Александр Чернобровкин

Слово о граде Путивле

1

Холодные и чистые воды Сейма, недавно освободившегося ото льда, казавшиеся черными в темноте ночи, безлунной и беззвездной, текли с едва слышным плюскотом, словно боялись разбудить прикорнувший на высоком правом берегу град Путивль, окруженный рвом, глубиной в сажень и шириной в две, затем земляным валом высотой в восемь аршин с внешней стороны и в три аршина с внутренней, увенчанным деревянными стенами с четырехугольными башнями, у которых островерхие кровли были почти в два раза выше остального строения, из них две срединные башни, более высокие и широкие, Андреевская и Троицкая, были проезжими, с образами святого и праздника на воротами, в честь которых были названы, остальные – глухими, а одна из наугольных башен, самая ближняя к реке, была Тайнинская, с подземным ходом. За стенами находился княжеский двор, каменная соборная церковь святой Богородицы с куполом, крытым белым железом, которое в солнечный день так блестело, что больно было смотреть, и две деревянные, съезжая изба с тюрьмой, дворы воеводы, тысяцкого и бояр, а также осадные дворы для простонародья на случай военного времени. Ниже по течению раскинулся вдоль реки посад, в свою очередь огражденный осыпью с дубовым тыном из толстых остроконечных бревен, поставленных тесно одно к другому. Там располагалось еще одиннадцать деревянных церквей, некоторые совсем маленькие, рассчитанные только на семью и дворню того, на чьи деньги была построена. Примерно посередине посада находилась большая торговая площадь, окруженная лавками купцов и мастерскими богатых ремесленников. От площади к городским стенам шли богатые дворы: гридей, священников, купцов, а в другой стороне селился народ поплоще, и чем беднее, тем дальше от городских стен. Несколько домов, особенно в бедной части посада, пустовало: кто помер от морового поветрия, кто разорился и пошел побираться, кто подался в другие края искать лучшей доли.

В конце бедной части, рядом с воротами в тыне, названными Поскотинскими, потому что за ними располагались выгонные земли, стояла крытая почерневшей от времени соломой, избушка в два узких оконца, заделанных бычьими пузырями, не то, чтобы запущенная, но много чего надо было по мелочи подправить в ней. Построили жилую ее часть на холмике, отчего избушка казалась выше, чем была на самом деле, а сени держались на сваях. На стрехе находилось большой аистиное гнездо, пока пустовавшее, не вернулись еще птицы с юга. К избушке примыкал сарай, разделенный на хлев и птичник, а на чердаке хранилось сено. В хлеву стояла черная корова с белой «звездочкой» на лбу и ее недавно родившийся теленок, совсем черный, без единого светлого пятнышка. Высокая перегородка отделяла их от свиньи, тоже черной, но с большими овальными серо-белыми пятнами на боках, и тоже недавно обзаведшейся потомством – дюжиной черных поросят. В птичнике сидели на насесте два десятка черных кур и выше всех устроился крупный черный петух. Проход в сад отделял сарай от бани и погреба. Собак во дворе не было.

В сени вело широкое крыльцо, под которым, а также между сваями, куры вырыли несколько ложбинок, видимо, любили там лежать в ненастную или жаркую погоду. В сенях у порога лежала рогожа для вытирания ног, а справа в углу стояла ивовая корзина с сеном, в которой сидела на яйцах черная курица. Из сеней дверь слева вела в кладовую, где хранились в ларях и бочках сухие припасы, а дверь прямо – в жилую комнату. Пол в комнате был земляной, утрамбованный до твердости камня и тщательно подметенный. Справа от входной двери, занимая угол, почти четверть помещения, стояла большая белая печь с лежанкой наверху и дырками для сушки рукавиц и валенок в боковой стенке. В топке горели дрова и на огне стоял накрытый крышкой большой горшок, в котором что-то булькало и рычало по-звериному. Создавалось впечатление, что в нем варят живого медвежонка или волчонка. От печки вдоль стены, наглухо приделанная к стене, шла широкая лавка с постелью, состоявшей из двух овечьих шкур вместо перины, подбитого заячьим мехом оделяла и подушки. «Ногами» постель упиралась в боковую стенку печи, «головой» – в стену с узким слюдяным окошком. Под лавкой на рогожке лежала черная кошка с шестью черными котятами, еще слепыми. От окна до красного угла расположился узкий дубовый стол, возле которого стояли скамья такой же длины и два столбца. В красном углу висела икона, закрытая занавеской – застенком, а перед ней висела лампадка с засохшим фитильком, потому что давненько в нее не заливали масло. От угла к двери стояли у стены два больших окованных сундука. Четвертый угол занимал поставец – столб с полками. На нижних широких полках стояла большая посуда, а чем выше, тем уже были полки и мельче посуда. Между поставцом и входной дверь занимали место два деревянных ведра с водой, накрытых крышками. На ближней от печки крышке лежал ковшик в виде гуся. На четырех крюках, вбитых в потолок, висели пучки трав, от которых шел тяжелый дух, не то, чтобы неприятный, но казалось, что воздух стал гуще и поэтому дышится тяжелее.

Была ночь на Благовещение. Завтра откроется земля – пробудится ото сна, из нее вылезут змеи, лягушки, мыши, выберутся из берлог медведи, вылетят из ульев пчелы, а с юга прилетят аисты. Завтра нельзя работать и топить печь, иначе будет мор и засуха. В Благовещение даже птица гнезда не вьет. И до этого дня нельзя пахать землю: закровоточит. Ночь на Благовещение – время разгула нечистой силы, колдовства, гаданий, можно задействовать такие силы, какие в обычную ночь не наберешь. Поэтому, несмотря на позднее время, у печи стояла ведьма – молодая женщина в черной холщовой рубахе, простоволосая и босая, очень красивая, причем какой-то необычной, иноземной красотой и в то же время типично русской. Может быть, так казалось из-за того, что волосы у нее были жгуче-черные, очень густые и мелко вьющиеся, а глаза васильковые, чудной сочности и глубины. Была в этих глазах детская беззащитность и, глядя в них, никто не верил, что имеет дело с ведьмой. Впрочем, ведьмой она стала случайно. Десятилетней девочкой пасла на выгоне гусей, а мимо пронесся вихрь – свадьба чертей – и подхватил ее. Очнулась она на лесной дороге. Над ней склонилась красивая женщина, богато одетая. Как потом узнала девочка, то была княгиня Ефросиния Ярославна. А вот сразу, неведомо откуда, поняла, что женщина приголубит ее, угостит медовой просфорой и довезет в своем возке до дома, и что еще не раз их пути пересекутся, и отплата за ласку будет намного выше. Счастье не обретешь, если не встретишь. С того дня она стала «слышать», о чем думают люди, и видеть их судьбу, а еще через год, в ночь на Ивана Купала, к ней придет известная посадская ведьма Провна и передаст ей свои знания, потому что в то лето была засуха, и через несколько дней народ решит проверить старую ведьму на ведовство – утопит в Сейме. Если бы Провна не передала знания, то не утонула бы, но тогда бы ее, как ведьму, сожгли на костре. Молодая ведьма подождет еще неделю, чтобы отвести подозрение от Провны, и «растворит» небеса – три дня и три ночи будет лить, как из ведра. С тех пор она помогала людям, но так, чтобы об этом никто не догадывался. Единственное ведьмовская примета, от которой не смогла отказаться, – это любовь к черному цвету, обретенная во время кружения в вихре с чертями. Мать запрещала ей носить черное, поэтому ведьма в четырнадцать лет вышла замуж за углежога, чтобы через два месяца схоронить его. Углежога привалило дерево, которое он срубил. Она ведала, что это случится, просила мужа не ходить в лес, пожить еще, но от судьбы не уйдешь. Так она и стала вдовой – свободной женщиной, вольной делать, что хочет, и носить, что нравится, в том числе и черное – якобы траур по мужу.

Ведьма взяла ухват, подцепила им горшок и отнесла на стол, сняла крышку. Двигалась она плавно, словно плыла по воде, отчего напоминала черного лебедя. Горшок был заполнен темной жидкостью на три четверти. Варево продолжало рычать по-звериному. На поверхности вздувался нарыв, подрастал, рыча, почти до края горшка, потом издавал звук, похожий на сплевывание – и разом исчезал, а рядом начинал расти другой. Ведьма провела над горшком сначала правой рукой по солнцу, потом левой – против, будто пригладила нарывы, и варево перестало урчать и пузыриться, начало быстро застывать. Чем тверже оно становилось, тем светлее. Вскоре по цвету и виду оно напоминало старый лед, серовато-белый и с голубоватыми трещинками внутри. Ведьма сделала жест двумя руками, будто зачерпывала воду, находившуюся над самой поверхностью «льда», и тихо произнесла томным голосом:

– Покажи счастье моё – князя Владимира.

На поверхности «льда» забегали золотые искорки, которые начали было складываться в картинку, но вдруг рассыпались и погасли.

– А ну-ка, покажи, кто еще колдует на него, – приказала ведьма.

Опять забегали золотые искорки, сложились в картинку, которая быстро потемнела. На ней стали видны старуха и девушка. Они были совсем рядом, казалось, протяни руку – и дотронешься. При свете лучины старуха что-то нашептывала на кусок земли с отпечатком мужского сапога – вынутый след, а девушка, прикрыв рот ладошкой, неотрывно с испугом и надеждой смотрела на нее. В старухе ведьма узнала ворожею Акимовну, жившую около рыночной площади, не очень умелую, но умудрявшуюся убедить глупых девок и баб в своих якобы недюжинных способностях, а в девушке – Евдокию, дочь седельника Касьяна Кривого. Лучшая подружка Дуньки уже пустила слушок, что та путается с князем, но пока в это не верили, слишком неправдоподобным казалось, чтобы Владимир связался с бедной и некрасивой простолюдинкой.

– Будет он твоим, голубушка, женится на тебе обязательно, – произнесла Акимовна.

– А когда женится? – с радостным придыханием спросила девушка. – Поскорее бы, а?!

– Не знаю, получится ли, но попробую сделать так, чтобы ты до лета обвенчалась с ним.

– Ой, сделай, родненькая, я тебе доплачу, сколько скажешь! – попросила Евдокия.

– Сейчас мы след в печи просушим, чтобы князь сох по тебе, пока не женится. Если до лета не успеет жениться, умрет от сухоты, – сказала Акимовна и понесла вынутый след к печи. Положив его поближе к огню, предложила: – А хочешь, соль наговорю. Подсыплешь ему в щи или уху, съест – и навек полюбит тебя.

– Конечно, хочу, миленькая!

– Только доплатить надо будет, – предупредила Акимовна.

– Доплачу, бабушка, сколько скажешь, столько и дам! – заверила Дуня.

Акимовна достала из солонки щепотку грязной соли, насыпала ее на лоскуток материи, зашептала, низко наклонившись над ней, почти касаясь губами:

– Как ту соль люди в естве любят, так бы князь Владимир любил девицу Евдокию и восхотел взять ее в жены…

– Есть сказ, да не про вас, – произнесла ведьма, дунула на картинку – и все как бы покрылось изморозью, а потом сделала жест руками, словно вдавливала что-то большое и упругое в горшок, отчего изображение с хрустом рассыпалось на осколки, быстро растаявшие. – И полюбит тебя другой, и обвенчаешься до лета не с князем.

Ведьма опять как бы зачерпнула с поверхности горшка – и появилось изображение спящего пятнадцатилетнего юноши. Владимир лежал на правом боку, поджав колени. Длинные темно-русые кудри рассыпались по червчатой – красно-фиолетовой – шелковой подушке. У него уже выросли усики, но бороды еще не было. Владимир был настолько красив, что даже тонкий шрам на левой щеке – след от половецкой стрелы, не портил его. Этот шрам он получил два года назад, во время битвы с пловцами, в которой командовал передовым полком. После этой битвы отец и дал ему на княжение град Путивль. Ведьма никак не могла на него насмотреться – так он был ей люб и мил. Самое обидное, что она не могла видеть судьбу тех, кого любила, не знала, что его ждет и, главное, ждет ли его встреча с ней и чем она кончится. Вдруг ей показалось, что над головой Владимира пролетело темное облачко. А вот судьбы тех, кто замыслил зло на ее любимого, ведьма могла увидеть. Она, тяжело вздохнув, провела над горшком руками, как бы скомкивая изображение. Оно сразу исчезло, будто растворилось между ее ладонями. Ведьма в третий раз как бы зачерпнула с поверхности горшка.

– Откуда беда идет на него? – спросила она у горшка.

Золотые искорки быстро сложились в новую картинку. Это был тайная комната в тереме князя переяславского Владимира Глебовича. Хозяин – тридцатичетырехлетний мужчина с густыми усами и бритой головой и бородой, в белом зипуне из тафты поверх красной рубахи с золотой тесьмой по краям рукавов – сидел во главе маленького стола. На лавке у стены примостился купец – дородный чернобородый мужчина в возрасте немного за сорок, одетый поверх зипуна в желтый кафтан с длинными, почти до земли, рукавами и серебряным кружевом, прикрепленным к красной тесьме, украшающей передний разрез, а поверх кафтана – в распахнутую беличью шубу. Красный атласный колпак с собольей опушкой и серебряной запоной гость держал в руках. В колпаке лежала червчатый тафтяной платок с золотой бахромой, которым купец часто пользовался, чтобы вытереть со лба пот, катившийся градом, потому что в тереме жарко натопили: князь был мерзляк.

– Ты думаешь, князь Игорь пойдет на меня? – спросил Владимир Глебович.

– Кто его знает, куда ему вздумается?! – ответил купец. – Да только за половцами он зимой погонялся да никого не поймал, распутица помешала. Еще раз пойти и опять ни с чем вернуться, ему охоты нет, а дружине его и тем более. Сказал он на пиру, как бы между прочим, о новом походе в степь, да только никто из бояр его не поддержал. И еще никак он не забудет, что в позапрошлом году ты пограбил его села.

В позапрошлом году князья Игорь Святославич и Владимир Глебович должны были вдвоем идти на половцев, но поссорились из-за старшинства. Переяславский князь отказался починяться новгород-северскому, обиделся и, пока Игорь бил в степи половцев, прошел огнем и мечом по селам родственника (Всеволод, брат Игоря, был женат на сестре Владимира).

– Ты, князь, не половец, волость свою в суму не положишь и к седлу не приторочишь, искать тебя по степи не надо, – продолжил купец.

– Да уж, бегать от него не собираюсь, – сказал князь. – Но и воевать мне сейчас с ним не выгодно. Почти вся дружина в битвах полегла; бывшие союзники, черные клобуки, теперь кормятся с руки князя киевского Святослава, у меня на них денег сейчас нет; а летом половцы обещают быть в гости.

– Я знаю людей, которые ссудят тебе денег. Почти даром дадут.

– Знаю я ваше купеческое «даром»! – ехидно произнес князь переяславский. – До сих пор не могу прошлый долг вернуть. Такое впечатление, словно бездонную яму должен наполнить.

– Ну, князь, не тебе на нас жаловаться! – возразил купец. – Сколько запросил, столько и дали. А иначе все мог бы потерять.

– Не каркай, – остановил его князь. – Надо сделать так, чтобы Игорь пошел на половцев. Сможешь?

– Попробую, – ответил купец. – Есть у меня в Новгороде-Северском юродивый один, Юрашка, очень его народ слушает. Скажу, чтоб покричал за землю русскую, за веру христову.

– Этого мало будет.

– Есть и боярин думный, Вышата Васильевич. Жаден он до денег. Только возьмет много.

– Заплати, потом рассчитаемся, – приказал князь.

– Потом – когда оно будет и будет ли?! – произнес купец – Лучше бы сразу.

– Могу село дать на кормление, – предложил Владимир Глебович.

– Зачем оно мне?! Я купец. Ты лучше от пошлин меня освободи на десять лет.

– На десять – это много, – возразил князь. – Только на три года.

– Как это много?! – возмутился купец. – А у меня сколько расходов! На одного только Вышату придется уйму денег потратить! Нет, князь, меньше, чем на семь лет, я не соглашусь.

– Согласишься на пять, – отрезал князь Владимир, – иначе ничего не получишь.

– Ну, так и быть, уступлю из уважения к тебе князь, – согласился купец, знавший крутой нрав князя.

– Хорошо, если они по весне в степь уйдут и увязнут там до осени, отвлекут внимание половцев, чтобы мои смерды хотя бы в этом году урожай успели собрать, не перемерли с голода. И так волость из-за половцев совсем обезлюдела.

– До осени не обещаю. Разве что Тмутаракань пойдут отвоевывать у неверных.

– А что?! Когда-то князья черниговские ею владели. Пусть попробуют вернуть свою бывшую отчину, – с усмешкой произнес Владимир Глебович.

Ведьма пригляделась к князю переяславскому и увидела, что в этом году он с Игорем Святославичем воевать не будет. Если князь новгород-северский не пойдет на него, то, скорее всего, отправиться воевать за бывшую отчину. Обидно Игорю, что в прошлом году, не желая биться вместе с князем переяславским, отказался, сославшись на распутицу, примкнуть к походу князя киевского, своего двоюродного брата, а Святослав Всеволодович побил половцев, взял много рухляди, скота и полона. Поскольку над челом князя Владимира пролетело темное облачко, значит, он пойдет с отцом, и поход будет неудачным.

Ведьма разогнала руками видение, потом взяла горшок, вытряхнула его содержимое на стол. Хотя по виду застывшее варево напоминало лед, на стол оно плюхнулось, расползлось по гладким дубовым доскам и позеленело, став похожим на расплющенную лягушку. Ведьма плюнуло в середину его и прошептала заклинание:

– Где укажу, там упади и прорасти, за все беды отомсти.

Варево со скрипом затвердело и подобралось, став похожим на большое зеленое яблоко.

Ведьма подошла к лавке, легла на нее ниц, поворочалась, устраиваясь так, чтобы тело случайно не изменило позу, иначе душа не сможет в него вернуться. Она напряглась, сконцентрировав силы и мысли где-то в глубине живота. Там словно стрельнула горящая головня – и душа ведьмы, точное повторение тела, в той же одежде, села на край лавки возле бездыханного и неподвижного своего вместилища. Чуть качнувшись, будто от подкатившей дурноты и недомогания, душа встала, беззвучно подошла к столу, взяла «яблоко», и направилась к двери. Кошка из-под лавки блымнула на нее зелеными глазами, словно желая счастливого пути, и принялась лизать котят, сосущих ее.

Ночь была темная, потому что небо затянули тучи. В соседнем дворе испуганно взвыла собака и, гремя цепью, скрылась в конуре. Эта собака, в отличие от всех остальных посадских животин, боялась ведьму, потому что еще слепым щенком ее случайно окропили святой водой. С тех пор собака стала видеть нечисть даже сквозь стены и заборы и не потеряла эту способность, когда открылись глаза.

Через дорогу был самый нищий двор на посаде. Там жил рыбак Сысой Вдовый. Жена и дети у него умерли от болезни. Возвращаясь с кладбища, он в сердцах выдернул вбитый в землю осиновый кол и стал колотить им по деревьям. А под колом сидели двенадцать злыдней, загнанные туда Провной на двенадцать лет. В тот день и час, когда мимо них шел Сысой, закончился срок заклятия ведьмы, и первый прохожий должен был выдернуть кол, высвободить их и, не догадываясь о том, занести в свой дом. С тех пор Сысой совсем обнищал: за что бы ни брался, ни в чем ему не было удачи, сколько бы добра не приносил в дом, к утру ничего не оставалось. К тому же, был он человеком безотказным, кто бы что у него не попросил, обязательно даст. Злыдни отбирали память у взявшего, тот не возвращал долг, а Сысой стеснялся напомнить. Даже если должник вдруг вспоминал и возвращал взятое, злыдни быстренько управлялись с этим добром. Вот и сейчас ворота приоткрылись, из них бесшумно выскользнул старший злыдень – маленький лысый старикашка с длинной, растрепанной, седой бородой и что-то вытряхнул на дорогу из подола рубахи. Следом вышел второй, похожий на старшего, только борода покороче, и тоже что-то вытряхнул. Затем третий, у которого борода была еще короче. И так по очереди все двенадцать. Таким способом они пускали по ветру хозяйское добро. Не смотря на все их старания, сломить Сысоя Вдового им до сих пор не удалось: ни дров, ни лучины, а живет без кручины.

Когда опять появился старший злыдень, ведьма спросила удивленно:

– Неужели у Сысоя хоть что-то еще осталось?!

– Да почти ничего, но ты сама знаешь, последние крошки труднее всего вынести, по одной приходится таскать, – ответил злыдень.

– А чего б вам не перебраться к хозяину побогаче? – поинтересовалась ведьма.

– Мы бы и сами с удовольствием, но к нему ведь никто в гости не ходит, прицепиться не к кому, и выводить нас не хочет, наоборот, мусор от порога метет, чтобы мы сами не ушли, – пожаловался старший злыдень.

Остальные одиннадцать, вышедшие к тому времени со двора и обступившие их, согласно закивали головами.

– А у меня есть хороший хозяин на примете, там бы вам работы надолго хватило, – прельстила ведьма.

– Да мы не против. Только кто нас туда перенесет? – сказал старший злыдень.

– Мы бы в долгу не остались, – сказал самый младший злыдень и сразу получил одиннадцать тычков в бока.

– Ну, если в долгу не останетесь, тогда могу перенести вас, – поймала его на слове ведьма.

Огорченно вздохнув, потому что догадывался, что могли перебраться даром, старший злыдень произнес:

– Раз так получилось, неси за долг.

Долг – выполнить поручение, какое дадут. Дать могут очень трудное, а отказаться нельзя: между нечистью все по-честному.

– Полезайте, – предложила ведьма, показав на старое, дырявое ведро, валявшееся во дворе у ворот.

– Мы лучше в бочку, чтоб не тесно было и не выпали по дороге, – сказал старший злыдень.

Старая бочка стояла у угла избы, чтобы в нее стекала со стрехи дождевая вода. Сысой умывался этой водой, ленился ходить за свежей к колодцу. Злыдни резво запрыгнули в бочку, умудрились все поместиться в ней, потолкались, устраиваясь поудобней, и затихли, предвкушая радость переезда. Переезжать они любили даже больше, чем пускать добро по ветру.

Ведьма легко подняла бочку одной рукой и пошла по улице к рыночной площади. Неподалеку от площади она свернула ко двору среднего достатка и швырнула через забор зеленое «яблоко». Оно упало с таким звуком, словно выплеснули воду из ведра. До первых петухов без остатка впитается в землю и через несколько дней прорастет чертополохом, который изрядно попортит жизнь хозяевам, они долго не смогут извести его, пока не догадаются, что это не простое растение и не позовут на помощь священника. Во дворе гавкнула собака, точно спросила: «Кто?». Не услышав ответ и не почуяв никого живого, опять свернулась калачиком под крыльцом. Здесь жил с матерью-вдовой заклятый враг ведьмы – столяр Никита Голопуз. Говорили, что он родился с долотом в руке. Столяр он и вправду был знатный и вообще мастер на все руки. И не только на руки. Он уже столько посадских девок перепортил, что, наверное, и счет им потерял. Через две недели ему стукнет двадцать лет, а все еще не женат. Видать, предчувствует, что ничего хорошего не ждет его в семейной жизни. Ведьма с удовольствием оставила бы ему и злыдней, но нельзя в одну ночь делать человеку сразу две пакости, а чертополох был предназначен раньше. Да и без злыдней его жизнь скоро наперекосяк пойдет.

Потом ведьма отправилась к Касьяну Кривому. Он жил в богатой части посада, хотя вырос в другом конце. Не было бы счастья, да несчастье помогло. В молодости был он гулякой, так и помер бы бедняком, если бы не пошел охотником в поход с князем. Из похода вернулся с одним глазом. Девка, которая была посватана за него, вышла за другого. Поняв, что бедняк-калека никому не нужен, он взялся за ум, на привезенное из похода приобрел инструмент, снял мастерскую неподалеку от площади, нанял подмастерье и принялся делать седла. Дело пошло, появились деньги, и он сразу стал завидным женихом. Вскоре нашлась и невеста с хорошим приданым. Вот только с детьми ему не везло. Жена долго не могла родить, уже собиралась постричься в монахини, но потом обратилась к Провне, хорошо ей заплатила. Старая ведьма наказала ей в ночь на Рождество лечь посреди соборной площади, чтобы ряженые перевели через нее ручного медведя. Сколько раз медведь через нее переступит, столько и детей родится. Медведь успел переступить только один раз, потому что его и ряженых прогнал поп Феофил из соборной церкви, который терпеть не мог языческое бесовство. Через девять месяцев у Кривых родилась дочка с густыми темно-рыжими волосами на голове и острыми ушками. В народе поговаривали, что зачата она была не от Касьяна, а от того ручного медведя, с которым мать позналась на следующую ночь после переступания. Родители тряслись над единственной дочкой, поэтому Евдокия выросла своенравная и такая же гулена, как отец в молодости. Это она отодвинула от дверей хлева борону, которую поставил на ночь Касьян, чтобы ведьма не отбирала у коров молоко. Дочка несколько дней воровала в птичнике куриные яйца и прятала в хлеву, а этой ночью забрала их и отнесла, как плату, ворожее.

Ведьма поставила бочку со злыднями возле крыльца.

– В сени занести не могу, дверь перекрещена на ночь, – сказала ведьма злыдням. – Но Касьян жадный, не станет выяснять, как бочка попала во двор, сам вас занесет в дом – быстро спрячет ее в кладовой, пока хозяин не объявился.

– И на том спасибо! – поблагодарили злыдни хором.

– Пойду я свое возьму до того, как вы за дело приметесь, – сказала ведьма и пошла в хлев.

Двор стерегли спущенные с цепи два крупных кобеля с обрубленными хвостами и ушами, чтобы злее были. Они не учуяли ведьму и злыдней, но увидели залетающую во двор бочку. Сначала, испуганно взвыв, спрятались от нее в дальнем углу двора, потом осмелели, осторожно подкрались к бочке, обнюхали. Не найдя в ней ничего особенного, с двух сторон излили на нее, подняв заднюю лапу, все свое презрение. Досталась и злыдням. Теперь ведьма точно знала, кого в первую очередь обвинят в том, что со двора пропадает добро, и кто будет за это бит нещадно.

В хлеву было темно и сухо. Слышалось дыхание животных: трех коров, у которых выдох пах парным молоком, двух телок, девяти овец с бараном и кабана с четырьмя свиньями и тремя десятками поросят. Она прошлась по хлеву, проводя подолом рубахи по спинам коров, телок, свиней и поросят. Овец не трогала: у нее такой живности нет. Теперь половина молока этих коров и привеса мяса свиней и поросят перейдут ее животным.

Когда ведьма выходила из хлева, во двор тихо зашла Евдокия. У крыльца она налетела на бочку, вскрикнула от боли, ругнулась, а потом надолго замолчала, прислушиваясь, не разбудила ли родителей.

Ведьма знала, что мать Дуни не спит, ждет возвращения дочери, но шум поднимать не будет. Сама девкой частенько возвращалась домой под утро и тоже думала, что мать спит и ни о чем не догадывается. Хотела было ведьма войти в дом вслед за Евдокией, немного набедокурить там, но пора было возвращаться, не ровен час первые петухи застанут вне дома, тогда придется до следующей ночи прятаться где-нибудь в развалинах или на кладбище.

На обратном пути она заметила, как из соседнего двора лезет через забор вор Ванька Сорока. Прозвище Сорока ему дали потому, что очень любил блестящие предметы. Он и вором стал потому, что сперва стянул золотое колечко, потом сережки, потом монисто, а потом это дело ему так понравилось, что стал воровать все подряд. Ванька мог в солнечный день прийти на соборную площадь и полдня смотреть, не щурясь, на сверкающий купол. За такую дивную способность народ почитал его божьим человеком и отказывался подозревать в воровстве, хотя кое-кто из скупщиков краденого пускал такой слушок, завидуя Ванькиной удачливости. Сейчас он украл всего лишь утку. Больше мяса извел, чтобы подружиться с дворовой собакой, но в ночь на Благовещение вор обязан «заворовать», чтобы весь год сопутствовала удача. Да и пригодится ему дружба с собакой на будущее, не раз еще темными ночами наведается Сорока в этот двор за тем, что не так лежит.

Ведьма вернулась к себе домой. Тело ее лежало в той позе, в какой было оставлено, поэтому душа без труда вернулось в него. Полежав немного и привыкнув к размеру тела, ведьма поднялась, сняла рубаху, повесила ее на веревку у печи. Затем принесла из кладовой большой деревянное корыто и подставила под черную рубаху, с которой тотчас закапало белое коровье молоко. К утру полное корыто накапает: коровы у Кривого отменные. Из-под лавки прибежала черная кошка, залезла в корыто и принялась с жадностью лакать молоко. Ведьма погладила ее и легла в постель. Спать она не будет: вместе с ведовством получила бессонницу.

2

Утром, до восхода солнца, все путивльские девки, бабы и даже старухи вышли на берег Сейма умыться проточной водой, чтобы лицо целый год было чистым, без веснушек и морщин. Вода помогала только в том случае, если этой ночью женщины были чисты и поступками, и помыслами, а во время омовения не произносили ни звука. Вода была очень холодная, сводила пальцы, но женщины снова и снова зачерпывали ее и плескали в лицо, не издавая ни звука. Омовение мало кому помогало, но каждый год на этот обряд собирались почти все женское население Путивля. Была там и ведьма. Не для очистки лица, у нее для этого имелись средства получше. К тому же, могла внушить любому, что красива или безобразна. Она пришла сюда, чтобы никто не заподозрил ее в ведовстве.

В соборной церкви зазвонили к заутрене. Колокола были особенные, звон напоминал стоны ребенка. Ходили слухи, что в расплавленный металл упал мальчик и сгорел без остатка. Пропажу ребенка обнаружили только после отливки колоколов и подумали, что его украла ватага нищих, побиравшаяся неподалеку. Нищих поймали, допросили. Главаря трижды встряхнули на дыбе и испытали огнем. Главарь нищих не выжил, а мальчика так и не нашли. Когда колокола повесили и зазвонили в них, мать сразу узнала голос сына. Снимать не стали: плач невинного младенца бог скорее услышит. И голоса живых людей звучали в соборной церкви по-другому, особенно попа Феофила и дьяка Луки. Как запоют в церкви – никто наслушаться не может, а на улице попробуют – ничего особенного. Князь Игорь, впервые услышав Феофила и Луку, забрал их с собой в Новгород Северский, в свою соборную церковь, но после первой службы на новом месте отправил их назад.

Бабы сразу перестали умываться и потянулись в церкви замаливать только что свершенный языческий обряд. Почти все пошли к ближайшим от их дома церквям, но некоторые, и ведьма вместе с ними, – в соборную. Посещать церкви она не любила, поэтому и ходила в соборную по большим праздникам. Ее соседи думали, что и в остальные дни она ходит туда, а не в ближайшую, где молятся они, а постоянно посещавшие соборную, думали, что она в остальные дни молится у себя на посаде. Чтобы после службы выйти из церкви, ей надо было дотронуться до ризы священника или дьяка, а в соборной легче незаметно проделать это. И самая важная причина: там можно было увидеть князя Владимира.

Сегодня князь не пришел на заутреню. Вчера вечером он вернулся с многодневной охоты, привез целый воз убитых волков, потом был пир с дружиной, а теперь, наверное, отсыпается. Ведьма без особого труда дотронулась незаметно до рясы попа Феофила и после службы смогла выйти из собора. Домой не спешила, надеясь увидеть князя Владимира. Она осталась на соборной площади поболтать с посадскими бабами, которым тоже некуда было спешить, потому что работать сегодня нельзя, даже еду готовить, иначе целый год нечего варить будет.

Мимо них прошел столяр Никита Голопуз – статный парень с длинными курчавыми светло-русыми, почти белыми, даже казавшимися седыми, волосами, черными, как смоль, бровями и зелеными, кошачьими глазами. Это сочетание белого, черного и зеленого сводило девок с ума. К тому же, у столяра на шее на гайтане, рядом с нательным крестом, висел наговоренный узелок с сердцем ласточки, который очень помогает в любовных делах. Одет Никита был в червчатую шапку, лихо заломленную на правый бок, червчатую суконную однорядку и черные остроносые сапоги. Проходя мимо баб, он правой рукой свернул дулю и засунул под мышку левой, чтобы проверить их на ведовство. Ведьма сразу же против своей воли начала ругаться. Но и остальные бабы, увидев Голопуза, принялись ругать его за своих испорченных дочерей. Так что на этот раз опознать ведьму ему не удалось. И долго еще не удастся, до тех пор, пока его дочке не исполниться двенадцать лет. А дочка родится не скоро. Он будет гулять от жены направо и налево, вскоре почти половина посадской детворы будет белобрыса, черноброва и зеленоглаза, и бить свою лучшую половину смертным боем, даже беременную, чтобы загнать в могилу или в монастырь. Она шесть раз забеременеет и скинет плод. На седьмой раз Никита почти на год уедет украшать новый терем в Чернигове, где в то время будет княжить Игорь Святославич, и вернется через месяц после рождения дочери, названной при крещении Марфой. Столяр полюбит ребенка и перестанет колотить жену, пока она грудью будет кормить дочку. Кормление затянется на три Великие пятницы – больше двух лет, отчего девочка вырастет ведьмой. Потом побои возобновятся. Жена столяра еще два раза забеременеет и скинет. Тогда Никита Голопуз решит объявить ее ведьмой. Для этого он изготовит специальную скамеечку: начнет делать ее в Сочельник, ударяя топором один раз каждый день целый год. На Рождество он принесет ее в церковь, надеясь изобличить жену, встанет на скамеечку – и узнает, кто на самом деле ведьма. От удивления он соступит со скамеечки, которая сразу потеряет колдовскую силу. Столяру никто не поверит, но летом, когда горожан начнет косить моровое поветрие, на всякий случай сожгут ведьму вместе с домом. За три дня до смерти она передаст свои знания Марфе. Столяр не угомонится в своем желании изобличить жену, через год сделает еще одну скамеечку и с ее помощью узнает страшную тайну любимой дочери. От удивления Никита упадет на пол. Упадет неудачно, его разобьет паралич, который обездвижит Голопуза и сделает немым. Жена припомнит ему все унижения и побои, а столяр не сможет кому-нибудь пожаловаться на нее, попросить защиты. Только дочь будет жалеть его, смягчать страдания – любимая дочь-ведьма. Промучается Никита Голопуз ровно восемь лет – по числу убитых плодов – и умрет в ночь на Рождество.

Столяр шел к княжескому ключнику, чтобы получить заказ в селе Кукушкино. Вместо старой церкви, «вознесшейся» на небо из-за пожара, князь дал деньги на постройку новой, ее надо было украсить резьбой. Владимир Игоревич, в отличие от отца, не отличался сильной набожностью, крестился только, когда гром грянет, а в церковь ходил по большим праздникам да когда поп Феофил надоест напоминаниями, поэтому, искупая вину, щедро тратил деньги на богоугодные дела. На княжеском дворе Голопуза ждал тиун этого села Яков Прокшинич и его шестнадцатилетний сын Савка – тщедушный юноша с черными, горящими глазами и темными полукружьями под ними. Казались, что полукружья – копоть от огня, пылающего в глазах. Отец и сын были в новых овчинных тулупах и шапках, к которым пристали соломинки. Видимо, пока отец и сын ехали, тулупы везли в телеге, а перед княжеским двором надели, чтобы выглядеть побогаче. Яков обговаривал с ключником Демьяном Синеусом хозяйственный дела, Савка, как бы между прочим, вышел на соборную площадь к съезжей избе. Это была крепкая изба из толстых дубовых бревен, в подклети которой, наполовину закопанной в землю, была тюрьма для татей, воров, клятвопреступников и прочих злодеев. Подклеть имела почти у земли вырубленное, продольное, невысокое и узкое, еле детская рука протиснется, окошко, частично заткнутые пучками соломы. Из окошка тянуло такое зловоние, что даже бродячие собаки оббегали тюрьму как можно дальше. Сейчас в подклети сидел только волхв-чернокнижник. Он ходил по селам, прельщал народ ересью. Волхв ли поджег церковь в Кукушкино или нет – неведомо, но свалили на него, заковали в цепи и посадили в тюрьму. По совету попа Феофила князь Владимир приговорил волхва к смерти, сожжению на костре: как еретик поступил с церковью, так и ему решили воздать. Казнь отложили до конца Великого поста и Пасхальной недели.

Савка, не обращая внимания на вонь, подошел к окошечку, наклонился и негромко позвал:

– Эй, волхв!

– Чего тебе? – послышался из подклети слабый старческий голос.

– Это я, Савка, сын тиуна из Кукушкино. Не помнишь меня? Мы с тобой договаривались встретиться за околицей, но тебя мечники повязали.

– Много я с кем договаривался, всех не упомнишь, – ответил волхв. Говорил он с трудом, делая паузы между словами.

– Ну, как же не помнишь?! Ты обещал дать мне почитать «Волховник».

– Ничего я никому не обещал, – произнес волхв. – Я тебе не поп. Это они чего только не обещают на том свете, чтобы на этом люди служили им исправно.

– А все получить надо на этом свете и служить дьяволу, который и создал его! – горячо молвил Савка. – Правильно я говорю?

В подклети зазвенели цепи: волхв подобрался к окошку.

– Ну-ка, отступи на шаг, чтобы я тебя получше разглядел, – попросил волхв.

Сын тиуна выполнил просьбу.

Из окошка изнутри вынули пучок соломы.

– Узнал? – спросил юноша. – Я тебе тогда хлеба дал, а вечером обещал каши, молока и сала принести.

– А это разве не ты мечников позвал? – спросил волхв.

– Нет, что ты?! Христ… – Савка запнулся и поправился: – Чертом клянусь! Это поп наш Лазарь послал за ними служку. Князь за это мальчишке алтын пожаловал.

– Верно. При мне гаденыш хвастался монетой, – подтвердил волхв. – Значит, ты тот самый… И чего ты от меня хочешь?

– Хочу душу дьяволу продать, только не знаю, как.

– Делами, которые угодны ему, – подсказал волхв.

– А какими именно?

– Сам думай.

– Я уже столько лет грешу, а ничего не получается, – пожаловался Савка.

– Грех греху рознь.

– Я думал, ты меня научишь, поэтому и пришел сюда.

– Зря пришел, – сказал волхв, но после паузы произнес: – А может, и не зря… Так что ты хочешь знать?

– Всё.

– На всё у нас с тобой времени нет. Тебе пора уже уходить, а то народ поймет, зачем ты здесь, и окажешься по эту сторону окна.

– Тогда скажи, где книгу спрятал. Я из нее узнаю.

– А тебя не попы подослали? – спросил волхв. – Они тоже допытывались, куда я книгу дел. Да так и не узнали.

– Никто меня не подсылал! – воскликнул юноша. – Мы с тобой одной веры. Вот смотри, – Савка сорвал с шеи нательный крест, плюнул на него и швырнул в окошко. – Теперь веришь мне?

– Не совсем, – ответил волхв, – но деваться мне некуда. Скоро я умру, а вместе со мной и книга погибнет… – Он замолчал надолго. – Всё село они перевернули, только в новой церкви не искали. Посмотри там.

– А где именно?

– Не помню… Если ты истинно веришь в дьявола, он подскажет, – волхв хохотнул и тяжело закашлялся.

Савка просунул в окошко монету:

– На, купишь еды.

– Мне уже ничего не надо, – отказался волхв и зазвенел цепями, отходя от окошка.

Юноша спрятал деньги в карман и торопливо пошел на княжеский двор, потому что к тюрьме начали подтягиваться зеваки, которым было интересно узнать, о чем Савка разговаривал с волхвом. Кроме ведьмы, которая знала не только то, о чем они говорили, но и то, что этот разговор будет последним в жизни волхва. Когда зазвонят к обедне, у него лопнет в горле жила и волхв захлебнется собственной кровью.

На подходе к дому ведьму нагнал дружинник Воислав Добрынич – рослый мужчина с пудовыми кулаками, всегда скорый на руку и расхристанный от внутреннего жара. Он нес молодого черного петуха, держа за связанные ноги. Петух вертел головой, стараясь держать ее вверх, и издавал звуки, напоминающие кудахтанье наседки, снесшей яйцо. Дружинник поздоровался с ведьмой и сообщил:

– Вот несу Сысою Вдовому петуха. Взял у него позапрошлой весной пятерых цыплят на развод и запамятовал. А тут у меня петухи передрались, молодой со старым. Хотел я молодого оставить, а старого, красного, зарубать на разговение пасхальное. Старому уже семь лет, а говорят, на седьмой год петух может снести яйцо с антипкой – нечистым духом, который будет тебе служить верой и правдой три года, а потом исчезнет вместе с твоей душой. Только что-то в последнее время мы с женой стали часто ссориться. Вчера ее так прибил, что чуть не умерла. Люди говорят, что ссоры из-за черного петуха. Нет, думаю, жена мне еще нужна: дети малые да и привык я к ней. Черт с ним, с антипкой, оставлю старого петуха! Тут я и вспомнил о долге. Пусть Сысой принесет его в жертву водяному, чтобы весь год с уловом был.

– И правильно, – согласилась ведьма. – Водяной, говорят, любит черных петухов и свиней.

– Точно любит, – подтвердил дружинник. – У меня тесть – мельник, знается с водяным дедушкой, он мне это и посоветовал. Но мне рыбачить некогда, скоро в поход пойдем.

– На кого?

– То ли на переяславцев, то ли на половцев. Нам без разницы. Куда князь скажет, туда и ударим копьем, – ответил Воислав Добрынич и повернул ко двору Сысоя Вдового.

Ведьма зашла на свой двор. Со стрехи донесся звук, будто палкой о палку били. Ведьма увидела в гнезде пару аистов, которые щелкали клювами, и радостно улыбнулась. В тот год, когда ее сожгут, аисты не прилетят в гнездо на ее стрехе. Хотя ведьма знала, что случится это не скоро, все равно каждую весну радовалась прилету птиц.

3

Новгород-северский князь Игорь Святославич, как научили его в детстве по завещанию Владимира Мономаха, каждое утро обходил свой огромный двор. Грузный и неторопливый, он выглядел старше своих тридцати двух лет. На нем была низкая четырехугольная золотого шитья шапка с меховым околышком из соболя, красная камковая чуга – узкий кафтан с рукавами по локоть и короче обычного, предназначенный для верховой езды, – подпушенная соболем, с золотыми пуговицами и подпоясанная золотым поясом, вишневые порты из тафты и золоченые юфтевые сапоги, подбитые серебряными гвоздиками. Он всегда одевался ярко, чтобы издали узнавали. Первым делом князь проверял кладовые в подклетах, где хранилось всякое добро: в одной – оружие, в другой – конная упряжь, в третьей – столовая утварь, в четвертой – одежда… Потом шел в хлебню и поварню, узнавал, что готовят на обед, давал советы, которые никто не слушал: поесть князь любил, но в еде был неразборчив. Дальше направлялся в пивоварню, где еще и меда сытились, пробовал свежие напитки и тоже давал советы. К этим советам прислушивались, потому что в напитках Игорь Святославич разбирался хорошо. Дальше он проверял погреба и ледники, где хранились молоко, сыр, яйца и другие скоропортящиеся продукты; сушило, где висело соленое мясо, вяленая и пластовая рыба в рогожах; житницу, где в бочках, сундуках и коробах лежал зерновой хлеб, мука и сухари. Мимоходом заглянув в мыльню, на гумно, в овин с печами и ригами, князь шел на скотный двор, отделенный от главного заметом. Там он быстро обходил птичник, свинарник, овчарню, коровник и неспешно заходил в конюшню, над которой была сенница из двух отделений: для сена и для соломы. Князь Игорь очень любил лошадей. Конюшню была самой большой постройкой на скотном дворе. Старший конюх – сухощавый, жилистый старик без правой руки, потерянной в битве, – встретил его в воротах.

– Как мои красавцы поживают? – спросил князь.

В последнее время особой его гордостью были два угорских жеребца-иноходца, игреневые – рыжие со светлыми гривами и хвостами, Огонек и Рыжик.

– А что с ними станется при таком-то уходе?! – сказал старший конюх. – Сейчас выезжать их будем. Сам проедешься, князь, или мне доверишь?

– Одного – я, другого – ты, – оказал ему честь князь. – А как остальные лошади?

– Наши все в порядке, а вот купеческого коня домовой всю ночь гонял, в мыле стоит и такой запуганный, что даже от меня шарахается.

– Какой он масти? – спросил Игорь.

– Вороной, другого бы домовой не тронул, – ответил старший конюх.

Князь Игорь был темно-русый с рыжинкой и не любил черноволосых, следовательно, и домовой был той же масти и с такой же неприязнью.

– В другой двор отвести его – гостя обидишь, оставить здесь – коня загубишь и домового рассердишь. Что в таком случае лучше? – задумался князь.

– В таком случае гость должен думать. Тем более, что он мог бы коня и на гостином дворе оставить, – подсказал старший конюх.

– И то верно! – радостно воскликнул Игорь Святославич, который не любил ломать голову над трудными вопросами.

– И вообще, мутный он какой-то, этот гость. Домовой зазря не стал бы гонять лошадь, – поделился своими соображениями старший конюх.

– Да уж, – согласился князь Игорь то ли со словами о госте, то ли о домовом, то ли об обоих.

Он подошел первому к деннику, в котором стоял Рыжик, протянул ему краюху ржаного хлеба, щедро обсыпанного крупной синевато-серой солью. Жеребец радостно всхрапнул и осторожно влажными теплыми губами взял хлеб из княжеской руки. Игорь Святославич перешел к соседнему деннику и скормил вторую посоленную краюху Огоньку.

– Седлай их, – приказал князь и пошел дальше по конюшне, внимательно осматривая лошадей. Советы не давал, потому что в конюхах держал проверенных людей, которые сами знали, что надо делать. В конце конюшне он скормил третью подсоленную краюху старому коню, мухортому – красновато-рыжему с желтыми подпалинами и черным хвостом и гривой. В благодарность за долгую и верную службу, старого коня не убили, а оставили здесь, в тепле и покое, доживать свои последние дни. На теле коня было несколько шрамов, полученных в битвах. Князь погладил шрамы, вспоминая эти битвы.

Когда Игорь Святославич вернулся к первому деннику, оба венгерских жеребца были оседланы. Князь отвязал Огонька, повел во двор.

– Балуешь ты их князь, – пробурчал старший конюх, отвязывая Рыжика.

– Глядишь, в бою вспомнят об этом и спасут меня! – весело произнес князь.

Во дворе он ловко вскочил в седло и подождал, старшего конюха, который, не смотря на однорукость, с не меньшей легкостью оказался в седле. Они неспешно поскакали по двору, конюх – слева и на пол лошадиного корпуса сзади.

– Купец рассказал, что Владимир Глебович переяславский ополчился, ждет гостей: то ли меня, то ли половцев. А может, и тех, и других! – князь засмеялся. – Бояре мои думные разделились: одни за то, чтобы идти на половцев, другие требуют отомстить переяславцам. А третьи готовы и туда, и туда идти одновременно! – Он опять хохотнул.

Игорь Святославич медленно принимал решение, любил советоваться со всеми, кому доверял. Старший конюх не был думным боярином, поэтому князь и говорил как бы несерьезно.

Старший конюх знал князя с малолетства, правильно понимал его и ценил доверие к себе. Подумав, произнес:

– За последние годы Глебович много людей потерял, полк у него сейчас маленький.

– Маленький, но князь переяславский – полководец отважный и полк под стать ему, – сказал князь. – Побить его, конечно, можно, только много своей дружины положим.

– Я тоже так думаю. Но не нападет ли он на нас, когда мы с половцами будем биться? – усомнился старший конюх.

Князь задумался. В это время они выехали со двора на соборную площадь. Заутреня давно кончилась, но возле собора кучками стоял народ, что-то горячо обсуждали.

– Не должен напасть, – сказал князь. – Половцы в прошлом году сильно его потрепали. Да и в этом году могут наведаться. Пока мы одну орду будем бить, другая прискачет в гости к нему. Ведь его волость пограничная со степью.

– Наша тоже.

От соборной паперти к всадникам заковылял юродивый Юрашка. У него с детства были искривлены ноги, при ходьбе колени были вместе, а ступни врозь, поэтому передвигался медленно и сильно раскачиваясь из стороны в сторону. На Юрашке была рубище до пят. В прорехи проглядывало грязное тело с гнойными ранами. Одни говорили, что это он сам себя истязает, чтобы усмирить плоть, другие – что это нечистая сила мучает, чтобы поскорее извести его. Длинное узкое костистое лицо юродивого постоянно кривилось, особенно тонкогубый рот. Иногда казалось, что и черепные кости смещаются, искривляя голову.

– Вот он – душегуб! – указывая грязным кривым пальцем с обкусанным до мяса ногтем на князя Игоря Святославича, закричал юродивый. – Вот он – истребитель христиан!

– Типун тебе на язык, Юрашка! – пригрозил князь, придержав коня. – Когда это я христиан истреблял?

– А-а, память короткая?! – кривя лицо и неестественно сгибая кисти рук, кричал юродивый. – Забыл град Глебов под Переяславлем?! – Юрашка указал кривым пальцем в небо. – А бог помнит!

– Так они врагами нашими были! – попытался оправдаться князь.

– Тебе все христиане враги, а ханы половецкие, еретики безбожные, твои сваты! – Намекнул Юрашка на несостоявшуюся свадьбу князя Владимира Игоревича с дочкой хана Кончака. Он затрясся в истеричном смехе, сильно изогнулся назад и чуть не упал.

– Не сваты они мне, разорвал я помолвку! – отрекся князь и перекрестился, подтверждая свои слова. Торопливо достав из мошны несколько монет, швырнул их юродивому: – На, поставь за меня свечку и помолись.

Юрашка упал на колени, чтобы удобней было подбирать монеты, завозил руками в темно-серой пыли.

– Дешево ты оценил кровь убиенных христиан! – крикнул юродивый вслед отъезжающему князю.

Игорь Святославич и старший конюх ехали какое-то время молча.

– Ты ведь брал со мной Глебов на щит? – спросил князь.

– Брал, – ответил старший конюх. – А взамен руку там оставил.

Помолчав, пока не обогнали баб, которые шли на реку полоскать постиранное в мыльных, князь произнес решительно:

– На половцев пойдем. Отгуляем пасхальную неделю, а на Фоминой – в путь. – После паузы добавил: – А по возвращению церковь поставлю, – и уточнил: – Каменную.

Князь Игорь Святославич потянул повод, разворачивая коня, но вспомнил, что придется проезжать мимо собора, и повернул в переулок, чтобы вернуться на скотный двор через другие ворота.

4

После того, как у Сысоя Вдового завелся петух, домовой как бы проснулся от спячки, перебрался из-под печи в курятник. В позапрошлом году здесь жили петух и две наседки с цыплятами. Половину цыплят Вдовый раздал соседям и знакомым на развод, вторую половину ястреб перетаскал, петух погиб в поединке с соседским, одна курица умудрилась выскочить со двора и попасть под колесо проезжающей мимо телеги, а последнюю хорек задавил. Теперь черный петух был единственной живностью во дворе, поэтому домовой пересчитывал его каждый день и несколько раз ночью. Обычно домового злил первый крик соседских петухов в конце ночи, который сообщал об окончании времени нечисти, о том, что пора прятаться от людей, а вот крик своего петуха, звонкий, хоть и не окрепший, радовал. Домовой довольно крякал: «Эк!» и приговаривал: «Знай наших!». Он был уверен, что со временем петух возмужает и будет кричать громче и солидней, затмит всех соседей. Поэтому домовой раскопал в углу сарая свой клад – горшок с просом, припрятанный на черный день много лет назад, – и скормил зерно петуху. Угощение понравилось, и петух перестал дергать головой, когда его пересчитывали: домовой ведь считает дворовую живность по головам.

В пятницу ночью в курятник зашел Сысой Вдовый. Домовой спрятался, чтобы не испугать хозяина. В потемках Сысой на ощупь нашел петуха, схватил за крылья и понес в дровяной сарай. Там он, осторожно передвигаясь в темноте, добрался до дубовой колоды, на которой рубил дрова. На колоде лежал топор. Сысой взял его, а на колоду положил бьющегося петуха. Хоть и бил топором в темноте, снес голову птице одним ударом. Петух, брызгая кровь во все стороны, продолжал дергаться, пока Вдовый не шмякнул тушку о колоду. На ощупь Сысой нашел на земле отрубленную петушиную голову и отнес ее в курятник, положил в старую корзину с трухлявой от старости соломой, в которой раньше неслись куры. Взяв прислоненные к сараю весла, пошел на улицу.

Когда за хозяином закрылась дверь курятника, домовой на всякий случай пересчитал петуха. Голова была на месте, и у домового отлегло от сердца. Ночной визит хозяина не предвещал ничего хорошего, домовой заподозрил, что сейчас убьют птицу. Он бы ни за что не простил этого, мстил бы так долго, пока не надоест. Поскольку утеха его не пострадала, домовой подумал, не стащить ли для петуха зерна в соседнем дворе? Не решился, поскольку за такие дела можно остаться без бороды, причем выдергивать ее будут по одной волосинке все домовые посада, которые успеют до первых петухов прибежать на зов пострадавшего домового. А без бороды ходить неприлично, пришлось бы сидеть под печью не только днем, но и ночью, пока не вырастет новая.

Сысой Вдовый с безголовым петухом в левой руке и веслами на правом плече подошел к Поскотинским воротам посада. При свете ущербной луны он увидел стражника, который сидел на бревне у стены возле ворот. Копье он держал прижатым двумя руками к груди, а голова упала на грудь. Рыбак понял, что стражник задремал. Сысой почти круглый год, за исключением сильных морозов и глубокого снега, ходил босой. Шагов рыбака стражник не услышит, даже когда вплотную подойдешь, а застукаешь его спящим, разгневается и не выпустит из посада. Поэтому Вдовый отошел назад, в темноту у забора, по которому и стукнул веслами как бы случайно.

Стражник встрепенулся, завертел головой, пытаясь понять, кто шумел.

Рыбак вышел из темноты к воротам.

– Это ты, Сысой? – спросил стражник.

– Я, – ответил Вдовый.

– Куда это тебя нелегкая несет?

– Да вот надо водяного ублажить, чтобы с уловом был весь год, – ответил рыбак. – Приготовил ему петуха черного.

– Это надо, – согласился стражник, с лязгом выдвинув засов, закрывавший калитку в воротах. Выпустив Вдового из посада, пожелал: – Удачи тебе!

– Спасибо!

– Спасибо в карман не положишь! – пошутил стражник. – Если год будет уловистым, угостишь рыбкой.

– Обязательно, – пообещал рыбак.

Сысой Вдовый и без напоминания дал бы стражникам рыбы даже в плохой год, потому что часто шел на рыбалку или возвращался с нее ночью, а от них зависело выпустить-впустить его или нет. И вообще, он не умел отказывать людям. Кто бы что ни попросил, в долг или без возврата, Сысой всегда отдавал. Поговаривали, что он и жену с детьми так отдал смерти: та в шутку спросила, думала, откажет, как все делают, а Сысой согласился. Смерть от удивления пожала плечами и забрала всю его семью. Это была одна из причин, почему он до сих пор ходил во вдовцах. Вроде бы работящий мужик, не злой и не старый, только недавно за тридцать перевалило. Понятно, девки его чурались, потому что на тот свете души супругов соединяются и вторая жена останется без пары, но на посаде вдовых баб было чуть ли не больше, чем замужних, но ни одна из них не решалась выйти за Сысоя. Жить в нищете да еще и бояться, что тебя в любой момент смерти отдадут, – нет, лучше остаться вдовой. Поэтому и дали ему прозвище Вдовый.

