойно и поверхностно парни совершали обход, срабатывание сигнализации впустую было тут делом обычным. Вполголоса продолжая начатый разговор, они сходили к воротам, побренчали там засовом и не спеша пошли вдоль машин. Они чувствовали тут себя в полной безопасности.

Откуда-то издалека начало мало-помалу нарастать ритмичное молотьё мощного двигателя. Я подумал, что поднимается катер по речке, но скоро стало ясно, что звук приближается сверху. Ну да – скорее всего, вертолет, который я видел днем.

– Летит, – донесся до меня голос одного из бойцов.

Я осторожно выглянул из-под «Хаммера». Положив руки на автоматы, парни глядели, как пара мигающих вперемежку огней делает круг над мельницей, и когда огни зависли над нами, я увидел вокруг них сперва сверкание лопастей, а потом и сам фюзеляж вертолета. Вспыхнул прожектор в его нижней части и стал нашаривать место для посадки. То, что я принял за волейбольную площадку, вдруг вспыхнуло в свете прожектора кольцом ответных огней. Вспыхнуло и погасло, вспыхнуло и погасло. Едва не задев забор, вертолет сел прямо в середину кольца; опали лопасти; смолк двигатель. Отъехал назад блистер. Из кабины вылезли двое: пилот в шлеме и светлом комбинезоне, туго перепоясанном в талии, и невысокий, приземистый пассажир. На нем был темный цивильный костюм, в руке не то портфель, не то «дипломат».

– Все в порядке? – спросил он. Его голос показался мне знакомым.

– Да, – почтительно ответил один из парней. – Как там Москва?

– Москва по-прежнему бьет с носка. Больно и неожиданно. – Да, мне определенно знаком этот голос. Кто это?

И все четверо ушли в мельницу, оставив дверь слегка приоткрытой. Я сделал было пару пластунских движений в ее сторону, но тут же вновь попятилсяя под «Хаммер», потому что один из бойцов вернулся. Он был уже без автомата, с упаковкой сока в руке.

Потягивая напиток через трубочку, парень походил вокруг вертолета, потрогал его, попробовал покачать с боку на бок. Машина приземлилась тютелька в тютельку, полметра в ту или другую сторону – и лопастям наступил бы хаям, однако за штурвалом сидел, по всему видно, профи высокого класса. Допив сок, боец влез в кабину. Аппарат заскрипел под его весом.

– Трах-тах-тах! – затарахтел парень, как двигатель внутреннего сгорания, и попробовал покачать вертолет из стороны в сторону. – Трах-тах-тах!..

Полетав таким образом минут пять, он достал из-за пояса пистолет и стал яростно отстреливаться от истребителей неприятеля, что атаковали его сзади и сверху. Бой был неравный. Герой отстреливался до последнего патрона, который разрядил себе в висок. Несколько минут он полежал в позе конченого человека, зевнул и ушел в мельницу. Звонко щелкнул замок.

Я ужом выскользнул из-под «Хаммера». Там воняло бензином, гарью и было довольно-таки тесновато. И тут же в мельнице вновь зазвенело, голос опять проскрипел: «Вторжение!» И снова выскочили бойцы. И еще несколько раз я безуспешно пытался пересечь двор, пока наконец в мельнице не лопнуло терпение. Они отключили сигнализацию. Давно бы так.

– Глючит аппаратуру, – буркнул один боец другому.

– Надо Курта вызывать, – ответил тот.

Толкуя о некоем Курте, они заперлись в мельнице, и больше фотоэлементы не реагировали на движение одушевленных предметов по территории двора.

Я пошел вокруг мельницы, держась к ней поближе, чтобы меня не засекли из окон. На задах нашлась еще одна дверь – маленькая, железная и тоже, конечно, запертая. Над ней нависал козырек, а чуть выше виднелось окно – правда, узкое и спрятанное в намордник решетки, но все же окно, до которого можно добраться. Я постоял, поглядел на луну, которая нынче была на удивление ярка и пригожа, и подумал, что без инструмента в мельницу не попасть. Хотел проскочить на шару, но уж слишком тут все герметично. Ладно, за инструментом, так за инструментом, какие дела?

Я сбегал к «Хаммеру», под которым припрятал рюкзак, и перенес его к черному ходу. Стараясь действовать бесшумно, минут десять на ощупь искал стеклорез. Наконец он нашелся, а следом и десантная пила, напоминающая толстую шишковатую гитарную струну, свернутую в кольцо. Еще нужен пластырь и на всякий случай дымовая шашка. Вот с фонариком я пролетел – оставил в багажнике мотоцикла, придется ограничиться зажигалкой.

Скоро я уже взбирался на козырек мельницы. Тут надо было встать, животом прижимаясь к стене, сделать шаг влево и уткнуться носом в решетку окна.

Пили, пили, десантная пила! Что тебе эти восемь не особенно толстых прутьев, если ты, помнится, даже рельсу одолевала на спор. Через четверть часа я вынул решетку и, пристроив ее на козырьке, достал стеклорез и монтажный пластырь. До чего же здорово шипит алмаз по стеклу, оставляя тонкую полосу, насквозь горящую в свете луны!

Стекло с наклеенным по периметру пластырем щелкнуло. Я вынул его, тоже пристроил на козырьке и осторожно полез в нутро кирпичного логова. Тут сильно пахло соляркой, а от работы дизеля вся кромешная тьма легонько дрожала.

Подо мной, похоже, была пустота. С поджатыми ногами, повиснув на руках лицом к луне, я медленно вытягивался во весь свой рост, и вот уже левая подошва, а за ней и правая нашли опору. Ступеньки. Вспыхнул огонек зажигалки. Так, все ясно. Новую мельницу построили поверх старой, а между ними на всякий случай спрятали пружину легкой винтовой лестницы, где я и очутился. Жалко, фонарика нет, с ним было бы гораздо проще.

Крохотное пламя зажигалки худо-бедно прокладывало путь в темноте, освещая изнанку недавней кирпичной кладки. Если оглянуться, то у меня за спиной все словно дымилось, а на мохнатых ступеньках оставались такие глубокие следы, точно шел я по мягкому серому снегу. Вот сколько тут было лежалой пылищи!

Поднимался я медленно. Шум дизеля становился все глуше, зато крепли другие, не совсем определенные звуки, в которых я, наконец, узнал голоса – раз… два… три мужика негромко разговаривали между собой. Еще полсотни ступенек – и за поворотом забрезжил слабый электрический свет.

Так, зажигалка пока не нужна. Я подкрался к окошку, распахнутому внутрь мельницы. Оттуда, снизу, и доносился разговор, а еще оттуда тянуло табачным дымом и запахом жареной дичи.

Внутри логово представляло собой помесь кирпично-деревянной харчевни, занимавшей первый этаж, с подобием многоярусного отеля наверху. Два коридора тянулись по окружности друг над другом, ограниченные толстыми перилами. В нескольких нишах томились заброшенные пальмы, а у зеркала, на растяжках, висела большая боксерская груша. Широкая лестница сбегала вниз, к необъятному столу, за которым как раз и разговаривали трое – знакомые все лица. Стол, как говорится, был девственно чист, если не считать пары пепельниц и пачки легкого «Мальборо». Еду еще, видимо, только готовили, а пока шла официальная часть. Речь держал сам Маркель – он сидел во главе стола, с дальней его стороны, и мне было хорошо его видно. По левую от него руку со скучающим видом курил… генерал Марголин собственной персоной. Перед ним и лежало «Мальборо». Так вот кто явился на вертолете! Или как? Напротив генерала с еще более скучным видом сидел Вотульский.

