Оксана Аболина

Одиночество

Шел дождь, моросящий, зябкий. Опавшие листья набухли, пропитавшись влагой. В их мокрой податливости шерстяные тапки сразу же утонули, промокли насквозь, неприятно холодя ноги и сползая с щиколоток. Боясь потерять их в темноте, мальчик снял их на всякий случай, выжал и, сунув в карман шорт, торопливо побежал к стоявшей в дальнем конце сада уборной.

На середине тропинки, загораживая дорогу, его поджидал высокий гнилой пень с вылезающими кривыми толстыми корягами, который давно уже грозился выкорчевать отец, но так пока и не успел собраться. Этот пень и днем внушал мальчику беспричинный страх, что-то пряталось в нем, темное, ужасное, леденящее, но при свете дня он все же чувствовал себя намного увереннее и, подавляя беспокойство, шевелящееся в голове, залезал на него и спрыгивал вниз помногу раз, удовлетворяя инстинкт преодоления и смутно помня о том, что придет вечер, а с ним мрак, и это препятствие снова станет позорно необоримым. Оцепенело напрягая мозг, стараясь ни о чем не думать, прижав к бокам локти, руки — в карманы, он бежал все медленнее, потом перешел на шаг, робкий, осторожный, а а двух метрах от пня и вовсе остановился, не видя его, но зная внутри себя, что он — на черте, через которую, как ни бейся, не сможет перейти.

— Трус… Гадкий трусливый мальчишка, — сказал он вслух традиционную фразу, пытаясь взбодрить самолюбие унизительным определением.

— Да, трус, — тут же охотно согласилось что-то внутри. — Нечего и пытаться…

— Я храбрый, — привычно переменил тактику мальчик. Сказал он это очень тихо и неуверенно, так что самому было ясно, какой он есть на самом деле.

— Я храбрый, — повторил он громче и четче, но как-то уж слишком дрожаще.

То, что сидело внутри, не задумываясь, зашуршало в ответ:

— А что, если оно вылезет?

— Там ничего нет.

— Есть.

Есть, есть, есть. Он точно знал, что оно там находится. Он не стал ждать, пока оно вылезет, и припустил назад к дому.

Теперь бежать было легче, незанавешенные окна манили к себе, в отдельный от Вселенной мирок, спокойный, уютный, теплый. Не оглядываясь — боясь, что страх возрастет, — мальчик приспустил шорты и помочился у крыльца на фундамент. Ноги окоченели — он только сейчас это заметил. И руки, с красными зудящими цыпками. И весь он тоже замерз. И он заторопился по ступенькам наверх…

Дверь оказалась заперта.

Он постучал и прислушался. Молчание. Он постучал громче. Никакого ответа. Он сбегал под окно гостиной, где все, наверное, находились, и позвал, задрав голову: «Мама!» В окне никто не появился. Вероятно, взрослые включили телевизор. Кроме того, льющаяся по стоку вода заглушала слабый застенчивый голос.

Мальчик вернулся к двери, поджав пальцы ног, сел на корточки, обхватил колени руками. Больше всего ему сейчас хотелось вытереть чем-нибудь лицо, но есе промокло: и рубашка, и шорты.

— Скоро заметят, что меня нет, — успокоил он себя. — Только бы не сели в домино играть, а то ведь все забудут.

Он представил, что он маленький, нищий, бездомный мальчик, такой, какие часто встречаются в сказках. Вот он сидит тут, голодный, озябший, никому не нужный в целом мира. Здесь, рядом, в доме, веселые здоровые люди, которые даже не догадываются о его существовании. Они о чем-то говорят, им хорошо, им тепло, они пьют чай и смеются. Им невдомек, что под окном приютился озябший, мокрый ребенок. Они не знают… Если бы знали, они, конечно, впустили бы его, согрели, накормили, уложили спать. Тут наверняка живут добрые люди, незнакомые, милые, заботливые… Может быть, у них есть свой мальчик, но они все равно оставили бы его у себя, и он стал бы другом и братом этого мальчика, И он никогда бы не перечил этому мальчику, он выполнял бы все его поручения, он брал бы на себя вину за его проделки и, если б тому пришло в голову с ним подраться, он не стал бы сопротивляться.

Он живо представил себе сценку. Тот мальчик разбил дорогую китайскую вазу, в досаде замахнулся на него, но он не отклонил удар, только закрыл руками лицо. Посылались пинки, обвинения, плевки… Он все терпел, молча, с сознанием своей невиновности. Но тут, прервав экзекуцию, вошел отец того мальчика. Увидев разбитую вазу, он побагровел и заорал:

— Кто это сделал?!

— Это он, это он, — запричитал тот мальчик и, показывая на него пальцем, отступил в темный угол комнаты.