Лодка Сысоя стояла на берегу реки, на цепи, обведенной вокруг ствола дерева и замкнутой на замок. Всю зиму она пролежала на берегу вверх дном, а когда с реки сошел лед, рыбак законопатил ее, просмолил по-новой и подтащил к воде. Завтра он собирался первый раз в этом году поставить сети. Вода еще не прогрелась, на хороший улов рассчитывать не приходилось, но даже несколько рыбешек помогли бы переждать до лучших времен.

Сысой отомкнул замок, закинул цепь в лодку, положил в нее весла, оттолкнул от берега и запрыгнул сам. Он погреб к глубокому омуту чуть ниже посада. Реки он знал, как свои пять пальцев, и даже в темноте безошибочно, по едва заметным силуэтам берегов, мог определить, где находится. Перед омутом он перестал грести, лодку сразу начало разворачивать бортом к течению. Проплывая над омутом, Сысой Вдовый опустил в воду безголового петуха и произнес заклинание:

– Вот тебе, дедушка-водяной, гостинец с весной! Люби нас да жалуй: чтоб дождь был вовремя в поле и рыбы в неводе вдоволь!

Ниже по течению вскинулась огромная щука и с шумом упала в воду, подняв волны. Лодку рыбака покачало на этих волнах.

– А больше у меня ничего нет! – крикнул Сысой в ту сторону, где плеснулась рыба, решив, что жертва показалась водяному слишком маленькой.

Рыба больше не плескалась, поэтому рыбак огорченно вздохнул: угробил птицу зазря. Он развернул лодку против течения и погреб к посаду. Обратная дорога была намного труднее, потому что отвык за зиму махать веслами.

Впереди послышались всплески весла – кто-то плыл навстречу. Сысой Вдовый перестал грести, развернулся к носу лодки, чтобы посмотреть, кому еще не спится ночью. Это была узкая короткая одноместная лодка-долбленка. В ней сидел и греб одним веслом грузный низкорослый мужик с непокрытой головой. Хотя лицо его разглядеть в темноте не удавалось, Сысой был уверен, что не знает этого человека. Встречный перестал грести и поздоровался:

– Доброй ночи, Сысой!

– И тебе доброй ночи! – ответил рыбак, перестав грести. Теперь обе лодки, развернувшись боком к течению, рядышком медленно плыли вниз. – А ты откуда меня знаешь? Что-то я тебя не припомню.

– Забыл, значит?! – насмешливо произнес мужик в долбленке. – На свадьбе у тиуна кукушкинского мы с тобой рядом сидели.

– Так это когда было! – сказал в оправдание Сысой.

– А ты что, рыбу ловишь? – перевел разговор мужик. – Вроде бы рано еще, вода холодная.

– Рано – не рано, а когда есть нечего, будешь в любое время ловить, – тяжело вздохнув, ответил Вдовый. – Завтра сети поставлю, а сегодня водяному жертву приносил. Зря петуха извел, мал он показался водяному.

– С чего ты взял?

– Я на речке всю жизнь провел, знаю, когда ему нравится, а когда нет. Если щука возле борта всплеснулась – не к добру это.

– Много ты знаешь, – насмешливо произнес мужик. – А петух у тебя, действительно, последний был?

– Вот тебе крест! – перекрестился рыбак.

Мужик дернулся, будто его кнутом стегнули.

– Да верю, верю! – торопливо произнес мужик и гребанул веслом, разворачивая долбленку носом вниз по течению. – Ну, бывай, Сысой! – произнес он и очень быстро заработал веслом, загребая по очереди с правого и левого борта.

– И тебе всего хорошего! – пожелал Сысой, разворачивая лодку носом против течения.

– Будешь в Кукушкино, заходи в гости, – донеслось из темноты.

– Обязательно зайду, – пообещал рыбак. – А как тебя зовут?

Ответа он не услышал, видать, мужик на долбленке далеко уплыл. Зато неподалеку от лодки, ниже по течению, как раз над омутом, опять вскинулась огромная щука. Сысой огорченно вздохнул, что такая рыбина не попадается ему в сети, и погреб к посаду.

5

На святого Василия – «выверни оглобли» по всей Руси проводили ярмарки по продаже скота, телег и упряжи. В этом году Василий попадал на понедельник, поэтому торговать скотом начали в воскресенье. На выгоне возле посада собралось много путивльского люду, приезжих из ближних и дальних сел, заезжих русских и иноземных купцов. Путивльские в основном продавали телеги, повозки, колымаги, дровни, разнообразную недорогую упряжь, изредка корову, пару овец или коз. Заезжие русские купцы торговали гуртами скота из своих волостей. Иноземцы предлагали мохнатых варяжских тяжеловозов, резвых угорских иноходцев, грациозных византийских рысаков, низкорослых, выносливых, половецких лошадок и дорогую сбрую и скупали товары местного производства.

Сысой Вдовый утром потрусил сети и удивился богатому улову. Рыба попалась не крупная, но много для этого времени года. Солить ее было нечем, обычную еду пресной ел, поэтому рыбак понес почти вес улов продавать. Ярмарка, конечно, была по продаже скота, но и по свежей рыбе народ соскучился. Скоромное есть нельзя, а вяленая и соленая рыба надоели всем под конец Великого поста. Ожидания Сысоя оправдались, рыбу расхватали мигом. Цену он не заламывал и торговаться не умел. Собьет покупатель цену чуть ли не в половину, Вдовый не возражает. Помогло ему то, что покупателей на его рыбу было много, большинство брало, не торгуясь. Распродав товар, рыбак закинул на плечо мокрый пустой мешок и пошел по рядам смотреть, кто что и почем продает и покупает. Ему бы и самому не помешала корова или хотя бы коза, но вырученных денег едва хватит на соль для засолки следующих уловов, хлеб для еды и репу на рассаду. В прошлом году нечего было сажать на огороде, отдохнула земля. Только чеснок вырос, но от этой заразы захочешь не избавишься.

Полюбовавшись лошадьми, Сысой Вдовый перешел туда, где торговали коровами. Там его друг Воислав Добрынич приценивался к буренке. Продавала ее баба, толстая, с раздутым, будто водой опилась, лицом и закутанная в большой, не по ее размеру, мужской овчинный тулуп. Одежда была явно не по теплой погоде, но, как говорится, пар костей не ломит. На голове у бабы был червчатый платок с золотой змейкой по краю. Сысой никогда раньше эту бабу не видел, наверное, из дальнего села. Она сидела на телеге, запряженной черно-пегой понурой кобылой, и левым глазом зорко следила за дружинником, который хотел незаметно взять из-под копыт коровы соломинку и положить у себя в хлеву – унести здоровье скотины, а правым глазом – за Ванькой Сорокой, который вертелся рядом и то ли ее хотел обворовать, то ли Воислава Добрынича. А может, она просто была косой и ни за кем не следила.

– Ты тут не вертись, ничего у тебя не получится, – предупредила баба хриплым мужским голосом. – Хочешь покупать – покупай, а нет – иди дальше.

– Да хочу покупать, хочу, – смутившись, сказал Воислав. – Может, сбавишь немного?

– Христа на тебе нет! – прикрикнула баба. – И так задаром отдаю!

– Ну, уж и задаром! – не согласился дружинник. Корова ему нравилась, но что-то удерживало, не давало ударить по рукам. Может быть, то, что не смог стащить соломинку из-под копыт. Заметив рядом Сысоя, Воислав Добрынич поздоровался с ним и спросил:

– Ну, как ты думаешь, покупать ее или нет?

– На вид вроде хорошая, – ответил рыбак, который в коровах разбирался намного хуже, чем в рыбе.

– Очень хорошая, два ведра молока в день дает, – сообщила баба.

– Ладно, беру, – махнул рукой дружинник и полез за пазуху за деньгами.

Рыбак толкнул его локтем в бок. В приметах он разбирался так же хорошо, как в рыбе.

– Она над передними колесами сидит, – подсказал Сысой приятелю.

Баба, продающая корову, может сидеть над передними колесами телеги или по незнанию, или со злым умыслом отнять молоко.

– А ну-ка, пересядь, – попросил дружинник бабу.

Она и не пошевелилась.

– Ишь, чего придумал! Буду я тут пересаживаться с место на место! – закричала баба визгливым женским голосом. – Если не хочешь покупать корову, так и скажи, нечего уловки придумывать!

– Я сказал, пересядь, – уже с угрозой повторил Воислав.

– И не подумаю! – крикнула баба. – Ходят тут всякие голодранцы, на корову денег нет, вот и пристают к честной вдове, последнее хотят отнять!

На ее крик подтянулись любопытные. Таких на ярмарке было много.

– Это я голодранец?! – вскипел Добрынич. – Да я – княжий дружинник!

– Какой князь, такие и дружинники! – не унималась баба.

Если оскорбления в своей адрес Воислав Добрынич выслушал бы, еще малость поругался с бабой, потом плюнул со злости, что нельзя ее отдубасить, и ушел бы, то хулу на князя ни за что не прощал.

– Ах, ты, гадина! – взревел дружинник и рывком стащил бабу с телеги.

Она упала на четвереньки и завизжала истошно.

Народ сперва засмеялся, ожидая продолжения драки, но потом замолк. Затихла и баба. Тишина наступила такая, что стало слышно, как льется на землю молоко из передней оси телеги. Оно текло толстой струей, выбивая все более глубокую ямку в земле и растекаясь все шире. Баба говорила, что корова дает два ведра молока в день, – столько и должно вытечь.

– Ведьма! – выдохнул Сысой Вдовый.

Баба шустро поползла на четвереньках прятаться под телегу.

– Ведьма! – заорали хором десятки свидетелей. – Бей ее!

Толпа кинулась к телеге. Кто-то пытался вытащить бабу с одной стороны за ноги, кто-то – с другой стороны за руки, а остальные били ее руками и ногами. Баба под ударами не издавала ни звука, только в глубине ее толстого тела что-то громко булькало. С головы ее сорвали платок, и оказалось, что баба лысая, только на макушке шиш из волос, как у черта.

– Разойдитесь, кому сказал!.. – через толпу на помощь к ведьме прорывался поп Феофил, высоко подняв серебряный восьмиконечный нагрудный крест, чтобы видно было, с кем имеют дело. – Прекратите, а то анафеме придам!..

Чтобы быстрее остановить побоище, поп начал колотить крестом тех, кто загораживал ему дорогу. Крест был тяжелый и убеждал лучше угроз. Оттолкнув от бабы самых рьяных, Феофил загородил ее своим телом и строго спросил:

– За что бьете?

– Ведьма, молоко хотела отнять, – показал Воислав Добрынич на текущее уже тонкой струйкой молоко из тележной оси.

– Истину он говорит? – спросил поп у бабы, лежавшей на земле под телегой, наклонился к ней и приблизил к ее устам крест, чтобы целованием подтвердила правоту своих слов.

Она отвернулась от креста и ничего не ответила. Если бы она сейчас отреклась, то до конца жизни каждую ночь к ней приходили бы черти и терзали до первых петухов. Ведьмы, испытавшие такое, утверждали, что лучше на костре сгореть.

– Понятно, – сказал поп Феофил и крикнул в толпу: – Эй, где там мечники?

– Здесь мы, – расталкивая людей, к телеге подошли два мечника.

– В тюрьму ее, – показав на бабу, приказал поп. – И чтоб никто ее и пальцем не тронул.

Поп Феофил не имел права приказывать им, но все знали, каким уважением он пользуется у князя Владимира и как лют ко всякой нечисти и всему языческому. А поскольку, по убеждению Феофила, русичи – народ двоеверный, и христиане, и язычники, и каждого найдется, за что покарать, ослушаться его боялись. К тому же многие исповедывались ему, а кое-кто, особенно перед битвой, во время исповеди говорил больше, чем было принято среди ратных людей.

– Не тронут, – ответил один из мечников, а второй, поддев острым носком сапога червчатый платок, валявшийся в пыли, закинул его бабе на грудь, чтобы прикрыла лысую голову с шишом.

Хотя било бабу много людей, на лице и голове ее не осталось ни одного синяка или ссадины. По всему было видно, что больше всего ее огорчило то, что опростоволосили. Первым делом, лежа на земле, она повяла платок, а потом уже встала на четвереньки и вылезла из-под телеги.

– Сжечь бы ее надо, – предложил Воислав.

– Не убий! – напомнил поп библейскую заповедь. – Я ее от ведовства отучу да так, чтобы после себя порчи не оставила на земле, – пообещал Феофил. – Найдем умирающую старуху, заставим ведьму передать ей свои знания и отпустим на все четыре стороны: больше вреда она не принесет, потому что нечистью по два раза не становятся. А старуху пострижем в монашки, очистим молитвами и с божьим благословением отпустим ее душу прямо в рай.

– Оно, конечно, можно и так, – согласился Добрынич, хотя с удовольствием бы посмотрел, как баба будет корчиться на костре.

Остальные тоже не отважились спорить с попом Феофилом. Был он мал ростом и худ телом, но огромной внутренней силы, веры и ума. Взгляд его глубоко запавших глаз цвета неяркой весенней сини на снегу, прикрытых нависающими верхними веками, не выдерживал никто. В детстве Феофила подменили. Родители его не почитали своего банника, не оставляли ему воду и веник, чем сильно рассердили. Однажды мать Феофила пришла с ним в баню мыться и забыла произнести заклинание: «Крещеный на полок, некрещеный с полка». Банник и воспользовался ее оплошностью. С того дня у ребенка росли только голова и пузо, он перестал говорить и ходить. Такие дети живут два-три года, а потом превращаются в головешку или банный веник. Мать догадалась, в чем дело, и обратилась за помощью к Провне, пообещав в награду козу. Старая ведьма объяснила ей, что надо сделать. Следуя ее совету, мать Феофила вырезала ореховый прут, забила им до смерти лягушку, а потом отнесла подменыша в баню и принялась лупить его этим прутом. Подменыш, до этого в течение многих дней не издававший ни звука, вдруг заголосил так громко и так жалобно, что никакое женское сердце не выдержало бы. Но материнское, подготовленное поучением ведьмы Провны, не дало слабины. Мать била долго, пока, устав, не вытерла пот со лба и на миг прикрыла глаза. В этот миг банник, раздраженный плачем подменыша, обменял его на человеческого ребенка. Феофил долго болел, рос медленно, сильно отставая от ровесников, и отличался странностями. Идет по какому-нибудь делу – и вдруг остановится, словно окаменеет, не видя и не слыша происходящего рядом. Долго так стоит, иногда по полдня. Затем очнется, обязательно скажет что-нибудь невпопад и пойдет дальше. Зато с малолетства поражал всех большим умом и силой воли. Бывало, зрелые мужи спрашивали совета у мальчишки, и всегда Феофил говорил дело, а если упрется, никакое наказание или награда не заставят его отступиться. И еще он дня не мог прожить без козьего молока и обзывал извергами тех, кто резал и ел коз. Люди знали, чем он обязан козе, поэтому не обижались. Знатоки нечисти утверждали, что «возвращенного» ждет большое будущее, если пойдет в священнослужители. К мнению этих людей прислушался тогдашний поп соборной церкви Протасий, взял мальчика в ученики. Феофил поразил его способностями. Протасий сообщил о смышленом отроке черниговскому епископу Порфирию. Благодаря содействию епископа, в семнадцать лет Феофил стал попом соборной церкви. А мог бы и выше подняться: Игорь Святославич и Владимир Игоревич хотели сделать его своим священником. Феофил отказался. Он считал, что в соборной церкви больше пользы принесет людям и вере христианской.

Поп Феофил пошел покупать козу, потому что старая его вот-вот должна была сдохнуть. Народ тоже разошелся по своим делам. Пришел ярмарочный староста, чтобы забрать и сохранить добро нечистой бабы, пока ее не «перекуют» в обычную, но корову ее так и не нашел. Вроде бы только что буренка была здесь, а куда делась – никто не мог объяснить. Ярмарочный староста решил, что пусть баба сама ищет ее, не его это дело, и повел на княжий двор лошадь с телегой.

Воислав Добрынич пошел искать другую корову. Вместе с ним отправился и Сысой Вдовый. После долгих перебираний, остановились на черно-белой корове, продаваемой кукушкинским тиуном Яковом Прокшиничем. Хоть она и давала всего полтора ведра молока в день, зато цена терпимая, и дружинник сумел-таки незаметно стащить соломинку из-под ее копыта. Когда ударили по рукам, и продавец передал новому хозяину коровы ее подойник, чтобы не перестала доиться на новом месте, Сысой Вдовый спросил тиуна:

– Слушай, ты не помнишь, как зовут того мужика, с которым я рядом сидел на твоей свадьбе?

– Слева или справа от тебя? – спросил Прокшинич. Память у него была необыкновенная, все об этом знали, за это его и поставили тиуном.

– А черт его знает! Позавчера встретил его на реке, в темноте не опознал. Он позвал меня в гости, а как зовут, я никак не вспомню, – признался рыбак.

– Не могли они тебя позвать в гости, – сказал тиун. – Ни тот, что слева сидел: его семь лет назад под Рождество медведь-шатун в лесу задрал; ни тот, что справа: он утонул зимой в реке, в полынью провалился, только шапку и выловили.

– И тот мужик на реке без шапки был, – припомнил Сысой. – С кем тогда я разговаривал? Не с утопленником же?!

– Это тебе виднее, – ответил Яков Прокшинич и подозрительно посмотрел на рыбака.

В это время в центре ярмарки появился конный княжий бирюч, загудел в трубу, сзывая народ. Сысой Вдовый и Воислав Добрынич пошли послушать.

Бирюч объявил:

– Прошлый год князь Святослав Всеволодович Киевский побил половцев, взял большой полон, богатую добычу и освободил из плена многих христиан. Поэтому Игорь Святославич Новгород-Северский, послал сказать брату двоюродному Ярославу Всеволодовичу Черниговскому, родному брату Всеволоду Святославичу Трубчевскому и Курскому, племяннику Святославу Олеговичу Рыльскому и сыну Владимиру Игоревичу Путивльскому: «Разве мы не князья? Добудем и мы себе такой же чести!» Ярослав Всеволодович ответил: так тому и быть. Остальные князья ответили: на чем старший город положил, на том и пригороды стали.

Чернигов и Новгород-Северский были старшими городами, а Трубчевск, Курск, Рыльск и Путивль считались их пригородами.

– Князья порешили выступить после Пасхи, на Фоминой неделе. Ежели есть охотники постоять за землю Русскую и веру христианскую, пусть объявятся тысяцкому. Князь Владимир поможет оружием и броней.

– А я думаю, почему у меня рука правая так сильно зудит?! – сказал Воислав Добрынич своему другу Сысою Вдовому. – Если почешу, и сразу перестанет, значит, подерусь с кем-нибудь. А тут уже который день зудит. Я и подрался, и жену поколотил – не проходит. Теперь понятно.

– Везет тебе, в поход пойдешь, – позавидовал рыбак. – И я бы пошел, да не возьмут.

Не то, чтобы статью Сысой не вышел, просто все знали, что смелости и злости в нем маловато, с детства недрачливый был. Потому он и дружил с Воиславом, что тот мог за двоих постоять. А Добрынича притягивала во Вдовом доброта и безотказность, которых у дружинника было маловато.

– Слушай, а почему бы тебе ездовым не пойти? – предложил Воислав. – Дело не тяжелое и не опасное, сиди себе в телеге да лошадь погоняй. Денег заработаешь, и, глядишь, что-нибудь из добычи перепадет. Все равно тебя дома никто не ждет.

– Рыбы надо на всю зиму заготовить, – сказал Вдовый, который представил, что придется шляться по степи, а, может, еще и биться с половцами, и поостыл к походу.

– Успеешь. Мы должны к уборочной вернуться, – произнес Добрынич и решил за приятеля: – Пойдешь ездовым. Я замолвлю за тебя словечко тысяцкому.

– Нет, не надо просить за меня… – начал было Сысой, окончательно перехотевший идти в поход.

– Да чего там, мне не трудно, попрошу! – перебил дружинник, приняв его отговорку за стеснительность. – Пойдем по такому случаю в харчевню, меда ставленого выпьем. Я угощаю.

Он всегда обещал угостить, но каждый раз странным образом получалось, что платил за все Сысой. Они пошли к Якиму Кучковичу, у которого было лучший мед на посаде, по пути оставив корову во дворе Добрынича. В харчевне уже много народа собралось. Кто праздновал удачную покупку, кто продажу. И Ванька Сорока что-то праздновал, угощал, как обычно, своих друзей-приятелей, которых у него было без счета. Потягивая мед, о того крепкий, что с ног сшибал, все обсуждали предстоящий поход. Кое-кто, несмотря на пост, закусывал вареными яловичными потрохами: сердцем, печенью, желудком, выменем, губами и ушами, которые Кучкович продавал с большой скидкой. Чем больше выпивали меда, тем больше становилось охотников пойти на половцев. Вскоре и Сысой Вдовый решил, что он не трусливее остальных, что сумеет постоять за землю Русскую и веру христианскую. Он вышел во двор по нужде и увидел через открытую дверь сарая подвешенную на крюках, вбитых в подволок, свежую коровью шкуру такой же масти, какой была буренка бабы. Хотел рассказать об увиденном другу Воиславу, но передумал, потому что драка начнется, а Сысой этого не любил. Он даже прикрыл дверь в сарай, чтобы Воислав случайно не заметил шкуру.

6

Ванька Сорока родился двадцать два года назад в семье богатого псковского купца. Родился он девочкой и получил при крещении имя Варвара. У Варвары было три старших брата, которых девочка очень любила, а они в ней души не чаяли. Мать ее, выросшая в бедной семье и успевшая помыкать горя, воспитывала дочку в строгости, с детства приучала к работе по дому. До двенадцати лет всё в жизни Варвары было хорошо. Она уже начала заглядываться на парней, а поскольку была мила лицом, и приданное за ней предполагалось хорошее, от женихов отбоя не было. Отец не спешил расставаться с любимой дочкой, ждал, когда созреет для замужества. И дождался на ее голову. Он с сыновьями отправился в Кафу за жемчугом и другими заморскими товарами и сгинул: ни слуху, ни духу, ни вестей, ни костей. Жена, не дождавшись их, малость помутилась разумом и оставила дочку без присмотра. Девчонка получила от отца любовь к странствиям и, избавившись от надзора, стала в одиночку гулять по окрестностям Пскова. Однажды она попала в грозу, переждала ее в лесу, а потом вышла к пруду, из которого пила радуга, случайно прошла под ней – и превратилась в мальчика. Несколько дней она стеснялась признаться, а потом открылась матери. У бедной женщины разум помутился еще больше. Она по дешевке продала все имущество и увезла дочь, ставшую вдруг сыном, туда, где никто не знал, что Ваня раньше был Варварой – в свой родной город Путивль, якобы для того, чтобы быть поближе к степи, где легче разузнать о муже и сыновьях: вдруг в плену маются, и можно их выкупить? Здесь она успела купить хороший двор с избой, клетью, сенником, сараем и амбаром, который использовала для хранения товара, а на оставшиеся деньги, вспомнив дела мужа, – разного товара и дать его двум купцам на продажу. Обеспечив сына жильем и доходом, она упала в колодец и утонула. Сама ли себя убила или случайно свалилась – осталось неведомо, никто не видел. Поскольку все знали, что она слаба на голову, не решились обвинить покойницу в грехе. Похоронили ее на кладбище, а не за оградой его, как самоубийцу, но на всякий случай обильно посыпали могилу маком. Если она заложный покойник и ночью встанет из могилы упырем, то должна будет сперва пересчитать маковые зернышки, а их насыпали столько, что хватит до первых петухов. После смерти матери Ванька Сорока сам следил за домом, убирал, готовил, корову доил, хотя мог бы нанять бабку, деньжата у него водились. Ему нравилось заниматься женской работой. Нанимал он людей, когда надо было сделать мужскую, потому что ничему такому не был научен. И еще один недостаток имелся у Ваньки: девки не любили его. Вроде бы приятный парень, не бедняк и добрый, а не лежало у девок сердце к нему, не чуяли в нем мужика. К тому же, у него не росли усы и борода, такие парни обычно становились монахами. Никто ведь не знал, что нет растительности на Ванькином лице потому, что в период созревания он еще был девушкой. Да и ему с женщинами скучно было, потому что знал все их мысли, желания, секреты и хитрости.

С этой своей бедой Ванька Сорока и пошел к тюрьме в воскресенье вечером. Солнце уже зашло, но еще было светло. Народ отстоял вечерню и разошелся по домам, на соборной площади никого не было. Тюремный стражник, как обычно, сидел в съезжей избе.

Ванька наклонился к тюремному окошку и позвал:

– Эй, ведьма!

– Чего тебе? – отозвалась баба мужским голосом.

– Какая же ты ведьма, если не знаешь, чего?! – поддел ее вор.

– Меня крестным знамением обложили, ничего сквозь него не вижу, – сообщила баба. – Ты кто будешь?

– Ванька Сорока – знаешь такого?

– Не знаю, – ответила она, – но слышала, что на руку ты нечист и удачлив, значит, с чертом водишься, наш брат.

– Нет, не ваш! – хвастливо произнес Ванька. – Под радугой я прошел, поэтому и везет, как нечестивцу.

– Ну, почти наш, – уступила баба.

– На волю хочешь? – спросил Сорока.

– А кто ж не хочет.

– Могу помочь, если отблагодаришь взамен, – предложил Ванька.

– Если смогу, отблагодарю. Чего ты хочешь? – спросила баба.

– Хочу, чтоб девки меня любили.

– Чтоб все любили – этого не смогу, а одну – пожалуйста.

– А она красивая будет? – недоверчиво спросил Ванька.

– Тебе понравится, – заверила баба.

– И чтоб характер у нее хороший был, – опасаясь подвоха, уточнил Сорока.

– Не бойся, получишь именно такую, какая тебе нужна.

– Побожись! – потребовал вор, потом вспомнил, с кем имеет дело, и поправился: – Поклянись!

– Ключ и замок – мое слово крепко! – поклялась баба.

– Смотри, обманешь – под землей найду! – пригрозил вор.

– Мне тебя обманывать ни к чему, нам с тобой вместе в аду гореть, – сообщила баба и подленько хихикнула тонким женским голоском.

– Ладно, держи, – Ванька просунул в окошко змеиную шкуру. – Сумеешь в гадюку оборотиться?

– Сумею, – ответила баба. – Только потом одежда мне нужна будет. Я тебе сейчас просуну в окошко рубаху и платок, вынеси их за Троицкие ворота. Там справа от ворот, в двадцати шагах, у стены камень лежит, под него и спрячь.

– Хорошо, – согласился Сорока.

– А тулуп придется оставить здесь, – с жалостью произнесла баба. – Его, наверное, в реку выбросят. Вылови тулуп и возьми себе. Он не только тело, но и душу греет.

– Нужен он мне! – отмахнулся Ванька. – А ты когда свое обещание исполнишь?

– Как домой доберусь, в первую же ночь и наворожу тебе любимую, – пообещала баба и просунула в окошко чистую, словно только что постиранную, беленую холщовую рубаху и червчатый платок с золотой змейкой по краю.

Ванька Сорока спрятал ее одежду за пазуху, вынес за Троицкие ворота и положил под указанный бабой камень. Он успел отойти сотни на две шагов от того места, когда услышал у Троицких ворот крики людей. Бегом вернувшись к воротам, увидел там четырех стражников – весь караул ворот. Они, наготовив мечи, смотрели в ту сторону, где лежал камень.

– Что случилось? – спросил Ванька Сорока.

– Гадюка проползла! – ответил ближний стражник. – Длиной в сажень и толстенная такая! Чуть меня за ногу не укусила, еле успел отпрыгнуть!

– А я ее мечом рубанул, – сказал другой стражник.

– Поранил? – испуганно спросил Ванька.

– Нет, промахнулся, верткая очень.

– Она за камень уползла, – сообщил третий стражник. – Пойдем поищем?

– Зачем ее искать? Вдруг укусит?! – сказал Сорока.

– И то верно, пусть ползет к чертовой матери! – согласился с ним четвертый стражник, самый старый из них. – Не к добру это. Лет двадцать назад, когда моровое поветрие половину Путивля выкосило, тоже много змей было, прямо по улицам ползали. В чей двор заползет, там и покойник случался на следующий день. – Он перекрестился и приказал стражнику, которого чуть не укусила гадюка: – Беги к попу Феофилу, попроси святой воды. Окропим здесь всё, чтоб порчи не случилось.

– Раньше надо было кропить, – насмешливо произнес Ванька Сорока и заспешил домой, вспомнив, что пора доить корову.

7

Ночью в чистый понедельник Савка Прокшинич, одевшись во все черное, чтобы быть неприметней, отправился в церковь. Несколько раз он приходил в нее днем, пытался угадать, где волхв спрятал книгу. Он совал нос во все закоулки и щели, из-за чего привлек внимание столяра Никиты Голопуза, который украшал резьбой алтарь. Столяр рассказал о странном юноше попу Лазарю. Поп начал расспрашивать Савку, но тот нагрубил и ушел. Чтобы больше не встречаться с попом, юноша и перенес на ночь свои визиты в церковь. В прошлую ночь он вроде бы понял, где волхв спрятал книгу, но добраться до нее не смог, потому что надо было выломать доску. Сегодня он прихватил с собой топор.

Дверь в церковь была приперта палкой, чтобы не открылась самопроизвольно. Савка убрал палку и постарался как можно тише открыть дверь. Петли заскрипели так, будто их не смазывали сто лет. На самом деле последний раз их смазывали три дня назад, а до этого – каждый день, но извести скрип так и не смогли и перестали с ним бороться. Кроме этой странности, у церкви была и другая – из сосновых стен продолжала сочиться смола. Срубили сосны зимой, тогда же и обтесали. Пока они просто бревнами, смола не сочилась, как только их сложили в церковь, сразу заслезили. Зато дух сосновый и от сальных свечей в церкви был такой сильный и приятный, что первое время, пока не привыкнешь, голова кружилась, а если пробудешь долго, казалось, будто сала наелся. Савка оставил дверь в церковь открытой, чтобы видней было. Старая луна хоть и совсем ущербная была, а светила ярко. Казалось, ее свет попадал только на иконы, одни они были заметны. Савка не видел ликов, но чудилось, что святые провожают его гневными взглядами. Он чувствовал эти взгляды кожей.

Савка прошел к амвону. Именно амвон делали строители, когда схватили волхва. Савка поддел топором крайнюю доску, налег на него всем телом. Доска затрещала, сопротивляясь, а потом, сдавшись, выскочила из пазов. Послышался тихий шелест, словно обсыпались иголки с сосны. Юноша засунул руку в образовавшийся просвет, завозил ею по сторонам, но ничего не обнаружил. Тогда он вырвал топором вторую доску и возобновил поиск. На этот раз ему повезло – нащупал что-то твердое, завернутое в холстину. От материи шел дух прели, точно гнила здесь уже много лет. Сысой развернул ее – и материя сразу рассыпалась, как истлевшая. Внутри была книга, именно от нее и шел дух прели. И еще она была необычно тяжела, словно из железа сделана. Юноша хотел открыть ее, но услышал шаги.

Поп Лазарь был в рубахе и накинутом на плечи кожухе, в левой руке держал огарок свечи, а правой опирался на посох. Он плохо видел, поэтому заметил сидевшего на полу юношу, когда подошел почти вплотную к нему.

– Ты что здесь делаешь, отрок, в такой поздний час? – спросил поп.

– Помолиться пришел, батюшка, – ответил Савка, пряча книгу за пазуху.

– Помолиться? – поп поднес свечу поближе к юноше. – Это с топором-то?! – Он заметил оторванные доски, закричал: – Ты что надумал, безумный?! Как ты посмел осквернить храм божий?! – и замахнулся посохом, намериваясь ударить юношу.

Савка уклонился от удара, вскочил на ноги. Когда поп во второй раз замахнулся посохом, юноша отмахнулся топором, попав Лазарю острием в голову над ухом. Поп вскрикнул коротко и упал навзничь. Свеча покатилась к ногам юноши, продолжая гореть. Он, не задумываясь, наступил на нее, затушив. Сделал это, а затем пожалел: надо было поджечь церковь, тогда бы все решили, что Лазарь погиб в огне. В ризнице послышались шаги, тяжелые, будто шел воин в броне. Испуганный Савка стремглав выскочил из церкви. Он закрыл дверь и придавил ее плечом. Тяжелые шаги очень медленно приближались к двери. Казалось, что идущему слишком тяжело переставлять ноги. Вот он приблизился к двери, остановился. Савка слышал его жуткое дыхание: короткий, со всхрапыванием, вдох и длинный, сипящий выдох, причем создавалось впечатление, что выдыхает раза в два больше воздуха, чем вдыхает. Савка ждал, что изнутри сильно ударят по двери, распахнув ее настежь и далеко отшвырнув его. Не ударили. Тогда юноша засунул руку за пазуху, дотронулся до книги, попросил истерично:

– Помогай!

От книги в руку как бы перелилась холодная решительность, пальцы даже занемели, будто сквозь них протекла ледяная вода. Юноша смело распахнул дверь и замахнулся топором, намериваясь разделаться с погоней. В церкви было пусто и тихо, никто за ним не гнался. Только запах внутри ее изменился: кровь перебила сосну и сальные свечи. Савка облегченно вздохнул, опустил топор. Он закрыл дверь, подпер палкой. Вокруг не было ни души и необычно тихо. Что-то в этой тишине было не так. Савка вдруг понял, что именно: петли не скрипели, когда он закрывал дверь. Юноша открыл ее. Ни звука. Захлопнул – опять не скрипит. Савка испуганно отпрянул от двери и, не оглядываясь, побежал домой.

Остановился он возле колодца в центре села, вода из которого считалась самой лучшей, даже с околиц приходили сюда за ней. Савка бросил топор в колодец. Топор упал с таким шумом, словно это была огромная каменная глыба. Из колодца высоко выплеснулась вода, забрызгав все вокруг, в том числе и юношу. Савка вытер ладонью капли с лица. Они были липкие, а на вкус солоноватые, как кровь. Савка брезгливо вытер руку о порты, сплюнул презрительно и произнес в сторону церкви:

– Не боюсь! У меня теперь есть защита посильнее!

Он двумя руками прижал к сердцу спрятанную за пазухой книгу и неспешно пошел к своему двору. Немного не доходя до ворот, он замер, потому что увидел, как кто-то спрятался в кусты сирени, которая росла у забора. Мужик это был, или баба, или вовсе нечистая сила, способная появиться в любом виде, – Савка не разобрал.

– Эй, кто там? – окликнул он. – Выходи из кустов!

Ответа он не услышал, поэтому поднял с земли камень, кинул в кусты. Камень ударился о что-то гулко, явно не о забор, но никто из кустов сирени не вышел. И собака во дворе не гавкала. Савка решил, что это нечистая сила колобродит. Положив руку на книгу, он презрительно плюнул в сторону кустов. С «Волховником» ему не страшна была никакая нечисть. Юноша зашел во двор. Обычно собака, учуяв его, подбегала к воротам, жалобно гавкала и, увернувшись от пинка, стремглав убегала в будку. На этот раз она гавкнула из птичника. Дверь птичника была заперта на замок, но внизу ее имелся лаз для кур и уток. Лаз был закрыт лопатой. Юноша убрал ее. Собака шустро выскочила из птичника, но от обычного пинка увернуться не успела. Заскулив, собака забилась в будку. Не вылезла даже для того, чтобы облаять человека, проходившего мимо двора.

Это шел Никита Голопуз. Он дождался, когда Савка зайдет во двор, и вылез из кустов сирени. Камень, кинутый сыном тиуна, угодил ему прямо в лоб и набил шишку. Никита подумал, что отомстит за это сестре Савки, и быстро пошел к двору, где ночевал в сеннике. Двор принадлежал старой вдове Лукьяновна, которая души не чаяла в столяре. Она поглядывала на него с такой решительной влюбленностью, что Голопуз предпочитал ночевать в сеннике, куда надо было забираться по лестнице – непреодолимое препятствие для старухи. Там, на сене, душистом, еще не растерявшем аромат прошлого лета, была постелена старая попона и лежали пуховая подушка и большая овчина вместо одеяла. Не раздеваясь, Никита упал на попону, укрылся овчиной. Засыпал он мгновенно, что днем, что ночью. Спал, как убитый, и снов никогда не видел, поэтому просыпался легко и в хорошем настроении.

Утром его разбудила Лукьяновна, которая в хлеву под сенником доила корову. Старуха бурчала под нос проклятия кому-то. У нее каждое утро было плохое, наверное, потому, что каждую ночь ей снились сны, но никому не могла рассказать их, никто не хотел ее слушать. Зубов у Лукьяновны уже не осталось, поэтому во время разговора сильно шамкала, понять ее было очень трудно, особенно без привычки.

– Бабуля, молочка давай! – крикнул вдове Никита, слезая с сенника.

Каждое утро он, несмотря на пост, начинал с кринки топленого молока, поставленного в печь с вечера. Сначала снимал пальцем темно-коричневую пенку, отправлял в рот, потом откусывал ржаного хлеба и запивал молоком. Ел быстро, плохо пережевывая пищу, изо рта часто падали крошки. Он собирал упавшие крошки, чтобы ни одна не пропала. Так же быстро и ничего не расходуя зря Никита работал и девок любил.

Этим утром попить топленого молока ему не удалось. Во двор вдовы, не поздоровавшись и не спросив разрешения, зашли помощник кукушкинского тиуна Еремей Тихий и пятеро мужиков с дубьем в руках. Голопуз решил, что пришли «свататься» родственники испорченной им девки. «Сваты» имели привычку начинать разговор с битья жениха, чтобы быстрее согласился. Поскольку он никак не мог понять, на какой из четырех кукушкинских девок ему сейчас предложат жениться, на всякий случай схватил вилы, стоявшие возле двери хлева.

– Не дури, паря! – сказал помощник тиуна, кряжистый мужик со спокойным лицом и внимательным взглядом, который не упускал ничего.

Пришедшие с ним мужики начали обходить столяра с боков.

– Ты ночью где был? – просил Еремей Тихий.

– Спал, – Никита показал рукой на сенник.

– Врет он! – прошамкала вдова. – Только к первым петухам вернулся. Каждую ночь шляется где-то, не спится ему.

– Так где ты был, а? – повторил вопрос Тихий.

– По селу гулял, – ответил Никита. – Разве нельзя?!

– Можно, – миролюбиво ответил Еремей. – И в церковь заходил?

– Какая церковь! По девкам бегает! – прошамкала Лукьяновна.

– Заткнись, дура, – тихо произнес помощник тиуна, и вдова, которая намеривалась сообщить еще что-то, сразу захлопнула рот и больше в разговор не вмешивалась.

– Что мне там делать ночью?! – удивился Никита Голопуз. – Я в ней и так с утра до вечера торчу!

– Значит, не заходил? – произнес Еремей Тихий. – А шишка на лбу откуда?

– Шишка? – столяр потрогал ее, придумывая ответ. – Ударился о балку на сеннике. Низко она, забыл наклониться.

– О балку ударился, – повторил Тихий. – А в церковь не заходил?

Никита Голопуз догадался, что это не «сваты», прислонил вилы к стене хлева.

– Я же сказал, что не заходил, – ответил столяр. – Мне поп Лазарь за день душу выматывает своими советами и замечаниями! Не хватало еще по ночам его слушать!

– Так это не ты убил его? – спокойно задал вопрос Еремей Тихий, внимательно глядя в глаза Никите.

– Попа убили?! – искренне удивился Голопуз и перекрестился. – Царство ему небесное, хороший был старик!

– Ты же говорил, что он тебя мучил советами и замечаниями, – продолжил допрос помощник тиуна.

– Да ко мне почти все с указами лезут. Что ж мне каждого убивать?!

– Каждого не получится, – согласился Еремей Тихий. – А из-за денег ты с ним разве не ссорился?

– Нет. Деньги должен отдать тиун, а не поп. Князь платит за работу, – ответил Никита.

– Верно, – согласился Тихий. – А топор твой где?

Столяр показал на мешок с инструментом.

Один из мужиков достал из мешка топор, внимательно осмотрел его, потрогал пальцем острейшее лезвие, не нашел на нем ни следов крови, ни зазубрин и отрицательно помотал головой.

– Баба, а твой топор где? – спросил Еремей вдову.

Старуха прошамкала проклятия непонятно кому и быстро принесла из дровяного сарая топор, недавно наточенный столяром. И на этом топоре не было следов крови.

Еремей Тихий, не снимая шапки, почесал затылок. То же проделали и пришедшие с ним мужики.

– Так все-таки, где ты ночью был? – повторил вопрос помощник тиуна.

Для него лучше всего было бы, если бы убийцей оказался столяр Голопуз. Отдали бы его князю на суд и расправу, на село не легло бы пятно. Если убийцей окажется кто-то из местных, придется всему селу платить князю виру, которая двенадцать гривен за священника, правда, в рассрочку и не всю, часть убийца отдаст. А не найдут, заплатят «дикую» виру – вдвойне. Такая сумма всё село разорит.

– Где был, там меня уже нет! – насмешливо ответил Никита, понявший, что обвинить в смерти попа его не смогут. – Попа я не убивал, мне это не выгодно: пока работу не закончу, деньги не получу. А церковь теперь на сорок дней закроют, чтобы очистилась. Придется мне ни с чем домой возвращаться, а потом опять сюда, чтобы закончить. Если другое дело подвернется, придется отказываться. Сорок дней без работы и без денег просижу.

– Оно-то так, – согласился староста. – Но кто тогда Лазаря убил?

– Откуда я знаю?! – искренне возмутился Голопуз.

– Ты, когда гулял ночью по селу, никого не видел?

Никита хотел было сказать, открыл уже рот, но передумал, потому что мог бросить тень на дочку тиуна:

– Нет.

Еремей Тихий заметил его колебание. Видать, он кое-что знал о похождениях столяра, поэтому предложил:

– Пойдем-ка к тиуну, он тоже хочет тебя расспросить.

– Ну, пойдем, – согласился Никита. – На работу все равно не надо.

В сопровождении мужиков он пришел во двор тиуна.

Яков Прокшинич встретил их на крыльце, как важных гостей, но был бос, в рубахе, портах и старой суконной шапке. Тиун только позавтракал. Он продолжал жевать губами, наверное, не насытился постной пищей.

– Ну, что? – спросил Прокшинич своего помощника.

– Да вроде бы не он, – огорченно ответил Еремей Тихий. – Только не ясно, где он ночью был и кого встречал.

– И где ты был, что видел? – спросил тиун.

Никита Голопуз понял, что если сейчас не обелится, из села его не выпустят, будут держать на тот случай, если не найдут настоящего убийцу. Могут и убить: мертвого легче обвинить.

– Я отвечу, но только наедине, – сказал столяр.

– Хорошо, – согласился тиун. – Пойдем, – позвал он и зашел в сени.

В сенях был полумрак, лицо Якова Прокшинича не разглядишь, а Голопузу интересно было бы посмотреть, как оно сейчас скривится.

– Ночью я у твоей дочки был, – сообщил Никита. – Позови ее, она подтвердит.

Тиун качнулся, как от удара, и надолго замолчал.

– Женишься на ней, – цедя слова, вымолвил Прокшинич. – Завтра чтобы сваты были здесь, иначе я тебя под землей найду.

– Искать меня не надо, я не собираюсь ни от кого прятаться, – насмешливо ответил Голопуз. Таких требований он уже ох сколько выслушал! – И жениться не собираюсь. Зачем мне порченая девка?!

– Сам испортил, сам и покроешь грех, – потребовал тиун.

– Ее до меня кто-то ухитрился испортить, – усмехнувшись, сообщил столяр. – Он пусть и покрывает грех.

– Меня не интересует, кто испортил. Женишься на ней ты, – сказал Прокшинич. Поняв, что силой не заставишь, добавил: – Дам за ней хорошее приданое.

– Не нужна она мне ни с каким приданым, – отмахнулся Никита.

– Тогда ты живым из села не уйдешь, – пригрозил тиун.

– Еще и как уйду! – весело возразил Никита Голопуз. – А если мне кто-то будет мешать, я расскажу, что ночью встретил Савку, твоего сына. Это он мне шишку набил камнем. Шел он от церкви и что-то в колодец выбросил. Уж не топор ли?

Тиун скрипнул зубами и опять надолго замолчал.

– Хорошо, можешь возвращаться домой. Но язык держи за зубами, – процедил Яков Прокшинич.

Они вдвоем вышли на крыльцо.

Помощник и мужики ждали их.

Никита задал вопрос тиуну:

– На мне никакой вины нет, могу идти домой?

– Да, – подтвердил Прокшинич, пряча глаза от своего помощника и мужиков.

Никита Голопуз подмигнул Еремею Тихому и быстро пошел за своими вещами. Задерживаться в селе он не собирался: слишком много знал о сельчанах, такое не прощают.

Тиун приказал Тихому и мужикам:

– Походите по селу, поспрашивайте. Ночью кто-то чужой ходил по селу, столяр его видел, но издалека, лица не разглядел. Вроде бы мужчина в годах.

– Поспрашиваем, а как же, – согласился Еремей Тихий, стараясь не встретиться взглядом с тиуном, как будто и сам врал.

Помощник тиуна и мужики вышли со двора, остановились у ворот. Еремей Тихий почесал затылок. Почесали и мужики свои затылки.

– Такие вот дела… – многозначительно сказал Тихий. – Где коза во дворе, там козел в гостях.

– Девки – посуда аховая, и не увидишь, как разобьется, – согласился с ним один из мужиков.

– Может, еще попытаем столяра? – спросил другой. – Знает он что-то.

– Может, и знает, – согласился Тихий. – Только надо ли знать нам?! Пусть тиун сам разбирается: ему и отвечать, и платить больше всех. А нам пора на поле, пахать и сеять. Сейчас день год кормит.

Тиун, подождав, когда они уйдут, зашел в дом. В светлых сенях на стене, на видном месте, висел дурак – плетка для битья жены, детей и холопов. Яков Прокшинич снял ее, пошел в светелку. Там жена Марфа и дочка Улька в одних рубахах сидели на лавке у окна, вышивали узоры на новых скатертях. Марфа была забитая, худая, плоскогрудая женщина со скорбным лицом, а четырнадцатилетняя дочка – характером и мясистым телом вся в отца. Увидев дурака в руке мужа, Марфа спала с лица.

– Чем я провинилась, батюшка?! – успела она спросить.

Муж стегнул ее плетью по лицу. Полоса от удара сразу засочилась кровью и вспухла. Марфа, не охнув, закрыла голову двумя руками, приготовилась молча терпеть. От стонов муж еще больше распалялся. Но Яков схватил дочку за волосы, сбросил с лавки на пол.

– За то, что за дочкой не углядела! – ответил он с опозданием на вопрос жены и, задрав повыше рубаху дочки, чтобы оголились толстые бедра и ягодицы, принялся стегать по ним, повторяя после каждого удара: – Кому до столяра дала, сука?

В отличие от матери дочка орала благим матом, брыкалась, пыталась встать, но не признавалась. Упрямством она могла потягаться с отцом. От ударов у нее полопалась кожа на бедрах и ягодицах. Крики дочери, вид и запах крови еще больше распалили Якова.

Марфа поняла, что остервеневший отец забьет дочку до смерти, вклинилась между ними, принимая удары на себя:

– Меня бей, я виновата!

– Значит, ты все знала?! – Муж наотмашь ударил Марфу кулаком в лицо, отчего она отлетела в угол, осела там бесчувственная, и продолжил стегать дочь и спрашивать: – Кому дала, сука?!

Дочка орала от боли, но не выдавала своего любовника. У отца рука уже начала болеть, когда Улька наконец-то замолчала, потеряв сознание. Низ спины, ягодицы и бедра ее превратились в сплошную кровоточащую рану.

Яков обернулся к жене, которая очухалась и пыталась встать с пола:

– Каждый день буду бить, пока не признается. Так и передай ей.

Стегнув еще раз жену по голове, он вышел из горницы.

А Никита Голопуз быстро собрал свои вещи и, не позавтракав, заспешил в Путивль. Проходя мимо лучшего в селе колодца, увидел, как бабы пробуют на вкус воду, брезгливо сплевывают ее и выливают из ведер набранную.

– Какая вонючая стала! – пожаловалась одна баба. – И цвет розовый!

– Наверное, падаль кто-то кинул, – высказала догадку другая.

– Нет, это наказание нам за убийство попа Лазаря, – сообщила третья.

– И стены в церкви слезиться смолой перестали, – рассказала четвертая. – Не к добру это!

Бабы дружно перекрестились.

– Почистить колодец надо, – подсказал Никита Голопуз, но не сообщил, почему.

– Иди отсюда, окаянный! – прикрикнула на него первая баба, мать испорченной им девки. – С тех пор, как ты здесь появился, у нас один беды!

– Беды на голову с языка валятся! – весело отрезал столяр.

Портя девок, он не меньшее удовольствие получал, выслушивая проклятия их матерей.

Когда бабы заругались на него все вместе, заглушая друг друга, Голопуз радостно захохотал. Возле дома тиуна Никита взялся за узелок с сердцем ласточки, чтобы зазноба выбежала к нему попрощаться.

Ульку только что мать и брат перенесли с пола на лавку. Она лежала на животе, почти беззвучно стонала сорванным голосом и всхлипывала. Рада была бы попрощаться Николаем, но чуть пошевелилась и вскрикнула от боли.

– Потрепи, моя милая, – увещевала мать. – Сейчас я мазью помажу, боль сразу снимет. – Она побежала в кладовую за мазью.

– Да, здорово он тебя отстегал… – сказал Савка, похотливо глядя на окровавленные ягодицы сестры. Вид крови и его возбуждал, от желания даже ноздри затрепетали.

– Грешили вдвоем, а отвечать мне одной! – всхлипывая, прошептала Улька.

– Такова бабья доля, – сдерживая улыбку, сказал брат и вышел из комнаты – от греха подальше.

8

В Пасхальную ночь ведьма пришла к соборной церкви. Нарочно немного опоздала, чтобы ей не хватило места внутри. По большим праздникам князь Владимир ходил в соборную церковь. Вместе с ним приходили думные бояре, лучшие дружинники, а также все, желающие показаться князю или посмотреть на него. Была здесь и Евдокия Кривая. Она пришла заранее, чтобы занять место поближе к князю, но дружинники оттеснили ее в угол у входа. Ведьме внутри церкви делать было нечего. Она стояла на площади, слушала перезвон дивного колокола, который плакал детским голосом, и делала вид, будто молится. После окончания всенощной, когда народ начал расходиться, она стала так, чтобы князь Владимир прошел мимо нее. Его сопровождали бояре и дружинники, которые бесцеремонно расталкивали людей. Один из них якобы случайно так двинул Дуньку Кривую, что она еле устояла на ногах. Дружинник сделал это явно не спроста. Зато на ведьму никто из них не обратил внимания. Она проскользнула между боярами, окружавшими князя Владимира, и перегородила ему дорогу.

– Христос воскрес! – произнесла ведьма, улыбаясь с невинной скромностью.

– Воистину воскрес! – ответил Владимир и остановился похристосоваться: хоть и князь, а обычай велит.

Когда губы ведьмы коснулись его правой щеки, князь легонько дернулся. Из губ женщины как бы перекатился в него огненный шарик, который стремительно упал из головы в низ живота и лопнул там, вызвав миг блаженной истомы. К поцелую в левую щеку он приготовился, но все равно дернулся, когда лопнул второй огненный шарик. Третьему поцелую он отдался расслабленный и не отпускал ведьму, пока воевода Олекса Паук – сорокасемилетний мужчина со шрамом, наискось разделившим нос, а на щеке скрытом под густой темно-русой бородой, – не закашлял многозначительно.

С трудом отпав от ведьмы, князь несколько раз зевнув ртом, как выброшенная на берег рыба. Когда пришел в себя, первым делом спросил:

– Тебя как зовут?

– Меня не зовут, я сама прихожу! – легкомысленно ответила ведьма. Она радовалась, что князь отравился ею, теперь не скоро выздоровеет.

– Ну, так приходи на разговение, – пригласил Владимир, пытаясь заглянуть ей в глаза.

– А не прогонишь? – лукаво спросила она, пряча глаза, чтобы князь не увидел в них свое перевернутое изображение и не понял, что имеет дело с ведьмой.

– Конечно, нет! – горячо заверил Владимир. – Ты будешь первой гостьей!

– Может, и приду! – ведьма звонко засмеялась, проскользнула между боярами и дружинниками и растворилась в толпе.

Князь Владимир погнался за ней, но сразу потерял из виду.

– Кто такая? – спросил князь Олексу Паука.

– Черт ее знает! – почесав бороду, ответил воевода, хотя знал не хуже черта.

– Завтра обязательно разыщи ее, – потребовал Владимир Игоревич.

– Поищем – почему не поискать?! – согласился воевода Паук. Он знал, что князь забывает данные им поручения быстрее, чем подчиненные соберутся их выполнить.

Евдокия Кривая сумела протолкаться между дружинниками и, оказавшись сбоку от князя, произнесла:

– Христос воскрес!

Но Владимир все еще смотрел в ту сторону, куда ушла ведьма. Он дотронулся кончиками пальцев до левой щеки, потом – до правой. В тех местах, где ведьма касалась губами, чувствовался легкий зуб, как в недавно заживших ранках.

– Вот это да! – вымолвил он и, не замечая никого и ничего вокруг, пошел в свой терем.

Вместо князя ответил девушке воевода, большой шутник:

– Воистину воскрес!

Он поцеловал ее два раза в щеки, а третий – в губы. Присосался надолго, потому что ему вместо князя досталась заговоренная Акимовной соль. С того дня все его мысли были об Евдокие Кривой. Он уже подумывал, как избавиться от старой жены.

Дуня возмущенно оттолкнула Олексу Паука и покраснела, но не столько от стыда и обиды на воеводу, сколько от возмущения, что князь не обратил на нее внимания. А ведь только недавно клялся в любви, обещал жениться. Она не знала, что Акимовна, наговаривая соль, позабыла о вынутом княжьем следе, который перепекся и треснул. Точно так же перепеклась и треснула любовь князя.

– Ты смотри, какая стыдливая стала! Прямо, как честная девица! – бросил один из дружинников и тоже полез к ней христосоваться.

Воевода ревниво отшвырнул самого прыткого от девушки. Остальные дружинники все поняли и расступились, давая ей дорогу. Евдокия закрыла рдеющее лицо руками и, натыкаясь на людей, побежала к воротам, ведущим к посаду. Смех дружинников еще долго преследовал ее.

После всенощной народ долго не расходился по домам, но к заутрене пришли почти все и казались выспавшимися. Ведьма тоже пошла якобы в соборную церковь, но у посадских ворот повернула обратно. До ночи ей ни к чему было встречаться с князем Владимиром. У входа в церковь, мимо которой она проходила, стоял на коленях и бил земные поклоны Касьян Кривой. Человек он был очень набожный, поэтому после ночи с женой считал себя оскверненным, недостойным войти в церковь. Все знали об этом, и кое-кто, в основном молодые парни, скабрезно подшучивали над ним. Правда, случалось это раза два в месяц, а то и реже. В основном над такой завидной частотой и подсмеивалась молодежь. Кривой делал вид, что не замечает их. В последнее время дела его шли все хуже, поэтому Касьян становился все набожнее.

Из церкви вышел Сысой Вдовый. Он похристосовался с ведьмой, и она подарила ему крашеное отваром луковой шелухи, светло-коричневое, куриное яйцо.