– …вещи своими именами, – говорил Маркель. – «Валдай» был сбит на высоте около девяти тысяч метров. Так, Сережа?

(Сережа! Значит, они хорошо знакомы?)

– Восемь пятьсот, – ответил Марголин. – Но высота в данном случае не имеет никакого значения. Две ракеты прошли его насквозь и не взорвались. «Валдай» стал не столько падать, сколько планировать, и перешел в бреющий полет.

– Как это выглядело на радарах? – быстро спросил эксперт. У него был низкий приятный голос и едва уловимый акцент.

– Никак. На радарах он был не виден.

– Почему?

– Спросите, чего полегче. – Генерал говорил отрывисто, сухо, и вообще создавалось впечатление, что бал тут правил именно он. – Я, например, вообще не понимаю, по каким законам воздухоплавания он перемещался в воздухе. Я не понимаю, почему не разорвались ракеты. У меня немало вопросов по поводу «Валдая», но кому их задавать? Разве что Елисею Бурко. Могу задать их вам, Збигнев, как правой руке господина Маркеля по вопросам научно-технического характера. Ведь, кажется, как-то так выглядит ваш статус?

– Не только по научно-техническим вопросам, – уточнил Маркель. – Еще и по организационным. После того как ты забрал у меня Фомичева, я и пригласил Збышека.

Вон оно как! Оказывается, криптолог был в команде Маркеля!

– Фомичева никто у тебя не забирал, Петя, – возразил Марголин. – Фомичев сам попросился на отдых. Кроме того, у вас с ним наметились весьма серьезные разногласия этического характера.

Маркель захохотал:

– Не наметились, Сережа, – возникли! И не весьма серьезные – принципиальные! Я в его глазах – гангстер, для которого нет ничего святого. Гангстер промышленного шпионажа. А я всего лишь выполнял задание Родины. Сначала одно, потом другое. Потом пятое, десятое… Она отправила меня на Запад укреплять свою внешнюю мощь, а в начале девяностых вдруг хлоп – и перестала нуждаться в моих услугах. Вот мне и пришлось поступиться некоторыми принципами и срочно становиться другим. Злым, беспринципным, безжалостным. Иначе я бы просто не выжил. И теперь я надеюсь только на себя и верю только себе, а не какой-то там Родине. Тем более…

Тут Марголин его мягко перебил:

– Кто же знал, Петя, что реформы коснутся даже нашего ведомства?

– Да не в реформах дело, – поморщился Маркель. – При чем здесь реформы? Если бы про меня просто забыли – это я понял бы: время суматошное, не до меня. Но про меня не забыли. Меня продали американцам. Всю нашу сеть продали.

Маркель говорил спокойно, просто рассказывал, как было дело, – рассказывал не столько Марголину, сколько себе, как бы лишний раз утверждаясь в какой-то своей правоте. И не было в его голосе ни горечи, ни обиды. Это было давно, поезд ушел. Оказывается, никакой он не эмигрант, а бывший шпион, хоть и промышленный (бывший?). Значит, и Фомичев с генералом из той же компании. Они ворошили какие-то свои давние дела, а я слушал, затаив дыхание.

– Кто старое помянет, тому глаз вон, – все так же мягко сказал Марголин. – Сколько можно, Петя, переливать из пустого в порожнее? Я не для этого сюда приехал. И не продали – скажи спасибо полковнику Любимову: он перекинулся в Туманный Альбион и поделился с англичанами информацией, а СИС поделился ею с ЦРУ. А наши просто-напросто от тебя открестились. Но это же обычная практика.

– Да плевать мне на вашу практику! – сказал Маркель. – Я был обычным археологом и горя не знал, пока с вами не связался… С рыцарями плаща и кинжала… А знаешь, почему американцы меня не посадили, а только экстрадировали?

– Конечно, знаю, – ответил генерал. – Потому что ты для них гораздо более полезен здесь, в России. Потому что они тоже заинтересованы в том, чтобы в проекте «Валдай» так или иначе наступила определенность. В отличие от наших американцы очень внимательно следят за новыми разработками во всех областях науки и техники. Любимов ушел в Англию не с пустыми руками, сам знаешь, – кое-что из работ Бурко он с собой прихватил. Так что ему спасибо скажи. Поэтому спутник-шпион «Кохинор» с некоторых пор кружит по новой орбите. Не исключено, что он сейчас висит над нами и слушает наш с тобой разговор. Полагаю, твои слова американцам нравятся.

Пауза.

– Я не работаю на американцев, – сказал Маркель.

– Конечно, не работаешь. Вы все работаете на себя. Так оно вернее, да и прибыльнее, не правда ли? Родине сколько не дай, ей все будет мало. А быть «черным археологом» международного класса – дело куда более выгодное и ни к чему особо не обязывающее. Только вот текущая информация по «Валдаю» почему-то оказывается у них чуть ли не в реальном времени. Как это понимать? Одного спутника-шпиона тут маловато. Если иметь в виду, что тебя продала Родина и что тебя не посадили лет на двадцать пять, то, сам понимаешь, Петя, какие напрашиваются выводы. Однако я не спешу их делать. Это начальство меня поторапливает. Ему вынь да положь.

– «Черным археологом»? – подал голос поляк. – Что это?

– Сейчас объясню. – Марголин закурил новую сигарету. – В России есть такая любительская профессия. Существует захоронение – допустим, курган. Но у государства, как правило, нет средств на раскопки. И несколько человек на свой страх и риск идут и копают. И, как правило, находят много чего интересного. Вот Фомичев был одним из них, пока мы не взяли его к себе… Ладно, пора вернуться к нашим баранам. Для начала, Збигнев, давайте расставим точки над «i» относительно вашего тут пребывания. Давайте реконструируем общий расклад на сегодняшний день.

– Давайте, – согласился поляк.

– Итак, работы здесь ведутся в рамках одного из проектов военно-промышленного назначения, проекта, разумеется, секретного и весьма серьезного. Да и вообще практически все ноу-хау Елисея Бурко взяты в серьезную разработку нашим спецведомством, которое представляет, разумеется, интересы государства. Так что на этот счет можете быть спокойны. Ваша сомнительная структура получила неофициальный, но вполне легитимный заказ от структуры нашей, которую представляю я. Поскольку господин Маркель… Ничего, Петя, что я так тебя называю?.. Поскольку господин Маркель был хорошо знаком со спецификой некоторых ноу-хау Елисея Бурко и оказался в то время в пределах нашей досягаемости, мы и остановили свой выбор на вашей команде, предоставив вам определенный карт-бланш. Главным аргументом в вашу пользу был определенного рода опыт господина Маркеля…

Мне нравилось, как говорит генерал: просто, ясно и убедительно; я старался не пропустить ни единого слова.

– Теперь, по прошествии времени, – продолжал он, – мы весьма жалеем, что связались именно с вами. Потому что на практике вы зарекомендовали себя отвратительно. Задача была предельно простой. Подготовиться к прилету «Валдая» – это раз. И в случае прилета в неофициальном порядке доставить его в пункт «Н». Это два. Однако вы с задачей не справились, зато лишний раз убедили меня в старой истине, что скупой платит дважды. Вот так вы выглядите в наших глазах. Ничего, что я называю вещи своими именами?