— Так вот какова благодарность за то, что тебя приютили, — грозно и страшно закричал тот, кого он мысленно уже осмеливался называть отцом. — Вон! — и схватив его за ворот рубашки, мужчина проволок его к двери и вышвырнул за порог, снова в дождь и ночь, и он тихо, сгорбившись, втянув голову в плечи, ушел. Навсегда. Назавтра тот мальчик, конечно, сознался в содеянном, и отец его каялся, плакал, и вся семья бегала искать маленького нищего ребенка, и даже дали объявление в полицию. Но все — без толку. И только зимой, на одной из улиц нашли окоченевший труп ребенка. Его опознали, вся семья была в горе. Тот мальчик на всю жизнь зарекся совершать подлости. Но было уже поздно.

От этих мыслей и образов мальчику стало до слез себя жалко. Было и больно, и приятно…

— Цыпленок! Ты здесь?! А я уж тебя обыскалась. Господи, как ты вымок! Босиком! Сумасшедший! Скорей в ванну, — мама схватила его в охапку и потащила вглубь дома, к теплу и свету.

После ванной и стопки водки мальчик разомлел и расслабился. Мама погнала его спать, но он обещал вести себя тихо. Его допустили в гостиную. Мама, отец и двое гостей сели играть в домино под ровный рокот телевизора. Мальчик залез под стол. Это было его любимое место для игр и фантазий. Здесь никто никогда ему не мешал. Здесь он чувствовал себя под защитой взрослых и в то же время в уединении, он никому не мозолил глаза и до особой нужды никто о нем не вспоминал.

Из-под скатерти со всех сторон виднелись ноги, сверху доносились ничего не значащие голоса. Он вообразил, что он в оковах, цепь ведет к ножке стола. Он — раб, собака, ничто. Это они думают, что он ничто, а в самом деле он маленький, но бесстрашный, благородный воин, только никто об этом пока не догадывается. Потом… Но это будет потом… Мальчик не любил забегать вперед в своих фантазиях. Это нарушало их мазохистское очарование.

Они на корабле, плывут к далекому острову. Пираты украли дочь вон того человека, чьи ботинки торчат из-под скатерти, этот человек — капитан. Он неплохой, хотя и рабовладелец. И раб для него — пустое место, хуже скотины.

И от унижения, которое испытывает он, храбрый, замечательный мальчик, — мальчик почувствовал сладкую щемящую боль в животе, которая прокатилась волной к горлу и которую хотелось задержать, но она уходила, и, чтоб она вернулась, приходилось снова и снова вызывать в памяти и прокручивать образ незаслуженно оскорбительного отношения к себе.

Дочь капитана зовут Жельзонга. Он не знал, почему ее так зовут. Сколько он себя помнил, он всегда носил ее образ с собой и всегда ее так звали. Сколько лет (или месяцев?) ему было, когда ее имя и лицо впервые возникли в его сознании? Она была немного младше его и принимала участие во всех историях, которые он сочинял.

Пираты спрятали Жальзонгу в замке, а темнице, корабль уже близко от острова, и там, наверху, за столом, они обсуждают план ее спасения, и никак ничего не могут придумать. О нем они не вспоминают, словно его и не существует, может, бросят потом объедки и не взглянут даже… а зря, потому что они не узнают, что он давно уже сбежал, украв запасной ключ от оков. Он перелез через борт корабля и прыгнул в море, бурное море. Он с трудом доплыл до берега, и там его поймали пираты, но… о, счастье! — они бросили его в темницу к Жельзонге. Он успокоил ее, утешил, и они вместе начали рыть подземный ход. Наутро пираты вытащили их на площадь и начали издеваться. Они раздели их догола. Он старался не смотреть на Жельзонгу, зная, что ей стыдно и страшно, но они заставляли, били его голое тело сапогами, жгли каленым железом, поднимали на дыбе. Они смеялись оскорбительно и зло. Он все выдержал, чтоб не унизить Жельзонгу больше, чем она уже вытерпела. И она прониклась благодарностью, лечила его раны, и снова они рыли подкоп, и однажды выбрались-таки на берег. И он переправил ее на корабль, а после… после залез под стол и тихо, незаметно надел на себя оковы…

— Ты… опять?! — сердито кричала мама. — Завтра же зашью все карманы! Убери руки из брюк! Зачем, ну зачем ты вечно трогаешь писюльку?! В кого ты такой уродился? Балбес! Марш в угол!

— Я не трогал, — мальчик покраснел. Опять это получилось как-то нечаянно. Он встал в угол к книжным стеллажам. Гости уже ушли. Он даже не заметил — когда. Мама с отцом серьезно о чем-то спорили. В их разговоре все время мелькало слово «онанизм». «Завтра посмотрю в словаре», — подумал мальчик, уверенный, что это что-то нехорошае.

Он тихо протянул руку вперед и вытащил первую попавшуюся книгу. Это был сборник трудов по астрономии. Мальчика всегда ставили в этот угол и по его росту он мог взять лишь астрономическую литературу. Знал он ее назубок, так как стоял подолгу, упрямо, не любя ныть, подлизываться и просить прощения. За чтением сборника он и заснул. И не заметил уже, как мама несла его в кроватку, переодевала в пижаму, укрывала одеялом и тихо за него, молилась.