– Это непобедимое яичко, – предупредила она рыбака. – Бейся им смело, только никому в руки не давай.

То, что предупреждает напрасно, что Сысой ее не послушает, ведьма знала, но не смогла удержаться.

– Ну, уж, непобедимое! – не поверил ей Сысой, но биться пошел.

По улицам посада уже шатались несколько пьяных мужиков. Кто празднику рад, тот с утра пьян. Колокола всех церквей звонили без умолку. В Пасхальную неделю всякий мог залезть на колокольню и позвонить от души во славу воскрешения Иисуса Христа. Несколько баб ходили по дворам и обливали водой тех, кто проспал заутреню, иначе проспавшие будут неудачливы целый год. Пожилые женщины дома расчесывали волосы, чтобы у них было столько внуков, сколько волос на голове. На пустыре девки прыгали через старую борону, чтобы в этом году выйти замуж. А на рыночной площади собрались те, кто хотел побиться пасхальными яйцами. В большинстве своем это были ребятишки, но хватало и взрослых мужиков, даже пара стариков затесалась. Взяв яйцо в правую руку, ударялись сначала острыми концами – носиками, затем тупыми – задками, затем неразбитыми, если у одного целым оставался носик, а у другого – задок. Тот, что яйцо оказывалось разбито с обоих концов, проигрывал и отдавал его победителю. Сысой Вдовый был азартен, но всегда крупно проигрывал, что надолго отбивало у него охоту играть. На этот раз проиграть он мог всего лишь яйцо, тем более, дареное, поэтому бился со всеми подряд. И постоянно выигрывал, причем оба конца его яйца оставались целы. Он уже набрал с полсотни чужих яиц, когда согласился сразиться с Ванькой Сорокой.

Яйца у Ваньки были червчатого цвета и такие яркие, каких ни у кого больше не было. Красил он сам, секрет никому не выдавал. Поговаривали, что именно благодаря этой краске его яйца всегда побеждали. Вдовый и Сорока стукнулись носиками. Победил Сысой. Стукнулись задками – опять треснуло червчатое яйцо Ваньки.

– А оно у тебя настоящее? – поинтересовался Сорока, отдав победителю разбитое яйцо.

– Конечно! – заверил Вдовый. – Уже сколько раз проверяли его.

Иногда яйца вырезали из дерева или находили похожую гальку, красили под пасхальное и беспроигрышно сражались им. Пойманных на таком били нещадно и забирали у них весь выигрыш.

– Дай-ка и я проверю, – потребовал Ванька Сорока.

Сысой, разжав пальцы, но не отдавая яйцо, разрешил:

– Проверяй. Можешь пощелкать по нему.

– Нет, дай я посмотрю, а ты мое проверь, – сказал Ванька и, не слушая возражений, положил на ладонь рыбаку червчатое яйцо и забрал светло-коричневое.

Сорока повертел чужое яйцо в руке, пощелкал по нему, даже потряс у уха, как будто проверял свежее ли.

– Мое в порядке? – спросил Ванька.

– Да, – ответил Сысой.

– Еще раз осмотри его, чтобы потом не жаловался, – потребовал Ванька.

Вдовый еще раз осмотрел яйцо, не нашел ничего подозрительного, отдал хозяину. Взамен ему получил светло-коричневое.

– Бьемся? – спросил Ванька.

– Бьемся, – согласился Сысой.

Они ударились носиками – и лопнуло светло-коричневое.

– Не может быть! – не сразу поверил Сысой Вдовый. – А ну, давай задками.

И опять проиграл. Пришлось отдать свое яйцо победителю.

– Я же говорил, что мои яйца самые крепкие! – самодовольно заявил Ванька Сорока.

– Я тоже немало выиграл, – огорченно вздохнув, сказал Сысой.

– Неси их домой, только не объешься с голодухи-то! – весело пожелал Ванька и хитро подмигнул.

– Не объемся, – заверил Вдовый.

В понедельник он выловил в реке овчинный тулуп. Тулуп был великоват, но Вдовый решил оставить его у себя на черный день. Пока особой нужды в деньгах не было. Раньше Сысой спал на голой печи или лавке, а теперь стелил тулуп. На тулупе ему стали сниться такие приятные сны: и женщин он любил до утра, многих и все красавицы, и ел самые вкусные яства. Что интересно, просыпался он ублаженным и сытым, перестал заглядываться на баб, которые, подоткнув рубахи и оголив ноги, полоскали белье в реке, и до вечера не хотел есть. По подсчетам Сысоя Вдового, выигранных яиц ему хватит недели на две, если не больше.

А Ванька Сорока, после ухода Сысоя, достал из кармана целое светло-коричневое, и принялся биться им. Все знали о непобедимости его червчатых яиц, поэтому никто уже не соглашался, но, увидев светло-коричневое, передумывали. И напрасно. Ведьмино яйцо было заговоренное, непобедимое.

В это время на княжеском дворе готовились к пиру. В гриднице – отдельной избе в один покой с сенями – накрывали столы для старших людей Путивля и именитых гостей, а в надпогребницах – для младших. В поварне, хлебне, сытне и пивоварне с раннего утра суетились холопы, готовя многочисленные яства. Гостьба намечалась толстотрапезная.

Гости начали съезжаться к полудню. Старшие подъезжали прямо к крыльцу гридницы, где их встречал тысяцкий Тудор Чурыня, одетый по такому случаю в высокую соболиную горлатую шапку с золотой запоной в виде единорога, ферязь золотую с серебряными вошвами и черным ожерельем, щедро украшенном речным жемчугом, и красные сапоги с золотыми кистями. Младшие слазили с коней у ворот княжеского двора, дальше шли пешком, куда укажет ключник.

Первую чашу вина выпили за воскрешение Христово, вторую – за князя Владимира, третью – за его отца князя Игоря. Дальше князь Владимир поднимал чашу за здоровье своих гостей, каждого в отдельности, начав со старших, сидевших на почетных местах, рядом с ним, а они отвечали здравицей в его честь.

В это время холопы приносили блюда с яствами и питьем и уносили опустевшие. Подавали уху мясную черную (с перцем), уху рыбную белую (с гвоздикой), щи богатые (с курицей), забеленные сметаной, рассольное с осетриной, а под них пироги, пряженые и подовые: со свининой, говядиной, бараниной, зайчатиной, рыбой, кашей, яйцами, грибами, капустой, репой, горохом, маком, а также с самыми разнообразными смесями этих начинок. Затем последовали жареные мясные кушанья: верченые, шестные, печеные, сковородные. Отдельно принесли ребра под взваром, рубец с кашей, печенку с луком, жаренную в перепонке, легкое со взболтанным молоком, мукой и яйцами, мозги с пряностями, голову под студнем с чесноком и хреном. Следующими были блюда из птицы: куря бескостная – соус из курицы без костей с начинкой из яиц с шафрановой похлебкой; гуси шестные, начиненные гречневой кашей и приправленные говяжьим жиром; тетерева, приправленные молоком; рябчики, жареные с квашеной капустой; лебедь под взваром с топешками – порезанными ломтиками калача, опущенными в коровье масло, и отдельно его потроха под медвяным взваром. Из сладких блюд были яблоки, груши, сливы и редька в патоке, ягодные леваши, оладьи, сырники, котлома и хворосты с топленым маслом, медом или патокой, пряники и коврижки и сахар в виде терема, напоминающего княжеский. Вино пили заморское, а меда – свои, вареные и ставленые: пресные, белые, красные, обварные, боярские, ягодные. Кроме этого на столах стояли различные квасы и взвары.

К вечеру гости насытились и опьянели. Больше стали говорить, чем пить и есть. Полную чашу одолевали только, когда подходил черед отздравить князя Владимира: желали ему «удачи, победы, здоровья и чтобы в его врагах оставалось крови не больше, чем в этой чаше!» – и, выпив, переворачивали чашу над своей головой, показывая, что осушена до дна. Выслушивая очередную здравицу в свою честь, Владимир спросил сидевшего рядом слева воеводу:

– Вдову ту нашел?

– Какую? – не сразу вспомнил Олекса Паук. – А-а, ту, с которой ты христосовался? Нет еще. Я послал людей, ищут, – соврал он.

– Хоть под землей, но найди, – приказал князь.

Воевода видел, что Владимир еще не пьян, значит, зацепила его баба, придется найти ее.

– Завтра обязательно найдут, – пообещал Паук.

– Сегодня пусть найдут, – произнес князь.

В его голосе было столько властной настойчивости, что воевода подумал: матереет князь, скоро всех в бараний рог согнет, кончится вольница. Но и уходить с пира Олексе Пауку не хотелось.

– Ищут ее. Может, и сегодня найдут, – сказал он и добавил в свое оправдание: – Кто такая – неизвестно, где живет – тоже. Мои люди по улицам ездят, во дворы заглядывает. Как увидят ее, сразу дадут знать.

– Скажи им, награжу щедро.

– Сказал, – продолжал врать воевода.

Посидев еще немного, чтобы не вызвать подозрения, он вышел из-за стола по нужде, а заодно и по делу. Отлив прямо за углом столовой, но пошел к надпогребнице, где пировали дружинники, бывшие с ним ночью у собора и видевшие женщину, которая христосовалась с князем. Он помнил, где примерно она живет, но не был уверен, что пьяные дружинники правильно поймут его объяснение, а самому ехать не хотелось.

На дворе уже стемнело. От поварни к столовой и надпогребницам сновали холопы, обслуживающие пир. Лица их разглядеть было трудно, поэтому воевода не сразу опознал остановившуюся перед ним женщину.

– Ко мне спешишь, Олекса? – улыбаясь, спросила ведьма.

– Тьфу, черт! – испуганно сплюнул воевода, потому что как раз думал о ней – и вдруг объявилась. – Это хорошо, что ты здесь, а то я уже думал ехать за тобой. Князь срочно требует, запала ему в душу.

– Как запала, так и выпаду: у молодости слишком широкая душа.

– Ну, это не мое дело, – отмахнулся Олекса Паук, который не любил забивать голову мудрствованием. – Мне велено тебя привести. Пойдем, на пиру посидишь, разговеешься.

– Нечего мне там среди мужиков делать, – отказалась ведьма. – Скажешь князю Владимиру, что жду его здесь. Пусть поторопится. – Она отшагнула – и растворилась в темноте.

Воевода хотел погнаться за ней, а потом передумал. Вдову он нашел, приказ выполнил. Дальше пусть Владимир сам разбирается, кто из них к кому должен идти. С одной стороны, князь – это князь, а с другой, сено к корове не ходит.

Владимир в пол-уха слушал очередную здравицу и, когда заметил вернувшегося воеводу, сразу перевел внимание на него. По широченной и самодовольной улыбке на лице Олексы Паука, князь догадался, что услышит приятную весть.

– Нашёл? – нетерпеливо спросил он подошедшего воеводу.

– А как же! – хвастливо заявил Паук. – Ежели князь приказал, расшибусь, но сделаю!

– Где она живет? – подскочил Владимир с места. – Поехали, покажешь.

– Ничего показывать не надо, здесь она, во дворе ждет, – сказал воевода.

Он собирался заверить князя, что уговаривал вдову прийти на пир, и она наотрез отказалась, но Владимир уже вылетел из столовой.

– Что-то стряслось? – спросил у воеводы ключник Демьян Синеус, у которого усы были черные с проседью под носом, отчего казалось, что он постоянно сопливит.

– Да нет, ничего особенного. По кобелиному делу побежал, – ответил Паук и похвастался: – В его годы я ни одной девке прохода не давал!

– А к кому это он так быстро побежал? – продолжал допытываться ключник, потому что его жена Авдотья велела сообщать ей все, что касалось похождений молодого князя. Авдотья была кормилицей Владимира. Послала ее в Путивль княгиня Ефросинья Ярославна присматривать за сыном. Благодаря жене Синеус и получил должность ключника. У него был бог в кике – так говорили об удаче по жене. – Уж не к Дуньке ли Кривой?

– К ней, – на всякий случай соврал воевода.

– Загуляла Дунька, добром это не кончится, – решил Демьян Синеус.

– Девка красивая, кто-нибудь да возьмет замуж, – сказал Олекса Паук.

– Какая она красивая?! – не согласился ключник. – В окно глянет – конь прянет, во двор выйдет – три дня собаки лают!

Воевода не стал спорить, потому что, чем старее становишься, тем меньше некрасивых женщин, особенно молодых. Впрочем, чья бы корова мычала, а Синеусова помолчала: уродливость его дочек служила притчей во языцах.

Князь Владимир выскочил во двор, огляделся по сторонам. Сперва он пошел к поварне, перепутав в темноте вдову с дворовой девкой, которая несла из погреба два кувшина. Потом направился к своему терему.

– Ку-ку! – услышал он знакомый женский голос из темноты сзади.

Владимир развернулся, пошел туда, но никого не нашел.

– Ку-ку! – опять послышалось сзади него.

Князь ринулся туда и опять никого не нашел.

Сзади него послышался игривый смешок.

Владимир обернулся:

– Эй, где ты?

Ответа он не услышал и замер на месте, пытаясь сообразить, вправду ли его кто-то окликал или спьяну почудилось.

– Я здесь, – послышался за его спиной голос и женские руки закрыли ему глаза. – Угадай, кто?

Из ее рук в тело юноши влилась волна горячего, обжигающего огня, который лопнул внизу его живота. Владимир чуть не всхлипнул от блаженства.

– Зовутка, – ответил он с придыханием.

– Угадал! – весело ответила ведьма и убрала руки с его глаз.

Князь обернулся и обнял ее так жадно и крепко, что у ведьмы хрустнули косточки.

– Ой, что ты! Задавишь! – смеясь, произнесла она.

Она хотела еще что-то сказать, но князь закрыл ей рот поцелуем, страстным и неумелым. Когда он на миг отпал от ее губ, чтобы перевести дух, ведьма попросила:

– Давай уйдем куда-нибудь, где нас никто не увидит.

– Пойдем ко мне в спальню, – предложил князь.

– Нет, – отказалась ведьма, – не хочу, чтобы еще кто-нибудь знал обо мне.

– Тогда в баню, она должна быть теплая.

Баню топили со вчерашнего дня до сегодняшнего утра, потому что там рожала дворовая баба. Разродилась близнецами, мальчиком и девочкой. В бане было сухо и тепло, пахло можжевеловым дымом, которым окуривали ее, чтобы отогнать от роженицы нечистую силу. Ведьма подивилась, какая хорошая судьба ожидает обоих новорожденных: мальчик станет удачливым купцом, а девочка выйдет замуж за дружинника, который потеряет в бою пальцы на правой руке и получит на пожизненное кормление должность тиуна в богатом селе, которое при нем минуют и войны, и неурожаи, и моровые поветрия, и в котором они с женой вырастят девятерых детей. Что будет с их детьми, она не успела узнать, потому что князь Владимир опять обнял ее так сильно, чтобы позабыла обо всем.

– Подожди, тут же сыро! – раззадоривая его, ломалась ведьма.

Князь снял тяжелую, шитую золотом ферязь, постелил ею полок. По ферязью на нем была шелковая рубаха, прохладная на ощупь, подпоясанная витым шнурком. Ведьма развязала опояску, завела руку под рубаху князю. Его молодое, горячее тело подрагивало от каждого ее прикосновения. Потеряв терпение, Владимир повалил ведьму на расстеленную ферязь.

Был он напорист и неутомим. Ведьма знала, что он получит такое неописуемое удовольствие, какое не сможет дать ему ни одна обыкновенная женщина, но не предполагала, что и сама впервые в жизни познает радость плотской любви. Муж не смог или не успел разбудить ее чувственность. Теперь она поняла, почему ее тянуло к Владимиру. Там, где молчало ведовство, сработала обычная женская интуиция.

Когда князь насытился и заснул, по-детски прижавшись к ее груди, она долго гладила его шелковистые волосы, пытаясь заглянуть в будущее. Оно не открывалось. И не только по отношению к Владимиру. У счастья нет будущего.

Из-под каменки послышалось требовательное покашливание. Это банник давал понять, что пора ведьме идти восвояси. Ему надо по первых петухов сходить по делам, а оставлять баню на другую нечисть нельзя: вдруг ей здесь понравится и останется навсегда?

– Не шуми, разбудишь князя, – попросила ведьма.

– Не разбужу, – заверил ее банник, вылезая из-под каменки.

Это был голый старик с длинными мокрыми волосами, худым телом, облепленным мокрыми листьями от березовых веников, кривыми руками и ногами с распухшими суставами. Левая рука и правая нога были мохнатыми, а правая рука и левая нога – голыми.

– Его утром с трудом растолкают, пойдет в терем досыпать, – продолжил банник и похвалил: – Ну, ты ублажила его!

– Долго ли умеючи?! – не без хвастовства произнесла она.

– Умеючи да и долго! – в тон ей игриво ответил банник и звонко шлепнул ведьму по ляжке.

– Отстань! – отмахнулась она и предупредила: – И не вздумай князю навредить! А то я тебя и под каменкой достану!

– Чего ему вредить?! – недовольно забурчал банник. – Хозяин он хороший, не жадный. И веничек всегда оставит, и водичку. И вообще, скоро мы с ним надолго расстанемся.

– Разве надолго? – удивилась ведьма.

– Для тебя, может, и нет, а для меня большой срок, – сказал банник.

– Большой – это сколько? – схитрила ведьма, чтобы узнать хитростью, насколько расстается с князем.

– Сама не знаешь, что ли?! – возмутился банник.

Она не стала признаваться, что не видит судьбу любимого, иначе банник перестанет уважать ее, а за ним – и остальная нечисть.

– Ладно, уходи отсюда! – потребовал банник. – Я спешу.

– Куда это? – поинтересовалась ведьма.

– С овинником драться.

– А что вы с ним не поделили? – удивленно спросила ведьма.

– Он у меня девок дворовых сманил. Раньше они только у меня гадали. Подойдут к челу каменки, задерут юбку, а их щупаю, щупаю!.. – похотливо хихикнув, сообщил банник. – У какой есть за что подержаться, ту мохнатой рукой щупаю – к богатому жениху, у какой нет, ту голой рукой – к бедному жениху. А они визжат и до-о-олго не уходят! – он снова захихикал, а потом продолжил злым голосом: – А этот овинник, морда пересушенная, всех мохнатой щупает, они к нему и перебежали!

– За такое надо наказывать, – согласилась ведьма, заботливо переложив голову князя со своей груди на полок.

– Пойдем, поможешь мне, – позвал банник.

– Какая сейчас из меня помощница?! – отказалась ведьма, встала с полка и сладко потянулась. – Счастливые – плохие драчуны.

– Ну, не хочешь – не надо, – сказал банник.

Он наклонился к бочке с водой, что стояла в углу, и одним глотком втянул в себя всю воду из нее. Тело его сразу раздулось, особенно живот, который обвис почти до коленей. Вода предназначалась для овинника, который боялся ее, предпочитал, в отличие от банника, сухой жар.

Ведьма и банник вышли из бани. Во дворе было тихо и пусто. Только у надпогребницы слышался пьяный голос. Судя по невразумительности речи, пьяный говорил сам с собой. Банник поддерживал двумя руками живот, чтобы не мешал идти. Вода громко плескалась в животе при каждом шаге. Ведьма попрощалась с банником, направилась к воротам, ведущим на соборную площадь. Банник молча кивнул ведьме. Он боялся открыть рот, чтобы не расплескать ни капли воды. Подходя к воротам княжеского двора, ведьма услышала громкое и продолжительное шипение в овине, как будто на раскаленную печь выплеснули целую бочку холодной воды. Ведьма знала, что печь в овине сегодня не топили. Значит, овинник получил по заслугам.

9

Вирник Ивор Кочкарь добрался до села Кукушкино только к полудню, хотя выехал рано утром, а пути было всего ничего. Спешить он не умел, даже в те редкие случаи, когда хотел. Вирника сопровождали мечник и отрок. Все трое ехали верхом на лошадях, и одну запасную отрок вел на поводу. Кочкарю недавно стукнуло пятьдесят. Был он невысок ростом, толст и короткорук. Злые языки поговаривали, что князь перевел его из гридей в вирники за то, что живот мешал мечом махать. Ивор был доволен новой службой, потому что отличался неимоверной ленью, а на новой службе вроде бы при деле и хорошем доходе и работать по большому счету не надо. Единственным недостатком этой службы были частые поездки. Ивор Кочкарь не любил ездить и ходить куда бы то ни было. Будь его воля, он бы не вылезал из постели. Остановившись у ворот тиунского двора, вирник подождал, пока мечник постучит в них и окликнет сторожа. Открыл холоп, простоволосый, в грязной, не подпоясанной рубахе и босой.

Мечник посмотрел на вирника, понял, что тому лень говорить, приказал сам:

– Доложи хозяину, вирник приехал.

Вирник подъехал к крыльцу, но с лошади не слез. Мечник и отрок тоже остались в седлах.

Яков Прокшинич только что сел обедать. Так уж всегда получалось, что гости появлялись, когда он садился или вставал из-за стола. Пришлось ему вставать, идти на крыльцо встречать их. По старшинству они были примерно равны, может быть, тиун даже чуть выше вирника, но поскольку на первом была вина, пусть и чужая, Прокшинич не стал ждать, когда Кочкарь спешится, подошел к нему и поздоровался. Они были знакомы с молодых лет, служили в одной сотне дружинниками. Однажды Кочкарь заснул на посту, прозвал вражеский дозор, из-за чего Яков Прокшинич чуть не остался без головы, был тяжело ранен. С тех пор тиун ненавидел вирника и ждал удобного случая отомстить. Кочкарь знал об этом, даже, казалось, готов был помочь отомстить себе, но каждый раз помогал так, что потерпевшим оказывался Прокшинич.

– Нашел убийцу? – спросил вирник.

– Нет, – ответил тиун. – Ищем.

– Плохо ищете, – сделал вывод Ивор. – Еще неделя у тебя, пока я буду виру собирать. Не найдешь – увезу «дикую» виру, все двадцать четыре гривны.

Ему полагалось с простой виры две гривны и двадцать кун, а с «дикой» – вдвое. Весь недобор будет за счет вирника, поэтому тиун не сомневался, что Кочкарь наберет денег и припасов на всю сумму.

– Знаю, – сказал Яков Прокшинич.

– А что мне полагается на неделю – не забыл? – со скрытой насмешкой поинтересовался вирник. Он не хуже других знал о восхитительной памяти Прокшинича.

– Семь ведер солоду, баран или пол говяжьей туши либо деньгами две ногаты; в среду и пятницу по сыру ценой в резану; ежедневно по две куры; а хлеба и пшена вдосталь, сколько съешь с помощниками. Лошадям овес. Всё это на пятнадцать кун, – не задумываясь, быстро перечислил тиун.

Вирник восхищенно крякнул. Ненависть не мешала ему поражаться способностям Якова Прокшинича. Другие тиуны обязательно что-то забывали или перепутывали и не всегда в свою пользу.

– Где поселишь? – спросил Ивор.

– У вдовы Лукьяновны.

– Столяр у нее жил? – спросил вирник.

– У нее, – подтвердил тиун.

– Ну, посмотрим, где он жил, – сказал вирник и, не попрощавшись, развернул лошадь и поехал к вдове Лукьяновне.

Вдова приходилась тиуну дальней родственницей по жене. Жила она бедно, часто за весь день ела только похлебку, в которой крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой. Когда было совсем невмоготу, шла просить милостыню у богатого родственника. Чтобы пореже ее видеть, Прокшинич направлял к ней постояльцев. Им еду приготовит и сама голодная не останется.

Яков Прокшинич вернулся за стол. Пока он говорил с вирником, жена и дети успели отобедать, причем дочка ела стоя: на поротом до крови заду сидеть было больно. Отец бил ее каждый день после обеда. Сорвав на ней зло, спал крепче. Улька, наученная матерью, больше не кричала, поэтому битье заканчивалось быстро. И сейчас она убежала на двор, чтобы оттянуть час наказания.

Тиун зачерпнул деревянной, с нарисованными красно-желтыми листьями ложкой из деревянной, расписанной червчато-зелено-золотыми цветами миски кислые щи из солонины. Вкус ему не понравился:

– Холодные и горькие какие-то стали. Перцу насыпала?

– Что ты батюшка, откуда у нас перец?! – испуганно оправдывалась Марфа. – Давай я разогрею быстро.

– Не надо, – буркнул муж и принялся хлебать щи, думаю о том, как бы так повернуть дело с вирником, чтобы виру не платить или хотя бы рассрочить ее.

С трудом доев щи, он отказался от каши и молока.

– Что-то муторно мне, и в груди печет, – пожаловался он, потирая ладонью грудь и живот. – Пойду прилягу, может отпустит.

– Пойди, батюшка, пойди, родненький, – захлопотала возле него жена, радуясь, что не вспомнил о наказании дочери. – Может, молочка все-таки выпьешь?

– Нет, – с трудом ответил он, потому что почувствовал, что вот-вот выблюет съеденное. Справившись с тошнотой, он вытер со лба крупные капли пота. – Что-то худо мне…

Жена помогла ему раздеться, уложила на лавку.

– Не захворал ли ты, батюшка? Горишь весь. Может, знахарку позвать?

– Ее звать, только деньги тратить, – отказался Яков. – Полежу немного и пройдет. – Он вытер пот со лба, висков и шеи. – Полотенце дай.

– Сейчас, батюшка, – засуетилась Марфа.

Она принесла два полотенца. Одним, сухим, вытерла пот, а другое, мокрое, положила мужу на горячий лоб.

– Позову я все-таки знахарку, а, батюшка? – спросила она.

– Не… – еле слышно ответил муж и затих, забывшись то ли во сне, то ли потеряв сознание.

Марфа не посмела сделать наперекор ему. Она перекрестилась, радуясь, что дочку сегодня не били, а потом, испугавшись, что радуется болезни мужа, перекрестилась трижды и прошептала молитву Богородице во здравие и дочери, и мужа.

10

Ванька Сорока не был заядлым рыбаком, но любил ловить карасей. Они так походили на золотые монеты, что ему казалось, будто ворует сокровища у водяного. Ловил он их в лесном озере, маленьком и мелком. Вода в нем быстро прогревалась, и в середине апреля начинался нерест карасей. Ванька ловил их на удочку. Пусть улов был и меньше, чем на вершу, зато интересней было вытягивать карасей одного за другим из воды.

Клевали они жадно, только успевай подсекать. Сорока закидывал крючок с наживкой в «окошки» – туда, где в воде не было водорослей. И все-таки раз промахнулся и за что-то зацепился крючком. Зацеп медленно тянулся по дну, сгибая удилище. Леса из конского волоса могла вот-вот порваться, поэтому Ванька снял порты и полез в воду отцеплять крючок. Вода была холодноватая, хорошо, что заходить пришлось чуть глубже, чем по колено. Сорока закатал рукав рубахи, опустил руку в воду, прошелся ладонью по лесе до того, за что зацепился крючок. Это была верша, старая и порванная. Вместо рыбы в ней была мертвая утка-нырок. Видимо, она и порвала вершу, но так и не смогла высвободиться. Сорока отцепил крючок и швырнул вершу вместе с дохлой уткой на берег.

Выбравшись из воды, он не стал дожидаться, пока ноги просохнут, сразу одел порты. Хотя на озере редко кто бывал, все равно Ванька боялся, что его застанут голым. Так уж он был воспитан в девичестве. Он основа закинул удочку, поймал еще одну золотистую рыбку, как вдруг услышал за спиной хлопанье крыльев. Это бился в верше оживший нырок. Ванька сперва глазам своим не поверил, а потом решил схватить птицу, чтобы убедиться, что это всё ему не приснилось. На суше нырок сумел высвободиться из верши, причем за миг до того, как Ванька хотел схватить его. Нырок, перекачиваясь с боку на бок, пробежал немного по земле, а потом взлетел. Радостно крякнув, сделал полукруг над озером и улетел в сторону Сейма.

– Бывает же такое! – подивился Ванька и вернулся к ловле карасей.

Сорока так влекся рыбалкой, что не сразу заметил девушку, которая вышла на левый от него берег с большой бадьей в руках. Походка у нее была какая-то необычная, как будто не наступала на пятки. Девушка поставила бадью на берег, настороженно посмотрела на рыбака, поскольку не знала его, затем, видимо, решила, что он не опасен, и принялась полоскать в озере белье. Шлепки белья по воде и привлекли внимание Сороки. Он сперва наблюдал за ней краем глаза. Девка как девка, лет пятнадцати, не красавица и не уродка, статная, высокая и крепкая, с такой Ванька справился бы с трудом. Если бы справился. Придя к такому выводу, он решил, что девушка некрасивая, не стоит обращать на нее внимание. И белье она полоскала на удивление неумело. Ванька не удержался от замечания:

– Что ж ты скрученным лупишь?! Развернуть надо!

Девушка посмотрела на него, на скрученное белье в своей руке, пожала плечами: по ее мнению, все делала правильно.

– Зачем развернуть?

– Затем, что там лучше выполощешь, – ответил Ванька.

Он положил на землю удочку, подошел к девушке, забрал у нее белье и показал, как надо полоскать. У него получалось так справно, что девушка похвалила:

– Как у тебя здорово получается!

Ванька прямо зарделся от удовольствия. Ему нравилось, когда его хвалили за умело выполненную женскую работу.

– Моя матушка еще лучше делала, – скромно заметил он. – А тебя разве мать не учила?

– Померла она, когда меня родила, – без печали в голосе ответила девушка. – Я одна баба в семье, еще отец и одиннадцать братьев, некому было учить.

Ванька Сорока пригляделся к ней. Вблизи она была симпатичнее. Глаза карие, большие и круглые, носик утиный, тонкогубый рот. Щеки и нос покрыты веснушками, делающими девушку очень милой. Длинные волосы, перехваченные на голове черной ленточкой, спадали на спину и плечи. На девушке была только небеленая рубашка, подпоясанная мужским кожаным ремешком. Хотя вырез рубашки был неглубок, Ванька углядел, когда девушка наклонилась, ее маленькие, плоские груди. У него и то больше успели вырасти. Из-за этого ее недостатка, Сорока почувствовал к девушке такую любовь, что засмущался и густо покраснел.

– Ты чего это загорелся? – с интересом глядя на него, спросила девушка.

– Ничего, – буркнул Сорока и, чтобы перевести разговор, спросил: – А ты кто такая? Где живешь? Чего я тебя раньше не видел?

– Анютка я, а живу здесь, в лесу, с отцом и братьями. Наша избушка возле родника стоит. Медвежатники мы, медведей ловим живых. Взрослых сразу продаем князьям и боярам на травлю, а медвежат учим для скоморохов. Мы осенью сюда перебрались, но скоро на север подадимся, там медведей больше, – рассказала она.

– А я Ванька Сорока, на посаде живу. Мы по торговому делу, отец мой был богатым купцом. Пропал в Степи вместе с тремя моими братьями, а мать с горя померла.

– Так ты сирота? – с жалостью произнесла Анютка.

Ванька любил, когда его жалели, но так как парень должен быть сильным, грубо возразил:

– Ну, какой я сирота?! Я уже взрослый!

– Какой ты взрослый?! – усмехнулась Анютка. – Дитя дитем.

– Это я дитя?! – возмутился Ванька и схватил ее, намериваясь повалить на землю.

И сразу крякнул и шлепнулся на задницу, получив кулаком под сердце.

– Ух, ты! – удивился Ванька, почесывая грудь.

Теперь он смотрел на девушку таким обожанием, что она перестала сердиться.

– Ладно, хватит лясы точить, – сказала девушка. – Иди рыбачь, не мешай мне полоскать.

– Давай я за тебя выполощу, – предложил Сорока и, не дожидаясь разрешения, забрал у нее белье, зашел в воду и принялся полоскать.

Она подавала и забирала, он полоскал – на пару быстро справились с работой. Ванька взялся за одну ручку бадьи, Анютка за другую, и понесли ее по тропинки к избушке Медведевых. Шли молча, но обоим казалось, что говорят без умолку.

Когда между деревьев стала видна избушка, девушка остановилась:

– Дальше тебе лучше не ходить. Братья увидят, прибьют.

Ванька Сорока не стал хорохориться, утверждать, что не боится ее братьев. Почему-то с Анюткой он не стеснялся быть слабым.

– Давай вечером встретимся, – преложил он. – Приходи на озеро, – и заверил: – Не бойся, я ничего плохого тебе не сделаю!

– А чего тебя бояться?! – удивилась девушка.

– Значит, не придешь? – понял Ванька ее слова по-своему.

– Приду. Почему не придти? – не ломаясь, согласилась она.

Ванька на крыльях прилетел домой. Карасей по пути раздал соседским кошкам. Он достал из тайника золотое колечко, украденное месяца два назад. Было оно обычное, без примет, увидит хозяин – ни за что не опознает. Поэтому Ванька и припрятал его на черный день. Теперь вот сгодилось. Чтобы не потерять, Сорока надел его на гайтан. Даже не перекусив, побежал на озеро, хотя до вечера еще было далеко.

Он сидел на поваленном дереве у озера, смотрел, как по воде расходятся круги от играющей рыбы. После захода солнца появились комары. Были они снулые, гудели намного тише летних и долго нерешительно кружили перед тем, как сесть на человека. Ванька сломал березовую веточку и лениво отгонял их.

Анютка пришла, когда начало темнеть. Она была все в той же рубахе и босая.

– О, ты здесь?! – искренне удивилась она. – А я думала, не придешь.

– Я же обещал, – обиженно возразил Ванька.

– Ну, мало ли, что обещал! У меня братья тоже наобещают-наобещают, а пока три раза не напомнишь, не сделают, – она села рядом с ним на бревно.

– Тебе, наверное, холодно в одной рубахе-то? Не замерзнешь? – забеспокоился о ней Сорока.

– Чего мне замерзать?! – удивилась Анютка. – Чай, не зима!

Ванька достал из-за пазухи золотое колечко на гайтане, показал девушке.

– Я тебе подарок принес, сейчас сниму.

– Да ну, не надо! – испуганно отпрянув от юноши, отказалась она.

– Как не надо?! – удивился Ванька, сняв колечко с гайтана и протянув Анютке. – Смотри, какое красивое, золотое.

– А-а, колечко! – радостно произнесла девушка, забирая подарок. – А я подумала…

– Что?

– Нет, ничего, – ответила Анютка и начала примерять колечко на свои короткие и толстые, разбитые работой, пальцы. Налезло оно только на мизинец. – На этом можно его носить?

– Конечно, можно, – ответил Ванька, облегченно вздохнув, что хоть на мизинец налезло: если первый подарок юноши не понравится девушке или не подойдет ей, значит, не быть им вместе.

Он наклонился и быстро поцеловал Анютку в губы.

– Ты чего?! – удивилась она.

– Прости, я думал… – залепетал смущенно Ванька. – Тебе не понравилось?

Девушка немного подумала и ответила:

– Понравилось, – и предложила: – Ладно, целуй.

Ванька припал к ее губам. Анютка не отвечала, потому что не умела целоваться, но и не мешала. Не привыкшая к ласке, она с удивлением и жадностью отдалась новому удовольствию. Юноша поцеловал ее глаза, щеки, шею. Потом осмелел и засунул руку в вырез ее рубахи, легонько сжал пальцами маленькую грудь с крупным, набухшим соском. Казалось, что сосок больше всей остальной груди. Это очень понравилось Ваньке. И еще то, что девушка не сопротивлялась. Когда-то мать учила его, как себя вести с парнями: «Он плачет – просит, а ты рыдай – не давай!» Анютку, видать, никто этому не учил. От этой мысли кровь шибанула Ваньке в голову, он и вовсе обнаглел и засунул руку под рубаху, между несильно сжатыми бедрами. Девушка вскрикнула тихо, но не от возмущения, а от удовольствия. Ванька поглаживал пальцами ее промежность, а девушка, обняв его, скребла юношу обломанными, короткими ногтями по спине. Сорока знал, как сделать девушке приятно, когда-то не раз себя так ублажал. Он вдруг почувствовал, как все в нем напряглось – впервые в жизни возжелал женщину. Не в силах противиться этому желанию, он повалил девушку на спину и овладел ею. Анютка не мешала ему, только в начале негромко вскрикнула от боли.

Когда он кончил и отдышался, Анютка требовательно произнесла:

– Еще хочу!

От ее слов и Ванька захотел еще и принялся за дело.

Когда он удовлетворился и немного отдохнул, Анютка потребовала:

– Еще!

Ванька смог и в третий раз, который измотал его окончательно. Сорока скатился с девушки, вытер рукавом рубахи мокрое от пота лицо.

– Всё, больше не могу! – признался он.

– Устал, да? – спросила Анютка.

– Есть немножко! – шутливо ответил он.

– И я устала, – призналась девушка, – ноги болят.

– Сядь посиди, – посоветовал Ванька.

Она села, расправила подол своей рубахи.

Ванька положил голову на бедра Анютке. От ее тела шел сильный, пряный дух, от которого у Сороки кружилась голова и мысли в ней. Он несколько раз хотел сказать девушке что-то очень многословное и приятное, но все время забывал, с чего собирался начать, а когда вспоминал, сразу забывал, чем намеривался закончить. Совсем запутавшись, он произнес самое короткое и верное из того, что говорят девушкам:

– Я тебя люблю!

Она задумалась, потом сказала:

– Наверное, и я тебя.

– Не знаешь, любишь меня или нет?! – удивился Ванька.

– Я не знаю, что такое любить.

– Ну, ты отца и братьев любишь?

– Конечно.

– А ко мне чувствуешь то же, что и к ним? – допытывался он.

– Нет, с тобой лучше, – призналась она.

Ванька радостно засмеялся.

– Значит, любишь! – сделал он вывод и без колебаний предложил: – Выходи за меня замуж.

– А зачем? – спросила она. – Мне и так с тобой хорошо.

– Как зачем?! Все девки хотят замуж, – удивился он. – Или у тебя другой на примете?

– Нет у меня никого на примете, – ответила Анютка.

– Ну, тогда выйдешь за меня, – решил он.

– Не знаю. Надо у тяти спросить. Как он скажет, так и будет.

– Я завтра сватов к тебе пришлю, – сообщил юноша.

– Не надо сватов, он не любит гостей, – отклонила девушка. – Я сама у него спрошу.

– Когда спросишь?

– Завтра. Нет послезавтра, – ответила девушка и объяснила: – Послезавтра он медвежат должен продать, договорился уже. В хорошем настроении будет, я и спрошу.

– А не обманешь? – не поверил Ванька. Искренность ее, такая необычная для девушек, настораживала его. – Правда, спросишь?

– А зачем мне тебя обманывать? – не поняла она.

– Ну, женщины всегда обманывают.

– Ты прямо, как мои братья! Они тоже говорят, что женщины всех обманывают, а сами меня дурят, – призналась Анютка.

– Я тебя не обману, – заверил Ванька.

– А и обманешь, ничего страшного, как-нибудь переживу, – сказала девушка. – Ну, иди домой, а то поздно уже. Наверное, тебе рано вставать надо.

– Я тебя повожу, – предложил он и встал с земли.

– Зачем? Я и сама не заблужусь.

– А тебе не страшно будет одной идти?

– А кого в лесу бояться?!

– Ну, мало ли. Вдруг звери дикие нападут… – он протянул ей руку, чтобы помочь встать.

– Они сами боятся, как бы люди на них не напали. Как говорит мой тятя, страшней человека зверя нет, – сказала девушка, встав без помощи юноши. – Ну, ладно, до свиданья! – попрощалась она и пошла по тропинке к своему дому.

– А когда мы свидимся? – спросил Ванька.

– Завтра вечером, – ответила она, не оборачиваясь.

Ее светлая рубаха помелькала между деревьями и исчезла.

Ванька долго стоял на одном месте, глядя влюблено в ту сторону, куда ушла Анютка. Он вдруг вспомнил, кому обязан своим счастьем.

– Ай, да молодец, ведьма! – произнес он и по-мальчишески, вприпрыжку, побежал домой по темному лесу.

11

Яков Прокшинич не сказал сыну, что знает, кто убил попа Лазаря, но после разговора с Никитой Голопузом запретил ему по вечерам выходить из дома. Савка не стал возражать. В том, что отец его не выдаст, не сомневался, а вот выпороть, как Ульку, очень даже может. Сейчас отец лежал в беспамятстве, иногда тихо бормотал что-то несвязанное. Возле Якова сидела заплаканная жена Марфа и каждый раз наклонялась к нему, чтобы расслышать, что он хочет, но ничего не могла понять. Сельская знахарка, вызванная ею вопреки указу мужа, сажала Якову на шею пиявок, чтобы дурную кровь забрали. Перед этим знахарка пыталась дать ему отвар трав, но тиун чуть на захлебнулся. Решили напоить его, когда очухается.

Савка понял, что отец выздоровеет не скоро, уж точно не этой ночью, поэтому, вопреки запрету, вышел из дома. В сарае он захватил топор, завернул его в мешок, чтобы в глаза не бросался. Впрочем, в это время на улицах никого не было. Шла посевная, все работали от рассвета до заката, пользуясь хорошей погодой. За день так уставали, что даже у молодежи не было сил на ночные посиделки. Савка на поле не работал из-за своей слабосильности, присматривал за другими, поэтому не шибко уставал. Ночью ему надо было совершить важное дело. Кончалась пасхальная неделя, во время которой, согласно записи в «Волховнике», можно было вызвать лешего. Иначе пришлось бы ждать до Купальской ночи.

Савка подошел к одинокой осине, что росла на опушке леса. Деревце было старое, толстое. Савка долго рубил его. Эхо от ударов разносилось по всему лесу да такое громкое, что всё вокруг испуганно затихло, даже комары не гудели. Когда осина с треском повалилась, чуть не ушибив юношу, он обработал свежий пенек так, чтобы на нем было удобно стоять. Отложив топор. Савка встал на пенек и наклонился так, чтобы голова смотрела между раздвинутыми ногами.

– Дедушка леший, покажись не серым волком, не черным вороном, не елью жаровою, покажись таким, каков я, – произнес он заговор.

Откуда-то сверху шлепнулся на землю перед пеньком сидящий на пятках Леший – старик в дырявом заячьем треухе с оторванным левым «ухом», сдвинутом на левое, обгрызенное ухо, кривой на левый глаз, с выщипанной левой стороной бороды, в драном овчинном тулупе с оторванной левой полой, левый лапоть обут на правую ногу, а правый на левую, хромую. В руках он держал деревянный стаканчик, в котором продолжал трясти кости, а потом высыпал их на землю. Низко наклонившись к ним, чтобы разглядеть в неярком свете молодого месяца, что выпало, леший радостно заорал:

– Выиграл!

Леший поднял голову, чтобы потребовать выигрыш у соперника, и увидел стоявшего на пне юношу.

– Тьху ты, человек! – зло сплюнув, ругнулся леший. – Опять не дали доиграть! – Он встал, двумя руками отряхнул грязь с задницы. – Ну, чего тебе надо?

– Душу хочу продать, – сообщил Савка.

– Иди к черту! – посоветовал леший.

– А тебе разве не нужна? – удивился Савка.

Леший подошел к нему поближе, зажмурил правый глаз и левым, кривым, вгляделся в грудь юноши, в область сердца. Ничего не увидев, он придвинулся ближе, потом еще ближе, почти вплотную. Савка даже чуть отклонился, потому что от лешего воняло зверем. Леший наконец-то разглядел что-то, резко отстранился и зябко передернул плечами.

– Такая не нужна, – отказался леший. – Вот если бы ты зайца предложил.

– При чем тут зайцы? – не понял Савка.

– Да проиграл я всех зайцев лешему из соседнего леса, – признался леший. – Хоть бы одного на развод завести. Скучно без них, гоняться не за кем.

– Ты душу мою будешь покупать? Нечисть ты или нет?! – возмутился юноша.

Леший снял треух, почесал плешь, которая была во всю левую половину головы.

– А что взамен попросишь?

– Цветок папоротника.

– Кажись, в кости проиграл. Или нет? – Леший надел треух и начал считать, загибая кривые левые пальцы ровными правыми: – Комаров упырю проиграл, ужей – кикиморе, кабанов – водяному… – Он задумался. – Или ужей – водяному, а кабанов – кикиморе?

– Ты что, весь лес проиграл?!

– Нет! Волков выиграл со всей округи! – похвастался леший. – У меня теперь их столько – хоть волком вой! – сообщил он и завыл по-волчьи.

В ответ ему со всех сторон завыли волки. Казалось, они везде, за каждым деревом прячутся.

– Ты не сзывай их, – испуганно попросил Савка.

– Волков боишься?! – удивился леший. – Это ты зря! А хочешь, махнем душу на стаю волков. Будут служить тебе верой и правдой, на кого укажешь, того и загрызут.

– Только волков мне и не хватало! – отказался Савка. – Мне цветок папоротника нужен.

– Цветка у меня нет, – признался леший. – Иди к черту.

– Покажи дорогу к нему, – попросил Савка.

– А что ее показывать?! Куда ты не пойдешь, всё к нему попадешь! – сказал леший, дико захохотал и провалился сквозь землю.

– И проваливай, нечисть недоделанная! – пожелал ему вслед обиженный юноша.

Савка слез с пенька и хотел поднять топор, когда увидел между деревьями волка. Зверь блымнул красными глазами и присел, готовясь к прыжку. Рядом с ним появился второй волк и тоже приготовился к прыжку, третий, четвертый… Савка бросился бежать к селу. За его спиной завыли волки. Их было не меньше сотни. Они гнались за Савкой, он слышал их рычание, щелканье зубами, чувствовал горячее дыхание. Но почему-то волки никак не могли догнать, а перед околицей и вовсе отстали. Учуяв волков, в крайних дворах зашлись в лае собаки.

Савка остановился, перевел дух. Он вспомнил, что оставил в лесу топор. Этот был последний в хозяйстве Прокшиничей. Если обнаружится его пропажа, начнут разыскивать, куда делись оба. Но возвращаться сейчас в лес Савка и под угрозой смерти не согласился бы. На будущее он решил никуда больше не ходить без «Волховника». Тогда бы и леший не отказался купить душу, и волки не напали бы.

Вернулся Савка на опушку ранним утром. С книгой за пазухой он ничего не боялся. Топор нашел не сразу, потому что срубленных осин на опушке не было. Савка решил, что срубленное дерево уже утащил кто-то, начал искать свежий пенек. И пенька не нашел. Зато свежие щепки были. Савка присмотрелся к растущей рядом с щепками осине. На стволе, на той высоте, на которой рубят дерево, кора была темнее, бурая, похожая на засохшую болячку. Неподалеку валялся на земле топор, весь проржавевший и лишь с кусочком топорища. В топорище не хватало ровно столько дерева, сколько осине потребовалось на возмещение щепок. Забирать такой не имело смысла.

Савка вернулся домой как раз в тот миг, когда его отец, не приходя в сознание, испустил дух. Был Яков Прокшинич весь в черных пятнах и так сильно смердел, что похоронили в тот же день, после того, как приехал поп из соседнего села и отпел покойника. Когда начали делать гроб, обнаружилось, что нет ни одного топора. Куда они подевались, домашние не знали. В это время мужики, чистившие колодец, в котором испортилась вода, достали оттуда топор с выжженной меткой Прокшинича на топорище. У этого топора поржавела лишь острие – верная примета, что именно им убили попа, куда попала кровь, там теперь ржавчина.

Никто не сомневался, что Якова Прокшинича отравили. На это указывал смрад, черные пятна на теле и то, что пиявки, пососав его крови, сразу сдыхали. Вирник Ивор Кочкарь приказал Еремею Тихому, выполнявшему обязанности тиуна, не проводить розыск в день похорон, но приставить к дому людей, чтобы никто из родни и дворни не сбежал. На поминки Якова Прокшинича никто не пришел, даже самые бедные и всегда голодные сельчане. Все понимали, что над домом повисла беда, никто не хотел занести ее и к себе.

На следующее утро вирник приказал отроку седлать коня. Неспешно, в сопровождении мечника и отрока, прискакав во двор умершего тиуна, он остановился у крыльца, на котором его ждала семья Прокшиничей и их дворня, все в черном по случаю траура. Савка держал за пазухой «Волховник», поэтому ничего не боялся. У крыльца стояли Еремей Тихий и любопытные односельчане. Не слезая с коня, Кочкарь начал проводить розыск. Сперва по убийству попа Лазаря. Ударили попа по голове с такой силой, что на хилого Савку никто не подумал. Опрашивали двоих дворовых холопов. Оба были кабальные, нрава смирного, когда трезвые. В тот день они не пили. Оба ели землю и целовали Писание, что не убивали попа Лазаря. В тот день они так устали в поле, что, поужинав, сразу заснули, как мертвые.

– Правду говорят, – подтвердили их слова Марфа и Савка.

– Зато тятенька выходил куда-то, когда стемнело, – сообщила Улька.

О том, что отец порол ее, и даже причина наказания не были секретом для сельчан. С другой стороны дочь должна была понимать, во что обойдется ей обвинение отца.

– Было такое? – спросил вирник у Марфы.

– Не помню, батюшка, – смирено ответила она, глядя в землю.

– А ты? – обратился Ивор Кочкарь к Савке.

Савка хотел подтвердить слова матери, чтобы отвести от себя подозрения, но внутренний голос подсказал другое:

– Никуда отец не ходил! Врет она! – горячо произнес он, но глаза сразу отвел.

– Ну, все ясно, – решил Ивор.

Его полностью устраивало обвинение Якова Прокшинича в смерти попа Лазаря. Во-первых, месть пусть и мертвому врагу все равно приятна; во-вторых, мертвый отпираться не будет; в-третьих, не составит труда собрать виру за убитого попа: хозяйство у Якова богатое.

Кочкарь посмотрел на Еремея Тихого:

– Что скажешь?

Тихому не очень верилось в виновность Якова Прокшинича. Не тот был человек тиун, чтобы так глупо поступить. Он умел разделаться с врагом чужими руками. Но и искать эти руки Еремею не хотелось. Вдруг они окажутся бедными? А так виру платить сельчанам и ему вместе с ними не придется.

– А что говорить? – ответил Тихий вопросом на вопрос. – Все указывает на Якова: и топор, и дочка. Пусть семья и отвечает.

– С попом закончили, – решил вирник. – А кто тиуна отравил?

Все сельчане, присутствующие во дворе, посмотрели на Ульку. Девушка испуганно побледнела. Вирник переглянулся с Еремеем Тихим. Им, людям бывалым, больше ничего не надо было объяснять. Вирник, скорее для порядка, спросил Ульку:

– Ты отравила?

Улька от испуга не смогла ответить, лишь помотала головой да и то как-то неуверенно.

Вирник уже поворачивал голову к мечнику, чтобы приказать вязать девушку, но вдруг Марфа упала перед ним на колени:

– Я убила! Каюсь, грешная! Я убила! Я!..

– А ну, помолчи, – приказал Кочкарь.

– Я убила! Я!.. – продолжала Марфа выкрикивать без остановки, как кликуша, и биться головой о землю.

– Цыц! – прикрикнул на нее Ивор.

От грозного окрика Марфа замерла и замолчала.

– И чем ты его отравила? – спросил вирник.

– Не помню, батюшка.

– Как это не помнишь? – произнес вирник. – Значит, не ты.

– Я, батюшка, я, – сказала жалобно Марфа. – А чем травила – не знаю. У колдуна заезжего купила.

– И за что отравила мужа?

– За всё… – произнесла Марфа тихо и с такой горечью в голосе, что всем стало жалко ее.

– А ты что скажешь? – спросил вирник Ульку.

Она ничего не сказала.

Вирник посмотрел на стоявшую перед ним на коленях мать, переглянулся с Еремеем Тихим. Надо было принимать решение: или обвинить невиновного или наказать виновного и невиновного. Его доля с двух вир по двенадцать гривен будет такая же, какую ожидал с «дикой» в двадцать четыре, а с матери или дочери возьмут вторую виру – это не важно, на деньгах не отразится.

– Будь по-твоему, – сказал Ивор Кочкарь стоявшей на коленях женщине и приказал мечнику: – Вези ее в острог. Вязать не надо, не убежит.

– Спасибо, батюшка! – поблагодарила Марфа.

Ивор Кочкарь, кивнув Тихому, чтобы следовал за ним, поехал к конюшне Прокшиничей. Ему не хотелось видеть, как мать будет прощаться с детьми. Проезжая мимо Ульки, он тихо молвил девушке:

– Чтобы глаза мои больше тебя не видели.

Возле конюшни он остановился, приказал кабальному холопу:

– Выводи коней.

Холоп пошел выполнять приказ.

– Добра много, должно хватить на обе виры, – сказал подошедший Еремей Тихий.

– Они одни будут платить? – спросил вирник, которому было без разницы, кто заплатит, лишь бы князю потом не пожаловались.

– Незачем оставлять добро преступникам, – ответил Еремей.

– Преступникам? – переспросил вирник.

– Дурное семя он вырастил, за что и наказан, – уклончиво ответил Еремей Тихий.

12

Князь Игорь Святославич с женой Ефросиньей Ярославной, двенадцатилетней дочерью Ярославой, вторым сыном десятилетним Олегом и четвертым шестилетним Романом, в окружении думных бояр и ближних отроков, налегке, опередив остальную дружину, добрался до Андреевских ворот Путивля перед обедом. Ефросинья Ярославна вместе с младшим сыном и дочерью должна была остаться здесь, в ближней к степи крепости, вместо старшего сына Владимира, чтобы дождаться возвращения рати из похода и в случае нужды возглавить оборону. Третий сын, девятилетний Святослав, сидел вместо отца на княжеском столе в Новгород-Северском. Гостей ждали с утра. Завидев их с колоколен, звонари во всех церквях Путивля приветственно забили в колокола. У Троицких ворот гостей встречал хлеб-солью воевода Олекса Паук и всё население посада. Многие стояли на забралах крепостных стен, чтобы лучше видеть.

Князь Игорь, не слезая с коня, отведал хлеб-соль и передал его княгине, которая с дочерью ехала в колымаге. В свое время Игорь княжил здесь, память о себе оставил хорошую. Под радостные, приветственные крики он въехал в ворота. У соборной церкви все остановились, спешились, а княгиня с дочерью вышли из колымаги. Перекрестившись на храм, приняли благословение попа Феофила. Опять вскочили на лошадей и поехали к княжескому двору, до которого было рукой подать.

У ворот их приветствовали тысяцкий Тудор Чурыня, ключник Демьян Синеус и дворня, которая выстроилась по обе стороны прохода к княжескому терему.

Князь Владимир ждал гостей на крыльце терема. Он обнялся со спешившимися отцом и братьями, разрешил матери и сестре поцеловать себя.

– Как ты вырос! – порадовалась мать за Владимира. – Похорошел! – Она заметила засос на его шее. – И возмужал.

Заметила засос и сестра и покраснела, будто такой же увидели на ее шее.

– Заходите, гости дорогие! – пригласил всех в терем князь Владимир.

Первыми зашли родители, потом хозяин, за ним – его братья и сестра, думные бояре, путивльские и новгород-северские, а затем ближние отроки князя Игоря с подарками. После обмена подарками, гостей развели по горницам и сеням, чтобы отдохнули с дороги перед обедом.