Маркель раскачивался на стуле, сплетя руки на груди и исподлобья поглядывая на генерала. Судя по выражению его лица, с него все было как с гуся вода; его трудно было обидеть или пронять.

– Не сгущай краски, Сережа, – усмехнулся он. – А то Збышек может подумать, что ты зачитываешь нам приговор.

Поляк издал неопределенный звук. Он неслышно барабанил пальцами по столу, и, вне всяких сомнений, ему очень не нравились слова Марголина. Да и кому они могли понравиться?

– Пошли дальше. Большинство изобретений Бурко представляют несомненный стратегический интерес – в одних случаях военный, в других – промышленный. – Генерал чесал, как по-писанному, и нравился мне все больше своим натиском, внятностью и еще тем, что совсем не был похож на того отца Евы, который заезжал ко мне в Видное. Этот Марголин был предельно собран и двигался к какой-то определенной конечной цели, пока неведомой ни поляку, ни Маркелю, а уж мне и подавно. И эта цель наполняла его слова особым смыслом. – Взять ту же субмарину, которая плавает по земле аки по суху. А холодный огонь, или, как его еще называют, «липкое солнце». А установка, которая фасует жидкую субстанцию в несуществующие емкости. Воду, спирт, молоко, бензин, все, что угодно можно разливать в пакеты, которых нет. И придавать им при этом любую конфигурацию. От литра до двадцати тысяч литров – «Тетра Пак» отдыхает. Специальная технология архивирования жидкостей, принципиально новый подход к теме. Все, что создал Бурко, прошло через наши руки. Часть изобретений ушла на Запад, я думаю, навсегда. Кое-что находится у нас. Самая «мирная» толика осталась в музее. Четыре независимые лаборатории который год трудятся над созданием аналогов некоторых изобретений Бурко, однако – увы – до сих пор безуспешно. А там работают не самые последние умы. Все четыре лаборатории относятся к нашему ведомству, они создают там уникальные вещи, но пока ни одна из работ Бурко им не по зубам. К чему я все это говорю? Нам хотелось заполучить «Валдай» целым и невредимым, однако мы упустили из виду человеческий фактор. Мы забыли, что твои люди, Петя, – это наше славянское отребье, со всеми нашими сермяжными, посконными и загадочными свойствами русской души. Короче. В результате вашего распи…дяйства, «Валдай» как прилетел, так и улетел. Вступив, правда, в скоротечный контакт – да и то не с вашим человеком, а с посторонним. А потом полетел себе восвояси. Я, как куратор проекта, тут же связался со своим руководством и получил приказ задействовать истребительную авиацию, чтобы любыми путями посадить «Валдай». Но из этого ничего не вышло. Тогда мне приказали его сбить, чтобы поработать хотя бы с обломками. Что из этого получилось, вы знаете лучше меня… После того как «Валдай» приземлился и ушел в землю, тут же начали работать наши люди. У нас очень хорошее оборудование, наверное, лучшее в мире, и все же мы не смогли его обнаружить, хотя нырнули на глубину свыше двухсот метров. Он уходил в землю все глубже и глубже и в конце концов ушел. Не исключено, что он продолжает там двигаться. И что рано или поздно вынырнет где-нибудь в Португалии или Сомали. Вынырнет и снова взлетит. С таким явлением мы еще не сталкивались. Практически все, что изобрел Бурко, не просто уникально – оно балансирует на грани чуда: такого быть не может, но оно есть. Только климатический купол нам поддался, мы все-таки смогли его создать – помнишь, Петя, как ты испытывал его на раскопках под Бухарой?.. А здесь, на болотах, мы собрали большой образец. Правда, он оказался весьма далек от оригинала и очень несовершенен, но уж что вышло, то вышло. Мы запускаем его три-четыре раза в году, так и этого оказалось достаточно, чтобы здешний микроклимат совершенно свихнулся. У него колоссальные перспективы, однако это не относится к теме нашего разговора.

– Простите, генерал, – подал голос эксперт. – Как вел себя «Валдай» после ракетного залпа?

– Получив пробоины, «Валдай» перешел в бреющий полет, развил скорость около М2, нырнул сюда, под купол, и вошел в землю. Казалось бы, в болоте мягче, так нет – он вошел именно в землю и стал закапываться. Ты, Сережа, по старой памяти попросил меня разрешить вам тут поработать. В случае, если вам удастся поднять «Валдай» (в чем я, честно говоря, сомневаюсь), обещанная вам сумма увеличивается вдвое. Мы дали вам три дня. В ночь на двадцать седьмое мы отключаем купол… Я рассказал вам все это, чтобы предельно прояснить обстановку. Люблю ясность.

– А ваши люди, генерал? – Эксперт замялся. – Они так и будут за нами… присматривать?

– Наши люди демонтировали оборудование и уехали. По-моему, сегодня уходят последние машины, вы тут остались на свой страх и риск. Майора Кубасова и солдат с КП мы снимаем завтра. Так что хозяйничайте… Думаю, ничего у вас не получится, но попытка, как говорится, не пытка. Обо всех результатах, разумеется…

И тут я совершил непростительную ошибку – я оперся о нижний край рамы окна. Было темно, иначе я заметил бы белый проводок, который шел под рамой сквозь крохотную коробочку датчика сигнализации. Я его все равно заметил, но поздно.

Раздался еле различимый щелчок – это замкнулась цепь. Что-то зазвенело, и тот самый безжизненный электрический голос раздался сразу в нескольких местах логова, создавая жутковатый эффект реверберации:

«Внимание-ание-ание! Вторжение-жение в секторе-оре 7Б-бэ! Вторжение-жение в секторе-оре 7Б-бэ!..»

Все, сгорел!

Захлопали двери, отовсюду стали появляться бойцы. Мозг мгновенно выдал команду делать ноги и как можно скорее.

– Вон он! – крикнул кто-то, и лица обернулись в мою сторону. Сломя голову, я бросился по ступенькам вниз.

Глава 35

Как вылезал в окно, спрыгивал с козырька и перемахивал через забор – не помню, поймал себя лишь на том, что мчусь вдоль реки налегке. Рюкзака уже не было за спиной. Где-то там, позади, хлопали двери, раздавались крики, а я ломил к лесу в кромешной тьме, и ветер свистел в ушах. Лес был еще кромешнее остальной тьмы, и первая же ветка так хлестнула меня по глазам, что я тут же притормозил и вытянул руки. Если у них есть собаки, то будет фигово, будет очень фигово, но в речку прыгать не хотелось, как говорится, не май месяц, а что это за звук впереди?

Я замер.

За деревьями что-то урчало на ровной, утробной ноте, слегка при этом позвякивая, – и я пошел в том направлении, стараясь не хрустеть сучьями, по-прежнему держа вытянутые руки перед собой. Вниз, в неглубокий овраг, вверх, по скользкому склону, – и когда деревья вдруг расступились, перед моими глазами разверзся огромный котлован с редкими огоньками внизу. Они сгущались в самом центре, откуда и доносилось урчание. Ну вот, наверное, здесь «Валдай» и упал. Несколько спаренных огоньков один за другим поднимались вверх по серпантину – это шли машины, но мне некогда было их разглядывать, надо бежать, вот только куда?

Над головой, сквозь белесую сферу купола, мерцали звезды, а луна теперь висела над речкой и в ней отражалась. Машины, кажется, грузовые, скорее всего, они вывозят оборудование, а значит, для них где-то есть проход в куполе. Лишь бы у них не было собак, а если они все-таки есть? Практика показывала, что темнее всего под лампой, что меньше всего тебя могут ждать в самом охраняемом месте – рвануть разве к КП? Куда, куда? Думай скорее: вперед, к машинам? Вдоль реки в обратную сторону, к КП? Или все-таки попробовать через речку на ту сторону?