Мальчику снились джунгли… Темнокожие люди танцевали вокруг костра. Из хижины вышла мама — это была другая мама — и улыбнулась ему. Был и отец когда-то, но его убили на войне с другим племенем…

Мальчик, когда просыпался, помнил свои сны и воспринимал их совершенно естественно, даже когда он видел себя беззубой старухой-старьевщицей, или бизнесменом, или дикарем, и так же естественно для наго было об этом никому не рассказывать. Как отнесется мама к заявлению о том, что у него не одна мама, а несколько?.. — он и не думал об этом. Все это было в порядке вещей и говорить об этом никому никогда нельзя — как и о своих фантазиях, — откуда он это знал? — пока его это не интересовало.

Мама вышла из хижины и улыбнулась. Он улыбнулся ей в ответ и пошел навстречу. Из зарослей вдруг выскочил разъяренный, кем-то раненный носорог, он несся прямо на него. Мама закричала.

Мальчик в ужасе проснулся. Горел ночник. Родители спали, повернувшись друг к другу спинами. Дождь кончился, стояла тишина. Это была огромная тишина, бесконечная… Он вспомнил сборник по астрономии и представил безбрежную тишину Вселенной. Он попытался найти границы Вселенной, но они ускользали, и все росли, и все не было последней. Потом он подумал о времени, о том, что было до вселенной, и что будет после, и снова он не нашел границ. Затем он увидел себя, закованного в рамки секундной жизни и ничтожно малого объема — геометрическую, живую, пульсирующую точку — тогда он закричал.

Мама подбежала к кроватке.

— Что с тобой, цыпленок?

— Мама, я боюсь смерти, — трагическим шепотом произнес он. Мама чуть не рассмеялась. — Тебе еще жить и жить…

— Мама, этого так мало… Это совсем ничто… Ты не знаешь… никто не знает… Я видел это сверху…

— Спи, скоро вставать.

— Мама, я боюсь. Я не хочу никогда, никогда умирать.

— Когда ты вырастешь, может быть, изобретут лекарство для бессмертия.

— А тебя я смогу оживить?

— Наверное…

Он немного успокоился. Не поверил, но чтобы не вернуться снова к этому ужасу, изо всех сил постарался поверить, что так оно все и будет, и лекарство от смерти, и маму оживит…

Мама вернулась в постель и заснула. Мальчик лежал с открытыми глазами и думал. Странные мысли роились в его голове. Он спросил себя вначале, зачем нужна жизнь? Зачем нужна эволюция? Человек? Может быть, он сам — смысл жизни?

А что он должен делать, если это так? Чтоб оправдать эту жизнь? Если все смертно, зачем тогда рождаться? Чтоб мучиться страхом смерти? Потом, внезапно, мелькнула мысль, что, может, все ненастоящее, что звезды, Земля, Природа, люди, мама созданы только лишь для него одного. Чтобы Кто-то, бесконечно мудрый, глядя на него, что-то там для Себя понял. А может, мне все это снится? бесконечно снится? — спросил он себя. — А, может, это я ненастоящий? А кто же тогда тот, для кого все, и я тоже? Может, он еще родится через миллион лет, а я нужен здесь, чтоб все было так, как должно быть к его приходу? А может, настоящего вообще нет? Может, я кому-то приснился, он проснется сейчас, и меня не будет? И всего вокруг? А может, для всех людей создано все? Не для всех, а для каждого в отдельности? Мой мир для меня, мамин — для мамы, поэтому мы, может, и не понимаем друг друга. У наших миров так мало общего: только — что мы видим, слышим друг друга, любим…

— Цыпленок, быстро мыться.

— Я еще пять минут…

— Давай-давай, и так проспали в садик. Мальчик лениво встал и пошел в ванную. В садик они, действительно, опоздали. Зарядка уже кончилась. Дети водили хоровод. Мальчик встал в круг.

«Каравай-каравай, кого хочешь выбирай. Я люблю вас всек, а Андрюшу больше всех», — мальчик послушно подпевал, бывал выбранным, вызывал сам.

Потом был завтрак, где его отругали, что он медленно ест и считает ворон, прогулка, на которой он играл со всеми в «Казаки-разбойники» и в войну, обед, тихий час, который вовсе не был тихим, и много чего еще. Было тоскливо, спокойно и привычно притворяться, что все это ему очень интересно и нравится, при этом не мешали никакие посторонние мысли и образы, не было страха, все было хорошо.

Затем пришла после работы мама и забрала мальчика домой. Поужинав, он собрался в уборную. Было уже темно. И шел дождь, моросящий, зябкий…

3, 25 апреля 1991

Content

Оксана Аболина
Одиночество