Княгиня Ефросинья Ярославна отдыхать не захотела и старшему сыну не дала. Ей надо было обсудить с Владимиром дела на трезвую голову. Поутру он уйдет в поход с отцом, другой возможности не будет. Все решения в семье принимал, конечно же, князь Игорь, но почему-то всегда выходило так, что его решения совпадали с советами жены. Она была умна, решительна и упряма, вся в отца Ярослава Владимировича Галицкого, прозванного Осмомыслом, потому что знает восемь языков и умен за восьмерых. Если она за что-то бралась, обязательно доводила дело до конца. Уже несколько лет Ефросинья Ярославна занималась женитьбой старшего сына. Пока ничего не получалось, а подходила пора женить второго сына Олега. Младший не имел права перейти дорогу старшему, чтобы тот не умер. И виноват в этом был, по мнению княгини, ее муж. Шесть лет назад воевал он с Ростиславичами, Давидом Смоленским и Рюриком Белгородским. Союзником князя Игоря был половецкий хан Кончак. В начале похода князь и хан договорились породниться – женить Владимира на дочери хана. Жениху в то время было десять лет, а невесте – восемь. С женой князь Игорь посоветоваться не додумался. У Долобского озера Игорь Святославич был бит Ростиславичами по вине половцев, которые, понадеявшись на полк князя Игоря, отдыхали, не выставив стражу. На них напали черные клобуки – союзники Ростиславичей. Половцы побежали. Князь Игорь поспешил им на выручку, погнал клобуков. Но тут ударила дружина Рюрика под руководством князя Мстислава Владимировича. Половцы опять побежали, смяли ряды Игоревого полка, который тоже показал врагу спину. Переправляясь через реку Чарторый, многие утонули, а князь Игорь только чудом спасся. Вдоволь нахлебавшись из-за половцев речной воды и позора, князь отложил свадьбу на год, ссылаясь на малолетство жениха и невесты. И княгиня Ефросинья хотела другую невестку, поэтому свадьбу с Кончаковной отложили еще на год, а потом начали сватать дочь Рюрика Ростиславича, чтобы положить конец вражде Ольговичей и Мономаховичей. Но на дочери Рюрика женился в позапрошлом году Глеб Святославич, как более старший из Ольговичей. Потом княгиня Ефросинья присмотрела еще несколько невесток. По разным причинам до свадьбы дело так и не дошло. Не знала Ефросинья Ярославна, что дочь хана Кончака, сопровождавшая отца во время мирных переговоров с новгород-северским князем, увидела красавца Владимира, влюбилась в него без памяти и решила, что станет только его женой. Она была упряма, да и Кончак очень хотел породниться с русским князем, поэтому самый сильный половецкий колдун Озук вынужден был заниматься ее помолвкой. Колдун не смог заставить князя Игоря вернуться к помолвке, но сделал так, что Владимир до сих пор не женился на другой. Сейчас княгиня Ефросинья поставила перед собой цель женить старшего сына на Всеславе, дочери владимиро-суздальского князя Всеволода III Юрьевича по прозвищу Большое Гнездо, самого богатого и могущественного из русских князей. Всеславе, правда, всего семь лет, но этот недостаток она исправляла каждый день.

– Пора тебе жениться, – сказала старшему сыну княгиня Ефросинья.

Последние годы она говорила ему это при каждой встрече, поэтому Владимир придал лицу заинтересованное и смирёное выражение и приготовился выслушать ее слова без внимания.

– Я послала бояр поговорить с князем Всеволодом Юрьевичем по поводу его дочки Всеславы.

Ефросинья Ярославна понимала, что сын слушает в пол-уха, но известие о возможности породниться с владимиро-суздальским князем должно было заинтересовать Владимира. Не заинтересовало.

– Если все получится, – княгиня перекрестилась, – после похода женишься на ней.

– Куда спешить?! – отмахнулся сын. – Пусть подрастет сначала. У меня нет желания играть с ней в куклы.

– Ну, и поиграешь немного, ничего не случиться, – сказала мать. – Зато тесть какой – самый могущественный из князей, родственник византийского императора. Он даст тебе удел богатый, дружину сильную заведешь.

– Мне и здесь нравится.

– О братьях подумай. Олегу пора княжить, он здесь бы сел.

– Братья пусть сами о себе промышляют! – раздраженно произнес Владимир.

Братьев он любил и всегда заботился о них, поэтому раздражение сына княгиня отнесла на нежелание говорить о женитьбе. Владимир, как и его отец, предпочитал решать сердцем, а не умом, но, в отличие от отца, упрямством мог потягаться с Ефросиньей Ярославной. Зная это, она не настаивала, чтобы Владимир не уперся на своем, тогда его никто не переубедит. Когда он вернется из похода, не из-за кого будет упрямиться. Об этом княгиня позаботится.

После обеда к Путивлю подошли конные черниговские ковуи – крещеные степняки – под предводительством боярина Олстина Олексича. Отаборились они у стен града, внутрь их пускать не стали: хоть и крещеные, а украдут всё, что не так лежит, и даже убьют при случае. Чуть позже подошла дружина князя Игоря, а потом и князя рыльского Святослава Олеговича, конная и пешая. Дружинников разместили на ночь по осадным избам и по дворам. Ополченцы остались на лугу у посада.

Вечером князь Владимир задал пир гостям. Старшие веселились на княжеском дворе. Дружинникам принесли еду и привезли бочки с медом и пивом в осадные избы, а ополченцев и ковуев угощали на лугу. К ночи во всем Путивле и на несколько верст вокруг него трудно было найти трезвого человека.

В конце пира в гридницу вернулся выходивший якобы до ветру Олекса Паук и незаметно подмигнул князю Владимиру. Молодой князь заспешил во двор. Воевода тоже не засиделся за столом. Он подошел к поварне, где у двери ждала Евдокия Кривая.

– Пойдем, – позвал он девушку и взял ее за руку, чтобы не потерялась в темноте.

Они тихо подкрались к бане, прислушались к голосам внутри ее.

– Подожди, послушай меня сначала, – попросила ведьма внутри бани князя Владимира, который спешил завалить ее на полок.

– Ну, чего еще?! – нетерпеливо произнес он.

– Вот тебе узелок, носи его всегда, – ведьма дала ему заговоренный узелок. – Он защитит и от копья, и от меча, и от стрелы, и от злых чар. Пока он с тобой, тебе бояться нечего и меня не забудешь.

– Я тебя и так никогда не забуду! – искренне признался князь, привязывая узелок к золотой цепочке рядом с нательным крестиком и золотой ладанкой, подаренной матерью. – Ты самая красивая и желанная! Другой такой на всем белом свете не сыскать!..

Евдокия, услышав это признание, которое когда-то слово в слово Владимир говорил и ей, закусила губу, чтобы не зареветь, и быстро пошла как можно дальше от бани. Олекса Паук держал ее за руку и незаметно направлял так, чтобы шла к овину. Девушке было без разницы, она не видела сквозь слезы, куда идет. Только когда воевода положил ее в овине на стожок соломы и начал раздевать, попробовала помешать ему.

– Ну, ты чего?! – возмутился воевода. – Обещала ведь! Я свое слово сдержал – показал князеву измену, теперь твой черед!

– Я не хочу, в другой раз… – пыталась уклониться Евдокия.

– Знаю я ваши другие разы! – продолжал настаивать Олекса. – Не ломайся, княжной все равно не станешь.

Последние его слова добили девушку, она перестала сопротивляться и сдерживать плач. Ее молодое, плотное тело вздрагивало от рыданий. Воевода не обращал на это внимания. Неторопливо, со знанием дела, Олекса Паук наслаждался Дуней. Его чувство постепенно передалось девушке, подхватило ее, понесло за собой. Она не знала, что приворот всегда срабатывает в обе стороны. Князя она любила сердцем, а с воеводой познала радость плотской любви. Новое чувство было настолько сильным и приятным, что Дуня перестала плакать. Теперь она закусывала губу, чтобы не застонать от удовольствия. И все-таки в последний, самый приятный миг не удержалась – всхлипнула так пронзительно, что овинник возмущенно заскребся за печкой.

Обычно овинник не допускал такое безобразие в своих владениях. Как только какая-нибудь парочка намеривалась улечься на стожок соломы, заготовленной на растопку, овинник громко стучал в стены, или грозно рычал, или тихо дул над ухом девушки, сбивая с пути слова любви, которые шептал парень. Не услышав этих слов, девушка не давала парню, томила его и себя, а утром выходили из овина злые друг на друга и такие слабые, будто всю ночь рожь молотили. На этот раз он не стал вмешиваться, потому что девушка ненавидела баню, а значит, и банника. Враг его врага – его друг. Да и печь сегодня с самого утра топили, расслабился он в тепле, неохота было вылезать на холод.

– Как с тобой хорошо, лада моя! – поцеловал напоследок девушку в губы, сказал Олекса Паук. – Не спеши замуж выходить. Вернусь из похода, жену в монастырь отправлю – детей больше не рожает, зачем она мне?! – и посватаю тебя. Пойдешь за меня?

– Не знаю, – честно призналась Дуня.

Она никак не могла прийти в себя. Ведь только недавно любила Владимира, а теперь нет для нее дороже мужчины, чем Олекса.

– С отцом твоим я сам поговорю. Мне он не откажет, – уверенно произнес воевода. – Ты только дождись меня. Будешь ждать?

– Не знаю, – соврала девушка. Еще и как будет ждать, но постеснялась признаться в этом.

– Ну, мне пора, дел еще много, – заторопился Паук.

Он ушел, а Дуня долго лежала в сладкой истоме. Она бы так и заснула здесь, но подкрался овинник и зашептал ей беззвучно крамольные мысли: в печи угольки горящие остались; можно отнести парочку к бане; загорится баня, парочка вскочит из нее голая – и попадется людям на глаза. Заодно Дуня узнает, кто разлучил ее с князем. Самому овиннику поджечь баню не позволяла боязнь ночной росы. Если у него промокали ноги, сразу начинал чихать, из-за чего печь в овине постоянно тухла и сильно дымила.

Евдокия достала из печи два красных уголька, а из стожка прихватила пучок соломы. В бане было тихо, наверное, уснули. Дуня положила угольки на солому под углом бани, раздула их и убежала в поварню.

Там кипела работа: одни мыли посуду; другие раскладывали по сосудам и корзинам оставшуюся нетронутой пищу, чтобы отнести в ледники и погреба; третьи готовили на утро похмелье – мелко резали холодную баранину и соленые огурцы и смешивали их с перцем, огуречным рассолом и уксусом. Руководила всеми работами ключница Авдотья Синеус. Как ни старалась Дуня проскользнуть в поварню незамеченной, ключница сразу набросилась на нее:

– Ты где шлялась, лентяйка?! Все работают, а она гуляет!

– Живот у меня заболел… – жалобно залепетала Дуня.

Авдотья заметила синие полукружья под глазами девушки, обратила внимание на помятую одежду с прицепившимися соломинками. От мужа ключница знала, что князь Владимир не равнодушен к Дуне. Она недолюбливала Кривую, но девушка делала приятно ее молочному сыну, поэтому Авдотья сменила гнев на милость:

– Иди в углу приляг, пока не полегчает.

Не успела девушка лечь на лавку в дальнем углу поварни, как во дворе послышались крики «Пожар!», потом забили в полошный колокол. Горела баня. Занялась она дружно и почему-то сразу со всех сторон. Горела ярко и быстро, как будто сухая была, и не мылись в ней сегодня поутру. Дверь бани кто-то подпер палкой снаружи.

Олекса Паук прибежал на пожар одним из первых. Увидев, что дверь бани подперта палкой, воевода крикнул:

– Там князь Владимир! – и кинулся в огонь.

Паук успел открыть дверь, вошел, кашляя, задыхаясь от дыма, в предбанник. Тут ему на голову упало горящее бревно с крыши, сбило с ног. Олекса сумел-таки выбраться из-под бревна, но надышался дымом и потерял сознание. Холопы вытащили его из огня за ноги. У воеводы сильно обгорели голова, спина и руки. Бороды и волос на голове почти не осталось. В бреду Паук продолжал хрипеть: «Там князь Владимир!..»

Князь Владимир склонился над ним, произнес:

– Здесь я, Олекса!

Воевода на миг пришел в себя, увидел князя, улыбнулся, потом закашлялся и затих без чувств.

– Быстро несите его в мой терем и знахаря позовите! – приказал Владимир холопам. – Передайте знахарю, если вылечит, награжу, а нет – голову сниму!

– Мужик крепкий, выкарабкается, – сказал ключник Демьян Синеус.

– Если выздоровеет, дашь ему село Кукушкино на кормление, – приказал князь ключнику.

– Княжья воля – закон, – пробурчал Синеус, которому не нравилось, с какой легкостью Владимир Игоревич раздает добро. – Значит, нового тиуна не надо туда назначать?

– Значит, не надо, – согласился князь.

– А новую баню придется строить, – сокрушенно покачав головой, сказал Синеус.

От бани осталась только каменка. На другие постройки огонь не успел перекинуться, его залили водой.

– Сделаешь ее больше старой и полки пошире, – распорядился князь и пошел в свой терем.

– Пожар накануне – дурная примета. Так и войско все сгорит, – пробурчал ключник. – Да разве князей отговоришь?!

Дружинники, которые стояли рядом и слышали его слова, разом перекрестились: старый ворон мимо не каркнет.

13

Утром, отслужив заутреню и позавтракав, объединенная рать снялась в поход. Горожане провожали их, стоя на забралах. Крики мужиков и детей, плач баб, ржание лошадей, скрипение тележных колес, звон колоколов смешалось в один надрывный, протяжный гул. Князья ехали первыми. За ними следовала конная дружина, потом ковуи, потом пешие ратники, в основном ополченцы, и замыкал обоз с оружием и съестными припасами. Многие ополченцы ехали в обозе на телегах. Одной из телег, запряженной черно-пегой понурой кобылой и нагруженной сухарями, правил Сысой Вдовый. Это была телега бабы-ведьмы, продававшей корову. Поскольку хозяйка исчезла из острога, ее имущество перешло князю. Кобыла хотя и казалась нрава тихого, никого к себе не подпускала, брыкалась и кусалась с таким ожесточением, что ее решили пустить на мясо. Сысою Вдовому, нанявшемуся обозником, предложили ее шутки ради, намериваясь, посмеявшись, заменить на другую. Как ни странно, кобыла, принюхавшись к нему, сразу присмирела и дала себя запрячь. Случилось это потому, что Сысой взял с собой тулуп, ранее принадлежавший хозяйке кобылы.

Князь Владимир проскакал мимо ведьмы, стоявшей у дороги, не обратив на нее внимания. По ночам он видел другую женщину, свою ожившую мечту. Она не обиделась. Главное, что на его шее висел данный ею узелок. Пока князь не расстанется с этим узелком, все беды минуют его и любить будет только ведьму.

Внезапно на чистом небе появились темные тучи. Они быстро неслись с юга, со Степи. Вдалеке громыхнул гром и блымнула молния. Неожиданное приближение грозы народ счел дурной приметой. Кое-кто заторопился по домам, чтобы подготовиться к дождю.

Побежала домой и ведьма, которая знала причину появления грозы. Для вызова дождя в нужное ей время, ведьма запасла жаб и ужей. Они хранились в сенях ее избы в горшках, накрытых крышками. Кошка перевернула один из горшков, жабы и ужи оказались на воле и притянули грозу. Ведьма быстро собрала их в горшок, накрыла его крышкой. И сразу небо очистилось от черных туч, опять ярко засветило солнца. Народ счел это хорошей приметой: сперва будет туго, но потом наладится.

Когда хвост рати скрылся за поворотом лесной дороги, в Путивле наступила такая тишина, словно град вымер. Люди молча стояли на забралах, не решаясь расходиться. Княгиня Ефросинья Ярославна вытерла слезы шелковой лазоревой ширинкой с золотыми каймами и кистями, жестом позвала Ярославу и начала спускаться с забрала. На голове у княгини была кика с челом и переперами, разукрашенными золотом, жемчугом и драгоценными камнями. Из-под перепер, ниже ушей, спадали до плеч жемчужные шнуры, по шесть на каждой стороне. По краю всей кики шла жемчужная поднизь, а подзатыльник был сделан из соболиного меха. Шею украшала золотая цепь с большим крестом, отделанным финифтью, и двумя образками, уши – длинные золотые серьги с искрами – маленькими драгоценными камешками, руки – зарукавья золотые с жемчугом, а пальцы – четыре золотых перстня: на левой руке два с лалами, на правой – два с опалами. Рубаха на Ярославне была из бебера – дорогой белой шелковой ткани особой выделки – с рукавами, вышитыми золотом и унизанными жемчугом. Поверх рубахи – алый атласный летник с зеленым подольником и золотыми вошвами с вытканными серебряными цветами и птицами, к которому пятью золотыми пуговицами было пристегнуто черное ожерелье, вышитое золотом и унизанное жемчугом. На ногах – червчатые сафьяновые чеботы, вышитые золотом и украшенные лалами. Голову княжны украшал открытый золотой венец в виде терема, украшенный драгоценными камнями и жемчужной поднизью. В ушах были серьги из грушевидных изумрудов, просверленных насквозь и с двумя вставленными в дырочки жемчужинами, на шее – два мониста, одно жемчужное, другое в виде золотой цепи, с которой свисали короткие тонкие золотые цепочки с маленькими крестиками, на руках – зарукавья в виде золотых змеек с изумрудными глазами, а пальцы два золотых перстня с яхонтами. Рубаху она надела из полосатой тафты, лазорево-белой; летник – из червчатого алтабаса с серебряными и золотыми узорами в виде единорогов среди деревьев, вошвами из синего аксамита с вышитыми серебряными листьями и подолом из лазорево атласа; черное ожерелье – на трех пуговицах из крупных жемчужин и вышитое серебром и украшенное сердоликами; а чеботы – из сафьяна, унизанного жемчугом. Ефросинья Ярославна, несмотря на то, что надолго, а может, и навсегда прощалась с мужем, большую часть утра потратила на выбор наряда себе и дочери. Это был один из немногих случаев, когда простой люд увидит княгиню и княжну. Каждую деталь их наряда будут долго обсуждать, рассказывать о нем другим. По наряду оценят величие или слабость князя Игоря Новгород-Северского.

У забрала их поджидала колымага, которая отвезла в женский терем на княжеском дворе. Княгиня и княжна переоделись попроще, помолились в крестовой комнате за Игоря, Владимира и Олега. Потом Ефросинья Ярославна отослала дочь ее теремок заниматься рукоделием и вызвала к себе ключницу Авдотью Синеус.

– Кто тут голову морочает князю Владимиру? – напрямую спросила княгиня.

– Евдокия, матушка, дочка седельщика Касьяна Кривого, – ответила ключница. – Она у нас в светлице работает златошвеей.

– Почему допустила такое?

– Ну, а как же без этого, матушка?! – виновато зачастила Авдотья. – Он в года вошел, здоровый, кровь играет…

– Как бы не заигрался!

– Ну, для того я и приставлена к нему, не допустим.

– Уже допустили: жениться он не хочет на Всеславе Всеволодовне, – произнесла княгиня. – Пойдем, покажешь мне эту Евдокию. Только, чтобы она не догадалась.

– Знамо дело, матушка! – позволила нотку обиды Авдотья Синеус.

Светлица – большая и светлая хоромина – располагалась прямо под горницей княгини. Там работало три десятка женщин и девиц, мастериц и учениц. Одни были белошвеями – шили всякое белье, а другие златошвеями – вышивали золотом, серебром и шелками.

Ключница переходила от одной мастерице к другой, представляла их княгине, рассказывала, какой урок исполняет каждая. Дошла и до Евдокии Кривой. Лицо девушки было припухшим от слез, причем она и сама не могла понять, по ком плакала больше: по князю Владимиру, ушедшему в поход, или по Олексе Пауку, обгоревшему на пожаре. Дуня вышивала серебром пелену для иконы в новую церковь села Кукушкино, которую князь Владимир обязался украсить лучше, чем была вознесшаяся.

– Ну-ка, Дуня, покажи свою работу, – приказала Авдотья Синеус.

Девушка, не поднимая головы, потому что боялась встретиться взглядом с княгиней и показать ей свое подурневшее от слез лицо, протянула ключнице незаконченное вышивание – большой восьмиконечный крест в окружении узоров из маленьких четырехконечных крестиков.

– Хорошая работа, – похвалила княгиня, прожигая девушку взглядом.

Дуня почувствовала этот взгляд и скукожилась.

Ключница приняла слова княгини за чистую монету и сама похвалила:

– Старательно работает, скоро мастерицей станет.

Выйдя из светлицы, Ефросинья Ярославна сказала ключнице:

– Пора ее замуж выдать. Я приданым помогу. Есть у тебя хороший жених на примете?

– А как же, матушка! – ответила Авдотья. – У боярина Уткина сын взрослый, невесту ему подыскивают.

– Не слишком ли жирно для нее будет – боярский сын?! – насмешливо произнесла княгиня. – Может, согласится на кого-нибудь попроще?!

– Конечно, попроще ей нужен, – быстро перестроилась ключница. – Конюх один у нас неженатый…

– Нет, не из дворни, чтобы не мелькала здесь и не прельщала, – отклонила Ярославна. – И златошвея она, хоть и не плохая, но какая-то греховность в ее узорах. Вдруг дьявол ее рукою водит?

– Выгоню ее, матушка, прямо сейчас, – поняла намек Авдотья Синеус.

– Сейчас не надо, до свадьбы пусть поработает, – разрешила княгиня Ефросинья. – Только жениха побыстрее найди ей.

– Найду, матушка, найду, свет души моей! – залебезила ключница. – На посад схожу, баб поспрашиваю. Если княгиня выдает замуж, любой согласится.

Проводив княгиню до ее комнаты, Авдотья Синеус заспешила на рыночную площадь. Торг там шел плохо, хотя народу было много. Проводив войско в поход, бабы судачили о своей горькой доле: опять ждать и надеяться… Ведьма тоже была здесь. Она участвовала в проводах, стояла у дороги возле Андреевских ворот, но князь Владимир проскакал в шаге от нее, так и не узнав. И не должен был узнать: по ночам к нему приходила мечта, которой нет места в обычной жизни. Ключница остановилась возле самой большой толпы баб, поздоровалась. Выслушав полагающиеся ей по чину льстивые речи и восхищение по поводу нарядов княгини и княжны, Авдотья сообщила бабам новость:

– Ефросинья Ярославна доброе дело решила сделать – женить Дуню, дочку Касьяна Кривого, да только никак жениха ей хорошего не подберет. Кто из хороших молодцев остался, кого ей посоветовать?

Бабы загомонили сразу все, перебирая достоинства известных им парней. Их хлебом не корми, дай кого-нибудь женить.

– Лучше Кольки Голопуза вряд ли кто подойдет, – громче всех предложила ведьма. – И собой хорош, и руки золотые, и нрав добрый.

– Какой добрый?! – не согласилась мать одной из Колькиных зазноб. – Столько девок перепортил, столько слез из-за него пролито!

– А ты хочешь кобеля, да чтоб не сукин сын! – пошутила ведьма.

Бабы засмеялись.

– Вот женим его – и девок оставит в покое, – решила ключница. – Только сперва княгиня должна на него посмотреть. Вдруг не понравится?

– Понравится, – сказала соседка Голопуза, пожилая вдова, которая всё ещё продолжала молодиться, на что-то надеяться.

Остальные бабы закивали головами: такой всякой понравится.

– Передайте ему, пусть после обеда придет к моему мужу, мол, работа для него есть.

– Да я прямо сейчас и зайду к нему, – сказала соседка Голопуза. – Мне как раз надо к его матери. Она мне скатерть вышивает красными петухами, должна сегодня закончить.

Анфиса, мать Никиты Голопуза, была строгой набожной женщиной и удивительной златошвеей. Особенно хорошо получались у нее рыбы, птицы и звери, казались настолько живыми, что всякий норовил их погладить. Раньше она работала в княжеской светелке, но последние года четыре ослабла ногами, почти не ходила, поэтому вышивала дома. Она была единственной женщиной, которую Никита боялся и слушался беспрекословно.

Соседка, придя к ней, прямо с порога, даже лоб не успела перекрестить, сообщила:

– Ой, что я тебе скажу! Только это тайна, чтобы больше никому! Побожись! – тут она сама вспомнила, что не перекрестилась, повернулась к иконе в красном углу, осенила себя крестным знамением.

Анфиса заканчивала вышивать на скатерти последнего красного петуха. Отрываться от работы не любила, поэтому сказала:

– Чего мне божиться? Ты же знаешь, что я никому не проболтаюсь, потому что никуда не хожу.

Тут она слукавила. Хотя Анфиса почти не выходила из дома, знала все посадские сплетни. Каждая посадская баба считала своим долгом рассказать новость обезноженной товарке и заодно послушать, что сообщили ей другие. К тому же цепкий ум Анфисы умел сводить новости, делать выводы.

– Ну, ладно, я тебе верю, – начала соседка, которой не терпелось рассказать новость. – Так вот, княгиня Ярославна хочет женить твоего сына на Дуньке, дочке Касьяна Кривого, дает хорошее приданое.

– Дуня Кривая? – Анфиса принялась вспоминать, что она слышала о девушке и ее родителях. – Отец ее хороший хозяин, крепкий. Мать, правда, в девках гуляла, но вышла замуж и остепенилась. И яблоко, вроде бы, недалеко упало от яблони: говорили, что Дунька с князем Владимиром путается.

– Ну, это вряд ли! Князь-то какой красавец, а Дуня… – соседка замолчала, пока не придумала, как сгладить угол, – телом хороша и лицом приятна, да только – ты уж не обижайся на меня! – не ровня она князю.

– А чего тут обижаться?! Так оно и есть, – согласилась Анфиса. – Да только не случайно княгиня так спешно выдает Дуньку замуж. Дыма без огня не бывает.

– Так уж и не бывает?! – не согласилась соседка и без перехода заявила: – Перед князем Владимиром любая бы не устояла.

– То-то и оно, – молвила Анфиса.

– Ну, если и согрешила – с кем не бывает?! – сказала соседка. – Ничего страшного в этом нет. Первому ягода крупнее, а последнему тропа глаже.

– В этом нет, – согласилась Анфиса. – Да только на пользу будет моему сыну такой первый или нет? Вдруг князь не забыл ее?

– Забыл, милочка, забыл! Вот тебе крест! – побожилась соседка. – Другую он завел, из дворни кого-то, бабы никак не поймут, кого, на двоих сирот грешат. Ночью князь чуть не сгорел с ней в бане. Воевода Паук их спас, а сам чуть не погиб. Князь ему за это село Кукушкино подарил. Дуня ночью на поварне работала и, когда узнала об этом, до утра на лавке в углу проревела. Ключница рассказала, что девка до сих пор с опухшим от слез лицом.

– Ну, раз так, тогда почему бы Коленьке не жениться на ней? – решила Анфиса. – Отец у Дуни богатый, приданое хорошее даст и княгиня добавит. Ефросинья Ярославна женщина справедливая и щедрая, всегда меня за рукоделье награждала. Один раз даже летник со своего плеча пожаловала.

– Ключница приказала, что сын твой пришел к ее мужу, мол, работа для него есть. Княгиня хочет на него посмотреть, – передала соседка. – Только ты ни слова сыну об этом, я поклялась, что никому не скажу.

– Ему незачем знать, – сказала Анфиса. – Позови его, он в сарае что-то делает. И приходи вечером, я к тому времени закончу вышивать скатерть.

Никита Голопуз пришел в княжеский терем в новой рубахе и портах и сапогах, оставшихся от отца. Сын их обувал очень редко, потому что были малы, предпочитал ходить босиком. В сапогах он сильно косолапил, из-за чего чувствовал себя неловко, терял гонор. Мать поэтому и заставила его обуть сапоги, чтобы видом своим и повадками не надерзил княгине.

Ефросинья Ярославна с дочерью сидели в горнице в окружении ближних холопок. Ярослава читала в слух апокриф «Хождение Пресвятой Богородицы по мукам», холопки слушали и занимались рукодельем. Столяра привела в горницу ключница Авдотья Синеус. Никита Голопуз перекрестился на иконы, поздоровался, поклонился княгине и княжне. Блудный взгляд его встретился с Ярославиным, отчего девушка загорелась, как маков цвет. Потом он схлестнулся с властным взглядом княгини – и уже у юноши покраснели уши.

Авдотья указала ему на стоявший в углу сундук, резной, с серебряными ручками:

– Вот этот надо починить, стенка боковая у крышки отваливается.

Столяр осмотрел сундук.

– Да тут работы всего ничего, я мигом сделаю! – хвастливо заявил он, развязывая мешок с инструментами.

– Только не здесь, в сенях делай, – приказала княгиня.

Никита понес сундук в сени. Вскоре там застучал молоток.

Ефросинья Ярославна, позвав жестом ключницу, вышла в соседнюю комнату.

– Ну, что, матушка? – нетерпеливо спросила ключница.

– И вправду, кобель… – подвела княгиня Ярославна итог смотринам. – Что ж, два сапога будут парой. – Она распорядилась: – Пожалуешь от меня новые сапоги, только размер нужный ему подбери, чтоб не косолапил.

– Бедному все сапоги по ноге, – возразила ключница, которая княжеское добро отдавала с такой тяжестью, словно от собственного сердца отрывала.

– А на Красную горку (воскресенье Фоминой недели) пусть он посватает Дуню Кривую и через неделю справит свадьбу.

– Как прикажешь, матушка, – заверила Авдотья Синеус.

– Хорошо будет, если к возвращению Владимира из похода, этого столяра в Путивле не окажется. Найдите ему дело где-нибудь подальше.

– Найдем, матушка, – пообещала Авдотья. – Он до зимы будет работать в селе Кукушкино, церковь украшать. Старая церковь вознеслась. Думали, случайно, а потом узнали, что это тиун Яков Прокшинич ее поджег, чтобы получить от князя деньги на новую. Князь Владимир не знал о злом умысле и дал. Кукушкинский поп Лазарь изобличил тиуна в воровстве, за что Прокшинич убил его, зарубил топором…

– Ужас, что творится! – возмутилась княгиня. – И как у людей рука поднимается такой грех совершить?!

– Господь его наказал за это, – продолжила ключница. – Жена убийцы Марфа, очень набожная женщина, не вытерпела такого кощунства и отравила его. Я когда проходила мимо острога, Марфу как раз закапывали в землю за это. Оно, конечно, мужа убила, грех смертный, но и суд божий свершила.

– Через три дня напомнишь мне, посмотрю на нее, – приказала княгиня и вернулась в горницу, чтобы не дать столяру смущать княжну Ярославу дерзкими взглядами.

Марфу Прокшинич закопали в землю по шею и опростоволосили. Пшеничные волосы ее, густые и блестящие, были так хороши, что Марфа, выглядевшая с покрытой головой лет на десять старше своих тридцати с небольшим, теперь казалась двадцатипятилетней. Зеваки обычно оплевывали мужеубийцу, кидали в нее камни, а на этот раз никто не обижал. Не верилось, что обладательница таких красивых волос способна на убийство. Тем более, что пошел слух, будто Марфа творила божий суд.

Когда стало темно, и зеваки разошлись, стражник, получив от Ульки резану, подпустил дочь к Марфе.

– Только не долго, – сказал он и отвернулся, чтобы не видеть, как Улька что-нибудь даст матери.

Дочка стала на колени возле торчавшей из земли головы, убрала упавшие на лицо золотистые пряди, открыв измученное, скорбное лицо матери. Поглаживая чуть теплые щеки, лоб Марфы, она плакала и причитала:

– Мамочка, родненькая, прости меня, грешную, прости!..

– Ты не виновата, – прошептала мать. – Я хотела это сделать, много лет хотела… Вот бог и наказал меня.

Улька поднесла ко рту матери левую ладонь, на которой был серо-коричневый порошок, слипшийся из-за пота в комочки.

– Это дурман-корень, мамочка, от боли избавит.

– А хоть бы и яд, – молвила Марфа, – быстрее отмучаюсь.

Она собрала губами комочки с ладони дочери.

– Завтра еще принесу, – пообещала Улька. – Я много купила.

– Не надо покупать, деньги вам с Савочкой самим пригодятся, – сказала мать. – На что вы теперь жить будете?

– Дядя Касьян приютил нас. Кров и хлеб есть, не пропадем.

Жена Касьяна Кривого была младшей сестрой Марфы. Она и уговорила мужа приютить осиротевших и обедневших родственников. Все имущество Якова Прокшинича вместе с двором пошло на уплату двух вир, детях разрешили забрать только свою одежду да старую утварь, на которую не нашлось покупателя.

Улька погладила щеки матери, стирая с них слезы, тоже заплакала и запричитала:

– Что я наделала!.. Прости меня, мамочка, прости, миленькая!..

– Всё, уходи! – отогнал девушку стражник, который решил, что на резану уже наслушался бабьего нытья.

14

Ванька Сорока встречался с Анюткой на берегу лесного озера. Не договариваясь заранее, он приходил на то место, где ловил рыбу в день их знакомства, и вскоре появлялась девушка.

– Я сердцем слышу твой зов, – объясняла она.

Днем Сорока брал с собой удочку, чтобы все думали, что идет рыбачить. Ванька не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, где и с кем он встречается. Ему казалось, что чужой взгляд может разрушить чудное наваждение, в плену которого находился юноша. Однажды кто-нибудь толкнет его в плечо, скажет: «Очнись!» – и окажется, что нет никакой Анютки, всё это ему приснилось. Слишком всё было хорошо, чтобы быть настоящим. Только обвенчавшись с Анютой он бы успокоился. Поэтому сегодня и ждал девушку с таким нетерпением: она должна была сообщить ответ отца.

Анютка пришла с хмурым лицом. Она остановилась рядом с юношей, сказала:

– У тебя клюет, подсекай.

Он подсек карася, снял с крючка и бросил в воду. Не глядя на девушку, Ванька спросил упавшим голосом:

– Отказал, да?

– Кто? – не поняла Анютка.

– Отец твой. Не хочет, чтобы ты за меня вышла?

– Чего ему не хотеть?! – возразила девушка. – Он рад меня сдыхаться. Говорит, вымахала кобыла здоровая, того и гляди, в подоле принесет.

– Значит, он согласен? – обрадовался Ванька.

– Ну, не совсем…

– Как это не совсем?

– Приданого у меня нет. Он говорит, что такую никто не возьмет. Кому охота нищету плодить?! – рассказала Анютка.

– Не надо мне никакого приданого! Мне нужна только ты и больше ничего! – искренне заявил Ванька.

– Да? – все еще не верила Анютка. – Не пожалеешь потом?

– Нет! – заверил Ванька.

– Ну, тогда пойдем к нам. Тятя и братья ждут тебя.

Анютка жила в курной избе, которая стояла на лесной поляне возле родника. Рядом с избой был сарай, разделенный на несколько отделений, закрываемых крепкими деревянными решетками, видимо, для содержания медведей. Сейчас все отделения пустовали.

Внутри полутемной избушки за столом сидели тринадцать мужчин и что-то пили. Судя по запаху, настоянную на травах медовуху. Двенадцать человек были остроголовы, коренасты, широкоплечи, коротконоги, длинноруки и заросшие густыми волосами, отчего напоминали то ли медведей, то ли обомшелые, выкорчеванные пни, и так похожи друг на друга, что Сорока догадался, что это отец и братья Анютки. Сидевший во главе стола, скорее всего, был отцом, хотя больше походил на старшего брата остальных одиннадцати. Тринадцатым был молодой попик в рваной рясе и с небольшим медным крестом на замызганном льняном гайтане. Попик сидел по правую руку от главы семейства, как важный гость. Хотя он был худ и высок, остроголовость и густоволосость подсказывала, что попик родственник сидящим за столом.

Ванька Сорока перекрестился на иконку в красном углу. Она была так мала и закопчена, что юноша не смог разглядеть, чей лик на ней изображен.

– Господи Иисусе, помилуй нас! – поприветствовал Ванька, поклонившись в землю.

Все сидевшие за столом что-то промычали в ответ.

– Садись, гостем будешь, – указал отец на место за столом напротив себя.

Анютка поставила перед Ванькой деревянную чашу и отошла в угол у двери. Сидевший справа от Сороки брат налил ему в чашу медовухи, зачерпнув ее ковшиком из ведерной братчины, стоявшей на столе.

– Ну, за твое здоровье! – провозгласил отец и выпил залпом.

Выпил и Ванька. Медовуха была очень вкусная, он сроду такой не пробовал. И сразу почувствовал, как тепло от хмеля растекается по всему телу, делая его мягким, податливым, наполняет глаза, которые начинают видеть всё более светлым и приятным.

Сидевший слева брат заглянул в Ванькину чашу, убедился, что осушена до донышка, и кивнул отцу.

– Если пришел, значит, готов взять Анютку без приданого, – сказал отец. – Я правильно понял?

– Да, – ответил Ванька.

– Только есть еще одна закавыка: мы завтра уходим отсюда. Тебя с собой, сам понимаешь, не возьмем, нам лишний рот ни к чему, самим бы прокормиться, и Анютку просто так не оставим, всё-таки не чужая. Так что или ты сегодня женишься на Анютке и живи с ней, где хочешь, или вон бог, – указал отец на икону, – а вон порог! – направил руку на дверь.

– Я женюсь сегодня, – согласился Ванька.

– Ну, раз так, забирай ее, – сказал отец.

Он вылез из-за стола, взял из красного угла закопченную иконку.

Ванька и Анютка встали перед ним на колени.

– Мир вам да любовь! – перекрестив их иконой, благословил отец и спросил у попика: – Так вроде бы?

– Сойдет и так, – ответил попик. – Пойдемте во двор, там обвенчаю вас.

Венчание длилось недолго. А может, и долго, просто для Ваньки пролетело, как один миг. Священник взял Анютку за руку и передал ее мужу со словами:

– Отныне и навеки она твоя. Поцелуйтесь.

Ванька радостно припал к губам жены. Он все еще не верил, что Анютка принадлежит ему.

Поп дал им чашу с медовухой:

– Пейте.

Муж принял чашу, отпил первый, передал жене. Она отпила и вернула мужу. Так они выпили по очереди три раза. Потом жених допил и бросил чашу под ноги, и вдвоем начали топтать ее со словами:

– Пусть так под ногами нашими будут потоптаны те, которые станут сеять между нами раздор и нелюбовь!

Жена первой наступила на чашу, значит, будет главенствовать в семье. Муж не возражал, даже нарочно промедлил, чтобы она опередила. Потом один из братьев подал Анютке платок, и она повязалась им, спрятав волосы.

– Ну, пойдемте к столу, – позвал всех в избу отец Анютки.

Стол оказался накрытым всяческими яствами. Тут тебе и мясо жареное и вареное, тут тебе и рыба всякая, тут тебе и пироги, тут тебе и братчина вновь доверху наполнена медовухой и еще одна с пивом. Непонятно было, откуда всё взялись, ведь в избушке, кроме стола, лавок, полатей, очага и поставца возле него, больше ничего не было, негде было спрятать столько еды. Ванька решил не ломать над этим голову: в каждой избушке свои погремушки.

Молодоженов посадили по главе стола, отец сел возле невесты, попик возле жениха, и пир пошел горой. Братья поднимали тосты за молодых, похабно подшучивая. Анютка относилась к их шуткам спокойно, а Ванька первое время стеснялся, краснел по-девичьи, но потом привык, перестал обращать внимание. Сорока с нетерпением ждал, когда вновь закричат: «Горько!», и он сможет припасть к губам своей жены, напиться их сладости и опьянеть сильнее, чем от медовухи. К ночи он так опьянел от медовухи и поцелуев, что уже не мог подняться с лавки. Жена и ее братья помогли ему выбраться из-за стола, вывели во двор.

– Ну, живите долго и счастливо! – пожелал на прощанье отец.

Ванька только головой кивнул, сказать что-нибудь сил не хватило. Жена закинула его руку себе на плечо, а сама рукой обхватила его за талию и повела через лес к посаду. Отец и братья проводили их немного, потом вернулись в избушку.

По пути Ванька Сорока лепетал Анютке, как он ее любит. Жена молчала, чтобы хватило сил дотащить мужа.

Поскотинские ворота были закрыты.

– Эй, открывай! – крикнул стражникам немного очухавшийся Ванька. – Я жену веду!

– Ты ее или она тебя?! – насмешливо спросил стражник и весело заржал.

Ворота он открыл, впустил молодоженов.

– Вот тебе, – сунул Ванька в руку стражника денежку, – выпьешь за наше здоровье.

– Обязательно выпью! – пообещал стражник и пошутил: – Даже могу тебе помочь с женой управиться!

– Мы и сами с усами! – хвастливо заявил безусый Ванька Сорока.

Он жестами показывал Анютке, где его дом. Добравшись до постели, он пробормотал:

– Я сейчас, только отдохну… – и заснул, как убитый.

Проснулся Ванька от первого крика соседского петуха. Голова у него трещала, во рту был гадкий привкус, будто наелся падали, а тело болело, как измолоченное цепами. Он начал вспоминать, где и почему так напился. Вроде бы женился или это приснилось? Тут он почувствовал, что рядом кто-то лежит. Ванька осторожно дотронулся до жестких волос на голове лежавшей рядом женщины, потом добрался до ее плоской груди с крупным соском. Да, это Анютка. Значит, свадьба не приснилась. От радости он сильно сжал грудь жены.

– Чего? – произнесла спросонья Анютка. – А-а, очухался! – Она повернулась к нему и потребовала: – Тогда целуй меня. У нас ведь первая брачная ночь.

Ванька хотел сказать, что ему сейчас не до поцелуев, но горячая рука жены прошлась по его телу, и оно сразу перестало болеть и затряслось от возбуждения. Он страстно овладел Анюткой и, когда отпал от нее, подумал, что всё-таки это сон: в действительности нельзя быть настолько счастливым.

15

Женитьба Ваньки Сороки прошла незамеченной. Во-первых, жених он был незавидный, никто из посадских девок виды на него не имел; во-вторых, он был чужой, пришлый. Его не чурались, поскольку считался хорошим человеком, но и близких отношений никто не поддерживал. Зажил он с Анюткой счастливо. Ванька чаще выполнял ту работу, которую принято считать женской, а Анютка – мужскую. Сначала соседи посмеивались над ними, а потом привыкли и перестали обращать внимание.

Гораздо больше умы посадчан занимала предстоящая женитьба Никиты Голопуза на Евдокие Кривой. И жених был завидный, многие путивльские девки посчитали бы за счастье поменяться местами с Дуней, и невеста не бедная, тем более, что княгиня выдает замуж, добавит приданого. Родители сговорились быстро, а мнение детей никто не спрашивал. Мать Никиты сразу заявила будущему свату: «Денежки на стол, девушку за стол». То есть, пока приданое не отдаст, свадьбы не будет. Касьян Кривой пытался отсрочить передачу приданого. В последнее время дела его шли все хуже. Он взял в долг кожу, сделал много седел, надеясь, что князь их купит для похода, но у Владимира по договору с отцом большая часть полка была пешая. Пришлось Касьяну отдавать седла за полцены, чтобы расплатиться за кожу. Анфиса Голопуз прослышала об этом, потому и требовала приданое вперед. И княгиня сказала, чтобы свадьбу справили в следующую субботу, и передала свою часть приданого: корову, барана и четыре овцы, постель, шубу лисью, холодную телогрею из зуфи, кику из серебряного листа, подбитого материей, и ларец мелкого жемчуга на украшение и починку платья. В свою очередь жених по обычаю прислал невесте подарок – шапку заячью, пару сапог сафьяновых, резной ларец собственного изготовления с румянами, гребешком, ножницами, нитками и иголками, а так же пряники и розгу, чтобы знала: если будет хорошо работать, ее будут баловать сладостями, если нет, высекут.

Дуня пыталась воспротивиться родительскому решению, даже обещала наложить на себя руки. Но на этот раз любящий отец отказался потакать дочери. Ему даже в голову не могла прийти кощунственная мысль воспротивиться повелению княгини. Тем более, когда дела идут так плохо.

– Зря ты ревешь, – утешала Дуню двоюродная сестра Улька Прокшинич. – Колька Голопуз целует так сладко! – Она вспомнила его поцелуи, потянулась в блаженной истоме и предложила шутливо: – Давай я вместо тебя за него выйду?

– А откуда ты знаешь, как он целуется?

– Да уж знаю! – беззаботно ответила Улька.

– И ты тоже?! – удивилась Дуня.

– А что?! Только до замужества и погуляешь, потом некогда будет.

– Не боишься, что муж не простит потерю девственности? – спросила Дуня.

– Ну, поколотит разок-другой и забудет. Как-нибудь вытерплю. Оно того стоит, – отмахнулась двоюродная сестра.

У Дуни Кривой было предчувствие, что двумя побоями дело может не закончиться. Уж слишком любил девственниц Колька Голопуз. А с другой стороны и веских причин отказываться от замужества не было. Князь Владимир ее не любит. Акимовна объяснила, что Дуня сама виновата в этом, не ему дала приворотное зелье. Да и в самой девушке чувство к Владимиру тоже перепеклось и треснуло. К воеводе же прикипеть еще не успела. Конечно, Олекса Паук был богат и знатен, но стар и женат. Обещал развестись с женой, только когда это сделает и сделает ли? Мужики чего только не наобещают, чтобы добиться своего. К тому же он сильно пострадал на пожаре, пока не ясно, выживет ли и, если да, хватит ли здоровья быть воеводой. Тут еще все девки в один голос утверждают, какой красавец Колька Голопуз и какой восхитительный любовник. Дуня не знала, что незабываемым любовником Голопуз считается только среди испорченных им девок, поскольку им больше помнить не о ком, а зрелых женщин он избегал, потому что признавали, что соблазняет он красиво и быстро, но потом действует слишком быстро. Тут еще Акимовна заявила, что от судьбы не уйдешь, придется жениться на Николае. На самом деле ворожея боялась гнева княгини Ефросиньи Ярославны. Анфиса Голопуз, знавшая, что Дунька Кривая частенько бегает к Акимовне, предупредила на всякий случай ворожею, чтобы не вздумала расстроить свадьбу. Если что-то будет не так, княгине подскажут, чьи злые чары виноваты в этом.

– Даже не знаю, что мне делать, – пожаловалась Дуня двоюродной сестре.

– Ничего не делай. Как на роду написано, так и случится. Поэтому гуляй, пока есть время, – посоветовала Улька и предложила: – Пойдем вечером на посиделки. У вас здесь такие веселые парни, такие щедрые, не то, что наши, кукушкинские. Представляешь, вчера из-за меня двое парней подрались. Я сказала одному, что у него пряники вкуснее, а второй его за это побил.

– Тебе же вечером к матери надо идти, – напомнила Дуня.

– Ну, да. Сначала к матери схожу, отнесу ей зелье. Только долго она не протянет… – Улька всхлипнула и сразу забыла о слезах: – А потом пойду гулять.

Вспомнила о Марфе Прокшинич и княгиня Ефросинья Ярославна. Она всегда просила напомнить ей о важных делах, но никогда не забывала и сама напоминала тому, кого просила. Так и сейчас случилось. Когда утром ключница Авдотья Синеус пришла к ней утром получить урок на день, княгиня вспомнила:

– Сегодня ведь третий день, как ту женщину закопали?

– Верно, матушка, – вспомнила и ключница. – Я как раз собиралась тебе напомнить.

– После того, как осмотрим хозяйство, поедем посмотрим на нее, – распорядилась Ефросинья Ярославна.

До острога идти было совсем ничего, но только по княжескому двору княгиня могла ходить пешком да еще на богомолье. В остальных случаях обязана была ездить. Для нее запрягли колымагу. Ефросинья Ярославна взяла с собой дочь Ярославну, чтобы девочка поучилась на примере, как надобно княгине вести себя в подобных случаях. Обе оделись в лучшие наряды, потому что для княгинь любой выезд на люди – это служба.

Хотя Марфа Прокшинич провела закопанная в землю уже три дня, волосы ее не только не потускнели, а наоборот, стали еще красивее, будто подпитывались земными соками. Лица, правда, потускнело, но скорее так казалось из-за выражения бесчувственности, одурманенности. Действие дурман-корня к утру почти закончилось, Марфа уже начинала ощущать зуд в теле, из-за которого страдала больше, чем из-за неподвижности, голода и жажды.

Княгиня и княжна вышли из колымаги возле торчавшей из земли головы.

– Здрав будь, княгиня! Здрав будь, княжна! – поприветствовал их стражник и толкнул тупым концом голову Марфы: – Чего молчишь?

Марфа попыталась поздороваться, но губы не слушались ее, получилось так тихо, что слов никто не разобрал.

– Мужа убила, – сообщил стражник княгине.

– Знаю, – сказала Ефросинья Ярославна и не удержалась от восхищения: – Какие волосы у нее красивые!

Княжна Ярослава, которая считала, что у нее самой волосы не очень красивые, густо покраснела.

– Жаль, если такие волосы пропадут, – продолжила княгиня и спросила у Марфы: – Дети у тебя есть?

Марфа хотела прошептать: «Да», но не смогла, только закрыла-открыла глаза.

– Двое, сын и дочка, – ответил за нее стражник.

– Навещают мать? – поинтересовалась княгиня.

– Дочка каждый вечер приходит, плачет над ней, – рассказал стражник.

– Раскаиваешься ли в содеянном? – спросила Ефросинья Ярославна убийцу.

Та опять смогла ответить лишь глазами, закрыв и открыв их.

– Первое время без остановки молитвы шептала и смерти себе просила. Теперь обессилела, даже не стонет, – сообщил стражник. – Только не даст ей бог смерти, его волю выполняла.

– С чего ты взял? – задала вопрос княгиня, чтобы узнать, свои ли мысли он говорит или это народное мнение.

– Все так говорят, – ответил стражник. – Ее муж руку на святое поднял, за что и был наказан.

– Значит, все считают, что она была божьим орудием? – переспросила княгиня, чтобы Ярослава лучше поняла.

Княжна вряд ли слышала ее, потому что с трудом сдерживала слезы жалости.

– Ну, люди так говорят… – неуверенно ответил стражник, потому что не понимал, к чему клонит Ярославна, что именно хочет услышать. Он показал на зевак, которых уже немало набежало, чтобы посмотреть на княгиню и княжну: – Спросите у них.

Княгиня обвела зевак взглядом. Все согласно кивали головами, подтверждая слова стражника.

– Ну, раз все так говорят… – Ефросинья Ярославна наклонилась к Марфе и спросила: – Постриг примешь?

Марфа еле пошевелила губами, ответив: «Да», и еще моргнула глазами в подтверждение.

Княгиня Ефросинья выпрямилась, сказала:

– Нет ни праведника без порока, ни грешника без покаяния, – и повелела: – Выкопать ее и постричь в монахини.

Зеваки радостно загомонили, будто это их помиловали.

– А мы пойдем помолимся за нее и убиенного ею мужа, – сказала Ефросинья Ярославна своей дочери.

К соборной церкви, находившейся неподалеку, они пошли пешком, давая понять, что хотя и княжеского роду, но гордыней не обуяны, и что перед богом все равны. Большая часть зевак последовала за ним, а меньшая осталась посмотреть, как будут выкапывать Марфу Прокшинич.

16

Ночь с тридцатого апреля на первое мая в народе называют воробьиной. Таких ночей в году бывает три. В эту ночь воробьи со всей земли слетаются к вирию – мировому дереву, где главный черт меряет их огромной меркой. Тех, что не поместились на мерке, он стряхивал, чтобы жили и плодились дальше, а отмерянных отправлял в ад, чтобы там клевали грешников, которые при жизни воровали или сплетничали. Каждая нечисть, в том числе и ведьмы, обязаны в эту ночь предаться плотской любви с другой нечистью. Чтобы легче было подыскать себе пару, они слетались на шабаш на Лысую гору под Киевом в гости к Киевской ведьме – старшей в Земле Русской. Путивльская ведьма не жаловала шабаши. Там к ней всегда приставали не те, кого она хотела, а точнее, она не хотела никого из тех, кто там собирался. Поэтому она поставила в печь на огонь горшок с темно-красным и густым, похожим на свернувшуюся кровь, колдовским варевом. Когда оно закипело, забулькало, ведьма кинула в него горсть перетертого корня барвинка. Варево сразу застыло. Ведьма провела над ним руками, словно осторожно сгребала толстый слой пыли. На поверхности варева отобразилась внутренность курной избы. На лавке у потухшего очага храпел на левом боку колдун – толстый мужчина с круглой лысой головой, которая без шеи вросла в как бы приподнятые от удивления плечи. Живот у него был такой большой, что свисал с лавки до пола. Поскольку был он прирожденный колдун, усы, борода и волосы на теле у него не росли. По его животу без страха бегали мыши. Причем они не искали, как обычно, еду, а беспечно резвились, громко попискивая. Услышав их писк, черная кошка вскарабкалась на плечо ведьмы и тоже уставилась в горшок с застывшим варевом. Кошка напряглась и выпустила когти, будто готовилась впрыгнуть через горшок из избы ведьмы в избу колдуна. Мыши почуяли ее и стремительно разбежались.

– Эй, соня, просыпайся! – позвала ведьма колдуна. – Воробьиную ночь проспишь!

Колдун перевернулся на правый бок и продолжил храпеть.

– В наказание за это на тринадцать ночей потеряешь колдовскую силу, – напомнила ведьма.

Колдун, не просыпаясь, отмахнулся рукой, как от назойливой мухи.

– Ну, уж нет, голубчик, так просто ты от меня не отделаешься, я из-за тебя страдать не собираюсь! – злорадно улыбнувшись, произнесла ведьма.

Она швырнула горсть перетертого корня барвинка в огонь. Пламя полыхнуло высоко и ярко. Ведьма подкинула в огонь дров, которые сразу занялись и весело затрещали. Варево в горшке задвигалось. Казалось, что-то живое внутри него пытается выбраться наружу, пробует в одном месте, вспучивая поверхность, в другом, в третьем, но делает это нехотя или из последних сил. Чем ярче разгорался огонь, тем чаще вспучивалось варево. При этом изображение на его поверхности чудным образом оставалось не искаженным. Неведомая сила медленно подняла колдуна в воздух, вынесла из избы через дыру-дымоход в крыше, подняла выше деревьев и понесла над полями и лесами из Владимира к путивльскому посаду. Поскольку летел он не по своей воле, а значит, не со скоростью мысли, намного медленнее, ведьма прикинула, что до Путивля он доберется не раньше середины ночи, и решила, что за это время успеет и сама слетать кое-куда. Она разделась догола, распустила волосы и намазала тело кротовым жиром. В тех местах, где она мазала, кожа теряла чувствительность, как при обморожении. Оставив несмазанными только ладони и пятки, ведьма оседлала помело и вылетела через трубу со словами:

– Выезжаю, выезжаю, ни за что не задеваю.

Ночной прохладный воздух обжег ее смазанное тело, а ладони и пятки засвербели. Ведьма потерла ладонь о ладонь и пятку о пятку. Из них посыпались холодные синие искорки. Эти искорки разлетелись в разные стороны в поисках открытых глаз людей, животных и птиц. Кому не спится сейчас, тому и достанутся искорки. Из глаз они скатятся в душу человека, животного или птицы и усыпят ее до первых петухов. Пока душа будет спать, тело отправится на Лысую гору обслуживать шабаш. К утру тело так изработается, что тринадцать дней будет вялым, больным.

Когда ведьма проносилась мимо избы Ваньки Сороки, из трубы вылетела утка-нырок.

– Здравствуй, кума! – поприветствовала ведьма. – С новосельем тебя!

Утка крякнула в ответ и, часто-часто маша крыльями, отчего они стали казаться невидимыми, потянула в сторону Лысой горы.