Мой автопилот сам сделал выбор – ногами вперед я спрыгнул с откоса и поехал вниз по покатой стене котлована. Куртка сразу задралась на голову, и метров пятнадцать я съезжал голой спиной. Ощущения были не из приятных. Потом затормозил, перевернулся на бок и замер.

Я висел над узкой разбитой дорогой. Слева по ней медленно поднимался грузовой военный «Урал»-тент, который на ухабах слегка покачивался из стороны в сторону. Похоже, он был гружен под самую завязку. В створе мощных фар клубилась ночная карьерная пыль пополам с мошкой. Теперь у меня не было особого выбора, все остальные варианты отпали сами собой. Горячая кабина «Урала» поравнялась со мной, и только я собрался сползти вниз, вплотную к колее, как увидел свет фар машины, идущей следом. Прежде ее не было видно из-за крутизны поворота и нависающих над дорогой камней. Однако как они ухитрились за столь короткое время выкопать такой котлованище в таком каменистом грунте? Ведь могут же, когда захотят!

Лежа я проверил карманы: телефон, ключи и лопатник были на месте, зажигалка тоже, а вот сигареты и дымовую шашку я потерял. Они были в куртке и, видимо, вылетели, когда я съезжал под откос.

Где-то сверху, в стороне мельницы, вдруг что-то грохнуло – и в небо поднялась красная двуглазая ракета. Она распустилась на две стороны, заливая округу безжизненным светом, и тут же взлетели одна за другой еще три – ну, началось! Первый «Урал» наконец скрылся за поворотом, и прошло минуты две, прежде чем показалась здоровая морда второго. Это был тоже «Урал»-тент. Мощно урча мотором, он прошел мимо меня, я дождался, пока он наполовину войдет в поворот, и скатился на дорогу.

Сзади машин больше не было. Я бежал за «Уралом», быстро его догоняя, догнал и зацепился за лесенку. Она была совсем маленькой, в три или четыре ступеньки, по ней залезали под тент, но он был наглухо задраен, и если там сидят солдаты, то они мне, конечно, очень обрадуются. Хотя вряд ли там солдаты, скорее всего, то самое оборудование, о котором говорил генерал. Но я все равно под тент не полез. По лесенке я вскарабкался как можно выше, там зацепился за складку фартука, подтянулся и в два приема закинул себя на самый верх, на скользкую, подвижную крышу. Сразу стал виден карьер, огоньки и еще одна ракета, распускавшаяся над лесом. Теперь надо лечь, чтобы меня не заметили в зеркала переднего «Урала», и я распластался на грязном тенте, ерзавшем подо мной на ухабах, пополз ближе к кабине и там замер на пузе, глядя влево, в сторону карьера. Только бы меня не заметили!

Минут двадцать грузовики поднимались по серпантину, сохраняя прежнюю дистанцию, и вот, наконец, выбрались на поверхность, в лес, и заметно прибавили скорость. Тут было проложено идеально прямое шоссе, похожее на взлетно-посадочную полосу, и, если бы не деревья, подступавшие к самой обочине, здесь можно запросто сажать самолеты. Мне было слышно, что в кабине на прием работает рация: там шел активный радиообмен вперемешку с шипением и треском эфира. Слов было не разобрать, зато я хорошо расслышал, как в кабине совсем молодой голос сказал: «Ловят кого-то», – а второй, погрубее, ответил: «Ты знай рули». Значит, там минимум двое, а я, честно говоря, думал, что водила один и что в случае чего можно будет его накернить и сесть за руль самому.

Через четверть часа дорога свернула влево и стала заметно шире. Начались повороты один за другим, то слева, то справа из леса приходили идеально ровные шоссейки, вливаясь в нашу, а за очередным поворотом я увидел вдали какое-то сияние. И чем ближе мы к нему подъезжали, тем яснее становилось, что это горящий электрический контур в форме буквы П. Вот сквозь него на минимальной скорости прошел первый «Урал», он прошел, и тут же исчезли его подфарники. Все ясно: это и есть что-то вроде ворот в климатическом куполе, а сразу за ним – поворот.

И когда до контура оставалось метров двадцать и я уже приготовился в случае чего махнуть с крыши вниз, сзади начал расти-нарастать дальний свет какой-то мощной быстрой машины. «Хаммер» собственной персоной вырвался на прямую и стал стремительно к нам приближаться. Заметили они меня, что ли? Я вжался в тент, краем глаза следя за происходящим.

Перед контуром, слева, была зеленая будка. В ней горел свет, дверь была нараспашку. Привалившись плечом к косяку, стоял в дверном проеме боец в камуфляже. Оружия не было видно. «Урал» остановился; открылась дверца со стороны водителя. Я лежал ни жив ни мертв, ярко освещенный безжалостным светом контура. Снизу-то меня не видно – это однозначно, а вот сзади, из «Хаммера»?.. Как бы я хотел оказаться где-нибудь подальше отсюда, хоть на тех же болотах…

– Кого ловят? – спросил молодой голос.

Парень в камуфляже пожал плечами. По всей видимости, ему было глубоко наплевать, кого ловят и зачем. А значит, это не человек Маркеля.

– Есть закурить? – спросил он.

– Легкая «Ява»… Кто это там сзади такой яркий?

– А щас посмотрим. – Боец оттолкнулся плечом от косяка, нашарил что-то за спиной и достал из будки автомат Калашникова. Привычно повесил его под правую руку.

«Хаммер» затормозил за «Уралом». Из него кто-то выскочил.

– Дай проехать! – раздался голос Амбаломента. – Чего встал?

– Нэ понял! – с юмористическим акцентом ответил боец. – Ты кыто такой?

Ему здесь было скучно, и он, похоже, использовал всякую возможность для мало-мальского куража.

– «Анкерман»! – рявкнул в ответ Амбаломент.

Видимо, акции его организации тут не шибко котировались.

– Ну и подожди, да? – ответил охранник, и я подумал, что сейчас впервые услышал слово «Анкерман» из уст человека, имеющего к нему самое непосредственное отношение. До этого я только глубоко подозревал, что эта бригада и есть «Анкерман», и вот только теперь мои подозрения подтвердились.

Боец лениво подошел к кабине «Урала», послышалось чирканье зажигалки.

– Благодарю, брат. – Не спеша, он вернулся к будке, просунул руку в дверной проем и что-то там, на ощупь нажал. Контур ответно мигнул. – Проезжай! – махнул рукой боец.

Водила включил скорость, и «Урал» медленно выполз из-под климатического купола, будь он неладен. Я видел, как «Хаммер» подъехал к будке, как Амбаломент быстро переговорил с бойцом и снова вскочил в машину. Через минуту «Хаммер» обошел нас по обочине и скрылся в лесу.

Кажется, я ушел. Или еще нет? Или впереди еще какой-нибудь блокпост? Может, пока не поздно, спрыгнуть с машины и дальше двигаться своим ходом? Дождаться рассвета, сориентироваться и идти искать мотоцикл?

Я так бы, наверное, и сделал, если бы за очередным поворотом не увидел вдали шоссе, по которому в обе стороны двигались светляки машин. Мы выезжали из леса. Первый «Урал», опередивший нас метров на пятьдесят, примерно на столько же отставал от «Хаммера». Тот уходил в сторону трассы, а я стоял на коленях и пытался определить, в какой стороне Москва, но ничего не определялось. Ладно, главное, выбрался из-под купола, а все остальное – шерри-бренди, как писал Мандельштам.

И вдруг я понял, где нахожусь. Ну да, вон в той стороне мельница, за ней речка, а если я сейчас спрыгну и пойду строго вправо вдоль леса, то попаду на ту грунтовку, по которой сюда приехал… Да, все точно: вон шоссе, примерно там я с него свернул.

«Уралы» набирали скорость. Если я буду телиться до шоссе, то там уж точно не спрыгнешь – или сейчас, или никогда. Я пополз к заднему краю крыши и, ногтями цепляясь за толстый шов тента, стал спускаться задом наперед, мотаясь вместе с кормой машины влево-вправо. Слезать было в десять раз труднее, чем залезать. Наконец нащупал ногами лесенку.

Грузовик шел уже километров под шестьдесят, но делать нечего, надо прыгать. Я мотылялся вместе с лестницей, готовой вот-вот оторваться под моим весом. Блин, страшно прыгать, а надо. А может, не прыгать, а сделать иначе?.. Повиснув на лесенке, я все ниже опускал ноги, и скоро подошвы кроссовок стали шоркать о трассу. Вроде ровная… Ну, давай! Тормозя подошвами, я поехал на них, как на лыжах, откидываясь назад, а потом решился и разжал пальцы.

«Урал» резко ушел вперед, а я только и смог перебрать ногами разика два – сила инерции так кинула меня вперед, что едва-едва успел собраться в комок. Лопатками, спиной, шеей, задницей, всеми своими способностями и недостатками, свернувшимися в колесо, я катился по жесткой дороге и, наконец, на полном ходу врезался во что-то затылком. О, блин!.. В глазах вспыхнули такие гениальные геометрические фигуры, что воспроизведи я их на бумаге – мне тут же отписали бы Нобелевскую премию, не иначе.

И только я разогнулся, только начала устанавливаться мало-мальская линия горизонта, как зрение выдало сигнал: атас! «Урал» притормаживал. Меня заметили в зеркало. Плохо дело – от леса отъехали уже далеко.

Прихрамывая, я побежал назад. Каждый шаг больно отдавался в затылке. Но все равно это была какая-никакая свобода. Сейчас они свяжутся с «Хаммером», он развернется и стартанет за мной. Скорей, скорей в лес, а там резко вправо, в сторону мотоцикла. Мне бы только сесть за руль, а там попробуй меня догони.

Я добежал до леса и лишь тогда оглянулся. Все правильно: спаренные сильные нижние фары плюс кассета фароискателей на крыше – мощный сгусток света приближался ко мне, и зря я туда посмотрел. В глазах вспыхнуло зарево. Ослепший, я постоял несколько секунд среди первых деревьев, а когда зрение начало возвращаться, рванул в гущу леса, забирая правее. Надеюсь, собаки у них нет. И значит, Марголин, именно Марголин самый главный во всей этой кутерьме! Я думал об этом всю дорогу и только теперь это прочувствовал. Генерал не то безопасности, не то разведки, с которым не так давно я сидел за одним столом, оказался тем, кого надо бояться больше всего. Почему, спрашивается, он тогда меня не повязал? Странно все это, странно и непонятно, переплетено и завязано в причудливый узел. И концов его не найти.

Надо отдать должное моему внутреннему навигатору – минут через сорок он вывел меня на дорогу. Я был уверен, что это был именно тот проселок, по которому вчера я въехал в этот гадский лес. «Хаммер» меня потерял. В лесу без собаки найти меня практически невозможно, да они, похоже, и не искали. Порыскали по дороге туда-сюда и уехали. Или где-нибудь затихарились и ждут рассвета. Ну, есть у них, допустим, инфракрасный бинокль, ну, просматривается из него поле, ну и что они там увидят? Хрен да маленько.

Через полчаса я нашел мотоцикл, выкатил его на дорогу и первым делом достал из багажника плоский флакон коньяка и упаковку сосисок. Аварийная пачка «Честерфилда» была как нельзя кстати. Ну вот, жизнь начинает налаживаться. Я сидел на «Ямахе», пил коньяк под сосиски фабрики имени Микояна и чувствовал, как все грузнеет левое плечо – похоже, я что-то там себе все-таки повредил. Ничего, схожу в баньку, попарю, намажу «Нимулидом». Бывало и хуже. В лесу раздавались шорохи, скрипы, какие-то странные перестуки, но я надеялся, что к «Анкерману» они не имеют отношения. А все-таки я ушел! Коньячок начал действовать, и когда я допил фляжку, жизнь уже казалась не таким и паршивым занятием. Правда, смысла в ней не прибавилось, ну так ведь я его ищу явно не там. Здесь, в этом лесу, что можно найти? Вот огрести, конечно, можно, причем огрести по полной программе, а ничего хорошего найти здесь, конечно, нельзя. (Грибы и ягоды я в виду не имею.) И самое интересное, я знал это с самого начала. Так у меня всегда: я с самого начала знаю, что ничего хорошего из мероприятия не выйдет, а все равно в него ввязываюсь. Ну и до каких же пор будет так продолжаться?

И только теперь, слегка отмякший и расслабленный, я вспомнил о тебе, Анечка, – что ты, наверное, уже купила билеты. И мне сразу стало плохо, потому что как бы утратился смысл всей этой суматохи, в которой жил я последнее время. Мне так хотелось верить, что он есть, и что он напрямую связан с тобой, и что когда он, наконец, всплывет на поверхность, все вдруг изменится в самую-самую лучшую сторону. Что может измениться? В какую-такую лучшую сторону? Что за чушь? Сколько можно жить какими-то дурацкими иллюзиями? Я завел мотоцикл и медленно поехал к шоссе.

Фару включать не буду. Если смотреть немного выше дороги, то двойная темная колея видна хорошо. А если они меня заметят и двинут наперерез, тогда и рвану со светом. Пространство от леса хорошо просматривалось из конца в конец, и никаких фар там не было видно. Значит, последние грузовики ушли, а «Хаммер», скорее всего, вернулся под свой колпак. А может, и в Москву уехал, кто его знает. А может, не уехал, а стоит где-то и сканирует округу.

Проселок был сравнительно ровный; я и без света разогнался до семидесяти пяти. Опять же коньячок придавал бодрости. И когда я был примерно на полпути к шоссе, справа, метрах в двадцати от меня, вдруг вспыхнули фары, а потом еще и фароискатели на крыше – все шесть, – вот и «Хаммер». То ли он все это время стоял на дороге, сливаясь с ночным пейзажем, то ли ждал в лесу, увидел меня и без света рванул наперерез. И только теперь включил всю свою иллюминацию.

Он шел ко мне под острым углом, весь из себя освещенный, мигающий, рычание мощного мотора становилось все громче, но как бы они ни пыжились, все равно «Хаммер» не скоростная машина, и, если я выскочу на шоссе первым, они в этом убедятся. Все эти декоративные «хаммеры», за исключением реальных армейских, – тачки для понта, не более того. Работая то дальним, то ближним светом, я все подбрасывал газку, и мурашки ползли по спине от мысли, что они меня держат на мушке и в любой момент могут нажать на гашетку. И тут вдруг я понял, что к гулу «Хаммера» уже давно прибавился звук еще одного двигателя. Что такое? Рискуя слететь в кювет, я оглянулся. Справа, со стороны леса, сереющим, но все еще звездным небом к нам приближался вертолет, похожий на стрекозу с горящей лампочкой в животе и двумя мигающими глазами. Не желают они меня выпускать. А если хотят замочить, почему не стреляют?