Ведьма полетела в другую сторону – в Степь, к стоянке русской рати. Все мысли ее были о князе Владимире, поэтому «видела», как он проезжал по тем местам, где она летела. Вот поле, где князь останавливался на обед. Потом она пролетела над избой, в которой на лавке ночевал Владимир. Теперь на этой лавке спала дочка хозяев, к которой он приставал, она уже хотела уступить, но помешал отец девушки. В следующий раз они ночевали в остроге, где Владимир учил брата Олега биться на мечах и ушиб ему плечо. Дальше были ночевки в поле. Ведьма подлетела к последней стоянке русской рати – прошлое совместилось с настоящим. Владимир спал в княжеском шатре вместе с отцом, братом Олегом и двоюродным братом Святославом. Рядом с княжеский стояли еще четыре шатра поменьше, в которых устроились на ночь воеводы, тысяцкие и другие ближние бояре. Остальные ратники спали кто на телегах, кто на земле. Ведьма приземлилась рядом с княжеским шатром. Поперек входа в него спал на попоне молодой и крепкий дружинник. Ведьма осторожно переступила через него, проникла в шатер. В темноте она видела не хуже кошки. Князь Владимир, укрывшись плащом, спал справа от входа, возле полотнища шатра, лицом к нему и поджав ноги. Рядом с ним лежал Олег. Ведьма осторожно дотронулась до плеча Олега, заставив откатиться от брата, уступить ей место. Она легла рядом с Владимиром, запустила руку под плащ. Юноша спал в одной рубахе. От прикосновения женской руки тело его напряглось, а потом задрожало. Владимир тихо застонал, просыпаясь. Ведьма поцеловала его в губы и пустила ему в рот немного слюны. Как только юноша проглотил ее слюну, на него напало непонятное состояние между сном и былью, когда он все чувствовал, но ничего не понимал и не мог пошевелиться. Ведьма оседлала его и трижды довела до наслаждения Владимира и себя. Потом она еще раз поцеловала юношу и втянула его слюну себе в рот. Быстро и бесшумно она вышла из шатра. Дурачась от переполнявшего ее счастья и желая поделиться им с другими, она пощекотала в паху спящего у шатра дружинника, отчего он испытал неземное блаженство. Ведьма игриво пошлепала его по левой щеке и стремительно полетела домой, чтобы не опоздать к прибытию колдуна.

Князь Владимир с трудом вынырнул из сладкой дремы. Сначала он не мог понять, где находится, потом – приснилась ему любовь с женщиной или была на самом деле. Решил, что приснилась, только непонятно было, отчего тело мокрое. Покачиваясь от охватившей его сладкой слабости, он встал и вышел из шатра. Молодой дружинник тоже проснулся. Он сидел на попоне и тер рукой левую щеку, которая зудела, словно обмороженная.

– Не спится? – спросил дружинник князя Владимира.

– Да, – ответил князь. – Такая баба приснилась – ух!

– И мне тоже, – поделился дружинник. – Никогда в жизни так приятно не было!

Они вдвоем отошли на пару шагов от шатра и помочились на землю. Каждый вспоминал приснившуюся ему женщину, не ведая, что думают об одной и той же.

Когда ведьма вернулась к себе домой, огонь в печи еле тлел. В горшке было видно, что колдун летит очень медленно и почти над землей. Если на пути попадалось дерево, колдун ударялся в него головой или плечом. Дереву трудно было противостоять силе, которая его влекла, поэтому оно или гнулось, или выворачивалось с корнем, или ломалось, и колдун летел дальше. Ведьма подкинула в огонь дров. Чем ярче разгоралось пламя, тем выше и быстрее летел колдун. Вот он приблизился к Путивлю, пролетел над посадом, с грохотом протиснулся по печной трубе и дымоходу и оказался в горнице, зависнув в полусажени нам полом перед ведьмой. Несмотря на то, что голова колдуна была сплюснута чуть ли не в лепешку и живого места на ней не найдешь, он продолжал спать.

– Эй, кум, просыпайся! – ведьма потрясла его за плечо.

Колдун перевернулся в воздухе на другой бок, но просыпаться не собирался.

Ведьма осмотрела его привередливым взглядом. Может, он был прав, когда не хотел лететь к ней? Не хотелось ей портить прекрасное настроение, с которым вернулась со свидания с князем Владимиром. Как-нибудь переживет наказание – лишение колдовской силы на тринадцать ночей. Ведьма развернула колдуна головой к печи и толкнула его в топку:

– Проваливай к чертовой матери!

Колдун, вылетая из избы, с грохотом протиснулся по дымоходу и трубе и послушно полетел на Лысую гору на свидание с матерью черта, от которого зачала его мать, то есть к своей бабке.

Ведьма блажено потянулась, вспомнив князя Владимира, а потом вынула ухватом из печи горшок с варевом, перелила его в корыто, наполовину заполненное молоком, капающим с ее рубахи. Молоко побурчало, точно обиделось, и стало золотистого цвета. Ведьма села в корыто и принялась смывать молоком кротовий жир с тела. Очищенная кожа становилась бело-розовой, как у младенца. Помои ведьма вынесла на улицу и вылила вдоль соседских заборов. Через несколько дней здесь вырастут барвинки с золотистыми стеблями и темно-красными и розовыми, а не голубоватыми, цветами. Вернулась в избу она с криком первых петухов. Молоко с рубахи больше не капало – колдовство ведьмы временно потеряло силу.

17

Русская рать медленно приближалась к реке Донец. День был солнечный и теплый. Прогревшаяся земля парила, от нее шел густой запах молодой травы. Кони тянулись к траве, пытаясь скубнуть на ходу, и время от времени тревожно всхрапывали, чуя стаи волков, которые на приличном расстоянии сопровождали рать, ожидая обильной добычи. А в небе кружили в предвкушении поживы стервятники, орлы и вороны. Их было так много, будто слетелись со всей Земли Русской.

Сысой Вдовый изредка подгонял вожжами понурую кобылу, которая продолжала идти с той скоростью, которую считала нужной. Поклажа на телеге была не тяжелая и с каждым днем все уменьшалась, но быстрее идти кобыла отказывалась, а если ее, подгоняя, били кнутом, сразу останавливалась и не двигалась с места, пока не пройдем боль. Пока она стояла, Сысой выслушивал со следовавших за ним телег столько ругани, сколько не перепадало за всю предыдущую жизнь. Чтобы больше не давать поводов для оскорблений, поскольку отвечать на них Вдовый не умел, а терпеть не хотел, на второй день он передрался в хвост обоза, стал замыкающим. Рядом с ним сидел на телеге ополченец Василек Терпилов, пятнадцатилетний юноша, его двоюродный племянник. Василек родился мертвым. Повитуха сообщила об этом матери, которая не сильно расстроилась, поскольку предыдущих шесть детей нечем было кормить. Повитуха, поставив крест на мальчике, торопливо обмывала его для похорон и случайно уронила на земляной пол. От удара ребенок ожил. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. В четыре года Василек, оставленный в курной избе без присмотра, решил развести костёр под лавкой, перекатил туда горящий уголек из очага – и оставил семью без крова. Влетело ему крапивой по заднице от отца и матери так, что неделю не мог сидеть. За эту неделю родители расчистили пожарище, чтобы поставить новую избу, и вдруг обнаружили клад – глиняный горшок с золотыми и серебряными монетами. Денег хватило на новый двор почти у рынка: большую избу с печью в подклете, конюшню, хлев, птичник, амбар с сеновалом, погреб и ледник, а так же на лошадей, коров, овец, свиней, гусей, уток и кур. В семь лет Василек случайно угодил камнем в глаз проезжающему мимо дома черниговскому купцу. Купец надрал ему уши так, что надорвал одно, и пришел к родителям мальчика получить вено за ущерб, увидел старшую дочку, влюбился в нее и взял в жены. Еще через три с половиной года Василек был сбит лошадью ключника Демьяна Синеуса, сломал руку. Ключник, чтобы не платить из своего кармана за нанесенный ущерб, преложил отцу мальчика место помощника княжеского сокольничего. Место оказалось хлебное и не утомительное. С тех пор мать каждый день молилась, чтобы с Васильком случилось еще какое-нибудь несчастье, которое обернется счастьем для него или его родственников. Время от времени бог прислушивался к молитвам матери, поэтому соседи дали мальчику прозвище Счастливое Несчастье.

– Дядь Сысой, а тебе было страшно, когда бился с половцами? – спросил Василек Терпилов.

Вдовый дважды отбивался в осаде от половцев. В основном он подавал камни на стены другим защитникам да воду кипятил, которой обливали нападающих, потому что мечом Сысой орудовал плохо, а из лука стрелял еще хуже.

– Конечно, – подтвердил рыбак. – Аж тошно становилось, будто рукой за мошонку схватили и крутанули. А потом войдешь в раж, и про все забываешь, даже про страх. Главное, вначале не наложить в порты, а дальше уже некогда будет.

Внезапно все лошади занервничали, заржали тревожно, словно к ним приближались стаи волков. Но и хищники испуганно завыли.

– Смотри, дядь Сысой! – показал Василек на солнце.

Темное пятно медленно закрывало светило. Все русские ратники, не отводя удивленных взглядов от солнца, истово закрестились и забормотали молитвы, прося высшие силы не дать свершиться страшному. Но темное пятно закрыло все светило. На земле как бы наступили сумерки и запала необычная тишина. Никто не издавал ни звука и не двигался, ждали, что будет дальше. Вот из-за пятна выглянул край солнца – и все облегченно вздохнули: значит, еще не конец света…

Когда солнце полностью освободилось от затмения, Сысой Вдовый сказал:

– Дурная примета, не к добру.

– Мне мать говорила, что солнце следит за людьми и докладывает об их поступках богу, – вспомнил Василек. – Выходит, те, кто сейчас согрешил, останутся ненаказанными.

– Все получат по заслугам, – возразил Сысой. – Это бог дал нам знать, что поход плохо закончится, что надо домой возвращаться.

То же самое высказали князю Игорю и его ближние бояре, когда он спросил:

– Посмотрите-ка, что это значит?

Игорь Святославович и сам так считал, но он с таким трудом принял решение идти на половцев и теперь не мог быстро и легко поменять его. Подавив в душе нехорошее предчувствие, он произнес:

– Братья и дружина! Тайны божьей никто не знает, а затмению всякому и всему миру своему бог творец. Увидим, что сотворит нам бог, на добро или на зло наше. – Князь Игорь понял, что слова его не убедили дружинников, поэтому продолжил: – Хочу копье преломить на границе поля Половецкого. С вами, русичи, хочу либо голову свою сложить, либо шлемом испить из Дона. Лучше ведь убитым быть, чем плененным быть. Как говорил вещий Боян, ни хитрому, ни умелому, ни крылатому суда божьего не избежать. Сядем же, братья, на борзых коней да посмотрим синий Дон!

Никто возразить ему не осмелился, хотя между собой дружина долго роптала, пока во время переправы через Донец холодная вода малость не остудила их.

Дальше князь Игорь Святославович повел рать к Осколу. На берегу реки он отаборился и два дня ждал брата Всеволода, который шел из Курска. За эти дни дружинники отдохнули, славно поохотились, набив много дичи, лесной и полевой, и попировали. Отдых отвлек от черных мыслей, никто уже не вспоминал о затмении.

Всеволод Святославович, князь Курский и Трубчевский, имел прозвище Буй-Тур за свой буйный нрав, дерзкий и отважный характер и привычку ломиться напролом. Решения он принимал быстро и не любил их менять, даже если понимал, что ошибся. Единственный человек, который мог его переубедить, был старший брат Игорь, осторожный и предусмотрительный. Братья души не чаяли друг в друге. В детстве они часто дрались и в память об этом при каждой встрече затевали возню. Боролись яростно и недолго, потому что старший брат как всегда оказывался ловчее. Борьба заканчивалась веселым смехом, радостью, что оба все еще здоровы и сильны.

Отхекавшись, князь Всеволод поздоровался с племянниками, помял и их, проверяя на крепость.

– Славные богатыри выросли! – подвел он итог.

Владимир, Олег и Святослав искренне обрадовались присоединению к ним дяди Всеволода. Рядом с ним опасность казалась меньше.

– Как Ольга Глебовна поживает? – поинтересовался в ответ князь Игорь.

– Божьими молитвами! – беззаботно ответил Всеволод. – О чем ей горевать с таким мужем, как я?!

– Это верно! – весело согласился старший брат и спросил: – А что от шурина твоего слышно?

– Шурин глаза щурит! – пошутил в ответ младший брат. – Боялся, что к нему в гости наведаемся. Через сестру намекнул, что, мол, чем дальше, тем роднее.

– Надо было ему это раньше помнить, когда мою волость грабил.

Князю Всеволоду неприятно было разрываться между двумя близкими людьми – родным братом и женой, которая стеной стояла за своего брата, поэтому перевел разговор на другое.

– Как тебе мои кмети? – спросил он, показав на свой полк.

– Смотрятся боевито, а каковы в деле – посмотрим, – с подковыркой ответил Игорь, который понимал, в какое неловкое положение попал Всеволод, но считал, что тот обязан поддержать правую сторону – его.

– Мои куряне – опытные воины: под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, с конца копья вскормлены! – сделав вид, что не понял насмешки, горячо возразил младший брат. – Пути им ведомы, овраги им знаемы, луки у них натянуты, колчаны отворены, сабли изострены; сами скачут, как серые волки в поле, ища себе чести, а князю славы!

– Да верю, верю! – успокоил его Игорь и предложил: – Ну, отдохните сегодня, а поутру двинемся дальше. Сначала к реке Сальнице пойдем. Меня там должны ждать сторожа, выслал я их в Степь за языком. Прослушаем, что скажут, и решим, к Дону идти или к Лукоморью.

– Некогда отдыхать! – отмахнулся князь Всеволод и пошутил: – Пока будем тут отсиживаться, все половцы от нас разбегутся. Так что седлай брат коня.

– Так тому и быть, – согласился князь Игорь. Он махнул рукой трубачам: – Трубите поход.

Русский стан ожил, задвигался. Дружинники седлали коней, обозники запрягали, а пешие ополченцы занимали места на телегах. Конюший подвел к князю оседланного игреневого иноходца Огонька. Игорь Святославович, любуясь, пошлепал жеребца по крупу, потом легко вскочил в седло. Он дал время дружине приготовиться к выступлению, потом негромко сказал:

– Ну, поехали, – и первым тронулся в путь.

18

В субботу утром в дом Голопузов пришла сваха невесты. Она обошла с веткой рябины, на которой были три крестика, холодные сени, приготовленные для первой ночи молодоженов. У стены напротив двери стояла широкая лавка с пуховой периной и подушками и беличьим одеялом. Над постелью на стене висели икона Пресвятой Богородицы, закрытая застенком, и большой медный крест. В каждом углу торчало по стреле, на каждую был надет калач. В ногах постели стояла открытая кадка с житом, чтобы в доме молодоженов всегда был достаток. Убедившись, что все в порядке, что нечистая сила не помешает молодым, сваха пошла в дом невесты, чтобы сообщить об этом. Родственницы и соседки помогали Анфисе Голопуз готовить кушанья для свадебного пира, накрывать столы. Ближе к вечеру Никита одел подаренные княгиней Ефросиньей Ярославной кунью шапку, вишневый алтабасный кафтан с синими вошвами, обул сафьяновые красные сапоги и, в ожидании знака от невесты, сел в красном углу, рядом со священником, который будет их венчать.

В это время девушки-подружки наряжали Евдокию Кривую и пели ей свадебные песни.

– Ну, хватит тебе реветь, глаза будут красными! – утешала Улька невесту.

На Дуню надели новую белую рубаху с вышитыми золотом рукавами, а сверху – червчатый летник их тафты с зелеными атласными вошвами, украшенными золотыми цветами, подаренный княгиней, и нагольную лисью шубу. На голову ей возложили венок из травы и одуванчиков – символ девичества. Потом Евдокию вывели в горницу, посадили на подушку на высоком сундуке, который вместо скамьи стоял во лаве стола. На столе рядом с ней стояла солонка и лежали перепеча и сыр. На подушку рядом с невестой сел двоюродный брат Савка Прокшинич. Дружка поставил на стол медную мису с осыпалом на трех углах: хмелем, житом и мелкими деньгами, а сидячая боярыня – серебряное блюдо с головным убором замужней женщины – кикой с волосником и подзатыльником, – гребешком и чаркой меда, разведенного водой. Родители и гости тоже сели за стол и Касьян Кривой сказал дружке:

– Иди за женихом.

Жених и невеста жили на одной улице, но в разных ее концах. Возле их домов, а так же по всей улице стояли зеваки. Особенно много было девиц, большая часть с зареванными лицами. Ведьма стояла у своих ворот, наблюдала за свадьбой издали. У нее было огромное желание сотворить молодым какую-нибудь пакость, но, к сожалению, еще не кончилось наказание за воробьиную ночь, не имела колдовской силы.

Войдя в горницу Голопузов, дружка перекрестился на икону и поздоровался, потом объявил жениху:

– Время тебе идти по невесту!

Первым встал священник и провозгласил:

– Достойно есть!

Две женщины помогли встать Анфисе, у которой в руках был образ Иисуса Христа. Никита поклонился ей в ноги, поцеловал образ. Мать, сдерживая слезы, благословила его и перекрестила образом.

– С богом! – пожелал поп.

От дома жениха к дому невесты побежали мальчишки. Загребая босыми ногами серую теплую пыль, они кричали во все горло:

– Едут! Едут!..

Первым шел каравайщик с большим битым – взбитым с маслом – караваем. За ним шел свечник с высокой и толстой свечой. Третьим – священник, который кропил святой водой путь, чтобы нечистая сила не расстроила свадьбу. Капли падали в пыль, выбивая неглубокие ямки. Следом ехали на гнедых жеребцах, одолженных у соседей, жених и дружка и на телегах поезжане – все, составляющие чин жениха.

Увидев Никиту Голопуза, девицы на улице опять захлюпали носами.

Когда шествие достигло двора невесты, ее родители вышли навстречу. Они проводили жениха в горницу, где ждала Евдокия. Никита Голопуз, шепча молитву и знаменуясь крестом, поклонился образам на все четыре стороны. Вместе с дружкой он подошел к Савке Прокшиничу. Дружка заплатил родственнику невесты выкуп за место рядом с ней и, взяв его под руку, свел с сундука. Никита сел на подушку рядом с Евдокией и облегченно вздохнул. Подаренные княгиней сапоги были тесны, наверное, уже мозоли натер. Когда мерил сапоги, показалось, что впору, а сейчас прошелся немного – и убедился в обратном. Кроме лаптей, любая другая обувь всегда оказывалась не впору ему. Остальные гости постепенно заняли места за столом согласно чина. Жених краем глаза посмотрел на невесту. Первым делом обратил внимание на ее красивые густые темно-рыжие волосы, из-за которых ее в детстве дразнили Медвежонком. И на лицо она приятна, большинство его девок похуже были. Он раньше не обращал на Дуню внимание потому, что она не замечала его, за князем бегала.

Бабы-помощницы принялись метать на стол яства. Возле жениха и невесты ничего не ставили, им до конца обряда есть не положено. Как только на стол поставили все первые кушанья, священник прочитал «Отче наш» и молитву покровения главы. Сваха подошла к родителям невесты и попросила:

– Благословите невесту чесать и крутить!

– Благослови бог! – ответил Касьян Кривой.

Женщины и девицы запели свадебные песни. Сваха сняла с невесты венок, бросила подружкам Дуни, стоявшим в дверях горницы. Его поймала Улька – значит, в этом году выйдет замуж. Сидячая боярыня подала свахе блюдо с кикой, с гребнем и чаркой с медом. Сваха, окуная гребень в разведенный водой мед, расчесала Евдокию, свила ее волосы, надела волосник, кику и подзатыльник. Дружка подал ей мису с осыпалом, и сваха осыпала сперва жениха и невесту, а потом и всех гостей хмелем, житом и деньгами. В это время к невесте подошел дядя жениха в вывороченном шерстью вверх овчинном тулупе и пожелал невесте:

– Чтобы у тебя было столько детей, сколько шерстинок в тулупе!

Дружка взял нож и сказал родителям невесты:

– Благословите резать сыр и перепечу!

– Благослови бог! – ответил отец.

Дружка резал перепечу и сыр на маленькие кусочки, а его помощник, младший дружка, разносил гостям. Каждый должен был съесть перепечу и сыр, если желал счастья молодым. Зато остальные яства гости ели мало, только для чина. Когда на столе появилась третья перемена яств, сваха подошла к родителям невесты:

– Благословите молодых везти к венцу!

– Благослови бог! – разрешил Касьян Кривой.

Все вышли из-за стола. Мать и отец невесты взяли по образу, рядом с ними встал поп. Молодые поклонились им и приняли благословление. Родители обменяли жениха и невесту кольцами, потом взяли дочь за руку и отдали жениху, взаимно кланяясь друг другу. Отец взял новую плеть-дурака, от души ударил ею дочь:

– По этому удару ты, дочь, знаешь власть отца. Теперь эта власть переходит в другие руки. Вместо меня за ослушание тебя будет учить этой плетью муж.

Касьян Кривой передал плеть Никите Голопузу, который сказал в ответ:

– Я не думаю иметь в ней нужды, но беру и буду беречь, как подарок.

Во дворе невесту ждала одолженная на свадьбу княгиней Ефросиньей Ярославной колымага, убранная богатым ковром, с бархатными подушками на седалище и лисьими и волчьими хвостами под дугой. Под ковром был спрятан старый веник – «подарок» от Ульки, чтобы жених и невеста жили в ссорах и раздорах. Евдокия вместе со своей свахой и свахой жениха села в колымагу. Жених вскочил на жеребца и первым поскакал к церкви. Он должен был попасть туда первым. Следом неслась колымага невесты. Кто первым поспеет, тот и будет верховодить в семье. Зеваки, стоявшие вдоль дороги, орали похабные шутки молодым. Возле церкви дружки и их помощники зорко следили, чтобы никто не перешел дорогу между конем жениха и колымагой невесты.

В церкви священник обвенчал их и прочитал поучение: часто ходить в церковь, слушаться своего духовника, хранить посты и праздники, подавать милостыню, мужу учить жену палкой, а жене беспрекословно подчиняться ему. Потом он взял жену за руку, передал мужу и приказал поцеловаться. Евдокия поклонилась мужу в ноги, и он покрыл ее голову полой кафтана в знак покровительства и защиты. Священник дал им чашу с вином, которую муж и жена выпили по очереди за три, а потом сломали и растоптали, произнося традиционный заговор от врагов. Первым на обломки чаши наступила невеста. Свечи в церкви горели тускло и с треском – значит, молодые жить будут нерадостно, часто ссорясь.

Гости начали поздравлять жениха и невесту. Дружка жениха послал своих помощников к родителям Никиты и Евдокии известить, что молодые обвенчались в добром здравии, а потом разрезал свадебный каравай и передал священнику. Тот вернул одну половину дружке жениха, другую отдал дружке невесты и велел:

– Отнесите отцу невесты и матери жениха как знак будущего их свойства и родственной приязни. Пусть на этом хлебе дадут обет быть людьми одного стола и одного хлеба и жить дружно, как зерна одного колоса.

При выходе молодых из церкви, сваха осыпала новобрачных хмелем, житом и деньгами.

– Счастья вам, долгих лет жизни вместе и детей столько, сколько здесь зерен! – пожелала она, обсыпав их пригоршней зерен и монет.

Детвора завозилась у ног жениха и невесты, собирая монетки.

Никиту и Евдокию усадили в колымагу и повезли к дому жениха. Гости, сопровождавшие их, весело орали свадебные песни, плясали.

Анфиса Голопуз встретила молодых на крыльце с хлебом-солью, потом благословила образом. Никита и Евдокия сели за стол в горнице, заняли места и гости, которые сразу набросились на еду и питье. Молодые ничего не ели, хотя перед ними ставили яства. Невеста, согласно обычаю, плакала, горюя о родителях и страшась нового образа жизни. Стоявшие в дверях бабы и девки пели печальные песни.

Когда гостям подали третью перемену – лебедя, перед молодыми поставили жареную курицу. Дружка жениха взял эту курицу и каравай хлеба, завернул их в скатерть и сказал Анфисе Голопуз:

– Благослови вести молодых опочивать.

Мать разрешила:

– Благослови бог!

Дружка понес курицу и хлеб в сени, где была приготовлена постель для молодых. Вместе с ним пошел свечник, который воткнул толстую горящую свечу в кадку с житом.

Жених и невеста встали, подошли к Анфисе. Она взяла невесту за руку и сказала жениху:

– Сын мой! Божьим повелением и княжеским жалованьем и благословением моим велел тебе бог венчаться и поять Евдокию. – Мать передала сыну руку невесты. – Приемли ее и держи, как человеколюбивый бог устроил в законе нашей истинной веры и святые апостолы и отцы предаша.

Жених повел невесту в сени. Дружка помог раздеться до рубахи Никите, а сваха – невесте, и ушли к пирующим гостям. Никита сел на постель и приказал жене:

– Разувай.

Она с трудом стянула с него левый сапог. Монеты в нем не оказалось – не будет ей счастья с мужем. Она сняла с него второй сапог. Монета оказалась в нем. Дуня не стала брать ее, как бы случайно наклонила сапог, и монета укатилась под лавку.

– Ух, как у меня болят ноги от этих чертовых сапог! – пожаловался Никита. – Не с добрым сердцем дарила их княгиня! – Он завалился на спину и, подняв в воздух ноги, зашевелил натертыми пальцами. – Ложись, – пригласил он жену.

– Ты есть не хочешь? – спросила Дуня, чтобы оттянуть разоблачение и наказание.

– Не очень, – отказался Никита. – Хотя дай хлеба и куриную ножку.

Евдокия разломала руками хлеб и курицу, отнесла жениху ножку на горбушке. Никита ел, лежа на спине и громко чавкая. Дуня села на краешек постели, попыталась и сама съесть кусочек курицы. Еда не лезла в горло, потому что боялась предстоящего разоблачения и наказания. Зато жених справился с курицей быстро. Он, сыто отрыгнув, встал, вытер руки о скатерть и сказал жене:

– Ложись.

– Может, еще поешь?

– Попозже, – отказался муж. – Ну, иди ко мне!

– Свечу задуй, – попросила жена.

Никита насмешливо хмыкнул, принимаю ее требование за излишнюю стыдливость, но свечу потушил. В сенях вдруг сильно запахло горелым свиным салом. Казалось, даже воздух стал жирным и липким. Дуня с тяжелым сердцем легла на край постели. От страха ей стало дурно, еле сдержала рвоту. Никита торопливо навалился и сноровисто вошел в жену. Отсутствие девственной плевы так огорчило его, что он замер, раздумывая, не прекратить ли. Сколько удовольствия ему доставляло прийти на свадьбу испорченной им девки и насмехаться над женихом, который утверждал, что невеста сберегал девичью честь. Голопуз ехидно спрашивал, сколько раз она сберегла. Теперь нам ним будут смеяться. Но всё-таки жажда удовольствия оказалась сильнее. Наверное, из-за огорчения на этот раз он был не слишком быстр. Потом Никита молча бил жену по бокам, животу, груди, где не видны будут людям следы побоев. Дуня плакала тоже беззвучно. Быстро выместив на ней злость, муж отвернулся от жены и вскоре заснул без храпа и сновидений. А Дуня еще поревела немного, утешая себя мыслью, что теперь прощена, больше наказывать за этот грех муж не будет. Она проколола иголкой палец и выдавила несколько капель крови на свою рубаху, чтобы не опозорить мужа перед людьми.

Утром невеста пошла в мыльню со свахой и Анфисой, а жених – с дружкой в другую. Дуня показала свекрови и свахе свою рубаху со знаками девства. Женщины в первую очередь посмотрели на синяки на ее теле. Свекровь и сваха многое повидали на своем веку, сразу все поняли, но шум поднимать не стали. Будет так, как решит муж.

Когда молодые вернулись в сени, сваха и дружок покормили их кашей из разных горшочков. После этого молодые вместе с поезжанами поехали в гости к родителям невесты.

В доме Кривых Никита поклонился тестю и теще и сказал:

– Благодарю за то, что вскормили и вспоили дочь свою, – и добавил без насмешки, – и вырастили ее в строгости.

Родители в ответ поблагодарили Никиту и его мать, и теща угостила его блинами. Зять взял верхний, сломал его, выел середку, продел в дырку указательный палец и протянул блин теще:

– Дарю!

Это значило, что невеста оказалась «дырявая». Поезжане жениха да и многие из гостей невестина чина захихикали. Касьян Кривой побагровел и зло зыркнул на дочь и жену. Последняя поникла головой, догадываясь, что быть ей сегодня битой до беспамятства, как и в первую их ночь.

– В жизни всякое бывает! – встряла между тестем и зятем сваха невесты. – Ну-ка, бабы, запевайте да пойдем в дом жениха пить и гулять!

Свадебный поезд поехал в обратном направлении. Теперь к нему присоединились и гости невесты.

В доме Голопузов свадебный стол был накрыт щедро. Анфиса уже знала, какое решение принял сын. Ласково поприветствовав сватов, она подала Касьяну Кривому кубок с медовухой. Кубок был просверлен снизу. Когда сват взял кубок, Анфиса убрала палец, закрывавший дырку. Медовуха потекла на одежду Касьяну, причем он не сразу заметил это, что вызвало еще больший смех. Сват опять побагровел и сипло молвил сватье:

– Спасибо, сватья, за угощение, за оказанную честь!

Он развернулся и под смешки гостей вышел из избы. Следом ушла и его жена, а так же многие из гостей невесты. Евдокия поняла, что ничего хорошего не ждет ее в замужестве, что родители теперь не заступятся, как бы жестоко муж не обращался с ней. Понял это и Никита Голопуз.

19

Улька Прокшинич быстро освоилась в Путивле. Девка она была безотказная, поэтому парни за ней табуном бегали. Переменяв несколько, она остановилась на Фёдоре Кошке. Был он изгоем из бояр. Отец его, верой и правдой служивший правившему ныне в Чернигове князю Ярославу Всеволодовичу, погиб в битве с половцами. Шестеро старших сестер Федора к тому времени уже были замужем, а мать, тихая и покорная женщина, после смерти мужа постриглась в монастырь, чтобы замолить свой грех перед сыном и людьми. Вынашивая Фёдора, она нарушила запрет – ходила ряженой на свадьбе сестры, потому сын вырос гулящим и нечистым на руку. Он быстро промотал отцово наследство. Старший Кошка оставил по себе хорошую славу, поэтому князь Ярослав принял Федора на службу, но через пару месяцев приказал выпороть и выгнать за отлынивание от службы, любовь к гульбищам, кривляние, насмешки над старшими и богохульство. Младший Кошка не сильно огорчился. Служба тяготила его, но и работать не хотел: не пристало боярскому сыну черным трудом добывать на пропитание. Гораздо интереснее Фёдору было попрошайничать, что считалось менее зазорным, чем пахать, ремесленничать или торговать, или развлекать людей со скоморохами и подворовывать при случае. Он научился играть на сопелке да так искусно, что мог заставить людей смеяться или плакать, а также умел веселить прибаутками, красным словцом и складными рассказами. Благодаря этим способностям он пользовался успехом у женщин. Всегда находилась вдова, готовая накормить, напоить, приласкать, а когда Федор Кошка исчезал вместе с ее вещичками, и простить его. Вместе со скоморохами он и пришел в Путивль на Масленицу. Поскольку церковь выступала против скоморохов, горожане, в том числе и князь Владимир, приглашали их на пиры, но не заступались, когда поп Феофил разгонял игрища.

– Бог вещает: «Придите ко мне все» – и никто не двинется, а дьявол устроит игрище – и много соберется охотников! – обличал он с амвона. – Предложи пост и бденье – все ужаснутся и убегут, а позови пировать или плясать, все слетятся, как крылатые! Только ленивые безумные невегласы собираются на игрища! Не зрите жены их плясание и иные бесовские игры, злые и прелестные, да не прельщены будете! Иначе таковые суть нарекутся любовницами сатаны!

Касьян Кривой счел слова попа Феофила призывом к действию. Он зазвал к себе скоморохов, якобы веселить народ на свадьбе. Когда они пришли, Касьян приказал дворне и нанятым холопам избить скоморохов. Те решили в отместку пустить ему петуха. Федор Кошка потому и приударил за Улькой, чтобы незаметно проникнуть во двор ее дяди. Девка не только согласилась помочь скоморохам, но и решила сбежать с ними. Она ненавидела строгого богомольного дядю, который принуждал ее к благочестию. Через три дня после свадьбы Евдокии Кривой, поздним вечером, когда все ложились спать, она кинула в подклеть пучок тлеющего мха. Вскоре пожар полыхал вовсю. Люди успели выскочить из пылающей избы, даже вытащили самые ценные вещи, но многое сгорело, а еще больше растащили скоморохи. Они первыми прибежали на пожар и под видом оказания помощи стянули всё, что плохо лежало. Ночь была безветренная, поэтому сгорели только изба и конюшня с сеновалом.

До рассвета Касьян Кривой ходил по пожарищу, подсчитывал убытки. Отстояв заутреню в ближней церкви, где молился долго и истово, он пустил по реке Сейм икону Георгия Победоносца, которого считал покровителем своего рода и дома, потому что святой сидел в седле на коне. Раньше, когда Кривой не угадал с седлами для князя Владимира, он снял с иконы серебряный оклад, давая понять покровителю, что если не будет помогать в делах, то почести и уважения пусть не ждет. Георгий Победоносец не внял призыву, допустил такое посрамление Касьяна на свадьбе дочери Евдокии, а потом и пожар, во время которого возноситься не захотел, сделал так, что икону успели вынести из огня, поэтому с ним расстались. Икону Богородицы, которая тоже могла бы помочь, Касьян Кривой отнес в лавку иконописца, где положил на прилавок вместе с ногатой. Иконы не продавались и не покупались, а только обменивались. На посаде была всего одна иконописная мастерская, потому что никто не мог тягаться с Константином Киевлянином, который учился писанию икон в Киево-Печерской лавре. Поговаривали, что пишет он иконы с живства, частенько образа были похожи на посадчан. Путивльские священники возмутились было, потребовали изгнать богохульника, но, как ни странно, самый рьяный защитник веры христианской поп Феофил заступился за Киевлянина. Уж больно, по его мнению, светлые, духовные лики получались у Константина Киевлянина, нельзя было смотреть на них без умиления и смирения. А с Феофилом спорить бесполезно: все знали, что он всегда прав. Погуляв немного по рынку, Кривой вернулся к лавке иконописца. Его икона и ногата лежали на прилавке, а Киевлянин старательно не замечал жадного седельщика. Тогда Кривой добавил еще одну ногату и опять пошел гулять. Когда вернулся, на прилавке лежала новая икона Богородицы, напоминающая ликом княгиню Ефросинью Ярославну. Касьян повесил икону в бане, где хранились спасенные от огня вещи. Затем он объявил племяннику и племяннице:

– Сами видите, какие у меня дела пошли: беда беду водит по следу. Лишние рты мне ни к чему, самим бы прокормиться. Так что ищите себе новое пристанище.

Савка и Улька Прокшинич не стали упрашивать его, пытаться разжалобить. Улька собрала свои нехитрые пожитки и подалась к скоморохам, с которыми и так хотела сбежать на следующий день, а Савка пошел наниматься на княжеский двор. «Волховник» был с ним, поэтому юноша не сомневался в успехе.

Сначала он обратился к ключнику Демьяну Синеусу, старому приятелю отца. Заплатив стражнику на воротах княжеского двора, чтобы пустил внутрь якобы по делу к ключнику, он перехватил Синеуса, спешившего из поварни в княжеский терем и попросил передать челобитную княгине Ефросинье Ярославне. В челобитной Савка жалостливо описал свои злоключения – смерть отца и пострижение матери, лишение всего имущества в пользу князя, пожар у дяди – и попросил не денег, как все, а какую-нибудь работу на княжеском дворе, пусть даже тяжелую. Прокшинич знал, что никакую тяжелую работу ему, такому хилому, не доверят. В челобитной важно было не содержание, а то, как красиво написана. Почерк у Савки Прокшинича был на заглядение. Ключник прочел челобитную, насмешливо хмыкнул по поводу тяжелой работы, но почерк оценил:

– Ишь ты, как славно буквицы выводишь! Кто грамоте учил?

– Грамоте научил поп наш Лазарь, а буквы выводить – монах-паломник. Из Святой земли он возвращался зимой в свой монастырь под Суздалем. По пути заболел и у нас отлеживался до тепла, больше месяца. Делать ему было нечего, вот он и научил меня писать красиво, – рассказал Прокшинич.

– Счет тоже знаешь? – спросил Синеус.

– Конечно.

– Ну, ладно, жди здесь, – приказал ключник и понес челобитную княгине.

Ефросинье Ярославне тоже очень понравился почерк. Она расспросила, кто такой Савка Прокшинич. Поскольку он был кукушкинским и, живя на посаде, держался в стороне от всех, местные ничего не могли о нем сказать. Вспомнили только, что он племянник Касьяна Кривого, опозоренного отца сосватанной княгиней невесты. Ефросинья Ярославна чувствовала вину перед Кривым, поэтому распорядилась:

– Возьмем юношу подьячим. Посмотрим, как будет справляться. А вернется князь Владимир, он и решит, оставить или нет.

20

Солнце уже легло нижним краем на землю, но еще сильно припекало. В чистом небе летали жаворонки и тревожными трелями извещали степную живность о приближении русской рати. Суслики вставали на задние лапки, внимательно смотрели на приближающихся всадников, потом пронзительно свистели и прятались в норки. Войск двигалось вдоль узкой и мелкой речушки Сальницы. Впереди скакал дозорный отряд из лучших дружинников князя Игоря Святославича. Сам князь ехал за ними вместе с братом Всеволодом Святославичем и предводителем ковуев Олстином Алексичем. Сыновья Владимир и Олег и племянник Святослав чуть отстали от старших.

Князь Игорь сказал брату:

– Пора место для ночлега выбирать.

– Да рано еще, – возразил Всеволод Святославич, которому не терпелось сразиться с половцами.

– Ничего, что рано, зато место хорошее, – настаивал на своем Игорь Святославич. – А то получится, как вчера: заночуем, где темнота застанет, и будем до утра вой нечистой силы слушать.

– Какая там нечистая сила! – не согласился князь Всеволод. – Это волки выли да лисицы брехали. Никак не дождутся поживы.

– Мои люди говорят, это половцы присылали дива, – сообщил Олстин Алексич. – У хана Кончака очень сильный колдун Озук. Рассказывают, что он может вызвать все темные силы Степи и наслать их на врага.

– Не помогут ему никакие колдуны! – сказал князь Всеволод, перекрестившись на всякий случай.

Впереди показались несколько всадников-степняков. Они подгоняли уставших коней. Дозорный отряд перекинулся с ними парой слов и пропустил к князьям. Это были берендеи, которых князь Игорь нанял, чтобы разведали, где половцы. Они были чем-то испуганны, хотя старались не показывать вида. Старшим у них был Бут – мужчина лет тридцати с круглым лицом, покрытым таким количеством шрамов, что казалось неумело сшитым из лоскутков кожи. Они придавали берендею жутковатый вид. Каждый, кто встречался с ним, особенно впервые, глянув на шрамы, с трудом сдерживал отвращение и быстро отводил глаза, но какая-то неведомая сила заставляла вновь глянуть на «лоскутное» лицо, опять скривиться и быстро отвернуться, чтобы через короткое время проделать это еще и еще… – в этом уродстве была странная притягательность. Заметив такие взгляды, берендей Бут презрительно кривил в еле заметной улыбке губы, отчего становился еще безобразнее.

– Виделись мы с половцами. Неприятели ваши ездят наготове, кто-то предупредил их. Так что или ступайте скорее, или возвращайтесь домой, потому что не наше теперь время, – доложил он князьям.

– Много их там? – спросил князь Игорь Святославич.

– Не очень. Отходят половцы к Лукоморью. «Язык» рассказал, что на помощь им идет большое войско половецкое, – ответил Бут.

– А где этот «язык»? – поинтересовался Всеволод Святославич, который не доверял берендеям, потому что наемник смотрит в ту сторону, где громче золото звенит.

– Умер, – ответил Бут. Всем своим видом он показывал покорность, но что-то в его «лоскутном» лице выдавало скрытую презрительную или снисходительную насмешку. – Слишком долго говорил.

– Зря он так! – улыбнулся князь Всеволод, оценив шутку, и спросил своего старшего брата: – Ну, что будем делать?

– Если мы теперь, не бившись, возвратимся, то стыд нам будет хуже смерти. Поедем на милость божию, – сказал князь Игорь и спросил у берендеев: – Сколько идти до половцев?

– Один дневной переход.

– Или ночной, – подсказал князь Всеволод Святославич. – И утром свалимся им, как снег, на голову. Иначе мы их не догоним.

– Так тому и быть, – решил Игорь Святославич. – Ночи сейчас лунные, светлые, не заблудимся. Бери, брат, конную дружину, скачи впереди, задержи половцев, не дай им уйти. – Зная бесшабашный нрав Всеволода, посоветовал: – Только сам в битву не ввязывайся, подожди нас.

– Ну, это как получится! – отмахнулся князь Всеволод.

Конная дружина ускакала вперед, а пешая и обоз пошли за ними. Несмотря на усталость, войско двигалось быстро. В движении не таким тягостным казалось ожидании боя.

Старый месяц сменил на небе солнце. Несмотря на свою ущербность, светил он ярко, видно было почти как днем. На редких деревьях, растущих вдоль берега Сальницы и в балках, беззаботно щелкали соловьи. Они не замолкали даже тогда, когда по степи прокатывался голодный и жуткий волчий вой. Сначала завывал один зверь, ему отвечал второй, третий… Вой многих зверей сливался в один протяжный нудный звук, который слышался сразу со всех сторон, а потом вдруг резко обрывался.

Вот небо на востоке посветлело. Затихли волки и соловьи, вместо них тревожно загомонили галки. Русская рать сделала короткий привал и двинулась дальше. Утро выдалось тихое, но чем ближе к обеду, тем сильнее дул ветер с моря, освежающий и горьковатый на вкус. Этот ветер немного подбодрил войско, уставшее от бессонной ночи, долгого перехода и жары. К полудню передовой отряд заметил половецкие вежи.

Стойбище располагалось на берегу речки Сююркии. Нападение половцы не ожидали, подвела их обычная беспечность. Они ждали русских не раньше завтрашнего вечера, поэтому неспешно собирались в дорогу: разбирали юрты, складывали на телеги добро. Завидев передовой конный отряд русских, половецкие мужчины оседлали коней, готовясь отбивать нападение, пока женщины и дети будут отступать. Но убегать было некуда. Князь Всеволод охватил стойбище с боков. Сзади у половцев была река, в это время года еще достаточно глубокая, в брод не перейдешь, а они в большинстве своем плавать не умели. Мужчины обычно переправлялись, держась за гривы лошадей, а женщин и детей перетаскивали на плотах. Спереди приближались основные силы русской рати. Князь Всеволод не стал ввязываться в бой с превосходящим противником. Его дружинники перестреливались из луков с половцами, не давая им уйти.

Князь Игорь Святославич разбил свое войско на шесть полков. Впереди были лучники из всех полков; за ними – передовой отряд под предводительством князя Владимира Игоревича и Олстин Алексич с ковуями; дальше стоял большой полк князя Игоря Святославича и его сына Олега, правое крыло князя Всеволода Святославича и левое – князя Святослава Ольговича.

Князь Игорь сказал войску:

– Братья! Мы этого сами искали, так и пойдем!

И пошли, ища себе чести, а князю – славы.

Русская рать намного превосходила половецкую. Сомкнутые, червленые – розово-красные – щиты перегородили все поле. Они неспешно надвигались с трех сторон, грозные и неустрашимые, напоминая стену огня.

Половецкие воины дрогнули. Выстрелив по несколько раз из луков, они переправились через реку. За ними побежали женщины и дети. Часть сумела переправиться на другой берег реки, но большинство осталось на этом.

– Бегут! – радостно крикнул князь Всеволод, подскакав к старшему брату. – Сейчас мы их догоним!

– Пусть бегут, – сказал князь Игорь. – Битву мы выиграли, добыча есть…

– Да ты что?! – возмутился младший брат, у которого руки чесались побиться. – Я их живыми не отпущу, буду гнаться, пока последнего не истреблю!

– Пусть молодые за ними гоняются, а нам с тобой отдохнуть не помешает, – остановил его князь Игорь.

Князь Всеволод пировать любил не меньше, чем воевать, поэтому уступил старшему брату.

– И действительно, пусть Владимир и Святослав гоняются за этими трусами, – согласился князь Всеволод. – Бить таких – не много чести.

Князья Владимир и Святослав повели конную дружину в погоню за половцами. Поскакали с ними и ковуи, но большая часть их не захотела переправляться через реку, кинулась грабить стойбище.

Следом за ковуями принялись грабить пешие ратники, а потом и обозники. Сысой Вдовый тоже прибежал. Никогда раньше ему не доводилось принимать участие в грабеже, поэтому первое время стеснялся заходить в юрты, ходил между ними, подбирая уроненное другими. Само собой, ничего ценного он так не заимел, только несколько кусков старого полотна и большой медный котел. Набравшись смелости, Сысой все-таки заглянул в богатую юрту в центре стойбища, из которой только что вышли несколько воинов с большими узлами добычи. В юрте стоял непривычный Вдовому запах дыма, скисшего молока, немытых человеческих тел и еще чего-то незнакомого. Внутри не было ни одной живой души, поэтому Сысой вошел в нее, начал рыться в валявшихся тряпках. Ему попалась старая аксамитовая япончица – женская накидка, отрез беленого полотна и выделанная овчина. Когда Сысой Вдовый начал сворачивать овчину, то обнаружил под ней золотой кубок в виде цветка с четырьмя лепестками, в каждый из которых на выпуклом боку было вставлено по изумруду. Сысой никогда раньше не держал в руках такое богатство. Вырученных за кубок денег хватит на безбедную жизнь в течение нескольких лет. Вдовый сложил накидку, полотно и овчину в медный котел, а кубок нес в руке. Он зашел еще в одну юрту, перерыл там все, но нашел только торбу с вяленым мясом. В третьей юрте толстый ковуй пытался изнасиловать девочку-половчанку, черные, блестящие волосы которой были заплетены в десяток тонких косичек. Она хоть и была в несколько раз меньше, но не давалась, сопротивлялась отчаянно. Ковуй, сопя и ругаясь, пытался заломить ей руки. Девчонка молча вертелась ужом и маленькими кулачками часто-часто колотила его куда попало.

– Ты что делаешь?! – вступился Сысой Вдовый за половчанку. – Она же дитё ещё!

– Не твое дело! Проваливай отсюда, это моя добыча! – огрызнулся ковуй.

– Не трогай ее! – потребовал Вдовый и сам удивился своей смелости и настойчивости.

Толстому ковую, видимо, и самому надоело возиться с упрямой девчонкой, но хотелось на ком-нибудь выместить злость, поэтому он встал и оценивающе осмотрел заступника. Заметив золотой кубок, ковуй передумал драться.

– Если тебе так жалко ее, давай мне кубок в обмен на девку, – предложил ковуй.

Он не знал, что мог просто попросить кубок, и Сысой отдал бы.

– На, – Вдовый протянул ему золотой кубок с изумрудами.

Толстый ковуй сперва опешил, не веря в такую удачу, потом цапнул кубок и выбежал с ним из юрты, пока сумасшедший русский не передумал. Но еще больше удивилась половчанка. Она хоть и не понимала по-русски, но догадалась, что ее обменяли на вещь, за которую можно купить сотню таких, как она. Девочка встала, поправила свою бедненькую одежку, напоминающую русский опашень, у которой один рукав был надорван. Половчанка была не так юна, как сначала показалось Сысою, лет двенадцати-тринадцати. Она смотрела на странного русского, ожидая его указаний, а Вдовый смотрел на нее, не зная, что дальше с ней делать. Оставлять здесь нельзя, потому что изнасилуют, а забрать с собой стеснялся.

– Как тебя зовут? – спросил он. Догадавшись, что она не понимает по-русски, ткнул себя пальцем в грудь и представился: – Сысой.

Она произнесла какое-то трудно произносимое имя, которое начиналось с «ол».

Сысой Вдовый показал в нее пальцем и сказал:

– Оля. Я буду звать тебя Оля.

Она не возражала, только настороженно, исподлобья следила за ним. Сысой не знал, о чем еще с ней говорить, поэтому нерешительно переступил с ноги на ногу. Не дождавшись от него никаких указаний, девчонка сделала жест рукой, что хочет собрать свои вещи. Сысой разрешил кивком головы. Половчанка быстро сложила какие-то тряпки на большой красный с золотом платок, концы которого попарно связала наискось. С узлом в руках она первой вышла из юрты.

По стойбищу ходили воины, нагруженные добычей и ведущие за собой пленных, женщин и детей. Сысою Вдовому всё ещё казалось, что сейчас к нему подойдут и заставят вернуть награбленное и отпустить девчонку. Но никто не обращал на него внимание. На краю стойбища он увидел оседланную половецкую лошадь, которая, волоча повод по земле, щипала редкую, незатоптанную, молодую траву. Сысой подсадил половчанку в седло, приторочил к нему медный котел с награбленным, взял лошадь за повод и повел к своей телеге.

Там его уже поджидал обозный сотник.

– О-о, и тебе кое-что досталось! Молодец! – похвалил сотник.

Сысой знал, что сотник всегда хвалит человека перед тем, как сказать что-нибудь неприятное, поэтому приготовился отдать все, кроме девчонки.

– Тут такое дело приключилось, – начал сотник. – Двое раненых у нас. Твой родственник Василек Терпилов хотел поять половчанку, а она его ножиком в живот пырнула, и дружка твоего Воислава Добрынича стрелой в бедро ранили, в седле не может сидеть. Здесь их лечить некому, надо срочно везти домой, глядишь, там помогут. Мы решили, что раз они близкие тебе люди, ты и повезешь.

Сотник замолчал, ожидая возражений. Поход начался удачно, дальше будет еще больше добычи, поэтому никто не хотел сейчас возвращаться домой.

– Хорошо, – сразу согласился Сысой Вдовый.

– Ну, тогда перегружай оставшиеся сухари на другую телегу, сейчас раненых принесут, – распорядился обозный сотник. Радуясь, что не пришлось долго уговаривать Вдового, он разрешил: – Отсыпь себе сухарей на обратную дорогу.

Сысой Вдовый перенес четыре мешка сухарей на другую телегу, а себе оставил початый, на две трети полный, и набил торбу толокном, чтобы хватило на всех до Путивля. Воислав без посторонней помощи добрался на своем коне, правда, перебраться на телегу ему помог Сысой, а Василька Терпилова принесли на плаще два ополченца. Побледневший от потери крови юноша лежал тихо, глядя перед собой удивленными глазами, будто никак не мог поверить, что ранили именно его. Перевязка из полосы небеленого полотна на его животе была мокра от крови.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Сысой Вдовый.

– Нутро горит, – тихо ответил юноша и попросил: – Дай водицы испить.

Вдовый достал кувшин с водой.

– Нельзя ему пить: в живот ранен. Только губы помочи, – предупредил Добрынич. – Завтра утром попьешь, если доживешь, – мрачно пошутил он и дал Васильку запоздалый совет: – Когда на чужую бабу лезешь, надо одной рукой ее руки держать.

Помочив родственнику губы, Сысой спросил Воислава, который возился на телеге, пытаясь поудобнее пристроить раненую ногу:

– А ты как?

– Терпимо. Если до утра не воспалится, значит, выживу, – с кривой улыбкой ответил Воислав Добрынич и расстроено добавил: – Вот же не повезло!

Вдовый привязал сзади к телеге коня друга и половецкую кобылу, посадил Олю рядом с собой и тронулся в обратную дорогу. Кобыла ведьмы без понуканий и указаний резво побежала по выбитому русской ратью пути, словно чуяла, что ничего хорошего ее на половецком стойбище не ждет.

Победители продолжали грабить стойбище и насиловать половчанок. Со всех сторон слышался веселый мужской смех и женский плач. Предсмертно блеяли под ножами овцы, которых варили в больших половецких котлах истосковавшиеся по свежему мясу воины. Кто-то нашел вино, успел отведать и запел пиршескую песню.

Князь Игорь Святославич взял себе из добычи лишь ханский червленый стяг на серебряном древке и белую хоругвь с червленой челкой из конского хвоста. Князь Всеволод Святославич ограничился молодой красивой половчанкой с голубыми глазами: видимо, мать ее была русской.

– Братья наши с великим князем Святославом ходили на половцев и бились с ними, озираясь на Переяславль, в Землю Половецкую не смели войти, а мы теперь в самой Земле Половецкой, поганых перебили, жены и дети их у нас в плену, – хвастливо сказал князь Всеволод старшему брату, когда они пировали в ханской юрте. – Теперь пойдем на них за Дон и до конца истребим. Если там победим их, то пойдем в Лукоморье, куда и деды наши не хаживали, возьмем до конца свою славу и честь!

– Сказала Настя, как удастся, – произнес князь Игорь.

Слишком легкая победа не обрадовала его. В походах половецкие воины часто удирали с поля боя, если понимали, что не осилят противника. Предпочитали потерять честь, а не жизнь. Но если за их спиной были жены и дети, дрались обычно насмерть. Не был ли их бегство сегодня военной хитростью? На всякий случай князь Игорь разослал во все стороны небольшие конные отряды разведчиков.

Один из таких отрядов какое-то время сопровождал телегу Сысоя Вдового. Когда солнце начало садиться, Сысой остановился на ночлег у ручья в балке, пологие склоны которой поросли низкорослой дикой вишней и можжевельником, а разведчики поскакали назад. Вдовый выпряг кобылу ведьмы из телеги и расседлал Воиславого коня, спутал им передние ноги и отпустил пастись, а потом принялся собирать хворост на костер. Оля помогла ему, а когда Сысой начал разводить костер, показала жестами, что ей надо сходить за чем-то за пределы балки. Сысой молча отвязал половецкую кобылу от телеги, помог девушке сесть в седло. Оля медленно поднялась по склону балки, оглянулась. Вдовый быстро отвел от нее взгляд, занялся костром.

– Удерет девка, – сказал Воислав Добрынич.

– Пусть удирает, – произнес Сысой Вдовый, который для этого и присвоил половецкую лошадь.

Он закашлял, поперхнувшись дымом. Стерев рукавом выступившие от кашля слезы, он повесил на огонь котел с водой.

Когда вода в котле начала закипать, на склоне балки появилась половчанке на лошади. Она неспешно спустилась к костру.

– Ты смотри, вернулась! – удивленно произнес Добрынич. – Чем это ты ее причаровал, а, черт старый?!

– Какой же я старый?! – в кои веки возмутился Сысой Вдовый и достал торбу с толокном, чтобы засыпать его в кипящую воду.

Воислав Добрынич гмыкнул многозначительно, однако больше ничего не сказал.

Оля показала Сысою, чтобы он пока не засыпал толокно в котел. Она разобрала привезенные травы. Часть положила в кувшин и залила кипятком, другие пожевала и наложила на раны Воислава и Василька, которые потом перевязала чистыми полосками полотна. Делала она это так умело, что обычно недоверчивый и склонный побрюзжать Добрынич даже не сделал ни одного замечания. Когда травы в кувшине настоялись, она поднесла его к губам Василька и дала выпить три глотка.

После ужина Сысой Вдовый расстелил под телегой тулуп ведьмы. Половчанка без принуждения легла рядом с ним. Трогать ее Сысой постеснялся да и побоялся, только накрыл добытым плащом.

Уставшие за полтора бессонных суток, мужчины сразу заснули. Воислав трубно храпел, Василек время от времени тихо постанывал, а Сысой ворочался, наслаждаясь любовью с неземной красоты женщинами. Ворочалась и половчанка, которой тоже снились грешные сны. Она перекатилась вплотную к Сысою, прижалась к его крепкому телу. Во сне Вдовый облапал ее. Тело у девушки было развитое, как у взрослой женщины. Он навалился на половчанку – и проснулся. Проснулась и Оля. Девушка, не шевелясь, тихо и часто дышала под Сысоем. Ее дыхание обжигало его шею. С трудом справившись с искушением, он начал подниматься с половчанки. Оля обхватила его двумя руками, не отпуская. Пораженный Сысой замер на миг – правильно ли понял? – а потом припал к ее губам, сухим и горячим. Оля тихо вскрикнула, когда он вошел в нее, потому что был первым, а дальше молчала, только иногда правой рукой небольно, коротко и часто, по-заячьи, постукивала его по спине.

Утром она расплела косички и скрыла волосы под платком, как положено русской замужней женщине. Отогнав Сысоя от костра, она сварила похлебку из вяленого мяса и толокна. Васильку есть не дала, только разрешила допить настойку из кувшина.

– Если до завтрашнего утра не умрешь, то наешься от пуза, – мрачно пошутил Воислав Добрынич, который утром почувствовал себя лучше, потому что нога начала заживать.

21

Савка Прокшинич прижился на княжеском дворе. Поселили его в избе дьяка Луки Савёлова, в подчинение которого он попал, человека доброго и ленивого. Злые языки утверждали, что добрый Лука потому, что ему лень сердиться. Савёлов передоверил новому подьячему все дела, а сам целыми днями спал да ел. Савка не роптал, потому что работы было мало, а свободы много.

Когда на княжеском дворе построили новую баню, Савка Прокшинич в полночь пришел в нее. Днем баню обновили сперва княгиня с княжной, а потом ближние дворовые бабы, поэтому в ней было тепло и сыро. Савка принес с собой веник из осиновых веток, огарок свечи и нож. В центре бани он выскреб ножом на деревянном полу круг, который не сможет преодолеть нечистая сила, и поставил в центре зажженный огарок свечи. Веник положил на нижний полок, встал на него, наклонился вперед, чтобы голова оказалась между раздвинутыми ногами, и произнес заклинание:

– Ни мертвый, ни живой, ни мокрый, ни сухой встань банник предо мной!

Банник вылез из-за каменки, стряхнул с лица прилипшие листья с березового веника, которым хлестался перед приходом юноши. Он сердито посмотрел на свечу. Пока она горит, банник вынужден будет подчиняться человеку, вызвавшему его, а если свеча потухнет в круге раньше срока, баннику придется искать другое жилье.

– Ну, чего тебе? – недовольно спросил банник.

– Душу хочу продать, – сообщил Савка.

– Зачем она мне?! Я души не покупаю. Пошалить – испугать или подменить кого-нибудь – это да, могу, – сказал банник. – Так что лучше иди ты к черту.

– А где мне его найти?

– Откуда я знаю?!

– Как это не знаешь?! – не поверил Савка. – Разве ты с ним не водишься?

– Триста лет он мне не снился! – слишком искренне признался банник.

Савка ему не поверил.

– Значит, так, – сказал юноша, – или покупаешь у меня душу, или показываешь дорогу к черту, или я задую свечу.

Банник сердито рыкнул и подошел к юноше поближе. Он долго вглядывался в грудную клетку Савки, потом удивленно хмыкнул и воскликнул:

– Вот это да! Слышал, что такое бывает, но вижу впервые!

– Что во мне особенного?

– Да есть кое-что, – уклончиво ответил банник.

– Говори, или свечу затушу, – припугнул Прокшинич.

– Если затушишь, не у кого спрашивать будет! – насмешливо ответил банник, почувствовав, что заимел власть над человеком. – Сделаешь дело для меня, расскажу.

– Чего ты хочешь? – поинтересовался Савка, которого распирало любопытство.

Банник показал на горшок с остатками отвара корней травы бедренец, которым женщины обмывали тело, чтобы было чисто и молодо:

– Набери в этот горшок воды, отнеси в овин и поставь в печь.

– А зачем?

– Отомстим овиннику за сожженную старую баню, – объяснил банник. – Пока вся вода из горшка не испарится, овинник не сможет выбраться из печи. Ее сейчас не топят, так что маяться ему придется долго, не меньше, чем мне досталось без бани.

– Хорошо, – согласился юноша.

Он надрал в горшок воды из бочки, что стояла у каменки, отнес в овин. Когда ставил горшок в печь, из нее вылетело облако пепла, который попал юноше в глаза, нос и рот. Савка от неожиданности чуть не уронил горшок. Откашлявшись, отчихавшись и отплевавшись, он все-таки поставил горшок с водой в печь и от себя добавил – перекрестил топку, чтобы овинника скрючило и не отпускало до первых петухов.

Когда Савка Прокшинич вернулся в баню, свеча уже догорала.

– Ну, рассказывай, что во мне необычного? – потребовал он.

– Души у тебя нет! – смеясь, сообщил банник.

– Как это нет? – не поверил Савка.

– А никак! Когда тебя несли в церковь крестить, завернули в тулуп, чтобы богатым всю жизнь был, да только не проверили карманы. А в левом кармане тулупа таракан сидел. Этого таракана и окрестили, он и получила твою душу. Если бы ты его проглотил, душа, хоть и черная, вернулась бы в твое тело. Не успел таракан доползти до тебя, раздавил его твой отец. Так что нет в тебе никакой души, дырка там бездонная.

Савка Прокшинич вспомнил, что всегда любил черных тараканов, частенько бросал им за печь крошки со стола. И тараканы не боялись его, даже узнавали по шагам и голосу и, как по зову, выползали из щелей. Однако ему стало муторно от мысли, что не имеет души.

– Врешь ты все! Леший видел у меня душу, даже обменять хотел на волков, – возразил Савка.

– Но ведь не обменял? – задал вопрос банник и захихикал. – Нашел кому верить! Леший соврет – не дорого возьмет.

– А ты не врешь?

– И рад бы, да не могу. Пока свеча горит, должен служить тебе верой и правдой, – ответил банник.

– И что мне теперь делать? – спросил Савка.

– Откуда я знаю?! И вообще, чего ты ко мне пристал с добрыми делами?! – возмутился банник. – Навредить кому-нибудь – это, пожалуйста, выполню, а на хорошие дела я тебе не помощник.

– Ты обязан мне помогать, – не согласился Прокшинич, – свой своему поневоле брат.

– С чего это ты взял?! Я псу не дядя, свинье не брат! – возразил банник. – Так что иди надоедай кому-нибудь другому.

– А кому, кто знает? – не отставал юноша. – Черт знает?

– Ну, черт всё знает, – ответил банник. – Да только вряд ли ты с ним встретишься, он будет бегать от тебя, как от ладана.

– Почему?

– Потому что ты приносишь несчастье всем, кому служишь.

– Даже черту?! – не поверил Савка Прокшинич.

– А чем он хуже остальных?! – возмущенно произнес банник. – Перед несчастьем все равны!

– Тогда говори, где и как мне его найти, – потребовал Савка.

– Я бы сказал, но боюсь, что мне за это достанется от черта.

– И от меня получишь, – сказал Савка и наклонился к почти догоревшей свече, намериваясь затушить ее.

– Ну, хорошо, скажу, – быстро согласился испугавшийся банник. – В ночь на Ивана Купала он обязательно будет возле костра.

– А как я его узнаю?

– Ему трижды будут предлагать прыгнуть через костер, а он трижды будет отказываться, и только на четвертый раз согласится.

– До Ивана-Купала долго ждать. Говори, где мне его раньше найти.

В это время свеча догорела и потухла.

– Почему молчишь, отвечай! – потребовал юноша. – Эй, банник, ты где? Отзовись!

– Из-за печи не лепечут! – ответил банник из-за каменки и ехидно засмеялся, уверенный, что юноша не сможет добраться до него, потому что одним способом можно вызвать нечисть только один раз, а другие Савка не знал.

22

Князья Владимир и Святослав вернулись из погони за половцами к вечеру следующего дня. Они взяли в плен около сотни женщин и детей, но мужчин убили и пленили мало, потому что половцы удирать умели. Спрыгнув с коней, усталые и запыленные воины бросились к реке напиться свежей воды и умыться. И князья Владимир и Святослав сперва ополоснулись в речной воде и только потом пошли к шатру князя Игоря, который ждал их у входа.

Обняв по очереди племянника и сына, он спросил:

– Не догнали половцев?

– Ночью оторвались от нас, рассыпались мелкими отрядами, – ответил князь Святослав.

– Я же говорил, что гоняться за ними по степи – пустое дело, – сказал Игорь Святославич и жестом пригласил их в шатер. – Заходите, выпьете-поедите, да тронемся домой. Повоевали немного – и будет.

– А как же поход в Тмутаракань? – удивился князь Владимир.

– В следующий раз дойдем до Тмутаракани, – ответил отец. – Предчувствие у меня нехорошее, да и приметы все плохие.

Ночью князь Игорь после долгих колебаний решил, что можно вернуться домой. Половцев побили – князю славу добыли, взяли полон и добычу богатую – дружина заслужила честь и обогатилась, освободили несколько христиан-невольников – богоугодное дело свершили. Теперь по возвращению не стыдно будет смотреть в глаза людям.

– Бог дал нам победу, честь и славу, – продолжил князь Игорь. – Мы побили половцев, но все ли они здесь были собраны? Уверен, что нет. Так что пойдем в ночь, а остальные пусть идут за нами завтра утром.

– Я далеко гонялся за половцами и утомил лошадей, – сообщил князь Святослав. – Если сейчас опять поеду, то останусь на дороге.

Князь Владимир не смел перечить отцу, но всем видом показал, что согласен с двоюродным братом.

Поддержал их и князь Всеволод:

– Разведчики никого в степи не видели, опасаться нам нечего. Пусть люди и кони отдохнут ночь, а поутру тронемся в путь.

– Быть по сему, – против своей воли согласился Игорь Святославич.

Утро выдалось ветреное, с багровым, кровавым восходом. С юга, от моря, неслись темные тучи. Были они странного вида, напоминали вытянутые человеческие лица со светлыми впадинами вместо глаз и рта, как бы распахнутого в окрике: «Стой!»

– Может, дождь пойдет? – поглядев на небо, сказал князь Игорь. – Не помешал бы.

– Дождь в дорогу – к счастью, – согласился с ним князь Всеволод. – Пыль прибьет и не так жарко будет.

– Но какие-то странные тучи, словно живые, – произнес князь Игорь.

– Мои люди говорят, что это посланники половецкого колдуна Озука, его разведчики, – сообщил предводитель ковуев Олстин Алексич.

– Нам их колдун не страшен, с нами крестная сила! – уверенно заявил князь Всеволод и перекрестился.

Перекрестились и остальные князья. Они ехали впереди войска. Следом скакали их дружины, причем пешие пересели на захваченных у половцев коней, за ними ехали на телегах, груженых военной добычей, ополченцы и замыкали шествие большой табун необъезженных лошадей и отара овец, погоняемых конными ковуями. Сбоку от рати, спустившись с высокого холма, проскакали к князьям отряд берендеев во главе с Бутом, посланный рано утром на разведку.

Берендей с «лоскутным» лицом доложил:

– Половцы гонятся за нами со стороны моря!

– Много их? – спросил князь Игорь, не останавливаясь.

– Тьма, – коротко ответил берендей.

– У страха глаза велики! – не поверил ему князь Всеволод.

– Может, и велики, – не стал спорить Бут. – Ты, князь, поднимись на холм и своими глазами посчитай, сколько их.

Все пятеро князей, Олстин Алексич и тысяцкие поскакали на холм. С вершины его видно было там, где небо сливалось с землей, облако пыли, поднятое конным половецким войском. Различить можно было только передних всадников да стяги над пылью. Судя по количеству стягов, войско шло немалое.

– И действительно, тьма, – согласился князь Всеволод.

– «Язык» сказал, что со стороны моря идет хан Кончак, а хан Гзак спешит наперерез нам от Дона, – сообщил старший берендей, остановившийся чуть поодаль от князей.

– А еще что «язык» сказал? – спросил князь Всеволод.

– Больше ничего, – равнодушно ответил Бут, но в лице его появилось презрение то ли к князю, то ли к «языку», – некогда было его слушать.

– Собрали мы на себя всю Землю Половецкую, – сделал вывод князь Игорь.

– Если быстро поскачем, не догонят нас. Наши кони свежие, а они уже несколько дней в пути, – предложил Олстин Алексич.

Его ковуи все ехали верхом, степь знали хорошо и имели возможность уйти от погони.

– Если мы побежим, то сами спасемся, но черных людей оставим, и будет на нас грех перед богом, что их выдали. Уж лучше – умрем ли, живы ли будем, все на одном месте, – сказал князь Игорь Святославич.

Никто из князей не возразил ему. А на «лоскутном» лице Бута даже на миг презрение сменилось уважением.

– Передайте войску, пусть бросают все лишнее, пойдем настолько быстро, насколько сможем, – приказал князь Игорь тысяцким.

Как ни спешила русская рать, передовой отряд половцев догнали ее на подходе к реке Каяле.

– Всем спешиться! Коней в середину! – приказал князь Игорь Святославич и слез с коня первым.

Он построил полки, поставив впереди сына Владимира, справа брата Всеволода, слева племянника Святослава, сзади ковуев Олстина Алексича, а сам с сыном Олегом возглавил большой полк в центре. Русская рать прикрылась червлеными щитами и ощетинилась копьями. Князья в золоченых шлемах стояли в первых рядах своих полков.

Половцы, разделившись на четыре отряда, с боевым кличем, похожим на визг свиньи, и свистом понеслись с четырех сторон на русичей, местами смяли передние ряды. Треск копий и щитов, звон мечей, ржание лошадей, крики и стоны людей смешались в один звук – протяжный вой битвы. Русские выдержали напор половцев, постепенно выровняли ряды, перебив прорвавшихся внутрь их строя половцев. Места убитых и раненых дружинников заняли задние. Конные половцы понесли большие потери в битве с плотным строем пеших русичей. В пешем строю биться они не умели, поэтому отступили на полет стрелы. Большая их часть собралась с наветренной для русичей стороны и принялась обстреливать из луков. Ветер дул сильный, половцы держались на том расстоянии, куда не долетали русские стрелы, а сами поражали безнаказанно, поджидая подхода основных сил.

Князя Игоря ранило стрелой в левую руку. Рану быстро перевязали, и князь, не имея возможности сражаться, сел на коня, чтобы видеть всё поле боя и руководить своей ратью. Верхом на коне он чувствовал себя увереннее, ему как бы передавалась еще и сила животного. Князь Игорь видел, как от половецких стрел гибнут его дружинники. Атаковать пешим строем всадников не имело смысла, половцы отскачут, продолжая обстрел. Зато можно было отходить в подветренную сторону.

– Отступаем потихоньку! – принял решение Игорь Святославич.

Выполняя его приказ, русская рать начала медленно отступать на север, к реке Каяле.

Половцы с визгом и свистом бросились в атаку, заставив русичей остановиться и приготовиться к бою. Стычка была короткой, половцы быстро отступили. Русичи, подождав немного, двинулись на север. Половцы снова изобразили нападение, не давая им отступать. И так продолжалось весь день.

Ряды русичей постепенно редели, а к половцам все прибывала и прибывала помощь, к вечеру собрались отряды четыреста семнадцати ханов. На заходе солнца они с четырех сторон напали на русичей. Опять короткая стычка и отступление. Кое-кто из русичей погнался за ними, выйдя из строя. И тут отступавшие половцы развернулись и навалились со всей силой. Задние половцы вдавливали передних в русские ряды. Сеча была жестокая. В давке уже невозможно было размахнуться мечом, поэтому русичи разили врагов засапожными ножами. Отступать им, сдавленным со всех сторон, было некуда. Постепенно напор половцев ослаб, потому что передних, самых отважных, перебили русичи, а задние начали пятиться. Они вернулись к прежнему способу ведения боя – обстрелу из луков и коротким стычкам, которые тревожили русичей, не давали им отступать и отдыхать. Пока один отряд половцев нападал, другой отдыхал, а потом менялись.

Во время одной из коротких передышек князь Всеволод, сняв шлем и вытирая пот со лба, сказал с отчаянной удалью князю Игорю:

– Ну что, брат? Видать, это последний наш пир, напьемся кровавого вина вволю!

– Но сначала сватов напоим! – в тон ему ответил старший брат.

В это время телега Сысоя Вдового миновала Холм – высокий курган с каменной бабой на вершине, за которым начиналась Земля Северская. Давно уже пора было остановиться на ночлег, но Воислав Добрынич посоветовал дотянуть до своей земли, где спаться будет спокойней. Рана у него почти зажила, он теперь сидел рядом с другом и постоянно под руку советовал, как управлять кобылой. Сысой не обращал внимания на его советы. Все его мысли были об Оле. Раньше он жил по поговорке: одна голова не бедна, а бедна, так одна. Теперь получалось, что голов две, а там, глядишь, и больше будет.

Словно угадав мысли Сысоя, Воислав сказал:

– Лошадь тебе в хозяйстве пригодится, но только не верховой жеребец. Ты его сменяй на эту кобылу и возьми в придачу телегу.

– Думаешь, согласятся на такой обмен? – усомнился Вдовый.

– Еще и как! – заверил Добрынич. – Кобыла им в тягость, с радостью отдадут, а телегу даром получили, не жалко будет и расстаться. Только ты понастойчивее потребуй. Понял?

– Ага, – ответил Сысой, но по тону было понятно, что потребовать он не сумеет.

– Я сам поговорю с ключником, – решил Воислав, который считал себя обязанным половчанке за лечение.

Оля ехала верхом на жеребце. В седле она сидела справно и не хотела пересаживаться на телегу. Может быть, потому, что Василек Терпилов слишком восхищенно смотрел на нее. В его взгляде была не только благодарность за то, что залечила его казалось бы смертельную рану, но и что-то большее, что он хотел высказать Оле. Она старалась не дать ему сделать это.

В южной части неба появилось небольшое темное облачко. Оно было какое-то странное, потому что летело слишком быстро и постоянно менялось, то расширяясь, то вырастая, то сужаясь. Оказалось, что это стая воробьев. Первым их заметил Василек Терпилов.

– Смотрите, сколько воробьев летит! Откуда они здесь взялись?! – изумленно воскликнул он.

– Никак души летят известить родичей о своей смерти, – высказал догадку Воислав Добрынич.

Мужчины перекрестились.

– Царство им небесное! – пожелал Сысой Вдовый.

Воробьи, пролетая над телегой, жалобно чирикнули в ответ и, разделившись на пять стай, понеслись дальше: одни в сторону Путивля, другие – Новгород-Северского, третьи – Курска и Трубчевска, четвертые – Рыльска, пятые – Чернигова.

– Ой, как их много! – удивился Василек.

– Видать, наши попали в большую передрягу, – решил Сысой. – Затмение – оно не даром случилось. Это Господь предупреждал. Не вняли ему – и нате вам!

– Значит, нам повезло, – посмотрев на Василька, сделал вывод Воислав.

– Выходит, что так, – согласился Сысой и признательно похлопал по плечу Счастливое Несчастье.

– Может, и наши души летели бы в этой стае, – высказал предположение Василек Терпилов. – Смотри, как быстро летят, уже и не видать.

Воробьи спешили до темноты добраться до своих домов. Там их ждали. Вчера на крышах многих домов или на деревьях во дворах сидели вороны и громко каркали. Значит, на следующий день кто-нибудь из этого дома умрет. Как ни старались люди прогнать вестников смерти, птицы все равно возвращались и продолжали кликать беду. Смолкли вороны только после того, как прилетели воробьи. Разлетевшись по дворам, воробьи начали биться в окна и двери, пытаясь попасть в избы. Как только воробей проникал в избу, ворона перелетала в другой двор и начинала каркать там, обещая здесь беду на следующий день.

Один маленький воробей, громко чирикая, забился грудью о слюдяное окно женского терема на княжеском дворе. В тереме сидели княгиня Ефросинья Ярославна, ее дочь Ярослава и несколько ближних боярынь. Увидев воробья, княгиня спала с лица.

– Кто? – скорбным голосом задала она вопрос, глядя на бьющуюся в окно птицу. Не дождавшись ответа, она крикнула: – Откройте окно, впустите его!

Ключница Авдотья Синеус вскочила со столбца, на котором сидела, схватила его и вышибла им слюду из левой верхней четверти окна.

Воробей залетел в терем, покружил в нем, жалобно чирикая, а потом сел на правую руку Ефросиньи Ярославны и клюнул ее в тыльную сторону ладони. Туда, выражая любовь к матери, всегда целовал сын Олег. Княгиня хотела погладить птицу, но воробей, пронзительно чирикнув, стремительно вылетел в окно – и исчез.

Княгиня Ефросинья Ярославна встала и, глотая слезы, произнесла еле слышно:

– Пойдемте в крестовую комнату, помолимся за упокой души раба божьего Олега Игоревича.

23

Всю ночь половцы беспокоили наскоками русскую рать, обстреливали из луков, не давая отдохнуть. Поутру они навалились всей силой, надеясь сломить уставших, измотанных русичей. Не получилось. Потеряв много людей, половцы опять вернулись к наскокам и обстрелам да вытягиванию арканами из строя и пленению отдельных ратников. А русичи, почти все раненые, упорно продвигались к реке Каяле, чтобы стало меньше хотя бы на одного врага – жажду. Приближались к реке они медленно, как улитка, и так же оставляли за собой след, только не из слизи, а из трупов соратников и врагов.

Ночью ковуи зарезали несколько лошадей, хозяева которых погибли, и утолили жажду их кровью и наелись сырого мяса. Кровь пугливых животных разжижила их кровь и так не очень густую, особенно после того, как погиб Олстин Алексич. Без своего предводителя ковуи стали так слабы на рать, что князь Игорь переставил их полк на правое крыло, где натиск половцев был не очень силен, а на их место, пробиваться к реке, – полк брата Всеволода. Ночью к ковуям наведались в гости их некрещеные родственники и предложили изменить русичам, пообещав отпустить живыми и с оружием, но без награбленного добра.

В воскресенье утром ковуи разобрали своих лошадей, якобы собираясь надрезать у них яремные жилы и попить крови. Вдруг они вскочили на коней и поскакали в просвет, который образовался утром между расступившимися половецкими отрядами. К ковуям присоединился и маленький отряд разведчиков-берендеев, которые служили за деньги и погибать за русских князей не хотели. Половцы не трогали беглецов.

Князь Игорь снял шлем, чтобы ковуи сразу опознали его, и погнался за ними, намериваясь остановить.

– Стойте! Это я, князь Игорь! Я велю остановиться! – кричал он на скаку. – Стойте, предатели!

Крик его только подгонял ковуев. Поняв, что не остановит их и что слишком отдалился от своей рати, Игорь Святославич повернул назад. В это время просвет между половецкими отрядами начал быстро сужаться. Князь оказался в окружении врагов. Он переложил повод в раненую левую руку, правой выхватил меч и бросился на врагов. Половцы расступились, уклоняясь от боя. Один половец сзади накинул на князя аркан и сбросил с коня. Игоря Святославича быстро обезоружили, связали ему руки и повели на холм, с которого половецкие ханы руководили битвой.

Ковуи, миновав половцев, спустились по крутому склону, изрытому лисьими норами, в балку, по которой тек к реке Каяле ручей с чистой родниковой водой. Они торопливо спешились и жадно припали к воде. Пили долго, с перерывами. Потом подпустили к воде лошадей.

Берендей с «лоскутным» лицом тревожно огляделся, прислушался. Он нутром почуял опасность, но пока не понял, от кого она исходит. Явно не от ковуев. Эти радовались, что вырвались из окружения, им было не до берендея. Бут услышал, что к балке скачет много всадников. Видать, половцы не все еще сказали ковуям. Берендей никогда никому не верил, в том числе и половецкому слову, поэтому и выбирался даже из самых страшных переделок. Так ему было на роду написано.

Берендей Бут был зачат осенней воробьиной ночью. Лето было неурожайное, осень дождливая и короткая, а зима выдалась такая лютая, какой даже старики не могли припомнить. В ту зиму перемерло от голода много берендеев. Беременная мать Бута спаслась только благодаря волкам – единственной пище, которую мог добыть ее муж в то тяжелое время. О будущем ребенке не думала, главное было выжить. Она умерла во время родов. На седьмой день в полночь к младенцу, названному Бутом, пришли суденицы наречь ему судьбу. Это были три сестры, одетые во все черное, младшей из которых всегда двадцать лет, средней – тридцать, старшей – сорок. Никто не положил для судениц возле ребенка монету или хотя бы лепешку, отцу неоткуда было их взять. Младшая суденица осерчала и изрекла:

– Вырос на волчатине, значит, душа у него будет черная, волчья; много человеческой крови прольет, люди будут его бояться и ненавидеть; не видать ему ни семьи, ни детей.

– Душа у него будет белая, и люди с чистой белой душой полюбят его, – пожалела младенца средняя суденица, – он будет отважен и удачлив в рати; проживет долго.

– У него будет две души, черная и белая, совершит много черных дел с благими намерениями; никто не познает так ярко, как он, любовь и ненависть; жизнь его будет длинная и нескучная, – нарекла самое вещее слово старшая суденица и пальцем написала эту судьбу на лбу мальчика.

Бут быстро смекнул, что опившийся воды конь вряд ли поможет ускользнуть от половцев. Он посмотрел на крутой склон балки с широкой темной полосой чернозема сверху и лисьими норами чуть ниже в песчаной почве. Ничего никому не говоря, он поднялся по склону к лисьим норам и лег там в углублении, словно бы намериваясь отдохнуть в тени. В углубление были две лисьи норы, одна широкая и старая, другая поуже и недавно вырытая. Из нор тянуло псиной и дохлятиной.

Бут слышал, как половцы подскакали к краю балки и остановились там. Ковуи перестали поить лошадей, насторожились.

– Мы сейчас поскачем дальше, только воды попьем, – сказал один из ковуев. – Договор был, что не тронете нас.

– Если бы вы оставили награбленное, мы бы вас не тронули, – послышался сверху насмешливый голос половецкого хана, – а вы нарушили договор, значит, и наше слово потеряло силу.

Сверху в ковуев полетели стрелы.

Берендей ножом расковырял землю над своей головой, заставив ее обвалиться и засыпать его. Чтобы не задохнуться, он засунул голову в лисью нору. Лиса делает несколько выходов в разные стороны, дышать будет чем, а вонь Бут как-нибудь перетерпит.

Половцы быстро перестреляли из луков ковуев, потом спустились в балку, добили раненых и забрали все ценное. Нагруженные добычей, они вернулись к холму.

Там хан Кончак Отрокович приветствовал своего несостоявшегося родственника:

– Здравствуй, сват! Ты так спешил встретиться со мной – почему не радуешься?

– Как же я могу тебя обнять, если руки связаны? – пошутил в ответ князь Игорь.

– Окажи честь, посмотри с нами, как погибают твой брат и сыновья, – пригласил хан Кончак.

Половцы решили, что бегство ковуев и пленение князя Игоря сломит русичей, и на время оставили их в покое. Князь Всеволод воспользовался этим – повел полки на прорыв к реке, до которой оставалось самая малость. Захваченные врасплох половцы отступили, пропустив русичей к воде. Изможденные жаждой ратники первым делом бросились пить воду. Зайдя по колено или глубже, они черпали мутную воду грязными ладонями и никак не могли утолить жажду.

Спешившиеся половцы, подгоняемые ханами, побежали с трех сторон на русские полки.

– Кто хочет, спасайтесь, плывите на тот берег! – разрешил дружинникам Всеволод Святославич. – А кому честь дорога, идите со мной!

Он отбросил щит, взял меч и в левую руку и бросился навстречу врагам. Быстро передвигаясь, вертясь, ускользая от половецких сабель, стрел и арканов, он разил двумя халаружными мечами их аварские шлемы, сделанные из дерева на железной основе. Шлемы с треском раскалывались под его ударами. Вокруг него образовалось свободное пространство, потому что никто из половцев не хотел лечь мертвым рядом с десятком своих соплеменников, погибших от буй-туровых мечей.

Князь Игорь повернулся к бою спиной.

– Что, не нравиться? – насмешливо спросил хан Кончак.

– Убей меня, – попросил Игорь Святославич. – Не хочу видеть, как по моей вине гибнут брат, сын и племянник.

– Нет уж, живи и смотри! – отказал хан.

На это раз половцы не отступили, наоборот, в бой вступали все новые и новые силы. Вскоре князь Святослав погиб под ударом половецкого меча, а князей Всеволода и Владимира заарканили и взяли в плен. Оставшиеся без предводителей полусотня русичей на лошадях переправились через реку и, преследуемые многочисленным отрядом половцев, поскакали на север.

– Недостоин я жизни. Это божья месть за убиенных мною христиан в Глебове, – с горечью произнес князь Игорь. – Где теперь возлюбленный мой брат, где племянник, где сын, где бояре думные, где мужи храбрые, где ряды полковые?! Где кони и оружие многоценное?! Всего я лишился, и предал меня бог в руки беззаконным!

– Уведите князя в мой шатер, – приказал своим воинам хан Кончак.

Половцы не долго гнались за уцелевшими русичами, поэтому десятка два дружинников спаслись. Они без остановки скакали по степи до темноты. Только перебравшись еще через одну речку, решили передохнуть немного и, как только рассветет, сразу тронуться дальше. Они боялись, что половцы утром возобновят погоню.

Половцам не собирались гнаться за ними. Они вернулись в свой стан, где вовсю шел пир. Давно пловцы не одерживали такой славной победы, никогда еще не было у них в плену сразу трех русских князей.

– Это отмщение им за моего деда Шарукана и моего отца Отрока, и за Кобяка и других половецких ханов! – хвастался Кончак.

В 1106 году Владимир Мономах разбил Шарукана и загнал его сына Отрока аж на Кавказ, за Железные Ворота, а Кобяка и многих менее влиятельных половецких ханов взял в плен в 1183 году Святослав Киевский.

Ночью берендей с «лоскутным» лицом разгреб над собой землю и выбрался из укрытия. Внизу в балке волки и лисицы поедали человеческие трупы. Еды было так много, что обожравшиеся звери только кровь лизали. Заметив живого человека, они неспешно отошли чуть в сторону, подождали, пока он выберется из балки, и опять вернулись к трапезе.

Бут тихонько свистнул. Чуть в стороне от половецких шатров, возле которых еще пировали у костров несколько воинов, в ответ заржал жеребец. Берендей пошел к жеребцу, пасшемуся стреноженным в табуне других лошадей, захваченных у русичей. Охраняли табун трое половцев. Они крепко спали на попонах, подложив под головы седла. Бут наклонился к ближнему половцу, разбудил его, толкнув в плечо, а потом быстро зажал рот и вонзил нож в горло. Спящий человек, как ни зажимай ему рот, обязательно вскрикнет, а разбуженный даже не пикнул. Точно так же берендей убил остальных охранников. Стащив с них одежду и обувь, забрав оружие и седла, Бут нашел в табуне своего жеребца и еще одного, самого ценного, – игреневого Огонька князя Игоря, оседлал их, приторочил к седлам добычу и неспешно, чтобы не привлечь к себе внимание половцев, поскакал по степи.

24

Когда телега Сысоя Вдового добралась до первого русского острога, там им навстречу вышли все дружинники.

– Как вам удалось спастись? – спросил воевода острога Сысоя и его попутчиков.

– От чего спастись? – не понял Воислав Добрынич.

– Ну, как от чего? – удивился их незнанию воевода. – Все остальные ведь погибли или попали в плен.

– Откуда вы знаете?! – в свою очередь удивился Воислав.

– Люди говорят… – уклончиво ответил воевода.

– Раз люди говорят, значит, так оно и есть, – глубокомысленно произнес Сысой Вдовый и рассказал, когда и почему они покинули русскую рать.

И в Путивле уже знали, что полки русичей пали в битве с неверными. Даже знали от воронов и воробьев, кто погиб, а кто попал в плен. Через пару дней прискачут несколько израненных дружинников, убежавших от половцев, и подробно расскажут, как было дело. И стали матери и жены кликать Карну, и пошла гулять Желя по земле Русской.

Княгиня Ефросинья Ярославна не была уверена, что собственными силами отобьет нападение половцев. Лучшая дружина почти вся погибла, а от молодых и неиспытанных и старых и увечных проку мало. Она разослала посольства с просьбой о помощи к своему отцу Ярославу Галицкому, Всеволоду Владимиро-Суздальскому, Святославу Киевскому, Ярославу Черниговскому и Владимиру Переяславскому. К последнему посланы были дьяк Лука Савелов и подьячий Савка Прокшинич. Княгиня заметила, что Савка заглядывается на княжну Ярославну, поэтому отправила его от греха подальше.

После того, как княгиня Ефросинья Ярославна напутствовала послов, ей доложили, что во дворе ждет степняк с конем князя Игоря. Княгиня с дочерью, ключником Демьяном Синеусом и воеводой Олексой Пауком вышли на крыльцо, чтобы убедиться, что это именно Огонек. Коня привел берендей с «лоскутным» лицом. Бут покорно склонил голову под властным взглядом княгини, но в уголках его губ появилась еле заметная презрительная улыбка – ответ на отвращение, которое не смогла скрыть Ефросинья Ярославна, глянув на его лицо.

– Да, это Огонек, – опознала княгиня. – Как он к тебе попал?

– Отбил у трех половцев, – ответил берендей, не поднимая головы.

– Где и когда? – продолжила допрос княгиня Ефросинья.

– Ночью после битвы.

– Значит, ты не видел, как князя Игоря захватили в плен?

– Видел, – ответил Бут и рассказал, как было дело.

Его рассказ совпал со словами спасшихся дружинников.

– Сколько ты хочешь за коня? – спросила княгиня.

– Пять гривен.

– Мой муж купил его за две гривны! – возмутилась она.

– А мне он достался дороже, – невозмутимо произнес берендей.

– Матушка, заплати, пожалуйста! – вмешалась в торг княжна Ярослава.

Берендей с «лоскутным» лицом поднял голову, чтобы посмотреть, кто за него беспокоиться. На губах Бута заранее появилась еле заметная презрительная улыбка. Он встретился взглядом со взглядом Ярославы – и осекся. Столько искренней жалости и сострадания к себе берендей не видел ни разу в жизни. Бут опустил голову в надежде, что это ему привиделось, что сейчас это наваждение исчезнет, и опять посмотрел в глаза княжны. Нет, ему не привиделось. Ярослава действительно как бы целовала его раны, стараясь забрать себе их былую боль и нынешнее уродство. Обычно невозмутимый берендей сжал зубы и опустил голову, чтобы никто не заметил, как он растроган.

– Хорошо, я заплачу тебе за коня три гривны, – продолжила торг княгиня Ефросинья.

Справившись с чувствами, Бут ровным голосом произнес:

– Не надо. Я дарю коня.

– Ты не хочешь за него платы? – не поверила Ефросинья Ярославна.

– Нет, – ответил берендей, развернулся и косолапо пошел к своему жеребцу, стоявшему у коновязи возле ворот.

– Нам бы не помешал отважный воин, – подсказал княгине воевода Паук.

– Эй, подожди! – остановила берендея Ефросинья Ярославна. – Я смотрю, ты смелый и сильный воин. Не хочешь поступить в мою дружину? Получишь хорошее содержание.

– Мне воля дороже, – отказался Бут, не поднимая головы.

– Боле воли – хуже доля, – сказала княгиня. – Отобьем половцев – и опять будешь волен, как степной ветер.

– Останься, – робко попросила княжна Ярослава.

Берендей посмотрел ей в глаза, убедился, что просьба искренняя, и произнес:

– Хорошо, я согласен.

– Выдайте ему новую одежду и сапоги и укажите, где будет жить, – приказала княгиня Ефросинья ключнику и воеводе.

– Пойдем со мной, – позвал берендея Олекса Паук. – Тебя как зовут?

– Бут, – ответил берендей с «лоскутным» лицом, подняв голову и посмотрев в глаза воеводе, ожидая увидеть в них отвращение.

Паука не смутило уродство берендея, у самого хватало шрамов на лице. После пожара на его щеке, рядом со старым шрамом, появился новый от ожога. Борода теперь там не росла, оба шрамы были хорошо видны. Заметив их, Бут сразу смягчился, расслабился, будто долго шел против ветра и вдруг попал в затишье.

– Ты ведь хорошо знаешь, как будут нападать половцы на крепость. Походи, посмотри наши укрепления, как мы готовимся к встрече непрошеных гостей, может, подскажешь что-нибудь дельное. А потом будешь вместе со всеми камни на стены носить, – предложил воевода, ведя берендея к избе, в которой жили неженатые дружинники.

– Хорошо, – покорно согласился берендей Бут, хотя еще сегодня утром оскалился бы, услышав подобный приказ, и ускакал в степь.

Всю предыдущую жизнь берендей с «лоскутным» лицом только ненавидел людей, причем сильнее, чем они его. Сегодня он впервые влюбился, и казался чужим самому себе. Это в нем впервые дала о себе знать белая душа.

Никто не сомневался, что вот-вот пожалуют в гости, поэтому горожане под руководством Олексы Паука занимались укреплением крепостных стен, починкой забрал, углублением рвов, деланием засек на дорогах в лесу. Нанялся на эти работы и Сысой Вдовый. Воислав Добрынич сдержал слово, обменял для друга половецкого жеребца на ведьмину кобылу вместе с телегой. Рано утром Сысой трусил сети, потом отдавал улов жене Оле, а сам теперь не бездельничал целый день, как было раньше, а запрягал кобылу в телегу и отправлялся зарабатывать извозом. Пока он рыбачил, жена его верхом ездила на кобыле по окрестным лугам и лесам, собирала травы. Поскольку она была равнодушна к рыбе, весь улов сразу продавала на рынке. Хотя русский язык знала плохо, торговалась умело, всегда брала свою цену. И во всем остальном она была напористая, способная постоять не только за себя, но и за мужа. Она быстро отвадила всех нахлебников, забрала долги, о которых Сысой вспомнил. Благодаря Воиславу Добрыничу и Васильку Терпилову, об Оле пошла слава, как о чудесной знахарке. Сперва народ побаивался ходить за снадобьями к иноверке. Подсобрав немного деньжат, Сысой окрестил Олю и женился на ней. Крестным отцом половчанки стал Воислав Добрынич, а крестной матерью – мать Василька Терпилова. Обращали язычницу в истинную веру в соборной церкви. Роспись церковных стен, иконы, золото, серебро и драгоценные камни окладов, церковной утвари и облачения служителей божьих и сами обряды крещения и венчания произвели на Олю неизгладимое впечатление. Не понимая почти ни слова из того, что говорил ей отец Феофил, она слушала его, приоткрыв рот и с таким восхищением и смирением, что размягчила обычно твердокаменного попа, и он даже подбодряюще улыбнулся Оле. А когда Феофил запел, когда его голос вознесся под купол и приобрел чудную сочность и душевность, вновьобращенная заплакала. Оля стала ходить в соборную церковь при каждом удобном случае, даже когда там не было службы, подолгу разглядывала внутреннее убранство. Если же служба была, она занимала место поближе к амвону, где пристало молиться только боярыням. Поп Феофил, требующий от паствы чинопочитания, для половчанки сдала исключение. Боярыни пороптали немного, но идти супротив его воли побоялись. Народ решил, что теперь у крещеной половчанки можно лечиться – и от больных не стало отбоя, потому что Оля за лечение плату не требовала: дадут что-нибудь – хорошо, поблагодарят словом – ничего в упрек не скажет. Она верила, что, если будет брать плату, болезни перейдут ей. В семье появился достаток. Особенно хорошо дела пошли после того, как Сысой Вдовый нашел икону Георгия Победоносца. Сразу по возвращению, на Якова, он отправился на реку со свечой, с которой стоял пасхальную заутреню. Сысой прикрепил к каждой сети по кусочку этой свечи, приговаривая:

– Как Пасхой народ шел в церковь, так теперь рыба иди в сеть!

Поставив последнюю сеть, он заметил застрявшую в камышах икону. Найти ее – хорошая примета, значит, этот святой будет тебе покровительствовать. Сысой повесил икону в красном углу – и добро прямо попёрло в его дом. Он предлагал жене больше тратить денег на себя, на красивые наряды, но Оля предпочитала покупать скотину – овец и коров, которая считалась основой богатства у степняков. Вскоре посадчане забыли прозвище Вдовый и начали называть Сысоя Половчанкиным.

У других молодоженов – Ваньки Сороки и Анютки – тоже всё складывалось хорошо. Хотя муж и жена не шибко занимались хозяйством, деньги и еда в их доме никогда не переводились. Ванька поворовывал, как и раньше, а Анютка делала по дому только самое необходимое, чтобы оставались силы любить мужа. Ваньке больше и не надо было.

Зато у Никиты Голопуза и Дуни совместная жизнь не задалась. Муж колотил жену по поводу и без и изменял ей напропалую. Только перешел с девок на вдов и замужних женщин. Все чаще он начал находить работу в дальних селах и появлялся дома только на выходные. И свекровь старалась при случае попить крови из невестки. Сама замуж вышла «дырявой», и муж припоминал ей это кулаками до самой своей смерти, поэтому и ноги у нее болели. Теперь она вымещала прошлую боль на невестке. Дуня сносила все молча, потому что родителям жаловаться бесполезно, а показывать истязателям, как ей больно, не хотела, чтобы не дать им еще один повод для насмешек и издёвок. Она сходила к Акимовне и попросила приворотить мужа. Ворожея положила в горшок его волос и испекла в печи, чтобы Никита затосковал по дому и вернулся, а потом дала Дуне медвежий жир. Этим жиром надо было смазать влагалище, тогда мужу будет хорошо только с ней.

В субботу Евдокия, ожидая мужа, намазалась жиром, но Никита не приехал. Не было его и в воскресенье. Поскольку в их хозяйстве была еще не телившаяся корова, Дуня через пару дней после свадьбы накормила ее хлебом с солью через забор, чтобы та как можно скорее сошлась с быком. После нескольких случек корова осталась яловой. Видимо, кто-то ударил ее коромыслом или перекрученным кнутом. Поэтому Дуня повела корову в лес, к дубу с широкой дырой в стволе, через которую накормила скотину кусками хлеба, на которых соль была насыпана крестиком. На обратном пути она повстречала отряд дружинников под предводительством воеводы Олексы Паука. Воевода приказал дружинникам скакать дальше, а сам остался поговорить с женщиной. Когда Дуня увидела Олексу Паука, ее сразу бросила в жар от воспоминаний, как сладко он ласкал ее. Глаза Дуни залила сладкая похоть. Женщина потупила их, чтобы не выдали ее желания. Дуня не помнила, что Олекса говорил ей и что она ему, но точно знала, что отказывала. Раз отказала, два отказала, три, а потом странным образом оказалась с Пауком на траве в кустах. И так ей было приятно с ним, что позабыла все горести и обиды последних дней. Потом они долго искали ее корову и его коня. Потом опять любились и снова искали своих животных. Дуня вдруг вспомнила, что намазалась медвежьим жиром, что достался он Олексе… – и обрадовалась этому!

25

На следующую ночь после поражения русской рати на реке Каяле киевскому князю Святославу Всеволодовичу, двоюродному брату Игоря и Всеволода Святославичей, приснился нехороший сон. Князь был человеком мнительным, его постоянно мучили плохие предчувствия. Чтобы избавиться от черных мыслей, он держал при себе несколько думных бояр, людей решительных и умеющих успокоить его. Утром, так и не развеяв во время заутрени дурное предчувствие, князь Святослав созвал думных бояр и рассказал им сон:

– Приснилось мне, будто лежу на тисовой кровати, а меня накрывают черным покрывалом. Потом зачерпывают синего вина с горем смешанного и дают мне пить. Меня такая жажда мучает, что не смог отказаться, осушил почти до дна, только несколько капель осталось, я их выплеснул на пол. За это мне на грудь высыпали из поганых, половецких колчанов крупный жемчуг. Я смотрю в колчаны, там пусто, а жемчуг все равно из них сыплется. Много его на меня вывалили, даже дышать тяжело стало. Тогда меня начали нежить, лелеять. Тяжесть сразу прошла, я успокоился. Поднял голову, смотрю – в моем тереме златоверхом князька не стало, и доски падают с крыши, словно кто-то готовится покойника выносить через крышу, чтобы дорогу назад не запомнил. Я еще подумал, кого это хоронить будут, ведь я живой? Вдруг вижу, что в пригороде Киева лес стоит, низкий, но густой. Со всех сторон обступает, не пройти через него. А над Киевом серые вороны грают. Их так много, что неба не видно. Граяли они, граяли, а потом вдруг устремились к синему морю. За ними следом и лес отступил от Киева. Чтобы это значило, а?

– С одной стороны вроде бы плохой сон, а с другой, не все так уж и плохо, – первым высказался тысяцкий, бабка которого при жизни была известной ворожеей и кое-чему научила внука. – Черное покрывало – это плохие вести; дадут тебе испить горя, и слезы прольются, много слез, наверное, из-за половцев, но для тебя и колчаны пусты, не тебе плакать. И крышу терема разбирать будут не для тебя, но для кого-то из твоего племени. И еще жди нападение половцев. Постоят они у стен крепостных и ни с чем уберутся к морю.

– Я и сам так подумал, – тут же решил князь Святослав, хотя до этого предполагал совсем другое. – Значит, беды коснуться, но не меня?

– Сон так толкуется, – ответил тысяцкий. – Может, ты что-то запамятовал, князь? Тогда и толкование будет другое.

– Да нет, вроде бы все правильно пересказал. Хотя, знаете, как оно во сне – так много всего, что и не упомнишь, – казал князь Святослав. – Хотел бы я знать, кого из моего племени беда настигнет?

– Гадать тут нечего, – уверенно ответил тысяцкий. – Кто в поход на половцев пошел? Святославичи, Игорь да Всеволод, да племянник их Святослав, да сыновья Владимир и Олег Игоревичи. Видать, кто-то из них погиб, а может, и все полегли. Потому и придут к нам половцы. Если бы князья побили неверных, те бы побоялись нападать на нас.

– Ах, любезные мои братья и сыновья и бояре Русской земли! – огорченно воскликнул Святослав Всеволодович. – Я ведь сам в поход собирался и вас звал! Дал бы мне бог притомить поганых, как в прошлые годы, но вы не сдержали молодости своей и отворили им ворота в Русскую землю! Да будет воля Господня! Как прежде сердит я был на Игоря за его упрямство, за нежелание помириться с Владимиром Переяславским, так теперь жаль мне его стало!

– Надо нам готовиться к нападению половцев, – подсказал тысяцкий.

– Думаешь, они забыли прошлогодние уроки, осмелятся напасть на нас? – спросил князь Святослав.

– На нас, скорее всего, побояться, – ответил тысяцкий, – но на волости братьев твоих и сынов обязательно пойдут, потому что те остались без защиты. К тебе, как к старшему, прибегут за помощью. Уже ли откажешь?!

– Не откажу, – согласился киевский князь. – Что ж, будем собирать полки на поганых. Пожалуют в гости к нам – встретим с честью, не придут – сами к ним наведаемся, отомстим за братьев и сынов наших, – решил он и приказал тысяцкому: – Приготовь всё, послезавтра поедем в Корачаев, там будем собирать полки.

26

Половцы разделили между собой взятых в плен русичей. Князь Игорь достался хану Гзаку, князь Всеволод – младшему брату Гзака, а Владимир – хану Кончаку. К пленным князьям относились с уважением. Игорю и Всеволоду выделили отдельные юрты, а Владимира Кончак поселил в своей, дали им прислугу из пленных русских и даже разрешили охотиться с соколами. Если бы не стража, которая не отходила от них днем и ночью, можно было подумать, что князья – почетные гости.

Большая часть половцев-воинов ушла в набег на Землю Русскую. Они разделились на две рати. Одна под предводительством хана Гзака направилась в Новгород-Северское княжество, которое осталась без защиты, а вторая под предводительством Кончака – в Переяславское княжество. Кончак мудро рассудил, что ему не с руки грабить и жечь волость будущих родственников, обострять с ними и так не очень хорошие отношения.

Перед походом он сказал дочери Лалу:

– Надеюсь, что к моему возвращению ты уже будешь женой князя Владимира.

– Я все сделаю, как ты велишь, – произнесла дочь покорно, потому что ее желание совпадало с желанием отца. – Только он не смотрит в мою сторону.

– Поговори с колдуном Озуком, он поможет, – посоветовал Кончак.

Лалу пришла к колдуну с подарком – кинжалом в золотых ножнах, снятым с убитого русского боярина. Озук очень любил оружие, особенно украшенное золотом и драгоценными камнями. Он довольно улыбнулся, принимая подарок, и сказал:

– Всё знаю. Молчи и слушай. На шее у Владимира висит узелок заговоренный. Заговаривала его ведьма, которая сильнее меня. Пока узелок на нем, князь не будет смотреть на других женщин, и не страшна ему никакая злая сила – ведьма любит и оберегает его. Я с ней не справлюсь. Владимир должен сам по доброй воле снять с себя узелок, тогда ты сможешь забрать и уничтожить этот оберег. Без него князь станет податливее. Угостишь его вином, в которое добавишь вот это любовное зелье, делающее мужчину безумным и неутомимым, – колдун дал девушке маленький шарик с запахом резким, как бы царапающим носоглотку, – и каплю своей месячную кровь. Но учти, если это вино выпьет другой, быть беде, а если допьешь за князем хотя бы самую малость, будешь любить его сильнее, чем он тебя.

– Я допью, – решила Лалу.

– Делай, как хочешь, но помни: кто сильнее любит, тот слабее, – предостерег Озук.

– Я хочу любить, а не силой меряться, – сказала девушка.

– Дело твое, – молвил колдун, и на его обычно невозмутимом круглом лице появилась добрая насмешка.

Он заранее знал, какое решение примет Лалу и во что оно выльется. Его обязанность – предупредить, чтобы потом, когда он вернется из похода с ханом Кончаком, отец девушки не потребовал изменить то, что колдун не силах изменить.

Лалу старалась всегда быть рядом с князем Владимиром, чтобы завладеть узелком. Князь никогда с ним не расставался, а с Лалу обращался, как с прислугой: принеси, подай, приготовь… Она хорошо говорила по-русски. Когда решила, что выйдет замуж только за Владимира, завела рабыню – русскую женщину и быстро выучила язык и обычаи народа, к которому принадлежал ее будущий муж. Только разговаривал Владимир с ней редко. Не то, чтобы она была ему неприятна, – нет, просто он не обращал на нее внимание, как и на других женщин стойбища. Сердце его принадлежало другой. Лалу старалась не спать по ночам, чтобы захватить ведьму, прилетающую к Владимиру, но каждый раз вдруг как бы падала в темную глубокую яму, летела до дна вроде бы недолго, но, когда приземлялась и просыпалась, оказывалось, что уже утро, а князь спит со счастливой улыбкой на припухших, зацелованных губах.

Князь Владимир тяжело переносил неволю. Он долго привыкал к вони юрты, к необычной пище. Владимир с детства не любил молоко и обожал фрукты и овощи, особенно квашеные, а здесь основной едой были молочные блюда и мясо. Днем он часто уезжал на коне в степь. Убежать не пытался, понимал, что догонят и накажут, и не охотился, хотя хан Кончак доверил ему своего лучшего сокола. Князь Владимир просто останавливался на вершине холма и подолгу смотрел на северо-запад, где находился Путивль. Над головой князя сразу начинал виться жаворонок, который поднимался высоко в небо, хвастливо напевая: «Полечу на небо, на небо, схвачу бога за бороду, бороду, бороду!..», а потом стремительно падал, пронзительно жалуясь: «Бог меня бил-бил-бил и на землю кинул-кинул-кинул-кинул!..» В жаркие дни Владимир купался в речушке – безымянном притоке Донца, которая была сажени две шириной и глубиной по колено. Князь ложился на воду навзничь, уходил ко дну, потом приподнимался на руках, которые грузли в мягком иле, глотал воздух и опять медленно тонул… Поскольку узелок всплывал и часто оказывался на лице, князь снимал его и оставлял на берегу.

Лалу не сразу узнала об этом, потому что князь стеснялся раздеваться при ней догола, просил уйти. Однажды она все-таки решилась подсмотреть, какое у него тело, – и овладела узелком. Лалу быстро побежала к своей юрте, возле которой на костре варилось в котле баранина, и кинула узелок в огонь. Узелок вдруг запрыгал на углях и запищал, как живой. Тряпочка загорелась синеватым пламенем, потом вдруг издала звук, будто треснула яичная скорлупа, распалась на несколько кусочков. Из тряпочки вылетела ярко-зеленая муха. Крылышки ее сразу обгорели, но муха сумела выбраться из пламени и плавно, вихляя из стороны в сторону, полетела почти над землей к реке. Лалу сбила муху рукой и затоптала ногой. Из-под ее пятки послушалось змеиное шипение, но девушка не испугалась, не убрала ногу. Потом она выковыряла комок земли, на котором была раздавленная зеленая муха, и бросила его в огонь. Из костра потянуло серой, а на черных, закопченных боках котла появились три зеленоватые полоски, которые потом несколько дней не смогут отскоблить даже ножом.

Князь Владимир не заметил исчезновение узелка. Накупавшись, он вернулся к юрте, чтобы пообедать. Лалу оделась в лучшие наряды и выгнала из юрты всех рабынь, чтобы никто ей мешал. Она отложила князю на серебряное блюдо лучшие куски мяса и приготовила серебряный кубок с вином, в которое добавила зелье колдуна и свою месячную кровь. Владимир, сев на пятки напротив нее, посмотрел на Лалу так, будто видел впервые. Потом его взгляд, мысленно раздев ее, оценил как женщину. Увиденное не очень понравилось князю.

– Я достала для тебя вина, – сказала Лалу, протягивая ему кубок.

– Я позову своих людей, устроим пир, – предложил Владимир.

– Нет, не надо звать никого, вина хватит только тебе одному.

– Как хочешь, – не стал спорить князь. Он в несколько больших глотков осушил кубок и удивленно произнес: – Какой странный вкус! Что это за вино? Никогда такого не пробовал!

– Не знаю, – ответила Лалу, забирав у него кубок и допив последнюю каплю. – Нам его купцы из Кафы возят.

Князь Владимир жадно набросился на еду. Он брал руками большой кусок мяса, вгрызался в них зубами и ножом отрезал лишнее перед своими губами. Лалу нравилось смотреть, как он ест. Она мысленно помогала ему пережевывать пищу и чувствовала такое же наслаждение, как и он, хотя сама ничего не ела.

Дожевав очередной кусок, князь вдруг перестал есть и посмотрел на девушку будто подернутыми пеленой глазами. В них не было никаких чувств, они смотрели сквозь Лалу, поэтому неожиданным для нее стало то, что Владимир на четвереньках переполз к ней и рывком разорвал на ней одежду сверху донизу. Глянув на ее смуглое худое тело с острыми грудями, смотрящими в разные стороны, он рыкнул по-звериному, повалил девушку на спину и овладел ей жадно, грубо. Лалу было больно, но эта боль казалась ей сладкой: теперь Владимир будет принадлежать только ей! Удовлетворив страсть, князь отдохнул немного и во второй раз овладел Лалу. Потом в третий, четвертый… Каждый раз продолжалось это все дольше. От долгого лежание в одной позе у Лалу затекало и болело тело, но она не показывала виду. Лишь бы любимому было хорошо. Тогда она и поняла, почему колдун смотрел на нее насмешливо.

С того дня стоило им остаться вдвоем в юрте, как Владимир жадно набрасывался на нее. Лалу не роптала: у судьбы можно выпросить или слишком мало, или слишком много. По ее мнению, второе было лучше.