Гермошлем лежал в багажнике, и в глаза летела всякая дрянь. На тормозах я вылетел на шоссе, развернулся юзом, добивая левую подошву, и рванул в Москву по разделительной полосе. Почему они не стреляли и не стреляют теперь?

Встречный «МАЗ» предупредил о близком милицейском пикете. Интересный и символичный расклад: впереди менты, сзади бандюги. Пожалуй, впервые в жизни я предпочел бы ментов. «Хаммер» висел на «хвосте» метрах в ста двадцати, а вот вертолет был ближе, судя по хлопанью лопастей, заставлявших меня втягивать голову в плечи. Он хоть и маленький, но ходкий. Мощные фары погони через правое зеркало уже дважды ослепили меня, и пришлось свернуть зеркалу голову. И тут с неба вдруг ударил свет и заходил, заметался по трассе, высвечивая редкий ночной транспорт. Вот поймал автомобильную платформу, везущую два этажа «Жигулей», которую я только что хотел обогнать – хотел да перехотел: притормозил, ушел влево, подальше от света. А вертолетный рокот все нарастал, и лапа прожектора все щупала, щупала трассу и, наконец, выловила меня. Я летел в снопе света, бившего через левое плечо, а руки-ноги сами бросали мотоцикл вправо-влево, но прожектор меня уже не выпускал. 145… 130… 160 км/час… Я сбрасывал скорость – и он притормаживал, я подбрасывал газку – он тут же меня догонял. Да, профи сидел за штурвалом, ничего не скажешь. Первый раз в жизни я пытался смыться от вертолета.

И вот, наконец, обогнав меня, он резко пошел вниз, стал разворачиваться на ходу, опустив нос. Левый блистер был открыт – я заметил это, – и из него торчал ствол. Чуть выше виднелся белый шлем то ли пилота, то ли стрелка. Смачно стрекоча своими небольшими лопастями, он мчался боком прямо передо мной, всего-то метрами пятью выше. Идеальнее позиции не придумаешь. Шоссе в этом месте неожиданно нырнуло в низину, и сверху, с горки, я увидел стакан ГИБДД. От него в нашу сторону появилась, было, легковая машина, но, увидев маневр вертолета, притормозила. Я догонял еще одну платформу с «Жигулями» в два этажа. «Ямаха» нырнула влево, вправо, мешая волкам прицелиться, и спряталась за корму платформы. Скорость упала. Надо мной нависала поднятая задняя аппарель, слегка красноватая в свете габаритных огней. Вертолет взмыл метров на десять выше, заново отлавливая меня своим прожектором. Блин, что делать?

И, повинуясь, скорее, инстинкту самосохранения, нежели здравому смыслу, я нырнул вправо и по обочине стал обгонять платформу, рискуя слететь в кювет. Точно так же в свое время я догонял нужный вагон и шел с ним бок о бок, пока Юж его открывал. Тут не надо было ничего открывать, все было открыто. Еще чуть подкинув газку, левой рукой я намертво ухватился за ребристую стойку платформы и перекнул правую ногу к левой. Прыжок – и мотоцикл тут же слетел под откос. А я уже был на платформе, протиснулся под машину и там залег. Прощай, «Ямаха»! Где-то сзади шел «Хаммер», но отсюда мне не было видно ни его, ни вертолета, только слышалось размеренное хлопанье лопастей да стрекот движка.

И вот, наконец, раздалась первая очередь – да, это, скорее всего, пулемет. Сверху посыпались стекла. Стреляли по платформе, и ее водила ударил по тормозам. Прости, братан, не хотел тебя подставлять. Автопоезд занесло, слегка развернуло, и он, тормозя всеми своими колесами, протащившись метров двадцать по шоссе, наконец, встал, напрочь перегородив трассу. Я выскользнул из-под машины и скатился в кювет. Вертолет держал в пятне света переднюю часть платформы, думая, что я где-то там. И следующая пулеметная очередь пришлась как раз туда – длинная, трассирующая, она соединила вертолет с автопоездом, и от него брызнули в разные стороны металлические лохмотья. Разрывными, что ли, стреляли? Следущей очередью они прошлись уже по остальным машинам, и я слышал, как захлопали дверцы – это, наверное, водила и охранник выбегали из-под огня.

С минуту не умолкал пулемет, методично поливая каждый дециметр платформы, а потом случилось самое страшное. Из ноздри вертолета высунули шланг – я увидел его блестящий наконечник, – и на шоссе упала покатая струя, рассыпавшаяся в воздухе. Запахло бензином. Взвизгнули тормоза «Хаммера», вставшего поодаль. Его мотор продолжал работать. Открылись обе передние дверцы, и из салона выскочили двое с автоматами. А струя все падала и падала на платформу, на шоссе, опять на платформу – и все это в двух шагах от ментов. «Хаммер» попятился назад; автоматчики тоже слегка отступили и рассредоточились: один взял на себя левую обочину, второй – правую.

Наконец шланг исчез в недрах вертолета, а из него сбросили маленький черный предмет. И тут же до небес ахнуло пламя. А вертолет, отшатнувшись от огня, спокойно стал набирать высоту, приглушенно рокоча мотором в ночном весеннем воздухе ближнего Подмосковья.

Пылало шоссе.

За кюветом была лесополоса. Я и не помнил, как оказался в ней. Мчался сквозь кусты в сторону Москвы, налетая на что-то, падая и тут же вновь оказываясь на ногах. Судя по нарастающему звуку, вертолет пустился в контрольный облет. Зарево было до неба, и даже сюда доходил жар от огня. Справа, за лесополосой, чернел лес, но до него было метров сорок пустого пространства, не успеешь добежать, подстрелят. Я щучкой нырнул в кусты и там распластался, пузом вжимаясь в землю, кожей спины чувствуя, как шарят по округе глаза пилота и стрелка, усиленные прожектором.

Когда он вновь сместился к огню, я по-пластунски переполз на другую сторону лесополосы. Там передохнул, огляделся и пополз дальше, к лесу, с максимальной пользой используя все мало-мальские складки местности. Вертолет барражировал то над шоссе, то смещался правее, вовсю работая прожектором, но меня они, похоже, уже не искали. Я для них остался там, в пекле пожара. И тут рванул бензобак автопоезда. Под этот шумок последние метров двадцать до леса я проделал на такой скорости, какая не снилась никаким чемпионам.

Ну все, кажется, смылся.

Около часа я шел лесом все дальше от злополучного шоссе, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Сначала вертолет был еще слышен, но потом, когда я замер в очередной раз, уже не смог различить в общем шуме леса его характерного стрекотания. Умылся росой, вытер о траву куртку. Ну, я и фраер! Полез в логово с пустыми руками, в одиночку, и на что надеялся? Надо было завернуть на Тушинский рынок и прикупить у хачиков хотя бы пару лимонок. Тоже мне, терминатор!

Когда я вышел из леса на очередной проселок, уже совсем рассвело. По дороге ехал мужик на велосипеде с удочками, пришпиленными к раме. На нем была телогрейка, кепка и домашние тапочки.

– Доброе утро! – вежливо сказал я. – Не подскажете, как в Москву попасть?