27

На Вознесенье хозяйственные путивльские мужики пошли с маленькими сыновьями на свои поля, чтобы обойти их с иконой, попросить хороший урожай. Став посреди своего поля, отцы поднимали сынов за уши и пытали:

– Киев видишь?

Попробуй тут увидь, когда от боли глаза слезами залиты, да и далековато этот Киев, несколько дней пути!

– Расти, жито, большое, вот эдакое! – произносили отцы и опускали сыновей на землю.

Недавно закончился сев льна. Сеяли лён только мужчины, иначе плохо взойдет, а чтоб урожай был хороший, делать это следовало нагишом. Мужики отказывались. Бабы уговаривали их, а потом клали в семена на самый низ медовуху и обильную закуску. Мужики сразу соглашались, выходили в поле и отсеивались очень быстро, чтобы до захода солнца успеть выпить медовуху и съесть закуску, иначе целый год будут ходить голыми и голодными.

Ночью ведьма не смогла полететь к князю Владимиру, потому что летала на слышный только ей зов заговоренного узелка, который уничтожила Лалу. С горя она пошла вредить всем своих недругам на посаде. Первым делом зашла в гости к Никите Голопузу, провела подолом рубахи по спинам его коровы, свиней, кур, забирая их будущее молоко, мясо и яйца. Потом отправилась к Касьяну Кривому. Хотя сам седельщик ничего плохого ей не сделал, но он был отцом Дуни. Проникнуть к нему в хлев оказалось непросто. Дверь была закрыта на засов – длинную жердь, вставленную в две проушины, и приперта бороной, поставленной зубья вверх и перекрещенной – лучший оберег от нечистой силы. Жердь ведьма вынула из проушин, а чтобы сдвинуть борону, захватила с собой пучок сочной травы. В последнее время Касьян Кривой сильно обеднел, и в большом хлеву из скотины осталась лишь корова, которую не привязывали на ночь. Ее и подманила пучком травы ведьма. Корова, стараясь добраться до травы, надавила на дверь, приоткрыв ее и повалив борону зубьями в землю.

– Здравствуй, радость моя! – послышалось за спиной ведьмы.

Это была кикимора – маленькая сгорбленная безобразная старушка в лохмотьях, неряшливая и чудаковатая. Касьян Кривой три дня назад поставил на месте сгоревшей избы новую. Договаривался он с плотниками на одну цену, а когда они заготовили бревна и собрались приступать к сборке избы, сбавил сумму на четверть, сославшись на безденежье. Плотникам деваться было некуда, поэтому согласились на меньшую оплату, но в отместку заложили под матицу куклу из щепок и тряпок, которая превратилась в кикимору. В первую ночь кикимора пряла оставленную хозяйкой кудель, замусолив, спутав и порвав ее. На следующий вечер хозяйка перекрестила кудель и пряжу. Оставшись без дела, кикимора всю ночь давила хозяев подушками. На следующий вечер Кривые перекрестили и подушки, а также посуду, чтобы кикимора не перебила ее, луковицы, чтобы не швырялась ими, и перевязали можжевельником солонку, чтобы не смогла посолить хлеб и угостить домового – переманить его на свою сторону, тогда бы хозяевам совсем беда была. Не найдя, чем заняться в избе, кикимора отправилась в птичник, чтобы пересчитать кур, но преодолеть борону не сумела. Она уже было решила проплакать остаток ночи над постелью хозяев, чтобы их мучили дурные сны, но уже на крыльце заметила заходящую во двор ведьму.

– Здравствуй, кикимора! – поздоровалась ведьма. – Давненько я тебя не видела.

– Да всё никак не могла найти хорошее место, – соврала кикимора, которая не могла выбирать хозяев, появлялась только в том доме, куда ее призывали люди по своей воле или нарушив какой-нибудь запрет.

– А что хорошего у Касьяна Кривого?! – удивилась ведьма. – Хозяин он строгий, жадный и набожный, долго терпеть тебя не будет. Наплачешься ты с ним!

– Уже плачу, – всхлипнув, призналась кикимора, – прямо с первой ночи. Или со второй? Или третьей?

Кикимора умела считать только до трех и все время путала порядок цифр.

– Со второй, – подсказала ведьма.

– Верно! – подтвердила кикимора, а потом задумалась: верно ли?

Она попыталась в уме пересчитать ночи, запуталась и перестала проверять. Чтобы не остаться в долгу, похвасталась:

– А я первая придумала, как избавиться от бороны, уже шла делать это! Ты узнала мои мысли и опередила!

– Ну, да, ты даже траву захватила, – насмешливо сказала ведьма.

Травы у кикиморы не было.

– Ну и что! – обиженно произнесла кикимора. – Все равно я умнее!

– Кончено, – серьезно согласилась ведьма, которой недосуг было препираться с кикиморой. – Пойдем-ка лучше делом займемся.

Они вошли в хлев. Ведьма сперва провела подолом по спине коровы от крупа к холке. Буренка потянулась мордой к ее лицу, понюхала, обдав запахом молока, затем лизнула в щеку. Раньше эту корову сосал уж. С неделю назад Касьян Кривой зашел в хлев в неурочный час и застукал ужа. Седельщик разрубил гада лопатой и скормил курам, чтобы лучше неслись. У кур яйца стали крупнее, зато корова начала тосковать по ужу и давать молока все меньше и меньше. Теперь еще и ведьма заберет себе часть молока. Касьян через несколько дней, после того, как сгорит хлев, продаст корову по дешевке на мясо Оле Половчанке. Та напоит буренку вываренными незабудками. Корова забудет ужа и начнет давать много молока.

Из хлева маленькая дверца вела в птичник. Когда-то здесь было полно самой разной птицы, теперь остались лишь петух и десяток кур. Кикимора уже пересчитывала их. Чтобы не перепутать, посчитав птицу, кикимора выдергивала из нее перышко. Куры возмущенно кудахтали, а петух норовил клюнуть в руку, но никак не мог попасть, потому что в темноте не видел обидчицу. Пожалев птиц, ведьма подсказала кикиморе:

– Здесь один петух и десять кур.

– А вместе сколько будет? – спросила кикимора.

– Одиннадцать.

– Разве? Ты не обманываешь меня?

– Зачем мне тебя обманывать?

– Ну, не знаю, – ответила кикимора. – Я так всех обманываю. Разве можно по-другому?

– Нельзя, – согласилась ведьма. – Тогда считай сама.

– Хотела надурить меня, а ничего у тебя не получилось! Меня не проведешь! – радостно крикнула кикимора и возобновила пересчет птиц.

– Не кричи, людей отпугнешь, – сказала ведьма.

– Каких людей?

– Которые к Касьяну идут проверить, все ли у него так лежит, – шутливо ответила ведьма.

Во дворе гавкнул цепной кобель ростом с теленка. Касьян Кривой предпочитал держать одну собаку, зато большую и злую. А чтоб еще злее была, не кормил ее на ночь. Улька, пока жила здесь, прикормила вечно голодного кобеля, и он с тех пор не лаял не только на нее, но и на тех, кто приходил с ней. Сейчас девушка скормила ему большой кусок черствого хлеба и привязала в углу у хлева, чтобы ненароком не кинулся на Федора Кошку. Видать, недаром Федора прозвали Кошкой: собаки на дух не переносили его.

– Пойдем, не бойся, – шепотом позвала Улька Федора.

– Да я не боюсь! – бравируя, прошептал он в ответ.

Они подошли к хлеву.

– О, дверь не заперта! – удивилась Улька. – Наверное, кто-то до нас побывал. Может, уйдем?

– Нет, – ответил Кошка.

Поп Феофил допек скоморохов своим преследованием, пообещал, что если еще раз увидит их, будут они биты и посажены в острог. Ватага решила не испытывать судьбу, утром уйти из Путивля. Каждый скоморох должен был ночью украсть что-нибудь в дорогу. Кто вернется с пустыми руками, тот может отправиться в путь в одиночку.

Улька и Федор зашли в хлев, потом в птичник. В четыре руки они хватали кур, быстро сворачивали им шеи и складывали в мешок. Куры даже кудахнуть не успевали. Судя по сноровке, Улька и Федор проделывали это не в первый раз.

Ведьма подождала, когда они справятся с последней курицей, и толкнула прислоненные к стене вилы. Они упали с громким шумом.

– Кто здесь? – испуганно спросила Улька.

Никто не отозвался.

– Наверное, домовой не хочет петуха отдавать, – решил Федор. – Значит, надо уходить.

Они быстро вышли из сарая. Федор Кошка с мешком, наполненном курами, пошел к воротам, а Улька отвязала кобеля. Быть ему по утру жестоко битым. Пожалев собаку, девушка повела его за собой со двора.

– Зачем он нам нужен?! – возмутился Федор Кошка. – Гони его к чертовой матери!

– Пригодится, – ответила Улька. – Хоть один кобель верен мне будет.

Федор, недавно изменивший Ульке с вдовой, у которой они ночевали, не нашел, что возразить.

Ведьма подождала, пока они отойдут подальше, и попрощалась с кикиморой:

– Ну, до встречи, кума! Пойду-ка и я домой.

– Счастливого пути! – пожелала кикимора. – А я пока петуха пересчитаю.

Хотя она, считая, каждый раз выдергивала из птицы по перышку, всё равно умудрялась сбиться и начинала сначала. К первому крику петухов, обозначавшего конец разгула нечистой силы, перья остались только на голове и шее. Дождавшись урочного часа, ощипанный петух Касьяна Кривого с такой радостью закукарекал, что впервые перекричал остальных посадских петухов.

28

Как ни старалось половецкое войско под предводительством хан Гзака неожиданно напасть на Северскую землю, сторожа из приграничного острога обнаружили их, забили в полошный колокол, послали гонцов с черной вестью и подали сигнал дымом – на заранее заготовленные кострища сухих дров навалили свежей зелени, чтобы дыма было больше, и подожгли. В следующем остроге, заметив дым костров, зажгли свои и забили в полошный колокол. По деревням и селам поскакали бирючи скликать народ в осаду. К вечеру вся Северская земля знала, что на них идут половцы. Жители сел и деревень потянулись кто под защиту крепостных стен, кто в лес, где в глухих местах были заранее выкопаны землянки. Спрятались в лесу и семьи дружинников приграничного острога. Они увели с собой скот и птицу и унесли ценный скарб, а малоценные вещи закопали во дворах и огородах. Мужчины, около ста человек, остались защищать острог. Им надо было задержать поганых как можно дольше, чтобы жители внутренних поселений приготовились к нападению, а если еще и удержат острог, потом меньше надо будет отстраивать.

Острог был треугольный, располагался в месте слияния двух речушек. Защищали его высокий земляной вал с тыном из толстых, заостренных бревен, поставленных плотно одно у одному, и башня над воротами, которые располагались посередине той стороны, что тянулась от одной речки к другой. На расположенных вдоль рек сторонах не было башен, потому что нападения степняков с воды русичи не опасались. Приграничный острог половцы уничтожали при каждом нападении на Северскую землю, чтобы некому было наблюдать за Степью. Русичи каждый раз восстанавливали его, не желая оставлять лихих соседей без присмотра.

Половцы попробовали с наскока взять острог копьем. Град стрел, копий и камней сразу остудил их пыл. Хан Гзак, не желая терять на острог много времени, послал переговорщика. Хан имел редко встречающие среди половцев огненно-рыжие волосы и красное, налитое кровью, веснушчатое лицо. Рыжие обычно или очень злые, или очень добрые. Гзак был из первых. Хитрый, коварный и трусоватый, он предпочитал бить в спину, действовать чужими руками, но, поскольку был очень вспыльчив и в гневе безрассуден и бесстрашен, иногда ломился напролом, нападал даже на более сильного противника и не успокаивался, пока не побеждал или не был бит жестоко.

Половец, говорящий по-русски, с поднятой вверх безоружной правой рукой – знак мирных намерений – подскакал к башне и крикнул находившемуся там воеводе острога:

– Хан Гзак предлагает вам сдаться. Он отпустит вас живыми, но без оружия.

– Передай хану, что мы подумаем над его предложением и дадим ответ через недельку или две, – с издевкой ответил воевода.

– Если не сдадитесь, мы всех перебьем, острог вас не спасет, – пригрозил переговорщик.

– Острог крепок не стенами, а защитниками, брать его придется твердо головами, – предупредил воевода.

– Мы возьмем, – пообещал переводчик. – Лучше сдавайтесь сразу. Если хан Гзак разозлится, пощады не дождетесь.

– Передай хану, что нам пока не охота сдаваться! – насмешливо ответил воевода. – Пусть получше нас попросит!

– И еще вот это Гзаку передай! – весело крикнул один из дружинников, повернулся к половцам спиной, снял порты, показал свой тощий голый зад и еще звонко пошлепал ладонью по ягодицам.

Защитники острога громко заржали. В позапрошлом году хан Гзак, удирая от русичей, был ранен стрелой в задницу, после чего долго не мог ездить верхом.

Хан Гзак стоял на невысоком холме в окружении других ханов и хорошо видел послание русичей. Намек он понял. Лицо Гзака налилось кровью, стало цвета его волос. Скрипнув зубами, Гзак прохрипел:

– Пока их не уничтожим, дальше не пойдем! – и сам повел половцев на новый приступ.

Русичи легко отбили нападение. Толстые бревна надежно прикрывали их половецких стрел. Зато степняки были как на ладони для защитников. Потеряв несколько десятков человек, половцы опять отступили. Гзак еще раз погнал их на приступ – и снова понес большие потери. Половецкие воины зароптали. Стенобитных орудий у них не было, брать крепости приступом в пешем строю не умели и не любили. Зная злобный норов Гзака, никто не отваживался высказать недовольство ему в глаза, но хан и сам понял, что победа таким способом окажется хуже поражения. Он придумал, как лишить русичей их главного преимущества – тына и башни.

– Пусть все собирают валежник и свозят сюда, – приказал хан Гзак. – Рабы-русичи отнесут его под тын и башню, а мы подожжем.

Полсотни рабов, мужчин и женщин, сопровождали половецкое войско, обслуживали его. У всех мужчин и некоторых строптивых женщин были надрезаны сухожилия на ногах, чтобы не сбежали. Подволакивая ноги и по-медвежьи косолапя, рабы несли валежник к острогу. Половцы, прячась за спины рабов, подгоняли их копьями и заставляли сваливать валежник под самый тын и башню, а потом поджигали.

– Братцы, простите Христа ради! – извинялись русские рабы перед защитниками острога. – Не по своей воле делаем!

Защитники прощали и не стреляли по поганым, которые прятались за спины рабов, чтобы случайно не зацепить своих.

Заодно степняки обстреливали горящими стрелами постройки внутри острога. Погода стояла жаркая, сухое дерево и солома занимались быстро. Внутри острога сгорело несколько изб, крытых соломой. Но тын и башня держались, защитники в первую очередь тушили их, благо воды было вдоволь.

На восьмую ночь, темную, безлунную, когда стало понятно, что в нескольких местах тын вот-вот рухнет, русичи бесшумно выбрались из острога, на лодках переплыли на тот берег, где не было половецких сторожей, и ушли в лес. Свое дело они сделали – задержали половцев на неделю.

Обнаружив утром, что русичи обманули его, ушли безнаказанными, что напрасно потерял столько времени, хан Гзак хотел послать несколько отрядов в лес на их поиск, но на этот раз половецкие воины зароптали в открытую.

– Воевать с русичами в лесу – это верная гибель, – высказал общее мнение старый хан малочисленного и невлиятельного рода и то ли случайно, то ли нарочно почесал задницу.

Хан Гзак одним ударом сабли снес ему голову. Остальные ханы схватились за оружие. Поняв, что перегнул палку, Гзак не пошел на попятную, а еще больше разозлился, с надменной улыбкой произнес:

– Ну, паршивые трусы, кто еще думает, как он?! Кто еще умеет воевать только с бабами и детьми?! Выходи на бой со мной! – и поднял саблю, с которой капала кровь, готовясь уничтожить всех, кто хоть намеком проявит недовольство, сколько бы таковых не оказалось.

За эту жестокость и безрассудную отвагу его и боялись, за это и выбрали предводителем. Хан Гзак обвел налитыми кровью глазами окружавших его ханов. Их головы были покорно склонены, не нашлось ни одного отчаянного. Их покорность успокоила хана Гзака:

– Хорошо, не будем тратить время на этих голодранцев. Рано или поздно они попадутся в наши руки, и тогда сдерем с живых шкуры.

Ханы, обрадовавшись, что избавились от рискованного дела и остались живы, заорали похвалы мудрости и смелости Гзака.

– Острог сжечь, сравнять с землей! – приказал хан Гзак. – Пусть этим занимается род труса, а мы пойдем на Путивль, где нас ждет богатая добыча.

29

Половцы под предводительством хана Кончака Отроковича, минуя укрепленные поселения и грабя все остальные, быстро шли к Переяславлю. Добыча попадалась им небогатая. Почти все жители, взяв всё ценное, попрятались за крепостные стены или в лесах. Половцы жгли брошенные села и деревни, вытаптывали поля и огороды, чтобы нанести больше урона русичам, заставить покинуть эту землю.

Переяславль окружал восьмиаршинный вал с тринадцатиаршинной деревянной стеной с семнадцатью восьмистенными башнями, пять из которых были проезжими. Перед валом был выкопан и заполнен водой ров глубиной в три сажени и шириной в четыре. С трех сторон к крепости примыкал посад, в свою очередь обнесенный десятиаршинным валом с высоким тыном из заостренных, толстых, дубовых бревен. Перед этим валом находились еще два рва глубиной в две с половиной и шириной в три сажени, сухие, с частиком – вбитыми сваями с железными спицами сверху. Перед обоими рвами имелись особые ограды из дубовых бревен. От рвов в наружную сторону шли извилистые двойные надолбы – два ряда столбов из толстых бревен, поставленных тесно один возле другого. Ряды соединялись сверху поперечными связями из бревен и представляли собой закрытые переходы. Они уходили почти на пять верст до караульного острога, устроенного для наблюдения и подачи вестей. В надолбах имелись тайные выходы, известные только служилым людям. От таких мест шли в стороны извилистые отметные надолбы, которые упирались в лесные завалы.

Половцы прекрасно понимали, что на преодоление всех этих укреплений уйдет слишком много времени и сил. Большая часть их рати подошла к Переяславлю, чтобы держать там под угрозой дружину князя Владимира Глебовича, а меньшая, разбившись на отряды, безнаказанно занималась грабежом. И еще у них была надежда на счастливый случай и на колдуна Озука. Перед походом колдун, наевшись перетертых, сушеных, ядовитых грибов, летал по потустороннему миру, где духи сообщили ему, что хана Кончака ждет военная удача. Прошлой ночью, когда в сторону Переяславля дул сильный ветер, колдун Озук нащипал шерсти из заячьей шкуры и пустил шерстинки по ветру. Кому шерстинка попадала в нос или рот, тот становился труслив, как заяц.

Князь Владимир Глебович наблюдал за подходом половцев с проезжей башни посада. На нем были новые золоченый шлем и броня. Несмотря на постоянную нехватку денег, на оружие и доспехи себе и дружинникам князь никогда их не жалел. Он понимал, что затяжная осада невыгодна ему. Половцы вытопчут поля и огороды, а то зерно, что уцелеет, осыплется, не убранное вовремя. Оценив силы противника и зная их нестойкость в бою, князь спросил стоявшего рядом тысяцкого:

– Как ты думаешь, ожидают они нашего нападения?

– Не похоже, – ответил тысяцкий. – Они юрты ставят, готовятся к долгой осаде.

– Поэтому мы и нападем, – решил князь Владимир и приказал дружинникам: – По коням!

Старые дружинники быстро выполнили его приказ, приготовились к битве, а новые, набранные в последние месяцы, нерешительно мялись подле своих коней. Вчера ночью Владимир Глебович пировал со старыми дружинниками в своей гриднице, поэтому никто из них не вдохнул заячьих шерстинок, в отличие от новых, которые несли службу на дорогах и крепостных стенах.

– Что такое, братья?! – удивился князь Владимир. – Ужели вы испугались поганых?!

– Нам неохота зря погибать, – сказал один из новых дружинников, прядя по-заячьи ушами. – Под прикрытием крепостных стен мы их легко перебьем и сами целы останемся.

– Лучше со смелыми проиграть, чем с трусами выиграть, – решил князь и приказал страже у ворот: – Открывайте!

Когда стража открыла ворота, князь Владимир Глебович произнес:

– Кому честь дорога, тот пусть потянет по своем князе и по Русской земле! – и первым поскакал на половцев.

За ним ринулись все старые дружинники и несколько новых.

Половцы удивились нападению русичей, тем более, такими малыми силами. Они решили, что это ловушка, и начали отступать, обстреливая нападающих из луков. Только когда русичи устремились на юрту хана Кончака, половцы поворотили коней и вступили в бой. Навал русичей был так стремителен и силен, что ряды степняков расстроились и начали пятиться. Еще бы чуть-чуть и половцы побежали бы, но тут копье попала князю в грудь, между железными пластинами, сбило с коня. Дружинники бросились на помощь князю. Половцы начали напирать, пытаясь захватить раненого князя. Еще одно копье попало Владимиру Глебовичу в ногу, а третье ранило в правую руку. Бесчувственного князя подхватил тысяцкий, положил на коня перед собой и, отбиваясь от половцев, поскакал к открытым посадским воротам. Но половцы уже перегородили путь к отступлению. Завязалась сеча, лютая и неравная. Степняки явно брали вверх. Не миновать бы князю Владимиру пленения, если бы горожане и пристыженные новые дружинники не прибежали ему на помощь. С их помощью старая дружина сумела прорваться в посад. Половцы едва не ворвались в крепость на их плечах.

Тысяцкий, приказав отнести раненого князя Владимира Глебовича в княжеский терем, набросился с упреками на недавно набранных дружинников.

– Если бы вы не струсили, мы бы прогнали поганых с нашей земли!

– Каемся, нечистый попутал! Не вели казнить нас, больше такого не повторится! – взмолился тот дружинник, что не хотел зря погибать.

Хотя он, как и многие новые дружинники, продолжал по-заячьи прясть ушами, от страха уже избавился, потому что шерстинки теряют силу, если человек все-таки вступает в бой.

Наблюдавший это путивльский дьяк Лука Савелов сказал подьячему Савке Прокшиничу:

– Зря мы здесь остались, не попасть бы в плен к неверным.

– Не попадем, – уверенно произнес Савка, у которого за пазухой был «Волоховник». С книгой он не боялся ничего и никого. – Здесь и стены понадежней, чем в Путивле, и дружины побольше.

– Тяжело голове без плеч, беда телу без головы… – молвил дьяк. – Дружина без князя слаба на рать.

Половцы решили, что без князя русичи падут духом, попробовали взять Переяславль приступом. Отпор они получили такой, что начали подумывать, не снять ли осаду. Они постояли еще несколько дней. Руками пленных русских крестьян разломали караульный острог и часть надолбов. Потом они получили весть, что к Переяславлю приближается князья Святослав Всеволодович Киевский и Рюрик Ростиславич Белгородский.

Киевский и белгородский князья должны были прийти на помощь раньше. Как только Владимир Глебович узнал о приближение половцев, он сразу послал гонцов в Киев за помощью. Святослав Киевский к тому времени собрал большое войско. К нему присоединился Рюрик Белгородский. Позвал князь Святослав и к Давиду Смоленскому, брату Рюрика, гонца со словами: «Мы было сговорились идти на половцев и летовать на Дону, а теперь вот половцы победили Игоря с братьею; так приезжай, брат, потрепи за Русскую землю». Князь Давид приплыл по Днепру и стал у Треполя, неподалеку от Киева. Но когда Святослав Всеволодович позвал его идти вместе на половцев к Переяславлю, Давид Ростиславич отказался. Пять лет назад князь Святослав попытался захватить в плен князя Давида, когда тот охотился на своих приграничных землях. Надоумил киевского князя на такую подлость переяславский князь. Давид Смоленский тогда сумел отбиться. Потом он помирился с киевским князем, а на переяславского затаил обиду. По тайному наущению Давида Ростиславича его полк взроптал:

– Мы шли к Киеву только. Если бы здесь была рать, то мы и стали б биться, а теперь нам нельзя искать другой рати, мы уже и так устали.

Князь Давид «подчинился» своей дружине, повел ее на Смоленщину. Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич, напрасно прождав его, поплыли вниз по Днепру на помощь Владимиру Переяславскому.

Половцы сразу отошли от Переяславля. На их пути лежал городок Римов. Укреплен он был слабо, но до подхода рати князя Святослава продержался бы, если бы не Озук. Половецкий колдун закрутил серую дорожную пыль высокой воронкой и погнал ее к крепостным стенам. В несколько саженях от южной стены, самой низкой, пылевая воронка начала крутиться на одном месте. Зрелище было такое необычное, что почти все горожане собрались на южной стене посмотреть на это диво. Стена не выдержала, рухнула наружу. Половцы через пролом ворвались в Римов, оградили его и сожгли. Часть защитников перебили, остальных забрали в плен. Спаслись только те, кто убежал на примыкающее к Римову болоту и не утонул в нем. С богатой добычей и полоном хан Кончак заспешил в Степь, чтобы не встретиться с большим войском русичей.

30

В Семик – четверг седьмой недели после Пасхи – путивльские девушки ходили в лес «завивать» или «заламывать» березку. В первом случае закручивали ветки растущего деревца в виде венка и перевязывали их лентами, а во втором – пригибали ветки к земле и переплетали их с травой. Если до Троицы ветки не раскрутятся и не расплетутся, то девушка выйдет замуж до следующего Семика. Правда, она должна в Троицу «освободить» березку, иначе деревце обидится и сделает наперекор. Некоторые девушки еще и кумились над кукушкой. Несколько подруг плели венок из травы кукушкины слезы, перевивали его красной лентой. На траве под березой они расстилали платок, клали в середину венок, а по краям угощение. Подружки менялись нательными крестиками, клялись, плача, в вечной дружбе и скрепляли клятву троекратным поцелуем через венок. После этого девушки становились кумушками. Затем они угощали друг дружку, пели песни. Закончив трапезу, делили между собой венок. Кому достанется большая часть венка, ту будут крепче любить мужчины. Дележ венка всегда заканчивался ссорой, обидой до слез, и частенько вновь испеченные кумушки становились заклятыми врагами.

В этом году «освободить» березки путивльским девушкам не удалось. В субботу утром поминали, оплакивали заложных покойников – самоубийц, проклятых родителями, умерших насильственной и преждевременной смертью, ведьм и колдунов. Для них начали топить бани, но потом бросили, потому что зазвонил полошный колокол: приближаются половцы!

Часть посадчан и жителей близлежащих сел укрылись от поганых в Путивле, но большинство обитателей посада остались пережидать нападение в своих домах. У них была верная примета, что посад степняки не захватят: Касьян Кривой заснул у себя дома. Незадолго до того, как какая-нибудь рать осаждала Путивль, на Касьяна нападал беспробудный сон. Кривой ложился на спину и обмирал на столько дней, сколько продолжалась осада, ни разу не пошевелившись, не перевернувшись с бока на бок, только по-лошадиному стриг кожей, когда на него садилась муха или комар. Если Касьян Кривой уходил спать в крепость, значит, посад захватят, если залегал дома, значит, опасаться нечего.

Брать Путивль копьем хан Гзак даже не попытался. Он приказал своим воинам и рабам заготавливать валежник, чтобы с его помощью поджечь деревянные тын и стены. Части воинов он приказал обстреливать дома посада горящими стрелами. Одна такая стрела угодила в соломенную крышу новой избы Касьяна Кривого. Так как хозяин за домом не присматривал, пожар заметили не сразу, тушить было поздно. Соседи помогли хозяйке вынести из дома спящего Касьяна и часть добра. Не подумав в спешке, они сносили спасенные вещи к хлеву. Пламя потянулось за этими вещами, не желая отдавать их, и зажгло хлев. Корову успели спасти, а недощипанный петух спрятался от людей, стыдясь своей наготы, предпочел погибнуть в огне. Во дворе Кривых осталась только баня, где на верхнюю полку и положили спящего Касьяна.

Половцы решили сперва захватить посад. Под тын наносили валежника, собирались уже поджечь его, но тут пошел проливной дождь. Это путивльская ведьма у себя в сенях выпустила из горшков всех гадов. Дождь лил целый день, не прекратился и ночью. В такую погоду из луков – основного оружия половцев – не постреляешь, поэтому степняки, выставив наблюдение, попрятались в юртах. Русичи тоже оставили на стенах лишь сторожей, а сами разошлись по избам. Воевода Олекса Паук расположился в пустовавшей избе неподалеку от Поскотинских ворот. Он убедил княгиню Ефросинью Ярославну, что сейчас самый важный участок обороны – посад. На самом деле там ему было удобнее встречаться с Евдокией. Ее мужа Никиты Голопуза дома не было. Последнее время он работал в кукушкинской церкви. Сорок дней в ней не пели. Потом заменили забрызганные кровью доски и вынесли землю, окропили всё святой водой и начали достраивать, а новый поп принялся служить. Когда к Кукушкино подошли половцы, Никита вместе с сельчанами, среди которых завел сразу двух зазноб, спрятался в Спадщанском лесу.

Воевода Паук сидел за столом, пил медовуху с ближними дружинниками. Княгиня Ефросинья не жалела угощения для воинов. Большая бочка медовухи стояла прямо у стола, и каждый, кто хотел, черпал из нее, сколько хотел. Шел веселый разговор, будто и не было под стенами половцев. На зашедшего в избу берендея Бута сперва никто не обратил внимания. Он зачерпнул медовухи деревянным ковшиком в виде лебедя, неспешно выпил. Когда он убрал ковшик от своего «лоскутного» лица, гомон в избе постепенно стих. Все старались не смотреть на берендея, но ни у кого не получалось. Только воевода Паук, не понимая, почему все замолчали, уставился на Бута, думая, что прослушал какие-то важные слова берендея.

– Что ты сказал? – поинтересовался Олекса Паук.

– Хочу к половцам в гости сходить, – сказал Бут.

– Зачем?

– Может, кого из знакомых встречу, – ответил берендей.

– Ну, сходи, – разрешил воевода Паук.

– Без гостинцев не возвращайся! – пожелал Воислав Добрынич.

– Хорошо, – с презрительной ухмылкой ответил берендей.

Он взял валявшийся в углу, большой, пустой мешок, в котором принесли снедь из княжеских запасов.

– Проводите его, – приказал воевода.

Дружинник проводили Бута до тына, помогли перебраться через него. Двое остались ждать возвращения берендея, а остальные вернулись в избу и продолжили пир. Еды и питья было много, а спать не хотелось, потому что с утра готовились бою, но подраться с половцами не получилось, и теперь надо было растратить боевой пыл.

Берендей Бут вернулся незадолго перед первыми петухами. Он ввалился в избу, мокрый и грязный, с полным тяжелым мешком. Поставив мешок в двери, вытер ладонями капли дождя с «лоскутного» лица, оглядел замолчавших дружинников насмешливо-презрительным взглядом. Вокруг мешка сразу образовалась лужа, которая быстро растекалась по земляному полу.

– Что в мешке? – спросил воевода Олекса Паук.

– Гостинцы, как просили, – ответил берендей.

Он развязал мешок и толкнул ногой к столу. Мешок завалился, из него выкатились половецкие головы с потускневшими лицами.

Дружинники потупили взгляды, потому что на отрезанные головы смотреть не хотели, а на берендея боялись.

Первым оценил шутку воевода Паук:

– Гы-гы! – засмеялся он, а потом произнес: – Я в тебе не ошибся. У меня глаз на людей верный. – Он толкнул в плечо Воислава Добрынича, который сидел справа от него – на почетном месте: – Ну-ка, подвинься! – Воевода шлепнул ладонью по освободившемуся месту рядом с собой. – Садись, Бут. Сегодня твое место здесь.

Берендей сел за стол рядом с воеводой. Бута и раньше выделяли, как отважного воина, иногда щедро награждали, но никогда не принимали в свой круг. Он всегда был сам по себе. Берендею казалось, что дружинники потерпят его немного, повинуясь воеводе, а потом дадут понять, что знать его не хотят.

– Подай чашу! – приказал воевода Воиславу Добрыничу.

Добрынич достал из воеводиной сумы полуведерную серебряную чашу, передал ее дружиннику, который сидел у бочки с медовухой. Тот наполнил чашу до края, подал Олексе Пауку.

– Ну, за нового нашего брата! Чтобы все были так смелы и безжалостны к врагам, как он! – встав, провозгласил здравицу воевода, от души приложился к чаше, подтверждая искренность своих слов, и передал ее берендею.

Бут встал, принял чашу и тихо сказал:

– Вы не пожалеете, что приняли меня.

Он тоже отпил изрядно и передал чашу Воиславу Добрыничу, который долго и весело здравил всех присутствующих и временно отсутствующих, но выпил мало, поскольку уже порядком охмелел. Передав чашу дальше, Добрынич обнял берендея за плечо и, обдавая горячи дыханием «лоскутную» щеку, признался берендею:

– Ты мне сразу понравился! Я как увидел тебя, сразу понял: этот не подведет!..

Бут знал цену пьяным речам, но сегодня верил им. Наверное, потому, что впервые хотел верить.

31

Дождь продолжал идти и на Троицу. Мелкий и нудный, он моросил без перерыва. В такую погоду ни у половцев, ни у русичей не было охоты воевать. Знатные половцы сидели в юртах, остальные прятались от дождя в шалашах или под деревьями на окраине леса. В глубь леса не заходили, боялись заблудиться. Тем более, что половцы были напуганы ночным происшествием – исчезновением голов у нескольких воинов. Погибшие не смогут попасть в потусторонний мир, пока не отыщут свои головы, а значит, будут бродить по ночам среди людей, принося им беды. Поскольку никто ничего не слышал и не видел, половцы решили, что погубил воинов местный злой дух. В осажденном Путивле народ с утра тоже сидел по домам. Работать в великий праздник запрещалось до захода солнца, поэтому только хозяйки сходили на заутреню, освятили ветки деревьев, которыми украсили свое жилье снаружи и внутри, воткнули во все хозяйственные постройки и ворота, бросили в огороды, колодцы, надели венки на рога коров. Ближе к обеду, когда стало ясно, что дождь не скоро кончится, путивльчане стали появляться во дворах и на улицах. Особого веселья не было, но никто и не печалился, будто и не стояли под стенами половцы. Казалось, что это обычный выходной день, только скотина осталась в хлевах да ребятишки играли в войну не понарошку, а кидали камни с крепостных стен в поганых. Дальше рва камни не долетали, но мальчишкам это было не важно.

Ваньке Сороке тоже надоело сидеть дома, решил прогуляться на рынок. Он давно ничего не воровал, из-за чего у него зудели руки.

На улице его поджидала ведьма. Поздоровавшись, она предложила:

– Дельце у меня есть для тебя. Не поможешь?

– Помогу, – быстро согласился Ванька, который чувствовал к ведьме теплое чувство, сродни сыновнему. – Что сделать?

– Надо ночью отнести подарок половецкому хану Гзаку, – сообщила ведьма.

– Да ты что, сдурела?! – возмутился Ванька. – Перебьется твой хан без подарка, мне моя жизнь пока дорога!

– Ничего с тобой не случится, – заверила ведьма.

– Нет уж, поищи другого дурака! – отказался Сорока.

– Другого такого ловкого вора во всем Путивле не найдешь, – сказала ведьма.

– С чего ты взяла, что я вор?! – удивился Ванька Сорока, причем так искренне, что сам себе поверил. – Я в жизни ничего не украл, бог свидетель! Вот те крест! – побожился он и перекрестился.

– Вору не божиться, так и праву не бывать, – молвила ведьма.

– Вот когда поймаешь меня на краже, тогда и говори, иначе я тебе быстро язык укорочу, – пригрозил Ванька.

– Значит, не хочешь помочь?

– Нет. Что-то другое, может, и сделал бы, а к поганым, чтобы умереть или в рабство попасть, – не пойду, – ответил Сорока.

– Не зря сходишь, найдешь там то, что давно ищешь.

– Я уже нашел Анютку, больше мне ничего не надо.

– Ну, как хочешь, – спокойно сказала ведьма. – Но если передумаешь, приходи ко мне в полночь.

– Не передумаю, – уверенно произнес он.

– Ну, это бабушка надвое сказала… – с подковыркой произнесла ведьма.

Ванька Сорока прошелся по рынку. Продавцов и покупателей было мало, да и те не столько торговали, сколько рассуждали об осаде. Сорока воспользовался тем, что продавец пирогов увлеченно беседует с приятелем, стащил с прилавка ржаной подовый пирог с яйцами на молоке. Едва Ванька отошел от лавки, как над ним начала летать ворона. Каждый раз, низко пролетая над его головой, птица внятно произносила:

– Украл!

Ванька Сорока попытался отмахнуться от нее, по ворона не отставала, пока он не выбросил украденный пирог. Решив, что это случайность, Сорока нашел новую жертву – иконописца, у которого на прилавке лежали на обмен старая икона Ильи-пророка и ногата. Видимо, цена не устроила иконописца. Ванька незаметно стащил ногату. Только он сделал шаг от лавки иконописца, как над ним опять пролетела ворона и крикнула:

– Украл!

Ванька вышвырнул монету и ушел с рынка, решив больше не испытывать судьбу. Он вернулся домой, где Анютка заканчивала готовить обед. Вроде жена его не много-то и работала, а все успевала. И на мужа у нее всегда находилось время. Она сразу заметила, что Ванька не в духе.

– Что-то случилось? – участливо спросила Анютка.

– Да день какой-то сегодня неудачный, – пожаловался Ванька, – ничего не получается.

– Может, кто-то у тебя помощи попросил, а ты отказал? – спросила Анютка.

Ванька Сорока уже привык, что жена умнее его и всегда дает верный совет. Он сразу вспомнил, кому отказал в помощи.

– Так она же хотела, чтобы я ночью к половцам пошел! – возмущенно произнес муж. – Ох, уж эти люди! Раз им поможешь, два – и они решают, что можно на голову тебе сесть!

– Ну, да, будешь сладок – разлижут, – согласилась жена, – но будешь горек – расплюют.

– Так ты предлагаешь помочь ей? – спросил Ванька. – Не боишься, что погибну или в плен попаду?

– Ничего с тобой не случится, – уверенно ответила Анютка. – Но решай сам. Если хочешь, чтобы удача вернулась, поможешь, не хочешь – и не надо, как-нибудь и без нее проживем.

– Конечно, проживу! – беззаботно произнес Сорока.

Когда на улице стало темно и вороны расселись на ветках высоких деревьев, перекаркнулись, проверяя, все ли живы и здоровы, и заснули, Ванька Сорока опять вышел на промысел, решив, что теперь некому будет изобличать его. Едва он отошел от своего дома, как услышал за спиной протяжный кошачий вой.

– Во-о-ор! – гнусным голосом провыл кот.

– Во-о-ор! – откликнулся второй кот где-то впереди по улице.

– Во-о-ор! – поддержал их кот на соседней улице.

– Тьху, черт! – огорченно сплюнул Ванька.

Он развернулся, чтобы вернуться домой, и заметил ведьму. Она шла по другой стороне улицы к рыночной площади. Сорока прижался к забору, чтобы не заметила его. Вроде бы не заметила, но, когда уже миновала его, и Ванька облегченно вздохнул, произнесла насмешливо:

– В полночь!

Ванька Сорока еще раз сплюнул и вернулся домой.

А ведьма зашла во двор Голопузов, дунула в ноздри двум псам, охранявшим двор, отчего они на подгибающихся лапах забрались под крыльцо и сразу заснули. Она зашла в сени, из них – в кладовку, где забрала спрятанный между досками новый ларец из липы, украшенный дивными резными жар-птицами и единорогами. Это ларец Никита Голопуз делал втайне в подарок матери, осталось только оббить изнутри черным бархатом. Выйдя из кладовки, ведьма остановилась послушать, о чем в избе говорят свекровь Анфиса и невестка Евдокия.

Невестка вынимала из печи хлеба. Избалованная матерью, хозяйство вести она не умела. Да еще и назло свекрови отказывалась делать даже самые неотложное. Так они и остались на Троицу без хлеба. Днем работать нельзя было, пришлось ждать до захода солнца. Из печи по всей избе распространился вкусный запах свежего хлеба. Дуня положила хлеба на постеленный на столе рушник, накрыла вторым. Она проверила, не осталось ли в топке горящих угольков, положила туда три полена, чтобы на том свете по ним перейти через огненную реку в рай, и закрыла деревянной заслонкой, чтобы печь не зевала ночью.

– Ну, все, закончила? – нетерпеливо спросила Анфиса, которая полулежала на лавке у печи.

– Нет еще, надо горшки из-под молока помыть, – ответила Дуня.

– У меня больше моченьки нет терпеть, помоги мне выйти по нужде! – взмолилась свекровь.

Во время свадьбы, впервые войдя в дом мужа, она воспользовалась нерасторопностью родственниц Голопуза, которые не сразу закрыли своими телами печь от невесты, заглянула в топку и произнесла про себя: «Какая большая яма, пусть спрячется там мама!», пожелав смерти свекрови. А несколько дней назад Евдокия сходила к Акимовне и попросила ворожею побыстрее сжить со свету Анфису. Та сожгла снизу вверх принесенный Дуней волос свекрови и прочитала заговор. С тех пор Анфиса начала быстро сдавать. Первым делом отказали ноги, теперь без посторонней помощи ходить не могла.

– Ничего, потерпишь, – сказала невестка и ехидно добавила: – Бог терпел и нам велел!

– Смерти моей хочешь! – со слезами в голосе крикнула свекровь.

– Зачем мне ее хотеть?! – с издевкой произнесла Дуня и начала мыть горшки. – Живи, сколько хочешь!

– Вот вернется Никита, он тебе задаст, и за меня тоже! – пригрозила свекровь.

– Всё равно буду битая, – отмахнулась невестка, – а так хоть буду знать, за что.

– Креста на тебе нет, окаянная! – всхлипнула свекровь.

– Врешь, есть, – возразила невестка, достала из-под рубахи и показала нательный серебряный крестик. – Это у тебя души нет, такого зверя вырастила!

– Он хороший! – заступилась Анфиса за сына и заплакала.

Дуня словно бы не замечала ее слез, продолжала с необычным для нее старанием отмывать горшки.

– Ну, помоги, Христом богом прошу! – взмолилась свекровь. – Я ведь для тебя все готова сделать, стараюсь помогать тебе…

– …сыну гадости на меня нашептываешь, – подсказала невестка.

– Сроду такого не было! – заверила с искренностью в голосе Анфиса. – Я ему только хорошее о тебе говорю!

– Ой, ли?! – усомнилась Дуня.

– Вот тебе крест! – поклялась свекровь. – Больше никогда ничего плохого ему про тебя не скажу!

– Ну, ладно, поверю на этот раз, – сказала Дуня, закончив мыть горшки. – Да, чуть не забыла! Я сегодня ночевать буду на сеновале, что-то мне душно в избе.

Анфиса закусила от обиды за сына губу, но быстро справилась с собой, тихо сказала:

– Ночуй, где хочешь.

– Никите об этом знать ни к чему, а то из ревности черти что подумает, – потребовала Дуня.

– Не узнает, – пообещала свекровь.

Невестка пошла в сени за старым ведром с водой, в которое справляла нужду свекровь.

Ведьма быстро вышла из сеней во двор и направилась в гости к Касьяну Кривому. Там из ворот один за другим выходили злыдни и пускали по ветру остатки хозяйского добра. Впрочем, ветра не было, лил скучный мелкий дождик. Когда появился старший злыдень, ведьма спросила его:

– Много еще у Касьяна осталось добра?

– Да есть немножко, в горшке закопал на огороде, – ответил старший злыдень. – Выроет его на постройку новой избы, тогда и разорим Кривого вконец.

– Пора вам к хозяину побогаче перебираться, – сказала ведьма.

– Это к кому? – поинтересовался старший злыдень.

– Какая тебе разница?! – сказала ведьма и напомнила: – Долг платежом красен.

– Я разве отказываюсь?! – произнес старший злыдень и раздраженно подергал себя за бороду. – Просто любопытно.

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, – напомнила ведьма.

– Но хоть богатый?

– Да уж, побогаче нынешнего будет!

– Побогаче, чем сейчас, или чем до нас был? – задал уточняющий вопрос старший злыдень, потому что знал: коварство нечисти чаще всего кроется в деталях.

– И чем сейчас, и чем до вас, – ответила ведьма.

Она подождала, когда соберутся все злыдни, открыла украденный у Голопуза ларец и приказала:

– Ну-ка, полезайте.

Двенадцать злыдней, недовольно кряхтя, залезли в ларец. Они потолкались, устраиваясь поудобней, маленько поругались, но до драки дело не дошло.

– Тесновато тут, – пожаловался старший злыдень.

– Ничего, до утра потерпите, – сказала ведьма. – Главное, что в ларце вам будет тепло и сухо.

– Это да, – согласился старший злыдень и спросил: – Дождь-то скоро закончится? У меня в сырую погоду кости ноют да так громко, что иногда сам себя не слышу.

– Это от вашего нового хозяина будет зависеть. Если хорошо поработаете над его богатством, то скоро, – ответила ведьма и закрыла ларец.

На обратном пути она снова встретилась с Ванькой Сорокой, который выходил со своего двора. Он долго пытался уговорить самого себя, что проживет без воровства. И вроде бы зарекся воровать, но все-таки решил, что без удачи ему никак нельзя даже в обычных делах. Одет он был во все черное.

– Ко мне идешь? – спросила ведьма.

– Ну, да, – ответил Ванька Сорока.

– Куда так торопишься? Договаривались ведь на полночь, – насмешливо произнесла ведьма.

– Некогда мне до полуночи ждать, жена будет беспокоиться, – сказал Сорока и, чтобы хоть как-то отплатить ведьме за принуждение к помощи, произнес: – Так ты, стало быть, с нечистой силой знаешься?

– Да приходится, – усмехнувшись, ответила ведьма, – но не так сильно, как ты, Варвара.

– Откуда ты про меня знаешь? – испуганно спросил Сорока.

– Земля слухами полнится, – уклончиво ответила ведьма.

– А кто еще знает? Ты никому не рассказывала?

– Да пока незачем. Ты ведь помогаешь мне и сам рот на замке держишь, – с намеком произнесла ведьма.

Ванька Сорока намек понял:

– Я не болтун и помочь тебе рад. Только страшновато к половцам лезть. Вдруг поймают?

– Не поймают, – заверила ведьма. – Только лишнего там не бери. Помни, что сверх того, то от лукавого.

– А что надо украсть у них? – спросил Ванька.

– Ничего, – ответила ведьма. – Наоборот, надо им этот ларец отнести. – Она протянула ларец Сороке. – Положишь ларец у входа в юрту хана Гзака, чтобы он утром вышел и сразу заметил. Его юрта самая большая и стоит в центре их стойбища.

– Знаю, – сказал Сорока.

– Не вздумай открывать ларец, иначе беды не оберешься, – предупредила ведьма.

– Догадываюсь.

– Ну, тогда иди, а я прослежу, чтобы удача всегда была на твоей стороне, – пообещала ведьма.

Ванька Сорока потайным подземным ходом выбрался из посада. Об этом ходе знали в Путивле лишь несколько старших дружинников, Ванька случайно его обнаружил, когда ночью с украденной уткой прятался от погони. Утка вырвалась из его рук и куда-то исчезла, будто сквозь землю провалилась. Утром он осмотрел это место и нашел лаз в потайной ход, а в нем сбежавшую ночью утку.

Половцы прятались от дождя в юртах и шалашах, только напротив Поскотинских ворот выставили небольшой отряд сторожей. Ванька, ступая бесшумно, по-кошачьи, обогнул половецких сторожей, а потом открыто, по-свойски, пошел к юрте хана Гзака. Если кто и видел его сейчас, то принимал в темноте за своего. Да и ведьма обещала, что удача будет на Ванькиной стороне. Из юрты хана слышался трубный храп нескольких человек. Сорока положил ларец возле входа и не удержался, просунул руку внутрь, пошарил. Сначала нащупал чью-то ногу, потом овчину, а под ней – меч в ножнах. Меч был прикреплен к ремню, которым Ванька Сорока опоясался и открыто пошел к посаду.

– Эй, братишка! – шепотом позвали его от дерева, мимо которого проходил Сорока. – Помоги, Христа ради!

Возле дерева лежал на мокрой земле мужчина со связанными за спиной руками. Другой конец веревки, очень короткий, был привязан к стволу дерева так, чтобы мужчина не мог перегрызть его.

– Ты кто такой? – спросил Ванька.

– Русский я, как и ты. В рабстве у них уже много лет, – ответил мужчина и торопливо, словно боялся, что сейчас перебьют, не дадут договорить, начал умолять: – Помоги, братишка, век не забуду, и деньгами отблагодарю, и молиться за тебя каждый день буду!..

– Мне твои деньги и молитвы не нужны, – отказался Сорока и разрубил мечом веревку. – А как ты догадался, что я не половец. Неужели лицо разглядел в такой темноте?

– Походка у тебя другая. Половцы косолапят, вперевалку ходят, а у тебя шаг легкий и прямой.

Сорока развязал ему руки и помог встать.

– Давай быстрее, а то кто-то идет сюда.

– Не могу я быстрее, жилы на ногах перерезаны, – сообщил мужчина.

– Так мы с тобой до рассвета не успеем, – сделал вывод Ванька Сорока. – Ну-ка, садись мне на закорки.

Мужчина оказался тяжелым. Тут еще меч мешал, бил по ноге. Пройдя с полсотни шагов, Ванька ссадил мужчины. Они прошли немного рядом, чтобы Сорока передохнул, потом он опять взвалил освобожденного раба себе на спину. Меч он все-таки не выкинул, посчитав, что за такие страдания должен быть хоть как-то награжден.

Возле лаза потайного хода он скинул с себя ношу и упал на мокрую землю, чтобы отдышаться и отдохнуть.

– Все, считай, что ты свободен, – успокоил он мужчину, – здесь уже нас не поймают.

– Не поверю, пока не окажусь по ту сторону тына, – сказал мужчина. – Столько лет в рабстве промучался!

– А как ты попался им?

– Купцом я был. С отцом и двумя старшими братьями поехали с товаром в Кафу. Пока мы там торговали, киевский князь жестоко побил половцев. Они обозлились на всех русичей и, когда мы возвращались домой, напали на наш обоз. Отца и братьев убили, а меня ранили. Очнулся уже связанным.

– Ты случайно не Матвей Сорока? – Ванька встал, позабыв об усталости.

– Да, он самый.

– А из какого ты города?

– Псковичи мы.

– А сестры у тебя есть? – решил проверить Ванька.

– Была сестра Варвара, – ответил мужчина. – Жива ли – один знает, столько лет не был дома.

– Жива! – Ванька радостно обнял Матвея. – Братишка! Нашелся!

– Откуда ты ее знаешь? – удивился брат, который никак не мог понять его радости.

– Это я твоя сестра Варвара! – объявил ему Ванька.

Матвей испуганно высвободился из его рук:

– Какая ты мне сестра?! Ты что, сдурел?!

Ванька Сорока напомнил Матвея, как они в детстве дразнили друг друга, где прятались, когда отец грозил выпороть, а потом рассказал, как из девочки превратился в мальчика. Братья всплакнули от радости. Они уже и забыли, что половцы могут напасть на них.

Напомнил им об этом берендей Бут. Он возвращался в посад с полным мешком отрезанных голов. Заслышав у лаза в подземный ход голоса, решил, что половцы обнаружили его. Потом разобрал русскую речь, бесшумно подкрался и подслушал часть разговора братьев.

– Вы бы погромче говорили, а то половцам плохо слышно, – подойдя ближе, предостерег он братьев, напугав их.

– А-а, это ты, берендей, – опознал его Ванька, выхвативший было меч из ножен. – Я тут брата родного из рабства вызволил, представляешь?! Думал, чужому человеку помогаю, а вышло-то как!

– Это бог наградил тебя за доброе дело, – всхлипнув, молвил Матвей.

– Хватит болтать, – остановил их Бут. – Полезайте быстрее, пока нас половцы здесь не застукали.

Они по очереди пролезли по подземному ходу в посад. Бут – последним. По другую сторону хода их поджидали дружинники, которые услышали шум у тына и решили, что это поганые лезут. Бута они ждали, а Ваньку и Матвея на всякий случай повели к воеводе.

Олекса Паук только что вернулся с сеновала Голопузов, где долго и сладко целовался с Дуней. Настроение у него прекрасное, готов был поделиться своим счастьем со всеми. Выслушав вранье Ваньки Сороки, который сказал, что лазил без спроса к половцам из удали и случайно освободил родного брата, воевода решил не наказывать его и даже угостил братьев медовухой.

– Чудные дела твои, господи! – подивился Паук. – Ну, ладно, ступайте домой, но чтоб больше без моего разрешения к половцам ни ногой.

– Больше не полезу, – пообещал Ванька.

Во время разговора братьев с воеводой, берендей Бут стоял в углу и молча разглядывал меч на поясе Ваньки Сороки. Ножны были золоченые, рукоять в форме орлиной головы с большими глазами-изумрудами. Где-то он раньше видел этот меч. Вроде бы на князе Игоре Святославиче. Когда братья вышли из избы, Бут последовал за ними и на крыльце придержал Ваньку за руку:

– Погодите-ка.

– Чего тебе? – спросил Сорока.

– Меч у тебя красивый, очень он мне понравился. Как там тебя зовут? Вар… – он замолчал, будто никак не мог вспомнить имя.

– Ванька меня зовут, – подсказал Сорока, поспешно снимая с себя меч. – Дарю его тебе.

Берендей Бут, криво усмехнувшись, забрал меч и пообещал:

– Теперь на всю жизнь запомню, что ты Ванька.

32

В понедельник, Духов день, началась Русальная неделя – время, когда русалки могли появляться не только ночью, но и днем. В это время бывалые люди советовали не купаться в реках и озерах и вообще держаться подальше от воды, не откликаться, потому что, не зная имени, русалка не сможет причинить вреда, а так же постоянно иметь при себе оберег от русалок: полынь, чеснок, любисток. Если бросить оберег в глаза русалке, она сразу ослепнет, не сможет поймать человека. Еще можно было при встрече сказать, сколько зубьев в бороде, и русалка уходила пересчитывать их, чтобы проверить, не соврали ли ей. Или пальцем начертить на земле крест в круге и встать внутрь. Переступить черту не сможет никакая нечистая сила, поэтому русалка походит-походит и отступится. В этот день перед восходом солнца земля открывает свои тайны, легко можно найти клад. В предыдущие годы многие путивльчане, богатые и бедные, еще затемно отправлялись попытать судьбу, но в этом помешала осада половцев.

Шел дождь и в понедельник. Нудный и непрерывный, он остужал боевой пыл и нападающих, и защитников. На всякий случай воевода Паук приказал заколотить дверь в церковь Ильи-сухого на посаде, чтобы кто-нибудь из путивльчан сдуру не вымолил сухую погоду. Пока шел дождь, поганые были не очень опасны. Могло бы даже показаться, что половцы просто остановились под стенами Путивля отдохнуть несколько дней. Они ограбили все незащищенные и оставленные жителями поселения в округе. Добыча была небогатая, а сжечь дома из-за дождя не получилось. Только в Успенском женском монастыре им удалось захватить монашек и немного дорогой церковной утвари, подаренной княгиней Ефросиньей Ярославной. Монашки решили, что бог защитит их. Половцы об этом не знали, поэтому убили старых монашек, а молодых забрали в рабство. Среди захваченных оказалась Марфа Прошкинич. Хотя волосы у нее были коротко подстрижены, Марфа все равно приглянулись хану Гзаку, он сделал ее своей наложницей.

На Гзака дождь нагонял тоску и бессонницу. Обычно он вставал поздно, а в дождь – раньше всех. Поскольку ему было обидно бодрствовать в одиночку, обязаны были просыпаться и все остальные. Хан Гзак растолкал спавших в его юрте родственников и наложниц, и приказал им искать меч, недавно отнятый у князя Игоря. Пропажу так и не нашли, не смотря на пинки и тумаки хана. Обозленный, он вышел из юрты, чтобы сорвать зло еще на ком-нибудь и увидел ларец на земле у входа. Схватив находку, хан Гзак сразу забыл о мече и повеселел. Он повертел ларец, рассматривая, поцокал языком от восхищения.

– Какой красивый! Будет моим!

Он осторожно передал ларец внутрь юрты Марфе и жестом показал, что осторожно поставила рядом с ценной посудой. Затем забрал у племянника свой меч, который подарил ему после победы над русичами.

– Найдешь мой пропавший, получишь назад свой, – сказал он племяннику.

Хан приказал привести своего коня. Конь оказался таким грязным, будто всю ночь скакал по болоту. Это опять взбесило Гзака, он отстегал плетью конюхов и приказал искупать всех лошадей его семьи.

Отряд конюхов погнал коней к Сейму. Только они собрались купать коней, как услышали ниже по течению веселый, беззаботный смех нескольких женщин. Степняки решили, что коней можно искупать и ниже по течению, поскакали туда посмотреть, кому это так весело. На большой поляне возле реки качались на ветках обнаженные девушки такой неземной красоты, что половцы сперва застыли, не веря своим глазам. Девушки не испугались их. Они продолжали, смеясь, качаться на ветках. Половцы справились с удивлением и набросились на девушек. Каждому досталось по одной. Девушки не сопротивлялись, наоборот, сами целовали и ласкали мужчин. Правда, продолжалось это недолго. Половцы один за другим издавали протяжный сладкий стон и умирали. Их жизнь передавалась русалкам. Они превращались в обычных девушек, какими были до смерти. Увидев, что заласкали мужчину до смерти, и ужаснувшись, они запричитали от горя, распугав лошадей, которые унеслись в лес. Решив, что после такого ужасного поступка они не имеют права жить, все девушки, как по команде, бросились с обрыва в глубокий омут. Поскольку плавать они не умели, утонули быстро – и опять стали русалками.

Только они исчезли в речной воде, как на поляне появился второй отряд половцев, которые прискакали сюда на стоны и плач. Они обнаружили мертвые тела своих соплеменников. Мертвые лежали со спущенными портами. На их телах не было следов насильственной смерти, а на лицах застыли гримасы неземного наслаждения.

– Сладкая смерть, – определил старый половец. – Их убила злая богиня реки.

Испуганные степняки ускакали прочь, оставив мертвых на растерзание диким зверям и птицам.

А в Путивле воевода Олекса Паук утром обошел все укрепления. Он отпустил ночную стражу отдыхать, дневной приказал:

– Смотрите в оба. Если что, сразу зовите меня. Я сейчас пойду к княгине, доложу, что все в порядке, а потом – домой, подремлю малость, а то всю ночь глаз не смыкал.

О том, что не смыкал глаз на сеновале у Голопузов, воевода промолчал.

– Возьми меня с собой к княгине, – попросил берендей Бут, сопровождавший Паука во время обхода.

Раньше берендей ни разу ни о чем не просил Олексу Паука.

– А тебе зачем к ней? – удивленно спросил воевода.

– Не к ней, а к княжне Ярославе, – ответил Бут.

– А княжна тебе зачем? – еще больше удивился Паук.

– Надо, – отрезал берендей, и его «лоскутное» лицо начало наливаться кровью.

– Ну, раз надо, значит, надо, – сказал воевода Паук, решив не донимать берендея. – Пойдем.

Княгиня Ефросинья Ярославна и княжна Ярослава Игоревна вместе с дворовыми девками занимались рукоделием в светелке. Обе были в трауре по Олегу Игоревичу. Ефросинья Ярославна одела черный летник с червчатыми вошвами, на которых были вышиты золотом жар-птицы, а на голове – черный убрус с украшенными жемчугом висячими концами. На княжне был простой черный летник, лишь на черной ленте на волосах имелось украшение из жемчужин в виде крестиков. Черный цвет шел и матери, и дочери, но больше последней. Он оттенял белизну узкого вытянутого лица и длинной тонкой шеи Ярославны, подчеркивал ее иконописную красоту.

– Здравствуй, матушка! – поклонившись в пояс, поздоровался с княгиней воевода Олекса Паук, а потом с княжной: – Здравствуй, красавица ненаглядная!

Берендей Бут тоже неумело поклонился и негромко пробурчал себе под нос приветствие.

– Доброе утро! – ответили Ефросинья Ярославна и смущенная Ярослава, которая была уверена, что красивой ее называют только потому, что княжна.

Ярослава отдельно кивнула берендею. Княгиня только мельком глянула на «лоскутное» лицо Бута, смогла, в отличие от дворовых девок, не показать отвращение и заставила себя больше не смотреть на него.

– Как почивали? – спросил Олекса Паук.

– Спасибо, хорошо, – ответила княгиня Ефросинья. – А как у вас ночь прошла?

– Спокойно, – ответил воевода. – Пока дождь идет, они нападать не станут. А там, глядишь, подмога подоспеет.

– Дай-то бог! – произнесла княгиня и перекрестилась.

Вслед за ней перекрестились и все остальные.

– А мы к ним ночью наведываемся, многих уже перебили, – сообщил Олекса и толкнул локтем берендея: говори, что хотел.

Берендей впервые в жизни замялся, не зная, с чего начать. Чем дольше он молчал, тем труднее ему было начать говорить. Лицо его становилось все краснее от прихлынувшей крови и все безобразнее.

– Подарок он принес княжне, – пришел воевода на помощь берендею.

Бут выдавил из себя нечленораздельное мычание, подошел к Ярославе и подал ей меч, завернутый в красно-золотой платок из тафты. Подарок удивил княжну. Она ожидала видеть что угодно, только не оружие.

Прокашлявшись, берендей сказал:

– Это меч твоего отца.

– Да, – подтвердила княгиня Ефросинья. – Где ты его взял?

– У половцев – где ж еще?! – ответил Олекса Паук за берендея и, криво усмехнувшись, сообщил: – Он каждую ночь в гости к ним ходит и много подарков приносит.

– Что ты хочешь за меч? – спросила Ефросинья Ярославна.

– Это подарок княжне, – пробурчал Бут, глядя в пол, и переступил с ноги на ногу, словно хотел убежать, но никак не решался.

– Проводи его в поварню и угости вином ромейским, – приказала княгиня Ефросинья ключице Авдотье Синеус.

Когда берендей и ключница ушли, Ефросинья Ярославна шутливо сказала дочери:

– Какой у тебя щедрый воздыхатель!

Княжна покраснела до кончиков ушей.

– Что ты о нем скажешь? – подозрительно спросила княгиня Паука.

– Что княжне повезло! – шутливо ответил воевода, а потом серьезно добавил: – Он один стоит сотни воинов и служит не за деньги. Будет ей верным псом, пока княжна не прогонит его.

– Ну, что ж, пусть служит, – разрешила Ефросинья Ярославна. – Только больше не приводи его сюда.

– Как прикажешь, – поклонившись, произнес воевода Паук.

– Как ты думаешь, почему помощь не идет? – спросила княгиня. – Ярослав Черниговский обещал прислать к понедельнику.

– Потому что своя рубашка ближе к телу. Они ждут, не нападут ли поганые на них, – ответил воевода. – Так что помощь надо ждать к понедельнику, да только к следующему.

– Продержимся до понедельника?

– Конечно, – уверенно ответил Олекса Паук, – даже если дождь прекратится.

– Мы будем молиться, чтобы он не прекращался, – сказала княгиня.

Дождь лил почти без перерывов. Из-за него воинственный порыв половцев становился с каждым днем все слабее. К непогоде добавлялись непонятные и страшные смерти по ночам. Несмотря на усиленную стражу, утром степняки находили новые обезглавленные трупы. Поскольку свидетелей этих убийств никогда не оставалось, следовал вывод, что это действует нечистая сила. И днем она не унималась. Все чаще на берегах Сейма и озер стали находить одиночек и небольшие группы, умерших «сладкой» смертью. Особенно страшным днем был четверг – Русальчин Велик день. Поганые не знали, что в этот день даже вдалеке от водоемов нельзя ходить без оберегов от русалок. К вечеру степняки не досчитались больше сотни воинов. В половецком войске начался ропот. В ночь с четверга на пятницу сбежали в степь несколько небольших отрядов. В пятницу днем к Гзаку пришли почти все ханы и потребовали снять осаду и вернуться в степь, иначе воевать будет некому.

– Со дня на день я жду великого колдуна Озука. Он поможет нам справиться со злыми духами русичей, – успокоил ханов Гзак. – Подождем еще три дня.

Ханы, после долгих споров и уговоров, согласились подождать. А ночью сгорела юрта хана Гзака. В огне погибло все, кроме деревянного ларца. Из-за чего произошел пожар и как могла сгореть промокшая почти насквозь юрта – никто не мог объяснить. Ясно, что не обошлось без нечистой силы. Тут еще утром пришла весть, что на помощь путивльчанам идет Ярослав Всеволодович Черниговский с большой ратью. Услышав эту весть, хан Гзак решил, что пожар – это знак судьбы, предупреждение, и приказал возвращаться домой, в степь, под защиту своих добрых духов. Чтобы хоть как-то усладить горечь напрасного похода, Гзак пообещал остальным ханам:

– По возвращению казним всех захваченных в плен русичей, в том числе и князей.

Ведьма подождала до следующего вечера, чтобы половцы не передумали и не вернулись, а потом собрала в горшки гадов и накрыла их крышкой. Дождь сразу перестал, и с понедельника установилась солнечная, жаркая погода.

33

К князю Игорю Святославичу, подчеркивая его знатность, было приставлено двадцать стражников. Они следовали за князем повсюду, а ночью спали вокруг выделенной ему юрты. Еду ему готовила русская рабыня Янка, а ее сын Овлур, шестнадцатилетний юноша, принявший под влиянием матери христианство и хорошо говоривший по-русски, обслуживал Игоря Святославича. Большую часть времени князь проводил на соколиной охоте. Хан Гзак перед походом дал князю Игорю в пользование своего лучшего сокола, предупредив, чтобы берегли птицу, как зеницу ока. Князя не столько привлекала сама охота, сколько возможность побыть подальше от половецкого стойбища. Ведь если попал в стаю – лай не лай, а хвостом виляй. Как бы уважительно не относились к нему, как бы не подчеркивали, что он не пленник, а почти гость, все равно от долгого пребывания среди половцев ему становилось тошно, с каждым днем труднее было сдерживать раздражение, казаться покорным.

– Бежать тебе надо, князь, – уже на второй день плена предложил Овлур, – а я тебе помогу.

Игорь решил, что слуга действует по указанию хана. Просто так убить князя нельзя, иначе и с ханом подобным образом обойдутся, если попадет в плен, а вот во время побега – это никого не возмутит.

– Я для славы не бежал во время боя от дружины и теперь бесславным путем не пойду, – отвечал князь слуге.

Узнав Овлура поближе, Игорь Святославич понял, что слуга действительно желает ему добра. Рассказы матери о далекой русской земле, ее нравах и обычаях, так запали в душу юноши, что он не считал себя половцев, даже несмотря на узковатые глаза и безволосое лицо, и горел желанием перебраться туда, а потом и мать выкупить. Уговаривали князя и захваченные вместе с ним в плен сын тысяцкого и конюший. Князь Игорь уже не отворачивался возмущенно, когда Олувр заводил речь о побеге, но, как всегда, не мог решиться. Ему не хватало совета жены. Она часто приходила к нему по ночам во снах, что-то говорила, горячо, со слезами, только князь никак не мог разобрать ее речи. Проснувшись утром, он с огорчением произносил:

– Поменьше бы ревела, а сказала внятно!

Будто услышав его просьбу, княгиня Ефросинья Ярославна, после ухода половцев, каждую ночь поднималась одна на верхний ярус Тайнинской башни – ближней к княжескому терему – и оттуда жаловалась Сейму, но больше не выплакивала реке свои беды, а звала мужа домой.

На третью ночь княгиня застала в башне ведьму.

– Ты кто такая? Что здесь делаешь? – строго спросила Ефросинья Ярославна.

– Разве не помнишь, матушка, девочку, которую ты подобрала на лесной дороге, угостила просфорой и подвезла до дома? – ответила ведьма вопросом на вопрос.

– Как же, помню, – ответила княгиня. – Но столько лет прошло – разве узнаешь?

– Сколько бы лет ни прошло, а я тоже не забыла, – сказала ведьма.

– Просьба какая у тебя? Говори, – разрешила княгиня Ефросинья.

– Нет, матушка, ничего мне не надо. Помочь тебе хочу.

– Чем ты мне можешь помочь?! – с грустной улыбкой произнесла княгиня.

– Много чем, – молвила ведьма. – Мужу твоему совет нужен, ждет он тебя. Если хочешь, помогу свидеться с ним.

– Ты что, с нечистой силой знаешься? – настороженно спросила Ярославна.

– С чистой или нечистой – какая разница?! – ответила ведьма. – Лишь бы доброму делу служила.

– А взамен душу потребуешь? – выпытывала княгиня.

– Ничего мне взамен не надо. Ты, матушка, была добра ко мне без выгоду, и я тебе помогу так же, – ответила ведьма. – Если и согрешишь немного, потом отмолишь. А вот если не поможешь сейчас мужу, погибнет он, на твоей совести будет его смерть.

– Хорошо, я согласна, – быстро решила Ефросинья Ярославна. – Что мне надо сделать?

– Ничего особенного, – ответила ведьма. – Ложись на лавку и выпей отвар, какой я тебе дам. Только помни, ты должна вернуться до первых петухов. Поговоришь с мужем – и сразу назад, к сыну не вздумай являться. Владимиру твоя помощь не нужна, он сам справится.

– Так и сделаю, – заверила княгиня.

Она легла на лавку у боковой стены башни. Ведьма поднесла к ее рту чашу с питьем, от которого шел горячий и тревожный дух, будто от опасного живого зверька.

– Пей, – потребовала ведьма.

Ефросинья Ярославна превозмогла отвращение и сделала первый глоток. Питье оказалось холодным и приятно на вкус. Это вкус напоминал что-то знакомое, но княгиня никак не могла вспомнить, где и когда она уже пробовала такое. Она осушила чашу до дна – и вспомнила: таков был вкус молозива, из груди матери. Тело княгини вдруг плавно поднялось над лавкой и вылетело из башни через бойницу. Холодный влажный воздух обжег тело, взбодрил княгиню, наполнил ее бесшабашной радостью. Она полетела, быстро набирая скорость, по звездному небу. Звезды казались ей такими близкими, что могла бы дотронуться рукой. Вот только руками не могла пошевелить. Она не знала, куда надо лететь, но была уверена, что летит правильно.

Долго ли летела, или коротко – княгиня так и не поняла, но вдруг оказалась над половецким стойбищем. Она опустилась в центре стойбища между двумя юртами. Из ближней доносился знакомый храп. Только князь Игорь храпел два раза через третий и никогда не сбивался. Ефросинья Ярославна как-то вдруг для самой себя оказалась внутри юрты. Та стоял тяжелый запах немытых тел, кислого молока и тухлого мяса. Княгиня прикрыла нос рукавом летника и задержала дыхание. Привыкнув к вони, она подошла к мужу и потормошила его за плечо. Князь Игорь перестал храпеть, но просыпаться не собирался. Тогда княгиня Ефросинья зажала ему нос пальцами. Старый проверенный способ сработал.

– Ну, прекрати! – пробурчал спросонья князь Игорь.

– Не шуми, разбудишь остальных, – тихо сказала княгиня.

Князь вдруг осознал, что находится не в своей постели в тереме, а в половецкой юрте, и удивленно спросил:

– Фрося, ты как здесь оказалась?

– Соскучилась по тебе, – ответила она, легла рядом и приласкала мужа. – Пора тебе домой возвращаться.

– Не могу, – сказал он. – Я ведь в плену.

– А бежать разве не можешь?

– Не знаю… – неуверенно ответил Игорь Святославич. – А вдруг поймают?!

– Не поймают, – заверила княгиня.

– Ну, ладно, я подумаю.

– Нечего думать, – возразила Ефросинья Ярославна. – Чтобы следующей ночью убежал.

– Подготовиться надо бы…

– За день и подготовишься.

– Ну, не знаю… – неуверенно произнес князь.

Зато княгиня знала, что значат эти его слова: решение он принял и теперь будет настраивать себя на первый шаг к цели.

– Мне пора, – поцеловала она мужа в губы и мгновенно очутилась вне юрты.

Ефросинья Ярославна стремительно набрала высоту и подумала, что сына навещать не будет, сразу полетит в Путивль. И вдруг почувствовала, что уже не летит, а лежит на лавке в Тайнинской башне. Рядом никого не было.

– Эй, где ты? – позвала княгиня ведьму.

Никто не отозвался. Ефросинья Ярославна полежала еще какое-то время, пытаясь понять, в самом ли деле летала или все это приснилось. Так и не поняла, но решила весь день провести в молитвах.

Князь Игорь тоже долго лежал без сна, пытаясь понять, во сне навещала жена или наяву. Потом решил, что даже если это был сон, то вещий, что надо бежать из плена.

Утром князь, как обычно, отправился на охоту. Смотреть, как сокол бьет уток, Игорю Святославичу наскучило, поэтому натравили на коршуна. Две хищные птицы схлестнулись высоко в небе так, что с обеих перья полетели десятками. Коршун хоть и был помельче сокола, но матерый и смелый, сдаваться не собирался. Птицы улетали все дальше, и вскоре уже бились над противоположным берегом Дона. Князь Игорь и его стража скакали за птицами до берега Дона. Переправляться половцы не захотели, побоялись, и князю не позволили. Бьющиеся птицы скрылись из виду. Одолел ли сокол коршуна – князь так и не узнал, потому что птица не вернулась, хотя ее прождали до захода солнца.

– Не сносить нам головы за сокола, – сказал князь конюшему, когда они возвращались к стойбищу.

– Половцы виноваты, – возразил конюший. – Это они не разрешили переправиться на тот берег.

– Кто бы ни был виноват, а спросят с меня: на то я и князь, – произнес Игорь Святославич.

В юрте их ждал остывший обед. Обычно рабыня Янка долго бурчала, если князь опаздывал к столу, но на этот раз обслуживала молча. Только в конце обеда она рассказала князю Игорю:

– Гзак возвращается из похода. Злой. Не повезло ему под Путивлем. Обещает казнить всех князей.

– Откуда ты знаешь? – спросил князь.

– Земля слухами полнится, – ответила рабыня.

– А где твой сын?

– Лошадей пасет.

Князь Игорь решил, что это третий знак, после прихода жены и потери сокола. Бог любит троицу и не любит тех, кто не понимает его знаки. Князь понял их. Насколько медленно он принимал решение, настолько быстро действовал. Когда Янка вышла из юрты, Игорь Святославич приказал конюшему:

– Скажи Овлуру, пусть с тремя лошадьми переправиться на тот берег и ждет нас всю ночь.

– С тремя подозрительно будет, – заметил конюший. – Пусть лучше с двумя переправляется.

– Если останешься, тебя казнят из-за меня, – предупредил князь Игорь.

– Чему бывать, того не миновать, – сказал конюший и вышел из юрты.

Ночью охранявшие князя половцы пили кумыс, пели заунывные песни и плясали вокруг костра. Игорь Святославич сказался уставшим и лег спать раньше обычного. Он лежал в юрте, слушал ненавистные половецкие песни и молился. Не со страху, а чтобы заполнить томительное ожидание. Вернулся конюший и сообщил:

– Олувр ждет.

Князь надел на грудь иконку, перекрестился и произнес:

– Господи сердцеведче, спаси меня недостойного!

Вместе с конюшим они подняли заднюю стенку, и князь Игорь выполз из юрты. Где ползком, где пригнувшись, он незаметно выбрался за пределы стойбища, на берег Дона. На песчаной косе он разделся, привязал вещи и оружие к примеченному заранее бревнышку, вынесенному сюда во время половодья. Вода в реке была холодная, бодрящая. Она сразу как бы вымыла из князя страх. Плавал он хорошо, с малых лет, и чувствовал себя в воде даже увереннее, чем на земле. На противоположном берегу князь быстро оделся и трижды крякнул по-утиному.

Овлур в ответ свистнул по-сусличьи. Князь пошел на свист и вскоре увидел двух оседланных лошадей. У обеих к седлам были приторочены сумы с едой и водой, а на той, что была приготовлена для князя, еще и меч, лук и два колчана со стрелами. Князь опоясался мечом, вскочил на коня. Игорь Святославич и Овлур перекрестились, оглянувшись на половецкое стойбище.

– Ну, с богом! – произнес напутствие князь.

Они сперва поехали медленно, чтобы стук копыт, слышимый в степи на большом расстоянии, не привлек внимание половцев. Только когда не слышны стали песни пьяных степняков, князь Игорь и Овлур поскакали быстрее. Направление они держали на север, чуть в сторону от прямой дороги домой.

– Так короче путь до Русской земли, – решил Игорь Святославич. – К тому же, погоня в первую очередь будет искать нас в том направление, да и можем там встретиться с возвращающейся ратью хана Гзака.

До полудня они скакали хоть и быстро, но делали остановки, чтобы не загнать лошадей. После полудня, поднявшись на вершину холма, они заметили вдалеке погоню. Каждый половец скакал на двух конях попеременно, быстро догоняли беглецов.

– Господи, не оставь рабов твоих на погибель! – взмолился князь и подстегнул своего коня.

Этот конь и упал первым: тяжеловат был князь. Еще немного они проскакали на коне Овлура. Тот сумел вывезти их на вершину очередного холма и спуститься с него в широкую балку, посередине которой силы оставили его.

– Ну, всё, отбегались, – ложась на землю рядом с загнанным конем, огорченно произнес князь.

Овлур перерезал ножом горло коню, чтобы быстрее отмучился. Он отвязал от седла суму с продуктами. Потом понял, что еда ему больше не пригодится, и швырнул на землю.

Игорь Святославич с тоской смотрел в чистое голубое небо. В голой степи спрятаться негде, и от всадников не убежишь. Его не пугала предстоящая смерть. К горлу подступала тошнота, когда представлял, через какие унижения придется пройти перед смертью. Их надо будет выдержать с честью, чтобы не опозориться перед половцами в третий раз. Может быть, из-за того, что в висках гулко стучала кровь, князь Игорь не сразу понял донесшийся дробный стук.

– Дятел? – не поверив своим ушам, спросил он.

– Да, – подтвердил Овлур.

– Значит, там деревья, а они растут только на берегу реки! – радостно произнес князь.

– Ну и что? – сказал Овлур, который, как и все половцы, недолюбливал реки и не понимал, как в них можно спрятаться.

– Побежали! – приказал князь.

Они поднялись на вершину холма. Погони не было видно, наверное, находилась между холмами. Князь Игорь и Овлур спустились в следующую балку, побежали по ней в ту сторону, откуда слушался стук дятла. Балка плавно поворачивала и выходила к правому, высокому берегу Северского Донца. На этом берегу росло несколько тополей и верб, среди которых не спрячешься. Зато вдоль левого, низкого берега росли широкой полосой камыш и рогоза. Князь Игорь и Овлур набрали толстых сухих веток, скрепили их зелеными ветками вербы и привязали к ним оружие и продукты.

– Плыви один, князь, – сказал Овлур, который не умел плавать. – Все равно я до того берега не дотяну.

– Дотянем, – уверенно произнес князь. – Будешь держаться за мои плечи и бултыхать ногами, чтобы не цеплялся ими за мои. Только за шею не хватайся, иначе оба утонем.

Они зашли в воду. Широкая прибережная полоса, затапливая во время разливов реки, была белесого цвета, из-за мела, который Донец вымывал из меловых скал, мимо которых протекал. Игорь Святославич отметил, что на белесой полосе остались их отчетливые следы. плыл и толкал перед собой плотик из веток, к которому было прикреплено оружие и припасы. Князь и Овлур зашли в воду. Игорь Святославич поплыл, медленно и без резких движений, а Овлур забултыхал ногами что есть силы, судорожно держась за его плечи. Река в этом месте была широкая и течение не быстрое. До противоположного берега добрались без потерь, хотя течение сильно снесло их. Даже когда князь встал в воде на ноги, Овлур не сразу отпустил его плечи, потому что боялся разжать руки.

– Хочешь, чтобы я и по земле носил тебя на закорках?! – шутливо произнес князь Игорь.

Овлур с трудом разжал пальцы и стремительно побежал к берегу.

– Ты куда?! – остановил его князь. – На берегу они нас сразу схватят. До вечера будем сидеть в камышах.

Князь Игорь выбрал в камышах место, где ему было по шею, срезал ножом две камышовых стебля, вырезал в верхней их части отверстия и прочистил внутри ствол, чтобы воздух доходил до нижней части. Только Игорь Святославович показал Овлуру старый способ русичей прятаться под водой с помощью камышового стебля, как неподалеку тревожно закрякал гоголь.

– Без моего разрешения не выныривай, – предупредил князь. – Если будет совсем невмоготу, медленно поднимай над водой только нос и рот и сразу погружайся снова.

Половцы нашли на правом берегу следы беглецов и разбились на четыре отряда. Один поскакал по правому берегу вверх по течению, второй – вниз, а третий и четвертый переправились на левый берег и тоже разошлись верх по течению и вниз. Первые два отряда исследовали свой берег быстро, поскольку спрятаться там было негде, и переправились на противоположный. Они неспешно скакали по следам третьего и четвертого отрядов, внимательно всматривались в заросли камышей, наблюдали за утками и чайками. Потом собрались напротив того места, где беглецы вошли в реку и принялись совещаться. Решили, что беглецы, скорее всего, сплавились вниз по течению, держась за ствол упавшего дерева. Половцы разделились и поскакали вниз по течению: одна половина по левому берегу, а другая – по правому.

Князь Игорь разрешил Овлуру выйти из воды только, когда начало темнеть. На берегу они разделись, принялись выкручивать одежду. Игорь Святославич с трудом оторвал от своего тела двух пиявок и кинул в воду. В тех местах, где они присасывались, продолжала течь кровь.

– И у тебя пиявка, – показал князь на левое плечо Овлура.

Пиявка была толстая, насосавшаяся крови. Овлур, никогда раньше не имевший с ними дела, испуганно взвизгнул и задергался, надеясь, что пиявка сама отпадет. Дотронуться до нее Овлур боялся.

Игорь Святославич засмеялся, глядя на него, потом схватил Овлура за руку, чтобы не дергался и оторвал пиявку.

– Они полезные, дурную кровь забирают, – успокоил князь Овлура.

Они оделись в мокрую одежду и быстро, чтобы согреться, пошли вверх по течению.

34

После ухода поганых Путивль зажил обычной жизнью. Вернулись в свои дома те, кто прятался в лесу и не попался половцам. Среди них и Никита Голопуз. Мать первым делом, позабыв все свои обещания, рассказала ему о неверности жены. Никита избил Дуню до полусмерти. Два дня она не вставала с лавки. Пришлось Никите самому ухаживать за матерью. Ему это быстро надоело. Как только жена пошла на поправку, он сразу вернулся в Кукушкино доделывать тамошнюю церковь. Тогда пришел черед Дуни воздать по заслугам. Чтобы меньше было возни со свекровью и неприятностей от нее, невестка перестала кормить и поить Анфису. А пожаловаться той было некому, потому что Дуня отвадила от дома всех бывших кумушек свекрови.

Проснулся Касьян Кривой, узнал, что опять стал бездомным, вырыл кубышку и продал корову и заплатил за новую избу. Наученные горьким опытом плотники взяли все сумму вперед. А наученный горьким опытом Кривой проследил, чтобы они не заложили приворот для кикиморы.

Обжился на новом месте Матвей Сорока. Он взял на себя все хлопоты по торговому делу. Сразу после ухода половцев пришел обоз купцов, которые ходили за товаром в Кафу, и отдали Ваньке Сороке причитающуюся ему долю. Матвей снял лавку на рынке, и сам продавал товар, не желая отдавать часть прибыли другим купцам. Дела шли неважно, потому что предложение было большое, а спрос маленький.

– Давай отвезем товар в Псков, – предложил Матвей младшему брату. – Там на него спрос будет, и деньги у людей имеются. Варяжские купцы сразу всё заберут, если цену не заламывать. На вырученные деньги возьмем их товары и привезем сюда. Здесь таких нет. Будем с таким барышом!

– Не хочу, – отказывался Ванька. – И здесь потихоньку продадим. Пусть меньше прибыли, зато и хлопот меньше.

Старший брат догадался, что Ванька не хочет уезжать из Путивля из-за жены. Не нравилась она Матвею. Что-то в ней было не так, а что – он никак не мог понять. Особенно его смущала ее походка. Можно было подумать, что у Анютки нет пяток. Как он ни пытался проверить это, ничего не получалось. Он хотел ночью потихоньку потрогать ее ноги, но каждый раз засыпал мгновенно, едва забирался на печь, хотя раньше частенько мучился бессонницей. Что-то в этом всем был нечистое.

Однажды ночью Матвей лег спать, когда Анютки не было в избе. Спал он на печи, а на лавке рядом с ней – Ванька с женой. Перед тем, как лечь, Матвей обвел вокруг себя ножом и нарисовал в середине очерченного пространства крест, на который и лег, накрывшись тулупом. Он слышал, как легли Ванька и Анютка, как они горячо ласкали друг друга. Потом Ванька быстро заснул, а Анютка поднялась, подошла к печи, убрала заслонку. Возле печи захлопала крыльями птица, которая залетела в топку и по трубе выбралась из избы. Удивленный Матвей долго еще лежал неподвижно, пытаясь осознать услышанное. Потом он слез с печи, обошел избу и даже выглянул во двор, но Анютки нигде не было. Матвей вернулся в избу, закрыл печь заслонкой, на которой нарисовал крест ножом и воткнул его в перекрестие. Теперь никакая нечисть не сможет сдвинуть заслонку с места. Матвей вышел из избы. Другим ножом он так же перекрестил входную дверь. Теперь попасть в избу сможет только обычный человек. Матвей притащил на крыльцо старую борону, уже много лет валявшуюся без дела в сарае. Борону он прислонил к стене зубьями наружу, залез под нее и снял с шеи нательный крестик. Под бороной он был незаметен нечистой силе, а сам мог увидеть ее.

Ждать ему пришлось до первых петухов. Едва они отпели, как Матвей услышал над избой хлопанье крыльев. Утка-нырок залетела в печную трубу, потом выбралась оттуда, села на крыльцо. Утка неестественно вывернула крылья, будто скидывала с себя надоевшую шкуру – и превратилась в Анютку. Она подошла к двери, но не смогла открыть. Тут-то Матвей и положил на ее ступню крестик:

– Чистому ходить, нечистому стоять!

Анютка замерла, будто пораженная молнией, и мигом превратилась в утку-нырка. От нее пошел сильный запах серы.

Матвей выбрался из-под бороны.

– Попалась, анчутка, нечисть беспятая! – злорадно произнес он. – Я как увидел тебя, сразу почуял неладное. Всё, больше не будешь изводить моего брата.

Матвей еще раз сходил в сарай и принес оттуда старую вершу. Он накрыл вершей утку, перекрестил ее, чтобы не смогла улететь, а потом убрал с лапы свой нательный крестик. Вершу с уткой Матвей положил в мешок, чтобы не привлекать внимание. Ее надо было выбросить в стоячую воду, пруд или озеро. В проточной воде утку могло вынести течением из верши и освободить от крестного знамения.

Дождавшись, когда откроют Поскотинские ворота, Матвей первым вышел из посада. Ванька рассказывал ему, где и как познакомился с женой. На это озеро и отнес Матвей вершу. Забросил ее как можно дальше от берега, чтобы случайно не попалась на крючок какому-нибудь рыбаку.

После поимки Анютки вся еда в избе и многие вещи, якобы купленные на рынке, превратились в кучки праха. Ванька Сорока с удивлением разглядывал эти кучки, пахнущие серой, и никак не мог понять, что произошло. Объяснить это могла только жена.

– Ты где был? – спросил Ванька вернувшегося старшего брата.

– Да так, по делу ходил, – уклончиво ответил Матвей.

– И Анютка с тобой?

– Да вроде бы.

– Она во дворе? – спросил Ванька и собрался выйти во двор, чтобы расспросить ее.

– Нет ее там и больше не будет, – решившись, заявил Матвей. – Твоя жена была анчуткой – чертом-уткой, я ночью поймал ее и отвадил от нашего дома.

– Как отвадил? – не сразу понял услышанное Ванька.

– Очень просто. Больше она здесь не появится.

– Как не появиться?! – с болью воскликнул младший брат. – Зачем ты это сделал?! Кто тебя просил?!

– Как зачем? – удивился Матвей. – Я спас тебя от нечисти!

– Я разве просил спасать меня?! Что ты наделал! – крикнул Ванька и заревел по-бабьи.

Матвей, который считал, что поступил правильно, никак не мог понять, в чем его обвиняют. И еще он терпеть не мог бабьих слез.

– Я же хотел как лучше… – сказал он.

– Для кого лучше?! – спросил сквозь слезы Ванька. – Когда так говорят, делают лучше только для себя!

– Видать. У тебя под радугой и в голове всё перевернулось, – решил Матвей и отправился в лавку торговать.

Когда он вернулся вечером, Ванька сказал ему:

– Забирай весь товар и уходи в Псков.

– Весь не могу, половина твоя, – возразил старший брат.

– Мне ничего не надо. Забирай всё и забудь меня. Твоя сестра умерла, а я тебе никто и ты мне никто.

Утром они холодно попрощались. Ванька помог продать лавку, купить коня и телегу и уложить на нее товар. Матвей не стал ждать других купцов, отправился в путь один. Слишком тягостно ему было рядом с бывшей сестрой Варварой, а потом братом Ванькой.

Как только телега скрылась за поворотом дороги, Ванька Сорока отправился на лес. Он нашел ту поляну, где стояла изба Анютки. Избы не было да и не могло быть, потому что в том месте, в центре поляны, рос толстенный, вековой дуб. Неподалеку от дуба росла невысокая елочка. «Венчали вокруг ели, а черти пели», – вспомнил Ванька поговорку. Он пошел на озеро, разделся и избороздил его вдоль и поперек, хотя из-за дождей оно стало глубоким, особенно в середине. И нашел вершу. В ней был мертвый нырок. Как и в прошлый раз, Ванька вынул мертвого нырка из верши и бросил на берег.

Нырок быстро ожил, отряхнул с себя воду и улетел в глубь леса.

Ванька Сорока сел на поваленное дерево, лицом к тропинке, по которой приходила Анютка.

Ждать ему пришлось недолго.

– Ты теперь знаешь, кто я, – сказала Анютка, остановившись перед ним.

– Да, – молвил Ванька, обнял ее за бедра и прижался к ним головой.

– Не передумаешь? – спросила Анютка. – Не боишься душу загубить?

– За любовь душу не загубишь, – уверенно ответил Ванька Сорока.

Он встал, поцеловал ее в губы и повел домой с той же радостью, с какой вел после свадьбы.

А Матвей, который плохо знал дорогу, на второй день не рассчитал время, не успел до темноты добраться до какого-нибудь поселения. Он подгонял лошадь по лесной дороге, проклиная себя, что отправился в путь один. Телега спустилась в овраг и начала медленно подниматься по крутому склону.

Там ее поджидали Федор Кошка и Улька Прокшинич. Уйдя из Путивля с ватагой скоморохов, они побывали в Смоленском княжестве. По пути пограбили и убили двух купцов. Слуга одного из купцов сумел убежать от них, а потом опознал в Смоленске на ярмарке. Федька и Улька в это время втихаря от остальных скоморохов венчались в церкви. Улька к тому времени понесла от Федора, а может, и не от него, но он о других не знал, поэтому и вынужден был покрыть ее грех. Это и спасло их от смерти. Узнав, что скоморохов заточили в острог, Улька и Федор решили убраться подобру-поздорову из Смоленского княжества. Они хотели вернуться в Путивль. На пути туда им и попался Матвей.

– Телега едет, одна, – услышал Федька Кошка и предложил жене: – Давай подождем ее на склоне оврага, там легче будет догнать ее.

– А вдруг на ней много людей?

– Значит, не тронем, пересидим в кустах, – ответил Федька и приготовил кистень – тяжелую шестиконечную звезду, соединенную цепью с рукояткой.

Когда телега проехала мимо куста, за которым они прятался, Федька подскочил к телеге сзади и сбоку и ударил возницу по голове. Видать, Федькину руку направляла нечистая сила, потому что убил Матвея с первого удара.

– Лошадь держи! – крикнул Кошка жене, а сам стащил с телеги мертвое тело. – Привяжи ее к дереву и помоги мне.

Вдвоем они оттащили мертвого Матвея Сороку в глубь леса, где положили в старую медвежью берлогу и присыпали землей и закидали ветками.

– Вот теперь нам есть, с чего начать новую жизнь, – сказал Федька, когда они вернулись к телеге.

– Он из Путивля ехал, значит, нам теперь туда нельзя, – подсказала Улька.

– Поедем во Владимир, – решил Федька Кошка. – Там нас никто не знает.

Поскольку они старались не привлекать к себе внимания и боялись расспросов других купцов, к обозам не приставали. И ночевать, пока не выберутся из Северского княжества, решили в поле или лесу. На третью ночь они выбрали глухое место в лесу и ручья, где и встали на ночлег.

Федька и Улька не подозревали, что за ними уже полдня следит беглый тать. Ночью он тихо подкрался к спящим в телеге и зарезал сперва мужчину, а потом женщину. Решив, что они ехали из Смоленска во Владимир, тать отправился продавать добычу в Путивль. Там купцы опознают лошадь, телегу и товар. Татя вздернут на дыбу, встряхнут два раза – и он сознается в убийстве. Решат, что он убил Матвея Сороку и какую-то случайную попутчицу. Татю отрубят голову, а лошадь, телегу и товар вернут Ваньке Сороке.

35

Вечером накануне Ивана Купала все путивльские девушки отправились на берег Сейма, в глухое место выше по течению. Там они сплели венки из цветов. Раздевшись донага, девушки надели венки на головы и зашли в воду, распевая песню:

Ой, река-река —

зелены берега.

Несешь воду ты,

воду быструю,

Воду чистую,

животворную,

По чужим краям

в море-океян.

Ой, возьми венок,

венок девичий,

Унеси его

близко-далеко

К тому берегу,

круту бережку,

Где живет-пождет

мой миленочек.

Ой, отдай ему,

добру молодцу,

Цветы алые,

в круг сплетенные,

Укажи ему

путь-дороженьку

К моему двору,

в терем девичий.

Пусть седлает он

своего коня,

Коня быстрого,

белогривого,

Пускай скачет он

по полям-лесам

К своей суженой,

красной девице.

Допев песню, девушки окунулись с головой и не выныривали, пока течение не унесет венок, иначе не выйдут замуж в этом году. Вода была очень теплая, потому что в этот день солнце от восхода и до заката купается в воде, смывая с себя увиденные за год грехи людей. Река понесла десятки венков вниз. Большая часть их пристанет к берегу возле Путивля, некоторые унесет дальше, даже в Степь, а какие-то утонут. Кто найдет такой венок, тот и станет мужем девушки, которая его сплела, а хозяйка утонувшего умрет незамужней.

Ночью все путивльские и из близлежащих сел и деревень девушки и юноши, вдовы и вдовцы собрались на большой поляне на берегу Сейма, той самой, где русалки защекотали половцев. Посреди поляны развели высокий костер. Купальский костер разжигался от чистого огня – добытого трением стариком, неспособным согрешить с женщиной. В огонь бросали старые лапти, веники, деревянную посуду, дежи, бочки, телеги и даже украденные чужие ворота, доски из забора, снятые с петель двери сараев…

Молодежь «палила ведьму» – кипятила на костре цедилку с иголками, чтобы причинить ведьме боль и заставить ее прийти сюда. Ведьма мола избавиться от боли, только перепрыгнув через купальский костер. Одна она не преодолела бы чистый огонь, упала бы в него, а с кем прыгнешь через костер, с тем и ночь проведешь. Ведьма остановила свой выбор на берендее Буте, потому что он, во-первых, наполовину свой, а во-вторых, скоро навсегда уедет из Путивля вместе с княжной Ярославой.

Первыми прыгали через костер пары, которые образовались этой весной. Если перепрыгивали удачно, быть им мужем и женой. Если за парой еще и искры летели, то будут иметь детей так много, сколько было искр. Приглашали прыгнуть девушки, а парни не имели права отказать. Но если юноша не хотел прыгать с этой девушкой, попытка заканчивалась неудачно: либо падали в огонь, либо одежда или коса загоралась.

Ведьма подошла к Буту, который стоял в стороне и тоскливо смотрел на веселящуюся молодежь.

– Пойдем прыгнем, – предложила она.

Берендей удивленно посмотрел на ведьму, оглянулся по сторонам: не обращается ли она к кому-нибудь другому? Он был убежден, что такая красивая женщина ни за что не выбрет его. Нет, рядом с ним никого не было.

– Ты мне? – все еще не веря, спросил он.

– Ну, да, а кому ж еще?! – произнесла ведьма и, лукаво улыбнувшись, подбодрила его насмешкой: – Или робеешь?!

– Чего мне робеть?! – смутившись чуть ли не впервые в жизни и покраснев так же густо, как это делала княжна Ярослава, возразил берендей Бут и взял ведьму за руку.

Через костер они перепрыгнули благополучно. Ведьма, избавившись от боли, облегченно вздохнула и предложила берендею:

– Пойдем в лес?

– Зачем? – спросил Бут, потому что раньше только насиловал женщин, ни одна не предлагала ему себя добровольно. Увидев усмешку на ее губах, смутился и покраснел еще раз. – Ну, пойдем.

Их проводил злобным взглядом Савка Прокшинич. На днях он вернулся из Переяславля, случайно встретил возле соборной церкви вдову и запал на нее. Прокшинич не догадывался, что она ведьма. Просто остальные девушки и женщины побаивались его, чувствуя его бездушность, а вдова – нет. Савка надеялся, что она предложит ему прыгнуть через костер. Когда она скрылась с берендеем между деревьями, Савка Прокшинич не стал ждать приглашения других девушек, прыгнул через костер один. Пролетая над пламенем, уронил в него сделанный из осины крестик – призвал черта. Он думал, что черт появится не сразу, поэтому остался стоять среди парней. Савка со скрытой насмешкой смотрел, как парни и девушки прыгают через купальский костер: как мало им надо!

Возле Савки Прокшинича остановился мужчина с козлиной бородкой, судя по одежде, купец. От него и воняло козлом, будто не мылся месяц, если не больше.

– Как мало им надо! – сказал купец Савке.

– Да, – подтвердил юноша, удивившись, что купец думает так же, как и он.

– А что тебе надо? – спросил купец.

Савка Прокшинич догадался, с кем имеет дело, и потребовал:

– Хочу иметь власть над душами людей.

– Не много ли хочешь?! – насмешливо произнес купец. – Не сломишься ли под такой ношей?!

– Нет, – уверенно произнес Савка.

– Ну, хорошо, – согласился купец. – Давай отойдем в сторонку.

Они отошли в темноту. Купец достал из кармана чистый кусок пергамента.

– Значит, власть над одной душой человека? – спросил купец.

– Каждого человека, – уточнил Савка Прокшинич.

– Власть над одной душой каждого человека, – согласился купец и протянул юноше пергамент. – Подпиши.

– На нем же ничего не написано, – сказал Савка.

– Не сомневайся, на нем запечатлены твои слова, – заверил купец.

Савка Прокшинич почувствовал укол в подушечку указательного пальца левой руки. На подушечке выступила капля крови. Савка приложил палец к пергаменту, скрепив договор. Кровь зашипела, словно попала на раскаленное железо. Завоняло паленым мясом и серой.

У костра послышался громкий смех. Прокшинич вздрогнул и обернулся. Смеялись не над ним, а над парой, которая угодила прямо в середину костра. Савка опять повернулся к купцу, но тот исчез, оставив после себя козлиную вонь. Юноша пожал плечами и пошел на княжеский двор, в людскую избу, где он теперь жил.

Утром Савка Прокшинич с радостью обнаружил, что люди перестали чураться его, а женщины и девушки не могли на него налюбоваться. Что бы он не попросил, люди бегом бросались выполнять. Савка покуражился немного, но ему это быстро надоело. Власть над душами оказалась делом утомительным. Вскоре его начало надоедать внимание людей, их доброта и желание сделать ему приятное. Прокшинич спрятался до вечера в людской избе. Вышел на люди только к концу вечерни. Убедившись в силе договора с чертом, он решил не таскать с собой «Волховник». На этот раз его целью была княжна Ярослава. Если уж завоевывать, так лучшее – ту, о которой давно мечтал, не надеясь на удачу.

Княжна отстояла вечерню вместе с матушкой и приближенными женщинами и девками. Никто из сопровождавших ее не удивился наглости Савки Прокшинича, посмевшему подойти к Ярославе Святославне.

– Вечер добрый, княжна! – поприветствовал он девушку.

– Здравствуй! – густо покраснев, ответила Ярослава.

– Подожди, надо поговорить, – приказал Савка.

Княжна послушно остановилась. Остальные женщины и девушки, будто не произошло ничего необычного, пошли дальше. Только берендей Бут, сопровождавший их на расстоянии, тоже остановился.

– Мне нужна твоя помощь, княжна, – сказал Савка Прокшинич.

– Чем я могу тебе помочь? – сразу отозвалась Ярослава.

– Ночью приходи на Тайнинскую башню, там я тебе все расскажу, – предложил юноша. – Придешь?

– Конечно, – ответила она.

– Приходи одна и никому не говори, – попросил Савка.

– Не скажу, – пообещала Ярослава.

Княжна пошла в терем, а Савка Прокшинич до темноты гулял по Путивлю. Когда стало совсем темно и на небе появилась ущербная справа луна, юноша отправился на Тайнинскую башню. На верхнем ярусе башни было сыро и прохладно, воняло тухлой водой, плесенью и гниющим деревом. Савка подошел к краю яруса, выглянул в бойницу на реку. Темная вода с плюскотом билась о каменную подошву башни, год за годом подтачивая ее.

Внезапно Савка Прокшинич почувствовал рядом с собой человека. Он обернулся и вместо княжны увидел берендея Бута.

– Что тебе здесь надо?! – возмущенно спросил юноша и, привыкший к беспрекословному повиновению себе, приказал: – Поди прочь!

Берендей не подчинился ему, наоборот, подошел ближе. Через бойницу на «лоскутное» лицо Бута упал луч лунного света. Лицо как бы распалось на несколько осколков. Они качнулись вокруг губ, сложившихся в презрительную улыбку, жуткую и бесплщадную. Создавалось впечатление, что улыбка живет сама по себе, отдельно от человека.

– Ты обязан мне починяться! – испуганно воскликнул Савка Прокшинич. – У меня договор, твоя душа принадлежит мне!

– Какая из двух? – насмешливо поинтересовался берендей.

Не произнеся ни слова, Бут ударил Савку в грудь с такой силой, что тот отлетел в противоположной стене, ударился о нее головой и потерял сознание. Берендей быстро поднял его и выкинул через бойницу в реку. Убедившись, что Савка Прокшинич не выплыл, берендей спустился с башни.

Возле входа в Тайнинскую башню стояла княжна Ярослава. Она никак не могла понять, почему оказалась здесь. Заслышав шаги, Ярослава тихо, испуганно спросила:

– Кто тут?

– Это я, Бут, – ответил берендей, выходя из башни.

– Как я здесь оказалась? – спросила княжна.

– Тебе приснился сон. Дурной сон, – ответил Бут. – Возвращайся в терем, княжна. Не бойся, я буду тебя охранять.

– Я с тобой ничего не боюсь, – заверила княжна и смутилась. Наверное, она, как обычно, покраснела, но в темноте это осталось незаметным.

Проводив ее до двери терема, берендей Бут попросил:

– Помолись за мою грешную душу, княжна.

– Обязательно, – заверила Ярослава. – Я за тебя каждый день молюсь, – призналась она и сразу поправилась: – За тебя и за всех страдающих.

Когда она вошла в терем, берендей Бут лег спать на крыльце у двери, чтобы без его ведома никто не смог выйти из терема.

36

Князь Игорь Святославич и Овлур по ночам шли вдоль берега Донца, а днем отсыпались в прибережных зарослях. Так было и безопаснее да и, когда ночью идешь, комары меньше покусают. После купания в Донце одежда и волосы их стали белесыми, отчего оба казались поседевшими. Питались дичью, подстреленной Овлуром, и рыбой и раками, пойманными князем Игорем.

На рассвете седьмого дня они увидели на правом берегу высокую белую скалу, в которой находилось несколько входов в пещеры.

– Это Печерский монастырь, – сказал Овлур. – Когда мне было около года, моей матушке приснился сон, что должна подарить меня этому монастырю. Мы кочевали неподалеку, и она ночью прибежала сюда. Но монахи только крестили меня, приказали ей вернуться к половцам и предрекли, что взрослым я сам приду к ним, послужу вере христианской.

– Давай переправимся на тот берег, попросим помощи у монахов, – решил князь.

Они решили пройти выше по течению, сделать там плотик и на нем переправиться через реку, чтобы снесло прямо к монастырю.

– Эй, Святославич, иди сюда! – послышалось из камыша.

Князь Игорь и Овлур наготовили оружие.

– Кто ты такой? – спросил князь.

– Монах я, – откликнулись из камыша, – перевезу вас на лодке к монастырю.

Игорь Святославич и Овлур подошли к зарослям камыша, увидели узкий проход в них. Там в лодке-долбленке сидел седой жилистый монах-русич с длинной, растрепанной бородой. На нем была латанная-перелатанная серая ряса.

– Откуда ты знаешь, кто я такой? – спросил князь Игорь.

– Старец Онуфрий предупредил, чтобы я тебя здесь встретил, – ответил монах.

– А откуда он узнал обо мне?

– Он все знает, – ответил монах таким тоном.

Князь и Овлур сели в долбленку, которая осела почти до воды, и монах, загребая часто и сильно, быстро перевез их к монастырю.

– Идите за мной, – приказал монах.

По узкому карнизу, вырубленному в скале, они поднялись к входу в пещеру. Лаз был узкий и низкий, чтобы удобно было отбивать нападение, но потом становился шире и выше. Монах привел их в трапезную – большое помещение, посередине которого стоял длинный стол и лавки. В одном углу висели несколько икон без окладов.

Игорь Святославич и Овлур перекрестились на них.

– Садитесь, сейчас вас накормят, – сказал монах, – а потом отдохнете. После обеда приедут берендеи с лошадьми. Они проводят вас до Северской земли.

В трапезную зашел другой монах, помоложе, поставил на стол блюдо с жареной рыбой и две маленькие пресные лепешки.

– С хлебом у нас плохо, не обессудьте, – предупредил старый монах.

– Если доберусь домой, каждый год буду присылать вам обоз хлеба и другой снеди, – пообещал князь Игорь.

– Знаем, но пока угощайтесь тем, что есть, – сказал монах.

После трапезы молодой монах повел Овлура отдыхать, а старый сказал князю:

– Тебя ждет старец Онуфрий.

Монах зажег лучину и повел князя по извилистому проходу вглубь и вниз скалы. По всему проходу, то слева, то справа были ниши – кельи монахов. В некоторых нишах была постелено сено, в других нет. Проход заканчивался камерой, в которой были вырублены три ниши. В одной нише лежал худой, изможденный старик, прикрытый рваным рядном. Голова его была лыса, а борода хоть и длинна, но очень редка. Князь плохо рассмотрел его, потому что монах с лучиной сразу ушел.

– Проходи, князь, садись, – пригласил старец.

Князь на ощупь побрел к нише, которая располагалась напротив старцевой.

– Левее, – подсказал старец.

– Как ты видишь в такой темноте?! – удивился князь Игорь.

– Я не вижу, слепой, – ответил старец, – я чувствую.

– Я так не умею, – признался князь, садясь в нише.

– Потому что тебе не надо, – ответил старец. – А теперь слушай меня внимательно. Вернешься в Новгород-Северский, церковь сразу не строй, потому что вознесется при пожаре. Построишь ее, когда вернешься из Киева. Святослав Всеволодович поможет тебе вызволить из плена брата Всеволода и многих дружинников, обменяет на пленных половцев. За сына Владимира запросят высокую цену. Ты долго торгуйся, но не соглашайся. Лучше других христиан вызволи, а сына твоего и так отпустят, через два года он вернется с женой-половчанкой, Кончаковной, и сыном, которого при крещении назовут Изяславом. После твоей смерти Владимир будет сидеть на черниговском столе.

– Значит, и я буду черниговским князем? – перебил Игорь Святославич.

– Будешь, – подтвердил старец.

– Как долго?

– Сколько бог даст, – уклончиво ответил старец.

– А что еще меня ждет? – поинтересовался князь.

– Слава на многие века, – ответил старец и, усмехнувшись, добавил: – Хоть ты ее и не заслужил.

– А что ждет моих потомков?

– Много чего и хорошего и плохого, – ответил старец. – Послужат они Русской земле верой и правдой, но редко получат по заслуге, потому что ты большую часть родовой славы выберешь.

– Я не хочу, чтобы так было! – искренне произнес князь Игорь.

– Так тебе на роду написано, ничего изменить нельзя, – сказал старец. – Зато в войнах всегда будет побеждать тот, на чьей стороне будут твои потомки.

– А с кем будут воевать?

– Долго перечислять, – ответил старец. – А теперь ложись и спи, у тебя впереди еще длинный и тяжелый путь.

После полудня князя Игоря разбудили, накормили и передали отряду берендеев. Через четыре дня Игорь Святославич был в приграничном городке Донце. Там он щедро одарил берендеев и выслал обоз с едой и церковной утварью в Печерский монастырь. Из Донца князь уже с русской дружиной отправился в Путивль.

Путивльчане встретили его, как победителя, у ворот. Звонили колокола всех церквей и девушки пели «славу». Игорь Святославич, ожидавший обвинений в легкомыслии, из-за которого погибла дружина, немного подивился этому, но вскоре и сам стал считать себя победителем. Вместе с женой и детьми он вернулся в Новгород-Северский. Княжну Ярославу сопровождали ее собственные дружинники – берендей Бут и Василек Терпилов. Последний, напившись на Ивана Купала, шатался по княжескому и горланил похабные песни, как потом выяснилось, собственного сочинения. За это его хотели выпороть, но заступилась княжна, предложила юноше в искупление вины сочинить величальную песню. Новая песня так понравилось княжне, что Ярослава уговорила отца нанять юношу, чтобы сочинил слово о его походе на половцев. Василек Терпилов отправился с князем в Новгород-Северский, а потом в Чернигов и Киев, где познакомился с вещим Бояном. Со старым певцом Василек не поладил, не понравилась ему Боянова вычурность. «Слово о полку Игоревом» Василек Терпилов сочинит по-своему, без оглядки на предшественников, благодаря чему останется оно жить на века.

Аминь!

Content

Александр Чернобровкин
Слово о граде Путивле

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36