– Здорово! – Он остановился, полез в карман и долго там шарил. Карту, что ли, искал? Наконец достал пачку «Примы». – Вот смотри. – И стал показывать направление обеими руками. В одной были сигареты, в другой гремел спичечный коробок. – Во-он там вон свернешь на тропинку и выйдешь на железну дорогу. Пойдешь по железнодороге направо и там упрешься.

– В платформу, что ли, упрусь?

Он посмотрел на меня как на ненормального.

– Ну да.

Через полтора часа я стоял на платформе «168 км». Минут через двадцать мимо прошла одна электричка; с получасовым интервалом – вторая. Третья, слава Богу, остановилась. Я вошел в последний вагон и проспал до самой Москвы, сквозь сон думая, что теперь и податься-то некуда: никому я не нужен в этой Москве, как, впрочем, и во всех других населенных пунктах, жить как все не умею, не получается, да и не хочу я так жить, ты, Анечка, скоро улетишь к своему Ксавье, прощай, прощай, и что же мне делать дальше?

Ну и ничего, что улетишь, главное – чтобы ты была, просто была, а далеко, близко ли – это уже не важно.

Глава 36

Своего соавтора Генку Лунберга я вызвонил только после обеда, до этого он был временно недоступен.

– Ну и куда ты пропал? – спросил он сквозь зевок. – Почему не звонишь?

– Сам взял бы и позвонил, – сказал я. – Ты в Переделкино?

Он взялся что-то наливать из бутылки – я слышал мерное бульканье. Скорее всего, пиво.

– Я в Малеевке, в Доме творчества настоящих писателей. И, естественно, сценаристов. Пью пиво «Балтика № 9», похожее на портвейн.

– А мне, Гена, ночевать негде, – вздохнул я. – Думал, у тебя перекантоваться.

– Ну и кантуйся, жалко, что ли. Дачу Михайлова помнишь?

– Конечно, помню.

– Хозяева уехали на Смеральду, поставили дом на сигнализацию, поэтому ты в него не ходи. А иди в халабуду, где мы с тобой бухали. Ключ от нее лежит над правым окном.

– Спасибо, Гена, – сказал я.

– Там, правда, жрать нечего и выпить тоже, но я завтра-послезавтра уже приеду. Котам ничего не давай – пускай мышей ловят. Для них заслонка поднята под дверью, ты ее не опускай.

– Ладно, Гена, не буду.

– Денег у тебя, наверное, нет? – задумчиво спросил он.

– Почему ты так думаешь?

– А у тебя их никогда нет. Даже когда они у тебя есть, их почти что и нет. Тебе надо определенно перечитать «Капитал» Карла Маркса, Андрюха, чтобы научиться их правильно тратить. – Голос у Генки становился все более глубокомысленным. – А то у тебя к ним какое-то неправильное отношение.

– Да ты, Гена, просто финансовый философ какой-то.

– Философ не философ, но не исключено, что у нас купят еще один сценарий. Помнишь, «Раз любовь, два любовь»? Кое-что, правда, надо будет поправить.

– Но это же здорово, Гена! – Я обрадовался. – Что надо поправим, что не надо вообще уберем.

Генка спросил:

– Пару дней-то продержишься? Или выслать толику твоего будущего гонорара?

У меня потеплело на сердце.

– Продержусь, Генка, не напрягайся. Вези гонорар с собой.

– Да я и не напрягаюсь, – засмеялся он. – Будь здоров, Иван Петров!

В переходе у Савеловского вокзала я прикупил на распродаже кое-что из одежды и сходил в Селезневские бани, где всласть напарился чужим березовым веником. А часа через два был уже в Переделкино.

Все-таки как мало надо человеку для более-менее сносного существования: минимум еды, крышу над головой и мало-мальскую надежду на завтрашний день. В Подмосковье смеркалось, накрапывал дождик, а я сидел в Генкином гараже и пил чай с сухарями, листая старые номера журнала «Техника – молодежи», когда зазвонил мобильный. Это был абонент «АМ», то есть Амбаломент.

– Алло, – сказал я. Наверное, не надо было отвечать – пусть бы думали, что меня больше нет, но я уже ответил. Хотя они наверняка уже выяснили, что поджарку из меня сделать не удалось.

– Привет, гаденыш, – любезно сказал… однако не «АМ», а Щипач. Это был его голос. – Ты живой?

– А чего мне сделается! – как можно жизнерадостнее ответил я. – Сам-то как?

– Передаю трубку… – И в следующее мгновение я услышал генерала Марголина:

– Добрый вечер, Андрей!

– Здрасьте. – По телефону голос у него был совершенно другим, нежели в реале, но я его сразу узнал.

– Хорошо, что тебе удалось убежать, – добродушно сказал он. – А то в суматохе они бы тебя обязательно шлепнули…

В этом я нисколько не сомневался. Вместе с началом разговора мой мобильный начал выдавать сигналы о разрядке аккумулятора.

– У меня батарея садится, товарищ генерал. Говорите скорее.

Я слышал, как он сказал кому-то помимо меня: «В машине подожди», – а потом мне:

– Как я понимаю, ты слышал наш разговор с Маркелем, Андрей. И кое-что из него, наверное, понял. Не знаю, насколько полно и правильно, но, наверное, вполне достаточно, чтобы представить общую картину. Хотя бы в общих чертах.

Оставалось только подивиться, как безупречно он выстроил последние фразы. Я пробурчал что-то невразумительное, понимая, что одним-единственным словом «да» тут же подпишу себе смертный приговор. А слову «нет» он вряд ли поверит. Интересно, а зепеленговать они меня могут? Определят, в каком квадрате я нахожусь, пришлют своих гоблинов и прочешут округу из автоматов.

– Когда мы разговаривали с вами последний раз, – напомнил я, – мне показалось, что вы для себя поставили крест на «Валдае». Вы были так убедительны, товарищ генерал, что я вам поверил.

– Видишь ли… У меня в каком-то смысле опустились руки после атаки «Су». – Он говорил проникновенно, словно оправдываясь. – Понимаешь, Андрей, существует что-то такое огромное, очень огромное, повсеместное, оно занимает все небо, весь воздух, весь космос, просто оно невидимо, оно в другом формате, оно не живет, нет, – его время называется всегда. После расстрела «Валдая», а особенно после его ухода в землю я понял, что Это есть. Не понял, – я это всегда знал, просто не обращал на это внимания. А вот тогда обратил. И мне стало страшно. Я понял, почему «Валдай» ушел от нас. Чтобы не навредить. Мы не готовы к движению вперед, Андрей, мы только все портим, мы сами приближаем нашу гибель. Мы микробы, слепые и глупые. Поэтому я и подал в отставку. Другим словами, самоустранился… И в церковь стал ходить. Я говорил тебе правду тогда, ты не думай… Но отставку не приняли.

– Не приняли?

– Никак нет. А ведь я присягу давал, понимаешь?.. Хотя ты же не служил, тебе этого не понять.

Да, не служил. А он в строю до сих пор. И по долгу службы он и меня, получается, защищает от видимых и невидимых врагов, за что я должен быть ему благодарен. Так, что ли?

– И что там будет дальше? – спросил я, имея в виду болота.

– Дальше? – Генерал помолчал. – Если уж мы с нашим оборудованием не смогли достать «Валдай», то что говорить о вахлаках Маркеля? В общем, мы уже сняли купол.

– Сняли купол? И что это изменило?

Телефон пищал, готовый вот-вот отключиться, и я боялся, что генерал не успеет ответить. Но он успел.

– Маркель работал с первым его образцом, очень далеким от совершенства. Нынешний купол обладает рядом отличий от предыдущего. Довольно серьезных и… как бы это сказать… радикальных, что ли. Вообще он сворачивается, как чулок, определенными перепадами давления. А перед демонтажом на пятнадцать – двадцать минут под ним создается давление, не совместимое с жизнью. Тема «Валдая» закрыта. Я получил команду произвести стопроцентную зачистку проекта. Приказы не обсуждаются… Я ответил на твой вопрос? Если… – И тут телефон отключился.

Утром я поехал в Москву, и в одном из салонов связи попросил зарядить мой «Сименс». Шел сильный дождь. Менеджер в оранжевой футболке сухо ответил, что у них нет такой услуги, но девушка, сидевшая за компьютером, неформально улыбнулась мне и сказала: давайте ваш телефон. У меня оставалось сто сорок рублей; я купил батон, бутылку самой дешевой воды и поужинал в первом попавшемся подъезде. Если Генка сегодня не появится, завтра с утра надо будет как-то решать финансовую проблему.

Генка не появился. Целый день шел дождь, и я дремал на матрасе под его убаюкивающий шум. Время от времени меня навещал через дырку под дверью черный красавец-кот. Специально для него я купил кусок ливерной колбасы, но кот почему-то воротил от нее морду. Пришлось съесть самому.

Около часа ночи позвонила ты, Анечка, и сказала, что сегодня у тебя самолет на Париж. Дождь все не прекращался.

– Прямо сегодня? – спросил я, чувствуя, как отчетливо начало биться сердце.

– Да, в пятнадцать с чем-то… Пожелай мне удачи, Андрюшенька… – Ты словно чего-то ждала от меня, а я не знал, что тут можно ответить. Сказать «желаю удачи» я просто не мог, потому что эти слова не выражали и сотой доли того потока, который шел сквозь меня напролом.

– Чартер из Внуково, – добавила ты. – Приедешь меня проводить?

Я сидел в темноте на полу Генкиного обиталища, а за окошком шел дождь, мерно барабаня по крыше. «Дождь смоет все следы», – пришла в голову строчка из старой бардовской песенки. Я ждал этого звонка. Я его ждал и боялся, и сам не звонил тебе потому, что боялся услышать время твоего вылета. Ясно было, что рано или поздно это станет известно, но в глубине души я надеялся, что ты передумаешь, а ведь надежда умирает последней.

– Конечно, приеду, – сказал я.

– Тогда до встречи.

Во Внуково лило, как из ведра. Я посмотрел на здоровенное табло, пошел к четвертому терминалу и сразу увидел тебя, стоявшую рядом с очередью. На тебе был знакомый синенький плащик, сумка висела через плечо, а из сумки торчал зонт.

– Уже объявили посадку, – сказала ты вместо приветствия. – В Париже тоже льет, представляешь? Что у тебя с лицом?

Я не знал, что у меня с лицом, поэтому ничего не ответил, только пожал плечами. Нужно было что-то сказать, что-то важное, но в голову лезла всякая чушь, и я молчал. Ну не говорить же, в самом-то деле, что дождь смоет все следы; ты и песенки-то этой, наверное, не знаешь. Я спросил, кивнув на сумку:

– Это все вещи?

– Я их сдала, – ответила ты. – Это ручная кладь.

Мы пристроились в хвост очереди и потихоньку двигались к терминалу, натягивая какую-то невидимую пружину в моем сердце. Народищу вокруг была уйма, но мы шли, будто под водой, только вдвоем – такое было у меня странное чувство. Осталось три человека перед нами… Потом осталась только женщина в красном плаще. Я так ничего и не пожелал тебе на прощанье. Не смог.

– Я напишу, – сказала ты и легонько поцеловала меня. – Я тебе все объясню… – И пошла к терминалу.

Ты пошла к терминалу и не оглянулась ни разу. Куда ты напишешь, Анечка, и что ты сможешь мне объяснить?

Потом я стоял у прозрачной стены аэровокзала и смотрел, как идут под дождем пассажиры к огромному самолету. Среди них, под оранжевым зонтиком, шла ты, с сумкой через плечо, и что-то говорила женщине в красном плаще. Отсюда было видно, как та засмеялась. Ваш борт стоял самым крайним, и я расценил это как один из подарков моей нелепой судьбы.

Объявили, что посадка на рейс такой-то Москва – Париж окончена. Это было и так понятно. Пассажиры медленно поднимались по трапу и, складывая зонтики, один за другим скрывались в лайнере. Вот на самый верх трапа не спеша взошла ты. Мне было совсем плохо. Положив ладони на стекло, я глядел, глядел сквозь двести метров летного поля, глядел и не мог наглядеться.

Ты оглянулась. Конечно же, ты не могла меня видеть, но ты ведь знала, что я на тебя смотрю, и мне казалось поэтому, что ты видела меня и именно мне махнула рукой. И вошла в самолет, а следом вошла женщина в красном плаще, а потом кто-то еще, и еще.

Скоро откатили трап. Закрылись овальные двери. Через минуту самолет вздрогнул, и только тут в глубине дождя обнаружился небольшой серый тягач, который начал медленно разворачивать ваш лайнер на месте. А я так надеялся, что из-за дождя погоду признают нелетной, и полет отложат на потом, на вечер, на завтра, на пятницу, навсегда.

Вот лайнер уже сам катил по дорожке к взлетно-посадочной полосе. Я глядел на него и думал… Да нет, ни о чем я не думал, какие уж тут думы, просто я глаз от него не мог отвести.

А когда самолет разбежался – ну и быстро же он разбежался! – и в самом конце полосы, далеко-далеко отсюда, взлетел в мокрое небо и там исчез, мне стало некуда больше глядеть. И все в один-единственный миг вдруг сделалось каким-то ненастоящим – и Москва, и Приволжск, и моя там поляна, и сценарии-рассценарии, и «Валдай», и все эти шпионы-гангстеры-генералы, и климатические купола, и даже дождь, раньше доводивший меня до блаженства. Все это стало просто не важно.

Но ведь там не будет такого дождя, и такого ветра тоже не будет, там просто не может такого быть. «Ты понимаешь, – думал я как бы тебе в ладони, – там будет все по-другому, все-все, а того, что было, уже не будет у тебя никогда…»

И вдруг я почувствовал, как меня берут под руки с обеих сторон. Два незнакомых широченных парня в одинаковых спортивных куртках. Я хотел было рвануться, но они так крепко меня взяли, что я решил: дергаться бесполезно, только руки себе ломать. Да и весь я был какой-то обмякший, даже ноги переставлялись с трудом – вот что значит утрата надежды, которая умирает последней.

Они почти выволокли меня из зала и повели к стоянке машин. Тот, что был слева, что-то мне говорил, но я не понимал, о чем идет речь. Перед моим мысленным взором все еще взлетал, все еще взлетал лайнер, равномерно мигая огнями, словно произнося на своем самолетном языке слова прощания, что ли, а может быть, просто подмигивая. Кто их там разберет. А потом меня посадили в… знакомый «Вольво», за рулем которого оказался Щипач. Он оглянулся и бросил на меня один-единственный взгляд, где не было прежней ненависти, а лишь сожаление. Он меня пожалел.

Но от него – и это было понятно – уже ничего не зависело.

Content

Андрей Зотов
Разлюбовь, или Злое золото неба

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ АНДРЕЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

ЧАСТЬ ВТОРАЯ АННА

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36